Сергеева Ольга

Дочь Кузнеца

Дочь Кузнеца

В одну реку, говорят, не войти дважды. Но можно плыть вдоль. Тогда говорят: судьба.

Часть I. Дорога на юг

Глава 1. Первый день зимы

Северная граница Вольного княжества Махейн, близ Дикого Леса. 1270 год от Сотворения мира.

На княжество Махейн, самое северное из Вольных княжеств, пришла зима. Пришла неожиданно, посреди осени. Ни у кого не спрашивая разрешения и не стучась в ворота, распахнула двери и шагнула, выстудив все живое. Белый снег, такой белый, каким бывает лишь первый снег в году, тяжелыми мягкими хлопьями ложился на землю, еще не успевшую остыть, отвыкнуть от летнего солнца. Но зима была неумолима. И снег падал медленно и совершенно бесшумно. Он уже не таял, а ложился тонким кружевным покрывалом, сплести которое не сумела бы и самая искусная мастерица. Он ложился на пожухлую, хотя все еще зеленую траву; на ветви деревьев, еще державшие в своих объятиях паутину последних листьев; на тропинку, причудливыми петлями бегущую от темного елового леса, возвышавшегося на пригорке, по берегу речушки, через аккуратный деревянный мостик, перекинутый с берега на берег, к маленькой деревне, раскинувшейся на низком берегу реки. Деревня — всего пять домов, деревянных, под высокими скатными крышами, с просторными крытыми дворами, обнесенными изгородями, — могла бы показаться жалкой и недостойной внимания жителям южных королевств, привыкшим к мрамору дворцов, мощеным улицам и шуму многотысячных городов, но для севера Махейна, этого сурового и неприветливого края, деревня была большой и даже довольно зажиточной. Об этом говорили и высокие добротные срубы из великолепной, не успевшей потемнеть древесины, и заборы, даже и не думавшие покоситься, и аккуратные прямоугольники огородов, спускавшиеся по заливным лугам к реке.

Здесь жили хорошие хозяева, сильные люди. Не только потому, что смогли создать свой мир своими руками, но еще и потому, что не побоялись сделать это. Люди редко селились не северной границе Вольных княжеств. Здесь не было власти, ни один правитель не присылал сюда своих дружин, чтобы собрать подать и пообещать защиту крестьянам. Здесь, за грядою невысоких холмов, начинался Лес. Лес, которому местные жители не давали названия, потому что у него были иные Хозяева. Древние как сам мир и жестокие как время, не властное над ними. Их крестьяне тоже никогда не называли по имени…

Впрочем, деревне повезло. Она стояла на берегу реки, укрытая с двух сторон пологими плечами холмов. Холодные северные ветра не истребляли посевов, и зло ходило где-то стороной. И только длинными черными зимними ночами родители рассказывали своим детям сказки про Лес и Хозяев… Из поколения в поколение передавались эти сказки и никто уже не помнил, что в них правда, а что вымысел. Но в дальний лес за холмы крестьяне не ходили.

Но сейчас зима только вступала в свои владения, и ранним воскресным утром деревня тихо спала, нежась под ласковыми прикосновениями пушистого снега. Пряха-зима пряла свою пушистую шубу. Низкое, но бесконечно светлое небо с любопытством вглядывалось в землю, и только река неспешно и бесшумно катилась между поросших густой травой берегов, под деревянным мостиком, исполняя ей одной известное предназначение.

По мостику бежала девочка, лет десяти-одиннадцати, не больше. Невысокая и совсем хрупкая. Еще вчера над деревней стояла теплая осень, и мама не успела достать из сундука меховую зимнюю шубку, поэтому, проснувшись ранним утром, девочка схватила в сенях свой осенний плащ из толстой шерсти с капюшоном, украшенным заботливой маминой рукой яркой вышивкой, всунула ноги в сапожки и выбежала во двор — только тяжелая дверь бухнула за спиной! Сбежав с высокого крыльца, девочка на секунду остановилась, захваченная открывшимся вдруг ее глазам волшебным зрелищем преобразившейся за одну ночь земли — из морщинистой и выцветшей старухи в ослепительную невесту. Невесту!.. Девочка запрокинула голову к высокому небу и закружилась, раскинув руки в стороны, ловя на длинные пушистые ресницы хлопья снега, и засмеялась. Потом вдруг, словно вспомнив что-то очень важное, сорвалась с места и бросилась бежать, через двор, по тропинке, петлявшей мимо огородов к реке, через крутой мостик, вверх по холму… Ей не было холодно и ей не было страшно. Ей казалось, что сегодня утром она проснулась самым счастливым человеком: ведь самое большое счастье — когда ты счастлива за других!

Перевалившись через вершину холма, тропинка резко пошла вниз, и девочка остановилась, запыхавшись, и оглянулась назад. Позади нее в глубокой, словно чаша, долине притаилась деревня — пять домиков, припорошенных первым невыразимо белым снегом, казавшихся отсюда игрушечными. А впереди, по другую сторону холма, там, где своенравная речка резко изгибалась и вгрызалась в его бок, стояла одинокая кузнеца. Добротная, сработанная на века, с огромным колесом, опустившим свои лопасти в воду, — раздувавшим меха: ведь работал в кузнеце всего один человек. Без подмастерьев было нелегко, но что поделать, если не подарила судьба им с женой сына — наследника отцовской силы и умения. Одна за другой рождались в их семье дочери — красивые, статные, умные — отрада отцу. Он не горевал: настанет время, когда сильной, словно дубовый сук, руке станет тяжело поднимать пудовый молот, и он возьмет себе ученика из соседских парней. Но это будет еще не скоро.

Словно невидимые крылья подхватили девочку — она полетела вниз с холма, к кузнеце, к отцу, снова заработавшемуся допоздна, да так и оставшемуся ночевать. Словно почувствовав ее приближение, дверь распахнулась ей навстречу, и из кузнецы показался высокий мужчина, одетый в кожаные штаны и меховую безрукавку. Его короткая пепельно-светлая борода и такие же волосы заискрились в первых лучах солнца, прорвавшегося между чередой холмов на горизонте и низкими снеговыми тучами. Мужчина хотел спуститься к речке, но замер на пороге, заметив крошечную фигурку в развивающемся коричневом плаще, катившуюся к нему по склону холма. Девочка взлетела на крыльцо, и отец подхватил ее на руки, закружил, прижимая светло-серебристую головку к своей груди.

А потом они сидели на крыльце, на широком гладко обструганном бревне, специально прикаченном сюда: отец и его самая младшая и от этого, наверное, самая любимая дочь. Она прятала пальцы в мехе его безрукавки, а он обнимал ее, не давая замерзнуть, но даже и не думал ругать:

— Ты, хоть, матери сказала, куда тебя ноги понесли ни свет ни заря? Она, небось, уже проснулась и места себе не находит: куда подевалась эта егоза! — Мужчина старался говорить сурово, но в его бороде пряталась улыбка, гораздо теплее, чем скупое зимнее солнце. Девочка чувствовала это и даже и не думала бояться. Да и не мог быть суровым с ней этот большой сильный и самый главный человек. Для нее он есть и навсегда останется самым главным, самым умным и самым справедливым человеком на свете! Она только крепче прижимается к нему, а он кладет свою большую сильную всю в мозолях руку ей на голову. Его дочь — самое важное в этом мире, то, ради чего стоит жить, что стоит защищать, самое лучшее, что он создал!

Девочка поднимает на него глаза — серые, словно гладь незамерзшей реки зимой, в обрамлении длинных густых ресниц:

— А Мирима такая счастливая! — произносит она задумчиво и мечтательно и бесконечно радостно. Кузнец усмехается в бороду: так вот зачем она прибежала. Рассказать о счастье старшей сестренки! Давно ли такой же беззащитной птахой прижималась к его груди его первая дочка? А вот уже и крылья окрепли и пора лететь из родительского дома — из родного гнезда. Добро: к хорошему человеку! Лорко — сын соседский, на глазах росший, смышленый паренек, не злой, не ленивый. С таким мужем дом будет богатым, а семья крепкой! Должна быть! А как иначе? Чего другого пожелать родной дочери — родной кровинушке, больше самого себя любимой? Но уж больно быстро… Казалось, только вчера сговорились, а уже сегодня из дому отпускать. Как тут не задуматься лишний раз, не испугаться, даже если и любишь? Именно потому, что любишь!

А чертовка маленькая, словно подслушала отцовские мысли, крепче прижалась к нему, заглядывая в глаза:

— Тебе ведь тоже радостно, правда?

— Правда, правда…

Кузнец смотрел на дочь и гладил ее рукой по серебристому шелку волос. Дай Боги тебе счастья! И тебе, и Мириме, и Ларе, и Катрин… «Четыре мои дочери» — подумал кузнец. Светленькая головка под его рукой встрепенулась:

— А Катрин шепталась: к тебе человек приходил чужой и страшный! — Девочка шептала так, будто рассказывала страшную сказку, лежа ночью в избе на теплой печке. Кузнец нахмурился: знает ли она, что такое настоящий страх? Дай-то Боги, чтобы никогда не узнала! А человека, приходившего к нему три дня назад и правда в пору было испугаться.

Он не был крестьянином из окрестных деревень, он не был торговцем, какие иногда забредали в их деревню. Он приехал на коне, огромном сильном вороном жеребце, и сам он был ему под стать. Почти на пол головы выше кузнеца, которого и в своей деревне и в округе почитали за силу и стать. Одетый в добротный черный плащ, украшенный серебряным шитьем. Каждое его движение было наполнено спокойствием и властностью человека, уверенного в своих силах. Это читалось в том, как он спрыгнул с коня, как подошел к крыльцу, на котором стоял кузнец. Длинные темные волосы незнакомца было собраны в хвост, а глаза смотрели прямо, смело и внимательно изучая кузнеца. Он приехал не как гость: он знал, он мог бы стать хозяином здесь, если бы захотел. Но он не хотел. Он заговорил, и слова его звучали также спокойно и властно. Этот человек был воином. Он привык ничего не бояться: он привык к собственной силе.

Незнакомец без лишних слов объяснил кузнецу, зачем он приехал к нему. Ему нужен был меч. Его собственный, как он сказал, сломался в последней битве, а хорошего кузнеца, способного выковать достойную замену, сыскать не так просто. Кузнец не удивился. И его отец, и его дед были далеко известны в округе как непревзойденные мастера своего дела. Не мудрено, что их слава докатилась и до чужестранца, забредшего в их места. Но что-то настораживало… Что-то во взгляде иссиня-черных глаз ускользало от взгляда кузнеца, что-то в спокойном чуть насмешливом голосе заставляло все внутри сжиматься словно от ледяного холода… Но незнакомец был предельно вежлив, попросил выковать ему меч и предложил щедрую оплату. Кузнец постарался отогнать свои сомнения: с детства родители внушали с недоверием относится к чужакам — этим, должно быть, все и объяснялось. Он принял заказ, снял мерки. Незнакомец оставил щедрый задаток и пообещал вернуться через три дня: он торопился, меч нужен был ему как можно быстрее.

Поэтому последние ночи, также как и дни, кузнец проводил в своей кузнеце с молотом в руках, у раскаленного горна, на котором рождался клинок. Он торопился выполнить заказ в срок, боялся не успеть, гнал себя, как никогда раньше. И клинок родился. Сегодня перед самым рассветом, наверное, как раз тогда, когда повалил снег, и зима незваной непрошенной гостьей ступила на порог. Сейчас меч лежал на верстаке, завернутый в мягкую кожу, ждущий своего хозяина, зовущий его…

— Папа, а что ты делал для того чужого человека? — звонкий голосок заставил вздрогнуть, оторвав от собственных мыслей, напомнил о себе.

— Я делал меч.

Девочка вся извернулась под рукой отца, заглядывая ему в глаза:

— А покажи мне!

Отец внимательно посмотрел на дочь, словно по-новому изучая черты до мельчайших подробностей знакомого личика:

— Зачем тебе?

— Ты никогда не ковал мечей! Я же никогда их не видела!

— Дай Боги, чтобы никогда и не увидела! — кузнец вздохнул и поднялся на ноги. Он не знал, зачем он это делает. Жена уж точно будет ругать его, когда узнает. Он просто толкнул тяжелую дверь кузницы. — Пойдем!

Внутри было темно и жарко. В горне еще не успев остыть, мерцали неуверенным красным светом угли. Кузнец провел дочь мимо, в дальний угол, к единственному окошку, перед которым был устроен грубый верстак. На верстаке лежал длинный сверток. Кузнец осторожно, словно сам робея перед творением собственных рук, развернул мягкую темную коже. Внутри, среди мягких складок, матово блестел клинок. Видят Боги, он никогда не ковал мечей! Зачем создавать то, что отнимает жизнь? Так учил его отец. А сейчас вот он…

Меч лежал в складках кожи. Светлый, чистый, только что рожденный и смертельно опасный. По его идеально отполированному клинку бежал замысловатый черный рисунок. Кузнец не наносил его специально — он возник сам из огня и металла, такой, каким должен был быть. А по извивам узора струились блики солнца, прорывавшиеся в кузницу сквозь единственное покрытое сажей окно. Девочка смотрела на меч, словно завороженная. Тонкий и острый, гладкий с едва заметной выпуклостью рисунка. Идеально выверенный и сбалансированный. Ни одной лишней детали, ни одной неверной черточки! Она словно чувствовала в руке его тяжесть. Он был так прекрасен! Она никогда не видела ничего более красивого! Девочка сама не заметила, как рука потянулась к клинку, желая прикоснуться к его холодной смертоносной стали…

— Не смей этого делать! — огромная, сильная, твердая от мозолей рука отца схватила ее за запястье. Девочка вздрогнула и подняла на отца испуганные глаза. За что? Он никогда так не говорил с ней! Что она такого сделала? Кузнец разжал руку, запоздало сообразив, что напугал дочь. Он не хотел. Он сам не мог понять, что на него нашло. Он просто вдруг почувствовал, что этот клинок, безжизненно лежащий на верстаке, может причинить ей вред. Ей — его любимой дочери! Больше того, он вдруг осознал, по-другому не скажешь, что этот меч, это творение его рук — самое страшное, что он когда-либо делал. И кузнец испугался! Никогда он не боялся ни зверя в лесу, ни противника в кулачном бою на ярмарке, ни даже грозы — ярого гнева Богов. А сейчас ему было страшно! И то, чего он боялся, лежало на верстаке перед ним. Меч, еще не узнавший крови… Он ковал его, не думая о тех, кого этому мечу доведется убить. Но сейчас… У этого меча была своя судьба. Он вдохнул в него жизнь, и уже был не властен над ним.

Кузнец завернул мягкую кожу, пряча клинок, и обнял дочь, стараясь ее успокоить, попросить прощения за грубость:

— Никогда, Занила, не прикасайся к мечу! Хотя это — всего лишь меч. А убивает человек! Со стали кровь можно вытереть, но на руках человека она остается навсегда!

Мирима была такой красивой! Когда Занила вернулась домой, она стояла посреди избы, уже одетая в новое платье, специально сшитое для этого дня, украшенное по подолу и низу рукавов яркой вышивкой, изображавшей деревья, цветы, птиц и зверей. Над этой самой вышивкой невеста, не смыкая глаз, провела ни одну ночь. Именно по красоте рисунка и по мастерству исполнения и будет судить будущая свекровь, принимая невестку к себе в дом. Благосклонно ли примет? Или покажется рука, распустившая птиц лететь по ткани, нерадивой, ненужной в хозяйстве, недостойной ее старшего сына? Конечно, девочка росла у нее на глаз, и все было известно, обдумано и сговорено давно, но от этого не меньше старалась Мирима, склоняясь глубокой ночью перед светцем над беленым полотном. Только стороннему пришлому человеку рисунок мог показаться пустым: красиво подобраны нити, один к одному лежат аккуратные стежки, словно живые распахнули крылья птицы, вот-вот готовые сняться с веток, да и все на этом. Но любой житель северного Махейна знал: вышивка это — заговор, равного по силе которому еще поискать, ведь кладется он любящей рукой для защиты будущего дома, мужа и всей семьи! Животные и птицы сулили удачу смелому охотнику, цветы зазывали в дом лето, обещали обогреть щедрым теплом, ветки деревьев, ломящиеся под тяжестью плодов… Что ж тут объяснять? Пусть урожайным будет каждое лето, пусть голод никогда не посетит молодой дом, и каждый год пусть в семье появляется по сыну или дочке!

Мирима стояла посреди избы, уже обряженная в новое платье, а младшие сестренки и мать хлопотали вокруг нее. Девочки прилаживали на голове сестры венок, искусно сплетенный из цветов, собранных в середине лета и заботливо сохраненных по сей день так, что не помялся и не облетел ни один лепесток, не потеряли они ни формы, ни ярких красок. А мать, не старая еще крепкая женщина в клетчато-зеленой поневе с высокой короной пепельно-светлых волос на голове, прилаживала на талии дочери поясок — плетеный шнурок из красных и золотых нитей, связанный хитрыми узлами, чтобы ни одна хворь не смогла подобраться, с длинными шелковыми кисточками, позванивающими вплетенными в них бубенцами — отпугивать нечисть. Именно этот поясок развяжет жених, когда деревенский ведун признает его право на невесту, когда его родители согласятся ввести новую дочь в свой дом, когда родители девушки благословят и отпустят ее, когда станет он ее мужем. Свадебный поясок последний, в котором красуется девушка — понева замужней женщины талию скрывает, придавая осанке силу и величественность.

Вздрогнув на звук бухнувшей двери в сенях, мать обернулась и увидела замершее на пороге свое младшее чадо. Непослушная, все бы куда-нибудь бежать! Отстегать бы пару раз хворостиной за то, что столько седых волос добавила матери, но как прижмется теплым пушистым комком к груди, как замурлычет что-то звонким голосочком… И отходит сердце, и не поднимается рука. Что ж делать? Младшенькая — всегда самая любимая!

Вот и сейчас мать нахмурилась больше для вида, уперла руки в бока, стараясь придать себе грозный вид:

— Где ж ты была, постреленок? С рассвета тебя нет! Да в чем ушла? — накинулась на нее она уже серьезно. — Не видела разве, на улице зима?! А ну как накинется на тебя с ели лесовик? Да будешь неделю трястись в лихоманке? С печки тогда не спущу! Так и будешь в избе сидеть! Просись не просись — на улицу не выпущу!

Но девочка словно и не слышала материных слов. Она бросилась к сестре, обняла ее, прижалась к ней:

— Ой, Мирима, какая же ты красивая!

Первой засмеялась Мирима, за ней звонкими колокольчиками залились младшенькие сестренки, и даже мать улыбнулась, обняла их. Прижала к своей груди. Так они и стояли какое-то время — четыре дочери и мать — счастливые одним счастьем на пятерых!

Потом уже, раздевшись и устроившись поближе к теплому боку большой печки, Занила рассказывала матери, что была у отца, что он закончил работу и совсем скоро придет домой. Молчала она только об одном — о серебристом клинке, неясно мерцающем в сумраке кузницы, ждущем своего хозяина…

Кузнец прибрался в кузнице: негоже закончить работу, да так и уйти, оставив огонь не затушенным, инструменты не вычищенными и не прибранными. Обидится добрый молот — откажется служить своему хозяину — будет вырываться из сильной руки. Ни одну работу тогда не сделаешь, даже подкова справной не получится. Осерчает батюшка-дух огня: не терпит он нерадивых служителей, уважения к себе требует, а иногда и жертвы… Батюшка-огонь сам выберет, кто ему люб, и если не понравится ему человек, взявшийся за кузнечное дело, все может случиться. Может и искра шальная вылететь из горна да попасть на деревянный сруб. От одной искры может заняться пожар. А если уж совсем осерчал батюшка-огонь, может и человек живым из кузни не выйти! И такие жертвы иногда ему бывают любы!

Так учил кузнеца отец. Поэтому всегда, разжигая огонь, готовясь ковать большой ли плуг, или маленький гвоздь кузнец кидал в очаг краюху хлеба: твой хлеб, батюшка! Без тебя не ели бы, твоей милостью достаток имеем! И батюшка-огонь принимал подношение, ни разу он не наказывал кузнеца: знать, признавал в нем сына.

Вот и сейчас, следуя заветам предков, кузнец, гася огонь, не стал заливать его водой: огонь и вода — древние и непримиримые враги, нельзя так оскорблять батюшку-кормильца! Кузнец засыпал очаг песком, красные угли зашипели совсем не сердито и погасли. Мужчина еще раз оглядел кузнецу и остался доволен. Инструменты все вычищены и прибраны по своим местам. Можно идти домой. Там уж и жена его, наверное, заждалась и старшенькая дочка, которую сегодня сводят со двора… Вот только длинный сверток на верстаке не давал ему вздохнуть спокойно. Что же было в этом мече? Какую силу он вложил в него, сам того не желая? Батюшка-огонь, подскажи!..

Кузнец распахнул дверь кузницы и вышел наружу, потянулся, глубоко вдохнул свежий морозный воздух. Спустился с крыльца и замер, словно натолкнувшись на невидимую стену, так и не поставив ногу на первый хрупкий снег, припорошивший землю: прямо напротив кузнецы в десяти шагах от него стоял мужчина. Тот самый, что заказал ему меч три дня назад. Все в том же добротном черном плаще с дорогим серебряным шитьем, но сегодня он был без коня. Как он оказался здесь? К высоким сапогам не прилипло ни травинки, ни комочка лесной грязи. На непокрытых темных волосах, забранных в хвост, не лежало ни одной снежинки, словно и не шел этот человек морозным зимним утром издалека через лес. Да и снег вокруг — хрупкое белое кружево, зацепившееся за травинки, — не хранил ни одного следа!

Незнакомец стоял напротив кузнеца и смотрел на него холодным насмешливым взглядом темных чуть прищуренных глаз.

— Здравствуй, кузнец!

— И тебе поздорову, добрый человек! — кузнец вздрогнул от звука собственного голоса, показавшегося вдруг чужим. Да и никакой это не добрый человек. Чужой, пришлый, несущий с собой зло! Зачем он только принял его заказ? Да теперь уж поздно об этом! Отдать поскорее, да и дело с концом!

Незнакомец усмехнулся, недобро, одними уголками губ, словно мысли кузнеца были для него открытой книгой, а страх смешил.

— Готов ли мой заказ, кузнец?

Мужчина, не говоря ни слова, повернулся и скрылся за дверью кузницы: ему как можно скорее хотелось отдать этот проклятый меч!

Занила подпрыгнула на своей удобной лежанке и бросилась к маленькому окошку: со стороны двора раздались веселые песни и задорный звон бубенцов — это сваты пришли вызывать невесту. Заслушается красная девица лихих песен, соблазнится удалым весельем, выйдет во двор, а там ее уже ждут молодцы с лицами, закрытыми у кого страшной маской, а у кого просто воротником шубы, поднятым до самых глаз! В мгновение ока схватят они зазевавшуюся невесту и уволокут к жениху! А родители поминай, как звали! И нет больше у них в избе старшей дочери, зато у соседей появится дочка младшая — нареченная!

Так было, конечно, в давние времена. Сейчас все деревня должна была гулять на свадебном пиру. Любой человек должен был видеть, как девушку из одного дома передают в другой. А саму молодую семью и ее будущее потомство должен был благословить ведун, живший неподалеку в лесу и отгонявший от деревни злых духов. А задорные песни сватов теперь означали лишь, что хозяевам хватит прятать невесту, пора открывать сени да начинать лихой пир!

Мать всполохнулась не меньше младшенькой дочери, бросившейся к окну, и уж точно сильнее дочери старшей — ей какие хлопоты? Ей сегодня счастье одно! А вот у матери еще и стол для гостей не до конца накрыт и сама не прибрана. А ну как скажут соседи: нерадивая хозяйка? Старшую дочь по матери берут! Да и самое главное — хозяина в доме нет! Час уж, как младшенькая вернулась, сказала: сейчас вслед за ней будет, а его все нет! Вечно он в своей кузнице пропадает! Три ночи дома не ночевал! И даже в такой день его оттуда не вытащишь!

— Занила! — мать бросилась к младшенькой. — Беги к отцу! Где он пропадает? Не видишь, уж и сваты на дворе!

Занилу не пришлось долго уговаривать. Она схватила свой плащик: в суматохе приготовлений мать так и не достала из сундука зимнюю шубку, и бросилась к двери.

— Да не туда! — схватилась мать за голову. — Через двор беги, огородами, чтобы люди добрые тебя не видели! Что ж они про нас-то скажут? Все не как у людей! — причитала она, но тяжелая дверь во двор уже успела бухнуть — только пятки мелькнули.

Твердая, прихваченная первым морозом тропинка легко ложилась под ноги. Крупные мягкие хлопья снежинок ласково тыкались в лицо. Студеный ветер сорвал с головы капюшон, но Заниле было не холодно. Она бежала, не чувствуя под собой ног, даже и не думая уставать. Через мостик над рекой, опрокинувшей в себя низкое и такое высокое одновременно небо, вверх по холму. До кузницы совсем немного, только спуститься, а там отец! Нужно быстрее привести его! Без него праздник не начнется! А Мирима такая счастливая!..

По давней привычке Занила приостановилась на вершине холма. Думала только на секунду, но дальше ноги так и не двинулись. Перед ней словно неглубокой овальной чашей лежала крошечная долина, перечерченная посередине свинцовой лентой реки с кузницей, примостившейся на одном ее берегу, и высоким темным еловым лесом, почти вплотную подступавшем с другой. На пороге кузницы стоял отец — чтобы узнать его, Заниле и не нужно было вглядываться, а напротив него стоял другой человек — незнакомый чужой и от этого страшный. Тот самый, о котором говорила Катрин, словно рассказывая страшилку! Темный плащ скрывал его фигуру, но даже отсюда было видно, какой он высокий — выше отца, как гордо он держит голову, словно хозяин. Занила замерла, не зная, что ей делать дальше.

Отец на минуту скрылся в кузнеце, а затем снова появился на пороге, держа на вытянутых руках что-то узкое длинное и довольно тяжелое, завернутое в мягкую темную кожу — меч. Тот самый! Меч, что показывал ей утром. Он дождался хозяина!

Слева, словно разбредшиеся подружки, по склону холмы к кузнице спускались редкие ели. Редкие, а от того высокие и стройные — выросшие на приволье. Занила бросилась к ним. Она не могла оставить отца одного, она должна быть рядом с ним, но она боялась, что незнакомец увидит ее. Прячась за елками, Занила спустилась почти к самой кузнице, когда незнакомец шагнул к отцу. Отсюда она уже могла рассмотреть его, его уверенные полные силы движения, дорогую вышивку на его добротном плаще, его лицо, властное, холодное, чуточку насмешливое. Занила вздрогнула, когда мужчина повернул голову в сторону редкого ельника. У него было непривычно смуглое для здешних жителей лицо и внимательные темные, словно знающие что-то, доступное только ему, глаза. Занила отпрянула за дерево, стараясь слиться с его корой. Незнакомец не заметил ее: его сейчас волновало только то, что кузнец держал на руках. И девочка снова робко выглянула из-за ели.

Кузнец аккуратно одной рукой развернул кожу, и на скупом зимнем солнце сверкнула серебристая сталь. От простой, обвитой кожаным ремешком рукояти, до самого заостренного кончика по червленому узору, словно живая, пробежала искра. Незнакомец протянул руку и взял меч, отступил на шаг назад, легко поднял его над головой в сильном и изящном замахе. Занила задохнулась от восторга: меч ожил! Он струился и тек в руках незнакомца, сверкал на солнце, описывая немыслимые круги. Он был легким, незримым, невесомым и… смертоносным. Незнакомец сделал лишь полшага вперед, сверкающий жадный клинок лишь на миллиметр изменил траекторию полета, а лезвие коснулось шеи кузнеца. Легко, словно разрезая масло или снег, вошло в его плоть и, не замедлив своего полета ни на секунду, вышло, унося с собой человеческую жизнь, ставшую невесомей света зимнего солнца. Кузнец не успел ни отстраниться, ни поднять руки, защищаясь, он, как стоял, так и осел на деревянные ступени крыльца. Его тело грузным неуклюжим мешком привалилось к перилам, а голова с косым срезом шеи покатилась по траве, по хрупкому белому снегу, разбрасывая крупные капли горячей алой жидкости.

Незнакомец отступил на шаг, едва заметным движением руки встряхнул меч, заставив его мелко вздрогнуть, сбрасывая капли крови. Занила, сама не понимая, что происходит, что она делает, вышла из-за ели. Ее отец… Отец!

Ее руки взлетели к лицу, пытаясь закрыть глаза, помешать видеть, спрятать от нее то, что лежало на крыльце, но не смотреть она не могла! Ногти впились в щеки, до крови раздирая нежную белую кожу, но она не чувствовала боли. Занила сделала шаг вперед на ставших деревянными не слушающихся ногах, но елка, не сумевшая уберечь ее, словно нарочно выставила корень, и Занила рухнула в снег, в густую еще не успевшую смерзнуться траву. Она не услышала собственного крика, разнесшегося по крошечной долине!

Незнакомец повернулся на крик. Всего в двадцати аммах [Амм — мера длины, примерно равная 50 см. В Вольных княжествах, как и других государствах того времени, использовались естественные меры, то есть устанавливаемые по отношению к длине человеческих конечностей, емкости сосудов, средней поклаже животных и т. д. Так амм считался равным длине руки от локтя до конца среднего пальца. ] от него в снегу лежала девочка — хрупкая фигурка в коричневом плаще с растрепанными рассыпавшимися по плечам длинными пепельно-светлыми волосами. Ее руки судорожно прижимались к лицу, и только глаза, огромные цвета черненого серебра, смотрели на него. И в этих глазах шевельнулось что-то… Тайна? Сила? Жизнь? Что-то большее, чем могло быть в глазах десятилетнего ребенка!

Она смотрела на мужчину — на человека, убившего ее отца, до мельчайших подробностей запоминая его лицо. Черные, слегка прищуренные глаза, тонкий нос с изящно очерченными ноздрями, прямую линию плотно сжатых губ, твердый подбородок, гладко выбритый, как не носил ни один мужчина, ни в их деревне, ни в округе. Она впивалась глазами в его лицо, а он вдруг усмехнулся, глядя прямо на нее.

«Они приходят по ночам. Они называют это жатвой. Они сеют смерть и забирают жизни. Их много, но ты не увидишь их, пока они не подойдут совсем близко. Они крадутся бесшумно, потому что Лес укрывает своих детей. И звери разбегаются прочь, и замолкают птицы, когда Хозяева идут собирать свою дань! — темной зимней ночью, когда за толстыми стенами избы бушевала метель и завывал ветер, рассказывала мать своим дочкам, сбившимся вокруг нее на большой теплой печке. — Белые тени стелятся между деревьев. У них горят глаза, и голодная слюна стекает с длинных клыков. Они усмехаются, убивая, глядя в глаза своей жертве!»

Словно древняя страшная сказка, всегда пугающая, но всегда такая далекая, вдруг стала явью. И для этого не нужна была ни метель, ни черная ночь. Ясным морозным осенним утром на поляне перед кузницей стоял Хозяин! По древнему праву Властителя Леса пришедший за данью и собравший ее! Он стоял напротив Занилы и усмехался, глядя на нее. Он понял: маленькая девочка узнала его! Занила сама не заметила, как замолчала, и руки опустились, вцепившись в траву, оставив на щеках глубокие кровоточащие ранки. Меч последний раз сверкнул в лучах бледного зимнего солнца и скрылся в складках плаща своего Хозяина. Он слегка нагнулся, словно собираясь поднять что-то с земли, но очертания его тела вдруг дрогнули и начали размываться, будто расслаиваясь по поверхности воздуха. Занила смотрела, не в силах оторвать взгляд, как тот, что не был человеком, перестал им быть. Одно мгновение Он был между. Словно сразу в двух телах, в двух обличьях, в двух мирах, в двух реальностях и ни в одной из них. Он колебался, словно волна в озерке, бегущая от одного берега до другого. Но только одно мгновение. Волна ударилась о берег… По белому снегу, по еще зеленой не замерзшей траве летел Зверь! Огромный, по плечо человеку и намного длиннее его. Ослепительно белая кошка в разводах черных полос… Хищник раскрыл пасть в страшном рыке, обнажая длинные клыки, а его непроглядно черные глаза столь же пристально продолжали смотреть на девочку, усмехаясь!

Хозяин одним прыжком преодолел несколько аммов, отделявших его от девочки, и всем своим весом упал на нее. Он не станет ее рвать: он не голоден. Огромные клыки сомкнулись на шее Занилы, разорвав артерию, и в следующее мгновение вышли прочь. Зверь легко и будто невесомо вскочил и скрылся в перелеске на гребне холма.

Огромная кошка швырнула Занилу на спину, заглянула ей в глаза совсем человечьим насмешливым взглядом, обдала горячим влажным дыханием ее лицо и вонзила клыки в ее шею. Резкая боль скрутила тело Занилы судорогой. Она хотела закричать, но воздуха не было в легких! Она чувствовала, как он проходил в нос, в рот, в горло, а дальше — пустота. Зверь оставил ее тело, но она не чувствовала его. Последним движением она прижала не слушающиеся руки к шее. Под ними было мокро. Мокро, липко и горячо… Она видела над собой небо, такое низкое и такое высокое, и далекое крошечное солнце, которое почему-то больше не светило. Ей было темно. Занила попыталась подняться, чтобы понять, что происходит, но только перевалилась на бок. Внизу, на другом берегу речки, лес ожил. Из него один за другим, стелясь по первому снегу, летели кошки. Огромные, белоснежные, в ярких черных разводах, сильные, стремительные и смертоносные. Они проносились мимо Занилы, вверх по холму, туда, куда ушел их вожак, к деревне. Хозяева пришли собирать свою дань!

Занила закрыла глаза. Или она и не закрывала их, а просто перестала видеть? Она не чувствовала больше боль в разорванном горле, она не чувствовала холода от снега, облепившего ее лицо. Она чувствовала только пустоту и путь, что лежал перед ней, но идти по нему она не могла. Где-то впереди был отец. Он уже ушел, не дожидаясь ее. Ей его не догнать. А позади мать и Мирима, и Лара, и Катрин. Они тоже не будут ее ждать. Она одна, и только глаза Хозяина, насмешливо заглянувшие ей в душу. Она найдет его! Она… Занила задохнулась от ненависти, захватившей все ее маленькое существо, но воздуха не было. Не было даже легких, которыми она могла бы дышать! Но вдруг вдалеке, на пути, который она видела только своим сознанием, загорелся слабый огонек! Крошечный, серебристо-серый, словно расплавленный метал, лившийся в кузнице ее отца. Такой далекий! Занила потянулась к нему. Она бы протянула руку, если бы у нее еще была рука, но ее, такой, как она привыкла, себя ощущать, больше не существовало! Огонек моргнул, словно пытаясь подсказать ей что-то. А Занила, снова забыв, что не может больше ни дышать, ни говорить, закричала и потянулась к нему всем своим существом, своим сознанием, тем, что еще было у нее, тем, что не смогли отнять даже клыки Хозяина! Огонек задрожал, но послушно приблизился к ней, маня ее, обещая спасение и даря надежду. В этом крошечном серебристо-сером огоньке и была ее жизнь! С совершенно не свойственной одиннадцатилетней девочке ясностью Занила вдруг осознала это. Он не вернет ей отца, не поможет уберечь семью, не спасет дом, сметенный смертоносным вихрем. Но Хозяина она найдет! Сколько бы ни прошло лет, она разыщет его, среди тысячи лиц она узнает именно его, она заглянет ему в глаза и усмехнется, убивая!

Занила протянула руку, и огонек, словно только и ждал, пока она поймет, вплотную приблизился к ней. Это был не огонек. Это был шар. Совсем небольшой, хотя как она могла оценить размер здесь, в пространстве, которое не существовало, где не было ничего, даже ее самой? Шар завис перед ней. Он светился изнутри, весь переливаясь бликами серого света. Он словно состоял из тончайших нитей разных оттенков от темно-серого до ослепительно светлого. Нити двигались, сливались между собой и вновь разделялись. Они жили! От них не исходило тепла, но в них была сила! Занила знала это! Откуда? Просто знала, как и то, что должна прикоснуться к шару. И она вновь потянулась к нему, прикоснулась. Запустила невидимые и несуществующие пальцы в его струящуюся глубину. Поверхность шара вздрогнула, но поддалась, по ней побежала легкая рябь, словно рука Занилы разорвала поверхность воды. Девочка вдруг испугалась, что нити не примут ее, отшатнуться, а огонь погаснет. Тогда она навсегда останется здесь. Не сможет заглянуть в глаза Хозяина. Но нити светящегося серебра наоборот в ответ на ее прикосновение сами потянулись к ней, оплетая ее пальцы, струясь по ее несуществующей коже. Дальше по руке, к запястью, выше к локтю. Занила с удивлением смотрела, как из пустого пространства снова появляется она, состоящая из переплетения светящихся серебряных нитей. Сначала одна рука, потом плечо, тело, другая рука, ноги и голова. Она снова могла видеть себя! Она снова существовала! Она вновь чувствовала свое тело не просто как отголосок сознания, а как нечто реальное!

«Кто ты?» — спросила она у шара, соткавшего заново ее тело, но даже не уменьшившегося в размерах. Ответом были не слова. Знание возникло внутри нее. Оно было не чужим. Знание было ее собственным! Ведь она было сама сверкающими серебряными нитями! Это сила! Это жизнь! Это цель! Это дорога, что поведет ее! Это цепь, что намертво свяжет ее с Хозяином! До его смерти Сила дала ей жизнь!

Занила вдохнула настоящими легкими настоящий воздух и распахнула глаза!

Высокое светлое небо, безоблачное, но серое, как бывает только глубокой зимой. Темно-зеленые вершины елей, далекие-далекие, покрытые тяжелым белым снегом, зацепившиеся за небо. И когда это успела утвердиться настоящая зима? Мысль, словно чужая, откуда-то издалека возникла в мозгу Занилы. Неужели ее могла волновать зима?! А что ее вообще могло волновать? Она просыпалась словно по частям. Сначала глаза, потом мысли, потом одеревеневшее непослушное тело, потом память… Лучше бы она умерла, потерялась в том пространстве! Разве ее тело сможет вместить столько Знания? Уже вместило…

Занила с трудом заставила себя перевалиться на бок и, подтянув к животу не слушающиеся ноги, поднялась на четвереньки. Все ее тело одеревенело, словно кровь уже давно перестала течь по нему. И сейчас эти движения, понукаемые разумом, рождали в нем боль. Руки, желто-синие от мороза, цеплявшиеся за пожухлую траву, свело судорогой, и Занила чуть снова не рухнула лицом в снег. Она не знала, как у нее получилось устоять, а потом и подняться на ноги, как не понимала и того, как ей вообще удалось вернуться. Пробудившаяся память заставила ее вскинуть руки к шее, ощупать ее. Крови не было, ран она тоже не ощущала под своими пальцами. Занила отняла руки от шеи и посмотрела на них: кожа была перепачкана в чем-то темном — ее собственная кровь — давно вытекшая, свернувшаяся и засохшая, ставшая чужой. Занила вытерла руки о снег и медленно, с трудом сдерживая стон от нестерпимой боли в онемевших мышцах, выпрямилась в полный рост и огляделась по сторонам. Мутная темная волна тут же залила ее сознание — все-таки она поднялась слишком резко. Девочка на минуту прикрыла глаза, пытаясь заставить голову перестать кружиться, нащупала рукой широкий ствол ели и, только облокотившись на него, снова открыла глаза.

Она помнила крошечную долину совсем другой: она помнила ее осенью, а сейчас здесь царила зима. Склон холма был покрыт слоем нетронутого снега, из-под которого только кое-где проглядывали пожухлые травинки. Толстым ковром были покрыты берега речки, текущей медленно-медленно, готовой в любой момент остановиться и уснуть. Пушистые шапки лежали на лапах елей, ставших вдруг тяжелыми и склонившихся к земле. И кузница, стоящая на берегу реки, тоже была укрыта снегом. Снег ровным нетронутым слоем покрывал крышу, водяное колесо, навес над крыльцом, перила, ступени крыльца и что-то большое и бесформенное, лежавшее на них… Занила пошатнулась, ее пальцы до боли сжались, цепляясь за кору ели. Закричать? Заплакать?.. Черные, насмешливые глаза Хозяина смотрели в ее глаза… Стальные нити, оплетшие ее сердце, до боли сжались, мешая дышать… Занила отвернулась: она видела там уже все, что ей нужно было видеть, и пошла вверх по склону холма, в деревню.

Деревня, открывшаяся по другую сторону холма, казалась отсюда, с высоты, игрушечной. Пять аккуратных деревянных домиков, крытые дворы, заборы, покрытые ровным белым снегом. (Сколько же Занила пробыла Там, чтобы успело выпасть столько снега?) Из труб над крышами не шел дым, со дворов не доносилось ни кудахтанье кур, ни мычание коров, и на узких улочках между домами не видно было никого. Зачем спускаться? Занила стояла на вершине холма. Она словно все уже знала, словно все уже видела… Хозяева собрали дань полной мерой.

Девочка шла вниз по тропинке, не отрывая взгляда от дома, стоявшего ближе всех к реке.

Ворота были распахнуты настежь, и в них, наполовину вывалившись на улицу, лежало что-то. Или кто-то… Это был мужчина, молодой парень, по разрисованной личине, наполовину сдернутой с затылка, она узнала в нем одного из сватов. Он лежал, уткнувшись лицом в смерзшуюся землю, раскинув руки в стороны, словно только что споткнулся и упал. Он казался почти живым, только на месте его спины припорошенная снегом зияла огромная рана. Зверь словно разорвал его когтями, а потом выгрыз изнутри. Он рвал его плоть клыками, ломая ребра и позвоночник. Он чавкал и фыркал, снова и снова опуская морду в дымящуюся на морозе плоть, и алая кровь стекала по его белоснежной шерсти, склеивая ее…

Занила мотнула головой, прогоняя наваждение. Она не могла этого видеть, она не хотела этого видеть! Откуда она могла знать?

Девочка обошла тело стороной, прижавшись спиной к калитке, проскользнула во двор. Дверь дома также была распахнута…

Женщина вышла на порог, услышав непонятный крик, вдруг сменивший залихватские песни сватов. Огромная кошка прыгнула на нее, разом преодолев полдвора и крыльцо, впилась ей в горло, рванула плоть, сдирая ее с костей, купаясь в горячей алой крови. Женщина вскинула руки в бессильной попытке защититься, но тело, знавшее, что мертво, уже валилось на чисто выскобленный в ожидании гостей деревянный пол, разметав вокруг себя густую еще гриву пепельно-светлых волос. Зверь не был голоден. Он играл, он наслаждался, он убивал! Он оставил тело женщины, еще бьющееся в конвульсиях, и рванулся в дом. Огромная кошка на секунду остановилась на пороге, ее черным насмешливым человечьим глазам потребовалась всего доля секунды, чтобы заметить три тени, с криками метнувшиеся в стороны при ее приближении. Первую, самую маленькую, она достала всего лишь движением лапы. Словно стальные когти в два эцба [Эцб — мера длины, равная ширине пальца, то есть примерно 1,8 см. ] длинной впились в лицо ребенка, сдирая с него кожу, полоснули по шее, по груди, сломали хрупкие ребра, обнажив сердце, какое-то время еще продолжавшее биться. Высокая девушка в светлом платье кинулась наперерез зверю, словно еще надеясь вырвать у него из когтей младшую сестренку. Зверь решил уделить ей чуть больше времени. Могучее тело взметнулось вверх в полупрыжке, а затем обрушилось на хрупкую человеческую фигурку, подмяв ее под себя. Огромная морда, перепачканная кровью своих жертв, ткнулась в лицо девушки, но та слишком сильно ударилась головой об пол и была без сознания. В глазах зверя мелькнуло разочарование: он так хотел заглянуть ей в глаза, он любил, когда ему сопротивляются! Утробный рев вырвался из груди хищника, и его клыки глубоко вонзились в плоть девушки — в нежную, теплую, сладко пахнущую плоть! Тень мелькнула в дверном проеме. Зверь вскинул голову, оборачиваясь. Другая ослепительно-белая кошка настигла третью жертву и рвала ее, купаясь в ее крови. Хозяин поднялся, оглядываясь вокруг. Контуры его тела вдруг размылись и потекли, задрожали очертания, белый мех стал каким-то грязно бурым, а затем и вовсе пропал. Посреди деревенской избы стоял высокий обнаженный мужчина. Он тяжело дышал, его мускулы бугрились от недавнего напряжения, его смуглая кожа была перепачкана чужой кровью. Хозяин встряхнул длинными черными волосами, откидывая их за спину, и оглядел все вокруг мутными от кровавого возбуждения глазами. Белоснежная кошка на пороге продолжала неторопливо насыщаться. Он смотрел на нее и чувствовал, как к его губам прикасается улыбка!..

Занила пошатнулась, уцепившись за перила крыльца. Как такое могло быть?! Как могла она видеть глазами зверя?! Она была внутри него, она ощущала то, что чувствовал он: и упоение погони, и отчаяние жертвы, и сладость теплой крови на клыках… Занилу затошнило, чуть не выворачивая наизнанку. Она подняла глаза вверх, молясь, чтобы все увиденное ею не было правдой.

На крыльце лежала ее мать. Она узнала ее по зеленой клетчатой поневе и по таким знакомым пепельно-светлым волосам, в которые она так любила зарываться, обнимая ее. Лица не было… Вместо него было что-то сплошное, черно-красное с выглядывающими белыми осколками костей… Занила посмотрела дальше. На пороге дома лежала что-то маленькое совершенно бесформенное — поломанная кукла в обрывках платья… Занила не узнала бы Лару, если бы не видела ту кошку, рвущую клыками ее плоть… Дальше в темноте избы что-то белело — до боли знакомое платье с аккуратной золотисто-красной вышивкой по низу подола, сотворенное с таким старанием, любовью, надеждой на счастье… «Какая же ты красивая, Мирима!» — собственный звонкий детский голосок, зазвучавший у нее в голове, показался ей до странности чужим. Занила хотела подойти к сестре, заглянуть ей в лицо: кошки не тронули его — она знала. Но для этого ей нужно было перешагнуть через мать и Лару. А там, внутри избы, еще и Катрин…

Занила слетела с крыльца, упала коленями в снег. Жестокая судорога скрутила ее тело, выворачивая на изнанку желчью, перемешанной с кровью, заставила ее пальцы в бессильном отчаянии скрести по мерзлой земле. Небо словно сжалилось над ней: одна за другой нерешительно с вышины сорвались крупные пушистые снежинки. Занила поднялась на ноги. Она не пойдет по деревне. Небо похоронит их за нее, укроет вечным саваном, оплачет тихими, чистыми слезами… А у нее свой путь. Она должна найти Хозяина!

Прочь от деревни, по заливным лугам, к далекому лиственному лесу, прикрывавшему долину с юга, бежала крошечная фигурка — маленькая девочка в порванном осеннем плаще, в одно мгновение ставшая взрослой, прожившая целую жизнь, умершая и снова родившаяся Другой… Она бежала, начиная свой долгий путь.

Глава 2. Начало пути

Вольное княжество Махейн. 1270 год от Сотворения мира.

Далекая, холодная, чужая луна разорвала клочья туч и взглянула вниз. Под ней, сколько хватало глаз, простирался лес. Древний, дикий, свободный лес. Конечно, он был лишь младшим братом того великого Леса, что простирался к северу от границы Махейна, и старые легенды не наделяли его и сотой долей тех жутких преданий, что выпали на долю его старшего брата, но и в этот лес, тем более зимней ночью, крестьяне из окрестных деревень старались без крайней нужды не заходить. Единственная тропинка вилась по самой опушке — по берегу быстрой и верткой безымянной речки. Но и эту тропинку прошедшая недавно первая метель этого года надежно спрятала под покрывалом глубокого белого снега: захочешь — не найдешь. А если и найдешь — пройти по ней все равно не сможешь! Но единственный путник, отважившийся ступить этой ночью под кроны вековых деревьев, и не пытался ее искать.

Сквозь лес, не разбирая дороги, бежала девочка. Она петляла между деревьев, то и дело проваливаясь по щиколотку в снег, запинаясь о корни деревьев, предательски скрытые им. Она шла уже не один час. Добротный теплый плащ, надетый на ней, был разорван в нескольких местах, капюшон давно упал с головы, длинные светлые волосы спутанными прядями упали на лоб, в сапожки набился снег, растаял, и теперь там мерзко хлюпала ледяная жижа. Впрочем, ноги ее давно онемели. Она не чувствовала ни холода, ни усталости. Она не заметила, даже когда примерно час назад, споткнувшись, упала прямо в колючий кустарник. Кожа на ее руках была изодрана. Весь прошедший час она отмечала пройденный путь собственной кровью, остававшейся на снегу. Она не пыталась выбирать свой путь, она просто шла вперед. Луна холодным мертвенным светом обливала деревья. Они раскачивались, отбрасывая причудливые тени, словно тянули свои ветки к жалкой человеческой фигурке, но девочка вряд ли замечала их. Она просто шла вперед, не зная, сколько осталось позади нее и сколько ей еще идти. И дойдет ли она, или навсегда останется посреди леса. Даже это было ей все равно.

Впереди деревья вдруг неожиданно расступились, образуя крошечную полянку. Луна заглянула на нее из-за рваного края тучи, да так и осталась висеть, словно пришпиленная к высокому иссиня-черному небу. Девочка вышла на поляну. Она давно уже перестала смотреть по сторонам, отчаявшись разглядеть что-либо за сплошной стеной деревьев, и шла, низко опустив голову. Чей-то взгляд, внимательный, в упор, заставил ее остановиться и поднять глаза. Прямо напротив нее на противоположной стороне полянки стоял волк. Около полуметра высотой, тощий, на коротких кривых лапах, со страшно свалявшейся, не успевшей перелинять летней серой шерстью. Он стоял и смотрел на нее желтыми голодными звериными глазами. Он уже час шел за ней, по запаху, по следам крови, топившей снег. Он выследил свою добычу, он с нетерпением ждал ее, и вот она перед ним. Занила остановилась, не сводя глаз с волка. Зверь слегка повел облезлым опущенным в снег хвостом, переступил с лапы на лапу, втянул воздух носом, приоткрыл пасть, обнажив желтые редкие клыки. Он ждал. Перед ним был всего лишь ребенок — человеческий детеныш, так сладко пахнущий, с вкусной нежной плотью — редкая добыча! Редкая и легкая… Без когтей, без клыков, без тяжелой палки, способной пробить шкуру… Удивительная удача! Сейчас детеныш закричит, призывая своих родителей, и кинется бежать. Но волк знал: здесь, посреди леса, детеныш сейчас один — он выследил, и поэтому ждал. Сейчас! Еще чуть-чуть! Детеныш повернется, кинется бежать и тогда!.. Волк весь подобрался, готовясь к прыжку.

Занила стояла и смотрела на него: всего в амм ростом, с грязной, свалявшейся клочьями шерстью, желтыми клыками. Интересно, он достанет хотя бы до брюха белоснежному Хозяину?.. А рискнет ли он хотя бы близко подойти к тому месту, где остались следы Его лап? В желтых глазах волка светился лишь звериный голод, ограниченный звериным же чутьем. Был ли он страшен? Да, был. Еще три дня назад маленькая девочка Занила умерла бы от страха, увидев его. Она завизжала бы, стала звать папу и побежала бы прочь, не разбирая дороги. Хотя… Три дня назад маленькая девочка Занила и не оказалась бы одна в ночном лесу. А сейчас ей некого было звать. Те, кто мог бы слышать ее, ушли. Они ждут ее за Чертой. Ей некуда бежать: она пытается уйти от самой себя и от собственной памяти. Печь в ее доме давно погасла и остыла, да и сам дом превратился в прах. Визжать от страха?.. Черные насмешливые глаза Хозяина заглянули в ее глаза…

Занила взглянула на волка и засмеялась. Хохот захлестнул ее. Сначала тихий, потом все громче и громче. Она упала на колени, обхватив себя руками. Бояться? Волка!?.. Морда Хозяина, фыркая, погружалась в теплую плоть, превращая в нечеловеческую маску мамино лицо… Огромная лапа со стальными когтями сверху вниз опускается на сестру, раздирая платье, кожу, мясо, ломая хрупкие кости… Клыки Хозяина сомкнулись на ее собственной шее, разрывая артерию, и в следующую секунду вышли наружу, перепачканные в алой крови…

Волк фыркнул и отступил на шаг. Его крошечный животный мозг не понимал, что происходит, почему этот человеческий детеныш вместо того, чтобы пугаться и бежать сидит на снегу и издает такие странные громкие звуки. Почему он не боится? Волк не понимал, и это было хуже всего. Впервые в своей не такой уж и короткой жизни волку стало страшно. Даже голод, заставлявший его идти по следу добычи, куда-то скрылся. Волк еще раз взглянул на такую странную жертву, повернулся и затрусил прочь от освещенной луной поляны, но еще долго ему вслед, словно насмехаясь над ним, несся дикий хохот.

Занила не могла остановиться. Хохот перешел в рыдания, скрутившие ее тело. Слезы принесли бы ей облегчение, но их не было. Она не плакала, когда меч Хозяина разрубил ее отца, она не плакала, стоя на пороге собственного опустевшего дома, она не могла плакать и сейчас, но смех ее был в десять раз страшнее. Одиннадцатилетняя девочка не могла так смеяться. Это был хохот ведьмы, от которого даже тени, прятавшиеся по веткам деревьев, шарахнулись в стороны. Только луна смотрела бесстрастно и равнодушно. Она и сама посмеялась бы, но эта человеческая страсть также была ей чужда.

Рассвет дня, обещавшего быть по-зимнему морозным, занимался медленно, словно неохотно. Сначала тонкая алая полоса протянулась над вершинами далекого леса, только потом небо начало медленно светлеть, меняя свой цвет с иссиня-черного на грязно-серый, а затем и вовсе на светло-голубой. Словно отражая небо, еще чистый совершенно белый и легкий снег заискрился миллионом крошечных звездочек, засветился ровным голубым сиянием.

Здесь, в северном Махейне, на границе зимы светает поздно. Поэтому, несмотря на то, что солнце еще не показалось из-за верхушек далекого леса, жизнь в деревне, вытянувшейся вдоль проезжего тракта, начала уже просыпаться. Из труб над домами начинал валить дым растапливаемых печей, а со дворов уже неслось нетерпеливое мычание коров, заждавшихся своих хозяек.

Накануне в дом почтенной Марыти привалило счастье: отелилась красавица и гордость, любимая телушка, принесла здоровую тонконогую дочку, с любопытными добрыми глазами и темным пятнышком посреди лба. Счастье-то оно, конечно, счастье, но и забота большая. Вот и поднялась Марыти задолго до света, поспешила в хлев. Там, слава Богам, все было хорошо. В клети, на свежей чистой соломе, спал теленок, а его мать стояла над ним, важно помахивая хвостом и жуя терпко пахнущее еще зеленое сено с сохранившимися венчиками полевых цветов. Никакой злой дух, никакая хворь не смогли за ночь пробраться сюда. Не зря, значит, по осени, когда собран был последний урожай, бородатый ведун — древний старец посолонь обходил двор, напевая что-то неразборчивое на древнем языке и постукивая своим посохом по бревнам. Да и грозные лики духов, вырезанные на высокой притолоке еще при строительстве, грозно взирали перед собой, охраняли дом и двор от всякой нечисти. Споро управившись с работой, Марыти поспешила в дом — там на печке спали сынишки-близнецы, да еще муж с вечера собирался на рыбалку, проверял снасти и чинил сеть. На рассвете хотел выйти, нужно поскорее растопить печь да собрать ему с собой провизии.

Только вылетев на морозный утренний воздух из душного терпко пахнущего тепла хлева, Марыти заметила ведро, приготовленное у крыльца — вечером с новорожденным теленком замоталась совсем и забыла принести воды с речки. Придется идти сейчас. Подхватив ведро, Марыти пересекла двор и, аккуратно притворив за собой калитку, стала спускаться к реке.

Теленочек уродился на славу, здоровенький и красивый! Подрастет, а по весне можно будет и продать. Ее телка на все деревню славилась своими удоями. Теленка от такой коровы любой захочет купить, хорошие деньги дадут. Задумавшись о своем, Марыти шла к реке, не поднимая головы, да и узкая тропка, прихваченная первым морозцем, то и дело норовила предательски уйти из-под ноги, заставляла глядеть внимательнее. Только спустившись к самому берегу, к схваченной тонким ледком кромке воды, в которую вклинивалось темное дерево мостков, Марыти остановилась и подняла голову. Ручка ведра выскользнула из самих — собой разжавшихся пальцев, и то с гулким звоном покатилось по мосткам. Марыти выставила вперед руки, судорожно чертя в воздухе знак-оберег, и закричала, так, что ее было слышно и на дальнем конце деревни: из леса, чуть выше по течению спускавшегося к самой реке, вышел злой дух.

Да и кто еще это мог быть? Невысокого роста, чем-то напоминавший человека, только одетый в непонятный лохмотья и со странными длинными белыми, свалявшимися жутким колтуном, не то волосами, не то шерстью на голове. Демон медленно шел, приближаясь к женщине, и та невольно отшатнулась назад. Но лицо, лицо демона было человечьим!.. Марыти заставила себя остановиться и, прижав руки к груди, к бешено колотящемуся сердцу, присмотрелась повнимательнее. Предрассветные сумерки бросали неверные длинные тени, но то, что этим утром вышло из леса, было не духом, спугнутым метелью. По берегу реки шел ребенок. Девочка лет десяти-двенадцати, ее лицо было смертельно бледным, а глаза смотрели из-под спутанных светлых волос так, что сердце женщины на долю секунды перестало биться.

— Боги мои! — воскликнула Марыти, бросаясь к ребенку. И еще раз, потому что не было никаких иных слов. — Боги мои!

Когда жители деревни, возглавляемые старостой с вилами наперевес и самим мужем Марыти, сжимавшем в руке топор, спустились к реке, они увидели, что женщина стоит на коленях в снегу и судорожно прижимает к себе ребенка — девочку, немыслимо худую, одетую в невообразимые лохмотья, в которых лишь с трудом можно было узнать платье и добротный когда-то плащ, с превратившимися в сплошной грязный колтун светлыми волосами, с серым от измождения лицом, покрытым глубокими царапинами, только начавшими затягиваться. Женщина плакала, прижимая голову ребенка к своей груди, но в глазах девочки, смотревших на подошедших людей поверх ее плеча, не было ни слезинки.

Муж Марыти — Яков опустил топор и осторожно приблизился, тронул свою жену за плечо. Та вздрогнула и обернулась, потом медленно поднялась на ноги, по-прежнему прижимая к себе девочку. Яков посмотрел на ребенка, только сейчас начиная понимать, почему его жена так страшно кричала и почему сейчас она плачет.

— Кто это? — спросил он.

— Она вышла из леса, — неуверенно произнесла Марыти.

— Она не из нашей деревни, — покачал головой не молодой уже, но высокий и крепкий седобородый мужчина — староста. — Откуда она могла здесь взяться?

— И сколько времени она была в лесу? Посмотрите на нее! Она едва стоит на ногах! Как ее только дикие звери не загрызли!

В толпе крестьян поднимался шум, но девочка словно и не слышала его и уж точно не понимала, что весь этот переполох из-за нее. Ее серые глаза, казавшиеся еще огромнее на осунувшемся личике, смотрели куда-то вдаль, поверх голов людей, скользили по деревне, казавшейся на высоком берегу.

Это была большая деревня, на ее околице даже стояла корчма, гостеприимно распахивавшая двери навстречу любому проезжему гостю. Заниле, нигде никогда не бывавшей кроме своей родной деревни, она могла бы показаться просто огромной, если бы она понимала, что видит перед собой. Она шла по лесу много дней. Она сама уже не помнила, сколько. Дни и ночи слились для нее в мелькании деревьев. Она уже давно не чувствовала ни голода, ни холода, ни отчаяния, ни страха. Иногда она падала в снег от усталости, и сознание ее проваливалось в пустоту без снов. Потом она снова открывала глаза, заставляла себя подняться на ноги и идти вперед. Она не пыталась выбирать дорогу. Может быть, она плутала по кругу, но дух леса не стал ее убивать. Он уже приготовился уснуть на долгую зиму, и ему ни к чему были беспокойные пленники в его сетях. На рассвете неизвестно какого по счету дня деревья вдруг расступились, и между ними блеснула свинцовая гладь реки. Может быть, это была та самая безымянная речка, что петляла меж крутых холмов возле ее родной деревни — Занила не знала, но здесь, к югу от леса, она текла спокойно и величественно.

Занила стояла на берегу реки. Ее взгляд скользил по незнакомым лицам чужих людей, не замечая никого и ничего вокруг. Перед ее глазами еще был лес, мелькали стволы деревьев, колючие кустарники хватали за одежду, и ровный снег ложился под ноги…

— Кто ты? Как тебя зовут? — староста наклонился к девочке, стараясь заглянуть ей в глаза, но она не смотрела на него, она вряд ли вообще его слышала.

Староста беспомощно развел руками и отошел в сторону, показывая, что не знает, что и думать. Но Яков, все это время просто стоявший в стороне, вдруг словно вспомнил что-то. Он еще раз внимательно всмотрелся в лицо девочки, а потом уверенно произнес:

— Я знаю, кто она. Это дочь кузнеца из дальней деревни, что за лесом. Я был у них прошлым летом, когда заказывал новый плуг. Он мастер, каких в округе не сыскать. Честный, хорошую работу сделал и взял совсем не дорого. Я помню, жена у него — редкостная красавица и четыре дочери — все в нее. У всех волосы — будто снег на заре. Я таких никогда не видал!

Яков осторожно, чтобы не напугать, прикоснулся к головке девочки, к пепельно-светлым волосам. Занила вздрогнула, но не от прикосновения, и подняла глаза на мужчину: он сказал что-то, что заставило все внутри у нее сжаться в болезненный тугой комок — «кузнец»…

Наверное, она слишком резко подняла голову, потому что солнце, как раз показавшее свой край из-за вершин деревьев, вдруг ослепило ее, заставило весь мир перевернуться с ног на голову. Девочка, словно подкошенная, без сознания рухнула в снег, повиснув на руках у Марыти.

Занила проснулась. Не открывая глаз, она просто почувствовала, что сон оставил ее, шмыгнув в щель за печкой. Ей было тепло. Тепло и мягко, и сверху ее закрывало что-то пушистое… Занила не сразу поняла, что проснулась не просто так, ее разбудил запах свежеиспеченного хлеба, доносившийся откуда-то, смешивающийся с ароматом целебных трав, развешанных под потолком. И еще солнце, осторожно трогавшее ее лицо, щекотавшее глаза сквозь плотно зажмуренные веки. Откуда-то снизу до нее долетали голоса, звонкие, веселые… На долю секунды Заниле показалось, что она дома. Будто она лежит на печке, и старшие сестры где-то здесь, рядом, и мать хлопочет на кухне. Вот сейчас она подойдет к печке и замахнется вышитым, вкусно пахнущим хлебом полотенцем на дочек, притворно сердитым голосом произнесет: «Хватит валяться, лежебоки! Совсем от вас старой матери помощи не дождаться!» Занила распахнет глаза и кинется на шею матери…

Но голоса внизу были чужими… И меч, сверкнувший в холодном зимнем солнце, и клыки хозяина, и холодный насмешливый взгляд, и дом, словно саваном, покрытый снегом… Лежанка, на которой примостилась Занила, словно перевернулась, все расставляя по своим местам. Она открыла глаза.

Все было почти так, как ей казалось на границе яви и сна: просторная лежанка сверху печки, перина, лоскутная подушка под головой, меховое одеяло, закрывающее ее сверху, даже связки трав, подвешенные у потолка… Все такое чужое! Неужели, пусть и во сне, она позволила себе подумать, что снова вернулась домой? Неужели ей каждое утро снова и снова придется убеждаться в обратном?

Занила попыталась понять, где она находится, но она не знала. Впервые за несколько дней она попыталась восстановить всю цепь событий, произошедших с ней, но она не могла. Она помнила не все. Какие-то отрезки, целые куски ее жизни напрочь вылетели из ее памяти. Она не помнила, как она шла по лесу, только какие-то обрывки. Да и в них она не была уверенна. Следующим воспоминанием был берег реки, толпа каких-то незнакомых людей и женщина, почему-то обнимающая ее. Но это Занила помнила как-то отстраненно, словно это происходило не с ней. И сейчас… Где она сейчас? Занила не могла ответить на этот вопрос.

Она лежала и смотрела на грубо обструганные балки потолка, нависавшие совсем близко над ней, на пучки трав с разноцветными венчиками цветов, на квадрат солнечного света, проникавшего, наверное, через окно.

— Мама! Мама, она проснулась! — раздался тонкий голосок где-то слева и снизу от Занилы. Она вздрогнула и обернулась. Внизу, возле печки, на которой спала Занила, стоял мальчик лет семи-восьми, курносый, с покрытым веснушками, несмотря на позднюю осень, лицом и взъерошенными светло рыжими волосами. Он смотрел на Занилу и в его глазах читался такой наивный детский страх, что ей стало смешно. Он был всего на пару лет младше ее, но каким же маленьким он ей казался! Хотя, на пару лет младше ее он был несколько дней назад, а сейчас между ними пролегла пропасть. Как, впрочем, и между ней и любым другим человеком. Пропасть, навсегда отделившая ее от людей и соединившая с Хозяином…

— Что ты так кричишь?! — откуда-то из-за печки вышла женщина, еще довольно молодая, гораздо моложе матери Занилы, в темно-красной поневе, с медными волосами, собранными в пучок на затылке, и добрыми темными глазами. Она прижала к себе мальчишку и внимательно посмотрела в лицо Занилы. — Доброе утро. Как спала?

Занила изучала ее лицо. Не сразу, но она все-таки узнала женщину, встретившуюся ей на берегу реки. Она кричала, а потом почему-то стала обнимать ее… Чего она хочет от нее сейчас? Занила не понимала.

Марыти глубоко вздохнула. Девочка смотрела на нее глазами загнанного и насмерть перепуганного зверька. Она проспала больше суток, и Марыти надеялась, что, успокоившись и придя в себя, она заговорит, но девочка продолжала молчать. Что же произошло с ней в лесу? Еще вчера, после того, как девочку отнесли в дом, намыли и уложили спать на теплую печь, Яков собрался, оседлал лошадь и выехал со двора. Не на рыбалку, как собирался с вечера, он поехал в дальнюю деревню за лесом, к кузнецу: девочку в таком состоянии выпускать со двора было нельзя. Но ее родителям нужно было сообщить, что она жива. Он еще не вернулся, и Марыти ждала его с нетерпением.

— Ты, наверное, есть хочешь? — спросила Марыти, стараясь не обращать внимания на молчание девочки и на ее взгляд. — Конечно же, ты хочешь есть! Столько не ела! Спускайся! Я оладий напекла! Вкусные, горячие, только что из печки!

— Мама, а я тоже хочу оладий! — мальчишка дернул мать за край поневы.

— Я тебе покажу оладий! — замахнулась она на него в притворно-веселой ярости. — Тебе только дай что-нибудь, все за секунду уплетешь!

Что-то в словах женщины, в ее голосе, во взгляде, каким она смотрела на сына, больно резануло Занилу, заставило ее сжаться. Чужой дом, чужая мать… Ее собственный дом укрыт саваном… Сколько дней она шла по лесу?

Голод непрошеной гостьей царапнулся у нее в животе и заурчал, словно кошка. Занила медленно, будто не до конца проснувшись, спустила ноги с печки, нащупала ими ступеньку, почти такую же, как дома, и спрыгнула на теплый, дощатый чисто выскобленный пол.

— Вот и умница! — женщина улыбнулась ей (стороннему наблюдателю могло показаться — почти так же, как и сыну, но все же неуловимо по-другому), и набросила на худенькие плечи, поверх собственной небеленой рубахи, в которую девочку одели вчера, теплый платок. Повела в сени умываться. Мальчонка последовал за ними, но на безопасном расстоянии: эту девочку, вышедшую из леса, он немного боялся.

В сенях, в плоском тазике, грелась специально принесенная вода. Занила наклонилась над ней и резко отпрянула назад, не узнав собственного отражения. Из воды на нее огромными серыми глазами смотрел кто-то совершенно чужой. Черты лица были ее, но изменившиеся до неузнаваемости, похудевшие, заострившиеся. Ее лицо было покрыто сетью царапин, только начавших заживать. Осторожно, сама боясь этого, Занила наклонилась ниже, разглядывая свою шею. Она еще слишком хорошо помнила клыки, вонзившиеся в ее плоть, поэтому даже прикосновение собственных пальцев вызвало у нее дрожь. Если неглубокие царапины выглядели так, то на что должна быть похожа ее шея? Но на белой коже ничего не было! Занила отогнула ворот рубахи, убрала спутанные волосы — ничего! Или почти ничего… Сбоку, под самым подбородком и ниже, там, где пульсировала едва заметная голубоватая жилка, рассекали кожу два тонких белых шрама… Именно сюда вонзил свои клыки зверь. Но когда раны успели затянуться?! Шрамы выглядели так, будто прошло много лет!

Женщина, положившая руку на плечо Занилы, заставила ее вздрогнуть и обернуться. Она не скажет ей ничего: она не поймет. Как вообще кто-то сможет такое понять?!

Женщина усадила Занилу за стол и поставила перед ней полную мису оладий и крынку густой сметаны, сама села напротив и просто смотрела, не спрашивая ее ни о чем. Потом женщина достала гребень, деревянный, украшенный причудливой резьбой, и принялась расчесывать спутанные волосы девочки, а сама говорила, снова не задавая вопросов, рассказывала о погоде, о себе, о муже и детях. Занила слышала и одновременно не слышала ее, позволяла прикасаться и не замечала этого. Она сидела на лавке, завернувшись в теплый пестрый платок, пригревшись в лучах скупого зимнего солнца, заглядывавшего в окно. Потом бухнула дверь в сенях, впуская морозный воздух и двух мальчишек-сорванцов. Женщина принялась отряхивать снег с их одежды, ругая сыновей, потом усадила их за стол и принялась кормить. Занила никуда не уходила, потому что никто не гнал ее, а самой идти ей было некуда. Она была дома. Пусть этот дом и не был ее домом, но он вполне мог им стать. Она смотрела на солнечный луч, медленно крадущийся по полу к ее лавке, и темные насмешливые глаза Хозяина наваждением отступали прочь…

Следующим утром вся изба проснулась еще до рассвета: в то время, когда небо только еще начинало светлеть, вернулся Яков. Марыти слышала, как он расседлывал лошадь в конюшне, и когда он шагнул в дом, вышла в сени встречать его. Она не прикрыла за собой дверь, и Занила, тихо спустившись с печки, зачем-то подошла к ней. Она хотела знать, что нашел Яков там, где побывал.

Яков поставил коня в стойло, задал ему овса и медленно, словно нехотя вошел в дом. Последние несколько верст он нарочно ехал медленно. Он хотел вернуться домой, но как ему рассказать о том, что он увидел? Дверь бухнула за ним, отделяя морозную предрассветную мглу от тепла жилой избы. Яков снял тяжелый тулуп, сшитый мехом внутрь, повесил его на крюк, вбитый в стену, и только потом повернулся к жене. Она ждала, с нетерпением вглядываясь в его лицо. Что он скажет? Яков медлил, не зная, с чего начать.

— Ну? — не выдержала Марыти. — Ты нашел ее отца? Рассказал ему? Я думала, он приедет с тобой.

— Там некого было искать, — Яков опустил глаза, не зная, как смотреть на жену. Как ему сказать?! Видят Боги, он не хотел взваливать это на нее! Как ему рассказать, что ужас, первобытный, древний, как сама ночь, подобрался так близко?! Он прошел в волоске от них, не прикоснувшись, но опалив своим дыханием бездны. Как им спокойно жить дальше. — Она не потерялась и не заблудилась в лесу, — тихо начал он. — Она спаслась.

— Что ты такое говоришь?! — Марыти стояла, завернувшись в платок, прижимая его концы к губам.

— Ее дома больше нет. В деревне побывали Хозяева…

Марыти метнулась к мужу, хлестнула его рукой по губам:

— Ты с ума сошел! Не говори о Них вслух! Даже не смей думать о Них! Они услышат и придут!

Яков схватил ее за руки, притянул к себе, заглянул в лицо, заставил понять, что это правда.

— Они уже пришли! Туда, в ту деревню за лесом, откуда девочка! Я знаю, что говорю! Я видел тела людей! Они там уже седмицы две. Может больше… Вся деревня! Никто больше не смог бы сотворить такого! Я не знаю, как девочке удалось спастись!

Он отпустил жену, и та, словно он лишил ее последней опоры, медленно осела вниз, опустилась на большой кованый сундук, стоявший возле стены, закрыла лицо руками… Хозяева вышли из Леса…

— Боги, сохраните нас! — прошептала она.

В избе, на полатях, посапывая, мирно спали две рыжие головки. И муж, и жена знали, что отдадут всю свою кровь каплю за каплей, чтобы защитить их. Вот только кто сказал, что Хозяев это остановит?

Занила сидела на высоком деревянном крыльце, с которого заботливые руки Якова тщательно смели весь снег. В первый раз за неделю, что девочка провела в доме Марыти и ее мужа, заботливая женщина позволила ей выйти на улицу. Да и то потому, что зима, пришедшая сюда, в сердце Махейна, столь свирепо, вдруг отступила, позволила оттепели зазвенеть капелью по крышам. За неделю, что девочка провела, не выходя из избы, Марыти успела сшить ей теплое платье, переделав одно из своих, девичьих, справила сапожки, обитые мехом, а перед тем, как выпустить во двор, укутала ее в свой лисий полушубок. Так что теперь Заниле было совсем не холодно сидеть на залитом солнцем крыльце. Дальше она спускаться не стала. И не потому, что первая в этом году оттепель превратила двор в сплетение крошечных озер и проток, а потому, что идти ей было особо некуда. С соседнего двора до нее долетали звонкие голоса детей: там рыжие близнецы со своими друзьями пытались играть в снежки, но в такую погоду, конечно, только все вымокли. Ох, и задаст же им Марыти трепку, когда они вернуться! Занила отмечала это краем сознания, не задумываясь, точно так, как ее слух отмечал звон капели на крыше и щебетание птиц. Она старалась ни о чем не думать, но мысли сами собой шли ей в голову.

Неделю назад, в тот день, когда Яков вернулся из ее деревни, они с женой до рассветы проговорили в сенях. Они старались не шуметь, но в предрассветной сонной тишине Занила отчетливо слышала каждое их слово. Они говорили о ней. А как только взошло солнце, Яков вышел со двора — он отправился в дом к старосте: тому необходимо было знать, что произошло в деревне за лесом. Староста собрал на совет всю деревню, и ближе к полудню с десяток самых крепких мужиков, вооружившись лопатами и топорами, на телегах выехали из деревни: мало кто из них знал людей, живших за лесом, но оставить их тела не погребенными значило обречь их души на вечное скитание перед Чертой, а это и на их собственные дома могло навлечь проклятие Богов! Обо всем этом Занила узнала только вечером от Марыти. Добрая женщина не отчаивалась разговорить девочку. Она не задавала ей вопросов, она просто садилась рядом и рассказывала ей обо всем, что происходило в деревне.

Через два дня мужчины вернулись, суровые и молчаливые. Яков вошел в избу и, не раздеваясь, опустился на лавку, посмотрел в лицо Занилы.

— Боги приняли их души! — тихо проговорил он. — Теперь твои родители за Чертой. Им хорошо и спокойно там.

Занила опустила глаза. Она понимала слова, но то, о чем он говорил, ускользало от нее. Для нее навсегда ее дом останется таким, каким она видела его в последний раз: склеп, укрытый белым саваном… Души ее родителей давно ушли, они оставили ее, иначе она бы чувствовала их, как она всегда по одному лишь скрипу калитки догадывалась, что это ее отец входит во двор!..

Занила сидела на крыльце. Длинный рыжий мех лисьего полушубка щекотал подбородок. Солнце, отражавшееся в бесчисленных лужицах, слепило глаза. Занила смотрела на дорогу, проложившую себе путь между двух рядов деревенских домов, поэтому она, наверное, первой заметила всадников, скакавших по ней. Мужчин было больше десятка. Все на высоких сильных лошадях, выбивавших крупные капли воды из-под копыт, они сами издали казались великанами. Они были одеты в полушубки мехом наружу, а поверх полушубков, для большего страха, сверкали звеньями плотные кольчуги. Спины седоков щетинились оружием: топоры, секиры, тяжелые палицы и длинные ножи, а у некоторых из-за плеча казалась даже крестовина мечей. Воины скакали, держа строй, двумя рядами, а между ними, поскрипывая колесами, катились три тяжело груженые телеги. Лица мужчин были спокойны и даже веселы: они приближались к очередному селенью. А чего им было бояться? Они были уверены в себе, своих товарищах и своем вожаке. И еще: за их плечами реяло знамя князя Махейна! Они были его людьми и собирали дань от его имени и в его честь!

Старшина отряда — крепкий седобородый человек, за плечом которого красовалась витая рукоять меча, а на левой руке висел щит со знаком князя — топор, перерубивший еловую ветвь, — резко остановил своего коня, не доезжая нескольких шагов до дома Марыти. Его отряд остановился за ним. Мужчина заприметил во дворе одного из домов стайку мальчишек, заигравшихся в снежки и поэтому не успевших вовремя спрятаться, а теперь робко прячущихся друг за дружку, словно перепуганные птенцы.

— Эй, ты, рыжий! Иди-ка сюда!

Зычный голос мужчина заставил вздрогнуть даже Занилу. Со своего высокого крыльца она видел, как мальчишки вытолкали вперед Левко — одного из двух сыновей Марыти. Именно на него и показывал старшина воинов. Мальчишка медленно, втянув голову в плечи, приблизился к огромному коню.

— А ты, я вижу, пацан — не промах! — хохотнул седобородый воин. — И не такие здоровяки, как ты, завидев нас, деру давали!

Дружина за его спиной грохнула таким хохотом, что две или три лошади попытались встать на дыбы, но их седоки сильными движениями рук утихомирили животных. Левко стоял, еще больше втянув голову в плечи, затравлено озираясь по сторонам. Он бы и рад был убежать, да только ноги его не слушались!

— Ты знаешь здешнего старосту, рыжий? — отсмеявшись, спросил великан. Левко судорожно кивнул. — Беги к нему. Передай, что гости знатные приехали. Пусть выходит встречать! Да пусть поторопится! Мы люди занятые — время зря терять не любим! Я тут у вас на околице корчму уютную заприметил. Вот в ней, скажи, мы и будем ждать.

Левко еще раз судорожно кивнул.

— Ну! Чего стоишь? — гаркнул великан так, что его конь недовольно повел ушами, а Левко из всех ног бросился бежать, поскользнулся на растаявшей дороге, чуть не упал, но устоял на ногах, нелепо взмахнув руками, словно крыльями мельницы, и умчался прочь, подгоняемый хохотом дружины, несшимся ему вслед.

Всадники не без труда развернули телеги на узкой разбитой дороге и повернули к корчме. Занила поднялась на ноги, только сейчас заметив Марыти, также вышедшую на крыльцо. Она стояла, прислонившись к косяку и прижимая руки к лицу, и молча смотрела на всадников, спешивавшихся во дворе корчмы. В ее взгляде плескался страх и предчувствие скорой беды. А по-другому и быть не может, когда в селенье заворачивает княжеская дружина. Такой взгляд Занила уже видела у нее однажды: когда Яков рассказал ей о Хозяевах. Но тогда угроза была гораздо дальше от их дома, хоть и гораздо страшнее. А сейчас вот они, в соседнем дворе! И не спастись, не вымолить у Богов милости!

Занила, не понимая, смотрела на женщину. Та перехватила ее взгляд, полный недоумения, и правильно его истолковала.

— В какой же глуши вы жили, малышка, — грустно улыбнулась она, — если ты не знаешь, что такое княжеская дружина, приехавшая собирать дань!

Не прошло и десяти минут, как Марыти и Занила, продолжавшие стоять на крыльце, увидели старосту в наспех накинутом полушубке, бегущего от своего двора к корчме. Куда только подевалась вся его спокойная неторопливая уверенность? Он даже не надел шапки, не расчесал своей окладистой длинной бороды. Он выглядел жалко и сам это понимал. Вслед за старостой к корчме собирались и другие люди. Гости, как они сами себя назвали, приехали не к одному старосте. Дань собиралась со всей деревни, а значит, и решать нужно всем миром. Со скотного двора, разворачивая рукава, вышел Яков, воткнул вилы в сугроб у крыльца, внимательно пригляделся, что происходит.

— Принеси тулуп, — попросил он жену. — Пойдем что ли?

Яков и Марыти спустились с крыльца, пересекли неширокую улицу и оказались на дворе корчмы, уже заполненном собравшимся народом. Занила пошла за ними.

На крыльце корчмы стоял старшина дружинников и внимательно оглядывал собиравшийся люд. Эта деревня была далеко не первой и не последней на его пути. Все, происходившее здесь, было ему уже знакомо. Все, что могло произойти, он знал наперед. Любое движение, которое могли предпринять крестьяне, не вызывало у него ничего кроме усмешки. Поэтому он стоял, спокойно уперев руки в бока, никуда не торопился и ждал, пока староста обратиться к нему с приветствием. Щит, до этого висевший у него на левой руке, он снял и пристроил на седле своего коня, но крестовина меча по-прежнему грозно поблескивала за его плечом. Его дружина рассыпалась по двору корчмы, кто-то из парней остался у телег с собранной данью и еще не распряженных лошадей, кто-то небрежно прислонился к крыльцу. Они также спокойно ждали, уверенные в своем старшине.

Старейшина деревни, стоявший напротив крыльца, несмотря на свой далеко не низкий рост, казался крошечным рядом с дружинником. Да дело было и не в росте: просто больше всего на свете ему сейчас хотелось исчезнуть, спрятаться, провалиться под землю, только не стоять здесь! Но он был старейшиной. Деревня на общем сходе выбрала его, они доверяли ему. Он не мог их подвести, но что он мог противопоставить этим людям — дружине самого князя?! За своей спиной староста слышал возбужденный ропот все нарастающей толпы, и это придало ему уверенности.

— Здравствуйте, добры молодцы! — произнес он, хотя голос явно был чужим. — Гости долгожданные! С чем пожаловали?

Дружинник усмехнулся в бороду на столь нелепое в данной ситуации приветствие, но традицию нарушать не стал.

— И вам поздорову, люди добрые! — его зычный голос разнесся над сразу притихшей толпой. — Давно я в ваших краях не был. Расскажите, как живете. Не обижают ли вас люди какие заезжие? Хорошо ли рожь родиться? Не обходит ли рыба ваши сети?

— Слава Светлым Богам… — начал было староста, пойманный в ловушку собственного же приветствия, но тут же осекся, вспомнив, кто перед ним. — Твоей ли заботою, или заступничеством предков, но люди лихие нас пока стороной обходят. А рожь у нас в этом году не уродилась совсем. Лето сам знаешь, добрый человек, какое было: по весне заморозки все всходы и побили. А еще хворь какая-то на нашу скотину напала. В середину лета почти на каждом дворе одной или двух голов сразу не досчитались. И не знаем, как зиму перезимовать до следующего урожая!

Староста смолк, запыхавшись от собственной несколько сбивчивой речи, и выжидательно посмотрел на дружинника. Крестьяне за его спиной одобрительно зашумели, подтверждая правдивость слов старосты. Даже Занила, прожившая в деревне всего неделю, успела заметить, что Марыти печет хлеб из серой муки, добавляет в него травы — сразу видно не от хорошей жизни. И разговоры о том, что теленок, родившийся у них во дворе, — единственный в этом году на всю деревню, она тоже слышала. Староста и не думал обманывать, сбивая размер дани. Деревне, в лучшие времена большой и зажиточной, в этом году действительно нечем было платить! От того на лбу старосты выступили бисерины крупного пота, а мужики за его спиной один за другим притихли. Слова, которые сейчас произнесет дружинник, могут стать для них приговором.

Дружинник еще раз обвел взглядом толпу собравшихся крестьян и усмехнулся в бороду:

— Ты, старейшина, не прибедняйся! Разгневаешь Богов, наговаривая на их немилость, — и правда отвернуться они от тебя!

— Всеми Богами клянусь: правду я говорю! — казалось, старейшина готов бухнуться перед дружинником на колени. — Не веришь — пройди по дворам, загляни в закрома — там пусто!

— Кто же у вас шустрый такой, что заранее предупредил вас о нашем приезде? — поинтересовался дружинник. — Чтобы вы все попрятать успели? — он говорил спокойно, и его спокойствие хлестало по ушам, так не вязавшееся с причитаниями старейшины.

— Не гневи Богов, добрый человек! — взмолился тот. — Мы в твоей власти, но не дай нам умереть с голоду! Неужели мало нам одной напасти? Или ты не знаешь, что за своей данью из Леса приходили Хозяева?!

