Кристина Лестер

Синий бриз

1

Старый автобус, громко булькая, урча и причмокивая, выполз из лужи, залившей его чуть ли не по самые окна, и медленно стал разгоняться. Водитель не особенно стеснялся в выражениях: машину то и дело заносило, тормоза отказывали, и с каждой минутой становилось все яснее: поломки не избежать. Две огромные волны, словно крылья, расходились полукругом по обе стороны автобуса, и чем быстрее он рассекал дождливое пространство, тем более мощные потоки воды выбивались из-под его колес.

Четверо пассажиров – семейная чета примерно сорокалетнего возраста, старичок с книжкой и молодая девушка – инстинктивно пересели поближе друг к другу, в середину салона, как будто это могло спасти их от бушующего, рвущего в клочья тучи и, казалось, раздирающего землю пополам урагана.

Их хрупкий мирок с тусклым светом двух ламп, неудобными сиденьями и наглухо задраенными окнами был, словно Ноев Ковчег, оторван от большой земли. Более того, у всех путешественников появилось навязчивое ощущение, что они вообще потерялись во времени и пространстве.

– Прямо настоящий Аид! – вдруг проблеял старичок, неожиданно оторвавшись от книжки, которую он читал всю дорогу, несмотря на отвратительное освещение, а сейчас и подавно – почти полумрак.

Молодая француженка, сидевшая рядом, посмотрела на него и, мысленно усмехнувшись, пришла к выводу, что старичок просто прятался в книжку от страха. Он суетливо дернул седой длинный локон, поправил небольшие очки на сухоньком хитром личике и снова заговорил, выразительно сощурившись в сторону окна:

– Давайте хоть познакомимся перед тем, как утонуть.

Семейная чета – дама в шелковом шарфе и ее муж, которые всю дорогу крепко сжимали поручни, лишь изредка негромко переговариваясь, игнорировали это предложение.

Зато водитель решил отозваться:

– Вы бы не говорили под руку, мсье. Я, черт возьми, уже час как мог бы остановиться в какой-нибудь луже и пережидать грозу, но не сделал этого, потому что, как и вы, хочу пораньше вернуться домой. Меня зовут Жак. Хотя, надеюсь, мы все-таки не утонем.

– Меня зовут Себастьян. А ваше имя, мадемуазель?

– Жозе… – От страха у нее совсем осип голос, когда очередная молния осветила то, что скрывалось во тьме за автобусным окном. Там была просто вода… и все. Ровным сплошным потоком. – Ох, так мы скоро забудем, где верх, а где низ, и откуда все это льет…

– Ну надо же как-то… – подала наконец голос сорокалетняя дама, судорожно сминая соломенную сумку в руках. – Надо же к кому-то обратиться! У водителя должна быть связь. И когда-то ведь все это кончится?! – Она поправила шелковый шарф, повязанный на голову, и вызывающе посмотрела на мужа (по крайней мере, все думали, что это муж), словно ожидая от него ответа на свой вопрос, а заодно и точного прогноза погоды на неделю.

С минуту молча поглядев друг на друга, оба супруга разом повернулись в сторону Жака, но тот оставался невозмутим:

– Связи у меня нет, а если б и была, то сломалась бы в такую погоду. Вы и сами видите: уже час, как отключились мобильные телефоны. Мадам, успокойтесь: я думаю, мы справимся.

Дама в шарфе обиженно отвернулась к окну, и муж тут же взял ее за руку, желая поддержать. Они были под стать друг другу: пышнотелые, круглолицые и смуглые, с одинаково острыми, сметливыми взглядами сельских жителей. Однако, судя по одежде, слишком претенциозной для провинциального автобуса, они считали себя парижанами и в этот злополучный вечер, скорее всего, возвращались домой от каких-нибудь родственников с полей.

Мужчина наклонился вперед, с надеждой глядя в глаза Себастьяну, и, обращаясь почему-то только к нему, сказал:

– Но ведь грозы не бывают затяжными? Они обычно быстро проходят?

– Грозы – да! – подал голос с водительского сиденья Жак. – А вот дожди бывают очень даже затяжными. Чего ж вы хотите, мсье, – октябрь на дворе! – И он с радостным и каким-то бойким оптимизмом рассмеялся: – А вообще для наших мест такая погодка вполне характерна. Будем надеяться, что к утру все наладится.

– К утру?!! – вскричали все в один голос.

– Вы с ума сошли! – убежденно заметила дама в шарфе.

– Ну уж нет, мадам. Если сейчас у меня откажет мотор, чинить я его, ясное дело, не пойду, а вот заночевать в автобусе мне не впервой. Так что и вы готовьтесь к такой перспективе. – И он послал в зеркало заднего вида очередной выразительный взгляд, адресованный Жозе.

Но та ничего не заметила. Она громко стучала зубами от холода и неясных предчувствий, пытаясь при этом расстегнуть молнию на рюкзаке.

– Ну конечно! – пробормотала она самой себе, вытаскивая теплую куртку и собираясь действительно прилечь на сиденье. – Мы все сейчас захлебнемся, как лягушата, вот и сбудутся все самые неясные предчувствия!

– Это вы зря, мадемуазель, – рассмеялся Себастьян из-за спинок соседних сидений, куда он тоже начал уже устраиваться, свернувшись калачиком. – Мы не утонем. Мы просто умрем с голоду.

– Это провокация, Себастьян! – закричала дама в шарфе. – Правило номер один в таких случаях: не говорить о еде. И вообще не говорить о том, чего у нас нет!

– У нас нет жабр! – некстати пошутил ее муж.

– А у меня есть немного ветчины, сыра и компота. Хотите, разделим на всех? – спросил Жак. – Я всегда беру на работу запасы. Вдруг что случится, как, например, сейчас.

Он снова улыбнулся Жозе через большое зеркало, в которое был виден весь салон. Уже на протяжении получаса он рассматривал молодую симпатичную пассажирку. Сам Жак был скорее приятен, чем красив: красно-бронзовый «профессиональный» загар лица и рук, открытая наивная улыбка и не замутненный книжными премудростями взгляд молодого сельского парня.

Все, кроме Жозе, радостно повскакивали с мест и стали пробираться к водительскому креслу. Жак остановил автобус и разложил нехитрую еду на одном из передних сидений.

– А что же вы? – спросил он обиженно. – Брезгуете?

– Спасибо, я не голодна!

Ей сегодня с самого утра не хотелось есть, а сейчас и подавно. Жозе не отпускало чувство неясной тревоги и страха, причину которых она не могла объяснить. Уже час как она, равно как и все пассажиры, должна быть в Париже, в своем теплом сухом доме… рядом с Марком. Он обещал ей сегодня вечером какой-то сюрприз. Как это несправедливо! Вместо того, чтобы нежиться в тепле рядом со своим мужчиной, она укладывается спать в полусыром старом драндулете, да еще и терпит двусмысленные улыбочки этого нахального парня… Впрочем, его неуклюжие ухаживания вносят хоть какое-то оживление в напряженную обстановку, снисходительно подумала она.

– Представляете, – с аппетитом прожевывая булку с сыром, сказал лукавый Себастьян, – сидим мы сейчас, как в аквариуме, а вокруг – темнота и неизвестность. Как в потустороннем мире.

Все подняли на него глаза и резко замолчали, казалось, прислушиваясь к темноте и неизвестности, объятые еще большим ужасом, чем в начале грозы. Аппетит сразу пропал.

– Вы бы хоть дали кусок проглотить, – сипло сказала дама в шарфе, – он у меня теперь в горло не лезет…

Закончить она не смогла, потому что в это время в автобусную дверь раздался громкий, совсем не потусторонний, но наводивший не меньший ужас, настойчивый стук.

Компания оцепенела. Жозе, сидевшая ближе всех к двери, почувствовала, что у нее шевелятся волосы на голове, а тело покрывается липким потом. Ноги приросли к полу, а все остальное – к сиденью.

Стук повторился. По двери двигался туда-сюда какой-то темный предмет, и чье-то лицо приникло к запотевшему стеклу.

– Да откройте вы, наконец, оглохли что ли? – раздался вдруг мужской голос с улицы.

Жак бросился к своему месту и нажал на кнопку, впуская нового пассажира внутрь. Сначала с того просто лила вода. Он был в непромокаемом плаще с капюшоном, и первые две минуты стоял, еще не поднявшись по ступенькам, расставив руки, давая воде стечь с него на землю. Все с ужасом ждали продолжения, по меньшей мере – разоблачения нового персонажа. Жозе трясло как в лихорадке, теперь она отчетливо поняла, что тревога была связана с появлением этого таинственного незнакомца. Впрочем, незнакомца пока никто не видел. Но если бы он сбросил капюшон и, сверкнув клыками, накинулся на чье-нибудь горло, наверное, уже никто не удивился бы.

– Извините, что побеспокоил вас, – донеслось из-под капюшона. – Моя машина застряла буквально «по уши», я живу тут недалеко…

Наконец он снял плащ и, не глядя, плюхнулся на сиденье, рядом с притихшей Жозе. Она вздрогнула и, не сказав ни слова, забилась к окну, испуганно сверкая глазами. Мужчина не обратил никакого внимания на шевеление возле себя и продолжал говорить, стряхивая мелкие капли воды с темных волос.