Занила вздрогнула, голос старейшины сорвался и умолк, повиснув в наступившей вдруг посреди корчемного двора тишине, словно из далекого Леса повеяло морозной стужей. Дружинник внимательно посмотрел на старейшену, потом таким же изучающим взглядом обвел и остальных крестьян, пытаясь прочесть правду на их лицах.

— Кто? — переспросил он. — Хозяева?

Дружинник вдруг захохотал громко и заразительно, так, что с соседней крыши снялась стая воробьев, согнулся чуть ли не пополам, обхватив себя руками за бока. Его дружинники захохотали вслед за ним. Крестьяне смотрели на них с немым изумлением, не понимая, что происходит.

— Ты что старик, — обратился дружинник к старейшине, просмеявшись и как-то сразу утратив все выказывавшееся до этого уважение, — совсем из ума выжил?! Или меня дураком считаешь, что кормишь меня детскими сказочками?! Мне не пять зим от роду, чтобы верить в эти страшилки! Лес? Хозяева? А может в твою жалкую хижину сами Боги заглянули, да заповедали тебе дань князю отдавать?!

Старейшина втянул голову в плечи, словно дружинник ударил его. Но этот смех словно придал ему новых сил. Когда он снова заговорил, голос его звучал уже тверже:

— Князя твоего мы всегда чтили и дань ему отдавали сполна! Попробуй сказать, если было не так! Про неурожай и про хворь коровью я правду тебе сказал. Ни один десяток зим я землю топчу, и никто еще меня во лжи обвинить не посмел! За это я здесь и староста. А имя Хозяев всуе мне еще отец мой, который сейчас смотрит на меня из-за Черты, упоминать запретил, потому что выходят они из Леса и несут с собой смерть, и не спастись от них никому из людей, попавшихся им на пути. И нет ужаса страшнее… Они побывали в дальней деревне, что за лесом на севере. В той деревне не осталось никого живого, да и деревни самой, считай, уже нет — я сам побывал там и видел. Из всех людей только девчушка маленькая и спаслась, каким-то чудом вышла к нашим дворам!

Дружинник слушал его внимательно, не перебивая, но не спешил прятать усмешку.

— Девчушка маленькая, — проговорил он, словно вспомнив что-то или надумав. — Покажи-ка мне ее.

Занила почувствовала вдруг, как все крестьяне, столпившиеся во дворе корчмы, одновременно повернулись к ней и даже, словно, расступились: мало кому хотелось быть предметом особого внимания княжеских воинов. Дружиннику не понадобилось других указаний. Он с легкостью, удивительной при его огромном росте и широченных плечах, спрыгнул с крыльца и остановился возле Занилы, внимательно разглядывая совсем маленького рядом с собой, светловолосого ребенка.

— Значит это ты и есть? — спросил он. — В твою деревню пришли хозяева? Они убили твоих родителей? Расскажи мне.

Девочка, не мигая, смотрела на него огромными серыми глазами и молчала. Но не от страха. Она и не думала пугаться его, такого большого и грозного, перед которым в немом ужасе трепетала вся деревня. Дружиннику вдруг стало не по себе. Словно на залитый солнцем двор корчмы вдруг пахнуло метельной зимней ночью…

Он отвел глаза, стараясь ничем не выдать охватившего его смятения, не понимая сам, что произошло. Никто не должен заметить: ни крестьяне, толпившиеся вокруг, ни тем более свои! Не может он себе позволить сомнений! Чушь все это!

— Значит эта девчонка не ваша? — поинтересовался он у старейшины, специально остановившись совсем близко от него, прекрасно зная, какое впечатление производит его массивная фигура, когда нависает над человеком. — Она пришла откуда-то со стороны, рассказала вам сказочку при этих ваших Хозяев, а вы ей и поверили!

— Она ничего не рассказывала нам, — запинаясь, но все еще довольно твердым голосом проговорил старейшина. — Ты же видишь, добрый человек, эта девочка молчит. Она неделю уже у нас и за все это время не произнесла ни слова. А то, что Хозяева сотворили в ее деревне, я собственными глазами видел!

— Так значит, она не ваша? — повторил дружинник, словно ухватившись за какую-то мысль.

— Нет, — качнул головой староста, не понимая, к чему тот клонит.

— И дань вам платить нечем?

Староста судорожно сглотнул и снова мотнул головой из стороны в сторону. Дружинник сделал шаг от него к Заниле.

— Отдайте мне ее. Это будет вашей данью! Рабы при княжеском дворе сейчас ценятся высоко. Я думаю, этого хватит за этот год и даже за следующий.

По толпе крестьян пронесся изумленный вздох и стих сам собой. Все они стояли и смотрели на Занилу. Староста молчал. В северном Махейне не было рабства. Они знали, конечно, что в далеких южных странах оно существует, но им самим это казалось диким. А уж о том, чтобы продать в рабство кого-то из своих близких, не могло быть и речи! Но, с другой стороны, дружинник прав: она чужая. Эта странная, упорно молчащая девочка, вышедшая к ним из леса. Кто знает, может быть, хозяева сохранили ей жизнь не с проста, и придут за ней?! И дань платить нечем! От этих дюжих парней одними разговорами не отделаешься. Они пришли сюда за данью и без нее не уйдут! Они начнут грабить, и может быть, даже прольется кровь!

Одно рассуждение нанизывалось на другое, услужливо приводя удобные аргументы. Староста не смотрел на девочку, от которой как-то незаметно отхлынула толпа, так, что она осталась стоять совершенно одна посредине двора. Толпа все решила.

Марыти вдруг шагнула вперед, прижала к себе девочку.

— Что вы люди, совсем ума лишились?! — она оглянулась по сторонам, ища поддержки. Неужели она одна понимает, какое непотребство они творят?! — Своих детей, небось, в рабство не отдаете!

Но ответом ей было молчание. Марыти обернулась на мужа, ища хотя бы у него поддержки, но Яков отвел глаза в сторону. Девочка вдруг высвободилась из ее рук, отстранилась.

— Защищай своих сыновей, — тихий звонкий детский голос, с которым никак не вязались по-взрослому твердые интонации, заставил ее вздрогнуть. Занила смотрела на нее снизу вверх, но женщине вдруг захотелось упасть перед ней на колени. — У меня свой путь.

Занила прикрыла глаза. Слез не было, да и не о чем ей сейчас было плакать. Она стояла совершенно одна посреди залитого солнцем двора корчмы, и темные глаза хозяина мерцали впереди, звали на ее путь. И она знала, что теперь так будет всегда.

Ранним утром на последней из трех груженых телег из деревни уезжала девочка. Марыти так и оставила ей свой лисий полушубок, даже муж не посмел ей этого запретить. Она не плакала, только крепче прижимала к груди сыновей, а они не отстранялись, не вырывались из материнских рук, как обычно. Вряд ли они понимали, что произошло, но и их словно опалило чужое непонятное горе.

Занила сидела на тюках, завернувшись в просторную для нее лисью шубу, а телега неспешно катилась вперед по смерзшейся за ночь дороге. По обе стороны от нее скакали дружинники, копыта их лошадей звонко цокали, выбивая крошки льда. Занила смотрела на деревню, остававшуюся позади, на дом, почти скрывшийся за поворотом дороги. Этот дом так и не стал ей родным. На его пороге неподвижно, закутавшись в пестрый платок, стояла женщина, так и не ставшая ей матерью. Еще один дом, который подернется пеплом, покроется белым саваном снега.

Глава 3. Княжеская дань

Вольное княжество Махейн, столица Североград. 1270 год от Сотворения мира.

Тяжело груженая телега катилась по дороге, то и дело подпрыгивая на колдобинах смерзшейся, но еще не занесенной снегом грязи. Впереди нее катились еще две такие же. У самой первой вчера, перед привалом, на особенно крутом повороте отлетело колесо. Возница едва успел остановить лошадь, не дал княжеской дани развалиться по всей дороге. Но несколько больших глиняных кувшинов все же спасти не смог: они выкатились из-под казалось бы надежно увязанного кожаного полога и разбились в мелкие осколки, разлилось по промерзлой дороге запечатанное в них масло. От того старшина, ехавший впереди на своем крупном гнедом жеребце, с утра был хмур. Да и колесо, не без труда отысканное в придорожной канаве и за ночь кое-как приколоченное на свое законное место, катилось неровно, скрипя, словно задевая за что-то, то и дело предательски кренилось, норовило соскользнуть прочь. Возница был чуть ли не мрачнее самого старшины. Он хмурился, заставляя лошадь идти шагом и постоянно оглядываясь назад.

Впрочем, его лошадь была скорее рада этому обстоятельству, как и верховые лошади дружинников. На этой дороге, покрытой колдобинами, всадники больше не могли ехать как прежде — по бокам телег: копыта лошадей то и дело соскальзывали с обочины, животные спотыкались, не без труда выбираясь из засыпанного снегом кустарника. Отряд отправлялся за данью в самом начале осени. Кто же знал, что зима придет в Махейн так скоро и так сурово утвердит свои права? О зимних подковах для лошадей тогда не задумались.

Обо всем этом и еще о многом другом размышлял старшина, приказывая своим людям занять места перед телегами и позади них. Он хмурился в бороду и покрикивал на людей, которые, как ему показалось, двигались недостаточно расторопно. Парни, обычно острые на язык и не упускающие случая поддеть дуг дуга, а иногда и ответить своему старшине, сейчас молчали. Они были в походе уже больше двух месяцев. Они объехали весь северо-западный Махейн. Они просто устали. И то обстоятельство, что всего в десяти переходах от княжеской столицы из-за сломанного (будь оно проклято всеми Темными Богами!) колеса им приходилось тащиться шагом, отнюдь не добавляло им расположения духа! Никто из них упорно не смотрел на свернувшуюся в своей лисьей шубе под пологом последней телеги маленькую девочку.

Первые дни ехать Заниле было интересно. Ни старшина, никто из дружинников ничем не ограничили ее свободу. Ее просто посадили на телегу и велели во время привалов никуда от лагеря не уходить. Старшина, словно стараясь напугать глупого маленького ребенка, начал рассказывать ей о голодных волках, бродящих в лесу, но, заметив совершенно не детскую насмешливую улыбку, блуждавшую на губах Занилы, смутился, оборвал свою речь на полуслове и ушел на свое место в начале маленького каравана. Так Занила и ехала, удобно устроившись на тюках с мягкими шкурками пушных зверьков, и с любопытством оглядывала все, мимо чего они проезжали. Но пейзаж от севера Махейна к югу менялся мало. Только в лесах стало больше лиственных деревьев. Хотя, впрочем, и самих лесов стало меньше. По сторонам дороги все чаще тянулись луга и холмы, изрезанные оврагами. Но это вносило не слишком большое разнообразие в окружающий ландшафт. Вскоре Заниле стало скучно, тогда она принялась разглядывать дружинников. Среди них были и совсем еще молодые парни, и зрелые мужчины с серебрившимися сединой бородами. Все они были крепкими, в каждом их движении сквозила сила… И еще: они были дружиной! Их сила заключалась еще и в уверенности друг в друге. Они знали друг друга настолько хорошо, словно были родными братьями, словно сражались вместе много лет. Впрочем, последнее как раз и могло быть правдой. Они переговаривались между собой в дороге, они вместе устраивались на привал, они горланили песни, шутили и смеялись собственным шуткам… Они словно не замечали Занилы. Нет, они не забывали кормить ее на привалах и устраивать ей ночлег не слишком далеко от огня, но ни один из них за прошедшие две недели ни разу не заговорил с ней. Не сразу, но Занила смогла понять: она — лишь дань, которую везут князю. Мало чем отличающаяся от тех же шкурок пушных зверьков!

Когда на второй неделе пути с неба вдруг начали падать тяжелые хлопья снега, телегу затянули кожаным пологом. Занила забралась под него: к тому моменту она успела рассмотреть и запомнить лица уже всех дружинников, до мельчайших деталей изучить их одежду, оружие и даже сбрую их лошадей. И даже когда снег кончился, она осталась под пологом. Она выбралась из-под него лишь однажды: когда отряд дружинников въехал в деревню. Это была последняя деревня на их пути. Телеги уже ломились от добра — в этом году они собрали хорошую дань для своего князя. К тому же дом был уже совсем близко. Дружинники знали это, в отряде витало нетерпение, никто не хотел задерживаться в этой деревне надолго. Старшина, вполне разделяя чувства своих ребят, направил своего коня прямиком к дому старейшины. Он собирался закончить с делами как можно быстрее и, может быть даже, не оставаться здесь на ночлег.

Старейшина, предупрежденный шустрыми мальчишками, вышел встречать их на крыльцо. Это был совсем древний старик. Годы не пощадили его, согнули пополам. Он стоял, опираясь на посох, и его голова мелко подрагивала, но когда он поднял взгляд на дружинников, глаза его оказались острыми и умными. Занила откинула полог телеги, с интересом наблюдая все, что происходит вокруг. Как и в деревне, откуда забрали ее, к дому старосты стали собираться все жители деревни.

Дружинник спешился и подошел к старейшине, который поприветствовал его старчески дребезжащим голосом и тут же завел длинный разговор, интересуясь, хорошо ли доехали «дорогие гости». Наверное, никогда терпение не давалось дружиннику с таким трудом! Все его планы о том, чтобы быстро забрать причитающуюся дань и уехать, рушились. Не зря местные жители выбрали себе такого старосту! Старик был дряхл и, казалось, готов был развалиться от малейшего дуновения ветра, но ум его работал быстро, и хитрость с годами только прибыла. Он с живописными подробностями описывал все беды, свалившиеся за год на его несчастную деревню, нищету местных жителей и… их преданность князю!

Дружинник нередко сталкивался с подобной линией поведения: описать бедственное положение деревни, чтобы сбавить дань. Но чтобы настолько искусно! Ни к одному слову не придраться! И, словно бы невзначай, старик упомянул своих родственников, живущих в княжеской столице. Словно намекнул: тронь меня — до самого князя дойду, расскажу, как его верноподданных обижают!

Дружинник чувствовал, как в бессильной злобе сжимаются его кулаки. Нет, он, конечно, справится. Он не первый год собирал дань для своего князя и не таких еще старейшин обламывал, но время… Оно уходило. Он спиной ощущал растущее раздражение своих ребят, но ничего не мог сделать: раньше завтрашнего утра из деревни не выехать, а может еще и не на один день придется задержаться, пока обшаришь все дома, залезешь во все погреба, перетрясешь все закрома!

Старик тем временем, опираясь дрожащей рукой на свой костыль, спустился с крыльца и пошел вдоль телег с данью, расхваливая богатства, которые дружинники везли своему князю, и одновременно сетую на собственную бедность и немилость Богов. Старик доковылял до последней телеги, и тут его взгляд остановился на маленькой девочке, укутанной в лисью шубу. Старейшина повернул свою трясущуюся голову к дружиннику и поинтересовался, откуда взялось у них это дитя. Дружинник хотел было ответить старику, что не его это дело, но мысль, неожиданно пришедшая ему в голову, заставила его самого себя оборвать на полуслове. Идея была такая, что дружинник даже сам себе подивился. Он усмехнулся, но густая борода скрыла его усмешку, и слова его прозвучали более чем серьезно:

— Это дочь старейшины из деревни, в которой мы побывали седмицу назад. В этом году во многих селеньях неурожай. Наш милостивый князь разрешил отложить уплату дани до следующего года, но чтобы деревни своих обещаний не забыли, повелел, чтобы старейшины отправили к нему на службу по одному из своих детей. В той деревне нам не повезло: у старейшины были только дочери, — дружинник внимательно и многозначительно поглядел на старика. — Но ведь у тебя, почтенный, есть сыновья?

Час спустя телеги, на которых заметно прибавилось добра, выехали из деревни. Староста (и откуда только взялась в нем такая молодецкая прыть?) чуть не пинками подгонял мужиков и баб, пока они стаскивали к телегам дань для князя, а теперь, разом обессилев, стоял на околице деревни, тяжело привалившись на свой посох.

С тех пор Занила ехала, свернувшись клубком на своей телеге. Из-под тяжелого полога ей было видна только дорога, вся в застывших колдобинах грязи, лентой утекавшая из-под колес и ложившаяся под копыта коней. Она смотрела на нее, словно завороженная, и мысли ее также утекали прочь.

Сегодня ночью она видела сон. Она снова была дома. Словно не было ничего. Весь тот кошмар растворился и исчез, словно туман в утреннем воздухе… Она была дома. Был первый день зимы, но ей было совсем не холодно. Она бежала через заливной луг, по берегу речки, к деревне. Мягкий пушистый снег, срывался откуда-то с вышины, тыкался ей в лицо, путался на ресницах. Она смеялась, смахивая его и снова подставляя лицо снегу. И небо было совсем не по-зимнему светлым. Словно пелена туч, из которых сыпался снег, была тонкой-тонкой, а за ней сияло солнце, заставляло Занилу щуриться, когда она поднимала голову вверх.

Она была не одна. Впереди нее бежали ее сестры: Лара, Катрин и даже Мирима. Мирима была самой старшей, в последний год она все чаще пропадала на посиделках с женихами и редко бывала с сестрами, но здесь, во сне, Занила не помнила этого, и Мирима бежала вместе с ними по заливному лугу, по густой траве, присыпанной первым пушистым снегом. Они бежали и смеялись, раскрасневшись, в распахнувшейся одежде, на бегу наклонялись и подхватывали пригоршни снега, неловко лепили из него снежки, бросали друг в друга. Но рыхлый снег никак не хотел слипаться и рассыпался пушистым облачком, лишь только сорвавшись с бросившей его ладони, еще больше дразня. Они смеялись и бежали, догоняя друг друга. А совсем близко был дом. Из трубы валил дым, а на крыльце избы стояла женщина с ореолом пепельно-светлых волос над головой, в накинутой на плечи овечьей шубе и смотрела на них. Она старалась смотреть сурово: сейчас они подбегут, ох, и задаст же она им трепки за промокшие ноги и растрепавшиеся косы! Но на лицо женщины непрошеной гостьей закралась улыбка. И дочери это видели, и поэтому ничуть не боялись матери, со всех ног бежали к ней: сейчас наберут в руки побольше снега, еще и в мать запустят…

Занила засмотрелась по сторонам, а когда вновь взглянула вперед, сестры уже были на крыльце, обняли мать все три сразу, и она увела их в дом, даже не взглянув на младшую, словно не заметив ее! Что-то кольнуло Занилу в сердце, словно предчувствие, заставив ее забыть все на свете, рвануться к дому, из всех сил закричать: «Мама!»

Она влетела на крыльцо, где всего секунду назад стояла светловолосая женщина, распахнула дверь и остановилась на пороге. Изба была пуста. Дверь из сеней в жилые комнаты была распахнута настежь, и там тоже было пусто. Пусто и холодно. Как на улице, словно здесь не топили уже много дней, словно сюда давно уже не заходил ни один живой человек!..

Занила не знала, что же произошло раньше: то ли она проснулась, то ли она все вспомнила во сне, но осознание пришло мгновенно и безжалостно. Ее дом лежал, укрытый саваном, а отец уже, наверное, выстроил для своей жены и дочерей новую избу там, за Чертой… И ей туда не войти.

Занила свернулась клубочком под тяжелым кожаным пологом, прижавшись спиной к борту телеги. Ее ноги упирались в тюки, туго набитые пушистыми шкурками. От них исходил кисловатый запах свежевыделанной кожи, но девочка не замечала его, как не замечала и морозного воздуха, проникавшего под полог снаружи: в лисьей шубе ей было тепло. Этой ночью она проснулась задолго до рассвета и так и не смогла больше уснуть: она слышала смех сестер, убегающих от нее. Она знала: если закроет глаза, то увидит их. Зачем они пришли к ней? Звать за собой? В их новом доме пусто и холодно без нее. Если бы так! Занила прикрыла глаза. Женщина в овечьем полушубке стоит на крыльце, и зимнее солнце запуталось в ее светлых волосах. Она улыбается… Одинокая крошечная слеза выступила в уголке глаз девочки, не удержалась и покатилась вниз, оставляя на щеке мокрую дорожку.

Рыжая лошадь проскакала крупной рысью мимо телеги, на которой сидела Занила. Всадник заставил животное поравняться с конем старшины, хотел сообщить тому новость, но старшина уже и сам все видел: впереди, за расступившимся лесом, на вершине крутого холма показалась корона кремля. Деревянная крепость, охранявшая княжескую столицу, величественно вырисовывалась на фоне стального зимнего неба. Грозно щетинились шпили на занесенных снегом покатых крышах башен, зловеще темнели бойницы, опоясывавшие их, тянувшиеся по верху прясел. Но для княжеского отряда ничего зловещего не было и быть не могло в этом потемневшем деревянном ожерелье, лежащем на плечах холма: они возвращались домой! Лошади под дружинниками, почуяв близкое стойло, нетерпеливо зафыркали, перебивая копытами, норовя понестись вскачь. И даже тяжеловоз, впряженный в первую телегу, катившуюся неровно, накренившись на один бок, потянул ее вперед быстрее. Возчик натянул поводья, заставляя животное вспомнить, кто здесь хозяин, а сам ругнулся в голос на проклятое колесо: уж ему-то хотелось оказаться дома ничуть не меньше, чем мохноногому коню!

На закате, когда затянутое облачной пеленой небо и снег, лежащий на склонах холмов, стали бледно-розовыми, отряд дружинников въехал в городские выселки. Деревни привольно раскинулись по пологим склонам холма, чувствуя себя вполне вольготно под защитой княжеской крепости. По обочинам стояли добротные дома явно не бедствующих крестьян, и сама дорога была ровно укатанной, заботливо расчищенной от снега. Еще на околице отряд заприметили вездесущие громкоголосые мальчишки и теперь бежали вслед за лошадьми, чуть не бросаясь под копыта, мечтая, чтобы дружинник обратил внимание именно на него, позволил подержаться за стремя. Из домов, привлеченные криками мальчишек, выходили люди. Занила выглянула из-под своего полога, чтобы посмотреть, что происходит вокруг. Как же разительно отличалось все от того, как их встречали в других деревнях! Еще бы: там они были незваными гостями, пришедшими отбирать с таким трудом нажитое добро именем князя, защиты которого во многих деревнях еще не видели. А здесь они были свои! Сыновья, мужья, воины князя, за широким плечом которого жилось вольготно и спокойно, заступники! Отовсюду раздавались приветственные крики, мужики снимали с голов шапки и махали ими, а девки ласково улыбались пригожим молодцам, привезшим с собой удачу и богатую дань. И, конечно же, мальчишки продолжали бежать рядом с телегами, даже и не думая посягать на княжеское добро, просто мечтая почувствовать себя причастными к славе отряда!

Занила с любопытством оглядывалась по сторонам. Лица дружинников светились от радости и нетерпения. Многие тоже срывали с головы шапки и махали ими в ответ. Молодые парни лукаво подмигивали девкам, обещая скоро вернуться и принести гостинец. Седобородые воины продолжали держаться степенно, но и на их лицах играли улыбки: они были дома! Может быть, кто-то из отряда даже жил в этой деревне, может быть, сейчас он проезжал мимо собственной избы, и это его жена с маленьким сынишкой вышла на крыльцо и махала ему, но никто из дружинников даже не подумал оставить отряда. Их долг перед князем выполнен еще не до конца. Только когда тяжело груженые телеги с данью окажутся под надежной защитой в просторных кладовых кремля, только тогда можно будет считать их поход законченным. Они разойдутся по домам, к своим женам и ребятишкам, к престарелым родителям, все эти два с лишним месяца не спавшим ночами. Позволят окружить себя заботой, накормить, попарить в бане… А через пару дней князь соберет всю свою дружину во дворе крепости, скажет, сколько же всего дани собрали они в этом году, и каждому дружиннику выделит его часть за верную службу. Вот тогда можно будет и погулять! И подарки родным справить. И зажить спокойной семейной жизнью до весны, до нового похода. Или, если наскучит вдруг такая жизнь или князь призовет, взять себе ученика из смышленых соседских мальчишек и начать учить его ратному делу, готовить нового воина в дружину князя…

Об этом и еще о многом другом думали дружинники, поднимаясь по крутому склону холма к крепости. Короткий зимний день догорел быстро, и громада кремля неясно чернела, нависая над их головами. То там, то здесь, на гребне стены начали загораться огоньки, до дружинников долетали голоса менявшейся стражи. Воины прислушивались к родным звукам, по голосам пытаясь узнать своих знакомых, обмениваясь друг с другом предположениями. Молодой огненно рыжий парень, которого в отряде любили за веселый нрав, звонкий голос и огромное количество пристойных и не очень песен, которые он без устали горланил у костра на каждом привале, не выдержал первым. Он хитро сложил пальцы, прижал их ко рту и что есть мочи свистнул так, что его конь зафыркал и попытался встать на дыбы. На стене его свист услышали и, похоже, узнали, потому что в ответ донеслось бурное молодецкое приветствие. Невидимый снизу дружинник вспомнил и самого рыжего, и всех его родственников не забыл помянуть.

Вскоре тяжелые дубовые ворота распахнулись, и отряд въехал внутрь кремля. Повозки остановились посреди просторного двора. Вокруг высоко вздымались отвесные стены прясел, на них то там, то здесь светились огни ярко пылающих факелов, а впереди высилась громада княжеского дворца. Темнота не позволяла Заниле как следует разглядеть его, да и времени ей на это не дали: отряд окружили со всех сторон, помогли усталым воинам спешиться. Как это было ни странно, но Занила только сейчас поняла, что из кремля их приближающий отряд разглядели уже давно и поэтому ждали. Казалось, что в этом было удивительного? Ведь именно поэтому кремль и был выстроен князем на вершине высокого холма, с которого как на ладони просматривались все окрестности, и именно для этого по вершинам крепостных стен без устали ходили зоркие часовые. А свист Рыжего был не предупреждением, просто приветствием друзьям, ждущим дома!

К старшине отряда подошел высокий немолодой мужчина. Он не пробирался сквозь толпу, не расталкивал никого, люди сами незаметно расступились перед ним, уступая дорогу. Рядом со здоровяком-старшиной этот человек казался по-молодецки стройным, но каждое его движение выдавало в нем уверенность человека, привыкшего к власти над людьми. Занила, по-прежнему, наблюдавшая со своей телеги за суетой, царившей вокруг, почувствовала, как у нее тревожно замерло сердце: уж не сам ли это князь? Мужчина бросил на телеги, груженые добром только один взгляд, но сомневаться не приходилось: он успел заметить и оценить все.

— Приветствую тебя, почтенный Мирослав! — старшина дружинников снял с головы шапку и поклонился в пояс, без тени подобострастия, выказывая только искреннее уважение. Занила, уже затаившая дыхание, не смогла сдержать невольного разочарованного вздоха. Даже она, прожившая всю свою жизнь в глухой деревушке, знала, что с приветствием «почтенный» обращаются к старшему и уважаемому человеку, но все-таки не к князю! Хотя почему она с таким нетерпением ждала увидеть именно князя? Ну и что, что все те недели, которые она провела в караване его сборщиков дани, дружинники говорили о нем с неизменным восхищением. Чего она-то от него ждала? Занила не могла ответить на этот вопрос.

— И тебе поздорову, Булан! — ответил мужчина, спокойным голосом, привыкшим, что его слышат и слушают, и похлопал старшину по плечу, как старого боевого товарища. — Наконец-то и вы вернулись!

Старшина, ободренный дружеским приветствием, снова подобрался, услышав последние слова. Занила, не пропускавшая мимо ушей ни одного слова, усмехнулась про себя: она впервые слышала имя старшины, но как же оно ему подходило! Мощный и сильный, словно тяжелый меч, висевший у старшины за плечом! Впрочем, может быть, это и было прозвище. В дружине у многих они были: на поле сражения, в разгар жаркой битвы, окликая товарища, дерущегося с тобой спина к спине, нельзя выдать врагу его истинного, нареченного родителями имени: отвернется удача, осерчают предки, оберегающие воина!

— Не серчай, Мирослав! Сам знаю, что еще восемь дней назад должны были здесь быть. Не по своей воле задержались! — старшина нахмурился. — Скажи, сильно ли гневается князь?

Тот, кого называли Мирославом, усмехнулся в седую аккуратную бородку, только подчеркивавшую сильный волевой подбородок, и даже не подумал убрать руку с плеча старшины.

— Князь наш сам знает, когда ему гневаться. А уж с чего ему гневаться на свою верную дружину, даже я сказать не могу, хоть и был советником еще у его отца! — старшина хотел было еще что-то сказать, но Мирослав не позволил ему. — А то я от старости совсем ослеп и не вижу, что у тебя одна телега на трех колесах идет, а половина лошадей без подков? Или я не знаю, что ты со своими ребятами с севера Махейна вернулся, где зима уж месяц как стоит и снегу по колено?

— И то, правда, — кивнул старшина, успокаиваясь, а Мирослав, который, несмотря на все свои прожитые года, только в шутку и мог называть себя стариком, продолжил.

— И уж тем более не привык наш князь гневаться на тех, кто привозит ему богатую дань. Ну и что, что твой отряд вернулся из похода последним, зато по добыче вы далеко не последние! — Мирослав повел старшину вдоль телег. — Много добра прибавится сегодня в кладовых князя. А как все сосчитаем, можно будет и свою долю каждому выделить.

Двое мужчин остановились напротив Занилы. Мирослав внимательно посмотрел на нее и удивленно качнул головой.

— Редкую дань ты привез нашему князю, а еще боишься, что он будет не доволен! — усмехнулся он. Старшина улыбнулся, довольный похвалой, а советник князя продолжил. — Где ты ее взял? Какая деревня обеднела настолько, что не смогла собрать ни одной звериной шкурки, ни одного бочонка меда, ни хотя бы шерсти со своих овец?! Я ведь сам с севера княжества. Я знаю, что там просто так своих детей в рабство не отдают!

Двое мужчин разговаривали так, словно девочки и не было вовсе рядом. Как обсуждали бы любую другую вещь из собранной для князя дани. Мирослав пытливо посмотрел на старшину, и тому пришлось рассказывать:

— Она была чужой в той деревне, где мы ее забрали. Она вышла к ним из леса, и они подобрали ее. Старейшина той деревни утверждал, что всю ее семью загрызли дикие звери. Я не знаю, правда это или нет, они мне сказки всякие пытались рассказывать!

Мирослав подошел ближе к телеге и впервые посмотрел прямо в глаза Заниле:

— Как тебя зовут?

Девочка продолжала разглядывать мужчин, не произнося ни слова. Мирослав подождал минуту, потом оглянулся к старшине.

— Она что немая? Язык должна понимать. Почему она молчит?

— Она все время молчит, — пожал плечами тот и нахмурился: кажется, он начинал понимать, что с данью, которую он привез князю, могут быть проблемы. — Она может говорить. Я слышал. Она произнесла всего пару слов, когда мы ее забирали из деревни. А так все время молчит, сколько ее ни спрашивай!

Мирослав еще раз внимательно посмотрел на девочку:

— Значит, ты так и будешь молчать? — казалось, Занила не слышит его. Советник князя кивнул головой, словно отмечая ход собственных мыслей. — Скрытная, хитрая и упрямая. Хорошую же дань, Булан, ты привез своему князю! — он усмехнулся, скорее искренне веселясь над незадачей своего старого товарища, чем отчитывая его, но старшина опустил голову, чувствуя себя виноватым. — Ладно тебе! — Мирослав, подбадривая, так хлопнул его по плечу, что далеко не хилый дружинник покачнулся. — Надеюсь, она хотя бы послушная?

— Да! — поспешил заверить его старшина. — Очень послушная и очень тихая!

— Тихая, это да! Ни единого звука! — советник князя весело рассмеялся и направился прочь от телег, предоставив сбежавшимся холопам разгружать княжескую дань под присмотром суетливого плешивого писца. Он был искренне рад, что наконец-то из похода вернулся последний отряд. И даже странная рабыня не могла испортить ему настроение: мягкие пушистые шкурки, янтарный густой мед, тюки с шерстью, связки жирной вяленой рыбы, редкий речной жемчуг — кладовая князя и так будет ломиться от всех этих богатств!

— Отведите ее в клеть и не забудьте покормить! — крикнул он, обернувшись, старшине, оставшемуся стоять возле телег, озадаченно почесывая бороду.

Все дружинники из отряда уже разошлись, увели своих лошадей в конюшню, только старшина еще какое-то время стоял посреди двора, наблюдая, бережно ли холопы разбирают княжескую дань, не пропускает ли чего внимательный писец, но вскоре и он ушел. Занила внимательно наблюдала за всем, что происходит вокруг. Какое-то время назад один из холопов согнал ее с телеги: она мешала ему выгружать тяжелые тюки с пушистыми шкурками, и теперь она просто стояла недалеко от телеги. Никто не говорил ей, что она должна делать, куда идти, на нее просто не обращали внимания. Впрочем, к этому Занила уже начала привыкать, наверное, ей даже это нравилось. Вот только была уже глубокая ночь. В походе дружинники в это время уже всегда устраивали привал, готовили сытную жирную похлебку, не забывая налить миску и маленькой рабыне, а после выставляли сторожей и укладывались спать. И теперь Занила хотела есть. Вблизи от ярко пылающих факелов, воткнутых в землю вокруг телег, было не холодно, но она уже устала стоять возле колеса, в животе глухо урчало, а глаза помаленьку закрывались сами — собой. Поэтому, когда щуплый лысоватый писец остановился возле нее, Занила даже обрадовалась.

Писец был уже не молод, под сдвинутой на затылок шапкой были видны глубокие залысины, да и русая бородка казалась какой-то облезлой, торчащей в разные стороны. Светлые глаза, привыкшие щуриться, разбирая или выводя хитрые буквы, сверху вниз посмотрели на Занилу. Посмотрели изучающее, но как-то равнодушно. Мужчина поднял к груди деревянную дощечку, натертую воском, на которой тщательно подсчитывал привезенную дань, и длинным металлическим писалом стал что-то старательно на ней выводить, очевидно, записывая и эту княжескую дань. Потом еще раз, уже мельком, взглянул на девочку, словно убеждаясь в правильности сделанных выводов, и кивнул ей головой:

— Иди за мной!

Он бережно прижал драгоценную дощечку к груди, развернулся и стремительно пошел прочь от телег, которые холопы уже торопились укатить под навес. Занила пошла за ним или, точнее, почти побежала. От долгого стояния на одном месте ее ноги совсем замерзли и онемели и теперь не хотели слушаться ее, а мужчина шел вперед размашистым шагом, ничуть не заботясь, поспевает ли за ним маленькая рабыня. Они пересекли двор, вошли под навес, слабо освещенный дымным факелом, и остановились перед деревянной дверью. Писец приподнял засов и толкнул ее. Внутри оказалась крошечная клеть с устланным соломой полом. Ни мебели, даже самой убогой, ни какого-либо источника света. Занила в нерешительности остановилась на пороге.

— Заходи! — приказал писец. — Здесь проведешь ночь.

Разумеется, кому придет в голову заботиться о комфорте для какой-то рабыни? Странно, правда, что ее не отвели к остальным рабам, обитавшим на княжеском дворе. Эта мысль, мелькнувшая в голове Занилы, скорее обрадовала ее. Она еще раз заглянула в клеть: в лисьей шубе она здесь не замерзнет, только бы поесть принесли, и шагнула внутрь. Тяжелая дверь мгновенно закрылась за ней, только чуть не стукнув ее по спине, и засов опустился на свое место. Занила осталась одна в полной темноте, только спустя некоторое время, когда ее глаза немного привыкли, она смогла разглядеть слабую полоску света, пробивавшуюся из-под двери. Она завернулась плотнее в свою шубу и опустилась на солому в углу клети.

Впрочем, ждать ей пришлось недолго: довольно скоро раздались шаги, остановившиеся возле ее двери. Чьи-то руки подняли засов, и в открытую дверь полился показавшийся теперь нестерпимо ярким свет чадящего факела. На пороге стоял мальчишка-холоп лет семи-восьми, а может быть, такой же раб, как и она. Он был худым, одетым в какие-то обноски явно не его размера, но глаза, ярко блестевшие на чумазой круглой мордочке, внимательно уставились на странную обитательницу клети, о которой старшие приятели, посылая его сюда, уже успели рассказать страшных сказок. Грязные ручонки прижимали к груди миску с дымящимся варевом, накрытую ломтем серого хлеба, и деревянную ложку. Занила мгновенно догадалась, что это посланный ей ужин, и ее желудок, уже начавший было затихать, смирившись со своей участью, вновь голодно заурчал. Она поднялась на ноги и протянула руки к миске:

— Дай!

Глаза мальчишки округлились: ему же говорили, что рабыня все время молчит! Он с такой силой отпихнул от себя миску в руки Занилы, что чуть не расплескал ее содержимое, мгновенно выскочил за дверь, захлопнул за собой дверь и опустил засов, словно Занила собиралась гнаться за ним. Она осторожно опустилась на солому, крепко сжимая в руках горячую миску, откусила большой кусок грубого кисловатого хлеба и принялась есть в полной темноте. Главное: не вспоминать, чем ее кормила мама!

Остаток ночи Занила провела в одиночестве, к ней никто больше не приходил. Она и сама не заметила, как уснула, свернувшись клубочком на соломе, которую сгребла в один угол. Но долго спать ей не дали. Она проснулась от звука шагов, резко села на своей убогой лежанке, разглядывая луч яркого солнечного света, пробивавшийся из-под двери. К ее двери шел не вчерашний мальчонка: шаги явно принадлежа взрослому мужчине. Он остановился напротив ее двери, закрыв собой лучик света, скрипнул поднимаемый засов и дверь распахнулась. Занила зажмурилась от яркого света.

— Выходи! — услышала она над собой.

Занила, одной рукой опираясь о бревенчатую стену, а другой прикрывая глаза, медленно поднялась на ноги и неуверенно шагнула к выходу. Мужчина — немолодой уже холоп, одетый в грязную овечью шубу, пропустил ее мимо себя, и Занила остановилась на пороге клети. Небольшой дощатый навес отделял ее от двора, залитого сияющим утренним солнцем. Посредине двора на массивных столах, специально вынесенных для этой цели из гридницы, была разложена вся дань, собранная в этом году с княжеских подданных. Посредине стояли огромные кувшины с маслом и пузатые бочонки, полные густого янтарного меда, здесь же были навалены связки сушеной рыбы, мешочки с орехами и другая снедь, которой всю зиму будет питаться дружина, да и сам князь не побрезгует. Ближе к краю столов, да и возле них, прямо на расчищенной от снега земле, было собрано самое большое богатство — шкурки пушных зверей. Все тюки были развязаны, чтобы каждый мог подойти, заглянуть внутрь, пощупать, оценить. А с противоположной стороны на столах лежало то, от чего сердце Занилы тревожно заныло: в прозрачном свете морозного утра ярко блестел металл. Домашняя утварь, кованые светцы, лошадиная упряжь и оружие! Тяжелые выпуклые щиты, обтянутые кожей, топоры, шипастые палицы, ножи и, кажется, даже один меч, длинный с витой изукрашенной рукоятью.

Занила не успела разглядеть, из каких еще богатств состоит княжеская дань, потому что пожилой холоп слегка толкнул ее в спину, заставляя шагнуть вперед:

— Иди уже!

Занила, глаза которой уже успели привыкнуть к солнцу, быстро спустила с деревянного настила, пересекла двор и остановилась возле столов. Она прекрасно понимала, для чего ее вывели из клети: без нее дань, собранная дружинниками, была бы неполной. Не задумываясь, она подошла к столу, на котором было сложено оружие, просто оно напоминало ей об отце, неслышно звало к себе, шептало что-то до боли знакомое…

Никто ей этого не запретил: холоп, приведший ее, поспешил исчезнуть — сейчас ему здесь было не место. По другую сторону столов во всю ширину двора выстроилась княжеская дружина. Занила нашла среди бородатых сильных мужчин знакомые лица, тех, что привезли ее, но они не смотрели на нее, словно и не замечали вовсе. Они стояли на одном дворе, залитом лучами зимнего солнца, но какая же пропасть была между ними! Они княжеская дружина, его воины, его надежная опора. И она — дань, которую они привезли ему!

Дружинники стояли молча, не переглядываясь, торжественно держа строй. Но вдруг даже их лица словно закаменели. Занила мгновенно поняла: во дворе появился кто-то очень важный, тот, кого они ждали, князь! Она завертела головой по сторонам, даже не задумываясь о том, почему для нее так важно увидеть человека, которому она теперь принадлежала.

С высокого крыльца княжеского дома, не спеша, спускались трое. Справа шел немолодой высокий воин, тот самый, что встречал отряд дружинников вчера вечером — советник князя. Посередине спускался сам князь — коренастый, плотно сбитый мужчина средних лет с коротко стриженной рыжеватой слегка вьющейся бородкой. Впрочем, Занила едва ли заметила его, потому что слева…

Слева от князя по ступеням крыльца спускался высокий мужчина, одетый в черный плащ, расшитый серебром, его длинные темные волосы были собраны в хвост, а тонкое лицо гладко выбрито. Его темные глаза внимательно изучали происходящее вокруг, а губы насмешливо улыбались, его рука спокойно лежала на рукояти меча, перевитой тонкими кожаными ремешками, до боли знакомого меча… Того самого меча!

Сердце Занилы остановилось, не желая биться!

Она готова была всю свою жизнь потратить, чтобы найти Хозяина, чтобы заглянуть в его глаза, чтобы стереть с его губ улыбку! Но чтобы это произошло так скоро!.. Забыв дышать, не замечая ничего вокруг, она потянулась и схватила первое, что попалось ей на столе: длинный нож с тонким лезвием, и ее пальцы намертво сжались на рукояти. Она бросилась вперед, забыв, где находится, видя только одно лицо, вокруг столов, мимо строя дружинников, вверх по ступеням крыльца… Еще немного! Никто ее не остановит! Они просто не успеют понять, что происходит! Осталось всего пару шагов! Рука Занилы, вцепившаяся в рукоять ножа, сама поднялась вверх… Где-то на краю сознания мелькнули светло-карие глаза князя, полные немого изумления: что делает его рабыня, его дань!? Но Занила видела только Хозяина! Только его глаза темные до черноты. И в них не было ни изумления, ни страха! Его губы продолжали безмятежно улыбаться… Понял ли он, что происходит? Узнал ли он ту, в чье горло вонзил свои клыки? Но он не испугался! И именно это заставило Занилу замереть всего в одной ступени от него. Всего на секунду, но ее оказалось достаточно…

Тупая боль пронзила ее затылок, заполнила голову кроваво-красной пеленой… Занила рухнула на колени, проваливаясь в темноту. Она успела заметить только чисто выскобленные ступени крыльца и чью-то тень, закрывшую от нее солнце.

Глава 4. Перешагнуть черту

Свет. Словно вместо солнца все небо сияет ровным бледно золотым светом, слепящим глаза, но так приятно… Хочется их сощурить, проваливаясь в свет, как в ласковые, теплые объятья… Снег… Снежинки, крупные, мягкие, влажные и холодные, словно нос кошки, подают с неба, медленно-медленно кружатся, опускаются на лицо…

Смех… Звонкий смех Катрин, пробежавшей совсем рядом, заставляет Занилу вздрогнуть и обернуться. Конечно, она дома, и сестры здесь! Вон они, совсем близко бегут впереди нее по заливному лугу к дому. И мать стоит на пороге, кутаясь в овечий полушубок. Ветер играет прядями ее серебристо-светлых волос, выбившихся из тяжелого пучка на затылке. Она заправляет их рукой и машет дочерям, зовет к себе… Три дочери, раскрасневшиеся от быстрого бега по морозу, взлетают на крыльцо, обнимают ее и одна за другой исчезают в дверях дома… Сердце Занилы сжалось от тоски так, что даже в груди стало больно: вот сейчас женщина повернется и также скроется в дверях избы, не заметив ее! Но она продолжала стоять. Мама стояла на пороге и смотрела на свою младшенькую и от того самую любимую дочь, изо всех сил бегущую к ней! Она ждала ее, и рука лежала на ручке двери, зовя зайти внутрь, в ласковое родное тепло…

Яркое солнце, совсем не похожее на тот нежный свет, лившийся в ее сне, обожгло глаза. Тяжелый подкованный сапог со всей силы врезался ей в грудь, мутной болью затапливая сознание. Мерзко хрустнули ребра, хрупкое легкое тельце перевернулось, падая на спину. Занила с трудом набрала воздуха в грудь, горящую адской болью, и заставила себя приоткрыть глаза.

— Очнулась, мразь! — огромная фигура, темная против солнца, нависала над ней. Где-то она уже видела этого великана. Наверное, он был кем-то вроде дружинного воеводы, потому что утром он стоял во главе строя. Впрочем, эта мысль лишь самым краешком коснулась сознания Занилы: она искала не его. Чуть дальше стояли князь и его советник, а за их спинами полукругом выстроилась вся дружина, но того, кого она хотела увидеть, среди них не было! Хозяин ушел. Она не смогла добраться до него! Бессильная злоба, заглушившая даже боль, залила ее сознание кисло-горькой волной, заставила ее приподняться на локтях. Но все тот же подкованный сапог снова врезался на этот раз ей в бок. Горячая волна пронзительной нестерпимой боли заставила ее тело скрючиться на земле. — Ты еще пожалеешь о том, что сразу не сдохла! — пообещал голос где-то над ней. — Ты вообще пожалеешь, что родилась на свет! Как ты посмела напасть на своего князя?!

Напасть на князя? Странная в своей нелепости мысль смогла достучаться сквозь пелену боли до сознания Занилы, заставила ее приоткрыть глаза, посмотреть на мужчин, нависавших над ней. Зачем ей нападать на князя? Ей нет никакого дела до него! В этом мире существует только один человек, по следу которого она будет идти! Или не человек… Он стал ее Хозяином еще и потому, что ничья больше жизнь ее не волнует, даже ее собственная!..

— Зачем ты это сделала? — к ней на полшага приблизился князь. — Тебя кто-то подослал?

Занила еще раз заставила себя открыть глаза, и усмешка, больше похожая на звериный оскал, тронула ее губы, запекшиеся черной кровавой коркой.

— Пусть она скажет, кто приказал ей напасть! — это князь бросил уже дружиннику, брезгливо отворачиваясь от маленькой рабыни, еще полчаса назад казавшейся совершенно безобидной.

Занила прикрыла глаза. За этим они заставили ее очнуться? Чтобы узнать, кто подослал ее?! Мама ждала ее на пороге! Это их новый дом, тот, что отец выстроил для них. Они все ждут ее там! Только ее место еще пустует за столом!.. Она бы добежала! Ей оставалось совсем немного! Слезы отчаяния сквозь закрытые веки хлынули по ее щекам. Зачем они заставили ее вернуться? Ее путь был почти пройден!

Тяжелый подкованный сапог в очередной раз врезался под ребра, но боль пришла откуда-то словно со стороны. «Мама, подожди меня!» — беззвучно прошептали губы Занилы. Она была уже очень далеко от залитого зимним солнцем княжеского двора.

— Пусть она заговорит! — князь остановил дружинника, готового нанести очередной удар. — Но не убивай ее! Даже в таком состоянии ее еще можно продать. Должна же быть от нее хоть какая-то польза!

Занила открыла глаза еще один только раз, когда дружинник, раздев маленькую рабыню, привязывал ее бесчувственное тело к столбу, специально поставленному на заднем дворе для наказания нерадивых холопов. Воевода никому не доверил ту, что посмела напасть на его князя. Он сам будет ее пытать. Он подвесил легкое тельце к столбу за руки, несколько раз опутав пеньковой веревкой худые запястья и туго притянув их друг к другу. Воевода привязал рабыню так, чтобы ее лицо было на одном уровне с его лицом, поэтому ноги Занилы висели примерно в амме от земли. Заметив, что веки рабыни дрогнули, воевода оставил в покое узлы на ее руках и посмотрел ей в лицо

— Ты слышишь меня? Лучше тебе внимательно меня послушать! Ты будешь висеть здесь, пока не расскажешь, кто тебя подослал! Ты будешь висеть, пока не заговоришь или пока не сдохнешь!

Занила благодарно прикрыла глаза, проваливаясь куда-то вглубь.

Свет. Занила не открывала глаз, потому что здесь, за чертой, у нее их не было. Она снова рядом с домом, который выстроил их отец. Сейчас она поднимется на порог. Все, все закончилось. Мама дождалась свою дочь! Сестры должны быть где-то рядом. Занила хотела оглянуться вокруг, найти их, но вдруг все словно перевернулось вокруг нее или даже вывернулось наизнанку. Свет пропал. Не было ни неба, ни медленно падающего с него снега, ни заливного луга, на дома, на пороге которого ждала ее мать. Вокруг нее была темнота, густая и осязаемая, плотная, но несуществующая. И самой Занилы тоже не было. Оставалось только ее сознание, растворенное в темноте. Занила уже бывала здесь раньше. Она мгновенно узнала это место и испугалась. Страх был, значит были эмоции, она осознавала их, значит она могла думать. Она еще существовала здесь. Каким-то неведомым образом ей пока удавалось удерживать вместе кусочки своего Я, рассыпавшиеся вокруг, даже растворившиеся в темноте. Но как долго ей это будет удаваться? И от этого и становилось страшно. Как сознание осознает, что перестало существовать?

Занила помнила, в прошлый раз она увидела свет. Мыслями, вползающими в несуществующий мозг, Занила попыталась зацепиться за это воспоминание. Она увидела свет. Она очень хотела, чтобы он приблизился, и он позволил ей прикоснуться к себе, он окутал ее тело, заново создавая ее. Но сейчас света не было!

Занила посмотрела на себя, точнее попыталась проделать это совершенно невозможное здесь действие, потому что ее не было! Или… Может быть, она слишком упорно вглядывалась в темноту, и ей показалось, или она действительно еще существовала здесь! Словно паутина, словно тончайшие серебристые нити сплетали… ее! Они образовывали то, чем она реально была здесь, ее истинную суть! Занила залюбовалась на сложное переплетение нитей, на ажурные узлы и расходящиеся от них во все стороны лучики, на крошечные сгустки светящегося серебра, перетекавшего по ним.

Но насколько тонкими были эти нити! Ничего удивительного, что Занила не сразу заметила их. И с каждой минутой они становились все бледнее! Словно Занила растворялась в темноте. Словно темнота высасывала из нее… Что?.. Ее силу? Ее душу? Ее суть?!

Жидкое серебро мерцало и текло. Ей не удержать его! Но не этого ли она и хотела?! Это и есть та Черта, через которую она должна переступить! Перестать существовать! Позволить жизни прозрачным серебром утечь сквозь пальцы!

Осознание пришло мгновенно и неотвратимо. Занилу била крупная дрожь, которую она не могла унять, потому что ее не существовало. Она думала, ей будет достаточно закрыть глаза. Нет! Ее предстоит наблюдать, как медленно, капля за каплей, темнота пожирает ее душу!

Но ведь это ее выбор! Она готова было висеть на столбе в ожидании собственной смерти. Почему же сейчас ей так трудно?

Ветер. Прохладное ласковое дыхание, совершенно невозможное в этом мире, прикоснулось к ее щеке. Занила обернулась, перестав разглядывать нити. Там был свет. Солнечный свет лился со светлого, хоть и затянутого пеленой облаков неба. Медленно падал пушистый белый снег, словно нехотя ложился на темно-зеленую некошеную траву, достоявшую до самой зимы… Занила стояла на Пороге. И этим Порогом оказался порог ее собственного дома. Занила уже столько раз видела этот новый дом, выстроенный ее отцом за Чертой, что сейчас узнала его, даже не разглядывая. И сам отец стоит на пороге. Он закончил работу и теперь ждет, пока вся его семья соберется за столом. Его большие руки, никогда не боявшиеся никакой работы, лежат на плечах матери. Он обнимает ее, прижимает к себе. Он никуда не отпустит ее. Их Путь пройден! Отец улыбается в бороду и щурит глаза на неяркое зимнее солнце. И мать тоже улыбается, греет руки в полушубке. Ветер играет прядями ее волос, но она не заправляет их в пучок. Она смотрит на дочерей. Трое из них здесь же, стоят на крыльце, и только одна еще не вернулась домой…

Занила вздохнула спокойно. Страх ушел. Она совершенно по-новому взглянула на узор нитей, бежавших по ее руке. Он стал совсем прозрачным. Осталось ждать недолго. Жадная темнота выпьет из нее все и отпустит. Хотя, почему жадная? Ведь в прошлый раз именно из темноты возник огонек! Тогда она не хотела уходить, и он позволил ей вернуться. Правда, не надолго, но это уже только ее вина и ее выбор!

Что-то тугим комком сжало сердце, еще угадывавшееся как чуть более яркий узел. Зачем она вспомнила то, почему она не смогла уйти в прошлый раз?! Темные глаза Хозяина, смотрящие на тебя, но словно сквозь тебя. Его красивые тонкие губы, к которым словно прикасается насмешливая улыбка. Его клыки, вонзающиеся в ее горло! Его когти, сдирающие плоть с лица Катрин! Его морда, купающаяся в крови Миримы!..

Занила обернулась. Ее родители и сестры смотрели на нее, не понимая, что случилось, почему она не идет к ним. Голодная пустота ткнулась в живот Заниле: ей осталось совсем немного. Здесь еще есть немного тепла. Почему глупый человеческий детеныш вдруг стал сопротивляться? Боль и гнев, захлестнули сознание Занилы, которые она не могла выразить ни в крике, ни в слезах! Порог так близко! Ей нужно сделать только один шаг, но она не может его сделать! Насмешливые глаза Хозяина не отпускают ее! Это тот выбор, который она сделала. Она будет идти по его следу всю свою жизнь. Он будет ее Хозяином, пока она не убьет его! Это ее Путь, а она слишком рано хотела его закончить!

Занила еще раз оглянулась на дом, освещенный холодным зимним солнцем, на родителей, ждущих ее на пороге. Они ничего не пытались ей сказать, просто смотрели на нее, но в их глазах была такая тоска, что Заниле захотелось закричать от боли! Они все понимали. Их дочь оставалась там, потому что они ушли, из-за того, как они ушли. Она заставит Хозяина заплатить за все ту боль, что он причинил им. Она оставалась. Самая младшая и от того самая любимая дочь… В глазах отца блеснули слезы. Занила видела, как побелели его пальцы, сжимавшие плечи матери. Чем они так прогневили Богов, что они послали им это проклятие?! Он бы отдал все свою кровь каплю за каплей, чтобы защитить каждую из своих дочерей! Как вышло, что Боги не позволили ему уберечь их?! Почему не он остался мстить за них? За что все это маленькой девочке?! Почему именно она должна поднять на свои плечики этот груз и нести его по своему Пути?

— Вы ведь дождетесь меня? — беззвучно прошептали губы Занилы. — Для вас ведь это один день. Пройдет всего одно мгновение, и я снова буду с вами! Мне нужно только знать, что вы меня ждете!..

Голос Занилы сорвался и смолк. Если бы она могла плакать!

Голодная пустота заурчала: «Чего ты ждешь?»

«Ты не получишь меня». Мысль спокойная и уверенная сама собой возникла в голове Занилы. Она глубоко вздохнула и всем своим сознанием потянулась вперед. Где-то там должен быть тот клубок серебра, что появился в прошлый раз. Именно он нужен ей. Теперь Занила это точно знала.

Она позвала его. Она не знала, как его назвать, но это было и не нужно: ее Суть была соткана из него. Их Сути были едины. И свет появился. Сначала совсем крошечный серебристый огонек, потом все больше и больше, превращаясь в шарик. Точнее, в клубок тонких, словно паутина, нитей жидкого серебра, переливающего и мерцающего, но даже и не думающего растекаться, словно отделенного невидимой преградой от вечно голодной пустоты.

«Прости меня! — прошептала Занила, обращаясь к серебру. — Прости за то, что не берегла то, что ты мне подарил. Я бы обещала быть бережливее, но ты не поверишь мне. Ты ведь знаешь, я не хочу жить долго. Только столько, сколько мне понадобится. Я знаю свою цель, и я пойду к ней самым коротким путем!»

Серебристый свет моргнул: он понял ее. Она протянула к нему руку, уже не боясь спугнуть. И из клубка навстречу ее руке протянулись тонкие нити, коснулись ее пальцев, мгновенно оплетая их, словно возвращаясь домой, словно сливаясь с чем-то самым родным. И темнота, словно вспугнутая, отступила прочь.

Нити скользили по руке Занилы, поднимаясь все выше и выше, как и в прошлый раз заново создавая ее тело. Только на этот раз им было проще, ведь им не нужно было ткать ее плоть, им нужно было лишь наполнить ее нити мерцающим серебром. На этот раз свет не обволакивал ее тело целиком, он ткал паутину из тончайших нитей, которые с каждым мгновением светились все ярче. Мерцающее серебро текло по ним словно кровь по сосудам, но — Занила знала это — оно было большим, чем кровь. Оно было ее сутью, помноженной на цель! Ее силой пройти по Пути…

Занила распахнула рот, словно рыба, выплывшая на поверхность, с шумом вдыхая воздух. Сколько она не дышала? Вокруг было темно, но эта темнота была ничто по сравнению с тем, откуда она только что вернулась. Вокруг была ночь, обыкновенная зимняя безлунная ночь. Только снег на земле светился призрачным серебром. Наверное, было холодно, но Занила этого не чувствовала. Она вообще не ощущала собственного тела. С трудом собрав все свои силы, Занила запрокинула голову, пытаясь понять, где она находится. Тут же миллион иголочек вонзился в ее позвоночник, заставив тихо застонать. Но, по крайней мере, Занила все вспомнила: она была на княжеском дворе, висела на столбе… Сколько прошло времени? Занила снова позволила своей голове упасть на грудь. Это дало ей возможность рассмотреть собственные ноги, плетьми свисавшие вдоль столба. Впрочем, теперь Занила уже чувствовала свои легкие, горевшие огнем от морозного ночного воздуха, и позвоночник, продолжавший ныть тупой болью. Эти ощущения нельзя было назвать приятными, но уж лучше они, чем ничего! Занила попыталась пошевелить пальцами на ногах, потом повела ступнями, потом согнула колени, подтянув ноги под себя. Одеревеневшие мышцы отозвались такой судорогой, что Занила застонала уже в голос. О том, в каком состоянии ее руки она пока даже думать не хотела.

Дружинник, совсем молодой еще безбородый парень, нехотя плелся по княжескому двору. Он старался идти как можно медленнее, впервые подумав, что строители могли бы срубить княжеский кремль и попросторнее. А кто бы на его месте торопился, получив от воеводы такое указание?! И угораздило же его попасться ему на глаза! И ведь самое обидное было, что на эту ночь выпадало вовсе не его дежурство. Рыжий (дружинник про себя помянул и его и всех его родных) попросил поменяться с ним, а он и согласился. Кто же знал, что на свою голову? А воевода тоже хорош! Он, конечно, воевода и многое лучше знает, но неужели для такого дела не мог холопа какого найти! Только подумать: рабыню малолетнюю, которая вчера утром на князя с ножом бросилась, два дня у столба провисела, но так и не сказала, кто ее подослал, хоронить! Дружинники говорили, воевода хотел еще приказать плетьми ее постегать, но какого толку, если она в себя так и не пришла? Воевода каждые два часа ходил на задний двор смотреть, не очнулась ли. Не очнулась. Когда он этой ночью в очередной раз подошел к столбу, упрямая девчонка уже не дышала. Воевода грязно выругался. Не зная, на чем сорвать злость, со всей силы пнул кованым сапогом столб так, что худенькое тельце, подвешенное к нему, закачалось. Впрочем, самой рабыне уже было все равно. Она перехитрила их: так и не назвала княжеского врага, и продать ее теперь не удастся! От того шел воевода мрачнее тучи и мальчишке дружинному, попавшемуся ему на пути, бросил коротко, махнув рукой в сторону заднего двора: «Сними и закопай!»

Мальчишка-дружинник вышел на задний двор, волоча за собой лопату. По дороге он уже прикинул, как будет рыть могилу. Выходило не очень хорошо: зима пришла хоть и недавно, но морозы стояли довольно крепкие — земля наверняка уже успела смерзнуться. Мальчишка поднял голову на столб, возвышавшийся посреди двора, и окинул оценивающим взглядом фигурку, свисавшую с него. Одно было хорошо: яму капать придется небольшую.

Занила открыла глаза, потому что снег на краю двора скрипнул под чьими-то сапогами. К ней приближался человек. Вот он положил что-то длинное на снег, подошел к ней совсем близко, вытащил из-за пояса нож, подпиннул к столбу деревянную колоду, взобрался на нее, придерживаясь рукой за столб, стараясь не прикасаться к висящему совсем близко холодному телу. Занила наблюдала за ним из-под опущенных ресниц. Ей было все равно, зачем он пришел. Она уже знала, что должна сделать. Дождавшись, когда мальчишка заберется на поставленный пень, и его лицо окажется на одном уровне с ее лицом, Занила приподняла голову и тихо прошептала:

— Приведи своего хозяина! Скажи ему, что я буду говорить!

Голова Занилы снова безвольно упала на грудь, но, прежде чем закрыть глаза, она успела заметить, как покачнулась колода под ногами дружинника, когда тот в ужасе отшатнулся от нее, и как он кубарем полетел вниз.

Не прошло и десяти минут, как воевода ничего толком не понявший из сбивчивых объяснений мальчишки, кроме того, что тот дико чем-то напуган, почти бегом ввалился на задний двор. Он остановился напротив столба, с которого по-прежнему свисало тело рабыни.

— Что ты там лепетал? — воевода грозно обернулся на мальчишку. — Что она жива?

— Да! — парень судорожно закивал головой. — Я полез ее отвязывать, а она как посмотрит на меня да скажет, чтобы я вас позвал! Вот…

Воевода с сомнением покачал головой: когда он последний раз полчаса назад был здесь, тело рабыни уже успело закоченеть на морозе! Но в глазах мальчишки светился такой искренний ужас, что воевода, обреченно вздохнув, шагнул к столбу. Он протянул руку и прикоснулся к ноге рабыни. Он ожидал почувствовать только холод трупа, но плоть под его рукой была теплой! Воевода в ужасе отдернул руку, словно обжегся, а маленькая рабыня вдруг вскинула голову, и ее светлые глаза уставились на воеводу

— Вы сказали, что отпустите меня, если я расскажу, кто меня подослал, — еле слышно прошептали губы рабыни. Губы одиннадцатилетнего ребенка, но почему-то так думать о ней воевода просто не мог. Он судорожно сглотнул, стараясь собраться с мыслями.

— Да, — его голос прозвучал глухо на сонном, охваченном зимней ночью дворе. — Кто приказал тебе напасть на князя?

— Я не знаю, как его зовут, — Занила с трудом удерживала голову, морозный воздух обжигал ее легкие, когда она говорила. — Он стоял рядом с князем. В темном плаще и без бороды.

Занила не знала, в какой момент придумала это. Может быть, когда серебро ткало нити ее жизни, не давая темноте пожрать ее, может быть, когда уже очнулась и ждала того, кто за ней придет. Она поняла это сразу и неотвратимо: если она попытается сказать правду, они не поверят ни одному ее слову. Они уверены, она хотела напасть на их князя, и другого ответа они не примут! Что ж, пусть будет так, как они хотят…

Воевода внимательно посмотрел на нее. Рабыня выдержала его взгляд, не опуская глаз. Ее неестественно светлые глаза вообще смотрели на него, не отрываясь, словно цепляясь за него. Ее слова всколыхнули в его душе целую бурю чувств, но ни одно из них не отразилось на его лице.

— Боярин Родослав? — недоверчиво переспроси он. — Когда он успел подговорить тебя?

Занила помолчала всего секунду, запоминая имя, а потом заговорила быстро, словно боясь, что ее оборвут:

— Он приходил ночью в клеть, куда меня заперли. Он пообещал, если я убью князя, он выкупит меня и отпустит на свободу! Он не сказал, что меня за это убьют.

Занила бросилась в свою ложь, точно в омут. Она не знала, ночевал ли боярин Родослав в княжеском дворце. Если он пришел к князю только утром, то не мог он посреди ночи побывать в ее клети! Но воевода не перебил ее. Он внимательно выслушал все, что она сказала, потом подошел к столбу и вплотную приблизил свое лицо к лицу маленькой рабыни.

— Ты понимаешь, что ты говоришь? Ты знаешь, кто такой боярин Родослав?

Занила слегка качнула головой. Она знала, кто такой ее Хозяин. Но воевода, она это чувствовала, знал совсем другое! Поэтому она еще раз чуть увереннее качнула головой.

— Пожалуйста, отпустите меня! — Заниле почти не пришлось притворяться, слезы послушно блеснули в уголках ее глаз. — Вы обещали, что отпустите меня, если я все расскажу. Я больше ничего не знаю!

Воевода отступил на шаг назад. Он услышал от маленькой рабыни такое, чего никак услышать не ожидал! Он думал, ее подговорил какой-нибудь деревенский староста, которому надоело платить дань. Как бы все было просто! Отряд дружинников, голова старосты, надетая на копье, и еще одна тихая и послушная воле князя деревня. А сейчас что прикажете делать?! Как ему поступить с тем знанием, что вывалила на него эта девчонка?! Боярин Родослав… Воевода знал, что этот человек не был и никогда не будет верным вассалом князя: слишком большие силы стоят за спиной этого человека. Но он всегда считал того, если и не другом, то, по крайней мере, союзником князя! И, что самое главное, сам князь считал также! Он не поверит воеводе, даже если у того будут какие-то более существенные доказательства, чем наговор малолетней рабыни, испугавшейся смерти!

— Я отпущу тебя, — воевода принял решение и снова подошел к Заниле. — Ты останешься жить. Я позабочусь, чтобы тебя продали первому же торговцу, который забредет на княжеский двор. Князь ничего не узнает об этом. Запомни: князь не простит тебя, что бы ты ни рассказала. Поэтому ты будешь молчать!

Занила кивнула головой.

— Ты поняла меня?

— Я буду молчать, — Занила еще раз кивнула.

Воевода легко вскочил на колоду, валявшуюся рядом со столбом, и длинный нож легко рассек веревки, стягивавшие запястья рабыни. Занила рухнула в снег, притоптанный сапогами воеводы. Тот обернулся на мальчишку-дружинника, все еще стоявшего неподалеку:

— Позови холопов, пусть отнесут ее в клеть. И, — воевода вплотную подошел к мальчишке, — ты тоже будешь молчать!

Мальчишка поспешно закивал головой. Воевода хотел уже было уйти, но что-то остановило его. Он вернулся к столбу и посмотрел на маленькую рабыню, скрючившуюся на снегу. Он помнил, как вчера утром в приступе бешеной ярости бил и пинал ее ногами. Да, он пнул ее три или четыре раза. Он слышал, как хрустнули сломанные ребра. Он видел, как изо рта девочки потекла кровь. Когда он раздевал и подвешивал ее к столбу, ее тело было похоже на один сплошной синяк. Поэтому сегодня ночью он и не удивился тому, что она умерла. После такого не живут! Он и не рассчитывал, что девчонка сумеет выкарабкаться, ему просто нужно было, чтобы она заговорила! Сейчас она лежала на снегу, даже не пытаясь двигаться. Очевидно, ее мышцы совсем задеревенели, но на ее теле не было синяков! На ее коже не было ни одной царапины! Когда она говорила с ним, она дышала ровно, а так нельзя дышать со сломанными ребрами! Провисев два дня на столбе, она не просто было еще жива, она было здорова!

Воевода развернулся и пошел прочь: сегодня ночью он узнал слишком много!

Глава 5. Маленькая рабыня

Солнце забыло, что наступила зима. Солнце грело так, что выпавший снежок превратился в грязную жижу, хлюпающую под ногами. В деревнях, наверное, дороги уже успели превратиться в настоящие болота, развезенные колесами телег, но здесь, в самом центре города, недалеко от холма, дороги были вымощены прошлой весной толстыми бревнами, которые не успели еще сгнить, только потемнели за лето.

Впрочем, Заниле, чтобы промочить ноги, оказалось достаточно одной совсем небольшой лужи. И дело было вовсе не в том, что она не старалась обходить их, перепрыгивая с бревна на бревно, просто особо выбирать дорогу ей не давали: воевода тащил ее за собой словно собачонку, туго стянув запястья грубой веревкой, конец которой закрепил у своего пояса. Занила не пыталась сопротивляться. Она не произнесла ни слова, она даже не взглянула на него, всю дорогу упрямо разглядывая жалкие тряпки, которыми были обмотаны ее ноги и которые заменяли ей обувь. Она рабыня… Княжеская дань!

Еще бы только знать, куда ее ведут!

Сегодня на рассвете ее разбудил ворох одежды, упавший ей на лицо. Она вздрогнула, открывая глаза, и успела заметить мальчишку-холопа, поставившего возле порога плошку с водой, прикрытую куском хлеба. Занила огляделась. Она была в той же клети, в которой провела первую ночь в крепости, но вот как она здесь оказалась? Последнее, что она помнила, это как воевода снимал ее со столба. Еще она помнила то, что она ему сказала. Правда, в последнем Занила была не совсем уверена, не было ли это бредом ее воображения? Впрочем, если она все еще жива, и ей даже принесли какую-то еду и одежду, значит, с воеводой она все-таки разговаривала.

Занила доползла до порога, схватила плошку с водой и жадно осушила ее. Вода была ледяная, так что у нее заломило зубы. Занила заподозрила, что в плошку просто набрали снега, а затем позволили ему растаять. Впрочем, ей было все равно. Она с не меньшей жадностью впилась зубами в кусок хлеба. Он был жестким, кислым и пах чем-то затхлым. Впрочем, пятен плесени Занила на нем не заметила. Или, может быть, света, проникавшего в клеть сквозь щель под дверью, было просто недостаточно, чтобы ее разглядеть.

Покончив с едой, Занила обратила внимание на тряпье, сто принес ей мальчишка-холоп. Хотя, может быть, зря она так грубо подумала о своей будущей одежде. Она, конечно, была не новой и даже не совсем чистой, но зато из толстой теплой ткани. Занила отложила в сторону кусок мешковины, завернувшись в который спала, и поспешно натянула на себя штаны, длинную широкую рубаху, которая когда-то, наверное, была ярко-красного цвета, и облезлый тулуп из овчины (первоначальный цвет установить не удалось). Вся одежда была заметно велика ей. Впрочем, это как проблему Занила не рассматривала. Проблема была в том, что об обуви для нее никто не позаботился. А на улице, насколько она помнила, лежал снег. Недолго думая, Занила разорвала на длинные полосы мешковину, которая была у нее, и принялась обматывать ей ноги.

Она как раз кое-как закрепила на щиколотке левой ноги последнюю полоску, когда дверь клети резко распахнулась.

Воевода остановился на пороге, внимательно разглядывая странное создание, закутанное в ворох тряпья, притаившееся в углу, на куче соломы. Занила сжалась под его взглядом. Она не боялась его, просто ее тело слишком хорошо помнило тяжесть его сапог. Впрочем, нет, она боялась его, точнее боялась того, что он обладает достаточной властью, чтобы помешать ей идти к своей цели.

— Встань! — приказал ей воевода. Он еще раз с ног до головы смерил ее изучающим взглядом, стараясь не показать, насколько он удивлен легкостью движений девочки. Всю ночь он старался убедить себя, что в темноте просто не заметил синяков на ее теле! Но теперь… Не могла рабыня, накануне избитая до полусмерти, двигаться так легко!

Воевода тряхнул головой, отгоняя от себя эти мысли: если девчонка здорова, тем лучше для нее — удастся ее продать. Если бы сегодня утром она не смогла подняться на ноги, никто не стал бы заботиться о ней — лечение стоит денег, а за нее много не выручишь.

— Я обещал сохранить тебе жизнь. Я сдержу свое слово. Но наш князь ничего тебе не обещал! Советую тебе помнить это и постараться не привлечь ничьего внимания, пока мы не выйдем за ворота. Твоя жизнь зависит только от тебя.

Занила заставила себя кивнуть в знак понимания. Воевода не произнес больше ни слова, достал из кармана своего тулупа веревку и туго скрутил ей запястья.

«Надеюсь, Варох-купец примет ее молчание за послушание! — усмехнулся он своим мыслям. — Когда он разберется, что я подсунул ему самую странную и строптивую рабыню из тех, что он когда-либо встречал, это будет уже не моя проблема! Князь больше не должен ее видеть!»

Он не будет передавать ему слова маленькой рабыни. Ему вообще не обязательно знать, что она осталась жива! Все, что он может сделать, — это наблюдать за боярином Родославом. Но как же тому не повезет, если он совершит хотя бы еще одну ошибку!

Воевода привязал конец веревки к своему поясу и решительно вышел из клети на яркий солнечный свет.

Занила в очередной раз споткнулась и оступилась ногой в очередную лужу. Впрочем, одной лужей больше или меньше, было уже не важно: ее ноги промокли насквозь и закоченели. Вначале она не без любопытства разглядывала дома, подступавшие с двух сторон к улице, по которой они шли. Дома были деревянные, большинство одноэтажные, но попадались настоящие терема из двух или даже из трех этажей, окруженные постройками для разной домашней живности, украшенные резными наличниками. Заниле, никогда раньше не выезжавшей из родной деревни, они казались настоящими дворцами. Она задирала голову, разглядывая диковинную резьбу, забывая идти вперед, пока веревка, стягивавшая ее запястья, не дергала ее. В ее деревне хороших резцов по дереву было мало, зато почти все оказывались настоящими мастерами, когда дело доходило до кожи: выделать свежую шкуру, стачать сапоги или полушубок… А ее отец был кузнецом…

Занила споткнулась и почти по щиколотку провалилась в лужу, лишь на поверхности затянутую тонким ледком. Ее отец был… Веревка продолжала тянуть ее вперед. Занила низко опустила голову под капюшоном облезлого тулупа, она вряд ли замечала даже бревна, ложившиеся ей под ноги.

Воевода резко остановился, и Занила чуть не налетела на него, не заметив. Они остановились возле добротного двухэтажного дома, окруженного высоким забором. Древесина, из которой он был выстроен, еще не успела потемнеть, а резные наличники, с которых на прохожих глядели диковинные длиннохвостые птицы, смотрелись и вовсе новыми. Воевода толкнул калитку в заборе, и они вошли в просторный двор.

Во дворе, сбоку от дома, стояла крытая повозка. Лошадь из нее была выпряжена, и несколько холопов стаскивали с воза какие-то тюки и уносили их внутрь дома. За их работой приглядывал молодой парень с навощенной дощечкой и металлическим стилом в руках, одетый в добротный полушубок, сшитый мехом внутрь, и бобровую шапку, лихо задвинутую на затылок, так, что были видны выбивавшиеся из-под нее непослушные рыжие кудри. Молодой приказчик сразу же заметил воеводу и поспешил к нему через весь двор, снял шапку, поклонился как младший старшему. Воевода ответил на приветствие и объяснил, что пришел к хозяину — купцу Вароху. Приказчик скрылся в доме, и почти тут же на пороге появился сам купец, который приглядывал за тем, как холопы складывали тюки привезенного товара в погребе.

Варох был плотным немолодым мужчиной с седыми волосами и такой же седой окладистой бородой. Впрочем, несмотря на возраст, его голубые глаза глядели из-под густых бровей цепко и внимательно. Он предложил гостю пройти в дом, но воевода только отрицательно покачал головой, отговорившись неотложными делами и спешкой.

— Я привел тебе товар, — проговорил он. Купец внимательно оглядел молодую рабыню, спокойно стоявшую за спиной воеводы, и поинтересовался:

— Откуда она у тебя?

Воевода едва заметно поморщился любопытству старого купца, но предпочел объяснить:

— Ее привезла дружина, ездившая собирать дань. Ее отдали в одной деревне: им нечем было заплатить, а она была не местной, вышла к ним откуда-то из леса.

Купец не первый год жил в княжеской столице. Его честности доверяли, и поэтому каждый год князь продавал часть собранной дани именно с его помощью. Почему же теперь воевода привел эту девчонку сам, а не прислал вместе с пушистыми шкурками, медом и другими товарами? Все эти мысли промелькнули у Вароха в голове, но он только кивнул на слова воеводы.

— Сними капюшон, — приказал он рабыне.

Девочка помедлила пару секунд, потом подняла связанные руки к голове и откинула капюшон. Из-под облезлой овчины на купца прямо посмотрели серые глаза. Лицо рабыни было очень бледным, а волосы сбились в непонятный колтун, но даже под слоем грязи в лучах утреннего солнца они светились серебром. Купец протянул руку, заставил рабыню показать зубы, остался доволен осмотром. Все это время девочка не сводила с него взгляда пристальных глаз цвета зимней воды.

— Здоровые зубы, хорошие волосы, — купец покачивал головой в такт своим размышлениям. — Она может стать неплохим имуществом, если очередной хозяин не убьет ее за один такой взгляд!

Воевода обернулся на Занилу и ругнулся сквозь зубы. Девчонка продолжала в упор смотреть на купца. Почему она так уставилась на него? О чем она думает? Что она учудит в следующий момент? Воевода мог только мысленно молиться предкам-покровителям, чтобы Вароху не пришло в голову спросить о чем-нибудь саму рабыню!

Словно прочитав его мысли, купец внимательно посмотрел на девчонку и поинтересовался:

— Сколько тебе лет, рабыня?

Занила молчала. Варох подождал, но поняв, что ответа не последует, вновь перевел взгляд на воеводу:

— Язык у нее не вырван. Почему она молчит? Она немая?

— Она разговаривает, — поморщился воевода. — Я сам слышал ее голос. Ее нужно только хорошенько заставить.

— Так, — протянул купец. В его голосе зазвучала насмешка, впрочем, в его глазах ничего веселого не было, во всяком случае, для воеводы. — Хочешь сказать, что она разговаривает, только когда сама этого захочет? Отличную рабыню ты мне привел!

Воевода тихо выругался, вспоминая, что почти те же самые слова он и сам, увидев девчонку впервые, сказал дружиннику, привезшему ее. А ведь покушение на князя сохранили в тайне, и Варох не знает, на что вообще способна эта рабыня!

— Сколько ты дашь мне за нее? — спросил воевода, прекрасно понимая, что дальнейший разговор цену рабыне не набавит. Варох тоже это понял. Он выждал приличествующую случаю паузу, словно подсчитывая что-то в уме. Хотя решение, конечно, уже было принято. Он не был бы Варохом-купцом, если бы не умел мгновенно определять цену любому товару и не ошибаться при этом.

— Пять золотых.

Воевода постарался сдержать слова, которые чуть было не вырвались у него. А чего он ожидал? Окажись он сам на месте купца, неизвестно, захотел ли бы он вообще покупать такую рабыню. Он все равно хотел еще поторговаться, набавить хотя бы еще пару монет. Но взглянув на рабыню, почувствовал вдруг такое облегчение, при мысли, что совсем скоро избавится от нее, что махнул рукой:

— Согласен. Забирай ее!

Теперь уже пришла пора Вароха сомневаться, не предложил ли он слишком высокой цены?! Уж слишком легко воевода согласился! Но слово было сказано, и воевода уже отвязывал от своего пояса конец веревки, которой были стянуты запястья рабыни. Купец кивнул, отцепил от своего пояса кошель, высыпал на ладонь пять тускло поблескивавших монет княжеской чеканкии протянул их воеводе. В ответ конец веревки перекочевал в его руки. Воевода и купец скрепили сделку рукопожатием, после чего воевода поспешил распрощаться с Варохом и исчезнуть со двора. Радость, которую он испытывал от расставания с рабыней, была слишком мало связана с золотыми монетами, но которые потяжелел его кошель!

Купец внимательно посмотрел на свое приобретение, задумался на минуту, но потом, видимо решил, что все время держать девчонку связанной все равно не получится, и развязал веревку. Рабыня только потерла онемевшие запястья, но даже не оглянулась по сторонам: бежать, похоже, ей в голову не приходило.

— Иди за мной! — бросил ей купец и направился к дому. На пороге он остановился: девчонка послушно шла за ним.

«Как может она быть настолько послушной и при этом смотреть вокруг себя таким взглядом?!» — покачал головой купец. Впрочем, эту загадку ему еще предстояло разрешить, если конечно он хочет продать рабыню дороже, чем за пять монет!

Занила провела в доме Вароха-купца почти три седмицы, но все дни слились и смешались для нее.

В тот первый день купец отвел ее на кухню и поручил ее одной из пожилых рабынь, работавших там.

В княжестве сложно было найти диковинку, которой не торговал бы Варох. Занимался он и рабами. В его доме был специально устроен сарай, где и содержались рабы, предназначенные для перепродажи. Поэтому, когда купец, вместо того, чтобы отвести новую девчонку в этот самый сарай, оставил ее не кухне, пожилая рабыня подумала, что ту купили для работы в доме, и с теплом отнеслась к ней. Было в этой девочке что-то хрупкое и беззащитное.

Женщина забрала у маленькой рабыни ее шубу и неодобрительно покачала головой по поводу ее грязных спутанных волос, осунувшегося бледного личика и явно нездоровой худобы, которую не могла скрыть даже слишком просторная одежда. Впрочем, последнее женщина решила начать исправлять немедленно. Она расчистила для Занилы край большого кухонного стола, на котором две девочки-рабыни лет четырнадцати резали зелень и овощи, усадила ее и выдала ей большой ломоть свежего белого хлеба, предварительно щедро намазав его маслом. Занила, за последнее время слишком хорошо усвоившая, что еда — это роскошь, которая бывает далеко не каждый день, с жадностью впилась зубами в предложенное угощение, не переставая при этом настороженно оглядывать всех обитателей кухни.

Женщина еще раз неодобрительно покачала головой: кого же привел хозяин? Девчонка жевала свой хлеб так, будто до этого не ела неделю, быстро двигая челюстями; пальцы, судорожно впившиеся в ломоть, неуловимо напоминали когти дикого зверька, а глаза, казавшиеся в полумраке подвальной кухни темными, смотрели на всех вокруг затравлено и… опасно. Женщина вдруг четко поняла, попробуй сейчас кто-нибудь отнять у этой рабыни ее хлеб, и она бросится на него не хуже маленького, но от того не менее дикого звереныша! Женщина печально вздохнула и повернулась к поварихе, деловито сновавшей у печки, чтобы попросить большую миску похлебки.

После того, как маленькая рабыня наконец-то насытилась и перестала голодными глазищами заглядываться на все съестное вокруг себя, женщина отвела ее в баню, в которой мылись все рабы, и которая также служила в доме купца прачечной. Топить баню ради одной приведенной хозяином неизвестно откуда девчонки никто бы не стал, поэтому женщина просто натаскала горячей воды в большое корыто, поместила туда Занилу и оставила отмокать, а сама принялась отмывать ее похожие на грязный колтун волосы.

Занила послушно позволила себя раздеть, усадить в горячую воду и намылить себе голову какой-то едко пахнущей жидкостью. Все время, пока пожилая рабыня копошилась вокруг нее, Занила с любопытством наблюдала за ней. Она чем-то неуловимо напоминала ей женщину, приютившую ее в деревне, к которой она вышла после нескольких дней скитания по лесу. Может быть, тем, что также искренне заботилась о совершенно незнакомом, угрюмо молчащем ребенке, свалившемся на нее неизвестно откуда и неизвестно, надолго ли. Из деревни и от той женщины Заниле пришлось уйти, спасая ее жизнь и выбирая свой путь… Занила запретила себе думать о той женщине, о мальчиках — ее сыновьях: не хватало еще, чтобы от этих воспоминаний мысли перешли к ее собственной матери!

Вместо этого Занила, смыв с лица пену, стекавшую с ее намыленных волос, принялась рассматривать собственное тело. Занила никогда не была толстой. Да и как может быть толстым здоровый ребенок, все свое время проводящий на улице, в движении? Но теперь… Она была не просто худой, она была очень худой! Сквозь раскрасневшуюся сейчас от горячей воды кожу явственно были видны все кости. Занила усмехнулась, перехватив на себе полный сочувствия взгляд женщины. Теперь она понимала, почему та так поспешно принялась кормить ее: испугалась, как бы только что купленная и порученная ее заботе рабыня не умерла от истощения! Но также Занила понимала и причину теперешнего состояния своего тела. Дело было не в днях голодного блуждания по зимнему лесу (от того испытания она уже успела оправиться). Причина была в том, что два дня назад ее жестоко избили, она много часов провела на столбе, а потом, вместо того, чтобы умереть, не просто выжила, но еще и за считанные часы сумела залечить все свои раны и переломы! Для этого нужны были силы — нужна была еда. Занила снова усмехнулась, совсем не по-детски. Когда она перестала по-детски думать? По-детски воспринимать себя и все окружающее? Этот момент Занила помнила слишком хорошо, но женщине, только что вылившей на нее ушат теплой воды, чтобы смыть пену с ее волос, знать об этом было совсем не обязательно. А в собственных способностях Заниле еще и самой предстояло разбираться.

После того, как маленькая рабыня была вымыта, а ее волосы, оказавшиеся удивительно-светлого почти серебристого цвета, тщательно расчесаны, женщина принесла ей ее новую одежду. Это оказалось длинное платье, сшитое из плотной серой шерсти, и стеганая жилетка. Занила облачилась во все это, не без сожаления вспомнив о таких удобных штанах, с которыми ей пришлось расстаться. Единственное, чему она действительно обрадовалась, так это обуви. Если, конечно, так можно было назвать странные нелепые сооружения из туго переплетенных полосок лыка. По сравнению с добротной кожаной обувью, к которой она привыкла с самого детства, выглядели они довольно убого. Но в княжеской столице, Занила успела заметить, бедняки обувались именно так. Впрочем, в любом случае это было лучше, чем ничего.

Терпеливо дождавшись, пока маленькая рабыня оденется и обуется, женщина отвела ее назад в избу, в крошечную полутемную горницу, в которой жили рабыни купца Вароха. Сейчас здесь никого не было: посреди дня для всех нашлась работа.

— Ты будешь спать там, — женщина указала рукой на полати под самым потолком, отделенные от остальной горницы пестрой линялой занавеской. — Побудь здесь, пока хозяин тебя не позвал, а мне нужно идти.

Занила послушно повернулась и направилась к одной из узких лавок, стоявшей вдоль стен.

— Девочка! — голос женщины, стоявшей на пороге, заставил ее обернуться. — Может быть, ты все-таки скажешь мне, как тебя зовут? Почему ты все время молчишь? Я уже несколько раз спрашивала, но ты будто не слышишь меня?

Занила внимательно посмотрела на женщину. Та уже несколько раз спрашивала? Она попыталась вспомнить. Может быть, женщина действительно о чем-то заговаривала с ней. Занила не слышала, или просто не обратила внимания, или не запомнила… Женщина махнула рукой, отчаявшись дождаться хоть какого-нибудь ответа, и вышла из горницы.

Занила не знала, сколько времени она просидела одна: в горнице не было окон, к ней никто не заходил. Какое-то время она потратила на то, чтобы осмотреться в помещении, где она оказалась. Комнатка была маленькой, бедно обставленной, но безукоризненно чистой: либо в доме купца подобрались на редкость аккуратные и хозяйственные рабыни, либо сам Варох требовал порядка не только в хозяйских комнатах. Занила внимательно рассмотрела пестрые, сшитые из ярких лоскутков подушки, лежавшие на лавках, посидела за прялкой, пристроенной в одном из углов горницы. Попыталась было даже пару раз крутануть веретено, но нитка, вытягиваемая ее пальцами из кудели, получалась толстой и неровной. Занила положила веретено на прежнее место и поднялась с лавки. Ее сестры и пряли, и ткали всем вокруг на загляденье. Только на нее одну матушка вечно бессильно махала рукой. Да и что поделаешь, если у младшей доченьки и веретено из рук валится, и нити в полотне все в разные стороны, и вместо вышивки сплошные узелки да петли торчат? Да и как ругаться на нее, как усадить насильно обратно за работу, если только и мелькнула светлая коса в дверях, и нет уже самой младшей, самой любимой дочери, снова убежала из избы к отцу, в кузню…

Знала бы она, что ее доченька будет вот так стоять в чужом доме, в горнице для рабынь, и думать, какую работу поручит ей назавтра купец — ее новый хозяин.

Занила огляделась по сторонам: кроме большого, обшитого полосами проржавевшего от времени железа сундука в комнате больше ничего особенного не было. В сундук Занила заглядывать не стала: вещи, хранившиеся там, были не ее. Да и что интересного могли накопить рабыни за свою жизнь. Занила осталась стоять посреди горницы, и мысли непрошенными гостями вертелись у нее в голове. Она рабыня в доме купца. Сколько она еще пробудет здесь и что будет с ней потом? Она не знала. Твердо знала она только одно: она должна найти и убить того, кого про себя она называла Хозяином и кого встретила здесь, в княжеской столице, под именем боярина Родослава. Ради этого она осталась жива. Ее отец уже выстроил новый дом, ее мать и сестры ждут ее. Она сделает то, что должна, и сможет уйти к ним. Осталось только придумать, как она это сделает, а для этого ей всего лишь надо придумать, как она уйдет из дома купца.

За такими мыслями и застал рабыню Варох, когда уже ближе к вечеру заглянул наконец-то в горницу. За день он совершенно забегался с прибывшим товаром: пока разгрузили, пока разместили на складе, пока сосчитали, пока распаковали да занялись проверкой… На этом моменте мирное течение столь привычных купцу «пока» было жестоким образом прервано: в половине тюков, доставленных по особому заказу из далеких южных княжеств, вместо пряностей оказались… Да, собственно говоря, те же самые пряности и оказались, только по дороге, очевидно, подмокшие, а от этого превратившиеся в крайне непривлекательного вида комки, покрытые беловатой плесенью и приобретшие характерный запах отнюдь не дорогих приправ и благовоний. Вот за попытками оценить размер этого безобразия, разобраться в причинах и найти виновных и провел остаток дня Варох. Поэтому, когда купец под вечер все-таки вспомнил о своем утреннем незапланированном приобретении, назвать его настроение благодушным можно было лишь с большой натяжкой.

Перешагнув порог, Варох внимательно оглядел рабыню, стоявшую прямо напротив него, и удовлетворенно кивнул своим мыслям. Даже при жалком свете подвешенной к стене масляной плошки было видно, что после хорошей еды щеки рабыни покрывал румянец, а ее волосы, вымытые и расчесанные, падали на спину серебристой волной. Девчонка в будущем обещала блистать очень даже смазливой мордашкой, вот только глаза… Глаза остались прежними: огромные, на пол-лица, темно-серые, прямо, пристально, внимательно смотрящие на купца. И от того, что светилось на дне этих глаз, Вароху вдруг захотелось бежать прочь из горницы! Правда, наваждение длилось лишь долю секунды. Варох не был бы купцом, и не торговал бы уже двадцать с лишним лет в числе прочего товара и рабами, если бы не умел выдерживать еще и не такие взгляды. А собственная секундная слабость могла вызвать у него только гнев!

— Как тебя зовут? — купец решил, что молчание затягивалось, а у него на вечер еще слишком много дел, чтобы тратить время на какую-то девчонку.

Занила внимательно смотрела на купца. Где он был прежде чем прийти сюда? Чем занимался? Его темно-коричневая свита, расшитая по горловине узором, его седая, аккуратно подстриженная борода, его волосы были покрыты какой-то странной красноватой пылью. И запах… Занила никогда не ощущала ничего подобного. Какой-то сладкий и одновременно острый…

— Сколько тебе лет? — купец понял, что ответа на первый вопрос так и не дождется. Его голос все еще звучал ровно, но в нем уже отчетливо звенели металлические нотки. Любой его служащий сейчас уже мчался бы подальше от горницы, лишь бы только не испытать на себе гнев хозяина, а девчонка все также стояла и смотрела на него. И думала о чем-то своем, о чем-то гораздо более важном — он понял это! О чем-то настолько далеком от какого-то там купца и его вопросов!..

Гнев, не сдерживаемый больше, выплеснулся наружу. Купец стремительно шагнул к рабыне, в два шага преодолев разделявшее их расстояние, схватил пальцами тонкий подбородок, дернул вверх, заставив девчонку запрокинуть голову.

— Ты почему молчишь?! — его голос не звучал больше ни ровно, ни тихо. — Ты маленькая жалкая рабыня! Я заплатил за тебя пять золотых монет, потому что мне сказали, ты в состоянии разговаривать! И тебе придется заговорить! Или ты дорого заплатишь за свое упрямство! Ты можешь притворяться сколько угодно, но я знаю, ты можешь говорить: язык-то у тебя на месте, тебе никто его пока не вырвал. Или ты так мечтаешь, чтобы я это поскорее исправил?

В глазах рабыни не отразилось ничего: ни тени страха, ни отголоска боли, а ведь он знал, как сильно сжал пальцами ее лицо. Любая другая девчонка на ее месте уже залилась бы слезами, она же даже не пыталась освободиться. Что ж, значит он будет учить ее по-другому!

Варох схватил рабыню за руку и почти выволок ее из горницы, протащил сквозь сени, на задний двор, резко толкнул от себя, рассчитывая, что она не устоит на ногах и свалится на растаявшую за день, а теперь успевшую подмерзнуть на вечернем морозце землю. Занила споткнулась в своей непривычной неудобной обуви, но устояла, вцепившись руками в бревенчатую стену конюшни. Варох стремительно, словно и не было седины в его бороде, ворвался в конюшню, чтобы через секунду вновь выйти во двор, держа в руке свернутый тугими кольцами хлыст. Упругое кнутовище заскользило, распуская по земле темные кольца, хищно зазмеился тонкий кончик. Занила, словно завороженная, следила за ним, пристально, внимательно, как минутами раньше разглядывала самого купца, молча.

Варох замахнулся. Хлыст взвился над его головой, со свистом прочертил полосу в стремительно темнеющем зимнем воздухе и впился в бревна конюшни, справа от прижавшейся к ним крошечной человеческой фигурки. На потемневшем от времени дереве осталась свежая светлая полоса.

Рука Вароха поднялась вновь. Из дверей конюшни осторожно показались работавшие там холопы, привлеченные шумом. На крыльцо также успели уже выбежать почти все обитатели дома купца. Хлыст высоко взвился над головой Вароха и стремительным, неуловимым глазом движением понесся вперед, с пронзительным свистом впился в деревянную стену, на этот раз все-таки задев рабыню, прижавшуюся к стене. Основной удар пришелся на плечо, кое-как защищенное платьем, и только самый кончик скользнул по руке, распоров кожу на тыльной стороне ладони. Занила вздрогнула от резкой боли, опустила глаза на свою руку, еще ниже, на быстрые алые капли, стекавшие по пальцам вниз, на землю. Она чувствовала боль, но она чувствовала ее также, как и тепло собственной крови, струившейся по пальцам, также как пронзительный холод морозного зимнего вечера, как твердость смерзшейся земли под ногами.

Занила внимательно смотрела на капли крови, одна за другой стекавшие на землю, словно стремилась разглядеть в них что-то новое. И ей это удалось. Капли, еще секунду назад бывшие темно-алыми, у нее на глазах посветлели, медленно, но неумолимо превращаясь в жидкое серебро. То самое, что (она точно знала) текло по ее жилам. Теперь она могла видеть его, не только потеряв сознание и находясь на грани смерти. Занила также внимательно посмотрела на свою руку, и кожа под ее взглядом стала прозрачной. Было отчетливо видно, как змеятся под ней ниточки живого серебра, переплетаясь, охватывая все ее тело призрачным кружевом силы. Занила внимательно проследила взглядом за тем сосудом, что был рассечен хлыстом купца: вот здесь одна из его стенок была разрушена, отсюда серебристые капли стекают на землю, вот он уходит выше по запястью, а вокруг него обвивается словно паутина, дрожащая и пульсирующая. Занила задумалась: что это может быть, и ответ пришел к ней сам — боль. Дрожал и пульсировал нерв, наливаясь нездоровым темным свечением — именно здесь в ее руке поселилась боль. Занила сосредоточила все свое внимание на этом сгустке энергии, вспомнила серебристый шарик, танцевавший на кончиках ее пальцев среди тьмы, и не только одной мыслью, всем своим существом приказала: «Стоп!». Боль исчезла. Словно погасла задутая порывом ветра свеча. Как будто ее и не было никогда раньше, а хлыст купца не рассекал ее кожу.

Занила подняла глаза. Варох стоял перед ней, и кнут только что свернул свои послушные кольца возле его ног, а купец уже поднимал руку в новом замахе. Никто не ждал, пока она сумеет успокоить боль, просто с момента предыдущего удара успела пройти лишь доля секунды! «Время — то же серебро. Осталось только найти сосуды, по которым оно течет!» — поняла Занила, но хлыст взвился в воздух, не удерживаемый ничем, готовый остановиться, только встретившись с живой плотью…

— Хозяин! — пронзительный женский крик, раздавшийся откуда-то со стороны крыльца, удивил Занилу не меньше, чем самого купца. Она и Варох обернулись одновременно, отыскивая глазами источник шума, посмевший отвлечь их.

— Господин Варох! — к ним с крыльца через весь двор неслась пожилая рабыня, та самая, что кормила и мыла Занилу. Девочка отметила, что узнала ее. Голос Вароха был холоднее стылого зимнего воздуха:

— Чего тебе, Вельха?

— Хозяин, — женщина бухнулась на колени у ног купца, прямо на смерзшуюся комьями землю. — Не бейте ее! Она всего лишь ребенок! Вы же убьете ее!

Остальные рабы и слуги, столпившиеся вокруг, молчали. Варох и сам на долю мгновения потерял дар речи: никогда еще ни один раб не смел перечить ему или останавливать его руку. Но пожилая рабыня валялась на земле у его ног.

— Не бить ее?! — в голосе купца пронзительным льдом зазвенела усмешка, от которой всем вокруг сразу стало не по себе. — Не бить ее? — повторил свой вопрос Варох, указывая рукоятью хлыста на Занилу, по-прежнему стоявшую, прислонившись спиной к стене конюшни. — Посмотри, девчонка, эта глупая старая рабыня валяется у меня в ногах и умоляет не убивать тебя! Чем же ты так ей приглянулась? Посмотри, как она глупа! Она даже не понимает, что тебе наплевать на нее! Или нет?..

Рука купца взвилась в мгновенном резком замахе, который никто не сумел ни заметить, ни отследить. Только пожилая рабыня, скорчившаяся на земле, успела вскинуть руки к голове, прикрывая лицо от со свистом опустившегося на нее хлыста. Женщина вскрикнула от боли, а по ее рукам зазмеилась глубокая красная полоса. Купец взмахнул хлыстом еще раз, и снова темный жадный кончик с пронзительным звуком рассек воздух, впиваясь в тело беззащитной женщины, валявшейся на земле. Еще раз… На этот раз удар пришелся по спине, разрывая старую ткань грубого серого платья.

— Ты смотришь?! — Варох на минуту оторвался от своей жертвы и обернулся к Заниле. — Она просила не бить тебя!

Девочка вдруг отделилась от стены и шагнула вперед, высоко вскинув голову:

— Чего ты хочешь от меня?

Рука купца опустилась. Вот так. Никаких детских воплей. Никаких просьб не бить. В пяти словах, произнесенных голосом, в котором не было ничего детского, вся суть того, что здесь происходит.

— Ты назовешь мне свое имя? — Варох, казалось, забыл о пожилой рабыне, валявшейся у его ног.

— Занила.

— Сколько тебе лет?

— Зим? — переспросила девочка, переводя времяисчисление в привычные ей понятия. — Одиннадцать.

— Ты будешь говорить?

— Если ты будешь спрашивать.

Хлыст резко взвился в руке Вароха, с визгом впился в ледок, сковавший землю у самых ног маленькой рабыни. Та не отшатнулась, только на долю секунды инстинктивно прикрыла глаза.

— Ты должна говорить: «Да, хозяин»!

— Да, хозяин.

Лишь эхо его собственных слов. Ее голос прозвучал ровно. Тихо. Ровно, спокойно, послушно… Но ни на долю секунды это послушание не отразилось в ее взгляде! Как раньше она двигалась, выполняла то, что ей приказывали, так теперь она будет говорить. Варох-купец понял это, скручивая хлыст ровными тугими кольцами, пока рабы расходились со двора. Добился ли он хоть чего-нибудь?

Занила вошла в избу, вслед за остальными рабами. В полутьме сеней она взглянула на свою руку, несколько минут назад рассеченную хлыстом купца. По светлой коже на тыльной стороне ладони змеился едва заметный красноватый след. Даже не шрам, просто воспоминание, стремительно тающее на глазах…

Когда Занила вошла в горницу для рабынь, где ее поселили, там уже собрались остальные женщины. Они окружили Вельху и, сняв с нее платье, обрабатывали раны, оставленные на ее коже хлыстом купца. Две девочки-подростка, которых Занила уже встречала на кухне, как раз выносили в сени плошку с водой и окровавленные тряпки, пропустив к Вельхе повариху с баночкой какой-то остро пахнущей мази. На Занилу никто словно не обратил внимания или, во всяком случае, все старательно делали вид, что это так. Ни одна женщина не заговорила с ней. Впрочем, как и в следующие несколько дней. А потом либо рабыни поняли, что Занила вряд ли замечает их молчание, либо им просто надоело, да и сама Вельха не держала на нее зла и не обвиняла ее ни в чем: она-то знала, что приняла решение сама. Но и общаться с ней больше не пыталась.

Все эти дни Занила провела на складе, куда на следующее же утро отвел ее купец. В просторном подвальном помещении было сухо и довольно прохладно. Занила, одетая в толстое шерстяное платье и меховую безрукавку, не мерзла, только руки, обнаженные до локтей и перепачканные красновато-коричневым порошком медленно коченели, поэтому Занила время от времени протягивала пальцы к огоньку, плясавшему на поверхности плошки с маслом, стоявшей возле нее. Кроме этого огонька в помещении были еще две лампы, подвешенные по стенам, но им не удавалось рассеять темноты, царящей в подвале. Во мраке, уютно свернувшемся по углам, прятались тяжелые окованные сундуки и полки, сверху донизу уставленные купеческим добром. К центру комнаты были стащены мешки с теми самыми пряностями, что должны были принести Вароху-купцу такие прибыли. А на деле оборачивались сплошным убытком. Маленькую рабыню посадили перебирать их: просеивать и ссыпать в чистые мешки хорошие, отделять и раскладывать на просушку то, что еще можно было спасть, сгребать в отдельную кучу в углу безнадежно испорченное плесенью.

Маленькая рабыня сидела в центре полутемного склада на выделенном ей колченогом табурете, поджав под себя ноги, в окружении развязанных и распотрошенных мешков, время от времени позволяя себе разогнуть спину и протянуть к огню тонкие руки. Но даже если она прикрывала глаза, болезненно-яркий огонек продолжал плясать перед ними, а в воздухе по-прежнему висел аромат пряностей. Этот запах… Заниле казалось, что он пропитал ее всю, сладковато-острый, будоражащий, заставляющий ее голову кружиться. Он преследовал ее, даже когда она по вечерам поднималась из своего подвала, а внизу и вовсе окутывал ее плотной пеленой.

Пару раз за день к ней на склад спускался сам Варох-купец или его племянник — управляющий. Рыжий парень не задерживался надолго и быстро уходил, дав пару коротких указаний, а купец и вовсе ограничивался одним коротким взглядом. Больше Занила не видела никого. Впрочем, Занила была скорее довольна: она была одна, она могла думать.

День за днем руки маленькой рабыни пересыпали пряности, день за днем ее мысли кружились, снова и снова возвращаясь к одному и тому же: она не может долго оставаться рабыней купца, она должна уйти, должна найти Хозяина и убить его! Пока он еще в городе, пока он не успел уехать. Потом… Что будет потом, не важно. Сейчас она должна найти способ выбраться из дома Вароха. Осталось только придумать, как это сделать.

За прошедшие дни (точнее вечера, когда она была относительно свободна, а не должна была безвылазно сидеть в подвале) Занила успела хорошо изучить место, где ей пришлось жить. Дом Вароха был окружен высоким бревенчатым забором, перелезть через который было бы сложно даже взрослому человеку, а уж для девочки одиннадцати зим и вовсе представлялось невыполнимой задачей. Хлев, конюшня и склады, вплотную примыкающие к дому, делили двор на две части. В передней его части в заборе были сделаны широкие ворота, пропускавшие въезжавшие и выезжавшие телеги, тяжело груженные добром, а также маленькая калитка для пешеходов. Занила уже представила, что могла бы проскочить вместе с каким-нибудь обозом телег, но как не попасться на глаза холопам, возчикам, парню-управляющему или самому Вароху, постоянно толкущимся во дворе? Был, правда, еще задний двор, на котором вечерами, когда рабы заканчивали всю свою работу и возвращались в дом, не оставалось практически никого. Но и калитки, обещавшей Заниле путь к свободе, там не было! К тому же двор купца вплотную примыкал к чужому двору, а забор лишь служил границей двух владений. Так что даже если бы Заниле и удалось перебраться через него, она оказалась бы всего лишь в другом дворе. А как выбираться оттуда? Конечно, не все рабы в доме Вароха были настолько ограничены в свободе как она. Повариха, например, каждый день брала большую корзинку и отправлялась на городской рынок за продуктами, холопы не только грузили товары во дворе, но и помогали при лавке, даже мальчишек, обитавших при конюшне, время от времени посылали в город с различными поручениями. Возможно, и сама Занила когда-нибудь сможет выйти за ворота купеческого дома с его разрешения, отправленная с какой-нибудь посылкой. Но когда это будет? Она не могла столько ждать! Она не может позволить себе вновь потерять след Хозяина!

Значит, оставался обоз телег. И нужно лишь придумать, как в него пробраться!

Дни проходили за днями. Занила никак не отмечала для себя движение времени. Пожалуй, только один день запомнился ей совершенно точно — день, когда на нее надели ошейник раба.

Даже в глухой деревне, где Занила родилась, она слышала о том, что каждый несвободный человек несет на себе определенную метку — ошейник, застегивающийся на пряжку с хитрым замком, ключ от которого был только у хозяина. А на самой пряжке обычно делалась гравировка — герб или просто какой-то рисунок, указывающий на принадлежность раба тому или иному хозяину. Ошейник вообще был знаком, особым свидетельством статуса человека. Впрочем, чтобы снять его, беглому рабы пришлось бы потратить определенное количество времени и сил. Ошейники делались из разных материалов. Говорили даже, что в Салеве — южном соседе Вольных княжеств, ошейники рабам делали из золота. А ошейники для любимиц — белоснежных пушистых кошек и вовсе украшали драгоценными камнями.

Ошейники на рабах купца Вароха были из толстой кожи, застегивались на простую медную пряжку с вырезанным изображением колеса и трех спелых хлебных колосьев — своеобразного герба этого богатого купеческого дома. Занила видела это «украшение» на других рабах. В последствие она много раз задавала самой себе вопрос, почему же она была так удивлена, когда одним из вечеров купец Варох вместо того, чтобы отпустить ее в горницу спать, остановил маленькую рабыню на пороге кухни и достал из поясного кошеля полоску сероватой кожи с тяжелой пряжкой на конце. Занила с недоумением посмотрела на вещицу в руках купца, а он, не дожидаясь. Пока рабыня сама поймет, что от нее требуется, просто приказал ей расстегнуть воротник платья. Уверенным привычным жестом, перекинул полоску кожи через ее шею и щелкнул замочком. Занила подождала, не собирается ли он сделать еще что-нибудь, но Варох убрал крошечный ключик в кошель к другим таким же и, казалось, потеряв всякий интерес к маленькой рабыне, сделал знак, что она может быть свободна. Занила подняла руки и ощупала украшение, поселившееся на ее шее. Мягкая кожа прилегала не плотно, замочек оттягивал ее вниз, оставался еще довольно длинный свободный хлястик: ошейник можно будет увеличить, когда рабыня подрастет.

Занила повернулась и пошла прочь с глаз купца, пока он не успел прикрикнуть на нее. Но отправилась она не в горницу. Девочка вышла на задний двор и опустилась на тщательно выметенные деревянные ступени крыльца.

Удивление постепенно сменялось горечью. С чего бы? Всего лишь полоска кожи. Она уже ничего не могла изменить в жизни Занилы.

Из конуры возле конюшни вылез здоровый грязно-серый и всклокоченный пес. Зевнул во всю свою немаленькую пасть, обнажая длинные желтые клыки, почесал задней ногой за левым ухом и отправился прочь куда-то по своим собачьим делам. На псе был ошейник, кожаный, с медной пряжкой и знаком на ней, удостоверяющим владельца.

Губы Занилы тронула горькая совсем недетская усмешка. Чего еще она ожидала? Все верно. Она рабыня, собственность купца. Могло ли все сложиться иначе? Был ли у нее другой путь? Занила убеждала себя, что в той деревне сама выбрала свою судьбу, шагнув навстречу княжеским дружинникам. Для нее это была единственная возможность попасть в княжескую столицу, найти Хозяина. Не льстила ли она себе, воображая, что могла бы поступить иначе?

Впрочем, сейчас это не имело уже никакого смысла: она в столице Махейна, и ее Хозяин здесь же. И высокие стены, окружающие двор купца, не помешают ей добраться до него. И кожаная полоска с медной бляхой не остановит ее.

Занила поднялась с крыльца, застегнула ворот платья, оставив ошейник внутри, и отправилась спать.

Ранним утром, поспешно проглотив свою порцию жидкой каши с куском грубого хлеба, Занила вместо того, чтобы, как ей было положено, отправится в подвал, проскользнула в сени, а оттуда вместе с несколькими рабами-мужчинами на двор. Поздний зимний рассвет только начинал разгораться на бледном небе, но в доме Вароха-купца уже вовсю кипела жизнь. Во дворе грузились две подводы — провизия, заказанная самим князем. Вокруг них сновали рабы, стаскивая мешки и круглые стянутые железными обручами бочки. Несколько мужчин взобрались на сами подводы, принимали и укладывали груз. Возле крупных мохноногих лошадей, уже впряженных в оглобли, прохаживался конюх. В морозном воздухе от разгоряченных тел людей и животных поднимался пар, золотившийся в первых лучах еще не взошедшего солнца. Голоса перекрикивающихся рабов, ржание застоявшихся коней, стук деревянных бочек о деревянные днища телег — все это сливалось в один общий гул, далеко разносившийся в неподвижном утреннем воздухе.

На маленькую рабыню, притаившуюся возле крыльца, никто не обращал внимания. Занила же оглядывалась вокруг: вот рыжеволосый племянник купца с неизменной восковой дощечкой в руках важно похаживает между подвод, приглядывая за рабами и отмечая каждый новый погруженный мешок. А вот и сам Варох возле ворот разговаривает с высоким человеком, одетым в богатый кафтан, перепоясанный перевязью с мечом в простых вытертых кожаных ножнах, служащих явно не для украшения, — человек князя.

И купец, и племянник здесь — это все, в чем хотела убедиться Занила, значит, на складе за погрузкой не следит никто. Юрким бесшумным мышонком она проскользнула между двух здоровых рабов, тащивших свой груз к телегам, и скралась на заднем дворе.

Подводы пойдут в княжеский детинец, значит, чтобы выбраться из них у нее будет совсем мало времени. Эта мысль мелькнула в голове Занилы, когда она по-прежнему никем не замеченная прошмыгнула в распахнутые настежь двери склада.

На дворе стояли предрассветные сумерки, но внутри просторного бревенчатого сарая было совсем темно. Только в центре мрак рассеивали два масляных светильника, свешивавшихся с перекладины. Под ними в кучу было сложено добро, предназначенное для погрузки, — мешки и бочки разных размеров (с медом, заморским вином или маслом для ламп). Рабы один за другим заходили в сарай, поднимали очередной мешок или бочонок и уносили свою поклажу прочь. Пока никто из них не обращал внимания на маленькую рабыню: у них была работа, которую нужно выполнить к определенному сроку, и не было времени, чтобы заниматься какой-то девчонкой. Но Занила понимала, что так будет лишь пока она просто стоит в сторонке. Она же просто стоять не собиралась.

Укрывшись во мраке предрассветных сумерек, Занила шагнула внутрь склада и тут же отступила в сторону от двери, вовсе растворившись в густой темноте внутри помещения. Рабы входили и уходили друг за другом. Между уходом одного и появлением другого проходило меньше минуты. За это время Занила вряд ли успела бы даже просто добраться от своего укрытия до сложенных товаров, не то что спрятаться среди них. Но она знала, что так будет не всегда: будет небольшая пауза, когда нагрузят одну подводу, и конюх будет выводить ее к воротам, чтобы освободить место для второй телеги. Но и тогда пауза не будет чересчур долгой.

Занила внимательно оглядела товары, сложенные посреди склада: она уже сейчас должна решить, где именно ей спрятаться. Мешки исключались сразу: любой раб, взваливший ее себе на плечи, сразу почувствует, что тащит отнюдь не зерно или овощи. Среди бочек была пара достаточно больших для нее, но у Занилы не было никаких инструментов, чтобы высадить дно, да и приставить его обратно было бы нереально. Занила двинулась в сторону, осторожно ступая вдоль стены, стараясь рассмотреть, что сложено с другой стороны кучи. Она едва не вскрикнула от радости, когда очередной раб поднял и унес свой мешок, открыв деревянный ящик. За недели, проведенные в доме купца, Занила успела узнать, что в таких ящиках Вароху привозят восковые свечи из далеких южных княжеств. Толстые свечи горели дольше масляных ламп, не коптили и распространяли по всей горнице аромат летних трав и солнца. Даже одна штука стоила дорого, а уж такую роскошь, как целый ящик, мог позволить себе, наверное, только князь. Ящик был, конечно, не большой, но, свернувшись калачиком, Занила вполне могла убраться там. Впрочем, это было ее единственным шансом, и раздумывать чересчур долго она не собиралась.

Последний раб уволок очередной бочонок и больше на склад никто не заходил. Занила поняла, что настало ее время действовать. Она подхватила с пола обломок какой-то железяки, сдернула с полки один из аккуратно сложенных приготовленных пустых холщовых мешков и стремительно бросилась на середину склада. Она не знала, сколько у нее времени, но время это исчислялось минутами.

Занила подняла железяку, даже не чувствуя ее тяжести, и резко опустила на металлическую скобу, удерживавшую крышку ящика. Скоба с резким звоном отлетела. Дрожащими руками Занила откинула тяжелую крышку и принялась лихорадочно, обламывая ногти, запихивать толстые восковые свечи в предусмотрительно захваченный мешок. Ни завязать мешок, чтобы свечи не высыпались, ни спрятать его как следует времени уже не оставалось. Занила лишь пихнула его в темный угол, надеясь, что никто не заглянет туда раньше времени, и снова взяла в руки железяку. Теперь ей нужно было распрямить скобу, погнутую ее первым ударом, чтобы, когда она закроет крышку, та аккуратно легла на место. Конечно, ящик будет открыт. Занила могла надеяться только на то, что никому не придет в голову проверить его или просто перевернуть.

Когда она в очередной раз подняла железяку над головой, ее руки уже не просто дрожали, они тряслись. Ей казалось, что она возится тут уже целую вечность. За шумом крови в ушах ей постоянно мерещились шаги приближающихся рабов, а удары железа об железо уже наверняка должны были переполошить весь двор.

Наконец скоба встала на место. Занила с облегчением отбросила железяку и, не раздумывая ни секунды, стянула с себя драный овечий полушубок: в нем она в ящик точно не влезет, а замерзнуть… Это точно не самое страшное, что может с ней случиться.

Полушубок отправился в дальний угол вслед за мешком со свечами, а Занила поставила в ящик сначала одну ногу, затем другую, присела на корточки, пытаясь сложиться покомпактнее, и, вцепившись пальцами в тяжелую крышку, опустила ее за собой.

Мир погрузился в темноту. Занила несколько раз моргнула, чтобы ее глаза привыкли, но все, что она смогла различить, была тонкая полоска света, проникавшего в щель под крышкой. Внутри ящика пахло воском долгое время хранившихся в нем свечей. Было тихо. Кроме лихорадочного стука собственного сердца Занила не слышала ничего. Почему никто не заходит? Заниле вдруг пришло в голову, что она ошиблась с расчетами, и загружены уже обе телеги, а эти товары так и останутся пока на складе и она вместе с ними. От этой мысли ее прошиб пот. Какое уж там замерзнуть!

Но вот послышались шаги сразу нескольких человек. Слабый лучик, проникавший в ее ящик, пересекла чья-то тень.

— Бери этот, что ли, — услышала Занила голос раба прямо над собой, звук поднимаемого мешка и уже откуда-то от двери зычное. — Освободи дорогу!

Погрузка продолжалась. Занила невольно вздохнула с облегчением, хотя прекрасно понимала, что радоваться еще слишком рано.

— Давай вместе этот ящик! — голос раба заставил сердце Занилы остановиться даже раньше, чем она успела осознать, что речь идет именно о ее ящике. Второй раб что-то неразборчиво буркнул в ответ и взялся за днище. Сердце Занилы лихорадочно заколотилось, когда два раба, хорошенько тряхнув ее, подняли ящик в воздух и понесли его.

Луч света, проникавший под крышку, стал ярче. Ее путешествие по воздуху продолжалось каких-то пару минут, потом мужчины резко опустили ее, сгрузив ящик на дно телеги. Удар об жесткое деревянное дно отозвался болью во всем теле девочки, но она вряд ли заметила это.

Занила с жадностью вслушивалась в оживленный гул двора, занятого отправкой товаров. Она слышала, как рядом с ней рабы опускали все новые мешки, и бочонки и могла только радоваться, что пока ничего не положили сверху на ее ящик. Вот погрузка, кажется, закончилась. Занила услышала шелест разворачиваемого полотна, промасленного, тяжелого, которым для надежности накрыли сложенные на телеге товары. Полотно прикрепили к бортам, потом телега качнулась из стороны в сторону, когда возница забирался на козлы, а затем раздался скрип отодвигаемого засова и открываемых ворот. Сердце Занилы радостно забилось: какой еще звук мог столь красноречиво говорить о свободе, как не этот?!

Телега выехала за ворота и не спеша покатилась по мощеной улице.

Чтобы выбрать наиболее удачный момент для бегства, Заниле нужно было видеть, где они проезжали, поэтому она, не теряя времени, аккуратно приподняла крышку. К счастью ее ящик был не слишком высоким, и между ним и натянутым над телегой полотном оставалось достаточно пространства. Занила приподняла крышку, не решаясь отбросить ее, и перекинула через край ящика ногу, перекатилась сама, свалившись на дно телеги, и осторожно поставила крышку на место, стараясь, чтобы она не стукнула. От сидения в скрюченном виде в ящике ноги Занилы онемели, и теперь их словно покалывали сотни горячих иголочек. Не позволяя себе ни на секунду расслабиться, Занила огляделась по сторонам, отыскивая, в каком месте полотно не прикреплено к борту телеги. Она почти сразу заметила, что возле заднего борта один его угол болтается совсем свободно. Занила уже хотела пробираться туда, но ее внимание привлекли голоса, доносившиеся с козел телеги. Оказывается, возница был там не один. Занила прислушалась, лежа навзничь на мешках с какой-то крупой.

— Что-то в этот раз светлый князь рано за припасами послал, — проговорил один мужчина. По заискивающим ноткам в его голосе Занила узнала возницу — одного свободного, работавшего на Вароха-купца. — Мы только через неделю ждали.

Второй мужчина, сидевший на козлах, хмыкнул. Даже сквозь полотно и отделявшее ее расстояние Занила смогла уловить недобрую насмешку над простым холопом, посмевшим сказать «мы», объединив себя и почтенного купца Вароха.

— Когда понадобились, тогда и приехали, — нехотя ответил он. Его голос был глухим, словно сорванным громким криком. Он не мог быть никем иным, кроме того воина, прибывшего от князя.

— Пир что ли какой затевает его сиятельство? — не унимался наглый возница. Человек князя решил ответить, поняв, что иначе от назойливого попутчика не отделаться.

— Был уже пир. Друга знатного, боярина Родослава провожали.

Боярин Родослав! Звук этого имени стегнул Занилу как хлыстом. Хозяин! Она даже забыла, где она и что она здесь делает, вся обратившись в слух. В ее голове молоточками стучала только одна мысль: неужели она опоздала, и Хозяин уехал из города?! Словно прочитав ее мысли, княжеский человек продолжил:

— Боярин теперь в свое поместье поскакал, в Догату.

Телега подпрыгнула на выбоине, заставив Занилу прийти в себя. Что ж, значит, ей просто нужно действовать быстрее.

Перекатившись через мешки, Занила добралась до задка повозки и, отогнув плохо закрепленный край холстины, осторожно выглянула наружу. Телега катилась по улице, постепенно просыпающейся княжеской столицы. Солнце уже успело взойти, и его бледно-золотой свет заливал крыши домов, но мостовая еще оставалась в тени. Из ворот домов, мимо которых они проезжали, уже начали выходить люди: женщины, направлявшиеся с ведрами к колодцу или на рынок за свежими продуктами, и мужчины, торопившиеся на заработки.

Занила посмотрела вокруг. Впереди улица резко изгибалась. «Сейчас!» — поняла Занила. Дальше тянуть было опасно. Еще больше отогнув край холстины, она свесила ноги с телеги и легко спрыгнула, почти бесшумно приземлившись на деревянную мостовую. Тут же вскочила и бросилась прочь, прижимаясь к заборам. Телега скрылась за поворотом дороги, но Занила не видела этого: она неслась вперед, не оглядываясь. Юркнула в проулок между домов, стоявших не вплотную друг к другу, и помчалась дальше.

Занила устало прислонилась к стене, пытаясь отдышаться, и подняла голову, взглянув на солнце, стоявшее в зените. С тех пор, как она спрыгнула с купеческой телеги, прошло уже несколько часов. Все это время она заставляла себя бежать прочь, не оглядываясь и почти не останавливаясь. Если бы все пошло так, как она задумывала, сейчас она бы уже выбралась за пределы города. Но Занила просчиталась в одном — она не знала княжеской столицы. Не знала ее совсем. В результате она несколько часов плутала по центру Северограда, не в силах выбраться из лабиринта кривых улиц, переулков и тупичков, то удаляюсь, то вновь приближаясь к княжескому детинцу, возвышавшемуся на холме. Заниле уже начало казаться, что он насмехается над ней со своей высоты. Она была близка к отчаянию. Только несколько часов спустя ей совершенно случайно удалось выбраться из этого лабиринта: она просто в очередной раз повернула и вдруг оказалась на широкой дороге, ведущей прочь от холма. Сейчас Занила добралась до выселок.

Занила прислонилась к стене: она больше не могла идти. Она замерзла. Нет, не просто замерзла, она окоченела! Ее шерстяное платье явно не было предназначено для прогулок по морозу, да и обувь из туго переплетенных полосок лыка мало спасала от снега: за недели, проведенные в доме купца, зима в княжеской столице успела вступить в свои права. Ноги Занилы заледенели, она уже давно не чувствовала их. Впрочем как и руки, которые она безуспешно пыталась спрятать в длинных рукавах. Ее трясло, ее зубы стучали, отплясывая какой-то замысловатый танец. Какое-то время ее спасал быстрый бег, но сейчас сил больше не было. Морозный воздух обжигал легкие, каждый вздох причинял ей боль. Ее глаза слезились от солнца и колючего ветра. К тому же она хотела есть. Ее желудок свело судорогой, он издавал заунывное урчание. Она не могла думать ни о чем, кроме еды, даже о том, чтобы продолжить бег.

Занила огляделась. Она выбрала этот проулок для своей передышки не просто так: она словно лесной зверь пришла сюда на запах. В проулке располагалась пекарня, и чудесный запах свеже выпеченного хлеба распространялся по улице. Занила сглотнула голодную слюну. Она уже минут десять наблюдала за тем, как дородный булочник в чистой суконной свите таскает свои изделия, уложенные в плетеные корзины, и складывает их на телегу, стоящую у ворот. Второй раз за утро она наблюдала за погрузкой телеги, но на этот раз цель у нее была совсем иная. Она хотела только булочку, один маленький хлебец!

Дождавшись, пока пекарь в очередной раз скроется в доме, Занила подбежала к телеге, выхватила из корзины пышный белый хлебец и стремительно бросилась прочь, на ходу откусывая от вожделенной добычи. Она свернула в очередной переулок, но на этот раз неудачно: тупик. Переулок заканчивался высоким глухим забором. Занила хотела уже развернуться назад, поняв, что ей придется возвращаться тем же путем, но ей на плечо, крепко сжав его, опустилась тяжелая рука.

Занила вздрогнула и обернулась. Ее пальцы продолжали судорожно сжимать лишь наполовину съеденный хлебец. Перед ней стояла высокая дородная женщина лет сорока. Платье с широкими рукавами и меховая жилетка заставляли ее фигуру, и без того не маленькую, казаться еще массивнее. На женщине, так же как и на самой Заниле, несмотря на морозный день, не было шубы, значит, она выскочила из дома лишь на несколько минут. Значит… Занила перехватила взгляд женщины, упершийся в кусок хлеба в ее руке. Жена пекаря! Занила мысленно застонала. Так нелепо для беглой рабыни попасться на мелком воровстве!

— Мерзкая воровка! — женщина еще сильнее сдавила плечо девочки, нависая над ней. Хватка этой женщины, привыкшей месить тесто, была поистине железной. — Что, твои родители не учили тебя, что брать чужое добро — грех?! А они не рассказывали, что делают с ворами, пойманными на месте преступления за руку?!

Занила неуверенно качнула головой: в ее деревне не было воровства.

— Простите меня! — она опустила глаза, всем своим видом изображая раскаяние и смирение. — Я была очень голодна!

— Ты… — женщина хотела еще что-то сказать, но пуговица на воротнике платья Занилы не выдержала и расстегнулась, обнажив простой кожаный ошейник, украшенный медной бляхой. — Рабыня!

Женщина задохнулась от возмущения. А Занила в очередной раз мысленно выругалась про себя.

— Да, — она кивнула, еще ниже опуская голову: не было смысла отрицать очевидное. — Пожалуйста, простите! Я заблудилась! Сегодня хозяин первый раз отправил меня на рынок вместе с кухаркой, а я засмотрелась на товары и отстала! Я не знаю, куда идти. Я уже полдня не могу найти дорогу домой!

Занила постаралась, чтобы ее голос дрожал, словно она говорила сквозь слезы, но женщина продолжала смотреть на нее с недоверием.

— Хозяин отправил тебя на рынок в одном платье? Не дал тебе никакой теплой одежды? Что-то он не очень хорошо заботится о своем имуществе!

— Да, он плохо со мной обращается! — Занила сказала это и тут же пожалела о своих словах: ни один раб не имеет права говорить такого о своем хозяине другому свободному человеку.

Женщина дернула девочку к себе, отпустив ее плечо только затем, чтобы сжать своей ручищей ее тонкое запястье.

— А, по-моему, твой хозяин хорошо заботится о тебе. Настолько хорошо, что даже бросился тебя разыскивать!

Женщина стремительной походкой двинулась прочь из проулка, волоча за собой Занилу.

Занила поняла, что попалась, но уже ничего не могла сделать, только безвольно висеть на руке женщины, которая, казалось, даже не замечала ее сопротивления. Женщина протащила ее через всю улицу и остановилась только на небольшой площади с колодцем посередине. У колодца стоял мужчина, поя своего коня из специального корыта. Пекарша подтащила Занилу к мужчине и толкнула ее. Толчок был не особенно сильным, но Заниле хватила, чтобы запнуться и рухнуть на землю.

Кажется, это ваше, достопочтенный Варох, — произнесла женщина. Купец развернулся, внимательно разглядывая маленькую рабыню, валявшуюся у его ног. Его рука потянулась к седлу коня, возле которого был прикреплен свернутый тугими кольцами хлыст.

Лошадь звонко цокала копытами по деревянной мостовой, покрытой тонким слоем ледка, даже не замечая, что сегодня на ней едут сразу два всадника. Точнее один всадник — ее обычный наездник, немолодой крепко сбитый мужчина, и безвольный кулек, перекинутый поперек седла. Кулек был легкий, от него пахло человеком и кровью.

Сначала лошади не понравился это запах. Она нервно фыркнула и заплясала, перебирая крепкими мохнатыми ногами, но хозяин резко дернул ее за уздцы, заставляя стоять на месте. Лошадь покорно остановилась, дожидаясь, пока хозяин перекинет через седло кулек, пахнущий кровью, заберется в седло сам и тронет вожжи, разрешая лошади двинуться вперед.

Сегодня хозяин был не в духе. С самого утра они кружили по городу, снова и снова проезжая по одним и тем же улицам. Копыта лошади скользили по покрытой ледком мостовой, она устала и несколько раз тянулась губами к мягкому белому снегу, лежавшему на обочинах, но каждый раз хозяин резко дергал вожжи, заставляя ее двигаться вперед. Время от времени они останавливались, и хозяин разговаривал с какими-то людьми, иногда спешиваясь, а иногда прямо с седла. Потом их путь возобновлялся. Только когда солнце перевалила за полуденную черту, они выехали из города и стали кружить по выселкам. Возле колодца хозяин наконец-то позволил лошади остановиться и напиться холодной свежей воды. Там к хозяину подошли двое других людей: большая женщина, пахнущая свежим хлебом, и маленькая девочка. Хозяин взял кнут, прикрепленный к седлу лошади. Лошадь испугалась: она не знала, за что хозяин собирается ее бить, она старалась делать все, как он хотел. Но хозяин стал бить не лошадь. Он ударил ту девочку, хотя она уже лежала на земле. Он бил ее долго, пока она совсем не перестала шевелиться. Потом свернул хлыст, поднял тело девочки, превратившееся в безжизненный кулек, и перекинул его через спину лошади.

Теперь они наконец-то направлялись домой. Лошадь узнавала дорогу и чувствовала это каким-то шестым чувством. Она могла бы радоваться, предвкушая теплое стойло и кормушку, полную вкусного овса, только запах крови от кулька на ее спине не нравился ей все больше и больше.

Боль. Занила не чувствовала собственного тела, только боль. Огнем пульсирующую на, похоже, до мяса содранной коже, судорогами выворачивающую мышцы туго стянутых рук, на которых она опять была подвешена, ножами ледяного холода впивающуюся в ноги, безвольно болтающиеся вдоль столба. Первое, что ей необходимо было понять, — это пришла она уже в сознание или все еще находится где-то за гранью. Последнее, что она помнила, был хлыст купца, стремительно несущийся ей в лицо, и еще с десяток ударов до этого. Ее никогда еще так не пороли, но каким-то инстинктивным чутьем раненого зверя маленькая рабыня сумела вывернуться так, чтобы большинство ударов пришлись на защищенную меховой безрукавкой спину, и только последний попал по голове. Впрочем, может быть, так было и к лучшему: по крайней мере, остальных она уже не чувствовала.

Если бы у Занилы еще были силы стонать, она бы застонала: так нелепо заблудиться в кривых улочках незнакомого города, так глупо попасться на воровстве куска хлеба! Сначала она удивилась, как купцу так быстро удалось найти ее. Но потом она мысленно усмехнулась над собой. Просто она была рабыней лишь около месяца, а Варох учился управляться с такими, как она, всю свою жизнь! Просто к следующему разу у нее будет больше опыта — сказала себе Занила. Вот и все. Все просто… Если, конечно, этот следующий раз у нее будет.

Боль продолжала рвать ее тело на части, заставляя поверить, что в сознание она все-таки пришла. Боль мешала думать, значит, с ней нужно было что-то делать. Занила вспомнила, как в прошлый раз, когда купец решил проучить ее своим хлыстом, ей удалось перестать чувствовать боль. Получилось тогда, получится и сейчас! Нужно лишь найти то место, где эта боль рождается.

«Молодец, девочка! Возьми на печке пряник!» — усмехнулась Занила: в ее теле легче было найти место, где этой боли не было. Все пространство крошечного мирка Занилы было покрыто пульсирующей паутиной боли… Стоп! Паутина. Пульсирующая. Светящаяся серебренным. На этот раз Заниле так легко удалось погрузиться внутрь себя, что она даже не заметила, как оказалась именно там, где ей и было нужно. Впрочем, проблемы это не решало: вот реки боли, стекающие по рукам, а вот дрожащая паутина разорванной кнутом кожи — даже не разобрать, в каких именно местах. И вся эта боль стекается к ней, к тому месту, где сосредоточена ее сила.

Занила знала, что нужно делать. Это было страшно. Перестать чувствовать боль она могла только одним способом — отгородив себя от собственного тела! Она не просто перестанет чувствовать боль, она вообще перестанет чувствовать что-либо, она не сможет управлять собственным телом! Хотя она и сейчас не может пошевелить ни одним пальцем…

Занила потянулась к источнику серебристого света, живущему внутри нее, устало трепещущему от непрекращающейся боли. Затем представила собственные руки. Не те, что были прикручены тугими веревками к столбу, а другие, нежные и успокаивающие. Затем представила, что держит в этих руках мягкую, пушистую, теплую… темноту. И бережно обернула эту темноту вокруг серебристо-серого огонька, укутывая его. Все.

Теперь нужно только понять, что осталось от нее, когда ушла боль.

Мальчишка-раб подбежал к купцу, стоящему посреди двора, поставил возле его ног ведро, полное ледяной воды, и тут же исчез. Никому из рабов не хотелось этим вечером попадаться ему на глаза: вид девчонки, подвешенной к столбу, был более чем красноречив. Разорванное платье все в темных пятнах запекшейся крови, не скрывающее рассеченного хлыстом тела, посиневшие руки, закрученные наверх, безвольно свесившаяся на грудь голова. Лица не видно из-за спутанных покрытых грязными сосульками волос. Дальше будет хуже. В княжествах беглых рабов мало, потому что после поимки они выживают далеко не всегда!

Купец нагнулся и поднял ведро с водой. Если девчонка не желает больше чувствовать хлыст, ей придется почувствовать это. Бешенство, клокотавшее в нем с самого утра, не утихало. Даже избив маленькую рабыню до полусмерти, он не считал ее наказанной достаточно. А как он был зол утром! До сих пор все остальные рабы не рисковали попадаться ему на глаза. И правильно: они должны хорошо запомнить этот урок!

Как же этой маленькой твари удалось сбежать?! Этого до сих пор не мог понять никто. Ее отсутствие заметил племянник, по привычке спустившись в подвал. «Мальчишка — молодец! — подумал Варох. — Сразу сообразил, что к чему!» А потом был дом, похожий на потревоженный улей, и скачка по городу, и… история, которую нужно было повторить каждому встреченному знакомому: у Вароха-купца сбежала рабыня. От воспоминания об этом унижении гнев черной волной снова накатил на него! А если бы не рассказывал, так бы он ее и нашел!

Ледяная вода окатила хрупкую фигурку, висящую у столба, придав ей еще более жалкий вид. Девчонка дернулась. Она мотнула головой из стороны в сторону и попыталась открыть глаза, но длинные волосы мокрыми прядями налипшие на лицо не позволили ей сделать это. Варох поднял руку и, уцепившись за них, дернул голову девчонки вверх и назад, заставляя посмотреть на себя.

Рабыня открыла глаза. Холодный взгляд совершенно равнодушных ко всему происходящему серых глаз. Немного затуманенных, но не выражающих ни боли, ни страха… Глаза, смотрящие прямо на купца.

Варох отпустил волосы рабыни и отступил назад, брезгливо вытирая руку о штаны. Голова девчонки снова безвольно упала на грудь, спрятав лицо под прядями мокрых волос. Странно: купцу казалось, что одним из ударов он глубоко рассек ее кожу от виска до подбородка, навсегда изуродовав обещавшее со временем стать смазливым личико. Теперь же на бледной коже была заметна лишь тонкая красноватая полоса, словно хлыст лишь слегка задел лицо. Впрочем, внешность рабыни уже не имела решающего значения: одним фактом своего побега девчонка сбила цену на себя минимум вдвое.

— Очнулась, дрянь?! — Варох пнул носком сапога висящую вдоль столба тонкую обнаженную ногу. — Я хочу, чтобы ты была в сознании! Ты будешь чувствовать все, что я с тобой сделаю! Ты меня поняла?!

Занила с трудом заставила себя открыть глаза и сквозь пелену налипших на лицо волос взглянуть на купца. Она, может быть, даже ответила бы ему что-нибудь, но, заблокировав боль, она, похоже, лишила себя и возможности говорить. Только глаза еще продолжали с трудом повиноваться ей.

— Я спущу с тебя шкуру на тонкие лоскутки! — продолжил купец, отшвырнув ведро, загрохотавшее по мерзлой земле, и снова разворачивая подвешенный у пояса кнут. — Ты увидишь, как твое мясо будет отслаиваться от костей!

Он отступил на шаг и замахнулся хлыстом. Гибкое кнутовище, описав свистящий полукруг в морозном воздухе, впилось в тело рабыни. Занила не почувствовала удара. Она могла видеть его, слышать свист, но ее тело словно превратилось в продолжение столба, к которому было подвешено. Занила устало прикрыла глаза. Она сама сотворила с собой это. Она могла бы радоваться…

— Дядя Варох! — голос, раздавшийся с крыльца дома, заставил руку мужчины дрогнуть, и хлыст, метивший в лицо, прочертил кровавую полосу по ногам рабыни. Купец обернулся.

— Что тебе? — бросил он спешившему к нему племяннику, поднимая руку для нового замаха.

— Стойте! Подождите! — парень прикоснулся к его плечу, не позволяя довершить размах.

— Чего? Эта тварь еще шевелится! И в ближайшее время мне есть, чем заняться!

— Стойте! — еще раз повторил парень. — Вы за нее, как за дойную козу заплатили, одели, потом кормили еще три седмицы, а теперь просто так запороть насмерть?! Я покупателя нашел.

— Какого еще покупателя?! — Варох с недоумением уставился на племянника. — Какой еще дурак кроме меня на это позарится? — лишний раз напоминать самому себе о столь неудачно заключенной сделке было неприятно.

— Он не местный. Сегодня на торге всем купцам говорил, что покупает молоденьких рабынь. У него что-то вроде школы. Он их там выращивает, учит чему надо, а потом продает боярам побогаче — любителям сладкого.

— И что он беглую возьмет? — поинтересовался Варох. Племянник пожал плечами.

— Он сам из Догаты. Про то, что она беглая, ему еще никто не сказал!

Догата! Занила вздрогнула и заставила себя открыть глаза. До этого она воспринимала голоса мужчин просто как шум, но это слово заставило ее очнуться. Ее собираются продать в Догату. Там сейчас должен быть ее Хозяин. Если бы ее не поймали, она сейчас была бы уже на дороге туда. Получается, что она пыталась сбежать все-таки не зря!

Варох погладил рукой аккуратно подстриженную седую бороду:

— И сколько он за нее дает? — заинтересованность, звучавшая в его голосе, выдавала в нем настоящего купца.

— Ну, — племянник на секунду замялся. — Мне пришлось сказать, что рабыня была наказана за неповиновение, — его взгляд красноречиво скользнул по телу девчонки, имевшему на данный момент отнюдь не товарный вид. — В общем, три золотых.

— Это же два золотых чистого убытка! — возмутился Варох.

— Это на целых три золотых больше, чем вы получите, если сейчас продолжите!

Варох крякнул. Да, из племянника точно выйдет толк! Он еще раз взглянул на рабыню. Занила не открывала глаз, стараясь не выдать того, что она в сознании и внимательно следит за разговором двух мужчин, решающих судьбу своей вещи — ее судьбу.

— Пусть забирает! — Варох свернул хлыст тугими кольцами и пошел прочь.

Племянник-управляющий вздохнул, достал из-за голенища сапога нож и разрезал веревки, стягивавшие руки девчонки. Тело рабыни бесформенной сломанной куклой повалилось на землю. Занила отправится в Догату. Она могла бы радоваться…

Глава 6. Караван

Вольное княжество Махейн, столица Североград — Салева, столица Догата. 1270 год от Сотворения мира.

Дорога послушно ложилась под колеса телег и под копыта лошадям, идущим ровным шагом впереди и позади них. Дорога была неплохой. Сухая осень и заморозки по ночам сделали ее твердой, словно каменной. Выезжать из Махейна было намного труднее: в самом северном из Вольных княжеств в последнем месяце осени уже лежал снег. Был он, правда, неглубоким, а на дорогах к тому же утоптанным десятками проходящих ног и копыт, но местные жители все равно уже вовсю пересаживались на сани. Их полозья со скрипом разрезали снег, лихо проносясь мимо едва плетущихся телег. Но владелец каравана почтенный купец Мабек Дагар знал, что делал, выбирая именно телеги для перевозки своего товара. Дорога его лежала на юг. И с каждым днем его пути снега становилось все меньше и меньше. И вот уже телеги катятся, лишь слегка переваливаясь на колдобинах подмерзшей сухой земли. Легко ли бы здесь было на санях?!

Колесо телеги попало в колею, и та слегка накренилась. За прошедшие дни Занила настолько привыкла к тряске, что уже не обращала внимания на подобные мелочи. Она даже не открыла глаз, предпочитая большую часть времени между привалами проводить в полудреме. Поездка мало чем отличалась от ее путешествия с обозом княжеской дани. Разве что телег было всего две, да окружали ее не княжеские дружинники, а охранники, нанятые Мабеком Дагаром. На первой телеге рядками были уложены бочонки с густым и ароматным северным медом, что так высоко ценился в южных землях, а на второй тряслись рабы. На этот раз Занила была не единственным живым товаром.

Этот живой товар купца состоял из трех девочек-рабынь. Занила была из них самой младшей, самой худой, самой оборванной и, как она подозревала, самой дешевой. Впрочем, последний факт вызывал у нее лишь усмешку. Знал бы почтенный Мабек Дагар, почему последнее приобретение досталось ему по такой смешной цене!

Племянник Вароха-купца, сняв маленькую рабыню со столба, позвал с кухни женщин-рабынь и велел им вымыть, накормить и по возможности подлечить ее, не надеясь, правда, что это сильно улучшит ее вид. Его удивлению не было предела, когда утром, придя за Занилой, он обнаружил, что она уже самостоятельно ходит, а от страшных ран на коже остались только алые полоски. Полоски были скрыты под одеждой. Волосы в очередной раз расчесаны. Товар приобрел очень даже неплохой вид (не считая худобы, не скрываемой даже просторной одеждой). Молодой купец задумчиво покачал головой: не продешевил ли он, запросив только три золотых. Впрочем, сейчас торговаться было уже поздно: покупатель ждал у крыльца. К тому же внешность внешностью, но из местных купцов на беглую рабыню никто не позарится даже задаром!

Парень постарался придать своему молодому веснушчатому, даже несмотря на позднюю осень, лицу как можно более суровое выражение и строго приказал рабыне:

— Будешь молчать, пока тебя не спросят! А если и спросят, лучше ничего лишнего не говори! Особенно, за что тебя наказывали! — он многозначительно сдвинул брови. — Если тебя не купят, сама знаешь, что дядя с тобой сделает!

Занила знала. А еще она знала, что если ее не купят, она не попадет в Догату, не найдет там Хозяина, не сможет убить его. Это было важнее, чем то, что Варох убьет ее.

Еще ее позабавило, как быстро менялись запросы купцов: то разговаривай, то молчи!

Сам процесс купли-продажи занял не более пятнадцати минут. Ее будущий хозяин, Мабек Дагар, как обращался к нему племянник Вароха, бегло осмотрел ее. Но его цепкому взгляду этого оказалось достаточно, чтобы заметить красные следы от кнута на ее коже. Выглядели они, конечно, не вчерашними, а как минимум недельной давности, но в их происхождении у опытного торговца живым товаром сомнений возникнуть не могло. На заданный вопрос племянник Вароха, ничуть не смутившись, выдал заранее заготовленный ответ, что да, рабыня была наказана и порота кнутом за то, что, прислуживая за столом, выронила из своих неуклюжих рук чашку и не только обожгла хозяина, но еще и испортила лучший заморский сервиз, в котором теперь не хватает предмета. Саму Занилу почтенный Мабек Дагар ни о чем не спросил. Видимо его взгляды на речевые способности рабов отличались от взглядов ее предыдущего хозяина.

Дальше купцы почти сразу перешли к передаче денег. В завершение процедуры племянник Вароха снял с ошейника рабыни пряжку с колесом и колосьями. Сам ошейник остался на Заниле. За него Мабек Дагар заплатил в дополнение к трем золотым еще четыре медяка.

Занила просунула руку под лохматый овечий полушубок, в который была закутана, и прикоснулась к своему ошейнику. Пока на нем не было пряжки. Очевидно, купец прикрепит ее, когда они приедут в Догату.

— Эй ты, белобрысая! — Занила почувствовала, как ее несильно, но довольно чувствительно толкнули в плечо. — Опустила бы ты полог. А то почтенный Дагар увидит твою высунувшуюся рожу — рассердится! Еще и нам из-за тебя достанется!

Занила обернулась на одну из двух девчонок-рабынь, едущих вместе с ней в телеге. Под взглядом немигающих холодно-серых глаз та быстро стушевалась и опустила взгляд, нервно поправила постоянно сползающий с волос темно-серый платок.

— Да я что? Я ничего. Купец заметит — тебе же хуже будет.

Занила и сама догадывалась об этом. Она опустила полог и позволила ему скрыть проплывающие мимо сельские пейзажи. Внутренность телеги погрузилась в полумрак, но Занила вдруг с удивлением для самой себя отметила, что наступившая темнота нисколько не ослепила ее. Даже после полуденного солнца она легко могла различить все, что было в телеге, в том числе и двух рабынь, свернувшихся на ветхом коврике. За прошедшие дни пути она успела уже вдоволь рассмотреть и их, и их поношенную невзрачную одежду. Та, что сейчас окликнула Занилу, на вид была постарше своей товарки, темноволоса и темноглаза. Волосы другой девчонки были посветлее и вились неуправляемой копной кудряшек. Она постоянно пыталась заправить их под линялый когда-то синий платок, но они снова подали ей на глаза. Она их поправляла, они падали. Занилу уже начинало раздражать мельтешение пухлых короткопалых по-детски маленьких ручек, но она молчала. Та тоже за все дни пути не проронила ни слова. Старшая рабыня оказалась наоборот разговорчивой. Во всяком случае она, наверное, была разговорчивой, потому что нужно быть очень разговорчивым человеком, чтобы добиться от Занилы какого-нибудь ответа, а уж тем более выспросить ее имя. Если, конечно, вы не купец и у вас нет длинного кнута. Саму ее звали Райша. Родилась она на западе Махейна и была дочерью рабыни, внучкой рабыни и… Впрочем, дальше она не знала: только свободным людям пристало знать и почитать своих предков. Она могла бы, наверное, еще много чего рассказать Заниле, но та оборвала ее, вопросительно кивнув на их третью спутницу. Оказалось, что Занила догадалась верно: та тоже родилась рабыней.

Впрочем, об этом можно было и не спрашивать — достаточно понаблюдать, как на вечерних привалах они, не дожидаясь окрика, доставали съестные припасы, разводили костерок и начинали готовить нехитрый ужин, а потом почтительно раскладывали кашу или похлебку по подставляемым мискам и возвращали охранникам, даже не поднимая глаз на мужчин.

Занилу тоже попытались приставить к готовке. Но увидев с каким недоумением та смотрит на рытневую [Рытн — злак, растущий в северных и восточных Вольных княжествах. Отличается повышенной морозоустойчивостью. Крупа имеет серовато-коричневый цвет и сильно разваривается в процессе приготовления. Достаточно дешева, из-за чего считается пищей простолюдинов. ] крупу, решая перебрать ее, помыть или сойдет и так, Мабек Дагар только махнул рукой. Себе домой он бы такую рабыню не приобрел. Осталось, чтобы потенциальные покупатели не догадались об этом.

Вспомнив выражение купеческого лица, Занила с трудом сдержала усмешку. Знала она, как готовить рытневую кашу! Или, во всяком случае, много раз видела, как это делала мама или кто-нибудь из сестер. Но почему она должна готовить здесь, на этом убогом костерке, для незнакомых мужчин?! Ах да, кажется, она рабыня. Будет ли это волновать Хозяина, когда она придет забрать его жизнь?

Впереди телеги нервно и пронзительно заржала лошадь. Занила вздрогнула и вскинула голову, отрываясь от своих мыслей, и прислушалась, стараясь, разобрать, что происходит. Что, что-то случилось, она не сомневалась ни секунды, потому что этой секунды ей не дали.

— В круг! Живее! — вслед за лошадиным ржанием тишину осеннего перелеска разорвал и человеческий крик.

Старшина охранников. Мгновенно узнала Занила надтреснутый хрипловатый голос. За прошедшие дни она успела привыкнуть к его командам, разносившимся над маленьким караваном. Голос человека, уверенного в себе и в том, что ему подчиняться. Но сейчас в хриплом вопле не было и капли уверенности, а был… Страх?

Девчонки-рабыни придушенно вскрикнули и как-то синхронно попытались отползти в самый дальний угол телеги. Словно стоило им забиться поглубже и опасность пройдет мимо них, не заметит. Занила же наоборот вновь приподняла полог телеги и выглянула наружу, еще осторожнее, чем прежде.

Телега остановилась. Сквозь образовавшуюся щель Занила смогла увидеть крупы лошадей и спины охранников, окруживших телеги. Впрочем мужчин было слишком мало, чтобы круг получился плотным. Лошади нервно перебирали копытами. Над караваном, замершим посреди лесной дороги, сгустилась тишина, полная тревожного ожидания. Занила не успела подумать, что же первоначально привлекло внимание охраны.

— Там! — пронзительный вскрик одного из мужчин, и все вокруг словно пришло в движение. Луки, вскинутые к плечам, обнаженные мечи. Занила слышала свист стрел, сорвавшихся в полет, крики и тревожное ржание лошадей, порывающихся встать на дыбы.

«Лошади не стали бы так нервничать из-за обыкновенных разбойников: их специально тренируют!» — мелькнуло в голове Занила, и в следующее мгновение белая смазаная тень врезалась в строй охранников. Мужчина, оказавшийся первым на ее пути, выстрелил практически в упор, но тень уже взвилась в прыжке, и стрела прошла мимо, а меч охранник выхватить уже не успел. Тень вцепилась в него, полоснув по горлу когтями и зубами, разрывая металлическую кольчугу, словно льняное полотно. Алая кровь волной хлестнула в сторону. А охранник продолжал кричать, хрипеть, булькать разорванным горлом. Лошадь под ним взвилась на дыбы и опрокинулась на спину и на бок, сбрасывая с себя седока. Тело мужчины, залитое кровью, все еще подергиваясь в конвульсиях, рухнуло на землю, и над ним, довольно отряхиваясь, поднялась огромная белая кошка. На секунду ее мощное тело замерло, темные глаза оглядывались по сторонам, выбирая очередную цель, и уже в следующее мгновение длинные лапы пружинно распрямились в мощном прыжке. Страшная кошка, словно не замечая выставленных ей на встречу обнаженных клинков, метнулась в сторону трех охранников, успевших встать спинами друг к другу.

Занила откинула полог и выскользнула из телеги на землю, лишь краем сознания отметив испуганные вскрики девчонок-рабынь: те очевидно решили, что их попутчица решила свести счеты с жизнью таким экстравагантным способом. Все ее внимание было сосредоточено на кошке, нападавшей на охранников. Ловкое тело металось вокруг с такой скоростью, что рисунок черных полос на белой шкуре смазывался. Мужчины пытались отбиваться, но все, что им удавалось с помощью их длинных мечей — это не подпустить пока к себе ее страшные когти. Задеть ее у них не получалось.

Занила замерла на мгновение, разглядывая огромную кошку. Нет, она ни секунды не сомневалась — это был не Хозяин: его она узнала бы в любом обличье. Но это была одна из тварей его стаи, одна из тех, что пировали в ее деревне, в ее доме, валялись в крови ее родных.

Крик заставил девочку обернуться. Возле второй телеги также шел бой: на купца и начальника его охраны, дравшегося с ним спиной к спине, нападали две кошки поменьше. Мать с двумя котятами, подросшими достаточно, чтобы выйти на первую настоящую охоту. Может, этих котят и не было в ее деревне, впрочем, это не имело значения. Никакого значения.

Большая кошка была слишком занята, нападая на охранников. Кровь, пущенная ее когтями, еще больше раззадоривала ее. Она даже не повернула головы в сторону девочки, прибиравшейся вдоль борта телеги. Занила подошла к трупу мужчины, убитого первым. Наклонилась над ним, не обращая внимания на кровь, хлещущую из разорванного горла, заливающую ее ноги. Рука Занилы сомкнулась на пальцах бывшего охранника, все еще сжимавших рукоять меча, наполовину вынутого из ножен. Занила потянула меч на себя. Он с трудом, но поддался. Но вот поднять тяжелую железяку, рассчитанную на здоровенного мужика, девочка уже не смогла. Занила в отчаянии огляделась вокруг: она не даст этим тварям из стаи Хозяина уйти просто так! Но ей нужно оружие, хоть какое-то оружие! Ее взгляд остановился на кинжале, заткнутом за пояс трупа. До большой кошки с этим вряд ли доберешься, впрочем, остаются еще котята.

Пальцы Занилы судорожно сжали потертую рукоять. Она старалась не оглядываться туда, где двое охранников (да, теперь уже двое) кое-как отбивались от взрослой кошки. Она могла только надеется, что они удержат ее достаточно долго, чтобы она сама могла подобраться к котятам.

А котята забавлялись: то наскакивали, то отпрыгивали назад от свой добычи, полосую когтями воздух, одежду, человеческую плоть. Хорошенькие такие котятки размером с большого пса, то есть ростом как раз с Занилу. Белая шерсть в сероватых разводах казалась удивительно плотной. А значит, бить нужно было в горло. Еще бы до него добраться!

Один из котят прыгнул на купца, полосую когтями толстый тулуп на плечах человека, метя клыками в беззащитное горло. На Дагар успел, выставил вперед руку, отводя от лица раскрытую пасть. Ошибся он только в оном — сделал это той рукой, в которой был меч, а котенок впился в нее, стремясь прокусить рукав, добраться до мяса и горячей человеческой крови. Свободной рукой Дагар пытался оторвать кошку от себя, но на это его сил уже не хватало.

Сейчас! Занила выскочила из-за телеги и стремительно бросилась на спину кошки. Подпрыгнуть, уцепившись рукой за густую шерсть на лопатках. Отвести правую руку назад для удара. Нацелить кинжал в шею, ниже пасти, рвущей руку купца, ниже клыков, покрытых горячей кровью. Наверное, она кричала, потому что котенок на секунду замер и, выпустив купца, начал разворачивать на звук и запах новой добычи. Левая рука Занилы соскользнула, не сумев удержаться за густую шерсть. Пасть котенка оказалась совсем близко от ее лица. На долю секунды взгляды человека и зверя встретились. И в глазах зверя не было страха, было лишь удовольствие от вида новой, такой забавной игрушки. Рука Занилы довершила замах, и лезвие кинжала впилось в тело лесного хозяина. До горла она не достала. Острая сталь скользнула по плотной шерсти, и только кончик кинжала впился в плечо зверя. Тонкая струйка крови, но котенок визгливо взвыл, на всех четырех лапах отпрыгивая в сторону. Рев, раздавший из-за спины Занилы, заставил ее обернуться. Кошка-мать, услышав голос своего детеныша, неслась на его защиту. Ей хватило бы двух прыжков, но их ей сделать не дали. Тяжелый двуручный меч взвился ей навстречу, медленно, словно нехотя, вошел в ее грудь, между ребрами. И старшина купеческой охраны подался вслед за мечом в своих руках, всем своим весом загоняя его в кошачью плоть. Он рухнул вслед за зверем, не устояв на ногах.

Котята завизжали, почуяв смерть своей матери, но броситься на выручку не решились. Тот, которого ранила Занила, в два прыжка скрылся в лесу, оставляя за собой на снегу редкие капли крови. Второй последовал за ним.

Купец помог приподняться старшине, только что спасшему его жизнь, но тот только тяжело перевалился на другой бок. Мужчина с ног до головы весь был залит своей и чужой кровью. От первой телеги к ним уже спешили два других оставшихся в живых охранника. Один из них остановился у тела кошки и, уперевшись ногой в белоснежный мохнатый живот, вытащил меч старшины. И, словно только этого и дожидалась, плоть кошки начала меняться, перетекая из одного в другое.

По лицам мужчин Занила поняла, что те только сейчас догадались, кто именно напал на них на лесной дороге. Девочка же почти равнодушно смотрела, как белоснежный в черных разводах мех схлынул, словно вода, и исчез, и после волны метаморфоза на снегу осталось лежать обнаженное женское тело.

В человеческом обличье женщина оказалась раза в два меньше кошки. Высокая, насколько можно было судить по лежащему телу, худая, но с совершенно не по-женски развитой мускулатурой. Прежней осталась только рана под ее левой грудью. Ярко-рыжие коротко стриженные волосы упали на лицо, не позволяя рассмотреть его черты. Впрочем, Заниле было достаточно и того, что она видела. На снегу перед ней лежал не Хозяин, которого она поклялась убить, да и убила, строго говоря, не она, но все равно в первый раз за последние седмицы она чувствовала то, что люди обычно называют счастьем.

Маленький караван снова двинулся в путь только четыре часа спустя, то есть уже ближе к вечеру. Столько понадобилось времени, чтобы похоронить трех погибших охранников и позаботится об остальных — раненных. Хуже всего пришлось старшине — один из котят глубоко пропорол ему бедро, и кровотечение удалось остановить с большим трудом. От слабости он едва сидел в седле, но даже это не могло заставить людей остаться на ночевку на месте недавнего нападения.

Труп женщины-оборотня было решено сжечь. Благо в лесу, совсем недалеко от дороги, нашлось трухлявое дерево. Заниле было почти забавно наблюдать, как оставшиеся в живых охранники перетаскивали труп на костер: они боялись прикоснуться к телу женщины, словно та могла ожить, вновь обернуться и напасть на них. Хотя, может быть и могла. Занила не слишком много знала о способностях Хозяина и членов его стаи. Женщина не ожила. Костер прогорел, оставив кучку пепла и костей. Только после этого Мабек Дагар отдал приказ двигаться дальше.

Его товар не пострадал. Две насмерть перепуганные рабыни благополучно отсиделись в телеге. Третья же…

Когда купец подошел к ней сразу после схватки, она спокойно разглядывала труп женщины-оборотня. Ее рука по-прежнему, сжимала кинжал, вытащенный у убитого охранника. Не зная, что придет в голову странной рабыне, Дагар все-таки протянул руку за оружием и приказал:

— Отдай!

Он был готов к тому, что рабыня попытается напасть на него или сбежать, но к его удивлению та просто протянула ему кинжал. Купец осторожно разжал тонкие пальцы, покрытые уже начавшей засыхать кровью, и вынул оружие из слишком маленькой для него ладони ребенка. Дагар усмехнулся уголком губ:

— А ведь можно сказать, что ты спасла мне жизнь, — проговорил он. — Ты понимаешь?

— Я понимаю, — Занила слегка кивнула. Меньше всего сейчас ее интересовала жизнь купца. Она думала о том, что сегодняшняя схватка позволила ей много узнать о своем враге, о том, как его лучше убить. Например, она узнала, что в зверином обличье у них очень плотная шерсть, прекрасно защищающая их, и скользящие удары не причиняют им вреда. Бить нужно только колющими ударами. Она запомнит. Она научится.

— Может быть, — проговорил купец, — твоя покупка была не такой уж безнадежной сделкой.

Глава 7. Салева

Салева, столица Догата. 1270 год от Сотворения мира.

За последние пару дней дорога утомила Занилу пожалуй больше, чем за все предыдущее путешествие. Все дело в том, что равнинные лесистые полосы закончились с продвижением на юг. Сначала местность стала просто холмистой, а в последнее время дорога серпантином вилась по склонам гор. От бесконечных поворотов у рабынь, трясущихся под пологом телеги, кружилась голова. Занила попыталась, как прежде, высунуться наружу, но здесь, южнее Вольных княжеств, о зиме мало что напоминало. Не было не только снега, но и дождя. Дорога растрескалась от сухости, и копыта лошадей и колеса телег поднимали облака тончайшей пыли, мутной взвесью висящей в воздухе. Караван Мабека Дагара въехал в Салеву.

Салева была южным соседом Вольных княжеств. Размером со среднее княжество Салева тем не менее была царством. И правил ей, соответственно, царь. Об этом Заниле поведала Райша — та самая разговорчивая рабыня, что ехала с ней вместе в телеге. Имени царя она не знала. Знала только, что он очень жестокий (это было сообщено шепотом, как страшная тайна) — каждый день по его приказу на главной площади Догаты, салевской столицы, кого-нибудь казнят — распинают на кресте. Висевшая в свое время на столбе у махейнского князя, Занила только усмехнулась: она сильно сомневалась, что правители разных стран сильно отличаются друг от друга.

Еще из болтовни Райши Заниле удалось узнать, что Салева располагается на побережье Ражского моря. Почти вся территория царства — горы (это Занила уже успела заметить и сама), климат сухой, поэтому местные жители почти ничего не выращивают, а живут тем, что посылает им близкое море. Сама Догата располагалась на берегу одноименной бухты, а где бухта — там порт. Где порт — там торговля. Из всех возможных товаров в Догате чаще всего продавали и покупали рабов. Занила снова не удивилась: не зря же почтенный Мабек Дагар устроил свою школу именно здесь.

Догата появилась перед караваном неожиданно. Только что дорога петляла меж отвесных склонов, поросших чахлыми кустарниками, и вот горы словно расступились, пропуская караван. Город лежал на дне узкой долины, спускавшейся к морю. И на фоне ослепительно-синих вод догатского залива поднимались желтовато-белые каменные стены. Занила первый раз в жизни видела каменную крепость, и посмотреть действительно было на что. Стены в три человеческих роста лепились к окрестным скалам, круглые башни с бойницами поднимались еще выше. С возвышенности, на которой находился караван, были видны дома внутри городских стен. И все эти дома были каменными. Квадратные с плоскими крышами, высотой в два-три этажа, насколько Занила могла судить с такого расстояния, и белые. Ближе к центру города возвышалась громада царского дворца. Впрочем, разглядеть подробности Занила не могла: слишком было далеко. Зелень садов, искусственно выращенных и тщательно оберегаемых, и сияющая на солнце белизна каменных стен — такой была Догата — южная столица с женственным именем. Занила не знала, здесь ли еще Хозяин или его путь прошел дальше.

На въезде в ворота, находившиеся в одной из башен, каравану пришлось остановиться. За въезд в город полагалось заплатить ввозную пошлину. Занила отметила, что в столице ее родного Махейна купцы платили не за въезд, а за место в торговых рядах на базарной площади. Размер пошлина на въезде в Догату зависел от количества и вида товаров, поэтому один из стражников заглянул в телегу, пересчитал находившихся там рабынь и только после этого принялся обсуждать с Мабеком Дагаром количество монет, с которыми тому предстояло расстаться. Занила успела отметить, что стражник был одет в кожаные штаны и безрукавку, а поверх нее в кирасу. Руки и ноги стражника также были защищены, а на голове у него был шлем, оставлявший открытым лицо.

Стражник и купец, очевидно, договорились, потому что телега качнулась и покатилась дальше уже по каменной мостовой Догаты.

Племянник Вароха-купца в свое время ошибся, рассказывая своему дяде, будто Мабек Дагар владеет школой, в которой обучают рабынь для утех. Школа действительно существовала. Но Мабек Дагар был в ней всего лишь управляющим, то есть подбирал рабынь, учителей для них. А после обучения продавал. Владельцем же сего заведения был другой человек. Впрочем, Заниле еще только предстояло это узнать, да и вряд ли для нее это имело хоть какое-то значение.

Несмотря на довольно ранний час на улицах Догаты было оживленно: куда-то спешили люди, верхом на лошадях и пешком, катились по мостовой всевозможные телеги и повозки. Занила в облюбованную щелочку внимательно разглядывала все происходящее вокруг, особенно людей. Никогда раньше она не видела такого количества рабов. Девочка легко вычленяла их из толпы на улицах по бедной и простой одежде, сшитой всегда таким образом, чтобы оставлять открытой шею с неизменным ошейником на ней. Рука Занилы невольно потянулась к собственному. Платье рабыни было с высоким воротником, и ошейник можно было разглядеть, только если этот самый воротник расстегнуть. До этого Мабек Дагар ничего не говорил ей о ее платье, но теперь наверняка потребует его сменить. В любом случае платье было слишком теплым для местной зимы, или точнее для того времени года, которое салевцы почему-то считали зимой.

Школа встретила маленький караван тишиной и закрытыми воротам. Это было внушительного размера здание, выстроенное, правда, безо всяких изысков. Оно располагалось в глубине сада, окруженного высокой стеной из белого камня, как и большинство сооружений в Догате. Стена была такой высоты, что из-за нее были видны только верхушки деревьев. Вообще-то большую часть года эти деревья цвели, и крупные гроздья цветов от бледно-розового до пурпурного оттенков наполняли воздух терпким ароматом. Но сейчас гибкие ветви были покрыты только узкими темно-зелеными листьями с блестящей, словно глянцевой поверхностью. [Нартовые деревья. Произрастают практически на всем юге материка, с Догаты и южнее. Отличаются высокой скоростью роста, декоративны, так как цветут большую часть года. На протяжении всего года сохраняют зеленый лиственный покров, однако листья меняются в зимний период. То есть в сезон дождей можно наблюдать достаточно интересное явление: опадение старых листьев и практически через пару дней вновь раскрытие почек. ] Ветви раскачивались, и листья шелестели под прикосновениями ветра, спускавшегося на город с окружавших его гор.

Купец, или теперь правильнее было бы говорить управляющий, постучал в ворота, и они довольно быстро открылись. Пожилой раб с коротко остриженными седыми волосами, одетый в холщовые штаны, безрукавку и потертого вида сандалии, отошел в сторону, пропуская маленький караван внутрь, и вновь закрыл их за последней лошадью.

Здание школы было трехэтажным. В левом крыле располагались спальни маленьких рабынь, которых в школе постоянно обучалось около четырех десятков. Остальное пространство занимали хозяйственные помещения и то, что здесь называли учебными залами. В глубине сада стоял еще один дом поменьше. В нем жил сам управляющий и учителя из свободных. Те учителя, которые были рабами, а также прочая обслуга жили рядом с комнатами маленьких рабынь.

Телеги остановились; стражники спрыгнули с коней, в первый раз за все время поездки не оглядываясь по сторонам и не высматривая опасность: их контракт был выполнен. Раб, открывший им ворота, уже звал себе на помощь других, чтобы разгружать бочонки с медом: часть из них пойдет в школьное хозяйство, а часть будет продана на догатском рынке. Мабек Дагар также спешился и подошел к телеге, в которой находился живой товар, способный разгрузить себя сам. Он отдернул кожаный полог и практически нос к носу столкнулся с девчонкой, той самой, младшей из рабынь. Она сидела на коленях на самом краю повозки: как и практически всю предыдущую дорогу выглядывая из телеги. И сейчас даже не пыталась этого скрыть.

На каком-то из привалов купец, вот также застав ее за этим занятием, поинтересовался, подпустив в свой голос металлических ноток, от которых малолетние рабыни обычно начинали трястись от ужаса:

— Хочешь запомнить дорогу? Побег готовишь?

Внимательные взгляд глаза в глаза, словно девчонка пытается понять, действительно ли он думает о том, о чем ее спрашивает. И легкое пожатие хрупких плечиков, худобу которых не способно скрыть даже свободное шерстяное платье:

— Зачем? Мне некуда возвращаться.

Он ничего не сказал ей тогда. И весь следующий день она все также следила за дорогой.

Вот и сейчас, снова этот взгляд серо-стальных глаз, и никакого страха, только внимание, полное и всепоглощающее, словно это и есть главная цель ее жизни — все видеть и все запоминать. Мабек Дагар посмотрел на двух других рабынь, сидящих, как и положено, в глубине телеги, и отвернулся.

— Идите за мной.

Рабыни вслед за управляющим поднялись по ступеням невысокого крыльца и вошли в здание школы. Они оказались в просторном холле с выбеленными стенами безо всяких украшений. В обе стороны от него расходились коридоры с дверями, расположенными примерно через равные промежутки. Тот коридор, что уходил налево, примерно аммов через 40 заканчивался залом с высокими, от самого пола, окнами. Правда, из холла, в котором оказались рабыни, рассмотреть зал подробнее было невозможно, виден был только яркий солнечный свет, заливавший помещение. Но купец, ни на секунду не задерживаясь, повернул направо, а затем практически сразу еще раз направо, распахнув одну из дверей.

Последовав за ним, рабыни оказались в довольно просторной комнате, окна которой выходили во внутренний двор. В помещении находилось шесть человек. Пять из них были девочками-рабынями на вид 13–14 лет. Все они были одеты в простые темно-серые платья из грубого сукна, без рукавов, а также оставлявшие открытыми шеи, чтобы каждый мог видеть кожаные рабские ошейники, на ногах у них были сандалии на плоской подошве. Последняя же женщина, находившаяся в комнате, судя по отсутствию ошейника, была свободной. Занила никогда еще не встречала человека, который выглядел бы более странно, чем она. Женщина была высокой, на пол головы выше самого Мабека Дагара, который тоже был далеко не мелким мужчиной. Резкие черты крупного лица, казалось, принадлежали не живому человеку, а статуе, высеченной из камня: прямой лоб, длинный нос с горбинкой, высокие скулы, прямые светлые брови, губы, полные, но сжатые так плотно, что казались одной линией. Никому, кто видел ее, в голову не пришло бы назвать ее красивой, но была в ее облика гармония силы, уверенности в себе, способная вызвать уважение. А взгляд ее светло-голубых глаз невольно вызывал страх у тех, кто видел ее впервые, и особенно у тех, кто ее знал. От лица женщины ничто не отвлекало, потому что волосы с ее головы были начисто сбриты, выставляя на обозрение окружающим ее ровный череп. Крупные уши плотно прижаты к голове, причем левое по всей внешней стороне хряща украшено плотным рядом серебристых колечек, заканчивающихся в мочке серьгой с длинно подвеской, доходящей почти до самого плеча. Но самым странным во всей внешности этой женщины был цвет ее кожи. Он был не просто загорелым или смуглым, но имел странный желтоватый оттенок, выдававший в ней уроженку острова Ройш. Конечно, выдавал тем, кто знал, как должны выглядеть жители этого затерянного в Полуденном океане острова, а таких даже в портовой Догате находилось не слишком много. Женщина была худощавой, но под ее желтовато-смуглой кожей перекатывались тугие узлы и веревки мышц, достойных не просто мужчины, но воина. И одежда была явно не предназначена для того, чтобы это скрывать: узкие кожаные штаны до середины икр и такая же кожаная жилетка, зашнурованная на груди до самого горла. Широкие кожаные наручи, на ногах обычные, похоже, для салевцев сандалии. Довершал наряд массивный пояс на бедрах, и кнут, свернутый тугими кольцами, прикрепленный к поясу слева. Кнут Занила оценила.