– Вы стоите возле огромной лужи, автобус не сможет проехать дальше: там дорога пойдет вниз. Вам нужно возвращаться в Шатобриан или ждать до утра. Впрочем, и мне теперь тоже… Уф-ф! Если бы вы знали, как я рад, что встретил ваш автобус. Мою машину, наверное, зальет вместе с крышей, и через пару дней я вызову сюда бригаду спасателей-аквалангистов… – Он немного помолчал, удерживая всеобщее внимание, и, словно оправдываясь, добавил:

– Видите ли, мой дом стоит на холме, и я не предполагал, что внизу все так плохо.

Он развернулся ко всем и улыбнулся красивой открытой улыбкой. Дама в шарфе с громким неопределенным звуком проглотила, наконец, кусок ветчины, застрявший в горле от шуток Себастьяна, и за «столом» вновь воцарилось оживление. Жозе исподтишка рассматривала нового спутника.

Примерно ровесник Марку, сразу оценила она, и из его породы, пожалуй. Такой же серьезный и деловой. К тому же еще и с американским акцентом, наверное, приезжий. Он был приятной, вполне типичной внешности: темноволосый, с короткой челкой, зачесанной на лоб, темноглазый… с красивым профилем (анфас ей долго не удавалось рассмотреть). Она почти разочарованно отвернулась к окну. Жозе не любила мужчин с глянцевых обложек, и всех, кто был на таковых похож… Правда, что-то во внешности незнакомца мешало ей окончательно и категорично поставить диагноз. Может, недосказанность облика, которую надо было разгадать?.. А может – странный, немного напряженный взгляд внимательных глаз.

Вот и Марк тоже… Она нахмурила брови, в очередной раз с болью в сердце вспомнив, где сейчас ей надлежало быть.

Сегодня пятница, восемнадцатое октября. А в субботу, девятнадцатого – день рождения ее ненаглядного Марка и годовщина их знакомства.

Она, как на грех, поехала к родителям, живущим в маленьком рыбацком городке на юге Бретани, с целью купить ему подарок: лучший из тех, что он мог пожелать. Правда, не по сезону, но зато очень выгодный. Жозе с трудом достала абонемент на весь следующий год в один закрытый яхт-клуб, он же серфинг-клуб и дайвинг-клуб, предъявитель которого мог даже в холодное время года вместе с группой таких же фанатов плавания тренироваться в любой выбранной точке мира, ну а в сезон – конечно, на побережье. И все это она оплатила, хотя пришлось изрядно пощипать свой счет в банке, и теперь Марк мог еще и набрать себе амуниции с хорошей скидкой, потому что Жозе выкупила специальную кредитную карту за астрономическую сумму. Что ж, это развлечения для миллионеров и для очень богатых туристов, а Марку всегда хотелось проникнуть в их общество и закрепиться в нем.

…Марк знал все об этом мире, он умел все в этом мире и мог судить о чем угодно. Самое интересное, что он почти никогда не ошибался. Правда, от его суждений, всегда таких веских и основательных, сильно веяло цинизмом, но, как он сам уверял ее, «на циниках держится мир». Впрочем, ей было все равно, на чем держится мир, она думала только о них двоих, начиная с их самого первого вечера…

Они познакомились три года назад на ее университетской вечеринке, и с тех пор жизнь Жозе круто изменилась. Среди разношерстной толпы художников и студентов, которые окружали Жозе (она училась на художника-аниматора), Марк казался неуместной черной вороной в своем строгом костюме, и волей-неволей ей пришлось выбирать между друзьями и Марком в пользу последнего.

Он был деловым мужчиной, по крайней мере, считал себя таковым, ездил на «вольво» темно-синего цвета, который все хотел отдать Жозе, а себе купить «мерседес» представительского класса. Он умел сорить деньгами с теми людьми, которые могли это оценить, и был прижимист с остальными. Он мог произвести впечатление утонченного интеллектуала, ловко цитируя модные высказывания, если ему нужно было очаровать и заполучить очередного клиента для своей автомобильной фирмы. И, наконец, он мог заставить ее сердце трепетать, как на первом свидании, если того требовала обстановка, но в редкие минуты откровенности утверждал, что не верит в настоящую любовь.

Последнее обстоятельство поначалу серьезно отравляло жизнь самоотверженной Жозе, которая искренне полагала, что если она умеет любить и отдавать себя всю без остатка, то в праве требовать того же и от мужчины, с которым связала жизнь. Впрочем, нет, пока не связала. Марк ей уже пытался сделать предложение, но она, с присущей ей осторожностью, все обернула в шутку.

Со временем, когда диффузия их характеров была уже довольно сильной, Жозе заставила себя поверить в то, что настоящей любви нет, все это придумали люди, не способные бороться со своими слабостями. С тех пор в ее жизни все стало правильно, продумано и расписано чуть ли не на год вперед. Иногда, оглядываясь на себя со стороны, она приходила в ужас от этой безупречной, строгой деловой леди, затерявшейся среди художников-неформалов. Но трезвый рассудок, ее новый рассудок, диктовавший другие правила игры, твердил ей обратное: так и надо. А все, что было раньше, – глупости и детство, в которое она чуть не заигралась… Когда Жозе случалось задать себе вопрос: а что, собственно, привнес Марк в ее жизнь, кроме того, что поставил все с ног на голову, то ответа на него найти не могла…

Жозе привычным жестом провела рукой по лбу, зачесывая волосы вверх. Отросшая челка тут же осыпалась обратно. Она посмотрелась в мутное запотевшее стекло и с сожалением вспомнила свои косички, с которых все начиналось. Ей нравилась эта прическа, она ей очень шла и совершенно не делала лицо глупым или детским. Примерно со второго курса Жозе заплетала себе две коротких косички, потому что густые и не очень длинные волосы было бессмысленно собирать, например, в примитивный хвост. У Жозе был прекрасный лоб, с очень красивой линией волос, и она всегда старалась «открывать» лицо, даже взгляд при этом становился особенный…

– Ты не обижайся, но так ты похожа на смазливую куклу! – сказал ей Марк.

Она все равно обиделась, но не сильно, коль скоро о своей «смазливости» ей уже приходилось слышать от самых разных людей. У нее была типичная французская внешность: остренькое личико с чувственными губами и высокими скулами, удлиненные глаза и густые темные брови, немного низкие, но в этом был ее своеобразный шарм. Когда Жозе совсем не красилась, она была очень красива. А краситься она перестала уже на первом курсе университета, как только научилась распознавать суррогат и безвкусицу.

В общем, все шло замечательно, пока однажды Марк не сказал, что сейчас он намерен сделать из нее настоящую женщину и отвел ее к какому-то своему парикмахеру, к которому выстраивались очереди из половины Парижа. Тот оказался профессионалом высшего класса и… сотворил с ней непоправимое: сделал челку, которая закрыла лоб, и постриг ее волосы короткой лесенкой под Мирэй Матье, с одной только разницей, что Жозе была светловолосой. Да, прическа ей очень шла, но теперь она и вправду напоминала себе одну дорогую куклу, которую выпросила у мамы в детстве. Несколько раз она пыталась отрастить волосы, но Марк упрямо говорил, что так ему нравится гораздо больше, и всякий раз она, как покорная овца, посещала этого дурацкого парикмахера.

Полгода назад она сказала: хватит. Эта решительность касалась, конечно же, не только прически, но и всего в целом. Всего того, что сделал с ней Марк. Жозе была не робкого десятка, с детства могла постоять за себя и свои права, но с Марком тягаться оказалось просто невозможно.

Он слишком хорошо изучил ее за три года, и после первых ее попыток что-то поменять заявил: либо они продолжают жить по-старому, либо расходятся по разным квартирам. Потрясенная, разочарованная и запуганная Жозе потом долго вспоминала этот жесткий его монолог, удивляясь, насколько многолик ее мужчина (Жозе всегда пропускала слово «любимый»), и на время отступила.

Этот человек подавлял ее своим авторитетом, как асфальтоукладочный каток, и любой аргумент против его логики был бессилен. Может быть, поэтому они и сошлись: при ее характере ей нужен был очень сильный мужчина. Но не настолько… Жозе сникла, смирилась и уговорила себя подождать. К тому же их слишком многое уже связывало: общая квартира, купленная пополам на сбережения Жозе и доходы Марка, общие друзья, капризная кошка Сицилия…

Завтра Марку исполнится тридцать лет. Наверное, он мог бы найти женщину под стать себе, но вряд ли взрослая особа позволит вылепить из себя столь удобную и подходящую во всех отношениях игрушку, иногда мрачно думала Жозе…

– Вам плохо, мадемуазель? – сквозь дрему услышала она.

– Что, простите? – Жозе словно очнулась, заново оценив обстановку вокруг себя.

Себастьян махал у нее под носом рукой, проверяя реакцию, дама в шарфе участливо рассматривала ее, перегнувшись через спинку сиденья, трое мужчин о чем-то тихо переговаривались.