Женщина сделала шаг вперед навстречу вошедшим в комнату и коротко то ли поклонилась, то ли кивнула головой:

— Почтенный Дагар [Почтенный (почтенная) уважительное обращение в Салеве к мужчине (женщине), старшему по возрасту либо социальному положению по отношению к говорящему. В отличие от Вольных княжеств является именно обращением, а не эпитетом. Соответственно не используется в разговоре между равными. В этом случае следует употреблять: уважаемый (уважаемая), либо господин (госпожа). Также запрещено к использованию рабами по отношению к свободному. ]! Рада приветствовать вас!

Вслед за женщиной поклонились и рабыни — ее ученицы. Они стояли вокруг стола, уставленного всевозможными тарелками, блюдами, вазами, кувшинами и прочей столовой утварью в окружении разномастных вилок, ложек и ножей. Интересно, что вся посуда была не просто пустой, но еще и абсолютно чистой. Никакого намека на еду или питье на столе не наблюдалось. Кроме стола из мебели в комнате были еще пара высоких шкафов по стенам. Простые дверцы из темного дерева оставляли лишь теряться в догадках относительно их содержимого.

— Уважаемая Дарина!

Управляющий ответил на поклон, позволив себе легкую улыбку, демонстрируя старшей надсмотрщице и своей правой руке в деле управления школой, что он доволен ей. Он ожидал застать ее здесь на уроке и так и оказалось.

— Удачно ли прошла ваша поездка? Я вижу, вы привезли новый товар.

— Да, — Мабек Дагар шагнул в сторону, оглянувшись на рабынь, замерших за его спиной. — И этот товар я полностью передаю в твое распоряжение. Принимай.

Женщина, названная Дариной, шагнула вперед, внимательно рассматривая новых девочек. Занила заметила, что рука женщины при этом автоматически легла на рукоять кнута, закрепленного у пояса. Также Занила заметила и то, как ее прежние ученицы отступили в сторону, спеша убраться с дороги.

Тяжелый взгляд немигающих светло-голубых глаз остановился на Райше. Занила с удивлением отметила, что от обычного оживления всегда такой бойкой девчонки теперь не осталось и следа. Она стояла, опустив глаза в пол, и по ее смуглым щекам разливалась сероватая бледность.

— Твое имя, рабыня? — голос женщины прозвучал спокойно, но отчего-то девочка еще больше сжалась.

— Райша, госпожа, — тихо пробормотала она.

— Чего ты боишься? — так же ровно спросила надсмотрщица и, не дожидаясь ответа, подняла глаза на Мабека Дагара. — Она всегда такая испуганная?

— Нет, — управляющий качнул головой и слегка усмехнулся, — наедине со своими подружками она бывает очень даже говорливой.

— Да? — Дарина сделала еще шаг вперед, вплотную приблизившись к девочке. Та не посмела отступить назад, хотя было заметно, что ей сейчас больше всего хочется сделать именно это. — Вы позволите мне начать первый урок для этого нового товара, почтенный Дагар?

Тот кивнул головой ей в ответ.

— Это твое право и твоя прямая обязанность.

Длинные узловатые пальцы женщины впились в подбородок рабыни и повернули ее лицо вверх.

— Это хорошо, что ты боишься, — голос, до этого звучавший ровно, понизился так, что в нем зазвучали шипящие нотки. Ты должна бояться своего хозяина. Но еще больше ты должна бояться не угодить своему хозяину. Поэтому, когда хозяин спрашивает, — ты отвечаешь; когда хозяин зовет тебя, — ты идешь; когда хозяин говорит тебе что-то сделать, — ты это делаешь. Понятно тебе? — легкая улыбка тронула губы женщины.

— Да, госпожа, — пальцы надсмотрщицы продолжали впиваться ей в подбородок, но Райша изо всех сил постаралась, чтобы ее голос прозвучал уверенно.

— Отлично, — еще одна улыбка. — Сейчас мы проверим как усвоен первый урок. — Она перевела глаза с лица девочки вверх и, посмотрев куда-то над ее головой, крикнула, — Нарил!

В комнате так быстро, словно ждал этого зова, стоя в коридоре за дверью, появился тот самый пожилой раб, что открывал каравану ворота. Занила обернулась на звук открывшейся двери и уставилась в лицо мужчины: только сейчас она смогла как следует разглядеть его. А лицо раба все было изуродовано сетью мелких шрамов, будто от ожогов. Через все правую щеку, от виска до подбородка, шел глубокий рубец. Он задевал край рта, и от этого губы раба с правой стороны были выгнуты вниз, словно постоянно сложены в презрительную гримасу. Кожа на обнаженных руках и груди раба также была покрыта всевозможными шрамами, но таких страшных как на лице больше видно не было: очевидно, от огня в свое время сильнее всего пострадало именно оно. Да, наверное, еще кисть правой руки: пальцы были скрючены в какой-то безжизненной судороге и, как успела заметить Занила, не двигались. Раб мог поднять руку, согнуть ее в локте, но ниже запястья она была совершенно бесполезна.

Пожилой раб заметил любопытный взгляд новой девчонки, но никак не отреагировал на него: рано или поздно к таким взглядам привыкают, а у него, очевидно, было для этого достаточно времени.

— Вы звали, госпожа Дарина? — слова сопровождались почтительным поклоном.

— Нарил, принеси Найку, — и улыбка, которая на чьем-нибудь другом лице могла бы показаться очаровательной. — Пришло время познакомить новых девочек с нашей общей любимицей.

Раб с очередным поклоном скрылся за дверью. Занила, ничего не поняв из слов женщины, оглянулась по сторонам, пытаясь понять по лицам купца и девочек-рабынь, что здесь происходит. Мабек Дагар продолжал улыбаться, словно все это уже было ему хорошо знакомо. А вот реакция рабынь была разной: большинство из них осталось спокойными, и только одна, заметно вздрогнув при упоминании имени «всеобщей любимицы», отступила назад, попытавшись скрыться за спинами своих товарок. Этот маневр отметила не только Занила, но и надсмотрщица. И, судя по ее взгляду, той повезло, что сегодняшнее представление предназначалось не ей, а Райше.

Дверь вновь открылась, и в комнату вошел Нарил. На плечах он нес огромную змею. Тело, толще предплечья мужчины, дважды обернулось вокруг его шеи, хвост он поддерживал согнутой в локте правой рукой, а огромная приплюснутая голова свободно лежала на левом плече. Глаза змеи с вертикальными щелочками зрачков были мутными, но не возникало сомнения, что страшная рептилия прекрасно видит всех, находящихся в комнате. Это был большой патийский питон, привезенный в Салеву откуда-то из далеких влажных джунглей, на Занила, никогда до этого не выезжавшая из Махейна, просто не могла этого знать. Она, словно завороженная, разглядывала гладкую блестящую чешую на мощном теле, переливавшуюся при малейшем движении змеи всеми оттенками золотистого от бледно-желтого до красновато-коричневого. Причем ближе к голове чешуйки складывали в замысловатые кольца, переплетавшиеся друг с другом. Змея вскинула голову, высовывая тонкий раздвоенный язык, словно пробуя воздух на вкус, и кольца на ее шее, которую не смог бы обхватить пальцами даже взрослый мужчина, пришли в движение и заискрились. Змея была огромной, и она была прекрасной. Занила поймала себя на том, что ее пальцы тянутся к мощному телу в безотчетном желании прикоснуться к блестящим чешуйкам.

Мабек Дагар отступил в сторону, позволяя рабу выйти на середину комнаты. Вслед за ним к стене отступила и Ларка, вторая из девочек-рабынь, приехавших вместе с Занилой. Райша хотела также отойти, но пальцы надсмотрщицы крепко ухватили ее за плечо.

— Куда же ты? Разве ты не хочешь познакомиться с нашей Найкой? Она прекрасна, ты не находишь!

Но Райша, похоже, так не думала. Девочка побледнела еще больше, а ее темные широко распахнутые глаза на вмиг осунувшемся лице выражали неподдельный ужас. Занила в недоумении посмотрела на нее, пытаясь понять, чем вызван такой ужас. Райша боялась змеи. Этой огромной, прекрасной, переливающейся всеми оттенками золота змеи.

— Чего же ты так боишься? — страх рабыни не мог остаться незамеченным Дариной. Но, в отличие от Занилы, та, похоже, ничуть не удивилась, словно заранее предполагала такую реакцию.

— Я не боюсь, госпожа — выдавила из себя Райша, но ее голос при этом так дрожал, что лучше бы она молчала.

— Возьми ее.

Райша в немом ужасе наблюдала, как пожилой раб осторожно снял с себя огромное чешуйчатое тело и на вытянутых руках протянул его девочке. Змея потянулась головой вперед, выгибая тело, и снова потрогала языком воздух, словно желая определить, кому ее хотят передать. Вместо того чтобы вытянуть руки и принять змею, Райша затрясла головой, не в силах вымолвить ни слова.

— Возьми же! — в голосе, до этого звучавшем мягко, начали прорезаться стальные нотки. — Помнишь, я учила тебя, рабыня, что как бы ты ни боялась, ты всегда должна делать то, что велит тебе хозяин?

Райша смогла только судорожно кивнуть в ответ.

— Я приказываю тебе: возьми змею!

Девочка в ужасе подняла глаза на Мабека Дагара, то ли правда рассчитывая найти у того поддержку, то ли просто не зная, что еще сделать. Купец словно и не заметил взгляда. Зато хлыст, до этого спокойно висевший прикрепленным к поясу надсмотрщицы, в одно мгновение оказался у нее в руке, распуская тугие кольца на всю длину. В не слишком большой комнате размахнуться в полную силу было негде, но женщину это не остановило. Она резко дернула рукой, высокий свист, и кончик кнута с оглушительным щелчком впился в каменный пол возле самых ног маленькой рабыни. От ужаса и неожиданности Райша подскочила на месте.

— Здесь и сейчас я твоя единственная госпожа! — голос сорвался на крик, заставив рабыню еще больше втянуть голову в плечи. На глазах Райши выступили слезы. Она до безумия боялась змей, но гнев надсмотрщицы вызывал у нее просто смертельный ужас. Занила на месте Райши уж точно предпочла бы вызвать неудовольствие рептилии. — Возьми змею.

А еще Заниле с какого-то момента вдруг начало казаться, что и надсмотрщица, и купец разыгрывают свои уже давно привычные, хорошо изученные и отрепетированные роли.

Рабыня медленно вытянула вперед трясущиеся руки. Нарил осторожно положил на них огромной живое тело. Руки девочки опустились под тяжестью змеи, а сама рептилия то ли недовольно, то ли просто изучающее выгнулась и потянулась продолговатой мордой к лицу рабыни. Глаза с вертикальными зрачками остановились на расстоянии вытянутой ладони от круглых от ужаса человеческих глаз. Раздвоенный язык скользнул между тонких изогнутых зубов и затрепетал совсем близко от кожи девочки. Райша приглушенно вскрикнула и чуть не отбросила змею от себя, но цепкие пальцы Дарины вновь сжались на ее плече.

Женщина подождала пару минут, удовлетворенно всматриваясь в побелевшее лицо рабыни, затем приказала Нарилу:

— Забери.

Живой груз перекочевал с трясущихся рук рабыни назад на плечи пожилого мужчины. И раб с очередным поклоном вышел из комнаты, унося змею. Пальцы надсмотрщицы отпустили плечо Райши. Женщина сразу словно утратила к ней всякий интерес. Ее руки явно привычными движениями скрутили кнут и прикрепили его на положенное место, а сама она уже повернулась к Ларке. Та предпочла бы убраться подальше от внимания госпожи Дарины, на такой возможности ей не дали. Под взглядом женщины маленькая рабыня начала нервничать, и ее пухлые маленькие ручки сами собой задвигались в нервном жесте, так раздражавшем Занилу всю дорогу: пробежаться по лицу, убрать волосы со лба, заправить их под платок, надвинуть платок, стянуть его у горла.

— Почему ты прячешься от меня? — губы Дарины растянулись в ее варианте очаровательной улыбки. — У нее красивые волосы. Почему она скрывает их? — это уже было обращено к Мабеку Дагару.

Ленивое пожатие плечами:

— Я уверен, ты научишь ее ценить собственную красоту.

— Как прикажет почтенный Дагар, — легкий поклон, и снова все внимание сосредоточено на рабыне. — Разденься.

Ларка подняла на женщину глаза, полные искреннего недоумения.

— Здесь?

— Да, рабыня, здесь и сейчас, — голос надсмотрщицы звучал так ласково, словно она произносила не «рабыня», а что-нибудь вроде «девочка моя».

Ларка обернулась на Мабека Дагара, но не так, как до этого оглядывалась Райша, отнюдь не ожидая от него помощи, и поэтому хлыст не развернулся в туже секунду, рука Дарины лишь привычно легла на рукоять, но Ларке и этого оказалось достаточно. Судорожно сглотнув, она попыталась объяснить:

— Госпожа, — ее голос сорвался, и ей пришлось снова набрать воздуха в легкие, чтобы продолжить, — моя мама учила меня, что добропорядочная рабыня не должна раздеваться при мужчинах…

Пока рабыня говорила, Дарина смотрела на нее с таким искренним любопытством, раздвинув губы в легкой улыбке, словно увидела донельзя забавную зверушку (да еще и зверушку говорящую), а на последних словах Ларки и вовсе рассмеялась звонким смехом, приглашая и остальных людей в комнате присоединиться к ее веселью.

— Мама говорила, — скороговоркой закончила Ларка, не понимая, что такого забавного она сказала, — нужно быть хорошей рабыней, и хозяин это оценит! — она смолкла, почти проглотив последние слова, и затравлено огляделась по сторонам. Дарина развела руки в стороны жестом, показавшимся Заниле, несколько наигранным, и к ее смеху, словно повинуясь этому движению, присоединились и рабыни — ее ученицы. Хотя, почему «словно». Этот жест явно и был для того предназначен. Сам Дагар тоже усмехнулся. Не смеялась только Райша — она все еще не пришла в себя после пережитого, и Занила. Та просто с любопытством наблюдала за разыгрываемым спектаклем.

Дарина подождала, пока Ларка совершенно не смутится под всеобщими улыбками, а затем указала рукой на одну из своих учениц.

— Ты. Объясни нашей новой рабыне, почему мы смеемся над ней.

Девочка, к которой обратилась надсмотрщица, послушно, хоть и явно не слишком охотно выступила вперед.

— Рабыня не должна задумываться о том, что хорошо и что плохо, — словно твердо заученный урок начала она. — Думает хозяин. Рабыня выполняет его приказы.

— Хорошо. Молодец, — Дарина, довольная ответом, протянула руку прикоснуться к голове девочки в жесте, который должен был быть ласковым, но почему-то рабыня вздрогнула и явно с трудом удержалась от того, чтобы не отшатнуться от протянутой руки. — Повтори, — это уже обращено к Ларке. А пальцы надсмотрщицы не убрались от головы ученицы, наоборот они скользнули по волосам на шею и там резко сжались, оттянув светло-русую косу девочки вниз. Гримаса боли исказила лицо рабыни, но вскрикнуть та не посмела: пока все это представление предназначается не ей, и не дай ей Темные Боги привлечь внимание госпожи Дарины к себе.

Ларка вся тряслась.

— Повтори!

«Следующим в дело пойдет кнут», — подумала Занила. Но Ларка кое-как справилась с собой и пролепетала:

— Думает только хозяин, рабыня лишь выполняет его приказы…

— Так выполняй! — голос срывается на крик, волосы ученицы отброшены так, что та чуть не летит на пол, два шага к Ларке таких стремительных, что они сливаются в единое смазанное движение, пальцы сжимают рукоять хлыста, уже снятого с пояса и готового развернуться и пустить кровь тому, на кого эта рука укажет.

Пальцы рабыни метнулись к узлу, стягивавшему платок на горле, наверное, быстрее, чем она успела это осознать. Дарина знала, что так и будет: она была надсмотрщицей давно, и ее опыт подсказывал: несколько поколений жизни рабов — достаточно, чтобы подчинение становилось рефлексом. А в девчонке, стоящей перед ней, ее опытный глаз урожденную рабыню вычислил мгновенно.

Платок был сдернут с головы, и вьющиеся серовато-русые волосы, выбившиеся из косы, упали на глаза рабыни. Ее пальцы неловко комкали платок, пытаясь свернуть его. Девочка затравлено оглянулась по сторонам, пытаясь решить, куда бы его положить, но никакой подходящей мебели вокруг не наблюдалось.

— Ну же! Ты уснула?!

Пальцы разжались, выпуская платок, позволив ему упасть на пол, и вцепились в завязки платья на горловине, кое-как распутали их. Ларка провела дрожащими руками по плечам, спуская с них потрепанную коричневую ткань. Выпуталась из рукавов, позволила платью упасть на пол, замерла, оставшись стоять в одной нижней юбке.

— Дальше! — окрик надсмотрщицы не позволил ей остановиться.

Завязки на нижней юбке были также развязаны, и небеленое полотно упало на пол вслед за платьем. Ларка неуклюже перешагнула через круг ткани и хотела начать разуваться: на ногах у нее еще оставалась ее плетеная обувка.

— Достаточно! — госпожа Дарина усмехнулась и принялась придирчиво осматривать приобретение своего управляющего: белую кожу настоящей северянки, ее полноватое тело: колени с детскими ямочками, округлые бедра, мягкие ягодицы, складки на спине и боках. Под оценивающим взглядом надсмотрщицы рабыня попыталась прикрыться, спрятать от взглядов треугольник вьющихся волос между ног и крошечные девичьи груди. Кнут мгновенно оказался в руке Дарины и его тяжелая рукоять, не сама плеть для начала, с размаха опустилась на руку девочки. Ларка придушенно вскрикнула. На руке под бледной кожей быстро стал растекаться кровоподтек.

— Стой прямо! — еще один, уже небрежный, взгляд. — Ну ладно. Все не так плохо, как можно было ожидать, — она отошла от замершей неподвижно рабыни и повернулась к управляющему. — Что еще вы приобрели, почтенный Дагар?

— Простите, госпожа… — раздался дрожащий голос Ларки за ее спиной.

— Да? — Дарина замерла, и неподвижность эта напоминала неподвижность хищника, учуявшего жертву.

— Я могу одеться, госпожа?

— Можешь, рабыня, — легкая усмешка, тронувшая губы. — Одевайся.

— Смотри сама, — Мабек Дагар легким кивком головы указал в сторону Занилы, и женщина послушно развернулась в указанном направлении.

— Хм, — взгляд льдисто-голубых глаз обежал Занилу с ног до головы, впрочем, так и не встретившись с ней взглядом. — Маленькая еще совсем, — задумчиво проговорила Дарина.

Мабек Дагар лениво пожал плечами.

— Она мне досталась практически даром, — и так же лениво и задумчиво. — Ее хозяин отчего-то хотел побыстрее избавиться от нее.

На этот раз задумчивым взглядом Дарина одарила своего хозяина:

— Вам не удалось выяснить почему, почтенный Дагар?

Еще одно пожатие плечами:

— Готовить она не умеет.

Надсмотрщица рассмеялась, и Заниле даже показалось, что на этот раз действительно искренне.

— Главное, чтобы она стремилась научиться, — последняя фраза, также как и очередная улыбка была обращена уже к рабыне. — Ты ведь будешь стараться?

Занила в ответ также внимательно и изучающее смотрела на женщину. Та все это время разыгрывала спектакль — это было понятно. Но вот с какой целью?

— Отвечай мне! — голос надсмотрщицы срывается на крик, а левая рука привычно нащупывает хлыст на поясе. Но Занила, просмотрев две предыдущие сценки, ожидала чего-то подобного, поэтому даже не вздрогнула.

— Она иногда молчит целыми днями, — поспешил заметить купец.

— Она не урожденная рабыня? — проговорила Дарина, и было непонятно, спрашивает ли она или утверждает.

— Я не знаю. Я не выяснял у ее предыдущего хозяина, — Заниле показалось, что в голосе купца промелькнуло что-то похожее на смущение, но он тут же взял себя в руки и продолжил уже гораздо увереннее. — Да и какая разница? Мордашка смазливая, цена бросовая! Я уверен, ты сумеешь выдрессировать ее, как надо!

— Вот это верно! — усмешка Дарины превратилась в оскал, показав два ряда крупных белых зубов. Женщина замахнулась хлыстом, не разворачивая его во всю длину, и толстое кожаное кнутовище, сложенное в несколько раз, опустилось на плечо маленькой рабыни, заставив ту пошатнуться. Боль была резкой, правая рука моментально отнялась от плеча до кончиков пальцев. Занила сморщилась от боли, с трудом удержавшись, чтобы не сжать здоровой рукой то место, куда пришелся удар. Она и сама не знала, что именно заставило ее сдерживаться. Наверное, какой-то врожденный, а может уже и приобретенный рефлекс подсказывал ей: если ты оказалась лицом к лицу с хищником, не показывай ему свой страх, свою боль и свою слабость. Если, конечно, хочешь выжить. А сейчас перед ней стоял именно хищник. Правда может быть, и не самый страшной из тех, что ей довелось повстречать. Да, определенно, не самый страшный. Эта мысль, а может быть то, что боль отступила, заставило Занилу выпрямиться и, глядя в глаза надсмотрщице, встретить ее крик. — На колени, тварь! — и новый удар, пришедшийся уже по спине.

На колени Занила, действительно опустилась, точнее рухнула под очередным ударом Дарины. Боль безумным пожаром полыхала в правом плече и лопатке, притупляя восприятие окружающего, но голос Мабека Дагара она все же услышала:

— Осторожнее! Не испорти мне товар!

— Не извольте беспокоиться, почтенный Дагар, — голос Дарины звучал где-то над головой. — Это лишь урок, совсем небольшой, но очень важный. Он называется: Это не правда, что ты когда-то была свободной. Сейчас эта маленькая рабыня принесет нам искренние извинения за свои поступки и пообещает в будущем вести себя так, как и полагается хорошей рабыне.

Новый удар кнута бросил Занилу вперед, и только вставленная вперед левая рука удержала ее от того, чтобы не рухнуть лицом в каменный пол, а точнее, чтобы не уткнуться в ноги Дарины, подошедшей к девочке вплотную.

— Я жду рабыня!

Занила приподняла голову, скользнув взглядом по мускулистым ногам надсмотрщицы, оказавшимся прямо перед ней. Кожаные ремни сандалий оплетали щиколотку, доходя почти до самого края узких штанин, но заканчивались все-таки ниже на левой ноге, а на правой… Заниле потребовалась всего лишь доля мгновения, чтобы понять, что именно она видит перед собой. К правой лодыжке надсмотрщицы под штанами были прикреплены ножны. Костяная рукоять кинжала едва заметно высовывалась вниз. Даже не профессионал мог бы понять: такие ножны предназначены не для того, чтобы быстро выхватить кинжал в пылу драки, а скорее для того, чтобы совершенно незаметно носить его все остальное время.

Решение пришло мгновенно. Правую руку она по-прежнему не чувствовала, но это и не важно: когда-нибудь все равно придется учиться владеть и левой. Губы девочки едва слышно, только для самой себя прошептали:

— Жди.

Откинуться назад, освобождая левую руку, на которую еще секунду назад приходился вес всего тела. Рука метнулась к лодыжке надсмотрщицы, пальцы сжимаются на рукояти кинжала, дергают его вниз. Тот легко выходит из ножен, как и должно вести себя хорошо подогнанное оружий. Рывок вверх, всем телом, собрав последние силы, заставив себя не думать о боли, раскаленными щипцами скрутившей мышцы спины. Да и какая боль, когда перед тобой обнаженное горло твоего врага!

Клинок замер, проткнув самым кончиком смугло-желтую кожу, пустив тонкую струйку крови сбегать по жилетке. Занила стояла на цыпочках, от боли в спине с трудом удерживая равновесие, ее правая рука безжизненно свисала вдоль тела, но левая с зажатым в ней кинжалом даже не дрожала. Хлыст замер над ее головой. В светло-голубых глазах надсмотрщицы плескалось искреннее недоумение от происходящего. Голос купца разорвал тишину, ставшую вязкой.

— Я, кажется, забыл сказать, что она умеет обращаться с ножом.

— Умеет? — струйка крови, стекающая по горлу, не помешала губам Дарину сложиться в насмешливую ухмылку. Правая нога Дарины резко ударяет по лодыжке девочки. Занила пошатнулась, не удержав равновесия, и кинжал чертит новую царапину по смуглой коже. Но в этот момент Дарина все-таки завершает свой задержанный удар, и хлыст, на этот раз развернувшись во всю длину, падает на плечо и спину рабыни. Резкий взмах ногой с разворота по запястью, все еще сжимавшему нож, и тот летит на пол, звонко ударяясь о каменные плиты.

Занила рухнула вслед за ним, застонав сквозь зубы: запястье словно взорвалось болью. Теперь, кажется, она не владела ни одной рукой, да и спина… Перед лицом Занилы вновь оказались уже так знакомые ей ноги, обтянутые кожаными ремешками, вслед за ними по полу змеился кончик хлыста. Занила искренне удивилась, что этот хлыст сейчас не опускается в очередной раз ей на спину. Она медленно подняла лицо вверх, встретившись глазами с взглядом надсмотрщицы. Позади нее стоял Мабек Дагар. Они оба с каким-то странным интересом разглядывали свое приобретение.

— И сколько вы за нее заплатили, почтенный Дагар?

Купец только задумчиво покачал головой, отвечая вопросом на вопрос:

— И что теперь с ней делать?

Равнодушное пожатие плечами:

— Хозяин приказал бы ее убить, — Дарина раздраженно прикоснулась к царапине на шее и зашипела от боли, — вы же знаете.

— Ага, а золотые мне из своего кармана возмещать?! — взвился купец и, сорвавшись с места, зашагал по комнате. Остальные рабыни метнулись с его пути к стенам, старательно изображая из себя глухие, слепые и немые предметы обстановки. Даже Райша с Ларкой быстро сообразили, что к чему, и затаились.

Занила осторожно оперлась на правую руку (та болела все-таки не так сильно) и поднялась на колени.

— Господин, — проговорила она, — госпожа… Я прошу простить меня за мой поступок. Я никогда не повторю больше ничего подобного…

Купец резко остановился и развернулся к ней. Дарина коротко хохотнула, окинув презрительным взглядом рабыню у своих ног:

— Я думала, на этот раз почтенный Дагар приобрел кое-что действительно забавное, — последнее слово она будто выплюнула. — Но ты такая же, как все. Даже самой последней жалкой рабыне страшно подыхать!

Занила качнула головой из стороны в сторону и сморщилась от боли в плече. Она рискнула и проиграла, не оценила своего врага или переоценила собственные возможности. Но она еще научится, она справится, не сейчас, так когда-нибудь.

— Моя черта ждет меня впереди.

— Да как ты смеешь тварь?! — хлыст взвился над головой, метя рабыне прямо в лицо: Дарина в бешенстве набросилась на нее, больше не контролируя себя и уж точно больше не играя. Мабек Дагар схватил ее за обе руки, оттаскивая от рабыни:

— Хватит! Ты ее насмерть забьешь, а ее и так теперь не одну неделю лечить!

Хлыст разочарованно взвизгнул по каменному полу. Дарина стряхнула с себя руки купца, но уже более или менее владея собой, и развернулась к девочкам — рабыням, в ужасе жавшимся от нее по стенам.

— А вы чего ждете? — прикрикнула она на них и махнула рукой в сторону стола, заваленного всевозможной посудой. — Быстро покажите мне, запомнили ли вы, хоть что-нибудь из того, как следует сервировать торжественный ужин!

Она глубоко вздохнула, окончательно успокаиваясь, и повернулась к купцу.

— Та первая рабыня, что вы привезли, — женщина кивнула головой в сторону Райши, метнувшейся вслед за остальными ученицами к столу, — хорошая, только вот учить ее танцу со змеями, — Дарина усмехнулась, — будет настоящей морокой. Со второй сложнее: если не заставить ее похудеть и не привести ее фигуру в порядок, вряд ли сумеем продать ее дорого. Хотя, конечно, извращенцы бывают всякие.

Купец ждал, когда она продолжит, на надсмотрщица замолчала, вынуждая его самого спросить:

— А эта? — он кивком головы указал на Занилу, по-прежнему сидевшую на полу.

— Она умна, — Дарина снова остановилась, вынуждая Мабека Дагара к очередному вопросу.

— Это хорошо или плохо?

Надсмотрщица аж подавилась смехом:

— Хорошо?! Что вы, таких извращенцев мы точно не найдем!

Часа полтора спустя, когда урок закончился, и девочки-рабыни отправились обедать, Занила пошла вместе с ними. Все время до этого она так и просидела на полу: сервировать стол она не умела, поэтому подходить и демонстрировать госпоже Дарине какие-то свои знания посчитала излишним. Рабыни время от времени искоса посматривали на нее кто сочувствующе, а кто и просто с любопытством. Мабек Дагар почти сразу ушел, посчитав процедуру передачи нового товара оконченной. Сама госпожа Дарина не обращала на Занилу никакого внимания: очевидно, она считала, что та избита настолько сильно, что еще долгое время не сможет самостоятельно подняться на ноги. Но Занила знала, что это не так.

Сейчас, когда она шла по коридору вслед за другими девочками, ее левое запястье по-прежнему не слушалось ее, да спина еще немного ныла, но в остальном она чувствовала себя нормально. На этот раз ей даже не пришлось вызывать ту странную серебряную силу, ее организм все сделал сам.

От группки девочек, за которыми она шла, отделилась Райша и, приотстав, пошла дальше рядом с Занилой. Та отметила, что разговорчивая рабыня успела перезнакомиться уже со всеми ученицами.

— Глупенькая! — зашептала она. — Зачем ты напала на госпожу Дарину? Мне рассказали, она настоящий зверь!

Госпожи Дарины с ними не было: она не пошла провожать девочек в столовую, поэтому Райша и могла сказать такое, хотя бы шепотом. Занила усмехнулась уголком губ, но Райша не заметила этого, продолжая шептать:

— Она же могла тебя убить! И убила бы, если бы господин управляющий не вмешался.

Занила резко остановилась, схватила правой рукой Райшу и заставив ту также остановиться, развернула лицом к себе:

— Что ты ко мне лезешь?! О себе заботься! А о своей жизни я как-нибудь заботиться буду сама! И вообще что-то ты быстро оправилась. Смотри, как бы госпожа Дарина не поручила тебе заботиться о «нашей любимой Найке»! — Занила попыталась передразнить голос надсмотрщицы, но получилось это у нее плохо, может быть потому, что говорила она шепотом, а может быть потому, что северомахейнский выговор слишком уж сильно отличался от салевского.

— Злая ты! — Райша вздрогнула при упоминании змеи и надулась. — Я тебе только хорошего желаю.

— Что может быть хорошего в том, что мы попали в эту школу?

— Как это, что хорошего?! — Райша совершенно искренне возмутилась. — Здесь учат самых лучших рабынь! Мне девочки рассказали, их потом покупают в самые богатые дома Догаты. Как еще ты в знатный дом попадешь? Или ты хочешь все жизнь спину гнуть на поле какого-нибудь крестьянина, а?

Занила ничего не ответила, только усмехнулась. «Интересно, а дом боярина Родослава можно отнести к таким знатным домам Догаты?» — подумала она. Если ее Хозяин, конечно, останется в Салеве. А если нет? Что ж, у нее еще будет время беспокоиться об этом.

Две маленькие рабыни улыбнулись каждая своим мыслям и, заметив, что уже порядочно отстали от своих товарок, бегом бросились по коридору, расчерченному на светлые и темные квадраты падающим из окон светом яркого салевского солнца.

Часть II. Школа.

Салева, столица Догата. 1275 год от Сотворения мира.

Спальни девочек-рабынь располагались в левом крыле здания школы. Для рабынь каждого года обучения предусматривалась отдельная спальня. Это были довольно просторные комнаты с выбеленными стенами, плетеными половичками на полу, источавшими запах сухих трав, подставками под масляные плошки, служащие для освещения, и рядами одинаковых узких кроватей, застеленных грубыми покрывалами серого или коричневого цветов. Количество кроватей зависело от количества рабынь, да еще две-три кровати стояли незанятыми на случай появления новенькой. То есть на тот случай, если будет куплена рабыня, уже достаточно взрослая, да к тому же до этого обучавшаяся где-нибудь раньше, чтобы ее можно было определить не в самую младшую группу. Случалось, правда, такое не часто: управляющий почтенный Мабек Дагар ценил репутацию своего заведения и предпочитал выращивать рабынь с самого младшего возраста.

В спальнях, в отличие от большинства учебных комнат, были окна. Окна выходили, чаще всего, во внутренний двор и закрывались деревянными ставнями. Когда-то, очевидно перед открытием школы, ставни были выкрашены в темно-зеленый цвет, но за прошедшие годы краска успела облупиться, а тонкие досочки, из которых они были сделаны, — рассохнуться. Зимой (а так салевцы называли время года, когда с залива непрестанно дули холодные ветра, периодически лил дождь, и многочисленные деревья сбрасывали листья) в спальнях рабынь было холодно из-за проникавшего в щели сырого промозглого воздуха. Летом же, а по мнению Занилы, лето в Догате практически не прекращалось, даже закрытые ставни не спасали от жары и духоты.

Так же как и сегодня. Хотя календарное лето еще не наступило, в салевскую столицу уже пришла жара. Огромные нартовые деревья, растущие во дворе школы, сплошь были усыпаны гроздьями розовых и лиловых цветов, свисавших почти до самой земли, источая приторно-сладкий аромат. Улицы Догаты уже успели просохнуть после сезона проливных дождей, и над каменной мостовой клубилась пыль, поднимаемая ногами прохожих и копытами лошадей. В порту мальчишки, дети рыбаков, уже вовсю купались в водах догатского залива. Впрочем, об этом Занила могла лишь догадываться: рабыням, обучавшимся в школе, за пределы ее территории выходить не позволялось. Хотя, если честно, мальчишки-рыбаки и купание в море — это последнее, о чем она могла бы думать ранним вечером этого душного весеннего дня в салевской столице.

Рабыня пятого года обучения, Занила, быстро шла по коридору, удаляясь от спальни. Девочки-рабыни, особенно из старших групп, внутри школы могли передвигаться свободно. Если, конечно, это не было время, отведенное для занятий или сна. Поэтому когда девушка, наскоро стянув свои длинные пепельно-светлые волосы ремешком, чтобы не мешались, открыла дверь в коридор, ее никто не окликнул и не спросил, куда она направляется. А может быть потому, что ее темно-серые глаза смотрели перед собой прямо и пристально, а губы были сжаты в ровную линию. Девочки, ее соседки по комнате, прожившие рядом с ней не один год, знали, что в такие моменты к ней лучше не приближаться.

Выходя из комнаты, Занила невольно повернула голову вправо, остановившись взглядом на пустой кровати, стоявшей возле самой двери. Кровать эта была ничьей. Вот уже четыре года в школе не было девочки, которая могла бы ее занять. Все это время постель простояла, словно укоризненно выставляя на всеобщее обозрение свои доски, не прикрытые матрасом. И каждый день из этих четырех лет Занила, входя или выходя из комнаты, оглядывалась на постель. Она никого не ожидала там увидеть, просто привычка — штука трудно истребимая. Даже если на ее приобретение ушло времени в четыре раза меньше, чем ты уже пытаешься от нее избавиться.

Занила еще помнила время, когда она оглядывалась на кровать, чтобы встретиться взглядом с серо-голубыми глазами другого человека, улыбнуться, поприветствовать, позвать с собой…

Кровать, стоявшая у самой двери, была не самым завидным местом, поэтому нет ничего удивительного в том, что она досталась девочке, появившейся в школе, позже остальных.

Часть II

Глава 1. Эзра

Лето 1271 года от Сотворения мира.

— Четче! Закончила движение и замри! Застыла, досчитала до трех и дальше. Четче каждое движение! Слушай музыку! Для кого играют? Четче!

Голос надсмотрщицы звенел под высокими сводами танцевального зала, отлетал от стен, отсчитывал ритм. Кончик хлыста вместе с ним щелкал по каменным плитам пола, гладким, отшлифованным ногами многих рабынь, учившихся здесь танцевать. За прошедшие месяцы Занила уже успела привыкнуть к этой манере госпожи Дарины вытаскивать кнут по поводу и без повода. Она часто легко пощелкивала им, когда задумывалась, или когда нужно было отсчитывать ритм, как сейчас. У Занилы уже почти получалось не замечать этого: не будешь дергаться, не привлечешь внимание к себе, хлыст продолжит щелкать по полу.

Восемь рабынь, выстроившись в три ряда, один из которых получился чуть короче, распределились по зале. Занила стояла второй в крайнем левом ряду (как раз том, что короче). Она старалась смотреть только перед собой, в белую оштукатуренную стену, каждая трещинка на которой была уже изучена за прошедшие месяцы изнурительных уроков танцев, или в затылок Райше, которая сейчас старательно тянула спину в трех метрах впереди нее.

Хлыст щелкнул справа и сзади: Дарина обходила вокруг девочек, следя за их движениями. Следующий щелчок ближе: надсмотрщица повернула и идет вперед по их проходу.

— Вы должны танцевать лучше! — голос раздался совсем рядом от Занилы, заставляя ее порадоваться тому, что фигура танца как раз не позволяла обернуться и посмотреть на госпожу. — Четче движения, я сказала!

И очередной щелчок хлыста. Раб-музыкант, совершенно дряхлый старик, постоянно живущий при школе, тоже уже привык к этим щелчкам и научился не обращать на них внимания как на своеобразный аккомпанемент. Его скрюченные высохшие пальцы все так же сжимали тонкую длинную фарну [Фарна — национальный дарийский инструмент; разновидность флейты, но более длинная. До 50 отверстий, расположенных по всей длине корпуса, позволяют извлекать достаточно сложные мелодии, хоть и требуют значительного мастерства в исполнении. ], извлекая из нее протяжную мелодию с нескончаемыми вариациями, переливами и остановками. Вначале Занила часто отвлекалась на музыканта: она никак не могла оторвать взгляда от его рук. Старые пальцы, обтянутые сухой пергаментной кожей, покрытой коричневатыми пятнами, напоминали ей лапки гигантского паука, перебирающие по деревянной палочке — фарне.

Вообще-то танцы у Занилы получались неплохо.

Может быть потому, что она была самой младшей из обучавшихся в школе девочек, может быть, благодаря еще чему-то, но среди других рабынь она выделялась своей гибкостью и ловкостью. А прекрасная память позволяла ей без труда запоминать новые движения. Так что даже госпожа Дарина хвалила ее, где-то раза четыре за прошедшие месяцы. «Целых четыре раза!» — мысленно усмехнулась Занила. Этого оказалось достаточно, чтобы некоторые из рабынь, особенно те, что пробыли в школе дольше нее, начали поглядывать на нее с завистью и раздражением. Занила замечала их, но не считала нужным как-либо реагировать: кнут надсмотрщицы щелкал вдалеке от нее — этого было вполне достаточно.

Однако, кажется, в этот раз даже ей не удастся заслужить похвалы от госпожи Дарины или, хотя бы, не вызвать ее раздражения. Эти придворные дарийские [Дария — остров-государство в Новом океане. Новый океан был открыт купцами примерно 150 лет назад, тогда и получил свое название. На данный момент является последним из открытых океанов. ] танцы, которые рабыни разучивали всю последнюю неделю, превратились для девочек в настоящий кошмар! Танцы представляли собой последовательность фигур, сменяющих одна другую в последовательности, зависящей от того, что танцовщица хотела выразить и показать зрителям. Самих танцевальных поз рабыни уже успели выучить около двух десятков, и, судя по настроению госпожи Дарины, это был далеко не конец.

Вместо сухого щелчка кнута по полу, раздался более сочный — кончик хлыста впился в чью-то плоть. Занила слегка вздрогнула, но тут же заставила себя сосредоточиться и не испортить очередного па, однако приглушенный вскрик одной из рабынь заставил ее скосить глаза. Так и есть: девчонка подняла руку вместо того, чтобы согнуть ее в локте, как показывала надсмотрщица, то есть вместо требуемой восемнадцатой позы получилась четвертая. В самом начале первого урока по дарийскам танцам их учительница предупредила: один неверный жест меняет смысл всей позы, часто на противоположный. Впрочем, толкования танцевальных фигур они еще не проходили, поэтому Заниле оставалось лишь догадываться, что получилось показать у рабыни. Может быть, это и стоило удара хлыстом. Правда, рабыня тут же исправилась, а Дарина уже шла по ряду дальше.

В каждой позе задействовалось сразу все тело: руки, ноги, шея, спина изгибались часто под совершенно немыслимыми углами. А хуже всего было то, что в каждой фигуре нужно было застыть совершенно неподвижно, практически не дыша, на срок «от трех до восьми секунд», как говорила госпожа Дарина. Конкретный срок определялся из темпа музыки. Как в этих протяжных заунывных звуках, издаваемых фарной в руках старика, можно было уловить хоть какой-то ритм, Занила искренне не понимала! Стоило только какой-нибудь из рабынь не угадать и переменить позу раньше времени, как ей доставался весьма чувствительный удар хлыстом. Вот, например, такой как сейчас. На этот раз Заниле даже не пришлось скашивать глаза в сторону: это Райша опустила ногу на пол раньше, чем это показалось правильным госпоже Дарине, за что и была немедленно «вознаграждена». Сама Занила все еще продолжала старательно тянуть носок в эцбе от пола, согнув ногу в колене. «Знать бы еще, когда закончить!» — мелькнуло у нее в голове.

Надсмотрщица дошла до конца ряда и развернулась к девочкам.

— Фигура номер восемь! — скомандовала она, одновременно и сама выполняя ее: присесть на левую ногу, до предела отведя правую вперед и в сторону, максимально откинуться назад, запрокинув голову, пальцы рук только слегка касаются пола в иллюзии хоть какой-то опоры.

«Опора на правую руку или на левую? — лихорадочно пыталась вспомнить Занила объяснения госпожи Дарины. — Пусть будет левая!» Вес тела переместился, и в ту же секунду Занила поняла свою ошибку: правая нога, вытянутая практически параллельно полу, начала отрываться от него, и девочка стала совершенно не эстетично заваливать на пятую точку, прекрасно понимая, что даже другую ногу из-под себя она вытащить уже не успеет. Занила мысленно застонала, пытаясь уцепиться хотя бы зубами за воздух и балансируя на кончиках пальцев. Звук открывающейся двери позади Занилы отвлек ее внимание, разрушив предельную сосредоточенность, и она все-таки рухнула на спину. Правда в этот же момент госпожа Дарина сама уже поднялась и, махнув музыканту, чтобы тот прекратил пока играть, стремительно шагала к двери. Мимо Занилы.

Девочки одна за другой выпрямлялись, радуясь незапланированной передышке. «Фигура номер восемь — опора на правую руку, — повторила Занила, поднимаясь. — Это я, кажется, теперь запомнила!»

В танцевальную залу вошел управляющий Мабек Дагар. Он постоянно жил при школе, но непосредственным воспитанием рабынь практически не занимался, поэтому за прошедшие месяцы Занила видела его не слишком часто. Впрочем, он мало изменился со времени их путешествия на юг: та же легкая полуулыбка, прячущаяся в пушистых усах, неизменно аккуратная одежда, выбранная явно за удобство да, может быть, еще за то, что скрывала начавший появляться животик, светло-голубые глаза на смуглом лице, прячущие за лукавой смешинкой ум и купеческую хватку. Сзади и чуть сбоку от управляющего стояла девочка, которую никогда раньше Занила не видела. Очевидно, новая рабыня, только что приобретенная им и привезенная в школу. Он привел ее сюда, чтобы сдать на попечение своей помощнице.

Сцена была до боли знакома. Только урок другой, да и сдает Мабек Дагар товар в количестве всего одной штуки. Все верно, Дарина уже приблизилась к ним своим стремительным размашистым шагом и вовсю принялась рассматривать приобретение управляющего. Занила же наблюдала за ней. Еще тогда, несколько месяцев назад, в свой первый день в школе, который чуть было не стал для нее и последним, ей показалось, что и госпожа Дарина и Мабек Дагар разыгрывают заранее отрепетированный спектакль. Теперь у нее была возможность убедиться в правоте своей загадки, не участвуя в представлении в качестве реквизита, а наблюдая за ним со стороны.

А еще внимание Занилы привлекла эта новая рабыня. Она была невысокой и худой, и какой-то по-мальчишески угловатой. И эту некоторую нескладность ее фигуры еще больше подчеркивала одежда, также больше подходящая для мальчишки-сорванца: короткие, не слишком аккуратно обрезанные чуть ниже колен штанишки и линяло-красная рубаха, выпущенная поверх них и стянутая на талии веревкой вместо пояса. Облик девочки дополняли коротко остриженные взлохмаченные волосы того оттенка серо-русого цвета, какого очень часто с возрастом становятся волосы детей-блондинов. Тонкий нос, прямой рот. Скуластое лицо рабыни было загорелым, и от этого на нем особенно ясно светились светлые серо-голубые глаза, живые и внимательные. В целом девочка меньше всего подходила под образ той, из кого в будущем должна была получиться рабыня для утех.

Дарина, очевидно, пришла к такому же выводу, и теперь в ее глазах отражалось искреннее недоуменнее по поводу того, что в стенах школы делает это странное существо.

— Почтенный Дагар, расскажите мне о достоинствах этой новой рабыни, — голос надсмотрщицы звучал вкрадчиво, а взгляд и вовсе выражал что-то вроде: «Что за чудо вы умудрились купить?!»

Управляющий ответил вопросом на вопрос:

— Вы ведь как раз преподаете нашим девочкам придворный дарийские танцы, уважаемая Дарина?

Кивок головы и явное ожидание ответа.

— Тогда эта рабыня станет для вас ценным приобретением, — продолжил Дагар. — Она родом из Дарии. Ее имя — Эзра.

Дарина бросила заинтересованный взгляд на рабыню:

— Это так?

— Да, — неуверенный кивок головой.

Хлыст мгновенно оказался в руках надсмотрщицы и, словно сам по себе, принялся разворачивать тугие кольца.

— Ты должна каждый раз добавлять «госпожа», рабыня! Тебе ясно? — голос госпожи Дарины превратился в нечто среднее между рычанием и шипением. Занила уже успела заметить, что на тех, кто видел подобное представление в первый раз, оно производило неизгладимое впечатление. Девочка непроизвольно втянула голову в плечи в ожидании удара, но тут же снова заставила себя выпрямиться.

— Ясно… госпожа, — голос дрогнул и запнулся перед последним словом, но плечи девочки остались по-прежнему судорожно распрямленными, и глаза она тоже не опустила. Занила едва заметно усмехнулась краешком губ: поведение новенькой рабыни стоило того, чтобы его оценить. Костяшки пальцев надсмотрщицы, лежащие на рукояти кнута, побелели, настолько сильно она ее сжала, но Дагар сделал едва заметный жест рукой, останавливая удар. Дарина промолчала, но ее взгляд явно выражал уверенность, что как бы хорошо новая рабыня не танцевала, этого все равно слишком мало, чтобы сделать покупку стоящей. Понятно, что вслух в присутствии рабынь своему управляющему Дарина такого бы не высказала никогда. Но скажет ли она это ему, когда они останутся только вдвоем — вот что Заниле было искренне интересно.

— Пусть она покажет, как танцует, — голос управляющего прозвучал совершенно спокойно, словно он всего лишь высказывал предложение, однако никто не усомнился в том, что это приказ.

Госпожа Дарина махнула рукой, чтобы девочки отошли в сторону и освободили место для новенькой, а затем кивнула головой старому рабу. Тот послушно поднес фарну к губам и вновь заиграл, воспроизводя все ту же протяжную и грустную мелодию.

— Танцуй! — Дарина также отошла в сторону и выжидательно уставилась на рабыню.

Девочка не пошевелилась, только ее подбородок приподнялся чуть выше: она внимательно вслушивалась в музыку, издаваемую фарной в руках пожилого раба.

— Ну же! — Дарина никогда не отличалась излишним терпением. Ее окрик заставил девочку встрепенуться. Она неуверенно обернулась на надсмотрщицу:

— Музыка странная. Я не знаю, как танцевать под такую… госпожа.

Дарина обернулась к управляющему, предлагая тому объяснить, что здесь происходит. Лично она, похоже, считала, что наиболее оптимальным вариантом развития событий будет просто забить рабыню хлыстом прямо сейчас, не тратя дальнейших сил и времени. Но Мабек Дагар по-прежнему оставался спокоен. В отличие от своей помощницы он, видимо, нисколько не сомневался, что на этот раз потратил деньги не зря.

— Конечно, она всего лишь рабыня — крестьянская девчонка из горной деревушки. Откуда ей знать, как танцуют при дарийском дворе. Танцуй так, как умеешь, — обратился он к девочке, взмахом руки заставляя фарну смолкнуть. — Сможешь без музыки? Капитан корабля, который мне ее продал, — продолжил Мабек Дагар, обращаясь снова к Дарине, — рассказывал, что по вечерам рабы, которых он вез в трюме, рассаживались кругом и пели какие-то странные песни на древнем языке, хлопая в ладоши и раскачиваясь из стороны в сторону, а она танцевала в центре, возле разожженной жаровни — импровизированного костра. Капитан говорил, что ему только палками удавалось отгонять своих матросов оттуда.

Рабыня постояла еще какое-то время, прислушиваясь к наступившей тишине, а потом щелкнула пальцами. Сухой звук звонко разлетелся по пустой зале, отражаясь от стен. Девочка щелкнула еще раз и еще, отбивая только ей одной известный ритм, а затем пошла по кругу. Ее спина была распрямлена до предела, голова слегка откинута назад, она шла плавно, словно ее ноги и вовсе не касались земли. Первый круг был почти завершен, когда рабыня вдруг резко вскинула руки, заставив рукава широкой рубахи упасть почти до локтей, и выгибая пальцы. Затем пальцы вдруг сжались в кулаки, а следом за ними и сами руки прижались к груди. Тело рабыни отклонилось в сторону, на секунду застыв под совершенно немыслимым углом, но уже в следующее мгновение вновь выпрямилось. Девочка подскочила поджав ноги, приземлилась, тут же перекатилась по полу, снова подпрыгнула, на этот раз раскинув руки и ноги. Опять движение по кругу… Руки согнуты, словно крылья гигантской птицы, голова откинута назад… Ее пальцы больше не отсчитывали ритм, но этого и не было нужно. Словно каждый, кто в этот момент находился в зале, слышал бой несуществующих барабанов. И тело девочки двигалось, подчиняясь этому ритму. Движения рук, ног, всего корпуса, повороты головы… Они были плавными, словно медленными, но такими четко, идеально законченными. Рабыня двигалась, не останавливаясь ни на секунду, перетекая из одной стойки в другую, подпрыгивая, распластываясь по воздуху, и практически падая на землю, и при этом еще умудрялась идти по ровному кругу. И больше не существовало угловатой невзрачной девочки. Пластика ее гибкого тела была великолепна. И рабыни тоже больше не было. Она летела по воздуху и стлалась по земле, и была свободна!

Только сейчас Занила, кажется, начала понимать, как должны выглядеть национальные дарийские танцы: танцевальное па, существующее в совершенстве своих линий всего секунду, и мгновенный переход в следующее, стремительный настолько, словно самого этого момента «между» и не существует вовсе. Будто человеческое тело — это вода, бесконечно изменчивая, с легкостью способная принимать любую форму, самую немыслимую, или язычок пламени, дрожащий и колеблющийся на ветру…

Конечно, суть танца была примерно той же, что показывала госпожа Дарина, но ритм был намного быстрее, к тому же это бесконечное движение по кругу… Как там говорил Мабек Дагар? «Она танцевала возле жаровни.» Да, именно ночью вокруг костра и должен плясаться этот танец, а то, во что он превращался на полированном мраморе придворных зал, не могло быть ничем иным кроме отдаленного воспоминания об истинной сути.

— Достаточно! — голос надсмотрщицы поймал девочку во время очередного прыжка, и она, словно выдернутая из транса, рухнула вниз. Села на колени, тяжело опираясь о плиты пола и пытаясь отдышаться.

Мабек Дагар подошел к ней, не скрывая довольной улыбки:

— Правда, она великолепна?

Госпожа Дарина промолчала, словно задумавшись о чем-то, ее взгляд, устремленный на рабыню, был, мягко говоря, странным.

— Растяжка хорошая, и двигается она, как надо, — наконец проговорила надсмотрщица. — Думаю, мне удастся научить ее танцевать так, как следует.

Эзра вскинула на Дарину непонимающий взгляд и медленно поднялась с пола. Заниле даже показалось, что она сейчас что-нибудь ответит надсмотрщице. Но рука Дарины уже вновь лежала на рукояти хлыста, а ее губы многообещающе улыбались:

— Нам предстоит очень много заниматься!

Занила знала, что суть представления, разыгрываемого Мабеком Дагаром и его помощницей для каждой новой девочки, состояла в том, чтобы сломить рабыню. Сразу и навсегда заставить ее понять, кто хозяин, а кому надлежит подчиняться. Но на этот раз все пошло по-другому. Почтенной Дарине не удалось отыграть свою роль до конца, и рабыня стояла перед ней, гордо вскинув голову, словно и не было на ее шее кожаного ошейника. Сегодня Мабек Дагар вмешался, но впереди еще много дней, и работа, за которую она получает деньги, должна быть выполнена.

Мабек Дагар был по-настоящему доволен своим приобретением. Никогда раньше он не позволял себе так вмешиваться в работу своей надсмотрщицы. Он считал ее настоящим профессионалом и доверял ей, но сегодня он изменил собственные правила и не собирался жалеть об этом. Тогда еще не собирался.

* * *

1275 год от Сотворения мира.

«Где же мне тебя искать?» — Занила закусила губу. Вредная привычка, от которой госпожа Дарина даже за прошедшие пять лет не смогла ее избавить. Ну должны же быть у девушки хоть какие-нибудь вредные привычки?!

Занила шла по коридору, поглядывая по сторонам и себе под ноги: не хватало еще просто не заметить и пройти мимо. Хотя эта мысль была, конечно, глупой: не заметит она, так заметят ее! Двери танцевального зала были распахнуты настежь. Занила вошла. Никого. Почему-то это помещение, вовсе лишенное какой-либо мебели (зачем занимать место?) в отсутствие людей всегда казалась не просто пустым, а какой-то чудовищно одиноким, будто брошенным. Не спасали даже роскошные розовые соцветия нартовых деревьев, заглядывавшие сквозь раскрытые окна.

Да кого она обманывает?! При чем здесь комната?! Нечего приписывать неодушевленным предметам собственное настроение! А оно было отнюдь не радостным. Занила еще помнила свою уверенность, непоколебимую и спокойную, возникшую в душе, как только решение было принято.

Сегодня, как только рабыни расселись по лавкам в столовой и приготовились ужинать, к ним вышел управляющий. Мабек Дагар заявлялся туда не часто. Только когда нужно было объявить какую-нибудь новость, не просто важную, но и касающуюся всех рабынь без исключения. Он и объявил. Занила, правда, не поняла, зачем было собирать всю школу, ведь касалось известие только девочек последнего года обучения. Может быть, он хотел, чтобы остальные завидовали им?

Вопрос пришел в голову Занилы и тут же был отброшен, как несущественный сейчас. Рабыня еще раз, на всякий случай, оглядела танцевальную залу и вышла в коридор.

Да, решение она приняла практически мгновенно, еще тогда, когда Мабек Дагар ушел, а рабыни принялись за свой ужин. И она тоже что-то жевала, не замечая содержимого тарелки: для того чтобы есть, не нужно было думать.

Решимость и сейчас никуда не пропала. Только, как пепел понемногу накрывает прогорающий костер, сейчас в ее душе поднималось раздражение. А еще нетерпение и тревога. «Куда же ты мог деться? Так не вовремя!» Она должна его найти. Потому что иначе весь ее план летит к Темным Богам! А на это она не согласна: она слишком долго ждала!

«Вы ждали этого события целых пять лет!» — так сказал Мабек Дагар сегодня перед ужином. Только он говорил о завтрашнем дне. А для Занилы все решиться уже этой ночью. Так она сказала.

Коридор повернул, но ничуть не изменился. Двери с обеих сторон. Занила заглядывала в каждую. Классная комната, еще классная комната, костюмерная. А точнее что-то вроде склада театральных костюмов. За прошедшие годы в школе не осталось, наверное, ни одного помещения, которое Занила не изучила бы. Это не было исключением. Она много раз бывала здесь, готовясь к очередному занятию. И до и после. Почему же сейчас, в свой последний вечер в школе, ей вспомнился именно тот день, который она автоматически воспринимала, как водораздел между «до» и «после»? Иногда события, запланированные как спектакль, слишком тесно сплетались с жизнью.

Глава 2. Урок истины

Лето 1271 года от Сотворения мира. (Три недели спустя.)

— Любимица управляющего! Расскажи нам, что ты для него такого делаешь! — голос, донесшийся из-за не до конца закрытой двери, заставил Занилу остановиться посреди коридора. Она возвращалась с ужина, направляясь в спальню, и собираясь пораньше лечь спать, но сейчас сон как рукой сняло. Занила повернулась на звук. За дверью с левой стороны коридора находилось что-то вроде костюмерной или склада. Там хранились различные наряды и аксессуары, которые использовали рабыни, разучивая всевозможные танцы. Конечно, рабыням первого года обучения было еще далеко до танцев в костюмах, они лишь пару раз брали оттуда большие расшитые шелком веера, но Занила прекрасно понимала, что сейчас, поздним вечером, когда все занятия уже закончились, там никому делать просто нечего. Тем не менее, из-под приоткрытой двери в темный коридор подал свет, и раздавались звуки.

Голос этот, резкий с пронзительными нотками, Занила узнала сразу же. Это была Ойя — рабыня одного с ней года обучения. Смуглая, с правильными чертами лица и пронзительно черными волосами и глазами, высокая, с великолепной осанкой. За прошедшие месяцы Занила уже успела порядком устать от постоянных причитаний Райши, что ей никогда не стать такой же красивой (то есть дорогой) рабыней, как Ойя. Сама же Занила заинтересовалась той лишь однажды, когда месяца три назад пожилая рабыня, преподававшая в школе вокальное мастерство, пыталась поставить Ойе голос. Многочасовые мучения так ничем дельным и не увенчались. Голос у рабыни был очень громким с резкими пронзительными нотками. Отчаявшись и махнув рукой, учительница посоветовала рабыне только одно: стараться говорить тише и медленнее. Ойя с тех пор старательно следовала указаниям. Так что сейчас, наверное, в первый раз за прошедшие месяцы ее голос звучал в полную силу, да еще и с таким выражением. Презрение и издевка просто сочились из каждого звука.

— Что ты молчишь? Рассказывай давай, во всех подробностях!

В ответ снова не донеслось ни звука. Заниле даже стало интересно, кто же заслужил такую порцию эмоций от обычно холодной и надменной Ойи, всегда державшей дистанцию от остальных рабынь, особенно от тех, кто был младше ее. Занила подошла вплотную к двери и попыталась рассмотреть что-нибудь в щель. Но в комнате сразу за дверью на вешалке висели какие-то костюмы, и Заниле как раз был виден только край этих линялых тряпок. Занила протянула руку, толкнув дверь внутрь, и просто вошла.

В комнате, беспорядочно заваленной всевозможными костюмами, обувью, шляпами, дешевыми украшениями, веерами, декоративным оружием и прочими не менее странными вещами, сейчас было шесть человек — шесть рабынь, обучавшихся вместе с Занилой. Группу, расположившуюся полукругом спиной к Заниле, то есть как раз блокируя выход из комнаты, возглавляла Ойя, а напротив них, забившись в угол между кучей шляпных коробок и высоким шкафом, стояла Эзра.

С момента ее появления в школе прошел уже почти месяц. Девочку поселили в спальне вместе с ними, в столовой она ела за их столом и с ними посещала все занятия, на которых вдалбливались столь необходимые рабыням премудрости. И с каждым днем танцевала Эзра все лучше. Госпожа Дарина была к ней безжалостна, занимаясь с ней гораздо больше, чем с остальными рабынями, но это явно приносило свои плоды. И Мабек Дагар, никогда раньше не делавший ничего подобного, теперь почти каждый день приходил на занятия, стоял возле стенки и одобрительно кивал головой, наблюдая за успехами своего последнего приобретения. А иногда, после того, как Эзре удавалось идеально выполнить наиболее сложную фигуру, даже подходил и хвалил ее. Девочка с далекого дарийского острова была единственной рабыней из младшей группы, с которой разговаривал управляющий.

Занила усмехнулась: разве могла Ойя, считавшая себя самой лучшей из рабынь, стерпеть такую несправедливость? Выскочка должна быть наказана! И в том, что за своим лидером последовали другие четыре девочки, те, что были в группе до приезда Занилы, тоже не было ничего удивительного. За неполный месяц пребывания в школе Эзра так ни с кем и не подружилась. Занила, правда, и сама не слишком стремилась заводить подруг, но за ней постоянно хвостиком таскалась неугомонная Райша, да и Ларка старалась держаться где-нибудь рядом. Поэтому к их троице старшие девочки особо не придирались, а вот одинокая Эзра показалась им беззащитной добычей. Впрочем, может быть, это и на самом деле было так.

— Может быть, господин Дагар и подарки тебе какие-нибудь делает, а? Покажи! Или он освободить тебя обещал? Ты же его любимица! — теперь издевалась уже Кана — четырнадцатилетняя блондинка с белоснежной, словно фарфоровой кожей.

И, похоже, замечание попало в цель: светлые глаза Эзры полыхнули гневом и болью, а тонкие пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Рабыни звонко засмеялись.

Занила последние пару недель издалека наблюдала за новенькой. За тем, как она обходила территорию школы, рассматривая забор и деревья, росшие от него в непосредственной близости, изучала и запоминала расписание подвоза в школу продуктов. Эзра, как и Занила, родилась свободной. Она была захвачена пиратами, высадившимися на их остров, и продана в рабство. Но, в отличие от Эзры, Занила никуда бежать не собиралась, во всяком случае, пока. Поэтому просто наблюдала издалека, делая выводы и стараясь остаться незамеченной, в том числе и надсмотрщиками.

Почему же сейчас Занила оставалась стоять вместо того, чтобы просто выскользнуть из комнаты незамеченной и оставить все как есть? Может быть, потому, что кроме нее самой Эзра была, наверное, единственной ученицей в школе, для кого стать хорошей рабыней и быть проданной за большие деньги богатому господину, не было пределом мечтаний. А может быть, потому, что в пальцах Ойи блеснула пилка для ногтей с аккуратно и остро подточенным кончиком. Милая такая девичья игрушка! Стальная, длиною в шесть эцбов. Убить, конечно, не убьешь, а вот порезать лицо и навсегда сбить цену — самое оно!

Похоже, Ойя посчитала, что разговоров на сегодня уже достаточно. К тому же, если жертва упорно молчит, издеваться совсем не так интересно. Кана и остальные девочки слегка отступили от своей предводительницы, предоставляя той место для маневра.

Занила плотно прикрыла дверь за своей спиной, ручка тихо щелкнула, поворачиваясь. Но в комнате, наполненной только напряженным дыханием противниц, этого звука оказалось достаточно. Первой к ней обернулась Н'ори — рыжеволосая, кудрявая и зеленоглазая, сейчас стоявшая слева, почти возле самой стены. Занила даже несколько удивилась, увидев ее здесь: она всегда считала ее достаточно умной или, во всяком случае, достаточно хитрой, чтобы не лезть в такую сомнительную авантюру, как серьезная порча хозяйского имущества. А вот заговорила первой Ойя, очевидно на правах лидера этой компании.

— Что ты здесь делаешь?

— Смотрю, — Занила постаралась не улыбнуться: настолько забавно выглядело неудовольствие на лице холодной красавицы. — У вас дверь открыта. Была. Вы не возражаете, что я ее закрыла? Или еще не все зрители собрались? Может быть, вы ждете, например, управляющего?

— Ты никому ничего не скажешь, малявка! — Ойя, кажется, даже забыла о своей жертве, двинувшись к Заниле, выставив перед собой свой «ножик». На «малявку» Занила даже не подумала обидеться: она, которой только пару месяцев назад исполнилось двенадцать зим (или, как говорили в Догате, — лет), действительно, была самой младшей из обучавшихся в школе рабынь.

— А надсмотрщики дураки, сами не догадаются?!

— Это не твое дело! — прошипела Ойя.

«Ты права, не мое.» Но Занила лишь пожала плечами.

— Убирайся отсюда! — Ойя уже подошла вплотную к Заниле, и пилочка остановилась на расстоянии вытянутой ладони от ее шеи. Занила повернула к Н'ори, которая показалась ей наиболее разумной из всех, кто здесь находился:

— Неужели вы, правда, не понимаете, что вас найдут, и что вам за это будет?

— Если бы ты не появилась, никто бы ничего не узнал! — вместо Н'ори ответила Кана.

— А она сама, — Занила кивнула головой в сторону по-прежнему стоявшей в углу Эзры, — никому бы ничего не рассказала?! Или она просто не смогла бы уже ничего рассказать? — Занила подняла взгляд на Ойю. Она смотрела на нее снизу вверх, но это ей ничуть не помешало заметить бледность, разливающуюся по смуглым шелковисто гладким щекам. Людская глупость порой приводила Занилу в искреннее недоумение.

Вот только решимости в чернильно-черных глазах Ойи меньше не стало: если она отступит сейчас и сдастся, да еще и перед такой «малявкой», как Занила, своего авторитета ей больше не видать! И это Занила успела сообразить на долю секунды раньше, чем сама Ойя. И двигаться тоже начала раньше.

Она упала на колени, подныривая под нож, и, качнувшись назад, всю массу своего тела вкладывая в движение, ударила Ойю головой в живот. Та согнулась пополам от неожиданности и резкой боли, мешающей дышать, но «ножик» так и не выпустила. Занила подхватила из валявшейся кучи раскрашенных под золото декоративных подсвечников один и, размахнувшись от самого пола, заехала им по запястью рабыни. Пальцы разжались, и Занила ловко перехватила заточку на лету. Кувырком вправо через плечо, ушла из-под пинка, который попыталась ей отвесить Ойя, и тут же вскочила на ноги, оказавшись лицом к лицу с тремя другими рабынями.

Занила отступила еще в сторону, прижавшись спиной к мягкому вороху костюмов, оставляя Ойю слева от себя: нужно было встать так, чтобы никто не мог подобраться к ней сзади. Кана и две другие рабыни замерли на расстоянии шага от нее: пилочка, которая теперь оказалась у нее в руке, очевидно, вызывала у них сомнения, стоит ли двигаться дальше, а может быть, просто ожидая момента, когда «малявка» отвлечется. Занила не сводила глаз с троицы, застывшей перед ней, она лишь краем зрения отметила, как Н'ори подошла к Ойе и сейчас что-то делала с запястьем той, по которому пришелся удар.

Занила застыла. Только пальцы, сжимающие «нож»; только медленно нагревающийся от ладони метал; только глаза, не отпускающие противниц; только биение пульса в висках… «Медленнее!» И время, подчиняясь приказу, словно перестало существовать, подергиваясь серебристой паутиной силы. Удар сердца — один в час, один словно в целую вечность… «Сейчас!» Рывок.

Занила бросилась вправо, огибая рабынь, проскальзывая между ними и стеной. Заточка, переброшенная в другую руку и зажатая обратным хватом, легко почти незаметно задевает предплечье крайней из рабынь, но та вскрикивает и пытается зажать алое стремительно расползающееся по рукаву пятно или нанести удар в то место, где только что была маленькая рабыня. Но Занила уже у нее за спиной и за спинами других двух рабынь, которые также не успевают обернуться. В середине Кана. С ней можно обойтись и без ножа. Удар ногой сзади в коленный сустав, и рабыня, взвыв, заваливается на колени, только и успевая выставить руки вперед. Занила стремительно разворачивается к третьей противнице, но там уже все кончено и без нее: Эзра выскочила из своего угла, прихватив деревянный ларец с чем-то, очевидно, тяжелым. Удар лакированного дерева в висок заставляет рабыню пошатнуться и едва не упасть на Занилу. Ей приходится отскочить, и тут чьи-то пальцы вцепляются в волосы, с силой дергая голову назад. Занила вскрикнула от боли, не зная, то ли ее волосы просто выдерут из головы, то ли ее шея сломается раньше, и попыталась вслепую ударить заточкой назад. Но крепкие пальцы перехватили ее запястье, с силой отводя руку в сторону и сжимая тонкие косточки до хруста. Пилочка выскочила из невольно разжавшихся пальцев и со звоном отлетела куда-то по полу.

Занила не видела лица своей соперницы, только слышала ее тяжелое сопение за спиной, но, судя по тому, что Кана все еще валялась на полу, схватить ее могла только та рабыня, которой она порезала руку. Левую руку, которая сейчас цеплялась за ее волосы, а у самой Занилы левая рука была как раз свободна.

Согнуть пока еще свободную руку в локте, размахнуться от груди, со всей силы ударить назад и немного вверх, впечатывая острый локоть в предплечье рабыни, метя туда, где должна быть рана от заточки… Судя по тому, как взвыла девчонка, Занила попала. Пальцы, удерживавшие ее волосы и правое запястье, разжались. Занила прямо с места кувырком откатилась в сторону, стремясь уйти с траектории возможного удара. Пронзительный полу вскрик полу стон заставил ее обернуться.

Эзра валялась на полу в куче тряпья, сорванного с вешалки, прижав руки к лицу. Из-под плотно сжатых пальцев стремительными ручейками бежала кровь. От нее, медленно пятясь назад, отступала Ойя, сжимая в побелевших пальцах заточку, всю перемазанную в крови теперь уже двух рабынь.

«И когда она успела ее подобрать? — мелькнула какая-то слишком равнодушная мысль на самом краю сознания Занилы, тут же сменившись следующей. — Она все-таки сделала то, что планировала.»

Занила поднялась на ноги и не спеша двинулась в сторону противниц. Игры закончились.

Но Н'ори подоспела к Ойе раньше. Стремительный замах руки, и звонкая пощечина, красным отпечатком остающаяся на побледневшей щеке рабыни.

— Ты что творишь?! — окрик и удар заставили Ойю очнуться и понять, что она сделала. Пальцы разжались, брезгливо отбрасывая окровавленную пилочку. — Бежим отсюда быстрее!

Н'ори подхватила свою подругу под руку и почти силой выволокла ее за дверь, на пороге обернулась, бросив на Занилу взгляд, яснее всяких слов говорящий: «Я хотела остановить этих идиоток, но не смогла. А теперь уже ничем не могу помочь. Разбирайся сама!» Вслед за ними в дверь вывалились и остальные три рабыни. При этом одна явно хромала, другая зажимала руку, а третья и вовсе шла по стеночке, держась за голову. Занила могла бы усмехнуться такому разгрому, но вместо этого просто закрыла за ними дверь, а затем опустилась на колени перед Эзрой, по-прежнему прижимавшей руки к левой половине лица, но уже не стонавшей. Серое форменное платье спереди все было залито кровью.

— Покажи! — властности в ее голосе могли бы позавидовать госпожа Дарина и Мабек Дагар вместе взятые.

На нее поднялись серо-голубые мутные от боли глаза. Эзра вряд ли понимала, чего от нее еще хотят, но в следующее мгновенье девочка послушно опустила руки. Занила тихо выругалась. Вся левая щека рабыни была распорота: от виска, до самого носа. Ойя ударила со всей силы, заточка вошла глубоко, разорвав не только кожу, но и мышцы. Да и заточен «ножичек» был не важно: края раны были рваными. Кровь, не останавливаясь, набухала ровными каплями и стекала вниз. Эзра сидела, закусив губы, чтобы не стонать от боли, и терпеливо ждала, пока Занила закончит осмотр. Взгляд ее глаз ясно говорил: она знает, шрам от такого остается на всю жизнь.

Занила выбрала из кучи тряпок, валявшихся на полу, одну почище и, свернув, прижала к щеке Эзры, чтобы хоть как-то остановить кровь. Та приглушенно вскрикнула.

За свою жизнь Занила успела повидать раны и похуже, но на живых людях?.. Разве что только… Те раны она, конечно особо не разглядывала, но, судя по ощущениям, они были ничуть не меньше. Сначала княжеский воевода, а потом купец Варох… Все верно! Ее били и гораздо сильнее, а сейчас у нее на теле нет ни одного шрама! Значит и для Эзры есть шанс. Осталось только понять, как ей это удается.

Занила сидела на коленях перед Эзрой и думала. Точнее вспоминала, как все получилось в первый раз. Она тогда потеряла сознание, а очнувшись (или не очнувшись?) оказалась словно внутри себя, в месте, откуда видела собственное тело как объемное кружево, состоящее из нитей жидкого переливающегося серебра. Был центр, из которого эти нити шли и подпитывались, — источник силы. И были места, в которых кружево было разорвано (раны на ее реальном теле), и через которые сила утекала. А дальше все было просто — восстановить кружево, устранив разрывы! Да, это было долго, и муторно, и физически тяжело, когда твое сознание скрючивается от боли и застывает от холода… Но здесь ведь и рана всего одна.

Так. Занила привстала, подвинувшись поближе к Эзре. Сосредоточиться. Сначала заставить Эзру опустить тряпку, обнажив рану. Кровь снова потекла сильнее, но с этим пока придется смириться: если рану не получается чувствовать — ее придется видеть. Теперь прикрыть глаза. Не закрывать их совсем. Только слегка опустить веки, чтобы свет тусклой масляной лампы не мешал.

Кровь течет. Между разорванными краями раны видны обнаженные мышцы. Тонкая такая полоска сырого мяса. И на поверхности этого мяса между волокон и набухают капельки крови, потяжелев, срываются вниз по уже прочерченным дорожкам. В ее собственном теле кровь струилась жидким серебром. А этим серебром, в свою очередь, уже можно было управлять, залечивая плоть…

«Боги!» — Занила тяжело откинулась на пятки. Ничего не получалось. Кровь оставалась кровью, и она продолжала течь. Сколько Занила ни пыталась сосредоточиться, она не могла увидеть серебро, а значит не могла изменить и его течения. «Темные Боги!» — Занила в раздражении прикусила губу. Либо она сейчас себя слишком хорошо чувствует… В тот раз она, судя по количеству полученных ран, находилась на грани смерти. А сейчас у нее лишь затылок с чуть не выдранными волосами слегка побаливает, да правое запястье ноет, когда им двигаешь, а этого явно мало для выпадения в полуобморочное состояние! Либо…

А вот эта мысль заставила Занилу застонать от бессилия. Что если серебро — это свойство только ее крови?! Она не видит кружева сквозь кровь Эзры просто потому, что его там нет! Тогда все, что она делает, бесполезно. В крови Эзры нет силы, а значит и лечить нечему! Если только…

Занила огляделась по сторонам, словно ища что-то, пока ее взгляд не наткнулся на злополучную пилочку все еще валявшуюся там, куда ее отбросила Ойя, то ли уже за ненадобностью, то ли избавляясь от улик. Не поднимаясь на ноги, Занила проползла пару шагов до пилочки, схватила ее и также на коленях вернулась обратно к Эзре. Вновь опустилась на пятки и, похлопав свободной левой рукой себе по коленям, кивнула Эзре:

— Ложись!

Девочка нашла в себе силы спросить:

— Что ты собираешься делать?

Занила задумчиво рассматривала лезвие «ножика», перепачканного в уже начавшей подсыхать крови:

— Кто сказал, что лечить можно только себя?

Боль в серо-голубых глазах на мгновение сменилась недоумением:

— Что?

— Ложись! — Занила оторвалась от созерцания своего будущего орудия труда. Эзра повернулась, шипя от боли, причиняемой каждым движением, и неуклюже легла, кое-как пристроив голову на колени Заниле. — Глаза можешь закрыть, — разрешила та.

Эзра вновь послушалась. Занила еще какое-то время посидела, вглядываясь в мертвенно-серое лицо рабыни, перечерченное кровавыми дорожками.

«Что ж. Решение принято. И даже осознано.»

Занила подняла обе руки: левую — ладонью вверх, и правую — с зажатой в ней пилочкой. Туповатое лезвие пришлось вдавить довольно сильно, чтобы оно проткнуло кожу. Занила повела заточкой в сторону, закусив губу и стараясь не шипеть от боли, оставляя на своей левой ладони полосу, стремительно начавшую заполняться кровью.

На этот раз в нужное состояние удалось нырнуть легко: вот алая кровь, собирающаяся в чашечке ладони, а вот в ладони уже лужица жидкого мерцающего серебра. Заниле даже не нужно было закрывать глаза, она и так знала, что ее тело, ее плоть — это лишь каркас, содержащий кружево силы. И сила сейчас вытекала кровью.

Занила инстинктивно почувствовала момент, когда рана на ее ладони начала затягиваться. Через секунду останется лишь розоватый шрамик, а через несколько минут исчезнет и он. Но первоначально рана была довольно глубокой, и сейчас в углублении ладони Занилы скопилось достаточно крови. «Надеюсь, что достаточно…»

Занила опустила руку, поднося ее поближе к лицу Эзры, и наклонила ладонь, позволив жидкости тонкой струйкой стечь на разрывавшую щеку рану. Мерцающее серебро смешалось с алой кровью, проникая между краями разорванной кожи, затекая на обнаженную плоть. Эзра зашипела от боли, словно в ее рану попала соленая вода, и вцепилась руками в собственное платье, сдерживаясь, чтобы не прижать их к лицу.

— Что ты делаешь? — сдавленно просипела она.

— Уже не я.

Серебро, растекшееся по щеке девочки, уже не было непосредственно частью Занилы. Оно жило своей собственной жизнью, мерцало и переливалось, словно живое существо расползалось по коже, вспухало, увеличиваясь в объеме, скрыв под собой всю рану. И оно умирало. Только пару минут сила жила отдельно от тела Занилы, а уже в следующее мгновение сияние жидкого серебра начало тускнеть. И осознание этого факта тупой болью резануло по сердцу Занилы. Словно умирала часть ее. Какой-то кусочек, который она отделила от себя, отбросила, не защитила, предала!.. Она потеряла лишь несколько капель крови, но теперь эта потеря казалась ей невероятно большой. Как она может забыть и жить дальше?!

Занила тряхнула головой, сбрасывая наваждение. Еще немного и она завыла бы в голос от тоски!

«Я знала, что придется платить. Теперь узнала сколько!»

Занила подобрала с пола тряпку и осторожно провела по щеке Эзры, стирая блеклое мутное мертвое серебро.

— Мне не больно, — едва слышно прошептали губы рабыни. Эзра открыла глаза и поднялась, вновь поворачиваясь лицом к Заниле, не отрывая от нее взгляда серо-голубых глаз. Ее рука осторожно прикоснулась к щеке, явно боясь вновь нащупать под пальцами страшную рану, которую она лишь почему-то перестала чувствовать. Но кожа снова была целой. И почти гладкой.

Занила тоже смотрела, следя взглядом за тонкими пальцами Эзры, дрожа скользящими по щеке, ощупывавшими тонкий, розоватый еще немного припухлый рубец.

— Это пройдет. Через какое-то время.

— Как? — от потрясения голос Эзры звучал хрипло.

— Не знаю. Просто пройдет, — пожала плечами Занила, прекрасно понимая, что Эзра спрашивает не только о рубце. Впрочем, ответ был бы такой же: не знаю. Хотя, нет. Она, кажется, уже что-то начинала понимать. Просто это знание было не из разряда тех, что можно объяснить словами.

А дальше была попытка навести порядок в костюмерной и убрать все следы, избавившись от кровавых пятен и перепачканных тряпок. Было короткое путешествие, состоявшее из перебежек от угла до угла по темным коридорам ночной школы. Были лихорадочные поиски чистой одежды, а когда она наконец нашлась в прачечной были попытки отмыться и привести в порядок уже себя…

Примерное за час до полуночи, когда вся остальная школа, казалось, погрузилась в сон, две рабыни первого года обучения осторожно пробрались в незапертую танцевальную залу и, не смущаясь отсутствием мебели, уселись прямо на мраморный пол, в угол, куда сквозь высокие окна из внутреннего дворика падал серебристый лунный свет. В спальню идти не хотелось, стоило только вспомнить о тех, кто там ждал. Может быть, ближе к рассвету, когда все уже точно уснут. Нет, они не боялись нового нападения. Просто полная луна на бархатно-черном салевском небе давала достаточно света двум рабыням, нашедшим себе пристанище на полу танцевальной залы. Здесь было хорошо. Во всяком случае, спокойно.

Занила откинула голову назад, прислонившись к стене, и прикрыла глаза. Лунный свет, проходя сквозь паутину ресниц, раскололся на веер тонких лучиков, дрожащий от неуловимого движения ее век.

— Ты все-таки расскажешь мне, как ты это сделала? — голос Эзры заставил Занилу оторваться от созерцания танца серебряных лучиков и посмотреть на рабыню, сидевшую напротив. Девочка подняла руку, чтобы, наверное в сотый раз, прикоснуться к щеке, перечерченной розовым рубцом, успевшим еще побледнеть. Она словно до сих пор не могла решить, не приснилось ли ей все это.

— Нет, — Занила хотела покачать головой, но из-за того, что ее затылок по-прежнему был прислонен к стене, движение вышло странным. Эзра разочарованно вздохнула.

— Я понимаю. Это твоя тайна. Но я ведь никому больше не скажу!

Занила вновь прикрыла глаза. Нет, она не жалела о том, что сделала. Просто, наверное, нужно было дождаться момента, когда Эзра потеряет сознание, а потом сразу исчезнуть. И пусть бы она, придя в себя, самостоятельно гадала, что произошло, а не приставала к ней с расспросами.

— А я тогда расскажу тебе, за что они на меня напали!

Похоже, с ней решили поторговаться. Занила заставила себя открыть глаза и, оторвав голову от стены, прямо посмотрела в глаза Эзры:

— Я знаю, за что.

Эзра ожидала, что последует продолжение, но Занила вновь замолчала: она знала, и этого для нее было довольно. Тогда за нее продолжила сама Эзра:

— Они считают, что управляющий Дагар относится ко мне как-то по-особенному. Вот и решили меня проучить, — Эзра вздохнула.

— Ты выделяешься не только этим.

Непонимающий взгляд серо-голубых глаз. На этот раз вздохнула Занила и уселась поудобнее.

— Ты в школе уже почти месяц, но подруг у тебя по-прежнему нет. Ты везде ходишь одна, ни с кем не общаешься. Ты все время либо танцуешь, либо гуляешь по двору, либо…

— Я просто не собираюсь здесь оставаться! — оборвала ее Эзра, от возбуждения даже подавшись вперед. — Зачем мне заводить подруг, если я все равно здесь не останусь?!

В ее голосе звучало столько гнева, боли и решимости, что губы Занилы невольно тронула усмешка. В зале, освещенной лишь лунным светом, было темно, но Эзре оказалось достаточно и этого освещения, чтобы заметить, впрочем, истолковала она ее по-своему.

— Я уже почти придумала, как сбежать! — быстро заговорила она, невольно понизив голос и для большей убедительности прикасаясь к руке Занилы.

— Я заметила.

— Что?

— Как только появилась в школе, ты осматривала забор, деревья около этого забора. Потом, очевидно, отказалась от этой идеи. И я тебя прекрасно понимаю: просто так через стену ты не переберешься — строители дураками отнюдь не были. Потом ты начала следить за всеми, кто приезжает и уезжает из школы. Это, по-моему, уже более здравая идея.

— Темные Боги! — Эзра выругалась. — А кто-нибудь еще заметил?

Пожатие плечами:

— Я старалась не попадаться на глаза, и возле тебя никого больше не видела.

Эзра положила локти на согнутые колени и вся как-то ссутулилась.

— Если надсмотрщики узнают, меня убьют! — проговорила она.

— Верно! — Занила только кивнула головой. — Поэтому, если собираешься бежать, беги! Только сначала придумай, куда ты пойдешь, когда выберешься за стены школы, где возьмешь одежду, еду, деньги, как избавишься от ошейника! — Занила дернула рукой за кожаную полоску у себя на шее. Она достаточно хорошо помнила свой собственный побег еще в княжеской столице.

— Ты пойдешь со мной? — Эзра еще больше подалась вперед, приближая свое лицо к лицу Занилы.

— Нет.

— Почему?! Ты же не такая, как все эти тупые курицы, искренне верящее, что быть красивой рабыней для утех в доме щедрого господина — это вершина возможного в жизни счастья! Я сама не такая. Я просто не могу изо дня в день жить рядом с ними, слушать их тупые разговоры, притворяться, что мне это интересно! И ты чувствуешь то же, я же вижу!

Смех, показавшийся таким неуместным в полутемной танцевальной зале, заставил Эзру резко замолчать и отшатнуться, с недоумением уставившись на рабыню, сидящую напротив. А Занила хохотала и не могла остановиться.

— Откуда ты знаешь, — сквозь смех выдавила она, — что я не такая же, как они?

— Я вижу… — Эзра попыталась объяснить, но Занила наконец-то отсмеялась и махнула рукой, привлекая внимание к собственным словам.

— Я открою тебе свою тайну, — ее голос после смеха звучал немного хрипло. — Я расскажу тебе правду. Самая главная цель в моей жизни — пробраться в один знатный догатский дом. В качестве рабыни для утех или в качестве кого-то другого — не важно.

— В какой-нибудь богатый дом? — все еще не понимая, переспросила Эзра.

— Нет! В один конкретный догатский дом!

— А в какой? — Эзре стало интересно.

— Я еще не знаю, в какой именно, — Занила вновь прислонилась к стене и задумалась, рассматривая тень от дерева, лежащую на полу.

— Ты сумасшедшая! — Эзра покачала головой. — Ты знаешь об этом!?

Занила вновь перевела взгляд на нее:

— У меня нет другого пути.

Тень от дерева на полу двигалась, потому что ветер где-то за окном шевелил темно-зеленые, словно восковые листочки, и потому что луна медленно ползла над Догатой, отмеряя ночь. Две маленькие рабыни сидели в каком-нибудь метре друг от друга, но в своих мыслях были далеко. Месяца три назад на одном из уроков Заниле удалось узнать, что в столице Салевы действительно есть дом знатного северного боярин Родослава Дикого. Учитель рассказывал рабыням, что прозвище свое боярин получил из-за того, что его родовые земли располагались в совершенно диком краю, на самом севере Вольного княжества Махейн. В это Занила, правда не слишком поверила: уж она-то знала правду! А дальше учитель показал девочкам рисунок, изображавший фамильный герб боярина — на сером фоне силуэт клинка, а на нем белый отпечаток когтистой кошачьей лапы. Занила плохо помнила, что случилось с ней, когда она увидела этот герб. Кажется, она пыталась куда-то бежать… Когда она очнулась, она по-прежнему сидела в классе, вокруг шел урок, учитель, полуслепой старичок, помешанный на своей геральдике и истории, все еще бубнил что-то себе под нос, не замечая ничего вокруг. Только Райша, сидевшая рядом, крепко сжимала ее руку, до боли впиваясь ногтями ей в ладонь. Теперь Занила точно знала, что рано или поздно сумеет попасть в нужный ей дом. А для этого она может и подождать.

Эзра прикрыла глаза. Самой себе она могла признаться: она не знала, как ей сбежать. Школа была построена надежно. Но точно также она знала и другое: она родилась свободной, и ни пираты, напавшие на нее и захватившие ее в плен, ни ошейник, ни все надсмотрщики в мире не могли этого изменить! И, в отличие от Занилы, ждать она просто не могла! Каждый раз ночью, закрывая глаза, она видела свой остров. Невысокие, но отвесные скалы, изрезанные ветрами, дующими с океана. Бледно-голубое небо и быстрые облака, бегущие по нему. Она словно снова и снова стояла посреди луга, по пояс в высокой траве, подставив лицо ветру, ощущая солоноватый привкус близкого океана на губах, опустив руки в сухие и чуть колючие метелочки травы, колышущейся вокруг нее…

— Ты поможешь мне! — голос Занилы, показавшийся очень громким в тишине ночной школы, заставил ее вздрогнуть и очнуться.

— Попасть в тот дом? Но как? Даже если мне удастся сбежать…

Занила остановила ее взмахом руки:

— В дом я проберусь сама. Ты просто научи меня танцевать!

Взгляд серо-голубых глаз с недоумением уставился на Занилу. Эзру удивило даже не то, каким образом танцы связаны с проникновением в богатый догатский дом, а… Впрочем, именно это она и высказала:

— Зачем тебе мои уроки? Ты же и так прекрасно танцуешь! Лучше, чем все эти остальные тупые курицы. Тебя даже надсмотрщица Дарина никогда не бьет!

— Если надсмотрщица Дарина не бьет — это, действительно, серьезная похвала, — усмехнулась Занила, но, заметив, что Эзра шутки не оценила, просто продолжила. — У меня все равно не получается так, как у тебя. Я это чувствую! — Эзра хотела что-то еще возразить, но Занила быстро продолжила. — Я, может быть, не смогу этого объяснить словами, но ты словно не просто танцуешь. Ты будто живешь этим танцем! Когда я смотрю на тебя, я забываю, что мы рабыни, что мы в школе, и госпожа Дарина где-то рядом щелкает своим хлыстом.

На этот раз настало время улыбаться Эзре:

— Я просто танцую так, как мы танцевали у себя в Дарии. Я не делаю ничего особенного. Двигаюсь так, как привыкла с самого детства. Хотя, — она вдруг споткнулась, и горькая усмешка искривила ее губы, — возможно, госпоже Дарине скоро удастся отучить меня от этого.

Занила сразу же поняла, о чем та говорит: надсмотрщица, похоже, поставила себе целью вбить в девочку именно ту манеру двигаться, какую она сама считала единственно верной.

— Тогда тем более, научи меня! — Занила поднялась на ноги и встала перед Эзрой.

Та неуверенно оглядела темную ночную залу:

— Здесь и сейчас? — но вдруг в ее лице что-то неуловимо изменилось, она тряхнула головой и тоже решительно встала. — Хорошо.

Рабыни остановились посередине залы, как раз на пятне лунного света, проникавшего в одно из окон.

— Правда, я не знаю с чего начать, — проговорила Эзра, внимательно оглядывая свою «ученицу». — Ты действительно хорошо танцуешь!

Занила недовольно передернула плечами:

— Я гибкая, поэтому для меня не слишком сложны все эти бесконечные растяжки. Я запомнила все фигуры, которые показала Дарина. Я даже в темп этой дурацкой музыки, кажется, начинаю попадать. Но, видят Боги, я просто не понимаю смысла этого танца!

— А какой вообще смысл в танцах? — невольно усмехнулась Эзра.

— Не знаю, — Занила неуверенно пожала плечами. — Может быть, красота. Вообще-то я у тебя как раз и собиралась это выяснить, потому что в твоих танцах как раз есть суть!

— Я не совсем понимаю, о чем ты говоришь, — Эзра задумалась.

— Ты говорила, что вы так танцуете на своем острове, а почему… — Занила запнулась, пытаясь подобрать слова. — Когда вы танцуете?

— Да почти каждый вечер! — воскликнула Эзра. — Когда погода хорошая, вся деревня собирается в поле, разводят костер, старики или кто слишком устал за день усаживаются в круг, у кого есть музыкальные инструменты, тот играет. А молодежь танцует вокруг костра о том, какой был день, какой улов привезли рыбаки в своих лодках, с какой стороны дул ветер и какого цвета было море… — Эзра вдруг резко замолчала и прижала ладони к лицу, чтобы скрыть слезы, брызнувшие из глаз. — Я, кажется, поняла, почему у тебя не получается, — проговорила она, заставив свой голос вновь звучать ровно. — Дарина может бесконечно рассказывать нам о значении, заложенном в каждую фигуру, но это не имеет никакого смысла: мы не живем здесь!

— Мы лишь разучиваем танцевальные па, — откликнулась Занила.

— Чтобы станцевать о море, нужно видеть, какого цвета оно было на закате. Чтобы рассказать движением об улове, нужно вытянуть сеть своими руками. Чтобы танцевать ветер, нужно чувствовать, как он путается в твоих волосах…

Эзра откинулась назад, прикрыв глаза. Она словно была уже не здесь. Занила прошептала едва слышно, боясь спугнуть начинающееся чудо:

— Покажи!

Эзра вскинула руки, еще больше отклонившись назад, и с места высоко подпрыгнула, поджав ноги, на мгновение словно повиснув в воздухе, раскинув руки в стороны. Приземлилась легко и совершенно бесшумно. И тут же, не давая себе ни секунды остановиться, упала на колени, уронив голову вперед к самому полу, качнулась всем корпусом из стороны в сторону. Потом вдруг резко замерла, остановилась, вскинула голову, и сама поднялась на ноги, взглянула на Занилу:

— Прыжок — это порыв ветра, — заговорила она, объясняя. — В нем должна быть сила. А когда ты пригибаешься к земле — это трава. Она стелется по ветру, она покоряется ему. Но потом обязательно распрямляется. Если бы я не прекратила танцевать, я бы дальше тоже поднялась. Ты почувствуешь это! Когда знаешь, что именно ты хочешь танцевать, нет необходимости запоминать какую-то строго определенную последовательность па. Сделать по-другому, ошибиться просто невозможно! Попробуй! У тебя длинные волосы, у тебя эта связка должна получиться очень красиво.

Занила улыбнулась, захваченная воодушевлением подруги:

— Мне нравится, как ты говоришь: я не изображаю ветер или траву, а я — это трава.

— Верно, — улыбка Эзры была словно зеркальным отражением первой улыбки. — Я не изображаю.

Занила послушно отошла назад, освобождая себе место, словно где-то здесь действительно горел костер, а вокруг сидели люди. Она пыталась представить деревню Эзры, но перед ее глазами вставал отнюдь не остров, продуваемый всеми ветрами, она видела поля, и речку, и крепкие деревянные срубы… Если бы она могла стать птицей, она полетела бы туда над лесом и над рекой, ловящей отражение в серых водах. Стоят ли еще избы, когда-то срубленные на века? Если бы она была птицей, она бы закричала, пронзительно и длинно. Она бы спела тризну по тем, кого не смогла оплакать…

Занила вскинула руки и, со всей силы оттолкнувшись ногами, взвилась в воздух. В самой высшей точке раскинула руки как можно шире, словно и правда пытаясь уцепиться ими за воздух. Волосы хлестнули ее по спине, а затем взметнулись вверх, когда она вновь рухнула на пол. Птицей ей не стать. Может быть, трава примет ее в свои объятья, позволит слиться с землей? Занила упала на колени, до предела наклонившись вперед, плотно прижавшись грудью к ногам. Руки завела за голову, позволив волосам накрыть их, а затем всем корпусом качнулась сначала влево, потом вправо…

— Я что-то делаю не так! — Занила распрямилась, сев на пятки и откинув волосы с лица, посмотрела на Эзру. — Что-то не получается! Я чувствую!

— Ты делаешь лишние движения, — проговорила та, внимательно наблюдавшая за Занилой. — Ты сначала подпрыгиваешь в воздух, потом вскидываешь руки, потом приземляешься, потом встаешь на ноги, потом…

— И это лишние движения?! Мне кажется, я делаю все так же, как ты! Ну, как можно сделать лишнее движение, подпрыгивая?!

— Ветер не делает лишних движений, когда дует, — терпеливо вновь начала объяснять Эзра. — Трава не делает лишних движений, когда клонится к земле…

— Но я-то не трава и не ветер! — в отчаянии перебила Занила. — И даже не птица.

— Ты смерть.

— Что?!

— Я наблюдала, как ты дралась, — торопливо заговорила Эзра, словно пытаясь поймать ускользающую мысль. — Ты была силой. В твоих глазах была уверенность, и решимость, и… смерть… Я не могу сказать по-другому. И… ты не делала лишних движений!

Занила пожала плечами, с трудом понимая, к чему клонит ее «учительница»:

— В драке нельзя делать лишних движений — потеряешь время, и твой противник успеет напасть первым. В драке все движения целесообразны. И не может быть иначе.

— А чем танец хуже?!

Луна почти зашла за здание школы, и серебристо-светлые прямоугольники на полу танцевальной залы превратились в узкие косые полосы. Только вряд ли две рабыни заметили это. Для них этой ночью не существовало ни только времени, не было больше ни школы, ни Догаты, ни всей Салевы. Они танцевали без музыки, но даже этого не замечали. Они летели по воздуху, ловили лицом солнце, а губами соленые океанские брызги или капли чистого дождя над лесом. Ветер запутался в их волосах, заставляя их вскидывать головы, словно диких трепетных птиц.

Их тел больше не существовало. Они словно застыли в прыжке. Стремительные движения казались смазанными. Фигуры перетекали одна в другую. И больше не было необходимости задумываться о смысле каждой позы, потому что смысл был один на весь танец, один на двоих. И тело само плело узор, без вмешательства сознания, зная, что ему следует делать. Руки, ноги, шея, спина никогда еще не были такими гибкими, не обладали такой силой. Больше не существовало слишком сложных па или невыполнимых движений. Не нужно было думать и нечего изображать. Этой ночью в пустынной зале существовал только танец. И они были свободны, подчиняя свои тела лишь одному приказу: лететь! Жить!

Ночь шла к рассвету, приближая новый день. Такой же, как и любой другой день в догатской школе для рабынь. Но только не для них двоих, этой ночью узнавших истину.

* * *

1275 год от Сотворения мира.

Эта комната тоже была пуста. Занила захлопнула дверь и, ударив кулаком в стену, выругалась, вспоминая всех Темных Богов разом. Откуда ей, девочке, пять лет проучившейся в закрытой школе для рабынь, известны самые грязные салевские ругательства, Занила и сама не могла бы сказать.

Ругательства не помогли. И даже не успокоили.

Солнце медленно садилось. В этом коридоре не было окон, но Занила ощущала это по сумеркам сгущавшимся внутри школы. Каждое мгновение промедления отделяло ее от ее цели. Она не может уйти, пока не найдет, но у нее есть всего одна ночь. А завтра аукцион.

Собрав рабынь перед ужином, Дагар объявил об этом. Для семи самых старших девочек пятый год обучения подошел к концу. Шестнадцать-восемнадцать лет — они считались уже достаточно взрослыми, чтобы быть проданными. В третьей декаде последнего весеннего месяца в догатской школе традиционно устраивались торги, на которые приглашались самые богатые и знатные люди салевской столицы. Аукционы проводились каждый год. Но одно дело наблюдать со стороны, зная, что тебя это не коснется, и совсем другое — понимать, что завтра будешь продана именно ты!

Занила заставила себя оторваться от стены и шагнуть дальше. Время ускользало вместе с солнечным светом. Ей нельзя медлить.

«К завтрашнему вечеру каждая из вас обретет нового хозяина! — так говорил Мабек Дагар, обращаясь к семи девушкам, смотрящим на него раскрыв рот. К шести. Нет, обращался-то он к семи, а вот раскрыв рот… Оглянувшись на подруг, Занила быстренько изобразила на лице выражение неземного счастья. Ничего сложного: просто скопировать глупую улыбку Райши. — И только от вас будет зависеть, сумеете ли вы понравиться вашему новому хозяину. А значит то, как сложится ваша судьба!» А вот с последними словами управляющего Занила была более чем согласна. Свою судьбу она выбирает только сама. Решение было принято. И даже осознано.

И снова классные комнаты одна за другой в безрезультатных поисках.

А в школе пусто. Конечно, по вечерам, когда у рабынь заканчивались занятия, а надсмотрщики перебирались из основного здания в свой домик, в коридорах никогда не было особенно многолюдно. Понятно, рабыни из старшей группы готовятся к завтрашнему аукциону. Рабы из обслуги тоже заняты приготовлениями. Ну, а где младшие ученицы? Сидят по своим спальням и мечтают, завидуют? Для этого ведь Мабек Дагар объявляет о торгах при всей школе? Нет, Занила не хотела бы сейчас оказаться на их месте. Она уже давно поняла, что идти можно только вперед.

Да. Дошла.

Коридор внезапно кончился, и рабыня оказалась на открытой галерее, тянущейся вдоль всего левого крыла. Окна по случаю почти летней жары были распахнуты настежь и сквозь них был виден задний двор, угол конюшни и… И много чего еще, чего Занила уж точно видеть не хотела.

«Да остались ли еще в этом здании места, не связанные ни с какими воспоминаниями?!» — память полыхнула болью. Разве она может так болеть?!. «Куда только не зайдешь, если перестанешь себя контролировать?!» Сколько же она не была здесь? И ничего не изменилось. А ведь она была уверена, что научилась, не задумываясь, обходить стороной это место.

Глава 3. Урок боли

Зима 1271 года от Сотворения мира.

— Поклонись ниже! Так! Теперь можешь войти в комнату. Глаза не поднимай! — госпожа Дарина как всегда на занятиях пощелкивала хлыстом, в несколько раз свернув длинное кнутовище, но в этой учебной комнате, изображавшей трапезную залу богатого салевского дома, удары звучали совсем не так резко, как в зале для танцев.

В последние пару недель рабыни почти не танцевали. В Догату пришел сезон дождей, а вместе с ним и сильные холодные ветра. В танцевальной зале, где не было камина, зато были огромные окна от самого пола, температура сразу же опустилась до значений, которые салевцы считали не слишком-то приемлемыми для жизни. Поэтому госпожа Дарина, поговорив с управляющим, заменила уроки танцев на уроки прислуживания за столом и перенесла занятия в эту комнату, то есть поближе к ярко пылающему очагу. Занила сначала даже удивилась, откуда такая забота о здоровье и комфорте рабынь, но потом быстро поняла: салевцы просто не представляли, как можно переносить холода. Да и сама Дарина была родом не из северных земель.

Сейчас урок перешел в стадию практических занятий. Рабыни по очереди, вооружившись подносом с посудой и даже настоящими едой и питьем, должны были продемонстрировать, как они поняли и запомнили объяснения госпожи Дарины.

Подчиняясь указаниям надсмотрщицы, Занила вошла в комнату, не поднимая глаз. Впрочем, ей не слишком и хотелось это сделать. Наоборот, она с гораздо большим удовольствием смотрела бы исключительно себе под ноги, опасаясь упасть, но громоздкий поднос у нее в руках мешал ей разглядеть что-либо. Оставалось надеяться только на ощущения ног, обутых в сандалии на тонкой кожаной подошве, да на то, что мягкий ворс ковра под ними не сменится какой-нибудь не на месте валяющейся подушкой. Поднос с посудой на нем был довольно тяжелым. Конечно, сейчас она несла его еще без особого труда, но если ей придется продержать его на вытянутых руках какое-то время, эти самые руки могут ощутимо начать дрожать. Да, кому как, а лично Занила предпочла бы сейчас танцевать. А холода? Разве то, что сейчас творится в Догате, можно назвать холодами?!

Занила мелкими плавными шажками (как надлежало ходить благовоспитанной рабыне) преодолела шесть аммов до низкого столика, расположенного в центре комнаты, на котором ей и надлежало сервировать поздний завтрак. В последнее время в Догате на больших торжественных приемах все чаще накрывали высокие столы, беря пример с северных соседей Салевы, Вольных княжеств. Но в домашней обстановке небольшое число гостей по-прежнему принимали в строгом соответствии с прежними салевскими обычаями.

Вокруг стола были набросаны подушки, заменявшие хозяевам дома и их гостям более привычные для Занилы лавки и табуреты. В богатых домах подушки было принято делать из дорогих атласных тканей и расшивать золотом, но в школе по понятным причинам обошлись более простой тканью. На подушках, изображая вышеупомянутых хозяина и его почетного гостя, расположились Мабек Дагар и весьма пожилой мужчина, преподававший при школе историю и геральдику. Звали его — почтенный Сарук или, как обращались к нему его ученицы-рабыни, господин Сарук. Дарина стояла за столиком, чуть в стороне, откуда ей лучше всего были видны все действия рабынь. Возле дверей, так, чтобы никому не мешать, но тоже все видеть, плотной кучкой расположились остальные восемь рабынь второго года обучения.

Не дожидаясь напоминания надсмотрщицы и очередного щелчка ее хлыста, Занила опустилась на колени возле столика. Сделать это без помощи рук, балансируя большим тяжелым подносом, да еще так, чтобы движение выглядело изящным, а посуда на подносе не бренчала, — было чуть ли не самым сложным во всем процессе прислуживания за столом. Занила вспоминала о высоких массивных столах, что были в обиходе в ее родном Махейне в каждом доме от крестьянской избы до княжеского терема, и ей оставалось только радоваться за тамошних рабов. Впрочем, судя по тому, что очередного окрика госпожи Дарины не последовало, опуститься на колени Заниле удалось с подобающим изяществом.

Теперь поставить поднос на стол, точнее — на самый его краешек, оставляя себе место для сервировки. Управляющий и господин Сарук сидели с двух сторон от стола, также наблюдая за действиями рабыни. Госпожа Дарина рассказывала, что настоящие господа не будут обращать внимания на прислуживающую им рабыню и тем более прерывать ради нее свой разговор, а значит они могут продолжать активно жестикулировать руками. Рабыня ни в коем случае не должна помешать им. «То есть попасться им на пути, — мысленно усмехнулась Занила. — Особенно с полной чашкой!»

Как ни странно последняя мысль сняла напряжение, и посуду на стол Занила расставляла уже совершенно спокойно. Не зря Дарина все последние месяцы мучила их дарийскими танцами. Теперь Занила владела собственным телом гораздо лучше, чем еще год назад. Движения рук над столом словно сами собой получались изящными и точно выверенными. Мабек Дагар, похоже, оценил это, потому что удовлетворенно закивал головой. Впрочем, Занила отметила это лишь краем сознания: она не могла отвлекаться, тем более на похвалу.

В Салеве рабы сервируют стол от центра. В середину стола следует поставить чайник. Он наполнен обжигающе горячим чаем, который в любой момент готов выплеснуться через неплотно лежащую крышечку, поэтому его нужно держать строго горизонтально. Вокруг чайника, правильным овалом (был бы стол квадратный — расставлялись бы кругом), следует расположить плоские блюда с закусками и сластями. В последнюю очередь, потому что ближе всех к краю, ставятся чашки перед господами. Теперь поклониться, сложив руки перед грудью, и убрать поднос со стола, поставив его на пол рядом с собой. Главное не перепутать: когда стол сервируется, поднос ставится справа от себя, а когда посуда со стола убирается — слева!

Занила мысленно проговаривала про себя все свои действия. Заученные фразы привычной литанией успокаивали, помогая сосредоточиться на собственных действиях.

Теперь чай следовало разлить. Одной рукой чайник при этом брался под дно, а другой следовало придерживать крышечку. Почему нельзя браться за ручку, когда эта самая ручка у чайника была?! Этот вопрос не давал Заниле покоя последние несколько дней.

— Спина прямая!

Окрик Дарины заставил рабыню мысленно выругаться: сохранять осанку прямой, согнувшись вперед в три погибели, и удерживая в руках в неудобной позе безумно горячий чайник, — то еще удовольствие!

Дымящийся чай наполнил до краев чашку Мабека Дагара, потом господина Сарука [В Салевской традиции не долить жидкость до края чашки — значит не пожелать здоровья. Если оплошность совершает свободная женщина, считается, что она допустила невежливость. Рабыни обычно этим не отделываются.]. Последовательность, в которой наполнялись чашки, в Салеве была также отнюдь не произвольной. Начинать следовало с того из господ, кто был старше по титулу, чину или просто социальному статусу. На уроках в школе с этим все было просто — сначала управляющий, потом учитель. А в настоящих домах рабыня должна была досконально разбираться в положении всех возможных гостей этого дома. Если ей, конечно, была дорога собственная жизнь.

Чайник вернулся на свое место в центре стола. Рабыня еще раз низко поклонилась, сложив руки перед грудью, и подхватив поднос, поднялась. Пятясь, чтобы не повернуться к господам спиной, Занила вернулась к двери.

— Хорошо! Достаточно! — Занила повернулась на голос госпожи Дарины и слегка поклонилась ей. — Не забывай держать спину прямо.

— А почему у нее волосы заколоты? — со своей подушки поинтересовался Мабек Дагар. Занила невольно прикоснулась рукой к тяжелому шелковистому узлу на затылке, в который по настоянию надсмотрщицы были собраны ее волосы.

— Они бы рассыпались по всему столу, почтенный Дагар, когда она наклонилась, — пожала плечами Дарина.

— Тогда придумайте специально для нее какую-нибудь прическу, чтобы они не мешались. Но такую красоту скрывать нельзя. Не сбивайте цену на товар! Мне ли вас учить?!

— Как прикажете, почтенный Дагар, — надсмотрщица слегка поклонилась, сохраняя на лице выражение спокойного достоинства, а Занила про себя вздохнула: лично она предпочла бы оставить волосы распущенными. Нисколько они ей не мешались, хотя и отрасли уже почти до талии! Ну, или заплела бы косу, как ходили все незамужние девушки в Махейне. А теперь оставалось только догадываться, какую прическу изобретет для нее госпожа Дарина. Она и на закручивание этого простого пучка каждое утро тратила чуть ли не час: ну не желали ее волосы укладываться тугим узлом и лежать на одном месте! Хорошо вот Ларке: для ее кудрявых волос достаточно всего одной шпильки, чтобы пучок держался до самого вечера, или Эзре, у которой волосы и вовсе не доходили до плеч.

— Теперь ты! — Дарина указала рукояткой хлыста на рабыню, которой надлежало быть следующей. Это как раз и оказалась Эзра. Она выступила из-за спин других девочек и послушно взяла протянутый ей Занилой поднос.

Занила накрывала стол, значит, ее подруге теперь показывать, как она умеет его убирать. Все просто. Ничего нового. Эзра, опустив поднос вниз за одну из ручек, направилась к столу: горизонтально пустой поднос держать было не принято — оскорбление Богов, которые могут отказать в своей милости.

— Мельче шаги! — кнут щелкнул по каменной облицовке камина: госпоже Дарине наконец-то удалось найти что-то, от чего звук получался бы достаточно звонким, по ее мнению. — Ты шагаешь как рыбак в порту!

«Отлично, теперь будем знать, как ходят рыбаки!» — мысленно усмехнулась Занила. Лица Эзры она видеть не могла, только до предела распрямленную спину, напряженные плечи да побелевшие пальцы на ручке подноса. Девочка переложила поднос в левую руку и опустилась на колени, ставя его слева от себя. Вот тут-то она совершила серьезную ошибку. Занила закусила губу от бессилия: ни предупредить, ни подсказать, ни помочь… Впрочем, Эзра уже и сама догадалась: она опустилась на пол недостаточно близко к столу. Госпожа Дарина, разумеется, тоже это заметила, но почему-то никак не прокомментировала, только очередной щелчок хлыста по камню. Возможно, ей доставляло какое-то извращенное удовольствие наблюдать, как рабыня выкрутится из такой ситуации. Не подползет же к столу на коленях?!

Этого Эзра, разумеется не сделала, просто ей пришлось наклониться вперед немного сильнее, чем это было удобно. Она принялась убирать со стола: точно так же, от центра к краям. С полупустым поостывшим чайником и блюдами со сластями ей удалось управиться без особых проблем, а вот дальше начались сложности. Чашки перед мужчинами стояли по-прежнему полными до краев. Это была не ее ошибка и не ошибка Занилы, накрывавшей на стол, и чай для занятий заваривался вполне обычный. Просто и управляющий, и господин Сарук за прошедшие часы, в течение которых они были объектами тренировок, уже смотреть на этот чай не могли!

Эзра потянулась за чашкой Мабека Дагара, но та стояла слишком далеко от края стола, и девочка потеряла равновесие. Она грудью повалилась на стол, а ее рука сшибла злополучный фарфоровый сосуд. Хрупкая чашка покатился по поверхности стола, расплескивая теплую коричневатую жидкость. Мабек Дагар не успел отскочить, и чай залил всю его одежду.

Следующие три события произошли практически одновременно: Мабек Дагар все-таки поднялся на ноги, тщетно пытаясь отряхнуть свои рыжевато-коричневые замшевые штаны, по которым расползалось безобразное темное пятно; госпожа Дарина, разворачивая свой хлыст в полную длину, оказалась возле Эзры; и к столу подбежала Ойя, протягивая управляющему чистую мягкую тряпку. Дагар взял тряпку, продолжая грязно ругаться, и взмахом руки отослал рабыню назад. Удар хлыста обрушился на спину Эзры, упавшей на колени.

— Безрукая дрянь! Только посмотри, что ты натворила! Сколько можно вас учить, что опускаться на колени нужно вплотную к столу?! — еще один удар хлыста, который, по мнению госпожи Дарины, должен был закрепить получаемый урок. Эзра прижалась грудью к коленям, спрятав лицо, и только вздрагивала при каждом новом ударе. — Повтори, что я сказала!

Эзре все-таки пришлось посмотреть на надсмотрщицу, а поскольку она стояла теперь боком к столу, Занила тоже могла рассмотреть ее лицо.

— Накрывая на стол, я должна вставать на колени вплотную к столу. Я поняла, госпожа. Простите меня! Такого больше не повториться! — а вот раскаяния как раз ни в ее лице, ни в ее голосе не было.

— Продолжайте без меня, — Мабек Дагар раздраженно отбросил перепачканную тряпицу и направился к выходу из комнаты, очевидно собираясь сменить испорченную одежду. Он, как ни странно, отнесся к произошедшему спокойнее, чем даже госпожа Дарина, очевидно воспринимая все это, как неизбежную часть процесса обучения. Ведь именно для этого школа и создавалась. Но помощница не дала ему переступить порог.

— Простите, почтенный Дагар! — окликнула она его. — Но эта рабыня еще не достаточно извинилась перед вами. Нельзя этого так оставлять! — нет, Занила ошиблась: Дарина тоже никогда не забывала о процессе обучения. Мабек Дагар обреченно вздохнул и остановился посреди комнаты:

— Ну, хорошо. Я слушаю.

Очередной удар кнута пришелся по плечам рабыни.

— Ты слышала, маленькая дрянь! Твой господин ждет от тебя извинений!

Эзра послушно, не поднимаясь с колен, повернулась к управляющему, положила руки на пол перед коленями и уткнулась в них лбом, немного привстав. Просить прощения рабынь в догатской школе учили чуть ли не в первую очередь. Но одно дело просто тренироваться принимать определенную позу и произносить установленные слова, и совсем другое на самом деле вымаливать себе прощение!

— Ваша ничтожная и никчемная рабыня, господин, — медленно начала Эзра, — просит простить ей ее оплошность. Молю вас, позвольте мне искупить свою вину, — голос девочки звучал тихо и как-то глухо, совершенно лишенным каких-либо эмоций. И уж точно для Эзры сейчас было на руку, что рабыням во время этой речи не полагалось поднимать глаз.

— Я не слышу раскаяния в твоем голосе! — заорала госпожа Дарина, заставив вздрогнуть не только Эзру, но и других рабынь. Мабек Дагар сделал знак рукой, чтобы та не продолжала и оставила все, как есть: ему, очевидно, порядком надоело стоять посреди комнаты в мокрых штанах, но кнут надсмотрщицы уже в очередной раз опускался на согнутую спину рабыни. — Ты прощения просишь у своего господина, а не стихи рассказываешь, дочь портовой шлюхи!

На секунду на комнату опустилась тишина, полная ожидания. И в этой тишине Заниле показалось, что она явственно различила момент, в который Эзра приняла решение: словно волна силы, вызванная ее ненавистью, заставила волосы на затылке Занилы встать дыбом. Эзра, нарушая все правила, медленно подняла голову и выпрямилась, подняв на надсмотрщицу серо-голубые полные отчаянной решимости глаза.

— Не смейте трогать мою мать! Она была достойной женщиной, — поперек лба рабыни пролегла жесткая вертикальная складка, лицо побелело до состояния мертвенной бледности, но голос, пока она произносила эти слова, не дрогнул. Она по-прежнему оставалась стоять на коленях, но никто не мог бы сказать, что она смотрит на Дарину снизу вверх. — Она родилась свободной и свободной умерла!

«Мать Эзры была убита пиратами в тот же день, когда сама она попала в плен», — мелькнуло воспоминание в голове Занилы. Она стояла в толпе других рабынь, отчаянно вглядываясь в лицо Эзры, и ей казалось, что она смотрит на приближающуюся лавину. Будто стоишь внизу, под горой, и видишь, как срывается со своего места камень. Всего лишь один крошечный камешек, пока еще совсем не страшный. Но ты уже бессильна что-либо изменить! Тебе остается только смотреть, как этот самый первый камень катится вниз, увлекая за собой другие камни, грязь и снег, как лавина набирает силу, превращаясь в смертельно опасную, сметающую все на своем пути волну. И намного ли тебе легче от сознания того, что лавина пройдет стороной, не задев тебя?! Занила вдруг с удивлением поняла, что за все то время, что она провела рабыней, ей еще никогда не было так страшно.

— Повтори, что ты сказала?! — голос надсмотрщицы шипел не хуже хлыста, опустившегося в очередной раз на спину рабыни. Эзра не попыталась прикрыться, не отстранилась и не рухнула снова ниц, заливаясь слезами и вымаливая прощение. Она лишь на секунду прикрыла глаза в тот момент, когда кончик хлыста впивался в ее кожу, до крови закусив губу, чтобы не закричать от боли, но потом снова вскинула лицо навстречу полубезумному от гнева взгляду Дарины.

— Моя мать была свободной женщиной! Я не позволю вам ее оскорблять!

«Темные Боги!» — Занила мысленно выругалась и сама закусила губу, чтобы не заорать вслух. Лавина обрушилась. А ты могла только стоять и смотреть на человека, оказавшегося на ее пути. Ни бежать вместо него, поменявшись с ним местами, ни отдать ему свою силу, ни даже погибнуть вместе с ним!.. Только наблюдать, как…

Хлыст надсмотрщицы с пронзительным свистом рухнул вниз, оборвав последние слова рабыни. Удар пришелся по незащищенной шее и плечам, и на смуглой коже мгновенно вспух кровавый рубец. На этот раз Эзре не удалось сдержать крик боли, и он превратился в хрип, когда кнутовище обвилось вокруг ее горла, мешая дышать. Рабыня вскинула руки к шее, пытаясь просунуть пальцы под толстый кожаный ремень, затягивающийся все туже, но Дарина не зря считала этот удар своим фирменным. Она дернула рукой, заставляя рабыню повалиться на бок.

— Я научу тебя говорить только тогда, когда тебя спрашивают, грязная тварь! И только то, что надлежит говорить хорошей рабыне! — Дарина освободила кнут только для того, чтобы в очередной раз ударить Эзру.

— Я полагаю, дальше вы справитесь без меня, — проговорил Мабек Дагар, выходя за дверь, все еще с брезгливым пренебрежением на лице пытаясь отряхнуть мокрую одежду. Эзра, тяжело опираясь на руки, вновь поднялась на колени, вскинув лицо навстречу удару. И Занила вдруг с отрезвляющей ясностью осознала: она хотела, чтобы ее били, чтобы Дарина забыла вовремя остановиться! И надсмотрщица просто не могла не принять брошенный ей вызов.

— Разумеется, почтенный Дагар. Я справлюсь.

Занила не заметила, как рванулась к ним. Очнулась только, когда кто-то схватил ее руку, до боли сжав чуть выше запястья. Пронзительно зеленые глаза Нори и ее шепот, почти не раскрывая губ: «Ты с ума сошла?!». Занила застонала от ярости. Вслух? Нет, кажется, из ее плотно сжатых губ не вылетело ни звука. Но в душе она стонала, и вопила, и бежала вперед. До этого она даже и не догадывалась, что за прошедшие полгода эта девочка с ясными серо-голубыми глазами перестала быть для нее просто еще одной рабыней из школы!

Очередной удар хлыста повалил Эзру на пол и уже больше не позволял ей подняться. Дарина пнула рабыню ногой, заставляя ту распластаться по полу и, наклонившись, рванула платье, обнажая ее спину.

Занила смотрела. И Эзре вдруг тоже удалось приподнять голову, на секунду встретившись с ней взглядом. И в серо-голубых, таких знакомых, глазах по-прежнему не было страха! Боль, ненависть, отчаяние — раздирающая душу смесь, но только не страх. «Дурочка, глупая дурочка!» — губы Занила беззвучно шептали сами собой. Но Эзра, кажется, поняла, потому что на ее губах, уже искусанных до крови, вдруг мелькнула тень улыбки. Это она ее, Занилу, пытается успокоить! Боги!

Никогда еще осознание собственного бессилия не приходило столь ярко. Словно в кошмаре, который тебе не подвластен, как, впрочем, и вся твоя жизнь. Только погибнуть вместе. Но это тоже не имеет особого смысла, если твоя жизнь не нужна никому, кроме тебя самой.

Учитель Сарук вслед за Мабеком Дагаром вышел из комнаты, вроде бы неторопливой походкой, но явно стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Занила усмехнулась бы, если бы могла оторвать взгляд от спины Эзры, расчерченной стремительно набухающими алыми полосами. Или тоже выбежала бы из комнаты, если бы рабыням это позволили. Но этот урок преподавался еще и для них.

Занила прислонилась к стене. Больше всего сейчас ей хотелось отвернуться, но она позволила себе лишь прикрыть глаза и глубоко вздохнула. Она выучит этот урок; все уроки, которые ей захотят преподать. Она сумеет стать достойной ученицей. Стон Эзры, ворвавшийся в ее мирок, разбил на осколки хрупкое равновесие, заставляя стиснуть от гнева кулаки.

На ужин в школе была каша. Ничего особенного — рытневая. Правда, совсем не плохая: в ней даже мясо временами попадалось. И салат. За прошедший год Занила так до конца и не привыкла, но в школе о красоте и здоровье будущих рабынь для утех заботились: товар на продажу, как-никак! Поэтому, как и почти в любой другой вечер, на столах стояло по огромной миске, доверху полной то ли небрежно порезанной, то ли тщательно порванной травы с крупными кусками местных овощей — бокачей. Они имели бледно-зеленый цвет и пресновато-кислый слегка пригарчивавший вкус, может быть от того, что росли исключительно в непосредственной близости от океана.

Занила взяла плошку и наполнила ее кашей. Посомневалась, но потом все-таки прихватила и вторую с салатом. Сама она была в состоянии изображать из себя травоядное исключительно под взглядом надсмотрщицы, а вот Эзре, кажется, наоборот он нравился. Кружка травяного настоя (не заморский чай, конечно, полагавшийся господам, но тоже ничего, особенно если свеже заваренный) довершила ужин. Занила сгрузила все это на простой деревянный поднос, не имевший ничего общего с тем, на котором рабыни тренировались сегодня днем, и вышла из трапезной, куда постепенно начинали подтягиваться остальные ученицы. Сама поужинать она успеет и позже.

В просторной комнате, носившей в школе название лазарета, было тихо. Даже пожилой рабыни-лекарки, заправлявшей всем больничным хозяйством, нигде не было видно. «Наверное, она тоже ушла ужинать» — мельком подумала Занила: она пришла сюда отнюдь не к этивке [Этива — одно из южных Вольных княжеств. Граничит с Салевой.].

Из трех кроватей, стоящих в ряд у дальней стены, занята была только одна. К ней Занила и направилась. Сгрузила поднос на столик, осторожно отодвинув плошки с мазями, и присела на край кровати. Эзра, лежавшая на животе, медленно приподняла голову со скрещенных рук и посмотрела на Занилу, слегка поморщившись: каждое движение, наверняка причиняло ей боль, даже несмотря на тонкую тряпицу, пропитанную лечебными мазями, прикрывавшую ее спину от шеи до самой поясницы.

— Я тебе поесть принесла, — проговорила Занила. Эзра без особого интереса скользнула взглядом по подносу и его содержимому.

— Спасибо. Надеюсь, надсмотрщица не накажет тебя, если узнает.

Занила пожала плечами:

— Никто не запрещал тебя кормить, — только у нее получалось вложить в один жест так много: и недоумение, и какое-то лениво-звериное равнодушие. Она приподнялась и потянулась к подруге. — Давай я помогу тебе сесть. Тебе обязательно нужно съесть что-нибудь.

— Не надо! — Эзра дернулась как от удара, хотя Занила даже не успела прикоснуться к ней, и снова рухнула на подушку, правда не отвернулась.

— Что, все так плохо? — Занила послушно убрала руки: ей не нужно было ничего объяснять.

— Ты сама все видела, — пожать плечами Эзра не рискнула, да и равнодушие в ее голосе было полно горечи. Занила опять с полуслова поняла, что та имела в виду: восемь рабынь послушно наблюдали, как госпожа Дарина заканчивала свой показательный урок. Она ничего не говорила больше, толь била, пока кожаное кнутовище не стало мокрым от крови. Она даже ковер, на котором лежала рабыня, не пожалела, а это о чем-то говорило. Занила усмехнулась, впрочем, улыбка в который уже раз вышла невеселой. Потом рабыням позволили уйти из классной комнаты. То есть тем рабыням, которые могли ходить. Эзру же уносили в бессознательном состоянии и прямиком к пожилой этивке, которой этим вечером предстояло много работы: залечить раны от хлыста так, чтобы на нежной коже дорогого товара не осталось даже шрамов — здесь требовалось особое умение.

— Что лекарка сказала?

Снова это пожатие плечами, явно различимое в тоне голоса:

— Что я неблагодарная маленькая дрянь, которая не ценит доброты и заботы почтенной госпожи (это о Дарине) и доставляет хлопоты другим занятым людям (это о ней самой), — а вот издевка у Эзры получилась очень даже не плохо. — И вообще мне повезло, что я осталась жива.

— Она умеет лечить, — возразила Занила. Она хорошо помнила, как в первый же день своего пребывания в школе попала в распоряжение этой пожилой этивки. Она помнила ее сморщенной лицо, все изборожденное сетью тонких морщин, светлые, будто вылинялые глаза, и тонкие губы, постоянно поджатые в недовольную гримасу. Но еще она помнила тонкие чувствительные пальца, умевшие прикасаться, почти не причиняя боли, и резковатый, но какой-то удивительно успокаивающий запах сушеных трав. Она, конечно, пробыла в лазарете совсем ничего, сама залечив все раны, как только лекарка оставила ее в покое и вышла. Занила отогнала навязчивые воспоминания и вновь взглянула в серо-голубые глаза, смотрящие на нее из-под отросшей серой челки. — А вот в последнем я с ней более чем согласна.

Глаза моргнули и отвернулись. Эзра уставилась в подушку, на которой лежала:

— Я сказала то, что должна была! И ты это знаешь.

— Я бы такого не сказала. И ты тоже это знаешь, — Занила покачала головой, мучительно подбирая слова для того, что хотела сказать. — Я бы никогда не повела себя так…

— Глупо?! Ты это хотела сказать? — Эзра еще немного повернула голову, чтобы удобнее было смотреть на человека, сидящего рядом с ней. — Конечно, нет! Ты бы кланялась и говорила «Да, госпожа Дарина. Как прикажите, госпожа Дарина» и ничего при этом не испытывала бы! Словно это вовсе и не ты, а так твое тело, никакого отношения к тебе не имеющее! — Занила почувствовала, как от изумления у нее перехватывает дыхание. Она боялась произнести хотя бы слово, чтобы не выдать себя, потому что то, что сейчас говорила эта девочка, то, что ей удалось почувствовать, было более чем правда. И это было больше, чем позволяла себе осознать сама Занила. Но Эзра продолжала говорить, не оглядываясь на нее и не замечая, какое впечатление производят ее слова. — Я никогда не смогу так! Я бы очень хотела, но я просто не могу позволить им унижать меня!

Зимой в салевской столице темнело рано. Не слишком, конечно, но все равно раньше, чем летом. Вот и сейчас Занила смотрела сквозь окно, как на Догату опускаются сумерки, пасмурные и мокрые, как и весь прошедший день, а от того еще более темные.

— Чем? — вдруг проговорила она.

— Что? — переспросила Эзра, не поняв, что имеет в виду ее подруга. Занила заставила себя оторвать взгляд от окна, выплыв из собственных размышлений, таких же густых, как и сумерки, путающиеся в ветвях деревьев за окном. Вновь посмотрела на Эзру:

— Ну, как они унижают тебя? — постаралась она сформулировать собственную мысль. Эзра аж задохнулась от возмущения:

— Я рабыня! Разве этого мало? Я их собственность, товар, свойства которого они пытаются подогнать под собственные нужды! — Эзра говорила громко, все больше распаляясь, приподнявшись на локтях, даже на время позабыв о своей спине. Или просто мазь этивки начала действовать. — Они заставляют меня делать то, что я не хочу, прислуживать им…

— А чем ты занималась в своей родной деревне? — вдруг спросила Занила, оборвав поток ее слов.

— Я не была рабыней! — в серо-голубых глазах полыхнуло такое знакомое негодование.

— Я знаю, — Занила нетерпеливо махнула рукой, стараясь однако, чтобы ее жест не выглядел пренебрежительным. — Но чем-то же ты занималась?

— Ну, — Эзра на пару секунд задумалась, то ли погружаясь в воспоминания, то ли просто пытаясь поточнее сформулировать. — Я маме помогала, — в глазах мелькнула боль, но девочка не позволила ей прорваться наружу. — Готовить, там, в доме прибраться…

— Отлично, — Занила переплела тонкие длинные пальцы, — допустим ты мыла посуду, чистила там всякие кастрюли, сковородки.

— Иногда, — Эзра кивнула, все еще не понимая, к чему та ведет.

— А теперь согласись, — продолжила Занила, — что это гораздо более грязная и тяжелая работа, чем налить чай Мабеку Дагару.

— Только и ты не говори мне, что быть рабыней в богатом доме — это замечательно! — голос Эзры звенел от возмущения.

— Да я не об этом! — на этот раз не выдержала и Занила. — Просто когда ты мыла сковородку, ты же не думала, что эта сковородка тебя унижает! Просто делала то, что нужно: вымыла, вытерла и убрала в сторону. Что тебе мешает относиться к Мабеку Дагару, Дарине и прочим господам как к куче сковородок?!

«Вымыла, вытерла и убрала в сторону…»

— Но они унижают меня! Я для них рабыня! — вновь повторила Эзра.

— А почему тебя волнует мнение сковородки? — в голосе Занилы звучит такое искреннее недоумение, что Эзра невольно замолкает.

— Ох, Занила! — она качает головой. — Как бы я хотела воспринимать все как ты, но я не могу! Я просто не смогу этого вынести!

— Ты так и не поняла, что я хочу тебе сказать! — Занила поднялась и зашагала вдоль кровати. — Никто не сможет унизить тебя, если ты не позволишь ему этого, если твое собственное отношение к ситуации не будет соответствующим. Все дело в твоих ожиданиях. Только ты сама определяешь, является та или иная ситуация для тебя унижением, или нет!

— Я все прекрасно понимаю! Ты пытаешься научить меня воспринимать все так, как это делаешь ты! Я уже сказала: я восхищаюсь этим, но не могу, — Эзра устало опустила голову на подушку: видимо боль все-таки давала о себе знать. Потерлась лбом о сложенные руки. — У тебя свой путь, а у меня свой, — ее голос на этот раз звучал глухо.

— Оскорблять Дарину — это ты считаешь правильным путем?! — взорвалась Занила: сегодняшний урок еще слишком ясно стоял перед ее глазами. — Или снова и снова бросать ей вызов, когда можно просто промолчать? — Занила вдруг заметила, как сквозь тонкую ткань, покрывавшую спину Эзру, проступили красные пятна: раны вновь разошлись. — Темные боги! — она метнулась к кровати, присела на корточки перед лицом Эзры. — Пойми, ты ничего не докажешь, приняв очередной удар. Ты сможешь что-либо доказать, только если однажды сумеешь ударить в ответ!

— О да! — Эзра посмотрела на нее, и боль не мешала ее глазам сиять решимостью. — Однажды я ударю, и они это запомнят!

— Ты ударишь, только если доживешь до этого дня.

Занила поднялась и отошла от кровати. За окном сумерки продолжали сгущаться. Комната не была освещена, но света, проникавшего из коридора сквозь распахнутую настежь дверь, было пока вполне достаточно. В коридоре раздались тяжелые шаркающие шаги. «Лекарка возвращается», — догадалась Занила. И в подтверждение ее слов в дверном проеме показался силуэт этивки. Правда всего на минуту: пожилая женщина прошла мимо, направляясь в свою коморку. Она даже не заглянула внутрь, очевидно считая свой лекарский долг по отношению к маленькой рабыне выполненным.

— Я позову ее, — Занила направилась к двери.

— Не надо.

— Почему? У тебя кровь снова пошла!

— Ты и сама сможешь справиться.

— Что?! — Занила аж задохнулась от такой наглости, но в следующее мгновение весело рассмеялась, забыв, что окружающая обстановка к веселью как-то не располагает. — А ты своего не упустишь!

— Но я же знаю, что ты можешь, — Эзра с недоумением уставилась на подругу, не понимая, что ту так развеселило. — Я помню в тот день, когда мы подрались с Ойей и ее подружками, ты помогла мне. Ведь так?

Занила кивнула головой:

— А ты помнишь, что мне для этого пришлось сделать?

— Нет. А что?

— Уже не важно.

Занила вновь опустилась на кровать возле Эзры и приподняла тряпицу, обнажая ее спину. Эзра сдавленно зашипела от боли. Занила молча выругалась. Нет, она, конечно, ожидала увидеть подобное зрелище, но почему-то легче от этого не стало. Спина рабыни представляла собой сплошное кровавое месиво, среди которого полоски непонятно как уцелевшей кожи выглядели до странности неуместными.

Занила вздохнула и потянулась к тумбочке, на которой стояли баночки с мазями, а также были сложены нехитрые медицинские принадлежности. Она предпочла бы хороший нож, но за его неимением пришлось ограничиться ножницами с изогнутыми острыми кончиками. Если бы кто-нибудь спросил, почему Занила делает это, она не смогла бы ответить. Она даже не принимала никакого решения. Просто не могла поступить по-другому. Нет, решение она приняла еще тогда, полгода назад.

Занила еще раз оглядела предстоящий фронт работы и примерилась ножницами к запястью: это вам не маленький порезик от ножа, здесь придется повозиться.

— Что ты делаешь? — недоуменно спросила Эзра, выворачивая голову, пытаясь все рассмотреть.

— Только то, что ты просила. Лежи уж.

Кровь капала быстро. Сначала она текла тонкой струйкой, но порез чуть ли не через минуту начал затягиваться. Заниле пришлось сосредоточиться, нырнув внутрь себя, найти место, где серебристое течение силы, пульсируя, сдвигало края разрезанной кожи и сосудов, и заставить остановиться. Занила почти физически ощущала нежелание жидкого серебра подчиняться, его негодование по поводу такого нелепого приказа. Но она все-таки настояла на своем. И теперь кровь капала ровно. Эзра шипела от боли, боясь застонать в голос, чтобы не привлечь внимание лекарки. А Занила вела рукой над ее спиной, позволяя жидкости, казавшейся ей серебристо-серой, заливать следы от хлыста один за другим. На том уровне зрения, на котором она заставляла себя оставаться, сама Эзра тоже не выглядела так, как прежде. От тела девочки исходило слабое светло-желтое сияние. Правда, в отличие от тела Занилы, словно прошитого каркасом серебряной паутины, это свечение было почти равномерным. Только на спине, непосредственно над разорванной кожей, вздымались более яркие всполохи. По ним было даже проще ориентироваться, определяя наиболее глубокие раны. Вот только пульсирующая и дергающая боль в собственном порезанном запястье мешала. Занила конечно могла бы заставить себя перестать чувствовать это место, чтобы не отвлекаться, но как тогда контролировать рану, чтобы она не закрывалась?

Кровь капала медленно. Очевидно, Занила все-таки позволила себе отвлечься, а запястью начать затягиваться. Впрочем, это уже было не важно: последний всполох ярко-желтого пламени дернулся и погас, оставляя сияние над спиной Эзры абсолютно ровным. Занила закрыла глаза и ссутулила плечи, позволив себе расслабиться. Посидела так какое-то время, потом все-таки заставила открыть глаза. Ран на коже Эзры больше не было. Оставались, конечно, еще свежие розовые шрамы и синяки, но в целом спина выглядела так, будто прошло пару недель.

— Все? — Эзра почувствовав, что ничего больше не происходит, повела плечами и тут же поморщилась. — Боги! Болит еще.

— Это чтобы ты еще полежала и подумала, — проговорила Занила.

— Ну нет, — Эзра села на кровати, подтягивая покрывало к груди. — Двигаться я уже могу, — она задумчиво смотрела на Занилу. — Я не буду спрашивать тебя, как ты это сделала. Мама в детстве рассказывала мне сказки о могучих колдунах. Они могли еще и не такое. Я, правда, не думаю, что ты из них. Ты не была бы тогда рабыней в этой дурацкой школе!

— Спасибо, — Занила заставила себя ответить и даже заставила свои губы изогнуться в подобии усмешки: ей просто было не до этого. Больше всего на свете ей сейчас хотелось схватить Эзру за плечи, тряхнуть ее хорошенько, накричать на нее, чтобы она никогда больше не смела рисковать своей жизнью, доводя Дарину до белого каления, а потом обнять, крепко прижать к себе… Обнять?! Да она никогда никого кроме родителей и сестер не хотела обнимать! Боги! Кожа словно зудела, не давая сосредоточиться мыслями ни на чем другом. В прошлый раз, когда она отдавала свою кровь, ей показалось, что она потеряла нечто невосполнимое, какую-то неотделимую часть себя. Сейчас она позволила вытечь гораздо большему количеству крови, но то отлично запомнившееся ощущение не приходило. «Наоборот! — Занила зажмурилась. — Все совсем наоборот!» Но радоваться что-то совсем не хотелось.

Занила заставила себя пересесть на соседнюю кровать. Забралась на нее с ногами и прислонилась к спинке, обняв себя руками за плечи. Изо всех сил стараясь не закричать и не начать раскачиваться из стороны в сторону. Боги, что же с ней происходит! Она отдала часть самой себя. Также как в прошлый раз. Но тогда эта часть умерла на ее глазах. По ее воле, по ее вине! А сейчас все было по-другому. Осознание пришло внезапно и остро. Ее безумно тянуло вновь соединиться с той частью, что она отдала, или хотя бы прикоснуться к ней. Проблема в том, что эта часть теперь жила в другом человеке!

— А чем ты занималась у себя на родине? — проговорила вдруг Эзра, подтягивая колени к подбородку и как-то по-новому разглядывая Занилу. Та с недоумением посмотрела на нее. Ничего себе вопросики! Хотя, конечно, пока она поливала своей кровью ее спину, самой Эзре было нечем заняться. Кто знает, о чем она успела подумать.

— Колдуньей я не была, — проговорила Занила, заново привыкая к звуку собственного голоса.

— Я знаю, — диалог повторялся. Только роли поменялись. Занила усмехнулась.

— Я не чистила сковородок. У меня было три старших сестры. Все сковородки доставались им.

Заниле даже не нужно было закрывать глаза, чтобы снова увидеть не успевшее потемнеть дерево сруба, пронзительно пахнущее лесом и смолой, и почему-то соломой. Облачное, но пронзительно светлое небо, роняющее редкие снежинки, зато каждая — размером с орех. Кружево первого снега на кончиках не пожелтевшей травы. Речка, своевольно изгибающаяся между крутых берегов. Темная вода, не успевшая замерзнуть, гладкая, но абсолютно не прозрачная, словно и не вода вовсе, а какой-то невиданный металл. И только от каждой снежинки, медленно, словно нехотя, опускающейся на воду, редкие круги один за другим. И пушистый дым из труб, поднимающийся над деревней к такому же белому небу.

— Так все-таки, чем ты занималась? — голос Эзры не разрушил картинку, он словно вплелся в нее, лег на полотно еще одним мазком.

А Занила продолжала смотреть, до боли, до рези в глазах напрягая зрение: холмы, окружающие деревню, и высокие стройные ели, казавшиеся такими надежными стражами. Темная хвоя под белоснежным пуховым покрывалом. Чаша крошечной долины, притаившейся среди холмов. Крутой изгиб реки. Рябь темной воды, касающейся деревянных лопастей колеса, раздувающего горн небольшой кузницы.

— Я убегала к отцу в кузницу и целыми днями смотрела, как он работает. Я хотела научиться у него всему.

— Но ты же не мальчик!

— Он тоже всегда так говорил.

Картинка дрогнула и разбилась миллионом крошечных осколков, каждый из которых жалил так нестерпимо больно, проникая в сердце. Довольно! Их там и так уже довольно!

Занила продолжала обнимать свои плечи руками, словно боясь не удержать. Отвернуться к окну: наверняка там есть что-то интересное. Это хорошо, что Эзра продолжает что-то говорить. Не сразу, но какой-то фразе удалось ворваться в сознание Занилы, заставляя ее переспросить:

— Что ты сказала?

— В богатый догатский дом можно попасть не только в качестве рабыни, — послушно повторила Эзра. — Я много думала, чем тебе помочь, — объяснила она. — Ты говорила, что остаешься в этой школе, потому что хочешь попасть в один дом. Так вот, к богатым догатцам можно наняться простой служанкой, оставаясь при этом свободной!

— Ты все думаешь о побеге? — Занила спросила тихо: о таких вещах при открытой настежь двери вообще не стоило говорить. Эзра не ответила, да Заниле и не требовалось подтверждения. Все было понятно и так. — Ты уже придумала, как выбраться за территорию школы?

— Нет еще, — Эзра как-то слишком поспешно отвела взгляд.

«Знает, что это самое слабое место в ее плане» — мелькнуло в голове у Занилы.

— Зато я знаю, как снять этот проклятый ошейник! — Эзра наклонилась и подобрала острые тонкие ножницы, которые Занила, вытерла от крови, но не вернула на место, а просто бросила на кровати. — Например, вот это очень даже поможет!

Занила смотрела на блестящие металлические лезвия и ничего не отвечала. Да, если хорошенько постараться эти ножницы вполне смогут перерезать кожаный ремень.

— Ты пойдешь со мной? — глаза Эзры блестели не хуже металла ножниц и с такой же непоколебимой решимостью. — Если я придумаю, как выбраться из школы?

Шаркающие шаги пожилой рабыни, раздавшиеся в коридоре, заставили обеих девочек вздрогнуть. Занила стремительно соскочила с кровати, отобрала у Эзры ножницы и бросила их на тумбочку. А сама Эзра моментально растянулась на своей постели лицом вниз. Занила едва успела набросить на ее спину тряпку, когда этивка показалась в дверях.

— Ты долго здесь торчать собираешься? — вопрос предназначался именно Заниле. — Если эта маленькая дрянь не хочет есть, значит, это ее проблемы, — в скрипучем голосе не было ни капли дружелюбия. Не дожидаясь ответа, пожилая рабыня развернулась и пошла прочь. Эзра не стала вновь садиться на кровати, решив поизображать еще из себя больную, только повернула голову.

— Ты бы и правда пошла сама поела, пока на кухне что-нибудь осталось.

Занила кивнула головой, но с места не сдвинулась. Есть не хотелось, и уходить отсюда не хотелось тоже. Снова вернулась это странное желание прикоснуться к Эзре. Не такое сильное, как в первый раз, просто увериться, что с ней все в порядке. Занила тряхнула головой и направилась к выходу из комнаты. Остановилась еще раз в дверях, позволив себе обернуться. Эзра лежала на кровати, отвернувшись от нее, и упорно что-то разглядывала за окном. Только вот Занила точно знала, что ничего интересного в темных сырых сумерках нет.

Сырой, ветреный и блеклый, словно вылинялый рассвет тоже не принес ничего интересного. Сезон дождей был в самом разгаре, а значит ожидать существенных изменений в погоде над салевской столицей не приходилось. Рабыни, как всегда, проснулись на рассвете. Сегодня в комнате их было на одну меньше, но это вряд ли могло изменить привычный распорядок дня. Первой, как обычно и бывало, проснулась неугомонная Райша. Затем открыла глаза Занила, разбуженная шумной возней, сопровождавшей ее перемещения по комнате. А затем уже они вместе расталкивали сонную Ларку, сладко потягивавшуюся и никак не желающую верить, что уже утро. А дальше привычная до полного автоматизма процедура: короткое посещение ванной комнаты и в трапезную, на завтрак.

Из спальных комнат рабынь быстрее всего попасть в центральную часть школы, где трапезная и располагалась, можно было по крытой галерее, тянущейся вдоль всего крыла и выходящей во внутренний двор.

После этого утра Занила нашла другой путь — по темному коридору, мимо прачечной и кладовых. Он был более длинным, но у него было одно неоспоримое преимущество — не нужно было идти по галерее, старательно отводя взгляд от широких окон и открывающегося за ними двора.

Но так было после этого утра, а сегодня рабыни второго года обучения шумной оживленной стайкой, настроение которой не могла испортить даже промозглая погода, вывалились на галерею. Занила не слишком беспокоилась за Эзру: вчера вечером она оставила ее практически совершенно здоровой, а пожилая рабыня-лекарка была не настолько заинтересована или внимательна, чтобы посчитать столь внезапное выздоровление подозрительным. Главное — чтобы Эзра опять во что-нибудь не впуталась!

Впереди в галерее толпились люди — девочки-рабыни из других групп. Нет, их спальни, конечно, находились в том же крыле, и поэтому они тоже пользовались этой галереей, чтобы побыстрее добраться до трапезной, но почему они не шли, а стояли плотной группкой, прильнув к окнам, выходящим на двор? А ставни на двух окнах были распахнуты, пропуская внутрь школы холодный влажный воздух, от которого сразу становилось тяжело дышать, настолько он был пропитан водяной взвесью. Что такого могло происходить во дворе, чтобы теплолюбивым салевским рабыням показалось мало щелей в ставнях?

Занила легко скользнула между девочек, пробираясь к самому окну, прислонилась к половинке распахнутых ставень, чтобы не слишком напирали стоящие сзади и тоже желающие посмотреть: хрупкость сложения имела как свои плюсы, так и свои минусы. Вообще-то во дворе довольно плотно росли деревья с густой вечно зеленой кроной, но именно напротив этого окна их ряд расступался, давая видеть двор. А точнее заднюю часть двора, примыкавшую к конюшням. Наверное, поэтому девочки толпились именно возле этого окна. Только вот, насколько знала Занила, ничего интересного на дворе не было.

Здание конюшни казалось серым и мрачным во влажном воздухе. Оно обычно стояло полупустым: из всех обитателей школы собственные лошади были только у Мабека Дагара. Возле конюшни, как помнила Занила, в землю был врыт толстый деревянный столб, аммов шести в высоту. Простой такой столб, назначения которого Занила никогда не понимала. До этого утра.

Сегодня столб не был пустым. Ближе к верхушке в древесину был вбит металлический крюк, а к нему толстыми веревками было прикручено… Наверное это было человеческое тело. Тонкие руки, вывернутые под странным углом и перетянутые веревками, которых намотано было столько, что они казались чуть ли не толще самих рук. Низко свешенная голова, так что лица не разглядеть. Волосы? Наверное, темные, не слишком длинные, мокрые или грязные, сваленные сосульками. Тело худое, одетое в серое форменное платье… Одна из девочек-рабынь?

Глаза Занилы скользили сверху вниз, а потом снова вверх, отмечая детали, выхватывая отдельные кусочки увиденного. Но картинка не складывалась, так и оставаясь отдельными частями. Словно того, что видела Занила, просто не могло существовать в реальности. Ее мозг не желал осознавать увиденное, пропускать его внутрь себя. Занила могла бы сейчас закрыть глаза, повернуться и уйти… Но знание уже плавало на поверхности ее сознания. Оно уже было в ней, не спрашивая, желает ли она понимать, в состоянии ли смотреть дальше!

Сильный порыв ветра, не известно как проникший в школьный двор через высокие стены, качнул тело, висящее на столбе. Тонкие иссиня белые ноги отделились от столба, а потом вновь глухо стукнулись о влажное дерево. И это знание тоже не собиралось спрашивать своего разрешения, чтобы проникнуть в голову Занилы. Просто кусочки мозаики медленно вставали на свои места. Это было больше чем понимание: ноги живого человека не могут так болтаться на ветру! Туман оседал на землю, делая воздух более прозрачным. Шерстяное платье и еще не успевшие за полгода отрасти волосы казались темными не из-за воды. Все тело Эзры было покрыто засохшей кровью…

Пустота. Если бы пустота могла существовать как стихия, как зверь, выбравшийся из леса, то здесь и сейчас ему было бы, чем поживиться. Занила прикрыла глаза, чувствуя, что внутри нее не осталось ничего. И Это пожирало ее, выжигало, оставляло пепел кружиться серыми хлопьями. Не боль, не гнев… Все эмоции промелькнули словно в одну секунду, сжатые, сконцентрированные до предела… Сгорели. Взметнулись пламенем, осели горьким пеплом на губах… Теперь нужно просто понять, осталось ли хоть что-нибудь после них.

Однажды это уже было. Как тогда ей удалось выжить?

«Нет! Ты обманываешь себя! — губы Занилы искривились в подобии злой усмешки. — Ты не выжила тогда. Ты просто отложила свою гибель на время, необходимое, чтобы найти Хозяина. Значит, и теперь все будет также.» Из пепла тоже можно собрать собственную душу. И она будет ничуть не хуже любой другой.

Занила открыла глаза и сначала даже не поняла, что произошло. Где она оказалась? Ей понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, что она по-прежнему стоит перед окном, а то, что она видит перед собой, — это все тот же школьный двор. Но так видеть его ей еще не доводилось. Раньше всегда, когда она погружалась на другой уровень зрения, как она сама для себя начала определять это состояние, она всегда смотрела либо внутрь себя, либо на собственное тело. Ну, еще на Эзру пару раз. Но она никогда не пробовала оглядеться по сторонам, а оказывается здесь было на что посмотреть. Все краски словно стали ярче. Сам воздух, казалось, светился, причем сияние было не однородным, а будто перламутровым — переливающимся. А все предметы разделились сразу на две группы. Одни почти совсем не изменились: конюшня, внешняя стена, проглядывавшая между деревьев. Зато контур других словно раздвоился. Та форма, которую Занила привыкла видеть обычным зрением, теперь казалась лишь тенью, правда цветной. А вокруг нее распространялось сияние, не слишком равномерное, но непрерывное. Так выглядели, например, деревья. «Неживое и живое» — мгновенно поняла Занила. Во всем живом заключена собственная сила, не только в людях. Вокруг тела, висевшего на столбе, сияния не было. И это открытие новой болью стегнуло по сердцу Занилы, заставляя его свернуться в тугой комок. Словно до этого она не понимала, или ей было мало доказательств?

Занила прикрыла глаза, собираясь уже вернуться на нормальный уровень зрения, как вдруг что-то привлекло ее внимание. Тело Эзры все было залито кровью. И, если смотреть обычным зрением, она не двигалась. То есть она уже перестала течь, свернулась и, наверное, даже начала засыхать. Но смотря так, как она сейчас, Занила видела несколько другое. Точнее она видела больше. Потому что обычную темную свернувшуюся кровь она тоже видела, но кроме нее она видела жидкое серебро. И оно еще продолжало двигаться. Блестящая то ли жидкость, то ли металл стекала по ногам Эзры, по щиколоткам и ступням, не прикрытым платьем, застывало на кончиках пальцев. Оно не капало вниз, как можно было бы предположить. Его блеск тускнел, оно словно высыхало, и к земле срывались уже хрупкие хлопья… Пыль? Или пепел? Тот самый, что кружил в душе Занилы?

Все верно. Эзра уже была мертва, а теперь умирала ее собственная кровь, которой она вчера поделилась. Ее часть, что одну ночь прожила внутри другого человека! Заниле не показалось. Она действительно сейчас умирала! Она стояла в коридоре возле окна, в толпе других рабынь, и она же висела там, на столбе… И сейчас одна из ее половинок с последней каплей пепла, сорвавшегося к земле, перестанет быть!

Руки сами вскинулись к лицу, впиваясь в щеки. Детский в своей беспомощности жест — закрыть глаза, чтобы не видеть. Может быть, произойдет чудо и удастся поверить: то, чего не видишь, не существует? Животный в своей безысходности вопль, рвущий горло… Двенадцатилетние девочки так, кажется, не кричат?

— Тише, девочка! Тише, — мужской голос. Чья-то рука касается волос Занилы, совсем легко, явно боясь напугать. Но она отшатывается и распахивает глаза, моментально вываливаясь на обычный уровень зрения. Пожилой мужчина, совершенно седой слишком коротко, не по догатской моде, остриженные волосы с высокими залысинами, прямой нос, сеточка тонких морщин в уголках подслеповатых, постоянно щурящихся глаз и более глубокие — от носа к тонкогубому рту. Господин Сарук. Что же происходит, что Заниле потребовалось несколько долгих секунд, чтобы узнать старого учителя? Похоже, она действительно кричала, потому что в непосредственной близости от нее стоит только этот мужчина, а другие рабыни словно отступили назад. Это Занила тоже осознала не сразу. Словно вокруг было слишком много всего, чтобы это все заметить.

Учитель убрал руку от головы Занилы, и она подняла на него глаза, разглядывая лицо, вдруг показавшееся совершенно незнакомым. Этот человек преподавал у них в школе историю и геральдику. И никогда не говорил ни о чем другом, кроме своей истории и геральдики! И нигде, кроме как у него на уроках, Занила вообще не слышала от него ни одного слова. Словно жизни за пределами его кабинета, от пола до потолка забитого книгами древних историков и философов, не существовало вовсе!

— Я же говорил, нельзя такое показывать девочкам, — тихо проговорил мужчина, не обращаясь словно ни к кому вокруг, — А она мне: наглядный урок, чтобы другим неповадно было, — немигающий взгляд мужчины был устремлен в окно, но удивления в нем не было. Он словно знал, что именно там увидит, и пришел просто убедиться.

— Господин Сарук? — Райша прикоснулась к рукаву пожилого учителя, отделившись от толпы других рабынь. — За что ее? — корявая фраза, совсем не характерная для говорливой рабыни: похоже сегодня даже ей было трудно подобрать слова. Мужчина отвернулся от окна и явно внутренне собрался, вновь надевая маску спокойного и уверенного пожилого ученого.

— За то, что она сделала вчера, — проговорил мужчина. Занила не выдержала.

— Но почему? Госпожа Дарина ведь уже достаточно наказала ее! За что же… — Занила оборвала себя, понимая, что в ее голосе нет и капли положенной почтительности. Учитель перевел взгляд светло-карих глаз на нее, рассматривая так, словно видел в первый раз, но все-таки ответил.

— Это не за то происшествие на уроке, — слова звучали четко, словно каждое произносилось отдельно. — А за попытку побега. И за нападение на свободного.

«Нет, двигаться я уже могу».

И молчание в ответ на вопрос, знает ли она, как выбраться из школы. Она отводила глаза не потому, что не знала… Заниле показалось, что мир вновь разлетается на миллионы осколков, которые уже не собрать.

— Она хотела выбраться из школы через калитку в задней стене, — продолжил мужчина, отвернувшись от Занилы. Впрочем, в окно он тоже не смотрел. Он говорил, обращаясь ко всем рабыням, полукругом стоявшим в коридоре, словно рассказывая очередную лекцию. — Она как-то узнала, что ключ от этой калитки есть только у почтенного Дагара и у его помощницы. Вот на почтенную Дарину она и напала.

— Напала? — изумленный шепот пронесся по рядам рабынь, но господин Сарук словно не обратил на него внимания и продолжил свой рассказ.

— Она подкралась к почтенной Дарине сзади и, ударив по голове, оглушила ее, а потом попыталась выбраться из школы через калитку. К счастью почтенная Дарина быстро пришла в себя и подняла на ноги охрану. Она не видела, кто на нее напал, поэтому и она, и почтенный Дагар были весьма удивлены, когда беглянку привели назад, и стало понятно, кто это. Все были уверены, что эта рабыня еще как минимум дней десять не сможет двигаться, — мужчина задумчиво покачал головой. В другой момент Занила, наверное, испугалась бы, что все-таки привлечет к себе ненужное внимание, но сейчас это, кажется, волновало ее меньше всего. А учитель продолжил. — Хозяин, почтенный Руйвош, как раз находился в школе, поэтому решение было принято быстро. За нападение на свободного может быть только одно наказание, — мужчина обвел взглядом учениц. Последние его слова особенно походили на мораль в конце лекции. Впрочем, наверное, так оно и было, потому что рабыни почтительно склонили головы. И Занила знала, что сделали они это искренне.

— А где, господин Сарук, — Заниле казалось, что слова с трудом проталкиваются наружу, — где ее поймали?

— О, она даже за пределы школы выйти не смогла, — охотно пояснил учитель. — Замок старый, тугой. Она как раз возилась с ним, когда ее и поймали!

«Я бы хотела воспринимать все, как ты, но не могу. Я просто не смогу этого вынести!»

«Двигаться я уже могу»… Но спина еще болела. Занила больше не слышала, что говорил учитель. Ей казалось, что картинка сама разворачивается перед ее глазами. Эзра дождалась, когда лекарка, старая этивка, ляжет спать, потом оделась и вышла из комнаты, отведенной под лазарет. Может быть, сняла ошейник, разрезав его теми самыми ножницами. План должен был быть готов давно: она знала о калитке и о том, у кого хранится ключ. О низкой дверце в задней стене, окружавшей школу, было известно и самой Заниле. Но выследить госпожу Дарину?! Занила просто хотела знать все о школе, в которой ей довелось находиться, а Эзра действительно собиралась бежать!

Знала ли Эзра, о том, что у управляющего тоже есть свой ключ? Если да, то почему она не пошла к нему? Посчитала, что с женщиной справиться легче? Или, может быть, ей было известно, что к Мабеку Дагару этим вечером приехал хозяин школы, и они заперлись вдвоем в его кабинете? Или?..

«Однажды я ударю в ответ!»

Она зашла к Дарине не только за ключом. Жаль, она не смогла ударить ее сильнее… А Дарина очнулась ну просто очень быстро. И бросилась к Мабеку Дагару. А там был хозяин школы.

«Наверное, Мабек Дагар сам готов был пристукнуть Дарину еще раз и посильнее!» — на этот раз усмешка вышла более похожей. Занила знала: если бы управляющий был один, он бы сумел замять дело. Он не любил так бездарно портить товар, за который заплачены немалые деньги. Эзру, конечно, еще раз избили бы, но она бы осталась жива. Но у Руйвоша оказалось собственное мнение, и Мабек Дагар ничего не мог сделать. Да и пытался ли? Имущество, в конце концов, не его.

«Для рабыни, напавшей на свободного, может быть только одно наказание»

— Только вот ключ почтенной Дарины найти так и не удалось, — Занила заставила себя очнуться и сосредоточиться на том, что говорил пожилой учитель. — Рабыня его выронила. А задняя стена вся заросла, да еще эта сырость, грязь… Но ничего, мастер-кузнец уже завтра обещал заглянуть сменить замок.

— Господин управляющий, наверное, был не очень доволен, что госпожа Дарина объявила о побеге в присутствии хозяина? Он бы предпочел решить это дело сам, — Занила и сама не поняла, зачем высказала свои предположения вслух, да еще и в присутствие учителя. Сарук оборвал свои рассуждения на полуслове, и перевел взгляд своих светло-карих глаз на маленькую рабыню.

— Это опасно для рабыни, — медленно проговорил он тем тоном, каким обычно на своих уроках рассуждал о совершенно отвлеченных вещах, — быть слишком умной.

Ровно две секунды темно-серые глаза смотрят на него прямо и твердо. Не так смотрят рабыни. И двенадцатилетние девочки смотрят не так. Но вот серебристые ресницы вздрагивают и опускаются. И перед учителем снова стоит хрупкое, еще бледное от пережитого ужаса и совершенно безобидное существо. Руки сложены, как и полагается хорошей рабыне, и изящно очерченные губы произносят:

— Простите меня, господин учитель! Я просто очень сильно испугалась.

* * *

1275 год от Сотворения мира.

Занила заставила себя очнуться. Она должна двигаться дальше. Она не может стоять здесь всю ночь и смотреть на столб, врытый в землю посреди заднего двора. Пустой на этот раз, слава Богам. Он все время стоял пустой с того дня. Наверное, хозяин Руйвош в какой-то степени был прав: достаточно было один раз устроить показательное наказание (или точнее казнь), чтобы больше не одна рабыня не решилась рискнуть. Кроме нее, конечно. Но Занила уже привыкла к тому, что видит вокруг себя словно совсем другой мир.

А она все еще стоит посреди галереи. Вечер заканчивается: сквозь широкие окна это особенно хорошо видно. Нужно идти дальше. Вперед!

Она не может больше ждать, ведь до аукциона осталась всего одна ночь. А значит — это ее последний шанс сбежать из школы. «Одна ночь до завтра», — кажется, это уже было. И тогда, также как и сейчас, решение оказалось принятым мгновенно. Ни раздумий, ни сомнений, ни сожалений… Тогда. А сейчас? Легкая усмешка: «Побеги, планируемые за несколько месяцев, это не для нее?»

В тот раз было проще: у нее, по крайней мере, был хотя бы план побега. Сейчас не было. Ей еще предстояло придумать, как выбраться из школы. Занила откладывала этот вопрос до самого последнего момента, словно он ничего не значил. Может быть, пора остановиться и хорошенько подумать? Ведь у нее есть всего одна ночь.

Времени нет. Поиски по-прежнему безрезультатны, но уйти просто так она не может. Да, в тот раз ей было проще — ей никого не нужно было брать с собой. Уже никого. И еще никого.

— Ты кого-то ищешь, маленькая рабыня? — оклик застал ее на пороге галереи, которую она уже почти пересекла, и заставил вздрогнуть. Занила обернулась. Аммах в двадцати от нее, посреди галереи, стоял мужчина — пожилой раб, служащий сторожем при школе. Седые волосы коротко острижены словно для того, чтобы выставлять на всеобщее обозрение страшные шрамы, уродующие лицо. Самый крупный рубец, пересекавший правую щеку от виска до самого рта, превращал любое его выражение в жуткую гримасу. Но сейчас линия губ оставалась прямой, а это значит, что мужчина не улыбался. Вот от этого Заниле действительно стало не по себе! Самих шрамов она уже давно не боялась.

«Ты кого-то ищешь, маленькая рабыня?» Маленькая рабыня. Он всегда называл ее так. Хотя, если честно, точно так же он обращался и к другим ученицам в школе в те редкие моменты, когда заговаривал с ними. Но почему-то по отношению к ней эти слова звучали как имя, не вызывая ни малейшего желания оскорбиться.

Занила заметила, как взгляд мужчины скользнул по заднему двору, вздрогнул, зацепившись за деревянный столб. Да, у них было достаточно общих воспоминаний.

Глава 4. Одна ночь до завтра

Зима 1271 года от Сотворения мира. (Вечер того же дня.).

«Ты пойдешь со мной, если я придумаю, как выбраться из школы?» Эзра спросила. Занила не ответила, но Эзра, кажется, ответа и не ждала.

Заниле не слишком долго пришлось дожидаться, пока остальные рабыни уснут: сырой сумрачный вечер не располагал к каким-либо активным занятиям. И то, что дождь прекратился, решив устроить себе передышку, мало что изменило. Занила подождала, пока дыхание девочек на соседних кроватях станет ровным, а затем тихо выскользнула из комнаты, прихватив с собой аккуратно сложенную одежду и обувь. Одевалась уже в коридоре.

Забежать в лазарет и прихватить из шкафчика этивки острые ножницы оказалось делом одной минуты. Старая лекарка спала чутко, но и Занила умела двигаться совершенно бесшумно. Ножницы она решила прихватить с собой: разрезать ошейник можно будет и в более спокойной обстановке. Теперь нужно выбраться из здания, а у двери по ночам дежурит сторож — Нарил. Занила не знала, как вчера из школы вышла Эзра, но у нее был и собственный путь. По коридору до танцевальной залы, двери в которую всегда открыты, потому что зачем запирать абсолютно пустое помещение? Впрочем, большие окна отличались тем же свойством. Деревянные ставни, размокшие под непрестанными дождями, двигались с трудом, но Заниле все-таки удалось приподнять их вверх. Не сильно, но ей ведь много и не надо. Занила, изогнувшись змеей, головой вперед выскользнула в окно.

«Болит еще.

Это чтобы ты полежала и подумала.

Нет, двигаться я уже могу»

Не чувство вины, но что-то очень близкое. Может быть, чувство ответственности? Если бы Занила не вылечила Эзру, она бы не смогла сбежать. Нет, она бы конечно, попробовала в другой раз: через пару недель, через месяц или через год. Но, может быть, тогда в школе не оказалось бы хозяина или… Занила понимала, что это глупо: она не может знать, как все могло сложиться по-другому. Но еще она знала: сегодня Эзра была бы жива, если бы вчера Занила не захотела, чтобы она была здорова!

«Ты пойдешь со мной?» и молчание в ответ на вопрос, знает ли она, как выбраться из школы.

Трава, на которую Занила упала, была мокрой. Она перекувырнулась, смягчая удар, и поднялась на ноги. Бегом обогнуть угол школы. Здесь можно было бы повернуть направо и пройти между зданием школы и конюшней, но тогда идти пришлось бы как раз по заднему двору. А столб по-прежнему не пустовал. Когда госпожа Дарина сегодня появилась в трапезной, ее голова была перевязана. Занила не знала, сколько будет длиться ее затянувшийся урок. Она не повернула за школу, а пробежала дальше, до самой стены. Возле стены росли деревья, и зимние дожди превратили землю и опавшие листья в непролазную грязь. Идти здесь было хуже, чем по мощеному двору. Но «хуже» — понятие относительное.

Занила помнила свои слова, произнесенные полгода назад: «Я скажу тебе правду. Я такая же, как все остальные» Полгода спустя Эзра все-таки решила поверить.

«Двигаться я уже могу» и молчание в ответ на вопрос, знает ли она, как выбраться из школы.

Прелые листья пахли умопомрачительно. С низких веток срывались тяжелые капли холодной воды, заставляя Занилу вздрагивать и ежиться. Но она не собиралась стоять на месте, а значит, замерзнуть, даже в мокром платье, ей не грозило. Вокруг было тихо. Только хлюпает жидкая грязь под сандалиями. Ночью и зимой птицы в Догате не поют. Занила едва не пропустила калитку. Хорошо, что она придерживалась рукой за стену. И когда вместо шершавого камня под пальцами оказался металл, поняла, что пришла.

«Ключ так и не нашли»

Все верно. Туман так и продержался до самого вечера. Видимость никакая. Под ногами грязь и толстый ковер из опавших листьев. Если Эзра вчера выронила ключ где-то здесь, как они предполагают, его не найдешь, сколько не присматривайся. На это Мабек Дагар и рассчитывал, не слишком-то торопясь менять замок. Только на следующий день — это совсем не быстро. А до завтра у Занилы была еще целая ночь.

И присматриваться она не собиралась. Хотя, сейчас самой себе можно было признаться, полной уверенности в том, что задуманное удастся, у нее не было. Никакой уверенности не было, если уж на то пошло! А была теория, выстроенная из цепочки предположений, которые сейчас и предстояло проверить.

Занила опустилась на корточки. Земля приблизилась, но от этого то, что под ногами, лучше видно не стало. На этом уровне зрения. «А что у нас на другом?» Ночь преобразилась. Нет, было по-прежнему темно, но воздух больше не казался однородным. Если при дневном свете он казался белым переливчатым перламутром, то сейчас он был наполнен перламутровыми тенями. То есть как жемчуг, как рассказывала Эзра, бывает белым, а бывает и черным. Но сильнее всего изменились деревья: они светились ничуть не хуже чем днем. Света, правда, это сияние не давало. Словно свет доходил до определенной границы и дальше прекращался. Занила не стала тратить время на изучение. То, что ее интересовало, было где-то под ногами.

Опавшие листья на земле тоже светились. Не так, конечно, как деревья. Гораздо слабее. И цвет сияния был не чисто-зеленым, а скорее какого-то серовато-желтого оттенка. Опавшие листья, в отличие от деревьев, уже не были живыми. Вот только умирали они не как люди, а медленно.

Но даже на этом уровне зрения ключа Занила не видела. Что ж, проверим следующее предположение.

Вчера, убегая и пытаясь открыть калитку, Эзра держала ключ в руках. Ее ладони потели, а в крови, в теле Эзры, была частица крови Занилы. А уж собственную кровь, полную серебристой силы, она почувствует в любом количестве и в любых условиях! Наверное. Может быть. Да, цепочка была слабой, но сейчас это ее единственный вариант. Ну, можно еще, методично перебрать все листья.

Дальше глаза были не особо нужны, но Занила не стала их закрывать. Сосредоточиться, на минуту заставив себя забыть, где и зачем она находится, почувствовать силу внутри себя, струящуюся по серебряной паутине. Хорошенько ее почувствовать. Пощупать, распробовать на вкус, а потом, сохранив все ощущения, потянуться наружу. Где ты, такой же кусочек?