– У вас такое лицо, как будто вы увидели у меня за спиной призрак. Дать вам попить?

– Я бы выпила вина, если у вас есть. Очень холодно.

– Э, в таких случаях вино не поможет! – заметил Себастьян с интонацией волшебника, который исполняет все желания.

Жак сокрушенно развел руками:

– Увы, мадемуазель. Могу предложить только компот.

Новый пассажир наконец тоже повернулся к ней:

– Простите, что не заметил вас сразу, когда вошел. Но вы дремали, и я не стал вас тревожить. Меня зовут Шарль.

– Меня – Жозе.

– А давайте-ка посмотрим, что у меня есть! – снова подал голос Себастьян, засовывая руку в свой загадочный мешок, который, видимо, заменял ему дорожную сумку. Сейчас он, судя по выражению лица, должен достать оттуда подарок. Он таинственно обвел глазами публику, выжидая театральную паузу, после чего извлек из сумки бутылку коньяка. – Это мне подарили приятели, которых я навещал. Ну что ж… Нужно делиться, а то мадемуазель замерзнет.

– Это нечестно! – запротестовал Жак. – Вам-то хорошо, а я буду чувствовать себя полным идиотом в вашей теплой компании.

– Вы можете расслабиться завтра, вспоминая эту веселую историю, когда мы все приедем домой, – сказал Шарль. – Хотя… полицейских здесь нет.

– Да, но… а впрочем! Веселенькую же ночь вы устроите мне, если дождь утихнет и придется ехать… Я вообще-то не люблю коньяк.

Первой предложили выпить Жозе, как самой нуждающейся. От резкого вкуса и крепости напитка у нее тотчас пробежал огонь по жилам, а противная дрожь в руках и коленях стала отступать. Она блаженно откинулась на спинку сиденья, прикрыв глаза. Жак хотел что-то сказать ей, но Шарль предостерегающе поднес палец к губам и показал ему, чтобы тот отошел. Жак обиделся на этот жест. Ведет себя, как будто она его собственность! А ведь это он, Жак, полдороги потратил на то, чтобы с ней подружиться. И ведь это он, вообще-то…

Жозе разлепила глаза. Теперь ей было спокойно и хотелось спать. Но лучше всего, конечно, лежа.

– У меня есть предложение, – услышала она у себя над ухом голос Шарля, – поехали ко мне?

– Ну и хороший у вас коньяк, Себастьян! – захохотала дама в шарфе.

– А я не шучу. Почему бы и нет? Решать Жаку! Но если мы проскочим одно неприятное местечко, дальше дорога пойдет вверх и будет ровная.

– «Неприятное местечко» – это то, где осталась ваша машина? – заносчиво спросил Жак.

– Да, точно. Но для автобуса там не страшно. Если, конечно, мы не будем сидеть здесь еще час.

– А у вас места хватит? – поинтересовалась дама в шарфе. – У вас большой дом?

– Не маленький. Он летний, его придется, конечно, протопить как следует, но отдельную комнату каждому из пассажиров я обещаю. Разумеется, вам – на двоих.

– Но как же вы бросили машину? – не унимался Жак.

– Да с ней ничего не будет! В такой глуши и в такую погоду… Разве что, как я сказал, – она уплывет или останется под водой. Кстати, вы хотели провести мелкий ремонт, так вот: завтра утром вы сможете как следует осмотреть ваш автобус в теплом светлом гараже. Разве это – не аргумент?

– Ну если вы не маньяк и не вампир, – почему-то разочарованно вздохнул захмелевший Себастьян, – я лично согласен.

– Мы тоже! – захихикала дама с шарфом, который она уже стянула с головы, открыв примятые коротко стриженые волосы, заложенные за уши. Муж нашептывал ей что-то на ухо, и она кокетливо хохотала, как школьница.

– А вы, Жозе? – спросил Шарль, повернувшись к ней, и тут она впервые увидела его лицо целиком… и его глаза. Они были глубокие-глубокие, как ночь за окном. Ей всегда хотелось узнать, что прячется в душе у людей с такими глазами.

– Мне все равно. Лишь бы у вас было тепло, иначе мне придется всю ночь пить коньяк. А это уж никуда не годится.

– Да! – добавил Себастьян. – Не годится. Мне хочется довезти немного и до дома.

– Я обещаю вам, что вы не замерзнете сегодня ночью.

Это звучало многозначительно, и Жозе не сдержала смешок.

– Жозе! – К ней, как черт из табакерки, подскочил Жак, видимо, почувствовав соперника в этой, еще только предполагаемой, игре. Ему очень хотелось провести ночь с этой красивой девчонкой, каких он никогда еще не встречал у себя в деревне. Она такая испуганная, такая беззащитная, а глаза, как у дикой кошки… Уж он бы согрел ее, с ним бы она не грустила… – Я могу дать вам свою куртку, а если хотите, просижу всю ночь рядом с вами, обнимая вот так… – Он победоносно посмотрел на Шарля и пропустил момент, когда Жозе высвободилась и встала.

– Вот что, дружок! – вдруг властно сказал муж дамы без шарфа. – Давай-ка ты обнимешь руль и повезешь нас к этому малому спать. Время – второй час ночи. А вы, молодые, делайте что хотите, когда допьете коньяк.

– Я и не пил почти! – обиделся Жак. – А если будете так со мной говорить, вообще никуда не поеду. И есть больше не дам!

– Поедемте, прошу вас, – сказала Жозе, которая поняла, что ее слова будут решающими для раскапризничавшегося Жака. – Мне кажется, так всем будет лучше.

– Ну если ты… если вы лично просите меня, я поеду. Только ради вас…

– Да, Жак, пожалуйста.

– Ну хорошо. – Он вызывающе поглядел на Шарля и пошел к своему сиденью.

Жозе вздохнула с облегчением и прислонилась лбом к запотевшему окну. Она умела производить впечатление на мужчин и знала, как этим можно пользоваться. Но сейчас ей хотелось только в тепло и безопасность, а еще позвонить Марку и предупредить его, что все хорошо, завтра она будет дома. Ей все равно, пусть даже этот глупый Жак подерется с загадочным Шарлем из-за нее, если они еще чего-нибудь выпьют. Она не придаст этому значения, будет просто спать – и все!

…После того, как автобус миновал лужу, которая растянулась чуть ли не на целую милю, он чихнул, застрекотал и наотрез отказался идти дальше. До дома Шарля оставалось пятьсот метров. Естественным образом встал вопрос: как туда добираться?

– Может быть, просто пойдем пешком? – бодро предложил Себастьян.

– Вы в своем уме?! – пронзительно прокричала дама без шарфа. – Как я туда пойду: у меня туфли на низкой подошве!

– Милая моя, даже если б ваши подошвы были высотой с автобусное колесо, они все равно промокнут! Сухим никто не доберется: стоит нам только высунуть нос на улицу, мы промокнем с верху до низу, и с низу до верху, уж и не знаю, откуда получится быстрее.

– Я! Никуда! Не пойду! – резюмировала дама.

– А я не брошу свой автобус!

Шарль накинул плащ:

– Ночуйте здесь. Я предложил вам выход, ваше дело – выбирать.

Жак негодовал:

– И зачем я только послушал тебя! Сломал автобус! Ведь мы могли сейчас точно так же стоять, только при этом – на основной дороге! А завтра придется снова переплывать через эту лужу в обратную сторону!

– Но это будет завтра. И неизвестно, в какой луже мы проснулись бы, оставшись на основной дороге, – отбивался Шарль.

Жозе зевнула, встала, застегнув куртку так громко, что все вздрогнули. Обернувшись к Шарлю, она бросила через плечо:

– Ну так мы идем или нет? – Все замолчали, уставившись на нее. – Я лично готова добираться вплавь, чтобы только не ночевать в сыром холодном автобусе.

– Вот уж спасибо вам! – окончательно обиделся Жак.

– Я тоже иду, – сказал муж дамы без шарфа, – и тебе советую, дорогая!

– Давайте уже двигаться, потому что время полтретьего. А кто не хочет, пусть остается. Дорога одна: передумают – сами придут! – заключил Себастьян и встал у двери.

На это возразить было абсолютно нечего, и Жак послушно, хотя и с сожалением глядя вслед Жозе, открыл дверь.

То, что она испытала, выйдя под дождь, было не похоже ни на ледяной душ, ни на купание зимой в заливе, которое они шутки ради устроили однажды с Марком, ни на американские горки в дождливую погоду. Едва они оказались на улице, ветер подхватил их, как насекомых, начал швырять и закручивать; ледяной дождь колол лицо так, что Жозе показалось, будто начали кровоточить скулы. Она не знала, куда надо идти, не видела ничего перед глазами, а точнее, просто старалась их не открывать. Голова ее была туго затянута хлястиками капюшона, на улицу торчал только нос и часть щек. Ее любимая новая куртка, которая «в воде – не тонет, в огне – не горит», купленная в магазине для экстремалов-горнолыжников, оправдывала, конечно, свою баснословную цену, но от удара молнией и падающих деревьев вряд ли могла спасти.