Не получилось. Ничего, полная тишина. Занила поднялась на ноги. Она не продумала одного: как она будет чувствовать вне себя?

Как?

Ночь пульсировала перламутром. И если не обращать внимания на сырой воздух и холодный ветер, это было приятно. Коже было приятно! Занила чувствовала прикосновения воздуха не как ветер или температуру, а как что-то теплое и живое. Сила, заключенная в ней, соприкасалась с тем, что было разлито в воздухе! С силой?!

Так, теперь собраться. Главное, не потерять это ощущение. Еще раз сосредоточиться на вкусе собственного серебра, а потом каждой клеточкой кожи… Нет, не так. Про кожу сейчас лучше всего забыть. Каждым узелком кружева соединиться с линиями перламутра, взвешенного в воздухе, и по ним протолкнуть собственное воспоминание об ощущении серебра и вопрос: «где?». Наверняка эффективнее было бы искать ключ по его собственной сути, но она его не то что в руках не держала — она его в глаза не видела! Так что придется обходиться тем, что есть.

На секунду Заниле показалось, что она саму себя разрывает на кусочки. И это было не просто страшно, это было… Ее самой в ее собственном теле больше не существовало! Она была ночным воздухом, холодным ветром, каждой мельчайшей капелькой тумана, взвешенной в воздухе, прелыми листьями, лежащими на земле… Листьями? Получилось? Дальше! Протолкнуть себя по нитям силы, не позволяя задуматься, как возвращаться. Всей своей сутью, сознанием зарыться в ковер опавшей листвы. Какую площадь ей удалось покрыть? Неужели ей придется переходить на другое место и начинать все сначала?! Оказывается и у сознания есть пределы, и она их, кажется, достигла. Может ли паутина порваться?

И вдруг словно щелчок на самом краю восприятия. Есть! Под листвой всполох… Нет, не жидкого серебра. Серого пепла. Занила нашла частичку себя, только та уже была мертва. Как она могла заранее не предвидеть такого, ведь это же было очевидно? Заниле потребовалось собрать всю свою волю в кулак, чтобы не впасть в отчаяние и не начать оплакивать смерть самой себя прямо сейчас. И еще больше воли ей потребовалось, чтобы заставить себя смотреть глазами собственного тела, при этом сознанием, распластанным по паутине силы, продолжая фиксировать местоположение ключа.

Занила «впала» в собственное тело (по-другому не скажешь), одновременно вываливаясь на обычный уровень зрения, и при этом чуть не рухнула на землю. На ногах, оказывается, нужно заново учиться стоять! Но теперь она знала, где ключ. И сводящая с ума горечь сожаления о смерти частички себя сразу стала слабее. Она не исчезла совсем, но словно отодвинулась на задний план и теперь звучала как-то глухо, позволяя надеяться, что со временем исчезнет вовсе. «Неужели уровень зрения влияет?» Эту мысль обязательно нужно будет обдумать. Попозже.

Восемь шагов вправо, руки зарываются в сырую и холодную массу листьев. Вот он! Пальцы сжимаются вокруг твердого металла.

«Она так и не смогла открыть дверь»

Что ж, вторая попытка. Руки ощупывают влажный металл в поисках замочной скважины.

«Ты пойдешь со мной?

Нет»

Это было полгода назад.

«Почему?»

Потому что не видела смысла покидать школу? Или потому, что боялась быть пойманной, наказанной, убитой?.. Вчера она умерла. Не вся, конечно. Но и этого оказалось достаточно. (На этом месте полагается горькая усмешка.).

А умирала она уже не в первый раз. И каждый раз то, что оставалось, продолжало жить дальше, не в силах перейти за Черту. В первый раз это случилось, когда клыки Зверя вонзились ей в горло, разорвав артерию. Он бросил ее тогда на поляне, медленно заносимой пушистым снегом (ее или поляну?), посчитав ее мертвой. Наверное, он даже был прав. Но внизу, в деревне, еще жили те, кого она должна была спасти, предупредить… Отомстить.

Следующие свои смерти она помнила хуже. Волки в лесу? Княжеский воевода? Хлыст купца? Сегодня было по-другому. Серый пепел, опадающий на землю?.. Сегодня утром она умерла еще раз. Похоже, за Чертой она все-таки окажется. Пусть и собранной по частям!

Обе руки ободраны в кровь, пара ногтей, кажется, сломана, плечо и бедро отбиты: ключ никак не желал поворачивать в замочной скважине, и Занила с силой толкала дверь, падая на нее всем телом. Потом попробовала тянуть. Оказалось, что нужно было слегка приподнять. Что поделаешь: зима в Догате. А каждая дверь размокает по-своему.

Занила выбралась за пределы школьной стены, закрыла за собой дверь, не потрудившись, правда, запереть замок, и, поскользнувшись, чуть не скатилась кубарем в овраг, начинавшейся сразу за этой стеной. Забавно бы получилось, сверни она здесь шею!

«Ты пойдешь со мной?

Нет»

Все верно, с ней она так и не пошла. Что же она делает здесь этой ночью? Что изменилось за полгода, прошедшие с того разговора? Она перестала бояться смерти? Или?..

«Мне нужно пробраться в один знатный догатский дом»

«В богатый догатский дом можно попасть не только в качестве рабыни»

А спуститься в овраг оказывается можно, не только стоя на ногах.

А на догатских улицах грязи не было. Каменные мостовые отлично справлялись со своей задачей, и Заниле лишь время от времени приходилось обходить лужи, почти незаметные в эту пасмурную ночь. Луну пытались заменить масляные плошки, то здесь, то там горевшие на домах. Но теней оставалось вполне достаточно для маленькой рабыни, не желающей быть замеченной.

В овраг Занила скатилась практически кубарем. Нет, от калитки, конечно, отходила вполне приличная тропинка. Но Занила прекрасно понимала: от школы нужно уходить как можно быстрее и как можно дальше. Овраг вывел ее на задворки какого-то огромного дома. Снова пришлось идти вдоль забора, обходя огороженное поместье. Внутрь Занила совсем не рвалась. А потом вдруг неожиданно мокрые зимние заросли кончились, и она оказалась на вполне приличной улице. Причем, судя по ее ширине, состоянию брусчатки и громадам домов, возвышавшихся за заборами с обеих сторон, квартал был не самым бедным. Что ж, вперед!

Рабыня шла быстро. В кармане серого форменного платья по-прежнему лежали ножницы, прихваченные из школы. Заниле хотелось найти местечко поукромнее, чтобы остановиться и заняться ошейником. Не делать же, правда, это прямо посреди улицы? И еще ей где-то нужно было раздобыть одежду, не важно, на сколько простую и бедную — лишь бы на одеяние рабыни не походила!

Улица пошла под уклон, и одновременно с этим дворцы по сторонам кончились. Вдоль дороги теперь тянулись дома поменьше и явно поскромнее. Занила, прожив в Догате целый год, ни разу не выходила за пределы школы и знала город только по рассказам других рабынь, кто был из местных. Этих знаний хватило, чтобы догадаться: в портовой Догате кварталы бедняков располагались у побережья, а чем богаче дома, тем выше они стремились забраться на окружающие холмы. То есть, спускаясь, она уходила из зажиточного района города. Занила не повернула назад: в том виде, в каком она сейчас, устраиваться прислугой в знатный дом — дело безнадежное, а вернуться она всегда успеет.

Дома внезапно расступились, и Занила вышла на площадь, не слишком большую, но тем не менее с фонтаном в центре. На зиму власти Догаты все городские фонтаны отключали, поэтому сейчас круглая мраморная чаша оказалась доверху наполнена облетевшими листьями. В небольшом бассейне вода все-таки была — дождевая, и на ее поверхности тоже медленно покачивался хоровод красно-коричневых листьев. Днем, наверное, это было даже красиво. Впрочем, Занила сомневалась, что днем кто-то вот так, как она, останавливался на краю площади и смотрел на фонтан, совсем другой в своем зимнем сне. Судя по рядам деревянных лотков справа от фонтана, днем на этой площади шумел городской рынок. Самый короткий путь на другую сторону площади проходил как раз между рядами лотков. Занила двинулась вперед, старательно обходя кучи мусора, оставленного шумными торговцами.

Резкая боль в правой лодыжке заставила ее отскочить в сторону. Занила наклонилась, осматривая пострадавшую ногу. На щиколотке сзади была кровь… И следы зубов, мелких, но острых, в два ряда. Занила с чувством выругалась, зажимая рану рукой. Кровь, конечно, сейчас остановится, лишь бы краса была не заразной!

— Кор-р-р-р, — странное полу рычание полу шипение, перешедшее на конце в не менее странное тихое пощелкивание, заставило Занилу оторвать взгляд от собственной ноги. Прямо посреди кучи ботвы, на которую она так неосторожно наступила, сидел зверек, приподнявшись на задних лапках и угрожающе скаля мелкие острые зубки, перепачканные в чем-то темном, очевидно как раз в крови Занилы.

«Не крыса», — машинально отметила она, опускаясь на корточки.

Зверек тряс длинным лысым с мохнатой кисточкой на конце хвостом и поджимал его передними лапками, всем своим видом показывая (и объясняя при помощи звуков), что именно на этот многострадальный хвост и угораздило встать Занилу, разбудив его, такого безобидного и совершенно мирно спавшего.

— Что же ты его по дороге разложил? — проговорила она. — И вообще, по-моему, он для тебя длинноват.

— Кор-р-р-р, — и «щелк-щелк-щелк-щелк» на конце. Зверек похоже перестал обижаться на Занилу, потому что опустился на все четыре лапы и, смешно подскакивая на задних, приблизился к Заниле. Мордочка вытянулась вперед, и сплошь темно-фиолетовые выпуклые глаза принялись внимательно изучать маленькую рабыню. Занила тоже смогла рассмотреть странное существо.

Поднявшись на задние лапки, зверек оказывался два тефаха [Тефах — мера длины, равная ширине ладони, то есть примерно 7,4 см. ] в высоту, а хвост был чуть ли не в два раза длиннее. Еще менее пропорциональными казались треугольные кожистые уши (тоже с кисточками на кончиках), расположенные по бокам головы. Правда животное постоянно отводило их назад, словно к чему-то прислушиваясь, но зато когда оно их разворачивало, оказывалось, что они чуть ли не больше самой головы! На мордочке, чуть ниже упомянутых фиолетовых круглых глаз, имелся крошечный сморщенный носик с подвижным темно-серым кончиком. Сейчас, когда зверек немного успокоился, зубы больше не были видны, но их, тоже несколько великоватых для такой малютки, Занила уже успела разглядеть. Кроме зубов хищника в зверьке выдавали еще и длинные изогнутые темно-серые когти на лапах, заканчивавшихся ладошками с почти по-человечески подвижными пальчиками. Сразу становилось понятно, почему он сидел на задних лапах: очевидно передние вполне были способны хватать что-нибудь. Голова, спина и внешняя сторона лапок были покрыты мохнатой серо-бурой шерсткой, а выпуклый животик был таким же лысым, как и тонкий хвост.

— Ну, ты и чудовище! — усмехнулась Занила, зверек возмущенно защелкал. — А, ты хочешь сказать, что я и сама не лучше! — перевела девочка. — Вон какая здоровая вымахала, да еще лохмы странные белые на голове, — Занила убрала руку от щиколотки, ранка на которой уже успела затянуться, и вытерла перепачканную кровью ладонь о влажный подол платья. А потом, сама не понимая, что делает, протянула руку к зверьку. Как ни странно тот не вцепился в нее зубами и не отскочил прочь. Кожистые лапки с длинными коготками осторожно ухватили указательный палец, а подвижная мордочка вытянулась вперед. Нос зашевелился, обнюхивая и изучая, потом зверек так же аккуратно, не задев кожи когтями, отпустил руку.

Занила поднялась на ноги и потерла ладонь о платье, все еще ощущая прикосновение кожистых лапок. Боги, что же она делает?! Ведь этот не в меру зубастый звереныш сейчас легко мог оставить ее без пальца!

— Кор-р-р-р. Щелк-щелк-щелк-щелк, — раздалось на этот раз возле самых ее ног. Зверек смотрел на Занилу с явным недоумением на сморщенной мордочке. В его темно-фиолетовых глазах, не разделенных на зрачок и радужку, не было страха, и уж тем более никакой агрессии! Заниле вдруг захотелось опуститься на корточки и погладить мохнатую жесткую шерстку на спине и между подвижными ушами.

Погладить? Прикоснуться? Кажется, Занила это уже проходила. Только на этот раз укусили ее без ее разрешения. В смысле, в прошлые разы ее не кусали вовсе, кровью она делилась сама.

Занила скользнула на другой уровень зрения (И когда у нее так легко начало это получаться?) и замерла, увидев то, чего совсем не ожидала. В первый раз у другого существа она видела такой же светящийся кружевной каркас внутри тела, какой был у нее самой. Он был совсем бледный, рыжего цвета и намного белее простой, всего несколько нитей, но факт оставался фактом: ни у других людей, ни у животных, ни тем более у растений она не встречала ничего подобного! И конечно же по нитям силы медленно разливался сгусток серебра! Он был совсем крошечным (много ли крови досталось зверьку в момент укуса?) и скоро должен был вовсе раствориться в рыжеватом кружеве животного, но он был.

Занила всплыла на привычный уровень зрения и еще раз окинула зверька взглядом. Развернуться бы сейчас и просто уйти прочь, забыв о том, что произошло, оставив частичку собственной силы жить своей жизнью, не разгадав загадку кружева этого странного существа…

Занила опустилась на корточки и протянула зверьку руки.

— Кор-р-р-р. Щелк-щелк-щелк-щелк, — кожистые лапки доверчиво уцепились за ее пальцы, позволяя поднять себя в воздух.

— Вот так я и буду тебя звать.

Улица, на которую вышла Занила после рынка, вновь пошла вниз. А ей уже казалось, что она должна была быть где-то в районе порта. Какой, оказывается, большой город — Догата!

Левым плечом и шеей Занила ощущала живое тепло. Именно там, зарывшись в волосы, устроился звереныш, названый Кором. Когда Занила взяла его на руки, оказалось, что его шерстка вовсе не жесткая, а наоборот очень мягкая и пушистая и довольно длинная. Зверек, наверное пытаясь согреться, распушил ее, и когда Занила зарылась в нее пальцами, обнаружила, что Кор на самом деле даже еще меньше, чем выглядит. Его шерстка после ночевки в ботве была грязновата. Да впрочем и для самой маленькой рабыни спуск в овраг не прошел бесследно, поэтому она без колебаний прижала его к себе. Но сидеть на руках зверек не захотел: плечо приглянулось ему гораздо больше. Повозившись и чуть напрочь не запутавшись в волосах Занилы, он наконец-то устроился там и затих, обвив тонким длинным хвостом ее шею поверх ошейника.

Занила не знала, сколько времени она уже шла. Луны на небе по-прежнему не было видно, светает зимой в Салеве только поздним утром, а сейчас ночь была все такой же темной, как и когда она вышла за пределы школы.

На дорогу перед Занилой, отделившись от стены дома, вышел темный силуэт. Занила вздрогнула от неожиданности и остановилась, огляделась по сторонам, пытаясь найти укрытие, но было уже поздно. До мужчины оставалась еще дюжина шагов, и на ночной улице это было не так уж и мало, но мужчина заметил ее и шагнул ей на встречу. Он заметил ее раньше, чем она его, а это значит, что загородил он ей дорогу отнюдь не случайно. Занила замерла, готовая в любой момент развернуться и броситься бежать прочь. Даже рабыня, не выходившая за пределов школы знала: от прохожих на ночных улицах припортового района лучше держаться подальше, даже если ты беднее последнего нищего. Словно почувствовав ее страх, Кор на ее шее напрягся, вцепившись коготками в воротник платья.

Мужчина сделал еще шаг вперед и оказался в бледном пятне света от уличного фонаря. Его лица по-прежнему было не разглядеть, а вот очертания фигуры стали видны вполне отчетливо. Высокий, худой, одет в штаны и рубаху. Отсутствие плаща явно выдавало в нем отнюдь не богача. Левую руку мужчина положил на пояс. Занила попыталась разглядеть, держит ли он там какое-то оружие, но тут ее внимание привлекла его другая рука. Безжизненно свисающая вдоль тела, немного согнутая в запястье, с неестественно скрюченными, неподвижными пальцами… За проведенный в школе год Занила хорошо успела рассмотреть эту руку, как и ее обладателя: жуткого, молчаливого, с изуродованным шрамами лицом. Нарила до визга боялись все девочки, обитавшие в школе, но старый сторож даже не думал обращать на них внимания, словно охранял вовсе не их. Или словно они были не живыми людьми, а обыкновенным товаром, лежащим на каком-нибудь складе.

Занила рванула в проулок так быстро, как только смогла. Лучше бы ей встретился грабитель! Как получилось, что в школе уже обнаружили ее пропажу и выслали погоню, да еще и так быстро нашли ее?!

Сильная рука вцепилась в ее волосы и дернула назад, отбрасывая к забору. Занила спиной и затылком приложилась о каменную кладку и зашипела от боли. На мгновение потемнело в глазах. Страшная наполовину мертвая рука надавила на шею девочки, приподнимая подбородок. Занила попыталась вздохнуть, чувствуя, что в глазах снова темнеет, но на этот раз уже от удушья. Она вцепилась в руку Нарила, пытаясь оторвать ее от себя, но смогла лишь слегка отодвинуть, чтобы сделать судорожный вздох. В сосредоточенных глазах пожилого раба промелькнуло удивление: похоже, он не ожидал, что хрупкой девочке удастся хотя бы это. Он собирался придушить ее, чтобы она потеряла сознание, и потом просто оттащить ее в школу — поняла Занила. Конечно, ведь она всего лишь товар, возомнивший, что может решать что-то за себя!

Злость хлестнула Занилу не хуже кнута. И словно она передалась Кору, зверек вдруг выскочил из ее волос прямо в лицо мужчины, ощерив все свои бритвенно острые зубы.

Мужчина отшатнулся, грязно ругаясь. Занила, не теряя ни мгновения, обеими руками отпихнула его от себя, пытаясь освободиться. Но Нарил уже тоже опомнился. Он с силой толкнул рабыню, вновь заставив ее отлететь к стене. На этот раз ругнуться захотелось Заниле: кем бы ни был этот пожилой раб сейчас в прошлом он явно был воином, и ей с ним не справиться.

— Если ты еще раз дернешься, я тебя ударю! — мужчина больше не прикасался к ней и даже не приближался вплотную, но Занила не могла сделать и шага в строну от стены. Кор по-прежнему скалил зубы с ее левого плеча, издавая злобное пощелкивание, и в его сморщенной мордочке больше не было ничего забавного, а пушистая кисточка на длинном хвосте бешено хлестала из стороны в сторону, задевая Занилу по руке. — Где ты взяла эту тварь? — мужчина кивнул на звереныша.

— Он мой! — хрип, смешанный с рычанием. Занила сама не узнала свой голос, и дело здесь было вовсе не в том, что мужчина только что чуть не свернул ей шею. Занила знала: пусть он только руку протянет к Кору, и они вдвоем вцепятся в нее!

— Твой?! — раб, очевидно, улыбнулся, и от этого шрам, пересекавший всю правую половину его лица и задевавший край рта, оттянул его губы еще больше вниз, превращая его лицо в жуткую маску. — Что-то свое может быть только у свободного человека, а часы твоей вольницы уже закончились! — мужчина резко перестал улыбаться. — Вот что, маленькая рабыня, у тебя есть только два варианта: либо ты сейчас сама по-хорошему возвращаешься со мной в школу. Либо я забываю, что ты представляешь собой ценное имущество. Сама знаешь, что бывает с рабынями за побег!

— Я не хотела убегать! — неожиданно для самой себя воскликнула Занила. Светлые глаза мужчины, точный цвет которых Заниле не удавалось разглядеть в темноте, смотрели на нее с любопытством и явным недоверием. Теперь осталось добиться, чтобы недоверие из них ушло. Врать? Слишком многие люди способны распознать ложь. Поэтому только правду. Но ведь правда — это то, во что ты сама веришь, в данный конкретный момент, не так ли?

— Я испугалась! — огромные глаза распахнуты и стремительно наполняются слезами, губы приоткрыты. Занила прикрыла рукой мордочку Кора, заставляя того замолчать, чтобы скалящийся зверек не испортил все впечатление. — Они убили Эзру! — а вот боль и отчаяние во взгляде изображать уже не пришлось.

— И поэтому ты решила убежать? — голос раба звучал все так же, но Заниле удалось заметить, как промелькнула в его глазах тень, когда он вспомнил о теле маленькой девочки, подвешенном к столбу.

— Я не хотела убегать! — воскликнула Занила. — Я хотела быть как можно дальше от госпожи Дарины. Она сумасшедшая! — сказать такое о свободной свободному — это было бы вариантом самоубийства. Сейчас Занила выяснит, что можно говорить другому рабу. Сильно ухудшить свое положение ей вряд ли удастся. Занила прекрасно понимала, что ее история не выдерживает никакой критики. Но пожилой раб не стоял и не разговаривал бы с ней, если бы ему не нужна была лишь версия. А версию она ему даст!

— И в порт, чтобы ближайшим кораблем уплыть из Догаты, ты тоже не спешила?

— В порт? — с вполне искренним непониманием переспросила Занила.

— Эта дорога, — мужчина махнул рукой в сторону улицы, на которой они встретились, — самый короткий путь к порту. Я сразу понял, что ты пройдешь именно здесь, и не ошибся!

— Я даже и не думала идти в порт! Я не собиралась покидать Догату!

«Вот так вот. Можно порадоваться: даже врать не пришлось. А можно грязно выругаться: кто бы мог подумать! Первая попавшаяся дорога!»

Мужчина еще раз смерил Занилу с ног до головы оценивающим взглядом и усмехнулся. А, может быть, это он так улыбался. Все равно было страшно.

— Больше тренируйся. У тебя неплохие задатки. А если серьезно, я так понял: мы договорились? По поводу возвращения в школу?

Страх тоже изображать не пришлось. Разве что немного блеска добавить в глаза, чтобы они казались мокрыми от слез.

— Я не могу возвращаться в школу: госпожа Дарина меня убьет!

— Я сказал: хватит со мной играть! — крик мужчины рыком раскатился по сонному переулку. Занила невольно вздрогнула. Да, теперь сомнения не осталось: этот мужчина отнюдь не всегда был сторожем при школе. Кор стряхнул с головы ее руку и угрожающе оскалился. Пожилой раб на секунду отвлекся на звереныша, а когда вновь поднял глаза, перед ним словно стояла совсем другая рабыня. Плечи спокойно расправлены, губы плотно сжаты, и темно-серые абсолютно сухие глаза глядят на него с совсем не детской усмешкой.

— А что может быть серьезнее, чем госпожа Дарина со своим хлыстом? С ней уже даже Мабек Дагар справиться не может, — последнее предложение рабыня постаралась произнести как можно небрежнее, но в ее глазах светился вопрос: «Или я не права?» Занила вновь заставила Кора успокоиться.

— Ты слишком умная для рабыни, — лицо мужчины вмиг посерьезнело.

— Мне об этом уже говорили.

— Кто?

— Господин Сарук.

Раб усмехнулся, оставив это сообщение без комментария, и произнес совсем другое:

— В школе никто еще не знает, что ты ушла. И не узнает, если мы поторопимся, — он смотрел в глаза двенадцатилетней девчонке и разговаривал с ней как с равной. В какой момент он стал относиться к ней так? Уж точно не когда выходил за ней из школы! Он подождал, пока она поймет, что он сказал, и только потом продолжил. — И можешь взять с собой своего звереныша.

Занила почувствовала, как кровь прилила ей к лицу и пульсирует в висках. «Почему он никому не сказал о моем побеге? И не собирается говорить?» Этот вопрос мог стоить ей жизни, но задала она другой:

— Разве в школе разрешают держать животных? Госпожа Дарина никогда этого не позволит.

— А ей не обязательно этого знать! — раб усмехнулся, и на этот раз усмешка была не только страшной, она еще и доброй отнюдь не была. А Заниле вдруг показалось, что она начала понимать ответ и на другой свой вопрос.

И снова влажная каменная мостовая послушно ложится под ноги, только на этот раз уже взбираясь на холм. И ночь все такая же темная. «Сколько же часов до рассвета?» И теплая живая тяжесть на плече. Она должна бы успокаивать и вселять уверенность, но успокоиться не получается. Нарил шагает рядом с ней. Он идет быстро, но Занила успевает за ним, практически не прилагая усилий. Пару раз она оглянулась на него. Изуродованное шрамами лицо в свете проплывающих мимо тусклых масляных фонарей казалось особенно жуткой маской, а глубоко посаженные глаза были просто провалами тьмы. Будешь тут чувствовать себя спокойно! И все-таки она должна спросить. Она должна знать, раз уж она идет за ним!

— Нарил [У рабов есть только имя. Поэтому в разговорах они обращаются друг к другу только так. Возраст или какие-то другие факторы в расчет не принимается. ], - окликнула его Занила, повернув голову. Ее голос должен был прозвучать громко в тишине ночной улицы, но на город вновь спускался туман, приглушая все звуки. «Значит все-таки скоро утро», — машинально отметила Занила. Пожилой раб не повернулся к ней, словно и не слышал ее оклика, но она почему-то не сомневалась: он все прекрасно слышал. Занила не стала повторять, просто продолжила. — Почему ты не поднял тревогу, когда обнаружил, что я сбежала?

— А я и не обнаруживал, — мужчина мельком взглянул на девчонку, идущую рядом, желая оценить впечатление от своих слов. — Я знал: господин Сарук проговорился, что ключ от калитки так и не нашли. Я тогда сразу подумал, что какая-нибудь отчаянная голова попытается его разыскать и выбраться из школы. Как будто одного трупа мало?! — мужчина старался, чтобы его голос звучал ровно, но что-то все-таки выдало его. Правда, он тут же справился с собой. — Вот я и решил последить за калиткой. Какая мне собственно разница, где ночь проводить: в школе под дверью или среди деревьев постоять! Я следил за тобой все время, маленькая рабыня!

Мужчина внимательно смотрел на девчонку: какая будет реакция. Расстроится? Разозлиться? Реакция действительно последовала, но только совсем не такая, как он ожидал. Рабыня глубоко задумалась, тонкие брови сосредоточенно сошлись над переносицей. А потом она вдруг проговорила, не оборачиваясь к нему, а смотря куда-то вперед, в непроглядную темноту зимней ночи:

— Ты врешь: среди деревьев тебя не было. Если ты и следил за мной, то ты мог делать это, только сидя на одном из деревьев.

Мужчина вздрогнул, но постарался, чтобы в его голосе прозвучала спокойная усмешка:

— С чего ты взяла?

— Аммов на двадцать вокруг меня никого не было, — Занила все так же сосредоточенно размышляла: «Никого живого, да и ничего — тоже. Я смотрела.» Правда, взгляд ее был сосредоточен на земле. А вот над кто-то и мог быть. — А дальше там задний двор начинается. Ты бы не стал там стоять, — мужчина про себя выругался. Эта девчонка слишком много поняла про него. Оставалось только радоваться, что они идут по дороге, и можно просто смотреть вперед. А девчонка продолжала. — Ты не пошел за мной, когда я вышла из калитки. Может быть, не успел спуститься с дерева, может, еще что-нибудь. Но в овраг ты не спускался — я бы слышала. Тихо там не спустишься! Ты потерял меня. Если бы ты поднял тревогу, управляющий дал бы тебе еще людей, чтобы устроить настоящую погоню, перекрыть все возможные дороги. Но ты действовал один, Нарил. И ты сам понимаешь, как ты рисковал. Я ведь правда не собиралась идти ни в какой порт!

Пожилой раб резко остановился, схватил ее руку и развернул к себе. За прошедший год Занила сильно вытянулась, поэтому сейчас мужчине почти не пришлось нагибаться, чтобы заглянуть ей в лицо.

— Не слишком много ли ты себе позволяешь, маленькая рабыня?!

— Ты сам завел этот разговор и не ответил на мой вопрос, — она даже не попыталась высвободить свою руку, мужчина отпусти ее сам и зашагал вперед.

— Что ты хочешь знать? Почему я не рассказал господину Дагару о своих подозрениях про ключ? Почему, когда ты вышла из школы, просто отправился вслед за тобой, а не поднял всех на ноги? Или почему сейчас хочу, чтобы ты просто вернулась и на этом все закончилось? — Занила молчала: она задала уже все свои вопросы. Тогда пожилой раб продолжил. — Про ключ: у меня были лишь предположения, доказать я бы ничего не смог, — Занила кивнула, не заботясь, видит ли это ее собеседник. А он рассказывал дальше. — А если бы и рассказал, а особенно если бы господин управляющий мне поверил, он не смог бы ничего предпринять так, чтобы госпожа Дарина не заметила.

— А у нее было бы только одно наказание для любой провинившейся рабыни, — продолжила за него Занила. На этот раз настало время пожилого раба молчать, но ей и не нужно было подтверждения. Она знала, что права. — После вчерашнего она получила от хозяина своего рода разрешение на свободу действий?

Они шли вперед, не глядя друг на друга, а сзади, догоняя и обгоняя их, из порта поднимался туман, ластился к ногам, заливал молочно-белой пеленой улицу.

— Хозяин считает, что школа не может рисковать и выпускать рабынь, способных на непослушание. Репутация превыше всего, — Заниле не было необходимости поворачивать голову и заглядывать в лицо пожилого раба. Горькая усмешка была отлично слышна и в его голосе.

— У Мабека Дагара несколько иное мнение, — проговорила Занила. — Я знаю. Если бы у него была возможность помешать, Эзру не убили бы.

— Все верно, маленькая рабыня! — голос раба больше не был ни спокойным, ни равнодушным. В нем бушевали такие эмоции, что Заниле на секунду стало даже страшно. — Господин Дагар всего лишь управляющий, и не он принимает решения. Имущество принадлежит хозяину. Вот только ты, маленькая рабыня, не думай, что господин Дагар такой добрый или хорошо относится к рабам. Ему все равно. Пока не начинаются убытки. А так лишь бы выучить вас побыстрее, да продать подороже.

Мужчина замолчал. А Занила поняла, что дальше эту тему лучше не развивать. У нее вдруг возникло ощущение, будто она подслушала что-то, не предназначавшееся для ее ушей. Как это возможно, если пожилой раб говорил, обращаясь к ней? Он произносил слова, убеждавшие ее не доверять Мабеку Дагару. Но лучше бы он сначала поверил в это сам.

Дома по сторонам улицы превратились практически в дворцы. А вот и тот самый, в парк которого попала Занила, перебравшись через овраг. Но они прошли дальше по улице, пока глухие заборы не сменились высоченными деревьями городского парка.

— Где-то здесь должна быть дорожка к школе, — проговорил пожилой раб, замедляя шаг и внимательно вглядываясь в стену деревьев. Занила тоже принялась высматривать поворот с главной дороги. Действительно аммах в двадцати от них деревья расступались, и вглубь парка уходила тропинка.

— Вон там, — Занила указала рукой.

— Где? — мужчина тихо выругался. — Я в этой темени даже собственных рук не вижу.

Занила недоуменно огляделась по сторонам. Ночь была безлунной, и здесь, вдали от домов с их масляными плошками — единственного источника света, было действительно темно. Но не настолько же, чтобы не различать ничего вокруг, как утверждал Нарил! Занила обернулась на него, вглядываясь в его лицо. Нет, он не врал. Значит, дело не в нем. Пасмурная ночь, никакого источника света вокруг. Почему же тогда она прекрасно различает брусчатку под ногами, его лицо, каждое дерево в парке и даже дома дальше по дороге? «Было бы из-за чего расстраиваться!» — хмыкнула Занила и уверенно направилась к дорожке между деревьев.

Калитка оказалась заперта. Нарил достал тот самый ключ из кармана и отпер замок. Занила с каким-то тайным удовлетворением отметила, что с отсыревшей дверью даже ему пришлось повозиться. Особенно, когда он запирал ее за их спинами. Она снова была в школе, и она снова была рабыней. Словно почувствовав ее смутную тревогу, Кор завозился у нее на плече, скользя пушистой кисточкой хвоста по ее обнаженной руке.

— А ключ так и потерялся, — проговорила Занила, чтобы не думать.

— Верно, умная маленькая рабыня. Ключ так и не нашли, — Нарил размахнулся и зашвырнул ключ куда-то за стену, в заросли зимнего парка. Завтра утром на калитке будет уже новый замок.

А к школе, не сговариваясь, шли вновь, пробираясь среди деревьев. «Хуже — понятие относительное», — так думала не только Занила.

Дверь в здание была не заперта, и в нем, как и обещал Нарил, стояла абсолютная тишина, обычная для ночного часа. В пустом холле горела масляная лампа, отбрасывая дрожащие тени по стенам. Занила хотела было повернуть к спальням рабынь, но Нарил окликнул ее:

— Куда ты в таком виде? Хотя бы платье высуши. Идем.

Занила сначала не поняла, куда он ее зовет, но потом послушно повернула за ним. Платье, так платье. Спать этой ночью она все равно не собиралась. Нарил привел ее в собственную комнату. Она располагалась в том же крыле, что и спальни девочек-рабынь, только ближе к кухне. Занила с любопытством оглядела помещение, совсем не такое уж маленькое и убогое, как можно было ожидать. В углу узкая кровать, покрытая темным покрывалом; около окна — стол, а у противоположной стены, напротив камина (невиданная роскошь для комнаты раба), плетеное кресло. Оно казалось бесконечно старым, удивительно, как еще не развалилось. Но Заниле оно показалось от этого еще уютнее. Только вид из окна подкачал: этим боком здание школы практически вплотную примыкало к внешней стене, и Занила разглядела в туманной темноте ночи только стволы деревьев.

Нарил присел перед камином и привычными выверенными движениями сложил там кучку из дров, а затем поджег ее. Действовал он при этом одной рукой, ну иногда еще помогая себе локтем второй. Занила наблюдала за его движениями, думая про себя, сколько же лет нужно, чтобы приобрести такую привычку. Когда огонь разгорелся, старый раб указал Заниле на кресло:

— Садись, — а сам отошел и опустился на кровать. Занила не стала себя упрашивать. Она пододвинула кресло поближе к камину и села в него, повернувшись к огню спиной. Нельзя сказать, чтобы она замерзла, но в мокром шерстяном платье было не слишком комфортно. Кор, очевидно тоже пригревшись, осторожно цепляясь коготками за ткань, спустился с ее плеча и устроился на коленях, принялся вычесывать уличный мусор из шерстки, перебирая ее длинными коготками и время от времени что-то выкусывая, при этом тихонько пощелкивая. Занила смотрела на него, поймав саму себя на мысли, что тихо улыбается. Она провела рукой по пушистой спинке. Звереныш дернулся, недовольный, что помешали его туалету. Сейчас при свете огня в очаге Занила вдруг заметила, что его шерстка была не просто серовато-бурой, как ей показалась. Она была красивого темно-серого цвета, а по спинке шли поперечные золотисто-коричневые полоски.

— Откуда у тебя все-таки этот сурикат?

— Кто? — Занила оторвалась от своего звереныша и взглянула на мужчину, сидевшего на кровати. Тот придерживал левой рукой правую, изуродованную, словно баюкая ее. «В такую погоду старые раны, наверное, болят», — мелькнуло в голове у Занилы. Мелькнула и пропало: есть вещи, которые вслух произносить не следует.

— Твой зверь, — Нарил кивком головы указал на Кора, обвившего длинным хвостом ее колени. — Это иглозубый сурикат. Ты не знала? — мужчина на минуту задумался, остановив изучающий взгляд на звереныше. — На обычного суриката, правда, похож мало.

— Не видела, — машинально ответила Занила, вновь запуская пальцы в пушистую шерстку. На этот раз Кор стерпел.

— Они живут в пустынях, — продолжил Нарил. — Хищники. Охотятся на всякую мелкую живность, да и на не очень мелкую. С такими-то зубами. Их в богатых Догатских домах заводят — сразу никаких крыс! Даже кошек не надо. Вот и твой, маленькая рабыня, наверное, сбежал откуда-нибудь: он совсем ручной, — Нарил говорил медленно, не отрывая взгляда от зверька, словно все это было написано среди полосок на его спинке. — А вот кошек они терпеть не могут, — закончил он.

— Ясно, — произнесла Занила, чтобы хоть что-то сказать. Ей по большому счету было все равно, кто такой Кор, и откуда он взялся. Она назвала его Кором — этого было достаточно. — Почему ты позволил мне взять его с собой? — вдруг произнесла она и сама тут же начала отвечать на свой вопрос. — Ты понял, что без него я не вернусь. Тебе бы, скорее всего, все равно удалось меня привести, но вот тихо — нет! И тогда меня, наверное, тоже бы убили: репутация школы и все такое. Очередной ущерб имуществу. Мабек Дагар бы расстроился, — Занила прервала свои размышления, ожидая, что Нарил как-то прокомментирует их: подтвердит или опровергнет, но он молчал. Он смотрел на язычки пламени, лизавшие дрова, и выражение его глаз было абсолютно спокойным. Даже шрам, казалось, распрямился, больше не оттягивая вниз угол рта и не уродуя его лицо. Занила поймала себя на мысли, что впервые смотрит на пожилого раба, а не на его шрамы. Он ничего не возразил на ее слова, и Занила закончила. — Почему ты стремишься во всем помочь Мабеку Дагару?

Занила спросила, но, если честно, она не верила, что старый раб ответит ей. Ей важна была его реакция, но Нарил вдруг произнес:

— Он выкупил меня.

— У кого?

— У кого — не важно, — усмешка вновь искривила шрам, разрушив равновесие этого странного лица. И еще Занила поняла, что больше не боится его. Она смотрела на него, как на человека, а не как на пугало из страшилок, что рассказывали друг другу девчонки по ночам. — Учись задавать правильные вопросы, маленькая рабыня!

— И как же будет звучать правильный вопрос?

— После чего он меня выкупил, — Занила не стала повторять вопрос, но Нарил этого и не ждал. Он поднял скрюченную правую руку к лицу. — Вот после этого, — он вновь перевел взгляд на огонь и принялся рассказывать. — Я родился несвободным, маленькая рабыня, но ты, наверное, и сама могла об этом догадаться. Я рос в том же доме, где жили и мои родители, и вместе с ними прислуживал нашим хозяевам. Много лет. Я был хорошим рабом, верным, потому что, знаешь маленькая рабыня, я считал: если ты хорошо служишь — твои хозяева ценят это, — он вдруг взглянул на Занилу, и та вздрогнула от боли, полыхнувшей в его глазах. — Оказалось, что этого недостаточно.

Занила могла бы спросить: «Что случилось?» Но Нарил расскажет и сам, поэтому она просто сидела и смотрела на него, чтобы он знал — она слушает. И он рассказывал дальше, словно уцепившись взглядом за ее взгляд как за невидимую опору.

— Они разорились, маленькая рабыня. Купец, глава семьи, вложил все деньги в какое-то сомнительное дело, и все потерял. Дом, земли, товары в магазинах, драгоценности жены, лошади сына — все пошло с молотка. Рабы конечно тоже. Может быть, когда-то они и ценили нашу преданность, но в тот момент им было важно одно — сколько мы стоим. А точнее: как за нас выручить побольше. Меня они продали в цирк, как гладиатора, — пальцы Занилы, поглаживавшие Кора, вцепились в его шерстку, и зверек возмущенно зашипел, заставив ее прийти в себя. Занила опустила глаза от лица Нарила. Она не скажет ему ни слова, он не из тех, кого можно жалеть. — Понимаешь ли ты, маленькая рабыня, о чем я говорю? Я был рабом до мозга костей, у всей моей жизни была одна цель — служить как можно лучше! Ты думаешь сейчас, наверное, что они предали меня?!

— Я так не думаю, — качнула головой Занила, заставляя себя посмотреть в лицо пожилого раба. Он должен прочитать ответ еще и в ее глазах, чтобы знать — он не зря рассказывает. — Имущество не предают.

— Это хорошо, что ты это понимаешь, маленькая рабыня!

— Ты долго был гладиатором? — Занила, кажется, уже догадывалась, как все было дальше, но она должна была услышать это от него.

— Я много сражался. Много лет и много боев. До одного, самого последнего боя, — на этот раз Нарил не просто поднял руку, он поднес ее к лицу, иссеченному страшными рубцами. — Я больше не мог сражаться, а значит никому не был нужен. Имущество утратило свою ценность, маленькая рабыня! Тогда господин Дагар и выкупил меня. Он сказал, что привратник в школу сойдет и такой, тем более практически даром.

Огонь ярко горел в камине, и платье Занилы понемногу подсыхало. Она провела ладонью по подолу, обирая прицепившиеся к нему листочки, а потом бросила их в очаг. Пламя подхватило их на лету, будто они были неосторожными бабочками. И к запаху смолянистых дров на минуту примешался аромат зимнего леса.

— Ты, наверное, презираешь меня за мою преданность, маленькая рабыня? — вдруг произнес Нарил. — Ты — рожденная свободной!

Последние слова раб постарался, выплюнуть, словно они были оскорблением. Но именно «постарался». Для оскорбления не хватило решимости или уверенности. Занила отвернулась от камина, но глаза, ослепленные пламенем, на секунду перестали видеть в темноте комнаты. Она начала говорить, еще не различая лица Нарила:

— Мне не за что тебя презирать, — она запнулась. — А откуда ты знаешь, что я родилась свободной?

— А откуда ты знаешь, что я урожденный раб? — Нарил усмехнулся. — Ты ведь поняла это еще до того, как я рассказал. Рабы это чувствуют, как собака с рождения знает, что она собака, а кошка — что она кошка. Я старый цепной пес, который до конца своих дней будет искать того, кому можно служить. А ты — кошка, маленькая рабыня. Ты даже в ошейнике умудряешься гулять сомостоятельно.

«Или, во всяком случае, пытаюсь» — хмыкнула Занила, но вслух не стала спорить со старым рабом.

— Я понимаю твою преданность, — вновь повторила она. — Может быть потому, что распространяется она на Мабека Дагара. Я не буду убеждать тебя, я никогда не смогу относиться к нему так же, как ты, — ее пальцы перебирали пушистый мех Кора, словно это простое движение помогало ей выразить свои мысли. — Но своим врагом я его тоже не считаю. Он никогда не причинял вреда ни мне, ни кому-то из других девочек, насколько я знаю.

Нарил вдруг рассмеялся ей в лицо. Занила вздрогнула, не понимая, чем вызвана такая реакция. Пожилой раб также внезапно оборвал свой смех и внимательно посмотрел на девочку.

— Ты думаешь, в этой жизни все просто, маленькая рабыня: есть друзья, и есть враги? — произнес он, и его голос звучал резко и хрипло. — Нет. Все еще проще. Есть враги, и есть те, кто не враги!

Занила кивнула, вслушиваясь в звучание фразы и соглашаясь с ней:

— Не беспокойся, враги у меня есть!

— Не зарывайся, маленькая рабыня, Дарина тебе не по зубам!

Занила усмехнулась: «Ты даже не представляешь, насколько мне не по зубам мой Враг!»

— А впрочем, — Нарил махнул здоровой рукой, — враги — это хорошо, маленькая рабыня: значит, есть, для чего жить.

— А у тебя есть враги, Нарил?

— А мы, рожденные рабами, живем с другой целью, — совершенно спокойная, лишь слегка горькая усмешка в уголках губ. Что бы он ни говорил, Занила знала: он не просто раб, старый преданный пес, как он сам назвал себя. Иначе она не разговаривала бы с ним. А он не разговаривал с ней.

Ночь за окном комнаты старого раба из угольно-черной стала серой, а силуэты деревьев почти полностью растворил густой туман. Занила прижала Кора к груди и поднялась на ноги из такого уютного, хоть и старого кресла.

— Мне пора идти, пока девочки не проснулись и не заметили моего отсутствия, — произнесла она. Нарил кивнул, соглашаясь. Занила сделала шаг к двери, машинально опуская свободную от Кора руку в карман платья. Ее пальцы наткнулись на что-то металлическое и острое. Ножницы, которые она украла из лазарета, и которыми собиралась разрезать ошейник! Ее рука невольно сжалась на них. Взгляд Нарила скользнул по ее телу. Ткань платья была толстой, а ножницы не такими уж большими, и он просто не мог видеть, что лежит в ее кармане. Но Занила могла бы поклясться, что он понял: она сжимает в руке если и не оружие, то что-то опасное. «Много лет и много боев», — вспомнила она его слова. Да, теперь она в это верила! Занила повернулась, чтобы уйти, но голос Нарила остановил ее.

— Я хочу дать тебе один совет, маленькая рабыня, — Занила вновь обернулась на него. Она почувствовала, как длинный хвост Кора обвивается вокруг ее руки, напоминая о своем присутствии. — А точнее я хочу рассказать, почему ни у твоей подруги Эзры, ни у тебя не получилась убежать.

Занила почувствовала, как при упоминании этого имени ее мышцы каменеют.

— Почему? — переспросила она.

— Бей наверняка, — Старый раб смотрел ей прямо в глаза, и у Занилы вдруг возникло ощущение, что она просто не сможет уйти, пока эти глаза ее не отпустят. — Не пытайся сбежать — убегай! Не пытайся ударить — бей! И если ты знаешь, что твой противник сильнее тебя, — бей насмерть! Второго шанса не будет, и ты это знаешь! — Занила замерла, чувствуя, как все ее тело колотит дрожь. На слова старого раба откликнулось то, что звучало с ними в унисон в ее собственной душе — И отнеси на место то, что взяла, маленькая рабыня! — губы Нарила искривились в его версии усмешки, и Занила ответила ему тем же.

— А это — уже второй совет.

* * *

1275 год от Сотворения мира.

Солнце почти скрылось за горизонтом, заставляя воздух гореть оранжевым пламенем. Последние лучи, проникавшие сквозь широкие окна, бросали длинные тени, до неузнаваемости меняя лицо Нарила, глубже выделяя каждый шрам на нем. Заниле пришлось напомнить себе, что это именно тот старый раб, которого она знает уже несколько лет.

— Я ищу Кора, — проговорила она. — Он может гулять целый день, но к вечеру всегда возвращается. Но сегодня я нигде не могу его найти.

— Пойдем, маленькая рабыня, — Нарил махнул рукой в сторону коридора, ведшего к кухне, то есть туда, где была его комната.

— Вообще-то я тороплюсь, — неуверенно возразила Занила.

— Уже нет.

Рабыня выругалась, поминая Темных Богов. «Уже нет.» Кажется, она начинала многое понимать.

Комната Нарила совершенно не менялась, когда бы она не заходила в нее за прошедшие годы. Старый раб всегда убирался здесь сам. И Занила очень сильно сомневалась, пускает ли он в нее еще хоть кого-нибудь. Войдя вслед за мужчиной, она закрыла за собой дверь. Нарил опустился на кровать и, не дожидаясь, пока она тоже куда-нибудь сядет, заговорил:

— Ты собиралась сбежать, маленькая рабыня? — полу вопрос полу утверждение. Скорее впрочем, утверждение. Поэтому Занила и не стала отвечать. — Ты столько времени ничего не предпринимала. Но это ведь глупо было надеяться, что ты стала примерной рабыней?

— Ты все знаешь. Даже почему я еще здесь.

— Я знаю даже больше.

— Где Кор?! — Занила больше не могла играть в эти игры. Ей хотелось вцепиться ногтями в лицо старого раба, еще больше уродуя изборожденную шрамами кожу, выбивая ответ. Он опустил глаза. Отвел их от ее взгляда.

— Твой зверь у Мабека Дагара.

Боль и гнев накатили волной. И схлынули, оставив после себя лишь пепел пустоты. Занила опустилась в плетеное кресло. Старое, но такое удобное. Положила руки на подлокотники. Аккуратно. Словно несла фарфоровую чашку, наполненную кипятком.

— Он знал, что я захочу сбежать? — Занила уставилась в лицо старого раба, но он все еще предпочитал не встречаться с ней взглядом.

— Скажем так: у него были некоторые опасения. Он просто решил подстраховаться.

— Но откуда он узнал о его существовании?! — отчаяние все-таки прорвалось наружу. А Нарил не сдержал усмешку, совсем не злую, скорее грустную:

— Ты не слишком-то его скрывала, маленькая рабыня!

Занила медленно кивнула, подтверждая справедливость этого замечания. Может быть, только от Дарины она скрывала его. А Мабек Дагар… Мабек Дагар… Он казался таким безобидным со своей вечной улыбкой, прячущейся в пушистых усах. Но она ведь знала, какой он на самом деле! И Нарил предупреждал ее.

— Значит, ты действительно не уйдешь без своего зверька, маленькая рабыня? — голос старого раба заставил ее вскинуть голову. — Я не верил в это! Я видел, как ты таскаешься с ним, но чтобы он значил для тебя так много?! Он твое уязвимое место, маленькая рабыня, понимаешь? Он делает себя слабой!

Занила усмехнулась, позволив боли выплеснуться в глаза.

— Должны же у девушки быть хоть какие-то слабости?

Глава 5. Ища и теряясь

Осень 1272 года от Сотворения мира.

Платье было красивым. Тонкий шелк цвета летнего догатского неба, нежный и гладкий; тесьма с серебряным шитьем, а на лифе даже нашиты крошечные блестящие стразы. Не драгоценные камешки, конечно, но блестят ничуть не хуже. Да, платье было красивым, а уж девчонкам-рабыням, которые несколько лет не надевали ничего кроме форменных платьев из серой шерсти или небеленого полотна (в зависимости от сезона), оно казалось самым роскошным в мире.

Другие платья, правда, тоже были ничего. Тем более что они были почти одного фасона и сшиты из ткани одного и того же качества. Так что отличал их только цвет шелка, ну и конечно размеры. А в этом конкретном платье Занилу привлекло скорее не оно само, а то, какими совершенно влюбленными глазами уставилась на него Ларка. За два года, проведенные в школе рабыня сильно изменилась во многом благодаря стараниям госпожи Дарины, которая ни на день не забывала своего обещания следить за ее фигурой. К третьему году обучения Ларка превратилась из застенчивой неуклюжей полной девочки в девушку (все еще застенчивую и немного неловкую) с очаровательной немного пухлой фигуркой. Дарина, впрочем, свои старания оставлять не собиралась.

«А вот ее руки нисколько не изменились», — машинально отметила Занила, наблюдая, как короткие пальчики на по-детски маленьких ладошках с ямочками поглаживают блестящий шелк, словно тот был живым. Ларка заметила свою подругу и обернулась к ней, даже не подумав оторваться от платья.

— Ох, Занила, я такая счастливая! — пролепетала она. — Наконец-то я смогу его одеть!

«А Мирима такая красивая!» Другой день, другая жизнь и другое платье. Занила рухнула в воспоминания как в омут со стоячей водой. Другая девушка… Но что же такое знакомое прозвучало в голосе? Или просто платье виновато? Занила словно саму себя за волосы вытянула из воспоминаний. Огляделась вокруг, будто снова узнавая комнату, тяжело дыша, словно и правда только что тонула.

— Да, Ларка, платье очень красивое, — Занила заставила себя ответить, чтобы отвлечься.

Где-то со второго года обучения рабынь начинали учить правильно одеваться, а еще их учили, как держать себя на аукционах, демонстрируя себя потенциальным покупателям с наиболее благоприятной стороны. Сегодня госпожа Дарина задумала совместить эти два занятия. А для этого девочкам выдали целую кучу шелковых платьев, да еще и позволили наряжаться самим, как им заблагорассудится. Занила ни на секунду не сомневалась, что это очередной урок, а точнее — очередной экзамен. Но большинство девчонок, казалось, просто сошли с ума от счастья.

Первый раз что-то подобное Дарина устроила месяца три назад. И Ларке еще в тот раз приглянулось небесно-голубое платье с серебристой канвой. Каково же было разочарование девочки, когда застежки узкого лифа просто не сошлись на ее спине. Она тогда приняла решение, что обязательно похудеет. Занила усмехнулась, вспоминая: госпоже Дарине наконец-то больше не пришлось вырывать у Ларки еду с хлыстом в руках! И вот теперь рабыня дождалась своего счастливого дня.

Для себя Занила выбрала серебристо-серое платье, отделанное темно-синей вышивкой по корсажу. Собственно, она взяла первое из попавшихся ей платьев ее размера. А таких выбор был невелик. За прошедшие два года Занила, конечно, тоже изменилась, но вот коснулось это в основном роста. А фигура ее оставалась стройной и изящной, производя впечатление истонченной хрупкости, особенно в сочетании с длиннющими серебристо-светлыми волосами. Как говорила госпожа Дарина: слишком худая, чтобы стоить достаточно дорого.

Занила принялась расстегивать крючочки на лифе платья, соображая, как именно его следует надевать. Странная темная тень, мелькнувшая под стулом, заставила рабыню обернуться. Занила наклонилась. Из тени, влажно поблескивая, на нее глядели два круглых темно-фиолетовых глаза.

— Кор! Ты что здесь делаешь? — Занила присела на корточки, и звереныш на четырех лапках, смешно подпрыгивая задними, приблизился к ней, доверчиво ткнулся сморщенной мордочкой в протянутую ладонь. — Я же сказала тебе ждать меня в спальне!

Иглозубый сурикат вот уже почти десять месяцев жил в школе вместе с ней. Она не прятала его от других девчонок-рабынь, скрывая его присутствие только от надсмотрщицы Дарины, справедливо полагая, что реакция той вряд ли будет положительной. Кор оказался ночным хищником. Каждый вечер он сквозь щель в специально приоткрытых ставнях выскальзывал в школьный парк, отправляясь на еженощную прогулку. А на рассвете возвращался и будил Занилу, тычась мокрым подвижным носом в лицо Занилы. Днем он обычно спал, забравшись под покрывало на ее кровати, или в шкаф с одеждой, или под подушку, вылезая, только когда его хозяйка возвращалась с занятий. Занила никогда не приходила к нему с пустыми руками, и звереныш, несмотря на то, что охотился каждую ночь, ни разу еще не отказался от различных лакомств, которые рабыня для него утаскивала с кухни. Другие девочки сначала возмущались, в основном от страха перед госпожой Дариной; потом умилялись и пытались погладить; потом визжали и долго ругались, перевязывая прокушенные пальцы. Что поделать: не любил Кор чужих рук, а иглозубым умные люди прозвали его не просто так!

— Сиди тихо! — Занила поднялась на ноги и махнула зверьку рукой, чтобы он поглубже забрался в тень под стул. Что же теперь сделаешь, если он соскучился по хозяйке? Странная возня, начавшаяся за ее спиной, Заниле не понравилась. Она обернулась, в очередной раз не добравшись до приготовленного платья.

Ларка стояла все там же, возле вешалки, и все так же вцепившись в свое обожаемое голубое платье. Но вот с другой стороны за это же самое платье ухватилась Ойя, и теперь рабыни старательно перетягивали друг у друга кусок шелка. Занила постояла, посмотрела, чуть повернув голову, полюбовалась всей нелепости ситуации. «Интересно, а они сами понимают, как глупо выглядят», — подумала она. Нет, похоже, они не понимали. Во всяком случае, Ларка точно не понимала, в ее глазах уже практически слезы блестели. Тяжело вздохнув, Занила направилась к ним.

— Зачем тебе это платье? Ты в него все равно не влезешь, толстуха! На мне оно будет лучше смотреться, — это Ойя.

— Я его первая выбрала! Оно мое! — это Ларка.

Справедливо рассуждая, Ойя, пожалуй, даже была права. Нет, не в том, что Ларка в платье не влезет (не для этого она три месяца питалась одними салатами), а в том, что на высокой смуглой Ойе, с каждым днем становящейся все более ослепительной красавицей, это платье будет смотреться лучше. Хотя это касалось и любого другого платья. Что ж, Ларке теперь голой ходить? Это и решило все для Занилы. А еще то, что она увидела в иссиня-черных глазах Ойи: той наплевать было на платье. Она не обратила бы на него внимания, если бы не поведение Ларки. Целью были именно слезы в глазах другой рабыни. Это качество в Ойе тоже с каждым днем становилось все сильнее.

Рука Занилы сомкнулась на натянутом голубом шелке и дернула его из пальцев Ойи. То ли та просто не ожидала, то ли длинные пальцы Занилы, казавшиеся такими тонкими, и в правду оказались сильнее, но платье Ойя выпустила.

— Выбери себе любое другое, — произнесла Занила, вставая так, чтобы оказать между рабынями, и кивнула на вешалки. — Их тут еще полно.

— Не лезь не в свое дело, малявка! — голос Ойи, как всегда бывало, когда она слишком сильно нервничала, сорвался практически на визг. Занила усмехнулась и поинтересовалась совершенно невинным голосом:

— Тебе не кажется несколько странным называть «малявкой» человека с тебя ростом? — и это было правдой. Заниле действительно больше не требовалось задирать голову, чтобы посмотреть Ойе в глаза.

— Ты что думаешь: ты самая главная здесь?! — справедливость замечания, похоже, взбесила Ойю еще сильнее.

— Оставь их, — к ней сзади приблизилась Н'ори. Она росла так же, как и Занила, — в высоту и изящество. Все более явственно в ней проявлялась кровь жителей восточного побережья материка. Н'ори была одной из немногих людей в школе, которых Занила искренне уважала. В этой рабыне она ценила ум. Огорчало только то, что Н'ори входила в компанию рабынь, стайкой таскавшихся за Ойей. Впрочем, если бы не Н'ори с ее умом и рассудительностью, Ойя была бы совершенно невыносима. — Тебе ведь это платье не нужно! — а вот последнюю фразу Н'ори сказала зря: она подействовала на Ойю не хуже печально известной красной тряпки.

— Я хочу это платье, и оно будет моим! — не собиралась уступать Ойя. — А ты, — это уже в сторону Занилы. Дальше по плану следовало обращение «малявка», но его рабыня проглотила и от этого разозлилась еще больше, — не стой у меня на пути! Иначе ты пожалеешь! Я расскажу госпоже Дарине о твоем звереныше, — Ойя выразительно указала глазами на стул, под которым прятался Кор. Занила мысленно выругалась. Конечно, все уже заметили, что зверек пришел к своей хозяйке, но она ведь и не пыталась это скрыть. — Догадываешься, что госпожа Дарина с ним сделает?

И эту фразу Ойя тоже сформулировала очень грамотно: не «с тобой сделает», а «с ним»!

Ненависть захлестнула Занилу горячей волной так, что на секунду стало темно в глазах. Не рассуждающая о последствиях, безумная ярость сжигала ее. Занила испугалась. Себя. Того, что сейчас бросится на Ойю, и оторвать ее удастся только уже от трупа! Ненависть накатила и схлынула волной, оставив горький пепел кружиться в душе. Ойя посмела угрожать Кору? Что ж, она просто еще не знает, что заигралась!

Занила подняла руку к волосам, собранным в сложный узел на затылке, и вынула оттуда длинную металлическую шпильку. С декоративной шишечкой. Обычная такая заколка для волос. С очень остро заточенным концом. Ножницы, в свое время позаимствованные в лазарете, пришлось вернуть, но Занила больше не хотела оставаться безоружной. Пару месяцев она продумывала варианты, пока наконец не остановилась на этой шпильке. А заточить кончик ей помогал Нарил! Бывший гладиатор, как никто другой понимал, насколько увереннее себя чувствует вооруженный человек.

Заточка легко скользнула между пальцев и привычно улеглась в руке, остановившись в тефахе от лица Ойи.

— Если ты хоть словом хоть кому-нибудь проговоришься, — медленно произнесла Занила, следя, чтобы блики от ламп особенно красиво играли на шпильке, — я сделаю с твоим личиком такое, что его уже ни одно платье украсить не сможет! — Занила представила, как резко двигает шпильку вперед, прямо в лицо рабыне, потом еще раз, полосуя идеальную смуглую кожу. Она вообразила себе, как кровь хлещет фонтаном… А потом позволила этим мыслям отразиться в собственных глазах. Ойя побледнела и отшатнулась назад, натолкнувшись спиной на Н'ори.

— Да пошла ты! Что я дура: связываться с сумасшедшей? Пусть толстуха подавиться своим платьем!

Занила левой рукой вновь собрала рассыпавшиеся пряди волос в пучок и закрепила их шпилькой. Еще месяц ей потребовался на то, чтобы это движение получалось непринужденным, а кожа головы оставалась целой. Занила хмыкнула в лицо Ойи и спокойно развернулась к ней спиной.

— Можешь надеть это платье, Ларка. Ойя признала, что на тебе оно будет смотреться гораздо лучше.

Дальше рабыни одевались без происшествий. Кор послушно сидел в тени под стулом, поблескивая оттуда умными темными глазами. А Заниле все казалось: он прекрасно понял, что произошло. И он благодарен ей. Он не испугался, нет, просто ему тоже приятно осознавать, насколько он важен для нее.

Госпожа Дарина появилась минут через десять. Рабыни, которые все еще продолжали прихорашиваться, заметались как стая вспугнутых птиц. Но опыт взял свое, и девочки довольно быстро выстроились привычным полукругом перед надсмотрщицей. Та обвела их придирчивым взглядом, явно замечая все детали внешности рабынь.

— Я вижу, сегодняшнее задание вам понравилось, — усмехнулась она. — Ни одна девушка не может устоять перед роскошной одеждой, дорогими благовониями и драгоценными украшениями. И вы, я знаю, тоже. Ты хочешь иметь все это? — Дарина приподняла за подбородок Райшу, выбравшую, наверное, самое броское платье — из золотой парчи. А Заниле вдруг показалось, что в голосе надсмотрщицы явно звучит насмешка: никто и никогда не видел саму Дарину ни в чем другом, кроме ее простой кожаной одежды. Духи и украшения? Смеетесь?! Впрочем, кое-какие украшения она все-таки признавала — собственное оружие!

— Да, я хочу! — пролепетала Райша, но ее глаза сияли вполне искренне.

— Вам придется многому научиться, рабыни! — Дарина отпустила подбородок Райши и отошла немного назад, чтобы лучше видеть всех девочек. — Только если вы сумеете по-настоящему услужить своему господину, он подарит вам все это! — взгляд Дарины вдруг наткнулся на Ойю. И Занила только сейчас заметила, что она-то как раз одеться не успела. Зеленое, очевидно первое попавшееся, платье было ей явно маловато. Узкий лиф не сходился на груди, а рукава совсем не эстетично спадали с плеч. — Что это? — надсмотрщица шагнула к рабыне, внимательно оглядывая ее с головы до ног. — Вот уж от кого я не ожидала такой безвкусицы!

Смуглое лицо Ойи пошло темными пятнами: еще бы ее, привыкшую всегда быть самой первой, самой лучшей, публично унизили уже второй раз за день!

— Это все Занила! — вдруг выпалила она. — Она притащила сюда своего зверька, и он… он мешал мне! — версия была откровенно нелепая, но главное было произнесено. И Дарина это услышала. Она повернулась к Заниле, скользнула взглядом по ее серебристому платью, вряд ли даже оценив: сейчас ее волновало совсем другое:

— О чем говорит Ойя? Что еще за твой зверь, Занила?

— Он там! — торопливо проговорила Ойя, указывая рукой за спины рабынь. Дарина, не дожидаясь ответа от Занилы, двинулась в том направлении. Девочки послушно расступились перед ней, а Занила подступила к Ойе:

— Ты не переживешь эту ночь! — прошептала она одними губами. — Я убью тебя!

— Если еще будешь на что-то способна после того, что с тобой сделает госпожа Дарина!

«Это точно!» — подумала Занила. Времени больше не оставалось: надсмотрщица подошла к стулу, под которым скрывался Кор. Если бы стул хотя бы стоял у стены, зверек мог попробовать скрыться! Но от заваленного лентами и платьями стула до ближайшей стены было около трех аммов ярко освещенного свободного пространства.

«Дарина не должна его увидеть! Не должна! Увидеть!» — Занила почувствовала, как паника захлестывает ее. Ее рука сама потянулась к шпильке в волосах — к ее единственному оружию. Такому бессмысленному, если броситься с ним на Дарину. «Бей наверняка», — так говорил ей старый гладиатор. Неужели он не понимал, что иногда есть шанс просто ударить, который приравнивается к шансу умереть с оружием в руках!

А Дарина методично ворошила тряпье, наваленное на стуле. Ей никто не подсказывал. Даже Ойя заткнулась: может быть, испугалась наконец.

Пальцы Занилы сжали такую удобную шишечку на конце шпильки. Она даже не заметила, как скользнула на другой уровень зрения. Такое с ней иногда случалось, если она сильно нервничала. Поняла только, когда силуэты людей вокруг расплылись, обрастя цветными тенями: желтыми, бледно-зелеными или бледно-синими. Занила еще раньше замечала, что на этом уровне зрения силуэты всех людей выглядят по-разному. Почему так, она не понимала, и сейчас было уж точно не время это выяснять! И еще — так ей был виден Кор! На первом уровне зрения тень надежно скрывала его. Но сейчас темнота выцвела, словно чернила, разведенные в воде, и сквозь нее отчетливо проступило кружево Кора, светящееся рыжим.

«Она не должна его увидеть!» — эта мысль, четкая и безжалостная как приказ, заставила мысли Занилы заметаться с лихорадочной скоростью. А время словно остановилось. Дарина приседала на корточки, а Занила перебирала и отбрасывала сотни возможных вариантов!

Пока не нашла. Безумие! Единственное спасение!

На том уровне зрения, где была Занила, воздух как всегда не был однородным. Конечно, он был менее «перламутровым» (этот термин Занила изобрела сама для себя), чем например на улице. «Но в помещении он всегда более „жидкий“. Если не хватит?..»

Ощутить собственное кружево, почувствовать те места, где оно соединяется с перламутром — этим подобием кружева у воздуха, и потянуться сознанием вне собственного тела. Это Занила уже делала однажды. Но теперь ей не нужно было ничего, кроме самого воздуха.

Занила дотянулась до Кора — до этого теплого живого родного комочка. Разумного! Он узнал ее и обрадовался ей! «Не сейчас!» — послать ему даже не мысль, тень мысли. Занила немного отступила назад. Теперь самое сложное: представить, что вне собственного тела у тебя тоже есть руки. Наверное, можно было и по-другому. Но если ты тринадцать лет учишься все делать руками, то как обойтись без них?! Итак, руки, точнее ладони сложены ковшом. И зачерпывают перламутр, вылавливая его из воздуха. Вот уже полная горсть. Выплеснуть на Кора, как выплескивают воду. Зверек запаниковал, не понимая, что происходит, но явно что-то почувствовав. «Тише! Тише, маленький! Потерпи!» — ее голос успокаивал и дарил уверенность в том, что она знает: все будет хорошо.

И это получилось! Перламутр повис на кружеве Кора, словно зацепившись за него. А потом стал растекаться, как могла бы вести себя какая-нибудь густая жидкость, обволакивая сияющие рыжие нити. Скрывая их под собой!

Время сложилось, как рушится вниз карточный домик. Занила вывалилась на первый уровень зрения. Госпожа Дарина заглянула под стул. Там было пусто. Если не считать немного пыли на полу.

— Здесь никого нет! — голос надсмотрщицы звучал глухо из-за сдерживаемой ярости. Не поднимаясь с корточек, Дарина оглянулась на Ойю. — Может быть, объяснишь мне, что ты там напридумывала?

— Он там! Я клянусь вам всеми Богами! — рабыня приблизилась к ней, уже начиная чувствовать, что что-то пошло не так. Заглянула под стул, и ее руки вдруг начали дрожать. — Он был там. Я говорю правду, госпожа Дарина! Этот маленький страшный зверек, который живет у Занилы! Она его куда-то успела спрятать!

— Ты куда-то спрятала своего зверька? — госпожа Дарина посмотрела на Занилу. Судя по ее взгляду ей было искренне любопытно, что та скажет. Занила, которая только усилием воли заставляла себя стоять прямо и не шататься, настолько у нее кружилась голова, взглянула в глаза Дарины.

— Я тоже никого не вижу, госпожа Дарина, — правда и только правда. Хотя сейчас она могла бы врать сколько угодно — все равно ее взгляд не выразил бы ничего кроме усталого отупения.

— У нее живет зверек… — рукоять хлыста врезалась в подбородок Ойи, заставив ее замолчать. Девочка, присевшая на корточки рядом с Дариной, от неожиданности потеряла равновесие и рухнула на спину, схватившись руками за лицо. Надсмотрщица упруго поднялась на ноги и, перехватив рукоять, распустила хлыст во всю длину. Первый удар пришелся по плечам. Ойя придушенно вскрикнула и попыталась свернуться калачиком, закрывая голову руками.

— Сейчас ты снимешь это красивое платье, — голос Дарины уже сорвался на крик, — а потом я объясню тебе, какие сказки лучше не пытаться мне рассказывать!

Словно струна лопнула на самом краю сознания Занилы. Она обернулась. По-прежнему сидя под стулом, Кор недовольно отряхивался и принимался вычищать шерстку, словно его испачкали чем-то материальным. Он снова стал видимым. А Заниле теперь оставалось лишь поверить в то, что это возможно.

А еще она думала о рабыне, такой красивой и надменной, скорчившейся на полу, так жалко и нелепо. Она помнила слова Нарила: «Если бьешь — бей наверняка. Если твой враг сильнее тебя — бей насмерть». Теперь она знала еще одно: даже если твой враг слабее тебя, никогда не оставляй его живым за своей спиной.

«А учиться вести себя на аукционе мы будем, похоже, в следующий раз».

* * *

1275 год от Сотворения мира.

Вплотную к окнам комнаты Нарила росли нартовые деревья. Толстые стволы, а за ними стена, окружающая школу. И вечер здесь уже наступил. Занила смотрела на эти деревья, словно в них было что-то интересное. Но даже гроздья цветов начинались выше. Только серо-коричневые стволы в серо-сиреневых сумерках.

— Найди своего врага, Нарил!

— О чем ты? — старый раб недоуменно посмотрел на нее. Другой человек вскинул бы брови, но многочисленные шрамы от ожога сделали его кожу грубой и лишили лицо обычной человеческой мимики. Один раз Нарил рассказал своей «маленькой рабыне», как он получил все свои отметины. Эти были от факела, который его противник ткнул ему в лицо во время одного из боев. Тому гладиатору это не особенно помогло.

— Ты однажды сказал мне, что враги это хорошо: знаешь, зачем живешь.

— Ты помнишь это? — искреннее удивление, которое тут же сменяется горечью собственных воспоминаний. — Тогда ты не должна была забыть и другие слова: цель моей жизни совершенно иная!

Занила кивнула:

— Ты нашел себе хозяина и придумал цель — служить ему!

— Ты считаешь это недостойным, маленькая рабыня, рожденная свободной? — издевка, сквозившая в голосе с лихвой заменяла недостаточную подвижность лица.

— Нет, — Занила искренне покачала головой. — Но врага хотя бы можно убить!

— Я не предавал тебя! — правая изуродованная рука Нарила безжизненно лежала на его коленях, а левой он отчаянно ерошил коротко стриженые волосы. — Ты ведь для этого завела разговор? Я не рассказывал господину Дагару о твоем звереныше, и не моя это была идея, как удержать тебя!

Занила устало вздохнула и тоже провела рукой по волосам, стянула с них кожаный ремешок, позволила длинным прядям рассыпаться по плечам, закрыв ее лицо.

— И что дальше?

— Ничего. После аукциона Мабек Дагар отпустит его.

— Он отдаст его мне? — взгляд темно-серых глаз из-под челки.

— Просто отпустит: вряд ли твоему новому хозяину, маленькая рабыня, понравится твой питомец!

Длинные светлые пряди скрывали ее лицо, но почему-то Нарил совсем не удивился, когда она произнесла:

— Я ведь могу уйти, просто оставив его? Дагар ведь это понимает?

— Ты сидишь здесь и разговариваешь со мной. И, кажется, уже больше никуда не торопишься.

Занила закрыла руками глаза. Она, конечно, может уйти. Точнее может попытаться сбежать. Возможно, у нее это даже получиться. Но сможет ли она жить дальше, гадая, какое чучело получилось из серо-полосатой шкурки?

«Так, только не начинать себя жалеть! Не больше одной слабости за раз!»

— Ты позволишь себя продать? — голос Нарила вторгся в ее размышления. Занила попыталась понять, что чувствует сам пожилой раб, но голос был ровным. Хотя это ведь в ее душе бушует буря! — Тебя ведь к этому готовили пять лет. Быть рабыней для утех в доме какого-нибудь знатного салевца.

— Да, — волосы откинуты за спину, серо-стальные глаза смотрят прямо и твердо. — Да, Нарил, только, это еще страшнее, когда точно знаешь, что тебя ждет.

Глава 6. Практические занятия

Лето 1273 года от Сотворения мира.

Очередной день в столице Салевы опять выдался ярким и солнечным. Начиная чуть ли не с восхода солнца, жара стояла просто невыносимая. Дождей не было уже несколько месяцев, и листья нартовых деревьев, росших во дворе школы, покрылись серым слоем пыли. Правда даже в таком виде они создавали хотя бы относительную тень и прохладу на большей части территории школы, а вот рабыням четвертого года обучения этим утром не повезло: окна классной комнаты, в которой у них сегодня проходили занятия, выходили на открытую часть двора. Госпожа Дарина, проводившая урок, приказала открыть ставни, чтобы впустить свежий воздух, но вместе с ним в комнату ворвались и лучи солнца. Теперь его яркий свет заливал всю комнату, безжалостно высвечивая все происходящее на уроке, в расписании значившемся как анатомия.

Посреди комнаты стоял мужчина — раб, судя по ошейнику на его шее. Кроме ошейника на нем ничего больше не было. Обнаженный мужчина стоял прямо, опустив руки вдоль тела, словно его выставляли в таком виде уже далеко не первый раз. Его взгляд был устремлен в окно, куда-то на залитый ярким солнцем двор. Занила только скользнула по его лицу и тут же отвела глаза: ей и без того было не слишком уютно, чтобы еще встречаться с ним взглядом. На его тело в этом смысле смотреть было куда безопаснее, да и, судя по названию урока, следовало делать именно это. Раб был худым и словно изможденным. Впрочем, для своей роли он еще вполне годился. Мужчина был возбужден. Госпожа Дарина только что позаботилась о надлежащем состоянии наглядного пособия. Сейчас она стояла рядом с ним и еще раз, специально для рабынь, медленно повторяла все произведенные действия, комментируя их.

— Подушечка большого пальца на конце, остальные обхватывают ниже. Кончик указательного пальца следует держать на маленькой ямке, — рука надсмотрщицы сомкнулась на плоти раба, и в его лице что-то дрогнуло. Занила отметила лишь мельком: об этом Дарина говорила им на предыдущем занятии. — Обратите внимание на эту маленькую полоску кожи. Она очень чувствительная, — яркое солнце било прямо в глаза госпожи Дарины, заставляя ее постоянно щуриться.

Занила перевела взгляд на свои записи и еще раз перечитала конспект. Потом снова посмотрела на наглядное пособие. Записала за надсмотрщицей ее последние указания. Вздохнула и принялась зарисовывать. Рисовать она не умела и, как следствие не любила. Ну, хотя бы вот так, схематично, с указанием направления движений.

Последняя стрелочка как раз занимала свое место на рисунке, когда дверь в комнату распахнулась. На пороге показался Мабек Дагар, но внутрь вошел, только пропустив вперед себя другого мужчину. Тот был среднего возраста, немного полноватый, с гладко выбритым по Догатской моде лицом и собранными в хвостик светло-русыми волосами. В роскошном зеленом шелковом костюме ему было явно жарко, потому что на лбу и над верхней губой обильно выступили капельки пота. В руке мужчина держал шелковый платок, которым периодически и обмахивался. Занила видела этого человека всего второй или третий раз, но прекрасно знала, кто он такой, — господин Руйвош, хозяин школы. Рабыни поднялись с циновок, на которых сидели, и почтительно поклонились.

— Вот, — управляющие указал на них, — четвертый год обучения. Уже совсем взрослые, — да, Занила знала только одного человека, с которым всегда уравновешенный Мабек Дагар мог говорить таким тоном: нервным и даже немного заискивающим. — Как я и обещал, урок анатомии, — кивок в сторону надсмотрщицы.

При появлении Руйвоша Дарина убрала свою руку от раба и, по привычке положив ее на рукоять кнута, отвесила короткий поклон, больше похожий на кивок. Хозяин ответил ей тем же и оглядел ее «наглядное пособие».

— А откуда это раб? — поинтересовался он.

— Это наемный раб, — ответил Дагар, настолько поспешно, словно его в чем-то обвиняли. — Я одалживаю его у одного моего знакомого специально для таких уроков, а потом сразу оправляю назад.

— Неплохая, кажется, у него работа, а! — Руйвош ухмыльнулся. Мабек Дагар почтительно рассмеялся в ответ, но хозяин на этом не успокоился. — Скажите, а девочки тоже на нем тренируются?

— Рабыни должны уметь все, почтенный Руйвош, — госпожа Дарина утвердительно кивнула, а Руйвош повернулся в сторону девочек.

— Их семь. Это все рабыни четвертого года обучения? — тон стал более деловым, хотя масляный огонек из глаз никуда не исчез.

— Да. Их вначале было девять, — принялся объяснять управляющий. — От одной пришлось избавиться еще на втором курсе. Ну, вы помните эту неприятную историю? А еще одна погибла меньше года назад. Такая нелепость! Споткнулась на лестнице, упала и разбила голову о ступени. Нам было очень жаль! Такая красивая была девочка, очень хорошим товаром могла стать, — сожаление в голосе Дагара было вполне искренним. — Ойя ее звали…

— Ну, Ойя так Ойя, — Руйвош махнул рукой. — Какое теперь имеет значение? Хотя жаль, конечно!

Хозяин медленно двинулся вдоль ряда рабынь, осматривая свое имущество. Занила, как и было положено, опустила глаза в пол, ожидая, когда очередь дойдет до нее. Правда, так простоять ей удалось не долго.

— Хорошенькая, правда? — голос Руйвоша раздался откуда-то слева. Занила скосила глаза в ту сторону, стараясь не поворачивать головы, и чуть не выругалась вслух: внимание мужчины привлекла не кто-нибудь, а Ларка! Конечно, за последний год она превратилась в действительно очаровательную девушку с пухлыми губами и пушистыми русыми локонами. Но в компании остальных рабынь, среди которых было не мало по-настоящему ярких красавиц, она считалась чуть ли не дурнушкой. Надо же было такому случиться, что хозяин положил глаз именно на нее! Руйвош приподнял лицо девушки за подбородок и заставил взглянуть на себя. Ларка, совершенно не привыкшая к такому обращению, мгновенно зарделась. Густой румянец залил ее щеки, шею и даже грудь. Да… Кажется, Занила начала понимать, чем она так зацепила господина Руйвоша! Простые холщовые платья рабынь были по-летнему открытыми, и глубокий вырез не скрывал большой и пышной груди Ларки. Она по-прежнему оставалась довольно пухлой девушкой, но значит, и это тоже ему нравилось! А уж теперь, когда от волнения Ларка дышала глубоко и неровно, в вырезе ее платья открывался такой вид!..

Фигура самой Занилы только в последний год начала понемногу приобретать взрослые очертания. Впрочем, всем было ясно, что «пышной» ее вряд ли когда-нибудь назовут. И, кажется, сейчас она была откровенно этому рада!

А Руйвош чуть слюнями не истекал, заглядывая в декольте платья рабыни, и явно с трудом удерживался от того, чтобы вслед за взглядом не запустить туда еще и руку. Наконец он отпустил ее и пошел дальше. Бегло посмотрел на других девочек, но больше ни перед кем не задержался и развернулся назад к Мабеку Дагару. Заниле послышалось или и правда раздалась пара облегченных вздохов?

— Вернемся в мой кабинет? — осторожно предложил управляющий.

— Да, конечно, — Руйвош двинулся в сторону услужливо распахнутой перед ним двери, но на пороге вдруг замер, наклонился к Мабеку Дагару и что-то шепнул ему. Потом обернулся и бросил еще один взгляд на Ларку. Взгляд этот Заниле не понравился. А еще меньше ей понравилось мгновенно вытянувшееся лицо управляющего. Тот ничего не возразил, только коротко кивнул и вышел из комнаты вслед за хозяином.

Дарина тоже смотрела на закрывшуюся дверь, словно та могла объяснить ей, что происходит. Наконец надсмотрщица заставила себя хотя бы встряхнуться, если уж не сосредоточиться на уроке. Она посмотрела на покорно застывшего в центре комнаты раба. «Наглядное пособие» было явно в нерабочем состоянии. Это оказалось последней каплей. Дарина задумчиво поджала губы и махнула рабыням:

— На сегодня все!

В коридор из кабинета Занила вскочила чуть ли не первой и уже там, в относительной прохладе, подождала Райшу и Ларку. Ларка все еще была интенсивного розового цвета.

— Что я сделала не так? — воскликнула она, прислоняясь спиной к стене.

— Лучше спроси, что ты сделала слишком «так»! — многозначительно подняла бровь Занила. Ларка вкинула на нее глаза, полные искреннего недоумения, обрамленные светлыми загнутыми ресницами. (Как ресницы тоже могут быть кудрявыми, Занила искренне удивлялась каждый раз, когда видела вблизи ее глаза.)

— Я его боюсь! Вдруг он прикажет со мной что-нибудь сделать?

Занила вспомнила тот короткий обмен репликами между мужчинами перед тем, как они вышли из комнаты. «Похоже, уже приказал!» Но Занила просто не могла объяснять все это такому совершенно безобидному и бесконечно наивному существу, как Ларка!

Наступивший вечер не принес прохлады, и спокойствия в школу он тоже не принес. Здание было похоже на растревоженный муравейник. Все до самой маленькой рабыни знали: хозяин Руйвош еще не уехал!

А перед ужином пропала Ларка. Занила, словно предчувствуя что-то, целый день старалась приглядывать за ней. Но по дороге в трапезную ее отвлекли, всего на минуту, но этого оказалось достаточно, чтобы Ларка бесследно исчезла. Весь ужин Занила просидела как на иголках, а потом сразу же бросилась в спальню. Как оказалось — зря. Рабыни не было и здесь.

Зато ей на встречу с подоконника скользнул Кор. Зверек подпрыгнул и, уцепившись острыми коготками за ткань платья, проворно забрался по нему к ней на плечо. Звереныш проделывал этот трюк каждый раз, встречаясь со своей хозяйкой, и каждый раз Занила удивлялась, как ему, обладателю когтей в эцб длиной, удавалось даже не задеть ее кожу, не то что поцарапать! На этот раз Кор повис у нее на груди и, тычась в шею мокрым подвижным носиком, принялся обнюхивать. Занила покорно подхватила его под задние лапки, и тонкий длинный хвост с пушистой кисточкой на конце тут же обвился вокруг ее запястья в виде своеобразного браслета.

Девушка опустилась на свою кровать, пристроив Кора на коленях, и достала из кармана пирожок, припасенный специально для него. Развернула салфетку и протянула угощение зверенышу. Тот довольно зацокал и потянулся когтястыми крошечными пальчиками к сдобе, аппетитно пахнущей мясной начинкой. Кор время от времени охотился и днем и вряд ли когда бывал по-настоящему голоден к вечеру, но Занила никогда не забывала прихватить для него из трапезной какое-нибудь лакомство. Вспомнила об этом и сегодня. Вот только сейчас даже не смотрела на зверька, который у нее на коленях нагло раздраконил булку и теперь методично выбирал из серединки мясной фарш. Крошки летели Заниле на колени. Заметив состояние хозяйки, Кор оторвался от еды и, уставившись на нее влажными темно-фиолетовыми глазами, недовольно зацокал. Занила вздрогнула и посмотрела на него, словно только сейчас заметив его присутствие, задумчиво провела рукой по его по-летнему шелковистой шерстке.

— Я не знаю, что делать!

Хвост Кора гневно метнулся из стороны в сторону, а жуткая мордочка сморщилась еще сильнее, обнажая два ряда длинных острых зубов.

— Я не могу, — возразила Занила. — Если бы я могла! Но мне просто не справиться с ними! Я ничем ей не помогу, — она только сейчас замета крошки, засыпавшие ее платье, и принялась стряхивать их. — Ох, ну ты и звереныш!

В комнату вошли другие девочки-рабыни. Они привычно разошлись по комнате, занявшись своими делами, только Райша опустилась на краешек кровати Занилы. Придвигаться ближе, когда на руках у подруги был ее зверь, она справедливо опасалась.

— Ларка так и не появилась, — неуверенно проговорила она, то ли спрашивая, то ли утверждая.

— Я заметила, — Занила кивнула. А что еще она могла сказать?

— Может, пойти ее поискать?

— Не вздумай! — Райша и Занила одновременно вскинули глаза на Н'ори, остановившуюся возле кровати, но спросила именно Райша.

— Почему?

— Райша, ты, кажется, собиралась отнести платья в прачечную? — вкрадчиво поинтересовалась Н'ори.

— Да я и потом отнесу.

— Райша… — зеленые глаза из-под кудрявой челки посмотрели очень многозначительно. Девушка вздохнула, но послушно поднялась с кровати.

— Ну, хорошо. Уже ушла.

Н'ори опустилась на освободившееся место в ногах кровати, аккуратно расправив на коленях платье. Занилу всегда поражало, как той удавалось всегда держаться с таким неизменным достоинством.

— Почему ты считаешь, что не стоит искать Ларку? — на этот раз спросила уже она.

— А ты не догадываешься, где она?! — легкая издевка, проскользнувшая в голосе, впрочем, вполне дружелюбная.

— Есть некоторые мысли, — Занила поморщилась и, заметив искренне недоумевающий взгляд зеленых глаз, чуть не выругалась вслух. — Именно поэтому и хочу пойти!

— И что ты собираешься делать? — осторожно начала Н'ори. Занила видела, как тщательно та подбирает слова. — Я знаю, на что ты способна…

— Ничего ты не знаешь! — грубо оборвала ее Занила и на этот раз все-таки выругалась. Может быть, Н'ори и не знала, но догадывалась, это уж точно! Занила прекрасно помнила, каким взглядом она смотрела на нее на следующее утро после гибели Ойи. Вслух она тогда ничего не сказала. Но в том, что Н'ори о многом догадывается, сомневаться не приходилось! Занила вздохнула и попыталась объяснить. — Я не сделаю ничего такого, о чем ты боишься. Я просто должна ее найти! — Занила ссадила недовольно защелкавшего Кора на покрывало и собиралась встать, но тонкая белоснежная рука, прикоснувшаяся к ее руке, заставила ее остановиться.

— Ты странная, Занила! — девушка посмотрела на Н'ори, позволив легкой усмешке прокрасться в глаза, но ту было не так-то просто сбить. — Сначала ты ни на кого не обращаешь внимания, словно все окружающее тебя вовсе не касается, а потом вдруг привязываешься к кому-нибудь. Ты месяцами не разговариваешь ни с кем из рабынь, а потом бросаешься спасать кого-нибудь! В твои глаза бывает страшно смотреть, но я же вижу, как ты улыбаешься своему жуткому зверенышу! — Занила перевела взгляд с Кора, доедавшего пирог с выражением выполненного долга на мордочке, на рабыню, сидевшую напротив. И своему удивлению она тоже позволила отразиться в глазах. Ей вдруг пришло в голову, что после смерти Ойи Н'ори стала гораздо чаще разговаривать с ней. В компании Ойи она всегда была самой умной и спокойной. Неужели сейчас она считает, что ее рассудительность нужна Заниле?!

— Я просто должна ее найти, — повторила Занила и даже постаралась улыбнуться. Улыбка, кажется, вышла кривоватой. Зато Н'ори больше не стала останавливать ее, когда она поднялась с кровати и вышла из комнаты. Кор, звонко цокая коготками по каменному полу и потряхивая кисточкой на длинном хвосте, выскользнул вслед за ней.

Во дворе пахло пылью, раскаленной за день и повисшей в безветренном воздухе. Вечер принес в Догату тишину, даже птицы больше не пытались петь. Солнце, ярко оранжевое, скрылось за деревьями, но сквозь листву и гроздья лиловых цветов, к земле еще пробивались его лучи. Занила глубоко вдохнула приторно-сладкий аромат, прищурившись на заходящее солнце, и решительно зашагала через двор. Ее цель — небольшой двухэтажный домик, в котором располагались покои управляющего и надсмотрщиков из свободных, стоял сбоку от основного здания. Гостевые комнаты находились в нем же. Руйвош мог быть только там.

Вот так. Занила ни на минуту не засомневалась, где ей искать Ларку.

Проникнуть в домик оказалось совсем не сложно: задняя дверь из-за жары оказалась распахнута настежь. Занила скользнула за тонкую занавеску, защищавшую от пыли. Внутри она не была еще ни разу. Девушка огляделась по сторонам и, стараясь не шуметь, осторожно начала подниматься вверх по лестнице на второй этаж.

Коридор, одинаковые двери с обеих сторон, стены обшиты деревянными панелями, на полу пушистый ковер. Ковер — это хорошо: можно красться не так осторожно. Впрочем, двери не совсем одинаковые — одна приоткрыта. Из-за двери раздавались голоса. Занила скользнула к ней и прислушалась.

— Но он портит товар! — шипящий от гнева голос Дарины сложно было перепутать.

— Он хозяин и делает то, что хочет! — а вот голос Мабека Дагара изменился до неузнаваемости, словно ему едва удавалось сдерживать перехлестывающее раздражение. — А ее мы потом все равно продадим. Ну да, дешевле.

— Я не для этого четыре года над ними вкалываю!

— Для этого, если он так скажет! — управляющий рявкнул так, как Занила никогда еще от него не слышала. Дарина, очевидно, тоже, потому что замолчала.

Занила двинулась дальше по коридору, чувствуя, как ее начинает трясти. Она больше ничего не хотела слышать!

Некоторые двери поддавались под ее рукой. Другие были заперты. Эти она просто пропускала: все равно не открыть! Одна комната пуста. Другая тоже. (Судя по хорошо знакомым Заниле свернутым в трубочку плакатам на стеллаже — господина Сарука.) Третьи покои оказались двухкомнатными. Точнее состояли из небольшого коридорчика, в котором Занила и оказалась, и самой спальни. Дверной проем между ними был закрыт только шелковой занавеской, к тому же отодвинутой в сторону. В комнате раздавалась какая-то возня. Занила, не глядя, прикрыла за собой дверь, чуть не прищемив хвост Кору, следовавшему по пятам за своей хозяйкой. «Как ему по деревянной лестнице бесшумно удалось проскакать?» — как-то на автомате подумала Занила, прислушиваясь: она точно знала, что коготки Кор втягивать не умел.

Стон. Этот голос Занила тоже узнала, даже несмотря на почти звериную боль и отчаяние, звучавшие в нем. Девушка метнулась к входу в спальню и остановилась, будто налетев на стену.

Роскошная широкая постель. Шелковые простыни. Ярко-зеленые. Смяты. На кровати два тела. Впрочем, от Ларки видны только руки, ремнем прикрученные к витой спинке кровати, да русые локоны, разметавшиеся по подушке. Тоже шелковой. И тоже ярко-зеленой. На ней (по-другому не скажешь) мужчина. Опознается тоже только по волосам, а точнее по черной бархатной ленточке, стягивающей тощенький хвостик. Ну не видела никогда Занила господина Руйвоша с такого ракурса! Ракурс, а точнее задняя его часть, был толстым, красным и блестящим от обильно выступившего пота. Двигался. В смысле, Руйвош. По простыням. Шелковым. Ярко-зеленым. Всем весом придавив женское тело под собой. Пыхтел тяжело, всхлипывая. А Ларка больше не стонала. Она отвернулась, запрокинув голову, уткнувшись лицом в подушку. Она сделала все, что могла — отвернулась.

И яркое хоть и вечернее солнце, проникавшее в комнату сквозь даже не зашторенные окна. Прямо на кровать. Высвечивая каждую деталь этой сцены. С беспощадной яркостью. Кажется, солнце Занила ненавидела больше всего. Или уже не солнце? Ненависть поднималась волной, грозя затопить сознание.

Занила почувствовала, как что-то тянет ее за подол. Обернулась, взглянув вниз. Возле ее ног сидел Кор и, вцепившись зубами и передними лапками в ее платье, изо всей силы тянул ее прочь от спальни, к двери. Когти длинные, загнутые. Когда он хотел, звереныш умел вцепляться так, что оторвать его можно было, только вырвав клок из ткани. Но Занила и не собиралась этого делать. В круглых темно-фиолетовых глазах, устремленных на нее с совершенно человеческой разумностью, были страх и решимость. Кор боялся того, что может натворить его хозяйка. И, если она прямо сейчас не уйдет, он вцепиться не только в ее платье!

«Наверное, это и есть беспомощность!» Занила не произнесла это вслух, но Кор понял или просто что-то почувствовал по выражению ее глаз, потому что выпустил подол платья из лапок. На ткани остались крошечные дырки. Занила шагнула прочь от спальни, распахнула дверь, вышла и прикрыла ее за собой. В коридоре, прислонившись к противоположной стене, стоял Мабек Дагар.

Удивиться не получилось. Испугаться тоже. Занила прислонилась спиной к двери и выжидательно посмотрела на управляющего.

— Наблюдаешь, рабыня? — усмешка, прячущаяся в пушистых усах. Такая спокойная, уверенная, знакомая. Если бы Занила несколько минут назад не слышала, как он орал на свою помощницу, в бессильном гневе срывая голос, она бы поверила, что он вполне контролирует ситуацию! Но теперь… Занила знала, что видит лишь маску. Как же часто он прячет за ней свои истинные эмоции? — Много увидела? И как, тебе понравилось?

«Интересно, по моим глазам правда похоже, что мне понравилось?» — подумала Занила. Она молчала, как тогда, много лет назад, слова рухнув в то состояние, когда слова бессмысленны.

— Это хорошо, что ты смотрела, рабыня! Учись. Тебе нужно многое узнать, чтобы стать по-настоящему дорогим товаром!

«Таким как та, на постели с зелеными простынями?!» — ярость налетела и смела сознание в одно мгновение, не дав ей даже время испугаться. Слепая ненависть, жажда крови! Рабыня оттолкнулась от двери, делая шаг в сторону управляющего, уставившись в его лицо огромными немигающими глазами, ставшими темными от предельно расширившихся зрачков. В другой момент Мабек Дагар бы испугался, но сегодня его самого душила ярость, лишив способности бояться чего-либо.

Знакомое «Кор-р-р-р и щелк-щелк-щелк» откуда-то сбоку. Занила обернулась: Кор сидел на верхней ступени лестницы. Далеко, но мужчине достаточно лишь повернуть голову, чтобы его увидеть.

Занила повернулась и бросилась прочь. Бегом по коридору, чуть не скатившись с лестницы, прочь из дома.

— Ты все хорошо разглядела, рабыня? — голос догнал, когда она была на первом этаже. — Или, может быть, вернешься и досмотришь?!

Солнце село. Или просто ушло ниже линии стены, окружающей школу. Жара все та же. Длинные тени расчертили двор. Неподвижный воздух пахнет пылью и нартовыми цветами: горько и приторно сладко.

Занила ворвалась в школу, задыхаясь, словно бежала целую вечность, но не остановилась. Дальше по коридору. Вперед! Ярость душила ее, ослепляла, мешала думать… А бег словно был единственным спасением. Занила распахнула первую попавшуюся дверь. Какая-то учебная зала. Неважно! Выхода не было. Не из комнаты — от себя!

А Кор все вертелся под ногами, не отставая от нее не на шаг, словно боялся отпустить. Может и не зря? Рыжее кружево сияло как-то особенно ярко. Снова Занила провалилась на другой уровень зрения, даже не заметив. Но это тоже не важно!

— Зачем ты меня оттуда увел?!

Кор что-то защелкал, метя по полу пушистой кисточкой на хвосте. Пальцы Занилы сомкнулись на рукоятке шпильки в волосах — ее единственном оружии. Нет, этого мало! Нужно больше! Занила заметалась по комнате. Шкафы, стеллажи, подушки на полу, масляная плошка в простенке между окнами, огонь горит… Горит! Сжигает! Бессильная ярость выплеснулась наружу, сводя с ума… И огонь вдруг вспыхнул. Над крошечным фитильком взметнулось пламя высотой в амм! В плошке просто не могло быть столько масла! Шторы, оказавшиеся на пути огня, вспыхнули мгновенно. Яркое бело-желтое пламя метнулось по ткани вверх и вниз.

Занила словно в ступоре застыла посреди комнаты, глядя на пожар. Устроенный ей?

Времени не было. Девушка метнулась к окнам, сорвала вовсю полыхавшие шторы, пока огонь не успел перекинуться дальше. Мельком успела порадоваться, что на полу нет ковра. Назад за шторами с другой стороны окна, теми, что еще не успели загореться. Бросить их сверху на полыхающую ткань.

Пламя исчезло, только темно-серый резко пахнущий дымок поднимался к потолку. Занила закашлялась и в изнеможении опустилась на пол. Потушить небольшой пожар было не так уж и сложно. Откуда же тогда эта усталость? Она откинула в сторону верхние шторы, которыми тушила, и посмотрела на то, что осталось под ними. На полу были хлопья пепла — то, что меньше чем за минуту осталось от добротной ткани.

Гнева больше не было. Ни ненависти… Только пустота и бесконечная усталость, навалившаяся неприподъемным грузом. Занила медленно поднялась на ноги. Нужно было придумать, куда девать шторы. Если их еще можно было так называть?

* * *

1275 год от Сотворения мира.

Ночь, кажется, уже совсем скоро вступит в свои права. А Занила все еще в школе. И, Нарил прав, она больше никуда не торопиться. Разве что только идти готовиться к завтрашнему аукциону? Прихорашиваться, подбирать наряд… Занила хмыкнула, представив себя за этим занятием. Золото от продажи получит Мабек Дагар, значит это ему и заботиться об успехе торгов! Впрочем, он и позаботился.

— Позволить себя продать. Позволить себя купить… — проговорила рабыня, задумчиво глядя в окно.

— Я вижу, ты приняла решение? — осторожно поинтересовался Нарил. Так осторожно, будто опасался ее реакции.

— А у меня есть выбор? — спокойный наклон головы, никак не вяжущийся с горькой язвительностью фразы. А по тону голоса тоже ничего не понять. И старый раб в который уже раз поймал себя на мысли, что не может найти в этой совсем еще молодой рабыне ничего детского. Он и четыре года назад не мог. И это ее спокойствие! Словно тонкая корочка льда, под которой водоворот! Ему вдруг захотелось подойти, схватить ее за плечи и хорошенько встряхнуть. Узнать, какой омут там, подо льдом, до того, как ступить на него! Кого же завтра угораздит купить это светловолосое чудо?!

— Темные боги! — здоровая рука снова ерошит короткие волосы. — Большинство рабынь мечтают быть проданными в богатый дом. Есть рабыни, которые никогда не смиряются со своей судьбой. Они сбегают снова и снова, пока не находят свой конец. Я надеялся, что ты когда-нибудь сумеешь стать одной из первых. Я боялся, что ты одна из вторых. Но ты не относишься ни к тем, ни к другим! Тебе временами наплевать на собственную жизнь! Я ведь знаю тебя достаточно! Как тебе удается надевать маску имущества, которому все равно, что с ним сделают? Словно сделают это не с тобой! Это что твой способ ничего не бояться? Даже смерти?

— Не бояться смерти, Нарил, еще не значит хотеть умереть! — девушка развернулась к нему от окна. — Ты прав: смерти я не боюсь. Но у меня в этой жизни есть определенные обязательства. Есть тот, кому я должна! И пока я не верну свой долг, я не буду свободна от своих обязательств. Я, знаешь ли, не хочу умирать должницей! — горькая усмешка, кривящая изящные губы, — единственное, что, кажется, было у нее от улыбки.

— Значит, завтра ты позволишь себя продать. Нарядить, вывести на подиум, показать всем этим собравшимся важным господам, раздеть… Продать? Понимаешь ли ты, что завтра в это же время ты уже не будешь заперта в стенах школы? Да, ты будешь вряд ли свободна там, где окажешься, но тебя ведь учили, как рабыня может получить влияние! Ты достаточно умна для этого! Но хватит ли у тебя желания? Ты не думала: может быть, это твоя единственная возможность достичь того, чего ты хочешь?

Взгляд глаза в глаза. Два раба. Старик и совсем еще молоденькая девчонка.

— «В одну реку, говорят, не войти дважды. Но можно плыть вдоль. Тогда говорят: судьба», — медленно произнесла Занила и пояснила. — Это цитата.

— И как только госпожа Дарина не запретила тебе наведываться в школьную библиотеку, маленькая рабыня?

— Она же не знала, что я читаю. Книжки по этикету там всякие…

— Ты хорошо научилась притворяться безобидной.

— Это просто — главное не поднимать глаз.

— Удачи тебе, маленькая рабыня.

Занила улыбнулась в ответ на улыбку старого раба, на чьем лице она уже давно не замечала шрамов. Все слова сказаны и выслушаны. Пусть решения принимаются для того, чтобы быть измененными. Но одно уже, кажется, зависит и не от нее. И ритуальная фраза вместо прощания произносится сквозь улыбку мягким голосом, совсем не вяжущимся со смыслом слов:

— Найди своего врага!

Часть III. Если не хочешь умереть

Глава 1. 85 золотых

Салева, столица Догата. 1275 год от Сотворения мира.

Была ночь, и школа спала. Была ночь, и танцевальный зал весь был в ее распоряжении. Стояла тишина, и Занила никого не боялась разбудить. Да и чем? Легким шорохом шагов? Кожаные сандалии по каменным плитам. Шелестом одежды? Шелк ей предстоит надеть только завтра. Музыкой? Что вы! Только стук сердца, отбивающий ритм, и собственное дыхание, срывающееся с губ. Над Догатой стояла ночь, и вся она принадлежала ей! Время — единственное имущество рабов.

Занила бросила тело в прыжок, и тело послушно взмыло вверх. Опустилось вниз. Не так, как положено падать тому, кто летать не умеет. Этой ночью она была птицей, а значит могла взлететь в небо и вновь упасть, заприметив добычу. Упасть на пол коленями. Человеку рухнуть так было бы больно. Но она же была птицей.

Упасть на пятки, спина ложится на пол, голова запрокинута. Руки, закинутые за голову, зарылись в волосы, расстелившиеся плащом. Простому человеку так не лечь, да еще и с прыжка. Но рабынь в догатской школе учат еще и не такому. Завтра аукцион. День, когда ей нужно будет продемонстрировать все, чему ее научили другие. И все, что принадлежит только ей. Странное желание у рабыни?

Приподнять корпус, слегка подавшись вперед. Изгибы тела, соблазнительно выставленная вперед грудь. Волной повести плечами. Да, этому движению ее научили, чтобы маленькая рабыня могла покорять мужчин, сводить их с ума. Маленькая рабыня? Нет, уже нет. Пора прекратить называть так себя даже в мыслях. Маленькой рабыне ни к чему улыбаться так! И смотреть так уж точно!

Перекатиться на бок, вытягивая тело в одну ровную линию, в одну звонкую струну. Еще пара переворотов и замереть. Остановиться, вскинув лицо, оказавшись точно напротив того места, на котором сидит воображаемый хозяин — ее будущий хозяин, что уже завтра станет настоящим. Этому движению ее никто не учил. Откуда же могла знать эта девочка, видевшая мужчину только в качестве пособия на уроках, как роскошно смотрится ее тело, распластанное на плаще из собственных волос? А она и не знала. Змея же не задумывается о том, что ее тело на сером камне смотрится драгоценным ожерельем, — она просто греется на солнце. Занила была змеей. Ее тело замерло под замедлившийся стук сердца, остановивший время. Ее тело взвилось в воздух одним плавным текучим движением, как кобра бросается на добычу, и понеслось, закружившись в вихре, взметнув вокруг себя ураган волос, ничем не сдерживаемых. Занила уже давно не закалывала волосы, привыкнув к ним. Они не мешали ей распущенные, ей мешали ленты и шпильки. Кроме одной. Но та заколкой не была. Она была оружием, а оружие не может мешать.

Странная мысль для рабыни? Мелькнула и исчезла, сметенная вихрем. Человек не может двигаться так быстро? Но Занила и не была человеком. Она была ветром, горячим вихрем, налетевшим с дюн. И была песком, безжалостным смерчем взметенным до самых небес, осыпавшимся вниз, когда ветер, также внезапно, как налетел, стих. Осыпавшимся на землю… снегом, холодным белым пушистым медленным.

Занила осталась стоять на ногах, только остановилась. Это ее серебристые волосы рассыпались вокруг лица. И взгляд глаз, огромных с расширенными до предела зрачками, сейчас, в слабом свете масляных ламп, казавшихся черненым серебром — это тоже был танец.

Занила могла бы стать снегом. Тихим, медленным, пушистым, покорным… холодным. Ледяным! Замораживающим насмерть неосторожного путника, залюбовавшегося беззащитной хрупкостью одинокой снежинки!

Странные мечты у рабыни?

А тело уже двигалось дальше, оно замирало лишь на две секунды — на два удара сердца. Руки раскинуты в стороны, и от кончиков пальцев одной до кончиков пальцев другой по телу бежит волна, словно двигаются мышцы, которых просто не может быть в человеческом теле!

Этому движению ее учили. Или нет? Нет, так не получалось даже у надсмотрщицы. А вспоминается с трудом, все мысли и воспоминания не имеют ни малейшего отношения к ней здесь и сейчас. Конечно, ведь она не человек. Она стала водой — растаявшим снегом и водой — океанской волной, несущейся на берег. Вы еще на ее пути?

Занила уже давно перестала различать движения, которым ее когда-то научили, и движения, рождавшиеся сами вместе с мыслями и образами, появлявшимися в голове. Никто в школе больше не танцевал так. И ее вначале пытались переучить, подогнать под установленные каноны, загнать в привычные рамки. Но тело двигалось и жило в танце словно само по себе. Это завораживало.

Никто из рабынь больше не танцевал так! Их танцы были медленными и плавными, призванными разжигать похоть во взглядах мужчин. Но оказалось, что и танец Занилы не уступает им. Стоило лишь один раз увидеть, как она танцует, и это уже не забывалось. Потому что в ее танце была страсть, и жизнь, и безумство, и снова страсть… Никто в мире не танцевал так! Разве что только Эзра… Но в ее танцах была свобода. Как соленые брызги на губах, как свет маяка вдали…

Слезы на глазах у рабыни?

Руки вскинуты вверх. Лица не видно за ними. А все тело снова как натянутая струна, как стрела, рвущаяся в полет. Она стала болью…

А тело продолжает движение, медленно покачивая бедрами. Тело, предавшее душу? Тело, продолжающее стремиться вперед. Занила тряхнула головой, и волосы метнулись вперед из-за спины волной расплавленного золота, клубком обжигающих змей.

Попробуй уследи тут за руками! А руки скрылись в складках одежды, всего на мгновение, чтобы уже в следующее появиться с саблей. Золотая рукоять с вычурной гардой, широкое плоское плавно изгибающееся лезвие… украшенное камнями и стразами. Не настоящая. Декоративная игрушка, не из металла даже. Да и нужно ли настоящее оружие рабыне в танце, призванном услаждать очи своего хозяина?

Рабыня сомневается?

Она отклоняется назад, изгибая спину так, что волосы подметают каменный пол. Сабля лежит на животе, покачивается, посверкивает стразами, привлекая внимание к изгибам стройного тела. Ни один мужчина не сумет оторвать взгляд, а значит не заметит, что рабыня смотрит на него очень внимательно. Занила еще вначале танца четко представила, где находится воображаемый мужчина, и сейчас в очередной раз прикидывала расстояние до него и направление движения. А танец? Весь танец от начала и до конца был задуман, как серия движений, отвлекающих внимание, лишь повод, чтобы достать оружие и открыто приблизиться с ним вплотную к цели. Не эту глупую сабельку, какие мастерили сами рабыни из кожи, страз и блестящей бумаги. Именно ее.

Занила перехватила саблю, переложив ее себе грудь, и, выпрямившись, двинулась вперед, ни на минуту не прекращая покачивать бедрами и извиваться всем телом. И ни один мужчина не заметит, что руки взялись за саблю: одна ухватила изящную рукоять, а другая легла на «лезвие». А если и заметит, то не придаст значения.

До того места, где должен сидеть будущий хозяин, осталось меньше шага, то есть к мужчине она бы сейчас приблизилась вплотную. Сабля в руках, и левая дергает в сторону декоративное лезвие, и то легко отрывается от рукояти, открывая еще одно, гораздо меньше, тонкое, всего с ладонь длинной, но зато настоящее и заточенное на совесть. Короткий замах рукой (большего и не нужно, ведь к мужчине ты подошла вплотную) и кинжал, кажущийся таким жалким в сравнении с вычурной рукоятью, входит в горло мужчины.

Танец окончен. Она стала смертью.

Странный образ для рабыни?

Занила остановилась, заставив себя выпасть в реальность: полюбоваться, как брызнет кровь из перерезанной артерии, она успеет завтра. Танец окончен. А ведь этому тоже ее научила Эзра: танец как бой, где каждое движение рационально, и каждое может быть смертельно опасным. Бой? Что вы! У рабыни и в мыслях не было становиться воином: ей нужно нанести всего один удар.

Это ей кажется, или небо за окном посерело? Рассвет совсем скоро. Ночь кончилась, и завтра состоится аукцион. Танец был придуман и отрепетирован давно, каждая деталь отточена, оружие сделано и надежно спрятано. И эта последняя тренировка наполнила тело легкостью и уверенностью в себе.

Мабек Дагар не оставил ей выбора. Что ж, аукцион, так аукцион. Она позволит себя продать. Но понравится ли хозяину танец его новой рабыни? Холодная усмешка изящных губ, не добравшаяся до глаз, — единственный известный ей вариант улыбки. Как же не повезет тому человеку, кто купит ее завтра!

На рассвете Занила вернулась в спальню. Она рассчитывала пробраться не замеченной и улечься в свою кровать, будто провела в ней всю ночь. Но стоило ей распахнуть дверь, как она увидела Райшу, проснувшуюся и смотрящую на нее. Занила подошла к ней и осторожно присела на краешек постели.

— Почему не спишь? — остальные рабыни еще досматривали свои последние сны, поэтому Занила говорила шепотом. Райша фыркнула в ответ тоже шепотом. Шепотом получилось неубедительно.

— А сама-то где всю ночь пробродила?

— Я танец репетировала?

— Для аукциона?! — из глаз Райши пропали последние остатки сонной мути.

— Глупая, — Занила усмехнулась, но как-то совершенно не зло. — Кто же тебе на торгах танцевать даст? Там тебя только выведут и покажут. А танец это уже для нового хозяина, — девушка сделала многозначительную паузу и лукаво продолжила. — Чтобы ему еще больше понравиться!

— Ой, а я… мне тоже надо!.. — Райша попыталась метнуться с постели и бежать куда-то, но Занила удержала ее за плечи и вновь уложила на подушку.

— Куда? Уже совсем светло! — Райша послушно оглянулась на окна, сквозь ставни на которых пробивались лучи утреннего солнца. То ли от света, то ли от их шепота на своих кроватях заворочались, потихоньку просыпаясь, остальные рабыни.

— А где твой зверек?

— Загулял, — Занила пожала плечами. — Весна и все такое, — она постаралась, чтобы ее голос звучал как можно непринужденнее, надеясь, что дальше подруга расспрашивать не станет. Райша внимательно пригляделась к Заниле.

— Знаешь, репетиция это конечно хорошо, — проговорила она, — но ты что, так всю ночь и не спала? У тебя, между прочим, теперь синяки под глазами. Госпожа Дарина будет недовольна.

— Да? — Занила прикоснулась руками к лицу, словно вышеупомянутые синяки можно было обнаружить на ощупь. — Значит, мне пора умыться очень холодной водой.

Пока другие рабыни еще решали, пора ли им просыпаться или нет, в ванной Занила успела оказаться первой, и вода действительно была ледяная. Во всяком случае, чтобы ополоснуть лицо. Чтобы мыться дальше, Занила предпочла более теплую. Временами ей казалось, что за пять лет в догатской школе, она превратилась в совершенно изнеженное существо. А ведь когда-то она все лето на пролет купалась в речке, протекавшей возле их деревни. А лета на севере Махейна вряд ли намного теплее дождливых салевских зим.

Зеркало, мутное и с темными пятнами (кто же будет разоряться на что-то хорошее для рабынь) отразило ее лицо, еще более бледное, чем обычно. И глаза в окружении залегших из-за бессонной ночи теней тоже казались глубже и темнее обычного. Волосы, мокрые после мытья, свисали длинными прядями. Весь ее образ производил какое-то тревожное впечатление. Может быть, из-за страха, поселившегося во взгляде. Да, выражение собственных глаз Заниле однозначно не нравилось. Испуг и беззащитность — это хорошо, когда нужно сыграть на чувствах других. Но сейчас беспомощность в черненном серебре взгляда была ее собственная.

«Мабек Дагар отпустит Кора, — повторила самой себе Занила. — Он обещал и он отпустит.» Она должна верить, потому что иначе ей просто не найти сил действовать.

Занила всматривалась в то, что показывало ей зеркало. И в отражении собственных глаз она увидела свое отражение. Как это описать словами? Когда два зеркала ставятся напротив друг друга, получается бесконечный коридор — одно в другом. Вот и сейчас тоже самое. Только вместо второго зеркала ее собственные глаза. Конечно зеркало было слишком плохого качества, чтобы разглядеть что-либо четко. Но ей и не было это нужно. Просто пока она изучала собственное отражение, страх пропал из ее глаз. Нет, она не почувствовала себя увереннее, просто ее глаза не отражали больше ее эмоций — только то, что видели во вне. Вот так. Осталось только запомнить это ощущение и сохранить его.

Рабыня не торопилась одеваться. Зеркало, хоть и мутное, было достаточно большим, чтобы она могла видеть себя в полный рост. И Занила смотрела, словно видела в первый раз. Высокая. Она оказалась чуть ли не самой высокой рабыней выпуска. Стройная, и изящность это только оттеняется белоснежной кожей. Длинные ноги. Тонкие щиколотки и запястья. Кожа настолько светлая и прозрачная, что, кажется, под ней видна каждая косточка. Ей никогда не стать смуглее. И надо ли? Засомневается тот, кто никогда не видел этого безупречного белого сияния настоящей северянки.

Конечно, Занила смотрела на свое обнаженное тело далеко не в первый раз. В школе рабынь учили любить себя. А стесняться собственной наготы — такого здесь точно не преподавали. Но ей необходимо было посмотреть на себя еще раз, по-другому, как на товар, выставленный на продажу.

Когда Занила вернулась из ванной, она застала в комнате госпожу Дарину. Вообще-то надсмотрщица практически никогда не появлялась в спальнях рабынь, считая, очевидно, что это выходит за рамки ее обязанностей, но сегодня именно она принесла девочкам платья, в которых они появятся на аукционе. Торги должны были пройти после обеда, и весь день планировалось посвятить подготовке к ним. То есть, как формулировала это Занила, доведению товара до наиболее привлекательного вида. При появлении госпожи Дарины девочки, очевидно, быстро повскакивали со своих постелей, забыв о своих размышлениях просыпаться или нет, потому что сейчас стояли перед ней, послушно ожидая ее распоряжений. «Понятно, почему мне удалось вымыться в одиночестве», — подумала Занила, закрывая за собой дверь и отвешивая надсмотрщице положенный поклон. Та окинула ее критическим взглядом, решая, то ли похвалить за чистоплотность, то ли отругать за то, что всем пришлось ее ждать. В результате просто ограничилась кивком:

— Ну вот. Теперь можно и начинать.

После обеда, а точнее после времени, обычно отводимого для дневного приема пищи, потому что перед торгами покормить рабынь не посчитали нужным, семь девочек собрали в комнате напротив той, что была предназначена для аукциона. Там все приготовления уже давно были закончены и, судя по раздававшимся время от времени в коридоре звукам шагов и голосов, гости начинали понемногу собираться. Каждый раз, когда раздавались эти звуки, рабыни настороженно прислушивались. А потом тишина вновь сменялась потоком оживленных возгласов и замечаний, пусть произносимых шепотом, но оттого не менее радостных. Да, вот так. Радостное ожидание, возбужденное волнение, полное предчувствий, отнюдь не тревожных. Нет, Занила, конечно знала, о том, что большинство девушек вполне довольны своей судьбой рабынь и мечтают лишь о хорошем хозяине, но чтобы настолько?! Занила еще с утра решила, что будет смотреть на них, чтобы сообразить, как самой лучше всего себя вести. Но копировать это?! Особенно Райша. Наконец-то она получит то, о чем так мечтала: платья из богатой ткани, красивые украшения… Занила вдруг поняла, что сегодня действительно ее последний вечер в школе, а значит никого из этих девушек она больше уже никогда не увидит!

Чувство сожаления? У рабыни не может быть друзей, вообще никаких привязанностей — так им внушали. Это правило Заниле нравилось. Единственное, что может испытывать рабыня, — это чувство почтения к собственному господину. Это Занила, кажется, неплохо научилась изображать. Достаточно хорошо. На один вечер хватит.

К торгам все было готово. И товар тоже был готов.

Девушек одели в почти одинаковые платья, различавшиеся только цветом: пять лет достаточно, чтобы выяснить, что больше всего идет к тому или иному цвету волос, глаз, оттенку кожи. Занилу одели в ярко-синее. Сама она, если бы ей дали выбрать, предпочла бы что-нибудь светлое, возможно серебристое, но Дарина считала, что она слишком бледная, а ярко-синий придаст красок ее лицу. Что ж, может быть и придаст.

Кстати, платьями то, что на них было надето, можно было назвать лишь условно. Костюмы состояли из нескольких кусков тонкого шелка, хитро закрепленных в определенных местах. Вот девушка совершенно одета, но стоит лишь потянуть за нужный кончик, и кусок ткани останется у вас в руках, обнажая ее тело. В школе учили, как надевать такие костюмы, как в них ходить, но самое главное рабынь учили их правильно снимать. Впрочем на самом торге рабыням раздеваться самим не полагалось — они товар, который выставляют.

Никаких украшений, никаких сложных причесок, минимум краски на лице — покупатели хотели видеть, что именно они приобретают.

Занила стояла перед зеркалом, поправляя упавшую на лицо прядь волос, когда к ней подошла Райша. В ярко-красном костюме, потрясающе идущем к ее смуглой коже и заставлявшем ее глаза ярко гореть. Нет, глаза ее сияли и сами по себе.

— Сегодня твоя мечта исполнится? — проговорила она. Занила смотрела на их отражение. Они казались такими разными, особенно в этих ярких костюмах. Две рабыни.

— О чем ты?

— Ты попадешь в богатый догатский дом.

Занила хмыкнула, но тут же заставила себя превратить усмешку в улыбку. Ей нужно было попасть в совершенно конкретный дом. Она не стала объяснять Райше, что тот, кто ей нужен, вряд ли будет сегодня в числе покупателей. Она уже улыбалась, оставалось только кивнуть:

— И тебе удачи!

Мабек Дагар вошел в комнату, внимательно оглядел девушек цепким взглядом, выискивая недостатки. Выбрал из них одну, поправил ее локоны, и так уже лежавшие идеально, и кивнул, чтобы она шла за ним. Рабынь перед покупателями выставляли по очереди. Занила не знала, в каком именно порядке, а значит ей оставалось только ждать.

Девушки уходили вслед за управляющим и возвращались через некоторое время, еще более радостные и оживленные. Бросались к своим подругам, принимались что-то лихорадочно им рассказывать, делиться впечатлениями. Называли цену, за которую были проданы. 25 золотых, 30, 37. Хвалились?

На третьей или четвертой девушке, Занила обратила внимание, что называемая цена от раза к разу увеличивается. Мабек Дагар заранее знал, какая рабыня вызовет наибольший спрос! В этом порядке они и выставлялись на торг.

А она все еще ждала своей очереди. Занила почувствовала недоумение. Она слишком хорошо помнила слова Дарины, произносимые не так уж и редко: «Слишком худая, чтобы быть по-настоящему дорогим товаром!». Хотя сейчас ей вспомнились и другие слова, произносимые совсем иным тоном: «Северянка!» Да, в этом и заключалась ее главная ценность среди смуглых салевских красавиц.

Ушла Райша. Их оставалось всего двое: она и Н'ори. Минут двадцать, не меньше. Наконец Райша вернулась, придерживая разъезжающиеся куски шелка, бросилась к Заниле, радостно повторяя:

— Пятьдесят золотых! Пятьдесят! — словно сама не верила. Большего она рассказать не успела, потому что подошел Мабек Дагар, высвободил Занилу из цепких пальцев Райши и повел за собой.

Короткий коридор, дверь распахивается перед ней. Занила перешагнула через порог, и зацепилась тонким длинным каблуком за край ковра, чуть не споткнувшись. Мабек Дагар обернулся, одарив ее многообещающим взглядом.

«Да неужели я волнуюсь?!» Занила шагнула вперед, в центр ярко освещенной комнаты, представлявший собой полукруглый подиум. Совсем небольшой, лишь на тефах приподнятый над остальной частью залы, где на пушистых коврах и мягких подушках расселись мужчины. Где-то около дюжины — Занила не считала. И не рассматривала их, заметила только, что среди них были как богатые господа (мероприятия такого уровня в Догате было престижно посещать лично), так и простые купцы — очевидно лишь представители богачей из других городов.

Занила вышла на центр подиума и остановилась, как ее много раз учили. А Мабек Дагар уже начал что-то рассказывать о ней. Она лишь различила слово, которое недавно вспоминала: северянка, а дальше уже не слушала. Она вдруг только сейчас поняла все значение его взгляда, которым он посмотрел на нее на пороге. Не из-за того, что она споткнулась. Он напоминал ей о Коре. Глупость какая! Разве она может забыть?

Не думать об этом. Лучше вообще ни о чем не думать. Зеркало, холодное зеркало, равнодушное зеркало, прозрачное зеркало, гладкое зеркало… В нем нет ничего кроме того, что ты сам ему покажешь. И даже это не задержится в нем ни одной лишней секунды, стоит тебе лишь отвернуться. Соскользнет, оставляя безупречно чистую поверхность.

Занила легко и привычно скользнула на другой уровень зрения. Почему-то так ей всегда гораздо проще удавалось сохранять спокойствие. Может быть, потому, что здесь ей было, чем заняться.

Масляная лампа на стене. Нет, в комнате, конечно, далеко не одна лампа: освещение более чем яркое, но именно эта лампа висит прямо напротив Занила, и она может смотреть на нее, не поворачивая головы. Пламя горит. Даже на вид горячее и… пушистое. Крошечный фитилек, но Занила видит его достаточно четко, чтобы различить тончайшее ярко-оранжевое кружево. Если его можно так назвать. Нет, паутина нитей видна достаточно отчетливо даже несмотря на то, что они постоянно дрожат и мерцают. Но можно ли назвать кружевом то, что не имеет закрытого контура?! Линии не смыкаются. Они выходят из единого центра, а потом распадаются на отдельные нити. Впрочем, откуда Заниле знать, как должно выглядеть кружево. У нее не так много материала для сравнения — только она сама и Кор. Больше она нигде ничего подобного не встречала. Ну, может быть, еще в воздухе. Хотя то перламутровое сияние кружевом назвать можно было лишь условно.

Занила смотрела на огонь и вспоминала, как однажды ей удалось заставить пламя разгореться сильнее. Ха! Разгореться сильнее? Да тогда огонек вот такого же светильника взметнулся на целый амм, спалив шторы. Ей едва удалось замести следы, но даже это не остановило рабыню. Занила вновь и вновь пыталась повторить тот опыт, часами просиживая перед масляными светильниками или свечками. Безрезультатно. Вот если бы знать, как это у нее в тот раз получилось!

Может быть, все дело в эмоциях, что она тогда испытывала? Гнев, боль, ненависть? Да, ее состояние в тот момент лучше всего описывает фраза: ненависть сжигает. Сжигает… Неужели суть в этом? Нет, ее это не устраивает: она хочет управлять своими способностями, а не ждать, пока ее эмоции в результате какого-либо события достигнут необходимого накала, а на глаза ей при этом попадется горящий огонь!

Попробовать сейчас? Продолжая сохранять с таким трудом достигнутое спокойствие? Занила мысленно посмеялась над самой собой: странное решение. Хотя, все равно заняться больше нечем.

Сосредоточиться на собственном кружеве, почувствовать каждую линию, каждый узел. Ощутить соприкосновение нитей с воздухом, сам воздух. Здесь в помещении он почти совсем прозрачный, перламутровые нити силы разрежены. Но ей хватит. По ним, дальше от себя, ближе к огню. Еще ближе. Вот так. Занила вспомнила, как в поисках ключа в первый раз проделала нечто подобное. Тогда ей нужно было расширять восприятие во все стороны сразу, и она чуть не потеряла саму себя, то есть едва не забыла, куда возвращаться. Хорошо, что сейчас не нужно было это повторять и можно ограничиться всего одним направлением. Вот так. Почти вплотную к крошечному пламени…

Вскрик, который к счастью удалось удержать в собственных мыслях. Жжется! Она приблизилась к пламени и обожглась! Ощущения были точь-в-точь такими, как если бы она просто подошла к лампе и сунула палец в огонь. Или руку… А точнее все тело. Да, чувство было такое, будто она оказалась в огне сразу вся. Физические размеры огня ее сознание наотрез отказывалось учитывать!

Что же она делает не так, Темные Боги?! Захотелось ругаться. И не от боли. Кстати боли уже не было. Еще один вопрос для размышления: это ее усиленная способность к заживлению или боль вовсе не была настоящей? Интересно, а если бы она не отдернулась от огня, моментально влетев в собственное тело, а сумела задержаться подольше, она могла бы сгореть или хотя бы получить ожоги? То есть насколько это все было реально?

Попробовать еще раз?

Звук гонга, разнесшийся по комнате, заставил Занилу вздрогнуть, возвращаясь на первый уровень зрения. Оказалось, что в гонг бил Мабек Дагар. Он вернул изящный молоточек на подставку.

— Продано! — его хорошо поставленный голос раскатился по комнате ничуть не хуже удара металла о металл. — За восемьдесят пять золотых!

«Уже все?» — мысль эта была странной, словно возникшей откуда-то извне. Занила медленно наклонилась, подбирая части своего шелкового одеяния, лежащие вокруг на полу. Продана — значит она может одеться. Реальность, будто опомнившись, рухнула на нее волной: звуки, запахи, ощущение пушистого ковра под ногами… И словно воспоминания принадлежали телу, которое она на время покидала, а теперь вернулась, они обрушились на нее все сразу! Голос Мабека Дагара, нахваливающий товар; его пальцы, прикасающиеся к ее коже. Сначала к голове, снимая покрывало, скрывающее волосы, потом к плечам, кусок шелка закреплен на уровне груди, еще несколько, скрывающие ее ноги… Взгляды мужчин, их замечания, улыбки, вопросы… Мабек Дагар отвечает. Цена названа. Выше, еще выше… Мабек Дагар доволен. Восемьдесят пять золотых. Мабек Дагар доволен…

Зеркало. Холодное зеркало, равнодушное зеркало, прозрачное зеркало… Ну же! Как ей удавалось вызвать этот образ раньше? Ей нужно еще немного спокойствия, чтобы не наброситься на них, безо всякого оружия, просто когтями и зубами вцепляясь в их лица!

«Ты хорошо научилась казаться безобидной.

Это просто — главное не поднимать глаз.»

Главное не поднимать глаз.

А голос управляющего звучит, невольно заставляя прислушиваться:

— Мои поздравления, почтенный Бакур. Это весьма достойное приобретение!

И глаза невольно подняты от пола. Занила смотрит туда, куда и Мабек Дагар, на мужчину, сидящего на подушках в первом ряду, на ее нового хозяина. Его сосед слева, толстый смуглый, дружески хлопает его по плечу:

— Тебя вроде раньше, Рашид, на фигуристых тянуло?! — руки мужчины описывают в воздухе замысловатый контур, изображая прежние пристрастия Рашида Бакура.

Смех мужчин. Мабек Дагар вежливо присоединяется к нему. Но Занила уже услышала достаточно, и в памяти сами собой всплывают знания, затверженные на уроках истории и геральдики. Рашид Бакур — член Торгового Совета [Торговый Совет — выборный властный орган в столице Салевы. Его члены ежегодно избираются из наиболее влиятельных купцов. Количество членов не является постоянным, но колеблется в районе одной дюжины. Председатель Совета фактически является градоправителем Догаты. ] Догаты, один из богатейших купцов салевской столицы. Вот так, девочка. Райша будет тебе завидовать.

Мужчины еще обменивались шутками, а Занила получила возможность бросить еще один взгляд на своего нового хозяина. Еще довольно молодой. И память услужливо подсказывает: тридцать семь лет. Да, выпускницам догатской школы полагалось знать основные сведения о членах купеческого Совета. Главное направление торговли — оружие и рабы (конечно же!), а еще — поставка металла и кожи из Вольных Княжеств. Ничего особо изысканного. Товары простые, но зато всегда необходимые. Состояние свое получил в наследство от отца, но сейчас вполне успешно ведет дела.

Судя по его виду Занила бы этого не сказала. Во-первых, внешность этого молодого человека никак не вязалась с образом торговца металлом и оружием. Сам он, уж точно, был завсегдатаем модных портных и лавок, продающих благовония, притирания для кожи и прочие косметические премудрости. Дорогой костюм, так затканный шитьем, что истинный цвет ткани угадывается с трудом; холеные руки; волосы до плеч распущены. Нет, в Догате многие мужчины носили довольно длинные волосы, но большинство завязывали их в хвост и на этом переставали беспокоиться о собственной прическе. Эта же шевелюра явно была предметом гордости и постоянной заботы. Не у каждой рабыни в догатской школе волосы выглядели настолько ухоженными, а это о чем-то говорило! Не уступали волосам и усы: тонкие, переходящие в аккуратную тщательно выстриженную бородку. А вот бороды в Догате были не особенно в моде. Кто же ему посоветовал отрастить ее, и зачем? Чтобы скрыть не достаточно волевой подбородок. Занила мысленно усмехнулась, впрочем, до бороды этого человека ей не было никакого дела, а вот его глаза ей однозначно не нравились. Припухшие и покрасневшие, словно воспаленные от недосыпа или слишком бурно проведенной ночи. И не одной ночи. Радужка ярко-голубого цвета. Глаза могли бы быть красивыми, вот только этот цвет еще сильнее подчеркивал розовые от лопнувших сосудов бельма.

Занила почем-то моментально поняла: все, что рассказывали на уроках об этом человеке, его дорогой костюм и ухоженные волосы — все это не имеет ровным счетом никакого значения. Вся его суть в этих усталых воспаленных глазах!

Рука Мабека Дагара прикоснулась к ее плечу, отрывая от размышлений. Управляющий махнул в сторону двери, отправляя ее прочь из комнаты. Занила отвесила положенный поклон и послушно вышла. Она еще слышала, как Дагар объявлял последний лот сегодняшних торгов:

— А через минуту, почтенные господа, я предложу вашему вниманию редкостный цветок с далекого восточного побережья!

Оставшийся день заняли сборы. Да, проданные из догатской школы рабыни уходили из нее не просто так, а забирая с собой свою одежду и костюмы для танцев. Занила не знала, доплачивали ли новые хозяева дополнительные деньги за то, чтобы рабыня могла сразу же начинать развлекать их, не дожидаясь, пока ей что-нибудь сошьют или купят, или же все входило в уже оговоренную сумму золотых. Знала Занила только одно: свою «саблю» она в любом случае забрала бы с собой.

А вот еще раз поговорить, попрощаться друг с другом им так и не дали. Заниле сунули в руки узелок с ее вещами и вывели во двор, где ее уже ждали двое здоровенных мужчин-рабов — охранники, присланные ее новым хозяином. Они должны были доставить приобретение своего господина к нему домой. Сам Рашид Бакур пока оставался в школе, для произведения расчетов — как было сказано. Хотя сама Занила ни на минуту не сомневалась: все расчеты сведутся к обмыванию покупки в компании управляющего и остальных счастливых покупателей.

Нарил открыл перед ними калитку в воротах и отступил в сторону. С ним она попрощалась еще вчера. Занила смотрела на старого раба, на его изуродованное шрамами лицо и знала: его губы сейчас кривятся, потому что он улыбается ей вслед. Улыбка, предназначенная только ей.

Ворота закрылись за спинами ее охраны, и Занила поняла, что всего в третий раз за пять лет оказалась на улицах Догаты.

Идти было недалеко. Дом Рашида Бакура, как и можно было предположить, располагался выше по холму. Занила успела порадоваться, что ближе к вечеру жара в салевской столице немного спала. Если бы еще не пыль, за день поднятая с каменной мостовой и висящая в неподвижном воздухе. Занила запоминала дорогу. Причем не просто последовательность подъемов, спусков и поворотов, она старалась сориентироваться в практически незнакомом городе. После торгов она больше не видела Мабека Дагара и не смогла спросить его о Коре. Сдержит ли он свое слово и отпустит его? Сумеет ли зверек найти ее? Откуда же эта странная уверенность, что ей достаточно самой знать дорогу, чтобы он тоже сумел пройти по ней?!

Огромный трехэтажный особняк Бакура стоял в глубине не менее огромного сада. Кованные металлические ворота в сплошной каменной стене отворились, как только охранник за ними узнал рабов, сопровождавших Занилу. Рабы явно были предназначены всем своим видом демонстрировать богатство своего господина не в меньшей степени, чем сам дом или сад: высокие, крепкие в добротной кожаной одежде.

А дом был роскошным. Занила успела оценить это, пока встретившая ее женщина-рабыня вела ее в специально приготовленные покои. Мужчины-охранники остались снаружи. А рабыня, еще не пожилая, но казавшаяся старше из-за полноты, ничуть не удивилась ее появлению, а значит, ее господин уходил на торги с твердым намерением приобрести себе какую-нибудь новую игрушку.

Дом утопал в позолоте, коврах, почти скрывавших роскошную мраморную отделку пола и стен, и запахе дорогих благовоний. Вначале Занила пыталась разглядывать обстановку, следуя за своей провожатой, но где-то к третьей зале мелькание хрусталя, шелков, бархата, фарфора и вездесущей позолоты слилось в одно яркое пятно. А еще им навстречу попадались люди. Занила разглядывала их, а точнее их ошейники. У рабыни, что ее встретила, он был из тонкой белой кожи с золотой пряжкой. Милое такое украшение, хоть и со смыслом. Она кто-то вроде домоправительницы? Занила пожалела, что та не представилась. Сколько же всего в доме слуг и все ли они из рабов? Впрочем, Занила не собиралась задерживаться в доме достаточно долго, чтобы разузнать это.

Покои на втором этаже, в которые ее привели, оказались трехкомнатными. Рабыня велела ей оставаться здесь и прежде чем выйти спросили, не нужно ли ей чего-нибудь. Занила попросила поесть. А вы думали, она собиралась скромничать?! Рабыня усмехнулась, по достоинству оценив это заявление, и вышла, пообещав что-нибудь прислать, а Занила отправилась исследовать покои, в которых она оказалась. Она бы с удовольствием обследовала и весь дом: входы, выходы, коридоры с наименьшим количеством охраны. Но такое поведение новенькой рабыни может показаться подозрительным. Что ж, значит, этой ночью ей придется выбираться из дома, полагаясь только на собственное чутье.

Первой комнатой была спальня, не менее роскошная, чем весь остальной дом, и довольно просторная. Широкая низкая кровать, застеленная богатым покрывалом, гора разноцветных подушек и валиков, пушистый ковер на полу, в противоположном углу камин, по случаю жаркой погоды тщательно вычищенный и без дров, возле него низкий столик и подушки, побольше, на этот раз для сидения. На этом мебель заканчивалась, но Занила не собиралась расстраиваться по этому поводу — перед кроватью как раз оставалось достаточно свободного пространства для танца, что она собралась исполнять.

Вообще-то Занила предполагала, что в доме такого человека, как Бакур, должен быть целый гарем. Почему же тогда ее не отвели к остальным девушкам? Оставили здесь готовиться к приему господина? Что ж, это ее тоже вполне устраивало.

Вторая комнатка, совсем маленькая, оказалась отведенной под гардероб: комод с ящичками, шкаф с полками. Все пустое, только в шкафу на аккуратных плечиках висят два костюма для танцев. Занила совсем некультурно присвистнула, прикоснувшись к ним: вышивка золотыми нитями, жемчуг, драгоценные камни. Каждый стоил не менее пяти — шести золотых. Ее собственный, что она принесла из школы, был намного проще, но это еще не значило, что она от него откажется. А вот бубен, лежавший на одной из полок, оказался очень кстати. Значит, у ее танца сегодня будет музыкальное сопровождение. С бубном Занила тоже репетировала. Ей нравился этот музыкальный инструмент, особенно за то, что его можно было в любой момент просто отбросить в сторону, освобождая руки для чего-нибудь более стоящего.

Занила развязала свой узелок и принялась доставать из него вещи. Она, конечно, не собиралась задерживаться в доме, но и большинство из этих тряпок вряд ли могли понадобиться беглой рабыне. Первым она повесила, чтобы не помялся, свой костюм для танцев. Верх его состоял из полоски шелка, сплошь расшитой звенящими золотистыми монетками: если грудь даже с большой натяжкой вряд ли можно назвать пышной, трясти приходится хотя бы монетами. Этот «шарф» завязывался на спине так, что свободными оставались довольно длинные шелковые ленты. На конце каждой были также пришиты монетки, от этого ленты очень красиво покачивались при каждом ее движении — лишняя деталь, на которой мужчина может остановить свой взгляд. Следующей частью костюма был широкий пояс, тоже весь в монетках, надевавшийся на бедра, а уже к нему крепились куски тончайшего полупрозрачного желтого шелка. Причем прикреплялись они, просто продеваясь в специальные петельки, и так же легко снимались.

Повесив костюм, Занила отправилась в третью из отведенных ей комнат: через открытую дверь она еще раньше заметила, что это ванная. В отличие от гардеробной, эта комната ничуть не уступала в своей роскоши спальне. Если не превосходила ее. Везде бело-серый мрамор, отполированный до такой степени, что по нему страшно ходить. На возвышении огромная ванная — целый маленький бассейн, а над ней блестящие позолотой краники. Занила открыла их и совершенно несерьезно взвизгнула, когда в ванную полилась горячая и холодная вода. Да, о таком чуде, как водопровод [В Догате того времени центрального водопровода не было. Водопровод в доме позволяли себе только самые состоятельные жители. Вода при этом доставлялась из горных источников по-прежнему на подводах. Ею заполнялся особый резервуар, а уже из него по системе труб с помощью насосов подавалась в ванные господ. Часть при этом нагревалась, проходя через специальные котлы. Насосы чаще всего приводились в движение мулами или лошадьми, хотя существовало мнение, что наиболее производительны все же рабы. ], рабыня раньше только слышала! Да, в школе воду привозили в бочках и грели потом в чанах. А еще в ванной было зеркало. Именно такое, о каком она думала сегодня утром, — большое, идеально чистое и прозрачное.

Занила продолжила свое исследование, словно со стороны наблюдая за собой. Вот уж она не предполагала, что у нее такое любопытство вызовет богатство ее нового господина и роскошь его дома. И это его она собирается убить сегодня вечером! Впрочем, последний факт тоже нисколько не портил настроения Занилы.

Ужин съеден и унесен. Приносила его ей в комнату девочка-рабыня лет двенадцати-тринадцати на вид. Заниле, которой через пару недель должно было исполниться шестнадцать, она показалось совсем маленькой. Впрочем, дело тут, наверное, было не в возрасте. В школе ей многие девочки даже старше ее часто казались недостаточно взрослыми. Занила не заговорила с рабыней, пока ела, и та, собрав посуду на поднос, просто удалилась, вновь оставив ее одну.

Волосы снова вымыты, уже во второй раз за этот день. Кожа покрыта специальным составом, так что теперь все тело светится и мерцает в лучах масляных ламп. Костюм надет. Занила не торопилась, закрепляя на поясе шелковые платки. Двенадцать. Дюжина. Один за другим. Снимать она их будет также, пока не оставит всего пару, скрывающие ее обнаженное тело. О да, хозяину понравится ее танец! А к тринадцатой петле на поясе крепится сабля — не сразу и заметишь в волнах шелка. Никаких украшений. Золотые монетки, сияющая кожа, распущенные волосы ниже бедер — более чем достаточно. Ноги босые: не замерзнут на пушистом ковре. Бубен она положила на одну из подушек в комнате. Взять его — минутное дело. Все готово. Теперь нужно лишь дождаться господина.

Занила стояла в ванной напротив зеркала, разглядывая свое отражение, следя за тем, как ее губы беззвучно повторяют имя Рашида Бакура. Сладострастно? Вполне. Теперь это имя будет ассоциироваться у нее со свободой!

Звук открывающейся двери заставил Занилу вздрогнуть, как будто она и не ждала его вовсе. Рабыня обернулась, чувствуя, как ее сердце с места срывается в бешеный галоп. Не очередная служанка. Господин. Значит пора начинать. Он стоял в дверном проеме и смотрел на нее. Пуговицы роскошного камзола расстегнуты, открывая измятую рубашку, ухоженные волосы всклокочены, на лбу испарина. Но больше всего Заниле не понравились его глаза — еще более красные и воспаленные, чем днем. Мужчина окинул ее мутным словно бессмысленным взглядом и шагнул к ней. Занила заставила себя остаться на месте, подавив естественное желание отступить подальше от него. А Бакур с трудом стоял на ногах, его шатало так сильно, что он вынужден был тяжело опереться рукой о стену. Он был пьян, причем практически до невменяемого состояния. И почему-то Занила ничуть не усомнилась, что это было для него вполне обычным состоянием. Волна омерзения при виде этого человека, еще называвшего себя ее хозяином, накатила на нее, но Занила заставила себя собраться.

— Я приготовила танец для моего господина! — произнесла она, а точнее заставила себя пролепетать нежным голоском. — Позволит ли мне господин исполнить его?

Мужчина оторвался от стены и сделал еще шаг вперед.

— К Темным Богам танцы! — Бакур схватил ее за запястье и, не удержавшись на ногах, повалился вперед, прижав Занилу спиной к зеркалу. Крепкий запах вина, мужского пота и чего-то еще… Дыма? Травы? Наркотик!

«Чем же угощает Мабек Дагар своих покупателей?»

Холодные влажные губы мужчины вжались в ее рот, пока его руки лихорадочно ощупывали ее тело, срывая шелковую звенящую монетками ткань с груди. В школе ее учили, что ей следует раскрыть губы навстречу мужчине. Если она хочет ему понравиться. Но Занила, кажется, уже не хотела.

А какая-то часть сознания словно наблюдала за происходящим со стороны и даже подсмеивалась над ней: танец она для него приготовила! С ножом! Значит, до ножа пора добираться так.

Занила потянулась к сабле, закрепленной у пояса, но Бакур перехватил ее руки, до хруста сдавив запястья. Рабыня попыталась высвободиться. Он пьян! Это не должно быть так сложно! Но даже в таком состоянии мужчина все еще оставался сильнее ее.

Бакур свел ей запястья, перехватив одной рукой, и, оторвав от стены, практически волоком потащил за собой в спальню, бросил на кровать. Занила упала вниз лицом, перекатилась, чувствуя, что запутывается в собственных волосах, приподнялась, одновременно нащупывая правой рукой нож, замаскированный под саблю. Мужчина с силой толкнул ее, заставляя вновь рухнуть на постель, схватился другой рукой за пояс на ее бедрах и дернул, разрывая ткань, отшвырнул его прочь. Монетки жалобно звякнули, глухо стукнула о ковер сабля. Где-то в дальнем углу — на слух определила Занила: не добраться. Она выругалась, молча. Вслух она не произнесет ни слова, ни закричит, зовя на помощь (глупость какая!), ни заплачет. Она собиралась драться, а не сбивать дыханье!

Мужчина приподнялся над ней, освобождаясь от собственной одежды, и Занила воспользовалась этим, чтобы рвануться прочь, перекатившись по кровати. Бакур поймал ее за лодыжку, снова дернув на себя, и Занила вдруг на секунду встретилась с ним взглядом.

«А ему словно нравится, — совершенно неуместная в своей отстраненности мысль. — Дарина удивилась бы, узнав, что и на такой товар найдется спрос!»

Занила встретилась глазами с его словно застывшим взглядом, всего на одну секунду. Он ударил ее наотмашь, со всей силы по лицу, тыльной стороной ладони, перстнями, унизывавшими пальцы… Ее голова мотнулась так, что волосы упали на лицо. Бакур впился пальцами в ее бедра, разводя ей ноги, всем свои весом вдавив ее в постель, вжимаясь в ее плоть. Он снова впился в ее рот, прямо сквозь волосы, закрывавшие лицо, не позаботившись даже отодвинуть их в сторону. И Занила разжала губы, острыми зубами впившись в его губу, так сильно, как только могла! Он хрипло застонал, проталкивая свой язык глубже. Ее волосы, вкус его крови, заполняющей ее рот…

Занила отпихнула от себя потяжелевшее бесчувственное тело, заставив Бакура перекатиться по постели. Тот даже не подумал проснуться в ответ на столь бесцеремонное обращение: слишком был пьян. Его голова запрокинулась, и из приоткрывшегося рта раздался храп. Занила медленно села на кровати, поджав под себя ноги и обхватив колени руками. Сдвинуть ноги. Это казалось самым главным. Словно это могло что-то изменить?

Она сидела на кровати совершенно обнаженной, но вряд ли даже заметила это. И еще она была грязной. Ее бедра с внутренней стороны были перепачканы в ее собственной крови и в его… «Темные Боги!» — Занила почувствовала, что ее начинает трясти. Она скатилась с кровати, тяжело поднявшись на ноги. Ей нужно было в ванную. Немедленно! Смыть с себя все это… Надеюсь, там еще осталась вода?

Занила рассмеялась. Для разнообразия в слух. Она же не в школе, где на всех рабынь приносили пару бочонков. В водопроводе Рашида Бакура вода наверняка не кончается никогда. Только вот хватит ли ей этой воды?

Холодный мрамор обжег ее обнаженные ступни, заставив немного прийти в себя. Впрочем, желание вымыться никуда не ушло. Даже стало еще отчетливее. Занила повернула краники, пустив воду литься в огромную ванную, и, не дожидаясь, пока та наполниться, просто опустилась в нее на колени, принялась плескать на собственное тело. Схватила мочалку, лежавшую на краю ванной (Дорогая, из настоящих водорослей), и остервенело принялась тереть кожу на ногах. Только вот даже этого, кажется, будет недостаточно…

Кончики длинных распущенных волос утонули в воде, медленно заполнявшей ванную, начав липнуть к коже. Занила отбросила мочалку в сторону и, собрав их, завязала узлом на затылке. «Нужно найти какую-нибудь заколку или ленту» — мелькнуло у нее в голове. Первая «нормальная» мысль. Занила уцепилась за нее, как за спасение. Она уже отмылась. Настолько, насколько это вообще возможно. Ей нужно действовать, хоть что-то делать!

Только вот всей воды недостаточно…

Занила уронила лицо в ладони, сжавшись в комок. Она сидела в теплой, даже горячей воде, и никак не могла остановить дрожь. Единственное, на что ее хватало, — это не впиться ногтями в собственную кожу, не начать сдирать ее с тех мест, к которым он прикасался!

И всей воды недостаточно! Почему ни на одном из уроков ей не объяснили этого?!

Волосы, слишком прямые, чтобы быть послушными, высвободились из узла, вновь рассыпавшись по плечам. Они пахли им. Ни алкоголем, ни потом, ни дымом травы — чем-то еще, что было им… Занила схватила баночку с жидким мылом и не глядя зачерпнула из нее целую горсть, принялась втирать в волосы. В составе, наверное, были цветы нарта, потому что резкий приторно сладкий запах разнесся по комнате. Если бы он еще мог заглушить тот, другой запах.

Занила прополоскала волосы под струей воды и заставила себя подняться на ноги, вылезти из ванной. Полотенца, сложенные стопкой на полочке, были чистыми, но почему-то она никак не могла заставить себя взять их. Словно боялась вновь перепачкаться в его запахе. Будто все в доме Рашида Бакура было помечено им! И она теперь тоже… Ее господин. Она знала, что уже вымылась достаточно тщательно. И еще она знала, что сколько бы она не продолжала мыться, ей по-прежнему этого будет мало! Что ж, значит дальше ей просто придется жить с этим знанием. Просто еще одна вещь, которую не получиться забыть. Это хорошо, что для нее это «просто».

«Если ты немедленно не вытрешься, тебя начнет трясти уже от холода! — проговорила Занила, разворачивая полотенце. — Отлично, я уже сама с собой разговариваю для разнообразия!»

Если бы у нее еще хоть что-нибудь болело! Кажется, она только сейчас пришла в себя достаточно, чтобы задуматься об этом. Но ничего не чувствовала. «Это должно быть больно!» — она знала. Только вот ее организму, похоже, было все равно, после чего восстанавливаться: после очередного удара хлыста, или… после ласк ее нового господина!

Занила почувствовала, как ее губы кривятся в усмешке. Она смеялась над собой. Все верно, она же позволила себя продать. Только танец для ее нового господина не удался…

«Господин», — еще раз повторила Занила, остановившись на пороге спальни, словно пробуя это слово на вкус. Она называла так Бакура. Не хозяин. Хозяин — это тот, кто владеет. А господин — тот, кто отдает приказы, ну еще может заставить их выполнять. Пока может заставить — господин, но Хозяином ему не стать!

Занила опустила глаза на пушистый ковер. У нее возле ног валялся ее пояс, сорванный Бакуром: непривычно молчаливые монетки, ворох шелковой ткани, декоративная сабля… Занила присела на корточки, ухватилась за вычурную рукоять и, не выпутывая из тряпок игрушечного лезвия, просто вытащила настоящее.

Занила повернулась, в первый раз позволив себе взглянуть на мужчину на кровати. Бакур валялся все в той же позе, запрокинув голову и похрапывая. Смятая, наполовину расстегнутая, наполовину сорванная одежда. Свалившись с нее, он даже штаны не соизволил застегнуть! Занила почувствовала, как ее пальцы сжимаются на такой знакомой рукояти. Она убила бы его и так. Он дал ей еще и повод!

И что делать дальше, она уже тоже знала. В гардеробной висят два костюма для танцев, сплошь расшитых жемчугом и камешками. Спороть их займет некоторое время, но зато потом у беглой рабыни появятся деньги, чтобы затеряться в Догате.

Занила шагнула к кровати, но та оказалась слишком широкой, чтобы она могла дотянуться до мужчины, просто остановившись рядом. Ей нужно забраться на нее. Поборов в себе омерзение, Занила вскарабкалась на шелковые простыни, помогая себе свободной рукой, на коленях переползла поближе к Бакуру. Ее нож был совсем не большим: в свое время она побоялась украсть со школьной кухни что-нибудь более существенное. Да и как было спрятать здоровенный тесак? Но теперь она, кажется, жалела об этом. Ее нож был слишком маленьким, чтобы она могла с уверенностью бить в сердце, значит лучше шея.

Воротник рубахи расстегнут, открывая выпирающий кадык. Голова запрокинута, и под кожей отчетливо выделяются все жилы. Сюда. Ее ножик заточен достаточно остро, да и она сидит совсем близко, чтобы хватило всего одного удара. Занила слегка наклонила голову, придирчиво выбирая место удара. Нужно еще перерезать гортань, чтобы он уже не смог кричать. Занила на секунду остановилась, откинув волосы за спину: кровь наверняка брызнет во все стороны, не хватало еще снова их мыть, и, опершись на левую руку, ударила.

Словно почувствовав что-то, Бакур распахнул глаза за секунду до того, как сталь впилась в его горло. Занила уже не могла остановить удар и подкорректировать его тоже не успевала. А мужчина дернулся. Он был слишком пьян, чтобы что-то соображать, но он мотнул головой. Причем не от ножа, а наоборот к нему, и тонкое лезвие, которое должно было распороть сосуды и горло, скользнуло по коже, оставив лишь царапину!

А в следующее мгновение Бакур заорал. Она двумя руками пихнул рабыню от себя, заставив ее скатиться с кровати. Схватился за рану на шее и, увидев капающую с пальцев кровь, завопил еще сильнее, даже не сообразив: раз еще может так кричать, значит, его жизни нечего не угрожает.

Занила скатилась с постели, от неожиданности даже не успев ударить еще раз, и, перекувырнувшись, приземлилась уже на ноги. Дверь распахнулась, пропуская в комнату охранников. «Словно под дверью ждали!» — мелькнуло в голове у Занилы, а слуги на секунду даже опешили. Они ожидали, наверное, увидеть не меньше толпы убийц, а никак не обнаженную девчонку-рабыню с какой-то булавкой в руке!

А Занила не собиралась ждать, пока они опомнятся. Она бросилась на того слугу, что стоял к ней ближе всех, подпрыгнула, метя ножом в лицо. Мужчина отшатнулся, уходя из-под удара. Занила не стала его преследовать: у нее здесь еще достаточно врагов!

Она развернулась, полоснув лезвием по диагонали, сверху вниз. По воздуху. Нет, не по воздуху. Легкое сопротивление, встретившее клинок, и на обнаженном предплечье второго слуги расползается кровавая полоса.

Здесь для нее достаточно врагов!

Что это? Кажется, это чувство люди называют радостью?!

В самой нижней точке пальцы на мгновение подкидывают кинжал, за долю секунды привычным движением перебрасывая его в нижний хват. И вот он уже снова летит вверх. Мужчина хотел перехватить ее руку, но ловкая маленькая рабыня оказалась быстрее. Стремительный поворот вокруг себя так, что волосы, еще тяжелые и влажные, взметнулись волной, хлестнув его по глазам. И прежде, чем он успел снова их открыть, из-под волос рука с таким несерьезным лезвием. Снизу вверх, под подбородок, в шею, туда, куда она должна была ударить Бакура! Впрочем, слуга захрипел ничуть не хуже, чем мог бы его господин, и повалился на роскошный ковер, пачкая его в своей крови.

Ей было мало воды, кажется, крови теперь будет вполне достаточно!

Плохо только, что мужчины окружили ее со всех сторон. Их слишком много. Сколько? Пятеро? Нет, теперь уже четверо. И один как раз нападает! И спасает ее пока только скорость, да еще то, что они такие же рабы, как и она сама. А значит из всего оружия у них только деревянные дубины. Тоже страшные штуки, ничего не скажешь, особенно у таких здоровяков, как эти. Хорошее, только слишком громоздкое. А они столпились, мешая друг другу, не давая как следует размахнуться.

У Бакур продолжает вопить, сидя на своей кровати. Кажется, сейчас она особенно сильно начинала жалеть, что не перерезала ему горло!

Снова взмах ножом из стороны в сторону. Занила не надеялась так достать кого-нибудь — просто не подпустить к себе. И мужчина действительно отступает назад, давая ей немного пространства. Занила кувырком вперед ушла из-под удара, подкатившись как раз под ноги одного из слуг, со всей силы вонзив нож ему под колено…

Удар. Глухой. Занила успела еще понять, что ей удалось-таки перерезать сухожилие, и даже еще удивиться, что услышала звук. А в следующее мгновение темная волна боли взорвалась под черепом, затопив сознание.

Тени. Почему-то цветные. Разве тени могут быть цветными? Силуэты могут. Почему же ей тогда настойчиво приходит в голову слово «тени»?

Слова вообще вспоминались с трудом. А глаза открывались еще хуже. Или не открывались? Кто знает, пришла она в себя или все еще бредит, после того, как один из слуг-рабов все-таки достал ее по голове своей дубинкой. Скорее все-таки еще бредит. Потому что если бы она открыла глаза, она наверное смогла бы сообразить, на что же такое она смотрит. Сейчас же она видела только цветные тени. Ну, или силуэты, если вам так больше нравится. Неподвижные, нечеткие, цвета блеклые… Попытаться определить, где она находится? Занила отмела эту мысль как бесперспективную: она не может дальше понять, пришла ли уже в сознание!

Так, будем разбираться с тем, что есть. Цвета в основном серые, серо-коричневые с различными вариациями оттенков… Занила вздрогнула: что-то мелькнуло на самом краю зрения! Что-то живое? Трудно сказать. Во всяком случае это что-то было «ярче» чем все окружающее, и оно двигалось.

Попытаться присмотреться? Ха! Если предположить, что она все еще без сознания и бредит, то повернуть голову ей вряд ли удастся. Впрочем, если даже поверить, что она очнулась, легче от этого не становилось! Ну, ни сколько.

Но что-то, промелькнувшее на самом краю восприятия, похоже все понимало, потому что появилось вновь, на этот раз замерев прямо перед глазами Занилы. Во всяком случае, точно в центре того, что она видела. Оно вернулось и остановилось, позволяя рассмотреть себя.

И Занила снова вздрогнула. На этот раз от радости — она узнала это. Или точнее его! Желто-рыжее светящееся кружево, такое хрупкое и такое изящное в своем совершенстве! Она знала его. Она видела его столько раз, что успела до мельчайших подробностей изучить каждую сияющую нитку паутины, каждый узелок воздушного каркаса. Она знала, каково оно на ощупь: теплое, живое, пушистое… Такое же, как полосатая шерстка на его спинке… Кор!

Он появился, он нашел ее! Значит Мабек Дагар сдержал слово и отпустил его! Мысль появилась, будто подуманная кем-то другим. Мабек Дагар? Это имя всплыло в сознании Занилы просто как набор звуков, а смысл ускользал, никак не хотел складывать в четкую картинку. Словно все люди, все события остались в далеком прошлом и не имели к ее настоящему никакого отношения. Кроме одного имени, словно оно было неотделимо от ее собственного.

Кор!.. Волна счастья от того, что он рядом. И волна боли от того, что не дотянуться до него, не взять на руки, не погладить. Она даже увидеть его не может, нормально, так, как привыкла видеть на первом уровне зрения. Только золотисто-рыжее кружево, двигающееся, когда зверек шевелился. Наверное, он сидит напротив нее… Смотрит на нее? Как бы ей хотелось увидеть его глаза, его смешную-страшную сморщенную мордочку: младенца, старичка и демона! Как удавалось его темно-фиолетовым глазам без зрачка и радужки выражать не просто эмоции — мысли?!

А Кор сидит напротив нее и смотрит на нее. Он нашел ее. Он жив. Осталось только понять, жива ли она.

Волна воды в лицо. Холодная. Много. Потоком стекает по волосам. Занила попыталась вздохнуть сквозь воду, распахнув рот. То ли вода в легкие все-таки попала, то ли она просто разучилась дышать, но все внутри обожгло огнем, словно она вдохнула не воздух, а колючие металлические опилки. «Да, давно меня так не будили!» — эта мысль возникла первой в сознании, еще не решившем, а хочет ли оно просыпаться.

Яркий свет резанул с трудом приоткрытые глаза, и понадобилось усилие, чтобы осознать: это всего лишь обыкновенная масляная лампа, висящая на противоположной стене. Занила попыталась снова разлепить бесконечно тяжелые веки. Темная тень, метнувшаяся в лицо, и нет сил, чтобы просто мотнуть головой, уходя из-под удара… руки? Кулак, показавшийся наверное металлическим, врезается в челюсть, и боль взрывается черно-алыми пятнами за стиснутыми веками, бессильным стоном прорываясь сквозь сжатые зубы.

«Значит, ее заставили очнуться только для того, чтобы в очередной раз ударить, — вторая мысль, а следом за ней третья. — А до этого больно не было.» А вот это уже было плохо. Если ты точно знаешь, что тебя долго и методично били, но при этом уже ничего не чувствуешь, значит дело по-настоящему плохо — это Занила уже успела для себя уяснить. На практике. И боль от последнего удара тоже уже почти стихла, разлившись под черепом, и теперь доносилась словно откуда-то издалека. Было похоже, что ее тело уже перешагнуло черту, за которой еще было способно что-то чувствовать.

Сама не зная зачем, Занила вновь открыла глаза. Странное такое любопытство — знать, что с тобой будут делать дальше, если уж вновь потерять сознание не получается. Мокрые пряди волос налипли на лицо, но смотреть особо не мешали. И лампа на противоположной стене давала достаточно света, чтобы Занила могла разглядеть помещение, где находилась. Стены, сложенные из камней, никакой штукатурки, пол, похоже, земляной, на нем солома, не слишком-то свежая и чистая. Окон нет — даже не определить день сейчас или ночь. Впрочем, Заниле это вряд ли бы помогло: судя по ее ощущениям с одинаковой вероятностью пройти могло как несколько часов, так и несколько дней. Единственным источником света была уже упомянутая масляная лампа. В комнате, конечно, могло быть и что-то еще, но Занила этого просто не видела: повернуть голову — это, знаете ли, уже чересчур.

Людей кстати тоже не было видно. А ведь в комнате они должны были быть! По крайней мере один, тот, что минуту назад бил ее в лицо. В то, что он ударил ее напоследок и ушел отдыхать, Заниле не верилось. И ей очень сильно не нравилось, что она не видит, чем он сейчас занят. Попробовать повернуть голову? Легко сказать! Заниле не просто трудно было шевелиться, она вообще не чувствовала своего тела! Она вспомнила, как однажды, когда ее… (предыдущий? Нет, позапрошлый) хозяин, Варох-купец, избивал ее, ей удалось отключить себя от ощущений собственного тела. Тогда она это сделала осознано и тоже не от хорошей жизни. Но теперь-то с ней что?

— Все готово, господин, — голос где-то сбоку, мужской, немного хриплый, незнакомый.

— Я тебе сказал, чтобы она в сознании была! — заорал в ответ тот, к кому обратились «господин». Само кстати слово «господин» означало, что первый говоривший — раб. А второго Занила узнала — Бакур. — Что мне с нее такой?! — нога, судя по ощущениям обутая в сапог, пнула ее в лодыжку. Это Занила почувствовала. И сразу много чего еще, словно ее сознание наконец-то решило вспомнить о собственном теле. Рабыня почувствовала, что висит, не доставая ногами до пола. И руки, скрученные за головой, тоже почувствовала, каждый клочок кожи… Точнее то, что от нее осталось. Взвыть от боли захотелось в голос, и наплевать на господина Бакура, его подручного раба и собственную гордость. Не чувствовать собственного тела было, конечно, менее естественно, зато… Лучше как-то было!

— Да она вроде дергалась, — чья-то рука вцепилась в волосы и с силой дернула ее голову вверх, поднимая лицом к свету. Прямо перед собой Занила увидела лицо мужчины: широкое, почти квадратное, крупный нос, массивная челюсть, темная щетина на подбородке, щеках и даже шее. Все верно, раб. — Ну вот, даже глаза открыла! — он усмехнулся, и в его голосе Заниле почудилось что-то большее, чем просто желание угодить господину.

Рука отпустила волосы, но Занила заставила себя удержать голову прямо: усилие помогло хотя бы немного отвлечься от боли в руках, сведенных жуткой судорогой. Поворачивать ее пока правда не получалось, ну да Бакур и сам появился в поле ее зрения. Привычная краснота вокруг его глаз в свете слабой масляной лампы казалась черными тенями. А его шея была забинтована! Чистенький такой, аккуратненький, белоснежный бинт в несколько слоев. Занила вспомнила ту жалкую царапину, что она ему оставила. Да там бы даже кровь сама остановилась! Кажется Занила еще никогда ни по отношению ни к одному человеку не испытывала такого презрения! Если бы она могла, она бы расхохоталась ему в лицо.

— Ты еще ухмыляешься, тварь?! — лицо Бакура потемнело. Значит, он все-таки что-то заметил в ее глазах, или ей все же удалось усмехнуться. — Я тебе покажу, мразь, кто здесь будет ухмыляться! Давай уже! — это он рабу. — Я хочу услышать, как она заверещит!

Бакур отошел от нее, а Занила наконец-то смогла повернуть голову. Справа от нее возле стены был устроен небольшой каменный очаг. Сейчас в нем горел огонь, а возле него как раз и возился тот раб. Бакур отступил в сторону, чтобы он мог свободно подойти к Заниле. А на очаге прямо в пылающих углях лежали длинные металлические штыри. Простые ручки свешивались в стороны подальше от пламени, зато другие их концы успели раскалиться докрасна. Клейма. Занила никогда не видела ничего подобного, только слышала, что рабов за особо серьезные преступления могли заклеймить. Откуда же ей было знать, что это? Она и не знала, она поняла каким-то внутренним звериным чутьем! И тело рванулось из веревок, не замечая боли в вывернутых руках, выкручивая их так, как никогда не смог бы человек.

— Что, хочешь побыстрее узнать, какое украшение тебя ждет?! — ухмыльнулся Бакур. — Ничего, успеешь еще на своей шкуре налюбоваться!

Раб рукой в рукавице выбрал одно из клейм, внимательнейшим образом изучил пылающее-алый цвет наконечника и шагнул к Заниле. Остановился в полушаге от нее, словно выбирая место. Так просто и так буднично… Просто выполняя свою работу.

Занила попыталась пнуть его ногами, но лодыжки тоже оказались привязанными. Она дернулась еще раз, срывая кожу на запястьях в кровь, но на это раз даже не почувствовав боли. Мужчина примерился, отвел свободной рукой ее волосы и прижал раскаленное клеймо к ее груди, сразу под левой ключицей, выбрав место так, чтобы было видно в вырезе любого рабского платья.

Занила заорала. Это была даже не боль, это было что-то большее. Запах горелого мяса, все тело, превратившееся в кусок вопящей, сходящей с ума плоти, словно каждая мышца, каждый нерв вывернуты наизнанку, огонь, текущий по венам… Она не знала, почему до сих пор в сознании. Люди не могут пережить такое и продолжать видеть, понимать, что происходит вокруг. Каждая клетка тела, разрывающаяся от боли, которую просто не может вместить. Огонь, сжигающий тело!..

Мужчина оторвал клеймо от ее кожи, внимательно посмотрел на полученный результат, кивнул сам себе головой, очевидно удовлетворившись, и отошел прочь.

Свет масляной лампы снова показался нестерпимым, обжигая не хуже клейма. Боль, которая просто не может существовать! А она даже потерять сознание не в состоянии. Бакур, смеющийся в голос, словно никогда еще не видел ничего забавнее. Огонь, бегущий по венам!..

Раб наклонился к очагу, возвращая туда клеймо.

Огонь, сжигающий плоть!.. Боль, бессилие, ярость… Темная волна, захлестнувшая разум. Голос, сорванный до хрипа, до полной невозможности больше кричать. Огонь в очаге… Металл, навсегда заклеймивший ее тело!

И пламя взметнулось вверх.

Без топлива, без причины, ослепительной вспышкой. Раб не успел отшатнуться. Пламя лизнуло его руку, расплавляя плоть, моментально пошедшую пузырями. Он завопил, отскакивая прочь, спиной вперед. И удушающий запах горелой плоти, вновь заполнивший воздух…

— Что там у тебя? Что ты натворил, идиот?! — пламя осело еще быстрее, чем вспыхнуло, но Бакур не спешил приближаться к очагу и тем более не спешил рабу на помощь. А мужчина тихо подвывал, покачиваясь из стороны в сторону и баюкая обожженную руку.

Занила почувствовала, что больше не может держать голову, всей тяжестью тела повиснув на веревках. Волосы упали на лицо и на грудь, задели свежее клеймо, вызвав новый всплеск боли. Занила до скрипа стиснула зубы. Эта боль была совсем незначительной по сравнению с той, первой, но она знала, что именно сейчас могла бы потерять сознание. Сил больше не было, словно из нее вынули какой-то внутренний стержень. Словно она всю себя выплеснула в тот огонь. Но Занила вновь заставила себя открыть глаза. Она опять не поняла, как ей удалось заставить огонь вспыхнуть. О да, она это сделала не специально. Если бы она могла управлять им, она бы дождалась, пока к очагу подойдет Бакур, а не какой-то жалкий раб!.. А теперь главное — не закрывать глаз!

Она услышала, как распахнулась и вновь с глухим стуком захлопнулась дверь. Поднять глаза? Хотя бы послушать.

— Что здесь происходит? — новый голос, тоже незнакомый и тоже мужской. — Я думал, ты здесь, братец, с девчонкой развлекаешься. Но сейчас ведь Хейд вопил, я слышал? — полу вопрос полу утверждение, и легкомысленная насмешка первых двух фраз сменяется тревожной настороженностью последней. Впрочем, настороженность тщательно замаскирована. Занила все-таки заставила себя слегка повернуть голову: новый человек заинтересовал ее, насколько ее в таком состоянии вообще могло заинтересовать хоть что-то. Она повернула голову, и все тело вновь взорвалось болью. Как будто у нее на груди сидел какой-то зверь и вгрызался в рану, вытягивая из нее жилы. Но почему боль отдается даже в ноги?! А вот гнева уже не было, и ярости тоже, словно они сгорели во взметнувшемся пламени. И это было плохо: если нет злости, на чем еще можно удержать собственное сознание?!

— Я не знаю, что там Хейд с огнем натворил, — пробормотал Рашид Бакур. — Сам виноват!

Человек, называвший его «братцем», подошел к рабу и очевидно попытался посмотреть, что у того с рукой, но тот дернулся и застонал не позволив к себе прикоснуться. Мужчина тихо ругнулся:

— Иди, Хейд. Иди и найди лекаря!

— Да, господин Бакур, — раб вышел из комнаты, даже еще попытавшись поклониться, хотя ноги его слушались с трудом.

«Господин Бакур? Еще один?» — подумала Занила, чувствую, как всплывают на поверхности сознания сведения, крепко вдолбленные на школьных уроках. Эзис Бакур — двоюродный брат и младший компаньон Рашида Бакура. Далее учитель перечислял длинный список того, чем конкретно занимался этот человек в семейном бизнесе. Рабыням, конечно, думать не полагалось, но лично Занила всегда считала, что список это длиннее, чем у самого Бакура-старшего.