Внезапно на Жозе обрушилось что-то темное и довольно тяжелое, отчего она невольно присела и решила: вот он конец. И тут же увидела над собой лицо Шарля, который накрывал ее своим плащом. Он помог ей подняться и, придерживая одной рукой накидку у них над головами, а другой – Жозе, у которой совершенно не слушались ноги, повел ее к дому. Жозе не помнила, как они преодолели эти пятьсот метров, о чем она думала и что видела; как она дышала и что ощущала. Но, когда открылась дверь и из дома на нее дохнуло теплым сухим воздухом, она тут же села на пол, привалившись к дверному косяку, и с блаженным стоном закрыла глаза.

– Ну и дыра! – резюмировал Жак.

– На вашем месте я бы не выражался столь категорично.

– Как ни выражайся, а все равно дыра!

– О! – простонал голос дамы без шарфа и теперь уже без туфель, – как же хорошо в доме! Я как будто сошла с корабля на сушу. Все-таки в автобусе оставаться было бы опасно!

– С вами все в порядке, мадемуазель? – участливо спросил у Жозе Себастьян, – а то у меня есть еще коньяк. Все равно, видать, ему суждено остаться здесь…

– Нет, спасибо. Я просто хочу спать. И мне нужен телефон.

– Я сейчас все приготовлю и затоплю камин и печку, – сказал Шарль, – но прежде всего – пойдемте, я покажу вам ваши спальни. У меня их как раз четыре.

Жозе не пошла за остальными, она увидела телефонный аппарат, висящий на стене. Когда ей удалось встать с пола, она дрожащими руками набрала свой парижский номер и на всякий случай – мобильный Марка. Он, наверное, все морги уже обзвонил, с ума сходит… Она ясно представила его: на журнальном столике лежат две трубки, над ними, сидя в кресле, нависает Марк, буравя столик свинцовым взглядом. Так всегда было, если ему долго не удавалось кого-то разыскать…

Было три часа ночи. Ни один телефон Марка не отвечал.

2

Жозе проснулась утром от острого чувства голода. Часы, висевшие на стене, показывали половину двенадцатого, в доме стояла глубокая тишина. Гроза закончилась, но дождь продолжал хлестать по окнам, и от этого мир казался абсолютно серым. Внезапно до нее дошло: половина двенадцатого! Марк уже, наверное, потерял всякое терпение. А ведь у него сегодня праздник!

Мобильной связи по-прежнему не было. На телефон в холле скорее всего выстроится очередь, и лучше бы, конечно, всех опередить, заодно и разведать обстановку насчет еды. Она встала с постели, заправленной разноцветным бельем, натянула на себя полусырую одежду, от которой сразу стало холодно, и направилась к выходу.

Надо отдать должное хозяину дома: комнаты здесь, по крайней мере та, в которой спала Жозе, были очень уютными и теплыми, хотя и немного аскетичными по интерьеру. Кроме кровати, на которой Жозе обнаружила себя, в окружающем пространстве имелся низкий столик между двумя стульями-креслами, небольшой шкаф, несколько полок с какими-то журналами и бульварным чтивом и большое окно с пышными шторами и широким подоконником, которое делало комнату уютной и светлой. Во всем чувствовалось присутствие женской руки и, пожалуй, даже женской фантазии. Интересно, подумала вдруг Жозе, а этот Шарль часто меняет женщин? И ей почему-то стало жарко от этого вопроса, как будто она снова глотнула Себастьянова коньяка.

Она вышла на внутренний балкон. Холл был абсолютно пуст, а телефон абсолютно доступен. Судя по всему, остальные путешественники спали. Она спустилась, набрала номер Марка и вдруг поняла, что аппарат мертво молчит. Несколько секунд до нее доходил чудовищный смысл этого открытия, потом она судорожно поползла по полу. Изучив розетку, потом кабель, тянувшийся к входной двери, и не найдя ни малейшего разрыва или неполадки (Жозе хорошо разбиралась в технике), она вернулась на место. Телефон молчал, как кубинский партизан. Жозе уселась по-турецки и совершенно определенно поняла: аппетит, ее здоровый и никогда не подводивший аппетит, пропал насовсем.

Где-то рядом в камине потрескивали дрова. Интересно, кто их туда подкладывал всю ночь? Жозе осмотрелась. Второй этаж занимал не все пространство над первым, а как бы по кругу, вернее, по квадрату, образуя длинный балкон, тянувшийся над центральной комнатой первого этажа. В каждом углу балкона была дверь, ведущая в спальни. Их соответственно было четыре, как и говорил Шарль. Грамотно придуман домик – решила Жозе и, еще раз оглядев верх, стала прикидывать, где искать хозяина.

Надо починить телефонную линию, да и вообще: пора всех будить. Жак собирался ремонтировать автобус, который, кстати, до сих пор на дороге! Жозе стала искать другую лестницу на второй этаж, и тут же, в тесном пространстве между входом на кухню и боковой стенкой, загораживающей ступеньки, столкнулась с Шарлем нос к носу. От неожиданности она шарахнулась назад, пятясь, залезла на несколько ступенек, но оступилась и с грохотом упала к его ногам. Шарль осторожно поднял ее, взяв за плечи, внимательно посмотрел в лицо и прислонил к стене. При этом оба не проронили ни слова, только Жозе громко сопела, глядя на него исподлобья.

– Зд… здравствуйте, – наконец выдавила она, криво улыбнувшись. – У вас телефон, между прочим… Я уже ползала-ползала, а он – молчит! – У нее почему-то стучали зубы. Наверное, из-за мокрой одежды.

– В самом деле? Какой негодяй!

– Кто?

– Мой телефон. Вы ползали-ползали… А он молчит! – Теперь он не казался ей таким серьезным, как вчера вечером.

Шарль убрал руки с ее плеч, и дрожь стала проходить. Они смотрели друг на друга просто так, без всякого выражения.

– Вы постарайтесь больше не падать на ступеньках, это очень опасно.

– Хорошо.

– А…

– А?

– Вы хотели подняться наверх? Давайте я вас провожу.

– Нет! Мне уже не надо! Я, видите ли… – Жозе, наконец, обрела дар речи, потому что он стоял теперь от нее подальше и не обнимал. – Я искала вас.

– Это очень приятно. А зачем?

– Я же говорю – телефон молчит!

– Сломался?

– Да. Я проверила кабель – вроде целый.

– А вы как определили? – Шарль улыбался, как всякий мужчина, когда женщина пытается сама что-то починить.

– Да я умею. В доме повреждений нет, а на улице… Понимаете, у меня сегодня… мне срочно, в общем, надо позвонить!

– В самом деле? – Шарль стал серьезным. – Я сейчас проверю телефон. А вы пока идите и приготовьте кофе для нас двоих, если не трудно. Пока все спят, мы можем поболтать в тишине.

– Да, конечно. – Жозе поплелась в кухню и стала рассеянно наливать воду в чайник.

Шарль не появлялся долго. Она уже успела выпить свой кофе, его – давно остыл. Потом он вошел очень озадаченный:

– Похоже, там и вправду серьезные проблемы. И, наверное, с электричеством, а не с кабелем. Придется подождать, пока его не включат, либо… – Он сделал таинственную паузу.

– Либо – что? – Жозе в ужасе округлила глаза и приоткрыла рот.

– Либо – пока не кончится дождь. А вы, – он кивнул на ее рубашку, – наверное, мерзнете в сырой одежде. Почему вы вчера не попросили развесить ее просушить?

– А как бы я…

– Ах, да… Ну пойдемте. Высокой моды не обещаю, но кое-что из одежды найду.

Через десять минут кокетливых примерок и восторженного хохота хозяина одежды, Жозе предстала облаченной в длинный свитер темно-зеленого цвета и узкие мужские джинсы. На голове у нее снова красовались косички. Она сама не поняла, как это произошло, но в какой-то момент в зеркале вдруг появилась прежняя Жозе, трехгодичной давности, и поначалу очень испугалась сама себя. Шарль, напротив, зааплодировал:

– Вот это да! Никогда бы не подумал, что такая детская прическа может украшать вполне взрослую девушку! – Он наклонял голову то в одну сторону, то в другую, любуясь ею. – Вы, пожалуйста, всегда так ходите!

– Я и ходила, – тихо сказала она.

– Что?

– Ничего. – Жозе бессознательно теребила косички, не позволяя им расплетаться.

Вырез свитера был довольно большой, что, конечно, ей очень шло, но не давало ощущения уюта. Внезапно она почувствовала, что не может повернуть голову, потому что волосы запутались в застежке цепи, висящей на шее. Она попробовала их вытащить, но тут же зашипела от боли.

Шарль шагнул к ней и быстро справился с проблемой, едва касаясь холодными пальцами ее кожи. Он не убирал руки и рассматривал золотую подвеску, склонившись над лицом ее обладательницы. Жозе молчала, затаив дыхание.

– Занятная вещица.

– Б-бабушкина. – Она бессознательно обняла себя за плечи.

– Вы опять мерзнете? – Он бережно отпустил подвеску и легко провел тыльной стороной пальцев по шее Жозе. Она стояла, раздумывая, как на это реагировать. Требовалось, конечно, выразить возмущение, но почему-то совсем не хотелось. – Наверное, вам неуютно в таком широком свитере. Я могу дать другой.

Она подняла голову. Еще несколько секунд они стояли и моча смотрели друг другу в глаза, еще несколько секунд им было нужно, чтобы качнуться друг к другу и…

– Жозе! – раздался сверху голос Жака. – Вы уже проснулись? Ах, вот вы где?!! – И он застыл над ними на своем балконе, с помятой физиономией и неподдельным возмущением в газах.

– Я принесу вам свитер в вашу комнату, – тихо сказал Шарль. – Доброе утро, Жак. Надеюсь, вам сладко спалось?

– Сладко! Зачем вы пристаете к ней? Жозе, он не обидел вас?

– Увы, Жак, – спокойно сказал Шарль, – дождь не унимается. Боюсь, нам всем вместе придется вытаскивать ваш автобус.

Несколько секунд на лице Жака читалась мучительная борьба, потом он еще раз оглянулся на Жозе и все-таки выбрал окно, из которого открывался вид на залитую дорогу с автобусом. Еще через минуту он уже дубасил в дверь семейной четы, крича, чтобы Анри немедленно просыпался и шел помогать ему вытаскивать автобус…

Пронаблюдав эту забавную сцену, Жозе побрела к себе в комнату. Она размышляла о том, что с ней происходит, почему кожа на шее так горит от простого прикосновения мужской руки… Почему ее трясет, как в лихорадке, когда Шарль просто находится рядом?.. Она открыла дверь и увидела Шарля, который картинно, двумя пальцами рук держал пестрый свитер домашней вязки, с высоким горлом.

– Этот вам больше подойдет.

– Спасибо.

Он все не уходил.

– Вы хотите, чтобы я переоделась прямо при вас?

– Ох, нет, конечно, извините. – Он положил свитер на кровать и остановился напротив Жозе.

В какой-то момент они качнулись друг к другу, но тут же остановились, словно опомнившись.

– Я… простите меня. – Он шагнул в сторону двери.

– Да. Я думаю, всем будет лучше, если мы… Если вы сейчас уйдете, Шарль.

– Простите еще раз. Вот ваш свитер. – Он вышел, неловко стукнувшись о дверной косяк.

Жозе потребовалось минут десять, чтобы осознать и переварить все произошедшее. В какой-то момент она даже пожалела, что не поцеловала Шарля. Может, эта предательская дрожь наконец прошла бы?..

Дверь снова открылась. На пороге стояла дама без шарфа.

– Представляете, Жозе… Кстати, меня зовут Люсиль! Представляете, Жозе, они сейчас пойдут вытаскивать этот дурацкий автобус, а нас с вами Шарль заставил готовить еду.

– Отлично!

– Ничего не вижу хорошего! В Париже у меня есть кухарка, а сама я редко готовлю.

– Вот и попробуете.

– А телефон вообще не работает. И электричество отключили. Хм. Значит, микроволновка нам не подойдет? Ума не приложу…

– Разберемся! – Жозе резко сдернула зеленый свитер и облачилась в другой. Хватит нагонять на себя бог знает что! Больше она никогда не позволит этому Шарлю так на нее действовать. Больше она его к себе не подпустит! Надо просто держать себя в руках! Что это она разволновалась, как школьница?.. Жозе заставила себя вспомнить про Марка. Марк молодец. Марк – умница. Только слабаки позволяют себе так распускаться с первым встречным. Медленно и торжественно, как подобает человеку, принявшему важное решение, Жозе спустилась по крутой лестнице на кухню. Инстинктивно она пощупала сквозь свитер шею. Кожа горела, как от ожога.

…Люсиль оказалась не такой уж занудой, как поначалу опасалась Жозе. Когда трое мужчин ушли под дождь, а Себастьян увязался за ними, заявив, что он не хочет чувствовать себя немощным стариком, хозяйничать в доме остались они вдвоем. Шарль наделил их всеми полномочиями по ведению хозяйства и сказал, что можно использовать все, что найдется в доме и дворовом погребе. Однако с продуктами оказалось гораздо хуже, чем можно было предположить. Впрочем, это неудивительно – здесь жили только в летние месяцы.

Люсиль, которой не нравилась роль кухарки, нашла небольшие пакетики крупы, приправ, консервированные равиоли и рыбу. Заглянув в бар, Жозе обнаружила несколько бутылок вина и неплохой выбор коньяка. Вкусы хозяина были весьма недурны: коньяк он предпочитал дорогой и выдержанный. Все это, конечно, утешало, но не сильно, потому что продуктов все равно было мало, а магазины находились не ближе, чем основная трасса…

Люсиль с тяжким вздохом вызвалась варить суп, а Жозе решила поискать во дворе погреб, про который говорил Шарль. На крыльце она встретила мокрого и продрогшего Себастьяна, и он охотно согласился составить ей компанию в поисках «винного погребка». Почему-то он был уверен, что найдется именно винный и никакой другой.

Погребок они нашли, но овощной, с большим количеством солений, компотов и фруктов, в общем, того, что в изобилии продается в округе в сезон сбора урожая.

– Вот запасливый человек! – сказал Себастьян. – Только что-то не видно винных бутылок. – Он разочарованно оглядывался по сторонам.

– Не волнуйтесь, – засмеялась Жозе, – в доме полно коньяка. Думаю, если мы попросим Шарля, он щедро нас угостит. – И рука ее снова инстинктивно потянулась к шее: кожа горела. Это уже наваждение какое-то! Надо скорее возвращаться к Марку…

– Почему же вы мне сразу не сказали, что в доме есть коньяк?

– Ну тогда вы со мной вряд ли пошли бы сюда, – она виновато и хитро посмотрела на него, стараясь отвлечься от мыслей о Шарле, – и потом, я подумала, что винный погребок и вправду может отыскаться. Ну что, пойдемте в дом?

– Хм. Жозе, а вы всегда стараетесь казаться слабее, чем вы есть на самом деле?

– Не всегда! – Она с натугой потянула на себя разбухшую дверь веранды. – Вот сейчас, например, я вполне честно могу надорваться. Откройте, пожалуйста…

Себастьян расхохотался своим трескучим смехом и впустил ее внутрь.

…Люсиль сварила потрясающий гарнир из смеси круп, густой суп из фасоли и теперь сокрушалась, что негде взять свежей зелени, чтобы все это как следует приправить.

– Люсиль! – воскликнула Жозе восхищенно. – Ну и зачем вам кухарка в Париже?

– Но что мы будем подавать с этим гарниром? – грустно оглядев яства, сказала та. – Мяса нет. Даже захудалого цыпленка в доме не нашлось.

– Захудалый нам бы не помог! – Себастьян вошел на кухню с бокалом коньяка в руке. – Но бар у Шарля прекрасный! Я лично проголодался и намерен перекусить.

– Вы подождали бы остальных, тогда бы уж и пили. А то нехорошо получается. Мы все-таки в чужом доме.

– Он ведь сказал вам, – парировал тот, – что можно распоряжаться всеми съестными запасами, я сам слышал. Вот мы и распоряжаемся. Я думаю, он не обидится за бокал коньяку.

– Но зачем же пить одному? – не унималась Люсиль.

– А я хотел предложить вам составить мне компанию.

– И поэтому пришли сюда с одним бокалом! Это не серьезно. – Люсиль поставила перед ним два блюда.

Себастьян обезоруживающе улыбался в ответ.

– Мадам! – Он отпил маленький глоток из широкого бокала, посмотрел его на свет, пронес возле носа и сладко закрыл глаза. – Если б вы знали, сколько лет я потратил на то, чтобы стать несерьезным!.. Ммм! А супчик божественный!

Жозе вдруг с глубоким удивлением отметила, что Себастьян держится за этим дощатым кухонным столом так, словно он всю жизнь ел с серебра. Когда он говорил или просто вилкой поддевал еду, жесты его казались изящными и непринужденными. И это Себастьян! Старичок непонятного возраста и положения.

Он откинулся на спинку стула, явно расслабившись под действием коньяка и сытного обеда, и начал рассуждать.

– Вот вы считаете себя серьезными людьми, не правда ли?

Жозе и Люсиль внимали ему, сидя напротив и подперев головы руками.

– Вы, Люсиль, считали себя серьезной дамой, которая не должна заниматься тем, для чего существует прислуга?

– Ну…

– Так. Но ведь вы прекрасно готовите! Вы просто созданы для этого! Выгоните к черту вашу кухарку! Могу поклясться, что в Париже вы чувствуете себя немного… э… не в своей тарелке. Вам больше пойдет сельская жизнь. Так что гоните к черту вашу серьезность!.. А вы, Жозе?

– А что – я? – сразу ощетинилась та, хотя уже предполагала, что станет следующим педагогическим примером в его проповеди.

– А вы… Изо всех сил сопротивляетесь тому, что горит в вас. Вы стараетесь быть мельче, слабее (я уже об этом говорил), глупее, чем вы есть на самом деле. Настанет момент, Жозе, и пламя сожжет вас изнутри, потому что вы так и не выпустили его на свободу.