А мужчина взглянул на нее.

— А с девчонкой что?

— Сам не видишь?! — Рашид не слишком приветливо огрызнулся на слова брата. Впрочем, оба мужчины приблизились к ней.

Снова видеть лицо Бакура-старшего Занила не хотела. Она наконец-то позволила себе медленно закрыть глаза. Всего лишь закрыть глаза, не забыться, не потерять сознание. А боль не утихала. Из острой и резкой она стала ноющей, но от этого не менее сильной.

Закрыть глаза, зажмурить их, напрягая последние силы (оказывается, даже это бывает сложно), а теперь открыть, не поднимая век. Перейти на другой уровень зрения. И голоса мужчин, стоявших перед ней, сразу стали как-то глуше, словно отдалившись. А вот боль наоборот усилилась. Занила чуть тут же не вылетела назад на первый уровень зрения, только усилием воли заставив себя удержаться. Она должна была сделать это — она знала — иначе умрет! Это простые царапины ее организм мог залечивать самостоятельно без ее осознанного вмешательства, а такие раны…

Взгляд Эзиса Бакура скользнул по телу рабыни. Он видел ее впервые и сейчас мог лишь догадываться, на сколько она красива… была. Его глаза остановились на свежем клейме, алевшем на ее груди. Он поморщился. Повязку на шее брата он тоже заметил.

— Ты поставил на ней свое клеймо, — проговорил он. — Ты не собираешься ее продавать?

— Продавать?! — в голосе Рашида звучало вполне искреннее недоумение. — Да она вообще не выйдет из этого подвала!

— Расскажи мне, что все-таки произошло. От тебя слуга прибежал ни свет ни заря. Вопил, что тебя убили…

Темнота, в которую погрузилась Занила, не показалась ни холодной, ни пугающей, ни жадной. Скорее наоборот, она была мягкой и очень спокойной, словно обещала забвение. Занила мысленно тряхнула головой (здесь, где существовало только ее сознание, она все могла делать лишь мысленно), прогоняя наваждение. Темнота ничуть не изменилась с ее последнего посещения этого места. Насколько же она сама устала, если уход, который как раз и обещала пустота, показался ей таким желанным?! Боль. Все тело, каждая мышца, каждая клеточка — сосредоточие боли, рвущей, тянущей, выворачивающей наизнанку…

Занила всмотрелась в серебряное кружево — выражение и вместилище ее сути здесь. Средоточие боли. Нити очень тонкие, почти прозрачные. Удивительно, что ей столько времени удавалось находиться в сознании. Ну да очевидно осталось не долго… И еще… Структура ее кружева была достаточно сложной, Занила не помнила точно, как оно должно выглядеть, но сейчас с ним явно что-то было не так! Что-то еще кроме того, что сквозь него уже отчетливо видна вечно голодная пустота.

Занила сообразила не сразу: боль и не думала утихать, а это не слишком-то помогало сосредоточиться! А боль, кажется, решила поселиться в сердце: она пульсировала вместе с ним, разносясь вместе с кровью по всему телу, до самых кончиков пальцев… А с кружевом все было очень просто: оно было неравномерным. Нет, сияние, конечно, и раньше было более интенсивным на узлах и ослабевало там, где крупные сосуды ветвились на множество мелких, образую сложную сеть. Но никогда раньше сила, еще держащаяся в глубине каркаса, не исчезала полностью ближе к периферии, словно растворяясь в темноте! Хотя почему «словно»? Все верно. Все так и есть. И все, как уже было сказано, очень просто. Темнота выпивала ее, поглощая утекающие силы. Это легкую царапину ее кровь залечивала, затягивая плоть, а сейчас она просто не справлялась: новые раны появлялись быстрее, чем исчезали старые.

Кружево слишком бледное, силы слишком мало. Занила надеялась, что все хоть немного лучше… Она вдруг поняла. Она заставила вспыхнуть огонь. Она не знала, как это сделала, но ведь из ничего огонь не горит никогда! А это значит, что она ему отдала часть собственной силы! Просто выплеснула ее в мгновенной неконтролируемой вспышке ярости! Так бесцельно и необдуманно!.. Впрочем, пожалеть почему-то не получалось.

И еще кое-что в ее кружеве было неправильным: оно не было симметричным. А точнее: прямо над тем местом, где мерцал серебристый узел ее сердца, было черное пятно, мертвое пятно, обрамленное обрывками нитей, трепещущих под прикосновениями лижущей их пустоты! Мертвая плоть. Все очень, очень просто… Они даже здесь поставили ей клеймо.

Рашид Бакур прикоснулся пальцами к повязке на шее. Он точно знал: рабыня была в полушаге от того, чтобы его прикончить.

— Чуть не убили, — произнес он, отвечая на вопрос брата. — Эта тварь, — нога в кожаном сапоге хозяйским жестом задевает обнаженную лодыжку девчонки, болтающейся у столба, — мне чуть горло не перерезала! А потом еще и на охрану напала! Видел бы ты ее: в нее словно Темные Боги вселились! Одного убила…

— Свободного? — уточнил брат.

— Раба.

Эзис пренебрежительно махнул рукой.

— Все равно денег стоит! — в негодовании взвился Бакур-старший.

Занила не слышала голосов мужчин, стоявших прямо напротив нее, смотрящих на нее, обсуждающих ее… Поставивших ей клеймо.

Гнев, ярость, боль!.. Осталось ли в этом мире хоть что-то, принадлежащее только ей?! И словно в ответ на ее эмоции, вспыхнувшие с новой силой, ее кружево запульсировало, на мгновение засветившись ярче. Быстрее потекла сила сквозь дыры в разорванном кружеве прямо в пасть утробно заурчавшей пустоте… Осталось ли в этом мире хоть что-то, принадлежащее только ей? Да: ее эмоции, ее мысли, ее воля… Ее решения.

Если бы Занила была в сознании, у нее бы сейчас закружилась голова. Силы утекали, и их было не остановить. Но здесь она была словно вне своего тела. Нет, она продолжала чувствовать его, быть соединенной с ним, но она словно смотрела на него немного со стороны, отсюда она могла им управлять. И именно это она и собиралась сделать.

Сначала успокоиться. Вот узел сердца — сгусток энергии — комок бледно серебристого пламени. Она узнает его, выделяя среди других, потому что он более яркий и пульсирует, посылая по рекам-нитям едва заметные колеблющиеся волны. «Медленнее, маленькое! — Занила зачерпывает пригоршню пустоты, растягивает ее на пальцах, превращая в пушистую мягчайшую вату, и осторожно оборачивает пульсирующий комок. — Теперь тебе не больно!»

И боль действительно уходит! Не до конца, но словно отдаляется, теперь она как будто наблюдает за ней со стороны! Отлично, значит она сохранит способность действовать. Мысли немного прояснились: а она и не знала, что большую часть собственных сил тратила на то, чтобы не вопить от боли! Теперь самое главное — нужно срастить оборванные нити, чтобы сила перестала утекать через них, подкармливая ненасытную пустоту. Ее и так осталось слишком мало. В принципе, это не должно быть сложно — подумала Занила: серебро, текущее по нитям, едино по своей сути, а пустота враждебна ему. Значит, в этом враждебном окружении они должны стремиться друг к другу.

Отличный вывод для стороннего наблюдателя! Если бы Занила могла усмехнуться, она бы это сделала: словно она рассматривала не собственную жизнь, держа ее в ладонях!

Ну что ж, просто, значит просто!

Когда сердце замедлилось, сила стала утекать значительно медленнее, а кружево стало значительно бледнее, но Заниле это и было нужно. Оттеснить пустоту, отогнать, словно голодного зверя. Темнота гневно заурчала, словно поняла, что сейчас ее лишат такой вкусной пищи. А Занила рыкнула в ответ: просто вызвала в памяти воспоминание о мордочке Кора, когда он скалился на того, кто неосторожно протягивал к нему руку, и бросила этот образ в свою несуществующую противницу. Пустота в замешательстве отступила: с ней явно никто еще не общался таким образом! А Занила решила действовать по очереди, остановившись для начала на одном участке кружева, где сила все еще утекала достаточно быстро. Она сосредоточилась на кончиках разорванных нитей. Они трепетали совсем близко друг от друга. Близко… Так. Нужно лишь представить, как они тянутся друг к другу, еще ближе, соединяются… Занила выдохнула от облегчения, когда две тончайшие паутинные ниточки соприкоснулись и, замерев на долю секунды, слились, словно никакого разрыва не было и в помине! Она вздохнула и от этого чуть не вылетела назад в сознание, в собственное тело! Дышать нельзя! Нечем, да и не зачем. Сосредоточииться! Ярость, совершенно другая, чем раньше, веселая, накрыла ее сознание. О да, она справится!

Эзис Бакур еще раз окинул взглядом тело полумертвой рабыни.

— Ну ладно, — проговорил он. — Я вижу, твоему здоровью ничего больше не угрожает.

Он направился было к двери, собираясь уже уйти: находиться в этом подвале рядом с полумертвой девчонкой не доставляло ему никакого удовольствия, но Рашид окликнул его:

— Ты куда?

— А что? — Эзис остановился на пороге, не торопясь возвращаться.

— Я думал, ты мне поможешь, — старший брат покрутил в воздухе пальцами, словно перебирая слова в поисках подходящего. — Что мне с ней сделать… ну, чтобы ее смерть не была легкой?

Эзис воззрился на старшего брата. Он явно был не в восторге от того, что тот втягивал его в свои неприятности. И в свои развлечения.

— Отправь ее в Годрум, — он пожал плечами. — «Перелетная Птица» отплывает завтра на рассвете.

А Занила с удовлетворением оглядела творение «рук» своих. Так. Кружево больше не напоминало махровую ткань, топорщащуюся во все стороны обрывками нитей. Оно снова выглядело, как раньше: единой, цельной и «правильной» структурой. Бледной… Да, бледной, но взять силы, чтобы наполнить ее, было уже просто негде!

Только на левой стороне груди, прямо под ключицей по-прежнему чернело мертвое пятно. Занила еще не бралась за него, потому что не знала как: нити здесь не соединить — они не разорваны, целый клок просто выдран прочь, сожжен, уничтожен! Клеймо.

Она знала: она может залечить нити так, чтобы они перестали сочиться серебром. Залечить, но тогда клеймо останется на ней навсегда… На всю жизнь. Хотя братья Бакур, очевидно, позаботятся, чтобы она не была такой уж длинной! На всю жизнь — метка ее господина! Или теперь уже хозяина?

Рашид с недоумением уставился на своего двоюродного брата.

— Я советуюсь с тобой, как мне лучше поступить с девчонкой, чтобы ее смерть стала достойным наказанием за ее поступок, — переспросил он, — а ты…

— Предлагаю тебе отправить ее Годрум, — терпеливо повторил Эзис, поморщился, но все-таки стал объяснять. — У нас на борту партия каторжников для годрумского цирка — смертники. Сам знаешь, какой у них там расход материала: звери разные, дикие — кормить надо. И желательно чем-то живым, чтобы охотиться не разучились. Вот я и говорю: девчонке эта смерть вряд ли покажется легкой, — он задумчиво хмыкнул. — А ты несколько монет за нее опять же выручишь…

— Несколько монет?! — взвился Рашид, но очевидно горло все-таки не давало ему кричать, потому что он прижал руку к бинтам, морщась, и продолжил уже тише. — Да ты знаешь, сколько я за нее заплатил?!

Занила чувствовала, что ее силы на пределе, еще немного и она действительно потеряет сознание! Но разве она может оставить все, как есть: клеймо господина, полученное на всю жизнь, знак принадлежности на ее теле?!

Решимость поднялась волной. Она знает, что еще можно сделать: не зря в глубине ее кружева, в нитях еще переливается жидкое серебро. Ни Рашид Бакур, ни его подручные не повредили ей внутри ничего достаточно серьезно, а значит там есть еще достаточно силы. Оттуда она ее и возьмет! Из трепещущего узла сердца и из тех узлов поменьше, что располагались в причудливом узоре под ним.

Оттуда и возьмет… Занила знала, что может это сделать. Жидкое серебро подчинится ее воле, как делало это всегда: это ее сила и ее жизнь. Но еще она знала, что если заберет слишком много, ее сердце остановится! Или другие органы, без которых ее тело точно также не сможет жить. Но это ведь ее тело, ее сила и ее решение?!

Жидкое серебро, повинуясь приказу Занилы, устремилось из глубинных узлов к поверхности кружева, сначала медленно, словно давая ей возможность передумать и остановиться. Занила чувствовала его страх и его боль. Ее собственные…

Вперед! И серебро потекло быстрее, в очередной раз подчиняясь ее воле и доверяясь ей, даже зная, что она вновь не станет его беречь.

И снова, как когда-то много лет назад, серебро выплавляло нити ее кружева, ткало их… Занила словно завороженная наблюдала, как нити переплетаются между собой, как образуются крошечные узелки… Серебро вытекало. Силы было так мало! Узлы внутри ее тела стали уже совсем бледными, почти прозрачными, они сжались, отдавая себя без остатка и без сожалений. И Занила брала. До конца. Без сожалений.

Последние нити, тонкие словно воздушная паутинка, соединились и замерли. Узор доплетен, кружево восстановлено. Вот оно. Только силы, чтобы течь по нему, чтобы заставить узлы жить, больше не было.

Пустота жадно облизнулась: «Довольна?»

Довольна ли она — Занила спросила у самой себя. Она не знала: сил не осталось даже на самые простые эмоции. Она позволила себе закрыть глаза. На этот раз по-настоящему, не гоняя себя по уровням зрения. Она разрешила себе потерять сознание. Или просто умереть?..

Эзис Бакур прекрасно знал, какие деньги его брат тратит на свои развлечения. Не только на хорошеньких рабынь. Поэтому лишь пожал плечами:

— Ты можешь потребовать компенсацию с почтенного Руйвоша и его проходимца-управляющего: не может быть, чтобы они не знали, что тебе продавали!

— Ты что хочешь, чтобы твой брат стал посмешищем для всей Догаты?! — возмутился Рашид. Эзис с трудом удержался, чтобы не пожать плечами и на этот раз.

— Вряд ли они захотят предавать дело огласке. Зачем им клиентов терять? Я думаю: договоритесь миром, — он обернулся на дверь, через которую как раз вошел Хейд — неизменный помощник его брата во многих его «развлечениях». Рука раба, от локтя до кончиков пальцев, была туго забинтована, а лицо казалось серым от боли, но он все-таки вернулся к своему господину. Рашид тоже его заметил и словно вспомнил о чем-то.

— Вообще-то, я с ней еще не закончил! — он посмотрел на рабыню.

— А по-моему, — Эзис сначала выразительно покосился на руку раба, а потом на его собственную шею, — с этой ты развлекся уже достаточно! — он сделал паузу, чтобы его брат понял смысл его слов, но не слишком длинную, чтобы тот не начал возражать. — Иди наверх, — он вздохнул, — посмотри: я там тебе новую игрушку привез.

Глаза Рашида заинтересованно блеснули, а Эзис поморщился, предусмотрительно отвернувшись в сторону. Он много лет вел дела вместе с братом, и никто не смог бы назвать его плохим купцом. Даже рабыня, висящая на столбе.

Глава 2. «Перелетная птица»

Ражское море: Салева, порт Догата, — Годрум. 1275 год от Сотворения мира.

Как ее везли в порт, Занила не помнила. В следующий раз она очнулась уже на корабле. Она поняла это по тому, как мерно подымался и опускался деревянный пол, на котором она лежала. Впрочем, первым, что заметила Занила, была отнюдь не качка, а запах. А точнее вонь, исходившая от тел двух десятков рабов, засунутых в трюм корабля вместе с ней.

Справедливости ради надо заметить, что она не сразу поняла, где оказалась. Открыв глаза, Занила увидела полутемное помещение с деревянными стенами без единого окна, полом, застеленным жиденькой соломой, с настолько низким потолком, что высокий мужчина вряд ли смог бы стоять здесь, выпрямившись в полный рост. Впрочем, мужчины здесь вставать не пытались. Как и женщины. Свет проникал сквозь забранный решеткой люк в потолке. Сквозь него было видно небо, бледно-голубое, как бывает на рассвете или закате. Свет падал косыми лучами, но почти не разгонял темноты по углам помещения.

В стены через равные промежутки были вбиты металлические кольца, через них протянута цепь, к которой уже цепями потоньше за ошейники и были прикованы рабы. Занила насчитала больше двадцати человек, в основном мужчины, но было и несколько женщин. Невообразимо грязные, избитые, многие заклейменные… Они лежали или сидели, прислонившись к стенам, некоторые переговаривались между собой, другие просто дремали, трое в самом углу, сбившись вместе, насколько им позволяли их цепи, играли в кости. На что, Занила могла только догадываться. Руки всех рабов были скованы металлическими кандалами. И она тоже не была исключением.

Сначала она подумала, что заперта где-то в доме Бакура, но потом почувствовала качку и вспомнила разговор двух братьев, который все-таки слышала, хоть и не понимала в тот момент. Последними в памяти всплыли названия корабля, на котором она, очевидно, оказалась, — «Перелетная птица», и города, в который он плыл — Годрум. Занила знала, что этот город-государство — западный форпост материка. Плыть до него из Догаты где-то около седмицы. Последнее не радовало. Хотя если вспомнить, что после прибытия в город жить ей останется совсем не долго… Пожалуй, ей стоит пересмотреть свой взгляд на путешествие.

Никто из рабов не обратил внимания, что она очнулась. Здесь, похоже, вообще никому не было дела до того, что происходит с кем-то, прикованным рядом с тобой. Лишь бы не умер, да не начал разлагаться. Хотя, судя по вони, почти осязаемо висящей в воздухе, даже труп здесь заметили бы не сразу.

Занила попыталась приподняться, опираясь на скованные руки, и чуть снова не рухнула: настолько сильно у нее закружилась голова. И руки подгибались, не выдерживая веса даже собственного тела. На свои руки смотреть, кстати, было страшно — руки скелета — кости, обтянутые кожей. Рваные раны от хлыста не зажили, только немного затянулись. И боль. В ее теле вряд ли осталось хоть одно место, которое бы не болело.

Занила предпочла снова лечь. Выбор, собственно, был не большой: лечь по собственной воле или рухнуть лицом в полу гнилую солому, когда руки подогнуться. А еще эта качка… Каждый раз, когда корабль скатывается с волны, на секунду возникает ощущение, что он просто повисает в воздухе. Странно, что она не замечала ее, пока была без сознания. Занила прикрыла глаза: вокруг смотреть все равно было не на что. Она помнила, что перед тем, как потерять сознание в доме Бакура, она залечила собственные раны. Во всяком случае, ей так казалось. Сейчас она начинала в этом сомневаться. Она не знала, сколько уже плывет корабль, но ее раны выглядели свежими. Они заживали ничуть не быстрее, чем у любого обычного человека! Занила мысленно усмехнулась над собой: как-то она от этого уже отвыкла.

Она вновь приподнялась: тяжелые кандалы на запястьях мешали, не позволяя развести руки и опереться на них как следует. Цепь, прикрепленная к ошейнику, глухо звякнула. Каждое движение отдавалось болью в измученном теле, но Занила просто не могла оставаться в неведении. На одну свою рану она должна посмотреть. Занила выгнула шею, прижимая подбородок к груди, пытаясь рассмотреть, на что похожа ее кожа под левой ключицей. Хорошенько не рассмотреть, видно только, что красная. Занила не знала, сразу ли на коже проявляется рисунок клейма, но пока ничего такого ей заметить не удалось! Кожа была воспаленной, но достаточно гладкой. Значит ей все-таки удалось восстановить плоть! Немного полегчало.

Немного?! Полегчало настолько, что Занила наконец-то заметила, что она одета в платье: обычное такое мешковатое рабское платье из грубого холста, без рукавов и воротника. Интересно, кто и зачем решил одеть рабыню, прежде чем кинуть ее в этот трюм?

Впрочем, Заниле было все равно: и без платья она вряд ли чувствовала бы себя намного хуже. Хуже было просто некуда. Занила вновь заставила себя лечь и закрыть глаза: силы нужно было беречь. Потом заставила себя сосредоточиться на одной точке на внутренней поверхности век и представила, как открывает глаза. Темнота привычно расступилась, из плоской став объемной, густой и как будто живой. С этого уровня зрения она могла посмотреть на собственное кружево. Зрелище, как она и предполагала, оказалось печальным. Нити были целыми: восстанавливая их, она потрудилась на славу, но настолько бледными, что самые тонкие почти сливались с окружающей чернотой. Оставалось только догадываться, как им удается не раствориться в этой вечно голодной пустоте. Да, она собрала свое кружево, срастив его из обрывков и клочков, но где взять силу, которая должна течь по нему? Нет ничего удивительного, что ее раны, слегка затянувшись, дальше заживать не могли!

Занила открыла глаза, не возвращаясь на первый уровень зрения. Полутемное помещение мало чем отличалось от уже увиденного: грязно-серый цвет, только воздух отливает легким перламутром. Да еще ярко-рыжее светящееся пятно рядом с ней…

Занила с силой зажмурилась, выталкивая себя на первый уровень зрения и вновь открывая глаза. Ей не померещилось: прямо перед ней сидел Кор! Передние лапки с длинными изогнутыми когтями поджаты и аккуратно сложены на голом животике, пушистая кисточка на невозможно длинном лысом хвосте нервно подметает солому вокруг, кожистые уши отведены назад, словно тревожно прислушиваясь к чему-то, а в огромных темно-фиолетовых глазах такое беспокойство!.. Занила протянула к нему руку, не обращая внимания на глухо звякнувшие кандалы.

— Ты здесь! Ты все-таки нашел меня! — прошептала она. Значит там, в доме Бакура, она тоже видела его, и это был не бред! И так же, как тогда, она не могла к нему прикоснуться: не дотягивалась, а сесть просто не было сил. Кор все понял. Тревожно застрекотав, он подскочил к своей хозяйке, уцепился коготками за платье и взобрался ей на бедро. Занила тихонько прикоснулась к пушистой шерстке на его головке, к шелковистым кисточкам на кончиках огромных ушей. Руки дрожали. Так же, как предательски дрожал голос. От слабости и от чего-то еще…

Никто из рабов вокруг не обратил внимания на появление звереныша, и все равно Заниле не хотелось говорить с ним вслух, даже шепотом. Занила нырнула на другой уровень зрения. Она знала, что так сможет дотянуться до него: она уже это делала, да и его эмоции здесь она сможет читать не только по выражению сморщенной мордочки и круглых глазенок. Занила осторожно нащупала нити перламутра, висящие в воздухе. Здесь в трюме корабля их было не так уж и много, но по сравнению с ее собственным выжатым состоянием это казалось богатством! Она потянулась к Кору. Золотисто-рыжее кружево словно раскрылось перед ней, встретив волной тепла.

«Как ты меня нашел?» — спросила Занила. В свое время у нее не сразу получилось общаться с Кором. Потом она поняла, что нужно всего лишь думать не просто так, а «направлено на него» и еще не нужно облекать мысли в слова: слов Кор не понимает. Нужно передавать эмоции, ну или образ. И отвечал он также.

На этот раз в ответ на вопрос Занила получила цепочку образов: школьный двор, догатские улицы, дом Бакура, корабль… Корабль, кстати, Занила до этого никогда снаружи не видела, поэтому лишь догадалась, что двухмачтовый парусник, показавшийся крошке-Кору просто гигантским, и есть «Перелетная птица». Если бы Занила захотела, Кор и подробнее описал бы ей свой путь, но самое главное она уже поняла: он просто все время чувствовал, где она находится, и шел за ней!

Кор кстати передавал свои «мысли» не через воздух, а ей напрямую. Все верно, он ведь сидит на ее ноге, а значит, их кружева практически соприкасаются, и ткань платья ничуть не мешает…

Кор сожалел, что ничем не смог ей помочь там, в доме Бакура! Волна его горя, такая горячая, прокатилась по ее телу. Занила ни в чем его не винила. Глупость какая? Кого угодно, только не его!

Кор показал ей образ кандалов на ее руках, и послал еще одну волну недоумения и горя. Он может чем-то помочь? Занила отказалась: сейчас они не слишком ее волновали. А Кор почувствовал, что ее беспокоит. Ей не пришлось даже специально посылать ему образ. Раны на ее теле не заживали, а у нее не было даже сил шевелиться. На этот раз Кор ответил ей теплой успокаивающей волной: он все понимал и не хотел, чтобы она тревожилась. А потом он открыл перед ней свое кружево еще больше. Если было, куда больше. Занила задохнулась, осознав, что он ей предлагает!

Кор хотел, чтобы она взяла его силу! Их кружева почти соединены, ей нужно лишь слегка потянуться. Ее кружево настолько пусто, что с жадностью вцепится в предложенную силу, и рыжеватое золото стремительно потечет в нее, сливаясь с ее серебром, заполняя паутину ее нитей, давая ей силы вылечиться!.. Занила так отчетливо представила это, что почти почувствовала ее вкус на губах, словно голодный человек, которому показали сочащийся жиром только что снятый с огня кусок мяса!

О да она была голодна! И она не просто хотела есть, это желание было намного сильнее. Ей нужна была сила, энергия, жизнь! Каждая ниточка ее кружева была голодна! И она могла получить все, что хотела. Как же велико искушение!

Но ей было бы мало. В других обстоятельствах она могла бы взять у Кора немного энергии. Но сейчас — она это знала — стоит ей лишь прикоснуться к нему, почувствовать вкус его кружева, и она уже не остановится. А голодна она настолько, что всей его силы ей будет мало. Она выпьет его до дна, она убьет его, но ей все равно будет недостаточно!

Занила не скрывала своих эмоций: она хотела, чтобы Кор прочитал их. Она думала: он испугается и убежит или, во всяком случае, закроется от нее. Но он не сделал ни того ни другого. Занила не смогла уловить ни тени сомнения или страха. Он хотел ей помочь. Он был готов ей помочь! А ей нужно было всего лишь взять!..

— Нет! Прочь! Уходи! — Занила заговорила вслух, прогоняя собственное наваждение и одновременно вываливаясь на первый уровень зрения. — Мне нужна еда. Просто пища, понял?

Зверек проворно соскочил с ее ноги и умчался куда-то в сторону самого темного угла трюма. Рабыня, прикованная к цепи слева от Занилы, повернулась к ней, очевидно привлеченная звуком ее голоса:

— Эй малявка, ты там бредишь опять или очнулась?

Занила посмотрела на нее. Женщина, одетая в невообразимые лохмотья, темные волосы свисают грязными космами, возраст не определить. На лице вместо губ сетка шрамов: они, очевидно, когда-то были сильно разбиты. Занила не ответила ей. Она вообще вряд ли осознавала, что смотрит на нее: все равно, куда смотреть, если Кор исчез. Чего же она хотела? Она ведь сама приказала ему уходить! Женщина презрительно хмыкнула, поняв, что ей не собираются отвечать, и вновь отвернулась к стене.

«Кор-р-р-р. Щелк-щелк-щелк-щелк». Занила открыла глаза, выныривая из забытья, в которое успела погрузиться. Кор вновь сидел перед ней в своей любимой позе: на задних лапках, поджав передние. Но на этот раз они против обыкновения не были пустыми. Подцепленная длинными когтями, висела темно-серая крысиная тушка размером примерно в половину самого Кора!

Еду заказывали?

Занила хотела было протянуть руку, но Кор вновь защелкал и проворно подтащил свою добычу поближе к Заниле, положил на солому так, чтобы она легко могла дотянуться. Потом деловито перевернул крысу кверху лапами и своими длинными бритвенно острыми когтями вспорол ей брюхо, отступил на полшага в сторону и поднял на Занилу огромные темно-фиолетовые глаза. Стол накрыт. Она не стала отказываться от угощения.

Занила осторожно подняла крысиное тельце, боясь выронить, настолько у нее дрожали руки. Только сейчас она, кажется, поняла, насколько же хочет есть! Ни о чем больше не задумываясь, она вцепилась зубами в сочащуюся кровью плоть. Она была еще теплой. Кровь текла у Занилы по подбородку, и она слизывала ее с пальцев. Крысиное сердечко, когда она добралась до него, трепыхнулось в последний раз у нее на языке: значит, Кор принес ей крыску еще живой, только слегка придушенной, чтобы не дергалась!

Занила обсосала шкурку, собрав все до последнего кусочки мяса, и только потом отбросила ее в сторону: Кор доест. Ей казалось, что она никогда еще не пробовала ничего вкуснее! Занила села, приподнявшись на локтях. Голова, кажется, больше не кружилась. Провела рукой по лицу, вытирая перепачканные кровью губы, и только сейчас встретилась глазами с рабыней, прикованной рядом с ней. Кор на полу деловито расправлялся с остатками крысиной шкурки. Женщина тихо выругалась и отползла подальше от Занилы.

Потом Занила лежала, то засыпая, то вновь приходя в сознание. Пару раз она вновь погружалась на другой уровень зрения. Ее кружево немного наполнилось энергией, и раны потихоньку начали затягиваться, но как же медленно! Она прислушивалась к качке, смотрела, как меняется цвет неба, видного сквозь люк в потолке… Она вычислила, что в первый раз на корабле очнулась все-таки на рассвете, а значит сейчас уже вечер, потому что небо, еще недавно ярко-синее, вновь начало бледнеть.

Когда солнечный свет почти совсем померк, погружая трюм и рабов в почти полную темноту, решетка отъехала в сторону, и в люк опустилась лестница. По ней начали спускаться двое мужчин. Первый в одной руке держал фонарь, а в другой — большую плетеную корзину. Второй нес котел. От него по трюму, перекрывая даже вонь от нечистот, поплыл запах съестного. Ужин. Вряд ли их собирались кормить чем-нибудь хотя бы относительно вкусным, но рабам, оголодавшим за день, и этого было достаточно. Они зашевелились, подползая поближе, протягивая миски за своей порцией.

Матросы принялись обходить трюм по кругу. Первым шел тот, что с котелком. Он половником разливал из него какое-то жидкое варево. Занила огляделась по сторонам и заметила, что возле стены у нее валяется такая же плошка, как и у остальных рабов. Подхватив ее, она торопливо потянулась за своей порцией. Матрос, не глядя, плеснул в нее из черпака, а второй сунул в руки рабыни ломоть серого хлеба. Занила со своей порцией ужина отползла назад к стене, торопливо, обжигаясь, глотнула похлебки. Утренняя крыса, добытая Кором, как же этого было мало! Она готова была съесть сейчас все, что угодно! Занила прихлебывала жидкое варево, кажется, даже не замечая его вкуса. Хотя, если задуматься, утренняя крыска была все же получше: она, по крайней мере, была свежей!

Занила не заметила даже, как матросы, закончив раздавать рабам ужин, поднялись назад по лестнице, забрав с собой фонарь, и трюм вновь погрузился в полутьму.

Чья-то рука выхватила из пальцев Занилы недоеденный кусок хлеба.

— Хватит с тебя, малявка! Ты сегодня завтракала! — рабыня, что была прикована рядом, стояла над Занилой, примериваясь к ее ужину. Занила аккуратно отставила в сторону миску с остатками похлебки: чтобы не задеть, и медленно начала подниматься на ноги.

Кор метнулся из угла, из темноты, когтями и зубами вцепляясь в ногу рабыни. Женщина завопила от боли и от ужаса, а Занила, которая оставалась сидеть на полу, решив не тратить силы зря, резко пнула ее по второй ноге, а потом дернула за подол ее лохмотьев, заставляя потерять равновесие. Рабыня рухнула прямо на Занилу, и та, чуть отклонившись в сторону, накинула ей на шею цепь от собственных кандалов, дернула на себя. Занила заметила, как Кор отцепился от ноги женщины, справедливо решив, что дальше его хозяйка справится и сама. Нет, придушить ее у Занилы сейчас силы бы не хватило, поэтому она выпустила цепь и ударила ее одновременно локтем согнутой левой руки в висок и ребром правой ладони по запястью. Женщина придушенно охнула и выпустила кусок хлеба, который так и не успела съесть. Занила поджала ноги и изо всех сил резко распрямила их, спихивая с себя тело женщины. Потом подобрала хлеб и отползла назад, к стене, к своей миске с недоеденной похлебкой.

Женщина зашевелилась в своем углу, но к Заниле больше не двинулась: добыча, выглядевшая такой безобидной, оказалась ей не по зубам. Никто из рабов больше не ввязался в короткую потасовку. «И хорошо.» Занила прислонилась к стене, дожевывая ужин. Ей, конечно, и самой было мало, но она все равно отломила от злополучного куска хлеба корочку и, обмакнув ее в похлебку, протянула Кору, привычно устроившемуся у нее на ноге. Он взял угощение крошечными пальчиками и принялся есть. Он не голоден: на корабле он способен найти себе пропитание и сам. Просто он делит с ней свою добычу, она — свою. Вот так.

Усталость накатила тяжелой волной. А ведь она даже не поднималась на ноги! Занила чувствовала глухое раздражение на рабыню, вынудившую ее расходовать драгоценные крохи силы. Занила отставила опустевшую миску и провела кончиками пальцев по головке звереныша, деловито подбиравшего хлебные крошки.

— Жаль все-таки, что тебя со мной у Бакура не было, — очень тихо прошептала она. — Или это мы с тобой только с рабынями так лихо управляемся?

Занила знала, что оказалась на этом корабле только потому, что попыталась и не смогла убить Бакура. Она должна разобраться, что же она сделала не так, ведь раньше у нее получалось!

* * *

Салева, столица Догата. Осень 1272 года от Сотворения мира.

Занила оказалась права: запланированный на сегодняшнее утро урок поведения на аукционе так и не состоялся. После того, как госпожа Дарина наказала Ойю за «сказки о звереныше Занилы» и отправила ее в лазарет, она еще мельком посмотрела наряды остальных девочек, сделала пару замечаний, заставила Занилу распустить волосы и отпустила их «заниматься самостоятельно», как она выразилась. Она, очевидно, считала, что на сегодня они выучили уже достаточно. Рабыни, понятно, не возражали.

Ойю она, кстати, избила так себе, даже не до крови. И этивка-лекарка решила не оставлять ее на ночь в лазарете. Поэтому уже вечером она вновь появилась в спальне рабынь. Занила в это время была там же. Она сидела на своей кровати, а Кор у нее на коленях вычесывал длинными коготками свою полосатую шерстку. Ни она, ни он на вошедшую рабыню не обернулись. А вот Ойя явно косилась на них. Потоптавшись немного по комнате, она вновь ушла — на кухню, поискать себе что-нибудь из еды вместо пропущенного ужина. Занила подождала пару минут и тоже вышла вслед за ней, сказав любопытной Райше, что идет за угощением для Кора. Она сегодня специально не прихватила для него ничего из трапезной: она знала, что им с Ойей нужно поговорить.

И она снова угадала: та ее ждала. На лестнице, на площадке третьего этажа. Если направляться на кухню, то нужно просто пройти мимо, но когда Ойя окликнула ее, Занила поднялась к ней наверх. В коридоре третьего этажа лампы не горели, но из окна проникало еще достаточно света бледных осенних догатских сумерек, позволяя рассмотреть на подбородке Ойи симпатичный фиолетовый синяк. Остальные удары пришлись в спину, и сейчас следы были скрыты платьем. Занила даже пожалела об этом.

— А я думала: ты побоишься сегодня выходить одна из комнаты, малявка! — первой заговорила Ойя. — Ты ведь знала, что я буду тебя ждать?

Занила усмехнулась, никак не отреагировав на то, что Ойя вернулась к прежнему обращению «малявка». Если ей так нравится — пусть зовет. В конце концов, может быть, она имеет в виду не рост, а возраст! И на заданный вопрос она тоже не стала отвечать.

— Я не мешала тебе жить, — проговорила она, отступая от края лестничной площадки ближе к стене. Пока они только разговаривали, но это не значит, что не нужно позаботиться о более удачной позиции.

— Это ты так считаешь! — оборвала ее Ойя, а в ее руке вдруг тускло блеснуло лезвие небольшой заточки.

«Вот и поговорили!» Занила отступила еще на полшага назад, увеличивая расстояние между ними. Теперь у Ойи не получилось бы сразу ударить. Сначала ей пришлось бы к Заниле подойти, а это время. И Занила была уверена, что ей его хватит. «Интересно, а почему она не ударила сразу? — подумала она. — Ведь шла сюда не разговаривать. Подождала бы за каким-нибудь особо темным углом и ударила!» Сама Занила на ее месте, наверное поступила бы именно так. Хотя она ведь тоже еще сегодня утром поняла: так просто все оставить не удастся, однако стояла и разговаривала.

Однажды у Занилы с Ойей уже был конфликт. Из-за Эзры. От Занилы тогда досталось и Ойе, и ее подружкам, с которыми они вместе напали на рабыню… и самой Эзре. Правда, ее Занила вылечила. А вот их противницы еще пару недель прятали от госпожи Дарины синяки и царапины. И все это время они косились на Эзру, на совершенно здоровую кожу ее лица, на то место, где должен был быть по крайней мере шрам. Они так ничего и не поняли. Возможно, поэтому больше и не нападали. Пока не появился Кор.

До сегодняшнего дня Ойя молчала, но в глубине души Занила, наверное, всегда знала, что той нужен лишь повод. Теперь она молчать не будет, а жизнью Кора Занила рисковать не могла.

«Если твой враг слабее тебя, никогда не оставляй его живым за своей спиной», — сейчас Ойя нападала даже не на Кора.

Занила запустила руку в волосы, высвобождая длинную шпильку — свое оружие. Ойя шагнула к ней, и Занила увидела, что та сжимает в руке заточенную пилочку для ногтей.

«Где она их только берет?!» — мысли двигались так же спокойно и неторопливо, словно сейчас ничего и не должно было произойти. Занила глубоко вздохнула, заставляя свое сердце ускорить ритм. Шаг вправо, стремительный, словно смазанный, взмах руки. Кончик шпильки встречается с человеческой плотью, а Занила уже успевает уйти за пределы возможного удара. Она не ставила себе целью серьезно ранить свою противницу — только задеть, дать ей ощутить собственную кровь.

«Фехтование на заточках!» — Занила выругалась, помянув Темных Богов. Две девицы с какими-то царапками в руках! Кому-то, наблюдающему со стороны, это зрелище могло бы показаться нелепым… Но лишь до того момента, как он заглянул бы им в глаза.

Ойя зашипела от боли, зажимая рукой царапину. Она попыталась еще достать Занилу, но не успела вовремя развернуться. А Занила подумала, что шагать ей нужно было не вправо, а влево, тогда был бы шанс поранить ту руку, в которой Ойя держит свою пилочку: даже самая мелкая царапина на ведущей руке — это уже достаточно серьезно. Правда справа от Ойи были ступени, и, совершив такой маневр, Занила рисковала бы оступиться на лестнице.

Сверху, с пролета, уходившего на крышу, метнулась какая-то тень. Занила инстинктивно отшатнулась в сторону, а Ойя успела лишь поднять руки, защищая голову, когда на нее, пронзительно вереща, свалилось полосато-серое тельце. Кор вцепился ей в волосы. Он даже не поцарапал ее, запутавшись в густых смолянисто-черных прядях, но Ойя закричала, беспорядочно размахивая руками и пытаясь отцепить его от себя. Она, наверно, даже не поняла, что именно на нее напало! Занила видела, как она выпустила из рук пилочку, боясь оцарапать саму себя, и ей этого было достаточно. Она подпрыгнула, сгруппировавшись, и, крутанувшись вокруг своей оси, впечатала правую ногу в грудь Ойи.

Это было движение из танца, из дарийских танцев, что они начали разучивать еще на первом курсе: подпрыгнуть в воздух и в прыжке развернуться. Занила уже сама придумала, как превратить его в удар.

Ойя пошатнулась, попыталась ухватиться за перила, но ее рука нащупала лишь воздух, и она кубарем, спиной вперед, через голову, покатилась вниз по ступеням. Кор в последнее мгновение успел выпутаться из ее волос и отскочить в сторону, чтобы не полететь вместе с ней. Пушистая кисточка на хвосте метнулась туда сюда, и зверек скрылся где-то наверху, на потолочных балках, тонувших в густой темноте, где прятался с самого начала.

Звук глухого удара заставил Занилу перевести взгляд на Ойю. Она лежала на площадке между вторым и третьим этажом, нелепо зацепившись ногами за перила, и не двигалась. Занила спустилась к ней, не торопясь выпускать из руки металлическую шпильку. Она наклонилась над рабыней, заглядывая ей в лицо. Глаза Ойи были открыты, и неподвижный взгляд устремлен куда-то вниз, в пролет между лестницами. Левым виском она попала по углу ступени, и сейчас из-под темных волос начинала расползаться лужица крови. Занила осторожно обошла ее и, протянув руку, прижала пальцы к шее рабыни. Она уже знала, что не нащупает пульс, но все-таки нужно же проверить?

Она еще вернулась наверх, подобрала заточку, выброшенную Ойей, и кликнула Кора. Зверек послушно спустился ей в руки и уселся на плече, обвив длинным хвостом ее шею. Она пошли вниз по лестнице, на площадке между этажами аккуратно переступив через неподвижное тело и натекшую возле него лужу крови.

Завтра кто-то найдет тело, и надсмотрщики попытаются выяснить, что же произошло. Но так и остановятся на версии, что рабыня третьего года обучения оступилась и упала с лестницы, непонятно зачем решив в темноте подняться на нежилой этаж, даже не захватив с собой никакого светильника.

Глава 3. Годрум

Город-государство Годрум. 1275 год от Сотворения мира.

Поздней весной и летом в Ражском море штормов практически не бывает, и через семь дней после отплытия из Догаты «Перелетная птица» вошла в порт Годрума. Занила, конечно, этого не знала: рабы, запертые в трюме корабля, видели сквозь люк в потолке лишь клочок неба. Последние несколько дней она уже могла вставать и даже ходить по трюму, насколько это позволяла цепь. Для рабыни, привыкшей каждое свое утро в школе начинать с разминки или танцев, этого было очень мало! Рабы — ее попутчики сначала провожали ее передвижения удивленными взглядами, но потом привыкли. И Занила ходила, придерживая цепь рукой, чтобы та не врезалась в шею. Она не позволяла себе задумываться о том, что ее время от времени еще шатает от слабости. Времени не было, и никто не станет ждать, пока она выздоровеет. Раны на ее теле почти зажили, от них остались только розовые пятна и полосы молодой кожи — самое большое на груди, сразу под левой ключицей. Занила знала: они бы прошли, если бы она могла нормально питаться. Кор каждый день притаскивал ей крыс иногда и не по одной. Они были весьма существенной добавкой к скудному рациону рабов, но все же недостаточной. Каждый раз, когда Занила видела очередную серую тушку в когтистых лапках, она думала о том, что экипаж корабля должен быть благодарен Кору: они-то ведь крыс не ели!

На рассвете седьмого дня Занила проснулась, почувствовав, что «Перелетная птица» бросила якорь. Они прибыли в Годрум. Занила села на своей лежанке, ее сердце колотилось с бешеной скоростью. За время пути у нее было достаточно времени, чтобы дословно вспомнить тот разговор братьев Бакур. Продав ее и отправив из Догаты, они не помиловали ее, отнюдь! Все эти семь дней Занила помнила — она жива, лишь пока корабль не бросит якорь у берегов Годрума! И еще она знала, что не сумеет бежать. Кандалы на руках и цепь, прикованная к ошейнику, были прочными, и их вряд ли снимут. А если и снимут, то вокруг еще останутся надсмотрщики! С ней в этом трюме еще два десятка рабов — самых отчаянных и страшных. Они все сбегали от своих хозяев, многие нападали на свободных — Заниле нечего и рассчитывать, что за ними будут плохо следить! Она, правда, могла надеяться, что в такой компании сама она будет казаться безобидной. Но с другой стороны, ведь так оно и было! Она с трудом проходила за раз больше десяти шагов, куда уж ей нападать на охрану! Кор, конечно, не оставит ее одну. Кор?.. Но даже ему не перегрызть металлические кандалы! Она прокручивала в голове десятки различных вариантов побега. Нет, все бесполезно! Когда же она сможет твердо стоять на ногах?!

Занила села на корточки на своей подстилке, и звереныш тут же взобрался ей на колени. На корабле он изменил своим школьным привычкам и теперь почти не отходил от нее, словно охраняя или боясь, что она вновь исчезнет. Занила погладила пушистую полосатую шкурку на его спинке. «Ты ведь не потеряешь меня? Ты сумеешь проследить, куда меня поведут с корабля?» — спросила она, отчаянно заглядывая в глянцевую глубину его темных глаз. Кор развернул обычно прижатые назад уши, которые сразу же стали больше головы, и улегся на ее ноге, обвернув себя невозможно длинным хвостом. Весь его вид выражал такое спокойствие и уверенность, что Занила невольно улыбнулась. Все верно, он сумел найти ее в Догате, не потеряет и в Годруме.

Годрум. Точнее город-государство Годрум располагался на мысе Ветров — самой западной точке материка. Основанный около пятисот лет назад, он, в окружении царств и княжеств, все это время умудрялся сохранять свою независимость. Мощный хорошо вооруженный и всегда боеспособный флот — не худший для этого аргумент. Флот служил и основным источником богатства города-государства. Неофициально Годрум называли столицей пиратов. Капитан любого корабля мог прийти в городской магистрат и, заплатив некоторую сумму золотых, получить право ходить под флагом Годрума. И никто особо не интересовался, с чего он перечисляет положенные проценты в городскую казну: с торговли шелком, как было официально заявлено, или с набегов на острова в Ражском море и купеческие корабли. Занила помнила рассказы Эзры: пираты, напавшие на ее деревню, выйдя в открытое море, подняли над своим кораблем флаг Годрума.

«Перелетная птица» приступила к разгрузке. Рабов вывели из трюма. Цепи, удерживавшие их возле стен, раскрепили, и Занила уже успела обрадоваться прежде чем поняла, что их сковывают друг за другом.

Цепочка рабов, подгоняемая окриками надсмотрщиков, поднялась на палубу. Занила зажмурилась ослепленная солнцем, ударившим по глазам с неба и еще тысячью бликов, отраженных в воде. С корабля на пирс были перекинуты сходни, и рабам приказали спускаться по ним. Порт для торговых кораблей располагался в небольшой бухточке, а над ней на мысе Ветров, далеко вдававшемся в море, возвышалась Годрумская крепость. Занила запрокинула голову, разглядывая белоснежную громадину. Она была выстроена из такого же камня, что и Догатская крепость, но на этом сходство заканчивалось. Годрум бы не на много больше салевской столицы, но его стены были значительно выше, укрепления мощнее — это видела даже Занила, хотя совершенно не разбиралась в фортификационных сооружениях. Словно что-то висело в воздухе над Годрумом — осознание своей силы и мощи. Догата была в первую очередь столицей купеческого государства. Столица. Она чувствовала за собой всю мощь своей страны, которая придет ей на помощь, если ее решит атаковать какой-нибудь враг. Город-государство Годрум мог рассчитывать только на себя. Догатская крепость строилась для защиты, Годрум был готов нападать. Как бы глупо это ни звучало: ну как может нападать крепость?! Годрум был столицей пиратов — отчаянных, смелых, сильных людей, готовых драться до последней капли своей и чужой крови, потому что за спиной у них только виселица, и он ни на минуту никому не позволял забыть об этом!

Таков был город-государство — столица мыса Ветров и морских разбойников. Полис с воинственным именем Годрум.

В город рабов не повели. Дома годрумцев из тех, что победнее, рассыпались вокруг крепости, а цирк и вовсе располагался на другом холме. Это было массивное круглое сооружение все из того же белого камня. Даже издалека оно казалось огромным. А может быть, именно потому, что издалека, когда заметно, насколько оно возвышается над деревьями и окружающими постройками. Занила рассматривала белые стены, украшенные колоннами и рельефными изображениями богов и чудовищ, и думала о том, что где-то за этими стенами живут десятки рабов и зверей. Живут и умирают. Рабы чаще, чем звери. Цирки, где проводились бои гладиаторов, были выстроены во многих крупных городах, особенно на юге материка, но именно годрумский считался самым большим, а устраиваемые в нем представления самыми кровопролитными: почти каждый пиратский корабль, заходивший в порт, вез на борту пленников-рабов, часто раненых — дешевый товар, годный только на смерть.

Такой же товар, как они. Занила оглядела цепочку рабов, растянувшуюся по пыльной дороге в окружении надсмотрщиков. Занила знала, что среди рабов быть проданным в гладиаторы считается самой худшей участью! Хуже, чем порка плетьми, чем клеймение, даже чем смерть. Что ж, похоже, скоро ей придется узнать, насколько действительно хуже!

Женщина, шедшая позади Занилы (та самая с разбитым ртом, что нападала на нее) истолковала взгляд Занилы, как направленный на нее, и огрызнулась:

— Что уставилась, красотка?! На рожу мою любуешься? Ничего, скоро и сама такая же будешь!

Хлыст надсмотрщика впился в пыль на дороге возле ног женщины.

— Заткнулись и вперед! — рявкнул мужчина.

Занила отвернулась еще раньше. За неделю на корабле из фраз, которыми перебрасывались рабы, Занила узнала, что женщина откликается на кличку Безгубая. Откликается, хоть и огрызается каждый раз, но и настоящее свое имя не называет. А еще Занила подумала, что сейчас и ее саму вряд ли можно назвать красоткой.

Дорога до цирка заняла больше трех часов. Занила не особенно старалась ее запоминать. Невыносимая жара, пыль, набившаяся в глаза, нос, проникшая, казалось, до самых легких, раны, которые снова начали болеть, — Занила вряд ли видела хоть что-то вокруг. Она старалась только идти, не выбиваясь из общего ритма, потому что, если цепь, которой они скованы, дернет ее за горло, она просто растянется посреди этой пыльной дороги, и тогда даже кнут надсмотрщика вряд ли заставит ее встать. А еще она цеплялась сознанием за Кора. Она не видела его, но чувствовала, что он где-то рядом, бежит вдоль дороги. Ей не нужно бояться: он не потеряет ее, и идти, кажется, становилось легче!

В цирк рабов завели через один из боковых входов — небольшую дверцу в белой каменной стене. Они оказались в коридоре без окон, освещенном только дрожащим светом чадящих факелов, и казавшемся особенно темным после ослепительного сияния дня за стенами. Зато здесь было прохладно, и не было пыли. Надсмотрщики заставили рабов остановиться. Занила тут же, воспользовавшись случаем, опустилась на каменный пол, прислонившись к стене: ноги больше не держали ее. Рабам, прикованным впереди и позади нее, пришлось подойти к ней поближе, чтобы цепь не душила их, но Занилу сейчас мало волновало их удобство, а они сами не стали возражать.

Заниле показалось, что они ждали всего несколько минут. Потом надсмотрщики подняли их и вновь повели куда-то дальше по коридору. А она, казалось, готова была просидеть вот так целую вечность! Надсмотрщики остановили их в небольшой рекреации, от которой в разные стороны отходили новые коридоры. Окон по-прежнему не было, и Занила догадывалась, что они находятся где-то под трибунами гигантского цирка. Но здесь все же было посветлее из-за масляных светильников, свисавших с потолка, и здесь их ждали.

Надсмотрщики остановили свой товар перед тремя мужчинами. Двое, судя по их мускулистым телам, одетым в кожаные штаны и безрукавки и увешанным оружием, были обыкновенными охранниками. А вот третий — уже довольно пожилой мужчина — очевидно, был здесь каким-то начальником, потому что именно он вышел вперед. Впрочем, Занила не рассматривала его: больше всего на свете ей сейчас хотелось просто сесть и чтобы ее хоть на какое-то время оставили в покое! «А потом пусть убивают!» Она опустила глаза в землю: так ее почти не шатало.

Тот пожилой свободный шел вдоль цепочки живого товара, приглядываясь и изучая, и бросал своим помощникам какие-то короткие замечания. Наречие, на котором говорили годрумцы, было странным, каким-то каркающим, и Занила не особенно заставляла себя вслушиваться в незнакомо звучащие слова. А надсмотрщики принялись расковывать рабов. Занила не стала поднимать на пожилого мужчину глаза, когда он, почти не задерживаясь, прошел мимо нее, она даже не обратила внимания, когда от ее ошейника отсоединили тяжелую цепь, оставив только кандалы на руках. А потом, когда мужчина закончил раздавать распоряжения, рабов разделили. Занила не знала, куда увели остальных, а ее и еще четверых повели по коридору, уходящему вправо. Вдоль стен коридора одна за другой тянулись клетки, аммов по двенадцать каждая, в некоторых из них сидели люди, другие были свободны. В одну из таких их и завели. Надсмотрщики закрыли дверь за последним из рабов и просто ушли. Ни приковывать их к стенам, ни сковывать между собой не стали, очевидно, посчитав, что они и так отсюда никуда не денутся. Что ж, наверное, они были правы!

Шесть на шесть аммов, одна стена — решетка, отделяющая от коридора, на полу жиденький слой не слишком свежей соломы — вот и все. Воздух тяжелый и затхлый. Хорошо хоть не сырой. Да и откуда взяться сырости, если в Годруме дожди бывают не на много чаще, чем в Догате, то есть летом вообще практически никогда! Хотя сейчас Занила, кажется, не отказалась бы, чтобы по какой-нибудь из стен стекал ручеек воды: она хотела пить так сильно, что ей казалось, будто во рту у нее все спеклось. Но надсмотрщики, похоже, не собирались предоставить рабам такую роскошь, как воду.

Занила опустилась на пол и вытянула ноги, за трехчасовой переход она сбила их чуть ли не в кровь. Голова, прислоненная к стене, тяжело гудела. Занила прикрыла веки и так, из-под ресниц, принялась рассматривать рабов, вместе с которыми она оказалась в клетке. Одной была та женщина — Безгубая, а трое других — мужчины: калека (его Занила заметила еще на корабле: у него не было одной руки, и кандалы на второй крепились цепью к его поясу); другой — совсем старик с высохшими от времени дрожащими руками и еще один мужчина, пару дней назад на корабле заболевший лихорадкой. Он был в сознании, но трясло его так, что Занила удивилась, как он дошел до цирка своими ногами. В клетке он так же, как и Занила, повалился на пол, сделав лишь пару шагов, и закрыл глаза. Двое других уселись рядом с ним, а вот женщина подошла к Заниле.

— Не спи, мясо! Так свои последние часы и проспишь!

— Что? — Занила открыла глаза и посмотрела на нее.

— Чего ты не поняла, красотка? Что сдохнешь скоро? Или что сдохнешь как жалкий кусок мяса даже без оружия в руках?! И я из-за тебя тоже!..

— Может, все-таки объяснишь, о чем ты? — устало проговорила Занила, она уже начала жалеть, что ввязалась в этот разговор: вряд ли стоило надеяться на содержательную беседу.

— Ты что, совсем ничего не соображаешь?! Тех рабов, кто посильнее главный надсмотрщик отобрал в гладиаторы. Им хотя бы оружие дадут прежде, чем выкинуть на арену! А вот мы пойдем как куски мяса, даже не способные защищаться! — женщина пнула ногой солому, но пошатнулась и чуть не упала: рана на ее ноге от зубов и когтей Кора не зажила, а наоборот воспалилась, и теперь Безгубая сильно хромала. Занила еще раз оглядела рабов, запертых с ней в одной клетке, обдумывая слова женщины: калека; старик, который приличный меч просто не поднимет; больной лихорадкой, едва держащийся на ногах; хромая женщина и она сама, вряд ли выглядящая лучше остальных! И она еще радовалась, что не покажется опасной! Да уж.

Все верно. Из рассказов о гладиаторских цирках Занила знала, что публика в больших городах избалована. Люди хотят видеть на арене хороших бойцов и настоящие драки с морем крови. Нет ничего удивительного, что их пятерке оружия не дадут — слишком жалкое зрелище!

И в другом Безгубая тоже была права: она сама оказалась здесь только из-за Занилы, а точнее из-за Кора. Она была крепкой сильной женщиной, и главный надсмотрщик наверняка забраковал ее только из-за ее больной ноги! Хотя ведь ее никто не заставлял нападать на Занилу?

Поняв, что отвечать ей не собираются, Безгубая опустилась на пол клетки так же, как и остальные рабы, аккуратно вытянув больную ногу. А Занила вдруг спросила, не обращаясь ни к кому конкретно:

— И что с нами будет?

Старик поднял на нее свои водянистые глаза, бесконечно усталые и равнодушные.

— Нас выпустят в самом начале представления. А вместе с нами зверей. Ни ахти какое зрелище. Так, чтобы простой народ не скучал, пока почетные гости собираются, — он отвернулся от Занилы, посчитав, что сказал достаточно. А она вдруг подумала: почему они так расстраиваются? Как будто у рабов, которых выпустят вслед за ними с оружием в руках и заставят драться друг против друга, будет шанс остаться в живых?

— И когда это произойдет? — она еще не все выяснила. На этот раз ей ответила Безгубая:

— В ближайший же праздник.

Праздника им пришлось ждать два дня. Хотя Занила, конечно, могла и ошибиться: трудно определять время, если не видишь солнечного света. Но еду надсмотрщики приносили им дважды. В любом случае времени прошло совсем не много: то ли праздники с гладиаторскими боями в Годруме устраивали часто, то ли братья Бакур специально подгадывали, чтобы их корабль приплыл к одному из них. Последнее, впрочем, вряд ли: можно ведь было и в шторм попасть или в штиль. Кормежка кстати была еще хуже, чем на корабле, но Занила удивилась и этому: зачем кормить тех, кто и сам скоро станет едой? Или это чтобы зверям было, что обгладывать с костей?

В третий раз надсмотрщики появились гораздо раньше, чем их ждали, и безо всякой еды. Этого Заниле хватило, чтобы обо всем догадаться. А уж когда они приказали рабам подниматься и вывели их из клетки, сомнений и вовсе не осталось. Надсмотрщиков было трое, у каждого в руках по длинному хлысту — типичное такое оружие. Они насилии их и раньше, но обычно — прикрепленными у пояса. И только сегодня — в руках. Надсмотрщики были готовы ко всему, они сумеют достойно встретить любую выходку рабов, которую те предпримут, когда поймут, что им больше не на что надеяться! Предпримут ли? Занила засомневалась: слишком безнадежная была бы затея, но потом взглянула на Безгубую, лихорадочно озиравшуюся по сторонам. А может быть, и предпримут.

Надсмотрщики окружили их и повели куда-то по коридору. Занила не пыталась запоминать дорогу: если она вдруг останется жива, будет и кому ее проводить. Она думала о Коре. За прошедшие два дня зверек так и не появился. Она перестала чувствовать его еще снаружи цирка, где-то при подходе к его стенам. Наверное, он хотел найти обходной путь в цирк, чтобы проскочить незамеченным, но либо ему это не удалось, либо внутри он просто не смог найти свою хозяйку. Первый день Занила сходила с ума от тревоги за него, а потом заставила себя успокоиться: это хорошо, что Кор пропал. Она не знала, каких зверей натравят на них, но в любом случае это будет кто-нибудь покрупнее иглозубого суриката. А если Кор не увидит этого, он не бросится защищать свою хозяйку и, значит, не погибнет вместе с ней!

В небольшом зальчике на пересечении двух коридоров их встретил кузнец. Занила опознала его по инструментам, сложенным в ящике, стоявшем возле ног мужчины. Обменявшись короткими приветствиями с надсмотрщиками, он принялся за дело — стал снимать с рабов кандалы.

Занила с наслаждением потерла освобожденные запястья и огляделась по сторонам. Пока кузнец трудился, надсмотрщиков заменили другие, вооруженные длинными копьями. Каждое копье было около трех аммов в длину, и держали мужчины их направленными на рабов, так что пропадало всякое желание бросаться на них, пытаясь прорваться и убежать. Или, может быть, она просто еще не знала, что ждет ее впереди, а так предпочла бы копья?

За прошедшие два дня она, кстати, почувствовала себя значительно лучше, несмотря даже на скудную кормежку. Словно неделю на корабле ее организм балансировал на лезвии, решая, рухнуть в пропасть или продолжить взбираться на скалу. И ей все же удалось зацепиться. Раны, правда, еще окончательно не зажили, зато и слабости больше не было, а это в данных обстоятельствах было куда важнее!

Раб, который на корабле заболел лихорадкой, тоже почти выздоровел. Он сильно осунулся и похудел, но на ногах стоял вполне твердо. Занила подумала, что если бы старший надсмотрщик производил свой отбор сейчас, он, возможно, определил бы их в другую группу. Может быть, сообщить об этом их охранникам, так и норовящим ткнуть в спину своими копьями? Занила представила себе, как будет звать господина старшего надсмотрщика и просить выдать ей меч, и усмехнулась!

«Воображение — друг мой!»

Да, забавное было бы зрелище! Порадовалась, что еще может смеяться. Все верно: пока она еще жива, и это значит, что она еще сумеет огрызнуться!

Коридор повернул, и за поворотом рабы увидели солнечный свет: выход, забранный решеткой. И оттуда на них волной накатил шум, приглушенный расстоянием гул. Занила могла бы подумать на рокот прибоя, но она знала, насколько далеко от моря находится цирк. Люди. Толпа. Гул сотен и тысяч человеческих голосов. Сколько же зрителей собралось на трибунах годрумского цирка? Позади нее грубо ругнулся надсмотрщик: видимо кто-то из рабов попытался остановиться, налетев на этот шум как на стену. А сама Занила чуть не налетела на охранника, шедшего перед ней и замедлившего шаг: впереди была арена цирка и если не свобода, то хотя бы возможность действовать! И она неосознанно торопилась разорвать паутину затянувшегося ожидания. За неделю на корабле она успела забыть, как чувствуешь себя, когда твое кружево наполнено серебром. Вот так чувствуешь: сильной и ничего не боящейся!

Перед решеткой, отделяющей коридор от арены, были еще надсмотрщики. Двое из них при появлении рабов начали вращать ворот на стене, и решетка плавно поехала вверх, открывая проход. По бокам только каменные стены, за спинами ощетинившиеся копья и только один путь открыт — вперед. Занила пригнула голову и, не дожидаясь, пока решетка совсем поднимется, шагнула наружу.

Яркий солнечный свет ослепил глаза, раскаленный сухой воздух обжег легкие, гул тысяч голосов, взметнувшихся с новой силой, накрыл тяжелой волной. Зрители, собравшиеся на трибунах годрумского цирка, приветствовали их — жалкую кучку рабов, которые через несколько минут станут окровавленными ошметками плоти для их удовольствия! Занила подняла голову, оглядываясь по сторонам. Они стояли на арене годрумского цирка. И отсюда, изнутри, он казался еще огромнее. Трибуны скалами вздымались вокруг, полные людей, орущих, машущих руками, смотрящих — каждый на нее! Арена представляла собой гигантский овал правильной формы. Проход, через который они вышли, открывался с одной из его узких сторон. С противоположного конца на ней возвышались небольшие укрепления, очевидно приготовленные специально для какого-то из сегодняшних представлений. Вряд ли для них: слишком много было бы заботы, но Занила на всякий случай запомнила расстояние и направление до этих укреплений. Может быть, стоит уже направиться туда? Она шагнула вперед, чувствуя, как босые ступни обжигает мелкий белоснежный песок.

Скрип поднимающейся решетки и новая волна рокота, прокатившаяся по трибунам, заставили ее остановиться и обернуться. А еще вскрик Безгубой: она заметила раньше. На арену один за другим выходили псы. Здоровенные собаки, высотой около двух аммов, с грязно-серой короткой шерстью, обрубленными хвостами и крупными лобастыми головами. Худые, даже тощие.

«Сколько же времени они нагуливали аппетит?!»

Занила не знала, что это за порода, но они ей уже не нравились, особенно длинные желтые клыки, казавшиеся из приоткрытых пастей, и тяжелый взгляд, внимательный такой, оценивающий. Собаки сориентировались мгновенно и начали расходиться в стороны, окружая рабов, невольно сбившихся в кучу, поближе друг к другу. Занила считала каждую новую зверюгу, появлявшуюся из темного прохода в стене. Полторы дюжины. Против пяти рабов. Ну и чем интересно им помогли бы мечи?!

А Занила почему-то думала, что против них выпустят каких-нибудь диких зверей: волков, например, ну или тигров со львами. Хотя и эти оголодавшие, озверевшие и одичавшие твари справятся ничуть не хуже! Только страха почему-то не было. А было желание действовать. Уже сейчас! Эх, жаль, все-таки нет меча или хоть какого-нибудь ножа: руки просто чесались ухватиться за какую-нибудь остро отточенную железяку! Занила встретила взгляд пса, остановившегося напротив нее, встретила и удержала. И усмехнулась, и псина, кажется, подавилась собственной слюной, капающей с длинных клыков.

«Ну же! Чего ты ждешь, тварь?!»

И словно повинуясь этому молчаливому окрику, пес прыгнул. Не тот, на которого она смотрела, и не на нее. И толпа на трибунах, которая до этого, казалось, забывала дышать, взорвалась воплями. Страшно закричала Безгубая, поняв, что зверь летит прямо на нее, и попыталась отскочить прочь, спрятаться за спинами других рабов. Занила сделала сальто назад через голову, уходя с траектории его прыжка, сразу оказавшись в стороне от остальных рабов, сбившихся в кучку: ей нужно было свободное пространство вокруг. Она приземлилась на ноги, как привыкла за годы тренировок, но в последнюю минуту правая нога подвернулась, и она чуть не оступилась.

«Да, давно я не танцевала. Ничего, сейчас разомнемся!»

Пес врезался в Безгубую, сшиб ее с ног и вместе с ней покатился по арене, разбрызгивая по белоснежному песку крупные алые капли крови. А женщина еще вопила… Зверь метил в шею, но в последний момент перед тем, как он врезался в нее, рабыня успела вскинуть руки, и клыки сомкнулись на предплечье. Под мощными челюстями хрустнула кость, а другая тварь уже рвала горло беспомощной, поваленной на песок добычи, почти переставшей трепыхаться.

«Так, эти пока заняты», — отметила Занила. Но псов явно натаскивали охотиться стаей, потому что остальные тут же сомкнулись, закрыв брешь, образовавшуюся в круге. Не вырваться! Занила выругалась, оглядываясь по сторонам, медленно поворачиваясь вокруг себя. Трое остальных рабов сбились в кучу спиной к спине: то ли, чтобы была защита сзади, то ли просто, чтобы видеть сразу всех псов. Заниле не пошла к ним: ей пока и собственных глаз хватало. Псина кинулась на нее.

«У них что тактика такая: одна бросается и валит, а потом уже остальные подтягиваются?»

А прыжок был красив. Только высок: тварь, очевидно, тоже метила в горло. Занила кувырнулась вперед совсем вплотную к земле, пролетев под брюхом у собаки. Та взрыла когтистыми лапами песок за спиной Занилы и зарычала.

Размытое серое пятно выхватывается боковым зрением — еще одна тварь, и рабыня перекатом уходит в сторону и тут же вскакивает на ноги: что-то подсказывает ей: нельзя оставаться на земле. Даже на секунду оказаться ростом ниже псов — показать им свою слабость! И этого они не простят.

А толпа на трибунах захлебывается восторженным воем. Занила успевает отметить краем сознания, что никогда не слышала, чтобы люди кричали так. Люди?.. А еще она успевает подумать: неужели это ее кульбиты они так приветствуют? Нет, это несколько псов одновременно кинулись на тройку других рабов.

А несколько окружали ее.

Занила стремительно упала на корточки, сгребая в ладони песок, и тут же, прямо с согнутых ног, взвилась в воздух, потому что пес прыгнул на нее. Тело распрямляется в прыжке, руки отведены назад и тут же две горсти песка с размаха летят псине в глаза. Сальто в бок, над зверем, замотавшем мордой и трущимся ею об лапы, и на этот раз Занила приземлилась на обе ноги. И бросилась бежать.

Она успела еще заметить псов, вырывающих куски мяса из того, что еще минуту назад было старым рабом. И двум другим долго тоже не продержаться. Один из мужчин пытался отбиваться от наседающих псов песком так же, как и сама Занила, но она-то при этом не стояла на месте, а уже уносилась прочь так быстро, как только могла! Зато второй, тот что калека… Занила даже не сразу сообразила, что именно видят ее глаза: он схватил за кисть руку Безгубой, отгрызенную псами от ее тела, и отмахивался ею, метя по оскаленным мордам, напирающим со всех сторон!

«Интересное решение!»

Занила хотела было оглянуться, чтобы удостовериться, что ей это не померещилось, но рычание за ее спиной было уж слишком недвусмысленным! Занила с силой зажмурила веки и тут же вновь открыла их, выталкивая себя на другой уровень зрения. Мир вокруг выцвел и расплылся цветными тенями. Вопли толпы на трибунах как будто стали тише, зато она теперь чувствовала зверей. Она словно кожей ощущала исходящую от них жажду крови и ее плоти, теплой, вкусной!.. Занила чуть не споткнулась, когда ее накрыла волна их голода. Вот так: никакой ненависти или ярости. Собачки просто хотели есть, а она была всего лишь добычей, которую нужно было догнать! Эти псы за свою жизнь не знали, что бывает мясо, которое не сопротивляется!

Укрепления, которые Занила заприметила еще в самом начале, неожиданно выросли перед ней. Вблизи они и вовсе не представляли собой ничего особенного: песчаная насыпь примерно в пол человеческого роста и с десяток заостренных кольев, врытых полукругом. Колья Заниле понравились.

«Нам вроде не положено оружие. Интересно, о чем думали устроители этих игрищ? О том, что ты не добежишь!»

Или не сможешь вытащить из земли.

Хриплое рычание за спиной. Совсем близко. Ближе, чем в одном прыжке.

И тогда прыгнула сама Занила, кинула свое тело между кольев, рискуя не рассчитать и напороться на торчащие вперед острия. Приземлилась на ноги и тут же уцепилась руками за ближайший кол, но не стала дергать на себя. Не сразу. Не тратить силы. Сначала почувствовать вкус серебра, разлитого по кружеву, и заставить его плеснуться к рукам, в очередной раз безжалостно обескровливая узлы внутри тела.

«Обескровливая? Нет, кровь здесь не при чем.»

Она рванула кол из земли, и тот поддался: не так уж глубоко он и был зарыт — какой-то амм. Занила перехватила его поудобнее, крутанув деревянную палку в руках, и заостренный конец метнулся прямо в морду пса, сиганувшего сквозь колья вслед за ней. Попала. Но не в глаз, как метила, а в щеку, разрывая морду до самого уха. Пес завизжал и покатился по песку. А Занила попятилась, спиной вперед взбираясь на насыпь и не опуская кола. А собаки вновь окружали ее. Они уже не кидались, просто смыкали круг. Они, конечно, голодны, но ведь еда все равно никуда не уйдет?

Вот один из них вышел вперед. Вожак? Занила не смогла понять по мешанине образов (Это вам не мысли Кора читать!), но в любом случае тот, кого остальная стая уважала. Занила почувствовала, как ее пальцы судорожно стискивают деревянный кол.

«Вот если бы они кидались по одному… И не надейся!»

Зверь смотрел прямо на Занилу, и она тоже не отрывала взгляда от его глаз. Вот только он не видел в ней ничего кроме пищи!

«Да, это вам не взгляд Хозяина!» — Занила вдруг удивительно отчетливо вспомнила глаза огромной белоснежной кошки, полные клубящейся тьмы, которые ничуть не изменились с того мгновения, когда кошка была человеком. В них было знание, и в них была смерть! Нет, и жажда крови там, конечно, тоже была, но именно убийства, а не несчастного куска мяса!

Занила усмехнулась.

Рабыня, кажущаяся такой слабой, что зрители на трибунах удивлялись, как ей удается размахивать здоровенным деревянным колом, смотрела в глаза огромному злобному псу с клыками в палец длиной, с которых капала голодная слюна, и улыбалась?!

Занила вспомнила, как пять лет назад в далеком северном лесу еще маленькой девочкой встретила волка. Он думал тогда, что она испугается и попытается убежать, а она рассмеялась ему в морду! Она не боялась и сейчас. Занила еще раз тщательно, больше не беспокоясь о времени, словно его не существовало, вызвала в памяти образ Хозяина: огромное мощное тело, стремительные, будто смазанные, движения, взгляд, полный осознания собственной силы и власти… Зацепилась за нити перламутра, густо мерцающие в жарком годрумском воздухе (не зря же она ныряла на этот уровень зрения?!), и метнула сформированный образ прямо в пса, стоящего перед ней!

Зверь взвыл и замотал головой, словно его ударили, но Занила не дала ему времени разобраться. Место давнишних воспоминаний заняли совсем свежие. Теперь Занила вспомнила подвал в доме Рашида Бакура и раскаленное клеймо, впивающееся в плоть… Боль попыталась вновь накрыть сознание Занила, охватить ее тело, но она не позволила ей: не сюда, не ее!.. Пес взвыл и завизжал от страшной боли. Он скатился вниз с насыпи и попытался убежать прочь, но Занила крепко держала его: она каждый узел своего кружева заставила сплавиться с силой, растворенной в воздухе. А от воздуха зверю деться было некуда! Это оказалось так просто: она слишком хорошо помнила эту невозможную боль, сжигающую плоть, чтобы воплотить ее в реальность!

Паника… Если бы Занила так старательно не проецировала свою боль вовне, паника накрыла бы и ее, а так ей удалось отделить себя от нее и понять, что это псы вслед за своим вожаком в ужасе убегают от нее прочь! Их мозги оказались слишком жалкими, чтобы разобраться, что же происходит, да и непрекращающаяся боль не позволила им этого сделать.

«Непрекращающаяся?..»

Занила вынырнула на первый уровень зрения: это было проще, чем пытаться защитить свое сознание от страха, захлестнувшего стаю. Только вот ноги сразу же подогнулись. Песок насыпи больно ударил в колени, и только деревянный кол, упертый в землю, не позволил ей рухнуть плашмя. Связь с псами прервалась. Занила больше не могла ни пугать их, ни даже просто удерживать на расстоянии. Но всего, что она сделала до этого, оказалось уже достаточно: собаки убежали прочь, скрывшись в темном проходе в одной из стен.

Занила медленно оглядела опустевшую арену. На противоположном ее конце песок был покрыт ярко-алыми ошметками и обрывками ткани — все, что осталось от четверки рабов. А на арене Занила была одна. И трибуны молчали, словно собравшиеся там люди оказались не в состоянии понять того, что увидели.

Занила подняла к ним глаза, к лицам множества людей, устремленным на нее. Они не верили? Придется. Она жива!

И трибуны, словно ждали только этого, взорвались оглушительными воплями. Занила почувствовала, как земля уплывает у нее из-под ног. Через минуту псы могут вернуться и загрызть ее, а она даже ничего не почувствует!

«Воображение — враг мой!»

Слабая усмешка тронула мертвенно-бледные губы, а глаза еще успели заметить, как ряды трибун одна за другой затрепыхались белым: кусками белой ткани от простого некрашеного полотна до тончайших шелковых платков… А сознание этого уже не отметило.

Занила распахнула глаза. Яркое пятно света, темные вертикальные полосы.

Занила поняла, что очнулась. Она видит зажженную масляную лампу на противоположной стене, отделенной от нее прутьями решетки.

Занила догадалась, что она жива. Что ж, значит нужно разобраться, где она находится, а она-то надеялась спокойно полежать.

Она перекатилась на бок и уже из такого положения попыталась подняться. Получилось сесть. Занила решила, что это уже достаточное достижение. Руки кстати не были скованы, ноги тоже, и за ошейник никакая цепь не дергала — целая куча хороших новостей. Занила отметила, что одета она все в то же платье, только порядком испачканное и порванное, но на теле новых ран не обнаружилось, если не считать этой вновь вернувшейся, проклятой всеми Темными Богами, слабости! Занила попыталась откинуть волосы, упавшие на лицо, но ее пальцы намертво застряли в жутком колтуне на голове. Занила выпутала руку и пригладила волосы сверху: с этим она тоже разбираться будет позже.

Она огляделась по сторонам: закуток шесть на шесть аммов, одна стена — решетка, отделяющая от коридора, жиденький слой соломы на полу. Занила вновь была в клетке, из которой рабов выводили на арену годрумского цирка. Все отличие — она здесь сейчас одна. Хотя, может быть, и клетка эта совсем другая: мало ли их таких в подземных катакомбах?

Занила оперлась руками о пол, садясь повыше и приваливаясь к стене. Под правой рукой в соломе что-то глухо звякнуло: обрывок металлической цепи. Рабыня отодвинула его в сторону.

«Кор-р-р-р. Щелк-щелк-щелк-щелк» и теплое пушистое когтястое по ее ноге. Мохнатая круглая головка с невозможно большими кожистыми ушами ткнулась ей в ладони, а длинный хвост обвился вокруг запястья, щекоча пушистой кисточкой. Кор! Злобный зубастый звереныш… Самое близкое в этом мире существо! Волна тепла и радости. Его? Ее? Одна на двоих. И не разделить…

«Ты все-таки нашел меня!»

«Я запутался в этих лабиринтах! — волна недоумения. — А ты меня не звала… Ты больше не хотела меня видеть?» — а Кор уже забился ей под волосы, и хвост обвивает шею. И не соврать, и даже не скрыть, не удержать волну воспоминаний. Огромные отощавшие псы, пятна крови на белоснежном песке…

«Я за тебя боялась… — мордочка выглядывает из-под волос, прямо ей в лицо демонстрируя оскал всей сотни крошечных иглообразных зубов! Занила усмехается: — Я знаю, что ты у меня самый страшный зверь! Хоть и маленький!»

А псы и правда больше не страшны…

Звук шагов в коридоре Кор услышал первым. Его чуткие уши развернулись назад, и в следующее мгновение он уже стремительно соскочил с коленей Занилы и скрылся с крошечной щели между камнями в углу. Рабыня же вскинула голову, поэтому, когда в коридоре за решеткой показался мужчина, он наткнулся на взгляд ее темно-серых глаз. Занила узнала его. Это был тот самый пожилой свободный, что отбирал рабов, решая, кто на арене будет драться с оружием в руках, а кого просто выкинут как мясо для зверей! Занила помнила, что остальные рабы называли его старшим надсмотрщиком. Может быть, они были и правы. В любом случае при появлении свободного — господина для нее — рабыне полагалось встать и отвесить поклон. Занила не пошевелилась, продолжая разглядывать своего посетителя. Отсюда, с пола, он казался высоким, но она помнила, что он лишь на пару эцбов выше ее — то есть для мужчины роста среднего. Худощавый, скорее жилистый, чем мускулистый, серо-седые волосы заплетены в косу, оставляя открытым лицо с резко очерченными скулами и подбородком. Породистое такое лицо, запоминающееся, особенно нос с заметной горбинкой — когда-то сломанный.

Мужчина снял с пояса связку ключей, отпер дверь и вошел в клетку, остановился, разглядывая рабыню, сидящую на полу.

— Тебя не учили, как следует приветствовать свободного?! — нога, обутая в добротный кожаный сапог, приметилась пнуть по босой ступне рабыни, но Занила отдернула ее, поджимая ноги под себя. Но не встала.

— Зачем? Разве чтобы кормить ваших псов, требуется особое воспитание? — Занила заставила себя выдержать пристальный взгляд светло-серых глаз, подумала еще, что от этого человека псы тоже предпочли бы убежать. Она вся подобралась, ожидая очередного удара, но мужчина вдруг усмехнулся.

— Ты знаешь, кто я?

— Нет, — Занила слегка качнула головой: то, что говорили другие рабы, могло еще и не быть правдой.

— Мое имя — Али-Хазир. Я старший надсмотрщик годрумского цирка.

— Я не знала, что мне это понадобиться, — Занила слегка пожала плечами. Она не боялась этого мужчину, хотя, наверное, следовало бы. Как и собак… Она что сейчас, пытается выбрать для себя смерть на собственное усмотрение?!

А глаза мужчины обожгли холодом:

— Это даже хорошо, что ты не пытаешься притворяться невинной и безобидной. То, что ты уцелела один раз, ничего не значит! Я, рабыня, знаю о тебе все! Ты напала на свободного, на своего господина. Ты пыталась убить его. Ты хотела сбежать! — светло-серые глаза все также впивались в лицо рабыни. — Ты должна умереть за это, рабыня!

— Мне не дали… — рука сама собой нащупывает обрывок цепи, валяющийся в соломе, и наматывает его на костяшки пальцев, и тело взвивается в прыжке, за долю секунды преодолевая расстояние, отделяющее от надсмотрщика. Рука метит в лицо, в нос, однажды уже сломанный… «Они все равно меня убьют! Почему я должна еще раз выходить на арену?!»

Мужчина оказался быстрее. Его рука выхватила из поясных ножен кинжал и выставила его перед собой, острием не вперед, а в бок, просто между ним и рабыней. Занила заметила, но даже не подумала остановиться: «Они все равно меня убьют! Почему не сейчас?!»

Мужчина отступил на полшага, продолжая удерживать кинжал перед собой, а другая его рука метнулась вперед, перехватывая занесенный кулак рабыни, выворачивая руку ей за спину, до хруста сжимая тонкое запястье. Пальцы разжались, выпуская соскользнувшую цепь, но Занила, не чувствуя боли в вывернутой руке, подалась вперед, прижимаясь шеей к лезвию кинжала, так что мужчине пришлось еще чуть-чуть отвести его.

— Ты хочешь убивать, рабыня?! — глаза в глаза. А в них ни тени страха. Только отрывистое дыхание, срывающееся с губ рабыни, выдает, как ей больно. Алые капли крови по шее из-под кинжала. — Хочешь? Это хорошо, — голос Али-Хазира звучит ровно, словно он хоть целую вечность может удерживать рабыню вот так на вытянутой руке. — Ты будешь. Я научу тебя убивать!

В темно-серых глазах рабыни мелькает удивление. Всего на долю секунды она ослабляет сопротивление, но Али-Хазир чувствует этот момент и отпихивает ее от себя, заставляя покатиться по засыпанному соломой полу. Он думал, девчонка так и останется валяться, но той каким-то чудом удается приземлиться на ноги. И она тут же вновь вскидывается ему навстречу и замирает, зацепившись взглядом за кинжал, на этот раз направленный на нее.

— Ты не человек, — проговорил Али-Хазир. — Ты маленький звереныш, готовый признать своим господином только того, кто докажет тебе свою силу! Что я должен сделать? Избить тебя до полусмерти?

«Избить?» — Занила вдруг вспомнила, сколько раз ее били раньше: каждый мужчина, что считал себя ее хозяином. Сначала заплатить деньги и поверить, что справится с ней, потом избить и решить, что от нее проще и безопаснее избавиться… Занила вдруг выпрямилась, ломая боевую стойку, и вновь посмотрела в глаза господину старшему надсмотрщику:

— Не поможет.

— А что поможет?

«Странный какой-то разговор?..»

— Ты сказал, что научишь меня убивать? — полу вопрос, полу утверждение. Али-Хазир опустил руку с ножом, но пока не стал убирать его в ножны.

— Я научу тебя драться. Без оружия и с оружием в руках.

— И мне придется выходить на арену?

Али-Хазир недоуменно пожал плечами: разумеется. Рабыня задумалась, а старший надсмотрщик внимательно наблюдал, как меняется выражение ее глаз. Таких, как она в цирке ждала только смерть. И не важно, что в первый раз зрители на трибунах вытребовали подарить ей жизнь. Он должен был выпускать ее против зверей снова и снова… И уж точно он не должен давать ей в руки оружие и учить обращаться с ним! Ведь она опасна! Но он решил, что сделает это. Именно потому, что она опасна…

— Я согласна.

— Это хорошо, рабыня.

— Не называй меня так! — тонкое тело вдруг мгновенно напряглось струной, готовое напасть. Куда только подевались кажущаяся слабость и хрупкость? И Али-Хазир поймал себя на мысли, а успел ли бы он поднять кинжал, если бы она сейчас кинулась на него?

— И как я должен тебя звать? — она не кинулась, и он не стал поднимать руки.

— У меня есть имя. Занила.

— Занила, — протянул старший надсмотрщик, словно перекатывая каждый звук на языке. — Нет. Мне не нравится. Слишком длинное. Рабыне для утех, конечно, подошло бы! — произнес он и усмехнулся, заметив, как глаза девчонки полыхнули яростью. И тут же посерьезнел. — Я буду звать тебя Зан. Имя как звон стали!

Content

Сергеева Ольга Дочь Кузнеца

Дочь Кузнеца

Часть I. Дорога на юг

Глава 1. Первый день зимы

Глава 2. Начало пути

Глава 3. Княжеская дань

Глава 4. Перешагнуть черту

Глава 5. Маленькая рабыня

Глава 6. Караван

Глава 7. Салева

Часть II

Глава 1. Эзра

Глава 2. Урок истины

Глава 3. Урок боли

Глава 4. Одна ночь до завтра

Глава 5. Ища и теряясь

Глава 6. Практические занятия

Часть III. Если не хочешь умереть

Глава 1. 85 золотых

Глава 2. «Перелетная птица»

Глава 3. Годрум