– Я и не…

– Бросьте, это же видно издалека! – Себастьян величественно махнул рукой, мол, все ваши возражения – суета сует, только я один знаю истину. – Вам почаще нужно устраивать какие-нибудь встряски, вот, например, как эта, чтобы вытряхнуть из вас серьезность.

– Давайте поговорим о чем-нибудь другом!

– Ладно, не обижайтесь на меня, – вдруг спохватился он. – Мне просто жаль будет, если вы так и не сможете…

– Себастьян, а чем вы занимались в молодости? – вдруг пришла на помощь Жозе Люсиль.

– Я… – Он немного растерялся. – Торговал. Я был продавцом рыбы. – Он с прежней хитринкой в глазах смотрел на обеих женщин.

– Вы работали в…

– Да я почти и не работал. Меня заставляли. У отца был рыболовный флот – несколько кораблей, – и он хотел, чтобы я тоже занимался промыслом.

– А вы? – Жозе и Люсиль почему-то затаили дыхание.

– А я рисовал картины, и мне это нравилось, хотя и не приносило доходов в семью.

– Ух! – выдохнула Жозе. – Значит, мы с вами коллеги!

– Да что вы говорите?! – Себастьян во все глаза смотрел на нее, но тем взглядом, в котором явственно читалось, что он уже давным-давно обо всем знает, и его не удивишь.

– Я – художник. Рисую мультфильмы и комиксы. Художник-аниматор.

– Ну вот, я же вижу, что вы держите себя в железных тисках… Жозе! Где ваша душа? Что вы с ней сделали?

Он прав, хотя и пьян, подумала Жозе. И от этого стало горько.

– Что же было дальше, Себастьян? – спросила Люсиль.

– А дальше от меня ушла жена, я реставрировал картины в Лувре, а потом бросил все и купил себе небольшой виноградник в Шампани, где и по сей день живу в мире и согласии с собой.

– Вы одиноки?

– Это бестактный вопрос, Жозе. Отнюдь. Я не умею долго молчать, поэтому у меня много друзей, и они часто приезжают ко мне. И дети тоже. Но мне нравится жить одному. Иногда я пишу картины, иногда пью коньяк…

Все замолчали, почему-то глядя в окно. На улице снова завывал ветер, дождь хлестал по стеклам, будто кто-то размахивал огромной неотжатой тряпкой. У Шарля стояли новенькие рамы, еще пахнущие свежим лаком и смолой, поэтому звукоизоляция была качественной. Но достаточно было одного взгляда на улицу, чтобы понять, что там происходит такое же светопреставление, как и вчера. У Люсиль на улице был муж. Она нервно подошла к окну:

– Ведь скоро будет темнеть. Где же они?!

Часы хоть и показывали половину третьего, все понимали, что Люсиль права: темнеть в такую погоду начнет рано.

– Не волнуйтесь, они скоро придут, Жак не позволит себе перетрудиться. – Себастьян усмехнулся. – Даже если они не пригонят автобус, все равно скоро проголодаются. А значит – будут здесь.

В ответ на его слова дверь распахнулась и в дом ввалились трое промерзших, голодных и от этого злых мужчин.

После обыкновенной суеты, неизбежной в таких случаях: переодеваний, отогревания в теплом душе, стопок коньяку; после обеда, который можно было назвать ужином, все наконец успокоились и расселись в гостиной. Шарль специально подобрал коньяк, который бодрил и придавал силы, иначе все они просто уснули бы от сытости и тепла… Только Себастьян сидел особняком и цедил напиток, взятый из отдельной бутылки, которым ни с кем не делился. Он уже изрядно захмелел и вставлял комментарии почти к каждой реплике.

Автобус не удалось сдвинуть с места, но почти удалось починить, рассказал Жак. Завтра он доделает его, и они попробуют переплыть лужу. За окном повисли густые сумерки, в гостиной было уютно, электричество пока работало (хотя телефон по-прежнему молчал), и в атмосфере с каждой минутой стало собираться что-то волнующее. То было непередаваемое настроение, завладевшее всеми, не без участия, конечно, коньяка: шестеро совершенно чужих людей вдруг испытали радость оттого, что собрались вместе. Уютно устроившись в мягких креслах и на диване, все почувствовали безграничное доверие, почти братскую любовь друг к другу, и, следуя обязательной части программы в таких случаях – желание пооткровенничать.

Сначала всеобщему вниманию был предоставлен захватывающий рассказ Люсиль и Анри о том, как они из простых крестьян выбились в парижане. Себастьян приправил его едкими, но беззлобными комментариями, и все немного посмеялись. Все это время Жозе, которая решила не давать Шарлю больше никаких шансов, искоса наблюдала за ним. Он сел возле нее на диван и так раскинулся на нем, что кому-либо другому уместиться на этот широкий предмет мебели не осталось никакой возможности. Специально он это сделал или просто – на правах хозяина, было не известно, зато сильно бесило Жака. Тот много выпил, чтобы согреться, и его молодая удаль искала выход, барабаня изнутри кулаками. Это чувствовалось по его взгляду и нетерпеливым жестам, в которых томилось желание.

Шарль, тоже выпивший любимого коньяку, сидел и бровью не вел. Он не сделал ни малейшей попытки снова приблизиться к Жозе или как-то заговорить с ней, и это только интриговало ее, да добавляло масла в огонь, и так уже разгоравшийся все жарче. Обстановка накалялась. Себастьян глумился над собеседниками, с пафосом выкрикивая анекдотичные выражения, и все начинали хохотать, иногда уже и без причины. Поступление чудесного напитка в организм не прекращалось, и по холлу постепенно стала расползаться истерика.

– А я вам говорю – молния! – кричал Анри. – Она шарахает так, что либо ты остаешься без головы…

– Либо голова остается без всего остального, – закончил Себастьян.

– Отчасти… – с умным видом согласился Анри.

– От какой части? – спросил Себастьян.

– А-ах! Ах-ха-ха! Как вы меня развеселили сегодня! – Люсиль сидела красная, со слезами на глазах и абсолютно счастливая.

– Сейчас мы все готовы смеяться, если нам просто покажут пальчик, – тихо сказал Шарль, склонившись к уху Жозе. Это были первые слова за вечер, адресованные ей. – Как это называется в психиатрии?

– Вы что – считаете, я должна это знать? – спросила та, пытаясь справиться с губами, которые против воли расползались в улыбку, как только она видела пьяную физиономию Себастьяна. – На что вы намекаете?

– Да боже упаси! Ни на что! Просто нормальные люди…

– Где? – закричал Себастьян, оглядываясь по сторонам. – Где они? За какой дверью вы прячете нормальных людей?

Люсиль со стоном завалилась на мужа. Она смеялась и плакала. Жак с негодованием смотрел, как рука Жозе, на которую та невзначай оперлась, продвигается все ближе к середине дивана, как раз в сторону Шарля. Глаза его наливались гневом. Жозе, хоть и веселилась вместе со всеми, чувствовала себя немного скованно. Ведь сегодня утром она дала себе зарок не обращать внимания на Шарля. А зря. Такой чудесный вечер! Так приятно было бы построить ему глазки, поводить его за нос…

– Молния! – не унимался Себастьян, чуть ли не вскакивая со своего кресла всякий раз, когда что-то говорил. – Молния – это такая субстанция! Вы думаете – физическая? Нет, мсье! Это кармическая субстанция. Она может так треснуть по судьбе, что…

За окном снова начиналась гроза. Там и вправду сверкала молния, но вяло и далеко.

– Зачем это ты к ней пристаешь? – вдруг протрубил Жак, поднимаясь с кресла.

Все замолчали от неожиданности.

– Ты хочешь ее склеить? – Он пошел на Шарля.

– Ну все! – прокомментировал Себастьян. – Коррида началась.

– Вы о чем? – спросил Шарль, не пошевелившись. Рука его действительно легла на пальцы Жозе.

– Ты сам знаешь – о чем. Это – моя девушка! По крайней мере, я… я так хочу. И значит – так будет.

Жозе медленно подняла на него глаза. В них было почти материнское умиление.

– Вы напрашиваетесь на удар по физиономии. – Шарль уже встал возле Жака.

Они оказались абсолютно одинакового роста и телосложения.

– Я сам могу дать тебе в глаз!

– Только не сейчас, пожалуйста! – подал голос Себастьян.

– Почему?

– Я еще не закончил свою мысль. – И он склонился к Люсиль, что-то шепотом ей объясняя.

Анри встал и, крепко взяв Жака за плечи, повел его в соседнюю комнату, взглядом приказав Шарлю сесть на место. Люсиль с обожанием проводила мужа глазами и сделала вид, что слушает Себастьяна.

– …А между ними она проскочила. Вы разве не видите? – Себастьян громко шептал, наклонившись к собеседнице и показывая рукой в сторону дивана.

Жозе с Шарлем выглядели, как люди, которых уличили в чем-то нехорошем. Одна в смятении барабанила короткими темно-вишневыми ногтями по столику, другой просто сидел, глядя в пол. Как все это не вовремя! – подумала она. У них мог бы получиться неплохой роман, если не относиться к этому слишком серьезно, но ей действительно мешал какой-то панцирь – вот ведь в чем дело! Значит, Себастьян был прав?

– Жозе! Слышите? Я вам уже говорил: этот огонь сожжет вас. Не упускайте, такая молния проскакивает между людьми, может быть, раз в жизни. И то – если повезет…

Шарль внимательно смотрел на него и молчал.

– Что вы имеете в виду? – жалко спросила она.

– Даже с этого кресла слышно, как между вами трещат разряды электричества. Это – МОЛНИЯ, молодые люди!

В этот миг весь мир перевернулся с ног на голову и поменял цвета, словно в негативе фотопленки: за окном зажглась настоящая молния, да так надолго, что стало белым-бело, раздался оглушительный треск грома – звукоизоляция не помогла, – и все инстинктивно пригнулись, как будто в них стреляли из картечи. Все произошло быстро и от этого – чудовищно, как будто Себастьян говорил голосом судьбы… Где-то у входной двери вылетели пробки, и со стены посыпался фонтан искр. Дом погрузился во мрак.

В этот миг Жозе почувствовала, как пальцы Шарля сжали ее руку.

– Вам не страшно? – прошептал он через несколько минут, когда у всех мало-помалу прошел шок.

– Абсолютно! – громко ответила Жозе бодрым голосом, который сильно дрожал, как и все ее тело.

– Тогда я пойду поищу толстые свечи, у меня их должно быть очень много.

– Как же вы будете искать? – спросила Люсиль. Она сидела одна, без мужа, а из кухни, куда направились Анри с Жаком, слышались грохот и чертыхания.

– Себастьян! – В голосе Шарля чувствовалась судьбоносная торжественность. – Себастьян, повторите еще раз это слово.

– Какое?

– От которого становится светло. Мне нужно сориентироваться в пространстве.

– Молния, – робко произнес тот и добавил погромче: – Молния!

За окнами будто снова взорвалось, небо разрезало пополам, комната осветилась до мельчайших деталей, после чего разом стихли все звуки.

– Потрясающе!!! – прошептала Люсиль.

3

Жозе лежала у себя на кровати, вытянувшись в струночку, скрестив руки на груди и глядя в потолок.

– Как в гробу! – пробормотала она и на всякий случай задрала ногу на ногу. Вот так, наверное, туда не кладут, подумала она и немного успокоилась.

Сегодняшний вечер и ночь она запомнит на всю жизнь! С ней так никто еще не поступал! Никто не позволял себе так обращаться с ней! Она раздраженно пыталась устроиться на кровати, пока не поняла, что вся эта возня – всего лишь выплеск неутоленной страсти, которую вскипятил в ней этот совершенно чужой мужчина, вскипятил, а потом – ретировался.

После того, как Шарль отыскал обещанные свечки (их оказалось всего три!), он вернулся в гостиную, чтобы обрадовать всех своей находкой.

– Значит, будем ложиться спать по очереди, – просто сказал Анри. – И ничего в этом страшного нет.

– Но вы же говорили, что у вас их много? – подковырнула Жозе.

– Ну и что! – заголосил веселый Себастьян. – Все-таки не одна. Я вот однажды в ноябре месяце решил пройтись за грибами…

– И что? – в один голос спросили Шарль, Жозе и Люсиль.

– Ну и нашел… два! Ведь я же пошел не за ГРИБОМ, а за ГРИБАМИ. Поэтому – два. А мог бы быть один.

– Вы меня уморите сегодня! – простонала Люсиль. Смеяться она уже не могла.

– Мы так не уснем! – предупредил Анри. – Надо успокаиваться.

– А вы что – еще рассчитываете сегодня поспать? – Себастьян снова завладел всеобщим вниманием и повел разговор за собой. – Мне кажется, что следующий разряд грома принесет к нам каких-нибудь архангелов.

– Только не произносите больше это слово, прошу вас! – заявил Шарль.

– Какое?

– От которого становится светло. Мне дорог этот дом, а если вы еще раз позовете Ее, мы рискуем сгореть к чертовой матери.

– Да, а там еще автобус! – Жак сидел позади Жозе и сверлил взглядом ее затылок. – Если он тоже сгорит…

– А давайте рассказывать страшные истории, – детским голосом предложил Себастьян. – Чур, я первый!

Все захохотали. Теперь лица были почти не видны, только контуры фигур мерцали в неровном свете пламени трех свечей. Обстановка была самая располагающая. И к страшным историям, и к тому, чтобы… Шарль вдруг придвинулся и обнял Жозе, совершенно без комментариев и каких-либо оснований. Как будто так и надо. Справившись с глубоким изумлением, которое хорошо было написано на ее лице, но совершенно никем не было замечено, она все-таки немного отстранилась и шепотом задала ему закономерный вопрос:

– Чего ради вы это делаете?

– Ну… чтобы вы не испугались страшных историй. Или молнии.

– Не произносите это слово! – невольно вырвалось у нее.

– Это Себастьяну нельзя! – буркнул у них за спиной Жак. – Я пойду спать! – И что-то бормоча, он, судя по грохоту, потопал на второй этаж.

– Не выдержал парень! – заключил Себастьян. – Эх, Жозе! Где мои семнадцать лет? Передо мной вы бы точно не устояли!

Все снова засмеялись. Жозе вдруг стало уютно оттого, что ее обнимает Шарль. Уютно оттого, что на улице ураган, а они – в тепле, и не надо никуда пробираться и буксовать… Как приятно будет растянуться сейчас в сухой теплой постели… Стоп!

От следующей, вполне закономерной мысли у Жозе пробежал огонь по жилам и стало немного страшно: неужели она позволит себе изменить Марку? Тем более что это – впервые. И это притом, что утром она зареклась подпускать Шарля к себе!

Публика начала зевать. Стало понятно, что страшных историй сегодня на ужин никто не подаст.

– У нас как раз три свечки! – воскликнул Себастьян. – Мы все разойдемся по трем комнатам! Спокойной всем ночи. – Он проворно схватил со стола толстую свечу и нетвердой походкой направился к лестнице.

Чета Лессингов тоже направилась наверх. Жозе встала.

– Я пойду спать.

– Возьмите свечу.

– А как же вы?

– Я останусь здесь.

– Вам будет темно… – Она медлила. Бог ты мой, почему же она медлит?!

– Вы не хотите уходить, Жозе?

– Я не хочу спать. Мне страшно.

– Давайте я вас провожу.

– Да. Но…

– Я сразу же уйду!

– Хорошо. – Она смутилась. – Я вообще-то не об этом хотела сказать. Ну ладно, пойдемте.

Они поднялись к ней в комнату, где Жозе сразу села на стул у окна, чтобы запутать намерения Шарля. Если они у него, конечно, были. Просто она сама еще не поняла, чего хочет. Он стоял перед ней.

– Жозе.

– Что?

– …Я не знаю, что сказать. Вот.

– Я тоже.

– Но уходить не хочу.

– Не уходите. Просто…

– Просто, если я сейчас останусь у вас… а мне бы очень хотелось… – Он вдруг взял ее руку и поцеловал в ладонь.

– Шарль! – Она вырвала руку. Ощущения были потрясающие, но теперь ее жгло всю целиком, как утреннее пятно на шее.

– Так вот. Если я останусь, это будет…

– Банально.

– А мне бы не хотелось банальных отношений с вами.

– А у нас есть какие-то отношения?

– А вы слышали, что говорил Себастьян? – Шарль перебирал ее пальцы, усевшись на полу, у ее стула.

– Вы верите в подобную чушь?

– Он не похож на дурака.

– Зато похож на шута!

– Но я действительно чувствую этот электрический разряд от вас.

Блуждающий взгляд Жозе остановился. А ведь правда! Именно удар током! Вот на что похож был утренний ожог от прикосновения Шарля, и вот на что похожа лихорадка, которая сейчас завладела ее телом, просто оттого, что он сидит очень близко к ней… И все-таки она чувствовала, что этот человек абсолютно закрыт для нее, и она даже толком не поняла его характера. Остальные участники приключения уже успели показать свой нрав, а Шарль оставался загадкой.

Она вздохнула. Надо было отступать.

– Между прочим, сегодня у моего… мужчины день рождения. А я даже не смогла его предупредить, что жива.

– Мне очень жаль. Жозе. Но с телефоном и вправду ничего нельзя было сделать. Я сам не смог дозвониться. Сегодня утром я должен был быть в Нью-Йорке.

– Вы американец?

– Почему вы решили?

– У вас акцент.

– Я там работаю, но часто приезжаю сюда. Я переехал в Штаты восемь лет назад.

– Сколько же вам?

– Тридцать.

– О господи! Марку тоже сегодня тридцать.

– Не переживайте, Жозе. Завтра все мы уедем отсюда. И вы отпразднуете его день рождения. Он должен понять вас и простить. Вы же не виноваты.

Она вздохнула:

– У меня такой потрясающий подарок для него! Он только об этом и мечтал. Я специально поехала сюда, чтобы…

– Чтобы встретить меня, – вырвалось у Шарля. Но, спохватившись, он испуганно добавил: – и не поддаться искушению. Правда?

Жозе молчала. Кое в чем Себастьян, конечно, прав, размышляла она. Марк заковал ее в латы и заставил бегать по офлажкованным дорожкам. И теперь она боится ступить шаг в сторону.

– Шарль, вы никогда не чувствовали себя куском пластилина в чьих-нибудь руках?

– Нет. Зато я чувствую себя идолом, которому поклоняются, но совсем не… Давайте лучше поговорим о вас, Жозе.

– Нет. Лучше – о вас. Вы чем занимаетесь в Штатах?

– Ну что ж. Я состою в одной компьютерной корпорации. А еще у меня там невеста.

– Вот как!

– Да, через полгода мы должны пожениться.

– Тогда зачем же вы…

– Пытаюсь вас соблазнить?

– Ну… я бы так не сказала…

– Интересно. – Шарль вдруг потянул ее к себе за руку, и Жозе была вынуждена встать со спасительного стула. – А что я должен был сделать, чтобы вы так сказали? Может быть – вот это? – Он начал целовать ее жадно, ненасытно, не только губы, но и шею, хотя ему сильно мешал высокий ворот ее свитера.

– Господи! И зачем я только переодел вас!

– Шарль, прекратите!

– Ну как? Теперь вы можете сказать, что я пытался вас соблазнить?

– Могу! – Она забилась на свой стул. – Но никогда больше этого не делайте! У вас – невеста в Нью-Йорке.

– Да. И прехорошенькая, между прочим. – Он был, кажется, зол.

– Вы любите ее?

– А что такое любовь? Вы считаете, она есть?

Жозе окаменела. Неужели – это рок? Встречать на своем пути мужчин, проповедующих это дикое, чудовищное, дикарское убеждение.

– А вы не верите?

– Видите ли, когда я был маленьким… Впрочем, я считаю, это химия мозга. Мы же не можем дать точное определение этому состоянию. У всех оно разное.

– Шарль, я тоже раньше так думала. Вернее, меня убедили в этом.

– Марк?

– Не важно. Но теперь я могу сказать точно: когда люди говорят, что не верят в любовь, значит, у них болит в этой точке. Значит, и у вас там проблема.

– А у вас – нет?

– Мы так можем поссориться.

– Давайте не будем. Только… – Он серьезно смотрел на нее. – Как же слова Себастьяна?

– А он вообще не говорил о любви! Он говорил о молнии.

– Жозе, по-моему, мы оба валяем дурака.

– Вы хотите сказать – у нас с вами наступила любовь с первого взгляда, и мы не хотим в это верить?

– Я никогда такого не скажу. И особенно – вам.

– И слава богу!

– У нас с вами есть люди, с которыми мы так или иначе собираемся связать судьбу.

– Да.

– Мы не можем просто так вот броситься в объятия друг друга.

– Да.

– И весь этот разговор между нами – бессмыслен.

– Тогда какого черта вам надо в моей комнате?

– Вы сами меня не отпускаете.

– Да убирайтесь отсюда!

– С удовольствием! Только… Жозе, если честно, вы способны свести с ума. Вся ваша натура создана для того, чтобы соблазнять мужчин. От макушки до пят! И в то же время вы – умница! Вот парадокс.

– Давайте не будем отвлекаться. Уходите!

– Я уйду. Но сначала предлагаю эксперимент. Сейчас я докажу вам, что Себастьян был не прав. Никакого электричества между нами нет! – Он с совершенно невинным видом поднял ее со стула и снова начал целовать. Теперь он делал это не спеша, основательно, заставляя Жозе обливаться то холодным, то горячим потом. Через несколько минут, которые пролетели гораздо быстрее, чем положено, он отстранился. – Вы что-нибудь почувствовали? – стараясь справиться с дыханием, произнес он тоном хирурга.

– Нет! – храбро ответила она.

– Я же говорил, никакого электричества. Никакой молнии! А ну-ка, попробуйте теперь вы.

Жозе медлила. Если она сейчас попробует, эксперимент вполне вероятно продолжится в другой части комнаты, где стоит широкая постель. Отказаться? Характер не позволял ей отступать. Ладно, будь что будет! Она осторожно обвила руками его шею и тоже прильнула к его губам… Они стояли так очень долго, покачиваясь совсем не по экспериментальному. Ситуация выходила из-под контроля.

– Я ничего… Я ничего не чувствую, – прошептала она, расстегивая верхнюю пуговицу на его рубашке и обжигая его шею своим горячим дыханием.

– Вот и хорошо. – Его чуть дрогнувший голос отрезвил ее. – Значит, этот старичок просто развлекался на свой лад.

– Совершенно верно! – Она никак не могла попасть в рукав свитера, который Шарль только что пытался стащить с нее. Руки предательски дрожали.

Голос Шарля звучал спокойно и буднично, может быть чуть ниже, чем всегда, словно откуда-то изнутри души, но, в общем, вполне обыкновенно.

– Представляете, – он встал возле двери, – как сейчас переживает бедный Жак!

– Он думает… – Жозе осеклась. Что же она такое говорит!

– Да, он думает про нас бог знает что! Как и все остальные, впрочем. Ну… я пойду, Жозе? – Ей вдруг показалось, что он взбешен.

– Куда?

– Как куда? Спать, конечно! Я же вам обещал – проведем эксперимент и разойдемся. Будем считать, что он удался?

– Оо! Вполне.

– Значит, я могу идти?

– Я вас не держала.

– А я и не напрашивался.

– Тем более что нас ждут Марк и… Как зовут вашу невесту?

– Кого?

– Невесту. Вы же собираетесь жениться в апреле.

– Почему в апреле?

– Так вы же сказали через полгода. Я посчитала.

– Оперативно. Ее зовут Бетти.

– Отличное имя! – Жозе отвернулась к окну. – Вам правда пора идти, Шарль. Все остальное будет – перебор.

– Жозе, вам никто не говорил, что вы потрясающая девушка?

– Нет! То есть да, конечно.

– Так вот, я потрясен, Жозе. Просто потрясен нашим с вами разговором. Спокойной ночи! – И с грохотом хлопнув дверью, он ушел.

– Ну и дурак! – крикнула она вслед, но, не дождавшись ответа, улеглась прямо в одежде на кровать и стала смотреть в потолок. Голова была пустая и звонкая. Что с ней происходит?

Шарль спустился вниз, слегка натыкаясь на мебель, налил себе еще коньяку, расплескав его по столу, сделал маленький глоток и со злостью вылил остатки на пол. Потом он подошел к дивану, где они весь вечер просидели с Жозе, медленно провел рукой по ее подлокотнику и улегся на него, сложив руки на груди и глядя в потолок…

Утром Жак разбудил всех радостным известием: дождь закончился, автобус сейчас заработает.

– Ой, а мы уже привыкли, – сказала Люсиль. – Мне будет вас всех не хватать.

– Доброе утро, – раздался голос Себастьяна. – Я знаю от этого лекарство.

– Какое?

– Давайте раз в год будем встречаться здесь девятнадцатого октября, заколачивать двери и сидеть в доме двое суток. Если, понятное дело, Шарль не будет против.

– О! Это будет лучший ежегодный праздник в моем доме!

Жозе старалась не смотреть на Шарля, он тоже, казалось, избегал ее. Еще утром она собиралась отнести ему одежду, в которой проходила сутки и провела часть ночи в его объятиях. Теперь настала пора вернуться в свои джинсы и рубашку. Перед тем, как снять уютный свитер, Жозе минут десять нежилась в нем, терлась щекой о ворот, словно благодушно настроенная кошка Сицилия, и в какой-то момент подумала: а может, вообще его не отдавать? Оставить себе на память и носить на работу. У них все художники почему-то любят ходить в балахонах с чужого плеча, на четыре-пять размеров больше. Только одна она носила симпатичные костюмчики, в каких сидят на ресепшене.

Вспоминая свои ранние студенческие времена, когда она одевалась ярко и необычно, Жозе стояла в свитере Шарля, раскатав высокий ворот вверх, закрыв им лицо, и слегка пританцовывала. Вот чего ей не хватало в последнее время! Она истосковалась по свободной одежде! Ей надоело держать спину прямо, ходить по струночке и сидеть, красиво поджав ноги. Как сильно хочется развалиться в кресле полулежа, подобно многим ее коллегам, и крутиться на нем до посинения, задевая ногами все вокруг. У них в редакции это считалось медитативным занятием, когда в голову приходили оригинальные идеи…

А может, все-таки попросить?

– Г-хм, – услышала она мужской голос.

– Ой! – Жозе резко опустила ворот и увидела, что в дверях стоит Шарль, и сразу забыла о своей невысказанной просьбе.

– У вас хорошо получается танцевать. А вы говорили, что работаете художником.

– Одно другому не мешает! Я сейчас отдам вам ваши вещи.

Только тут до нее дошло, что она стоит перед ним с голыми ногами. Хорошо, что свитер длинный, почти до середины бедра.

– Не торопитесь, Жак сказал, что до обеда мы никуда не поедем точно. Он меня ненавидит.

Жозе пропустила намек на вчерашнюю тему и, поймав его откровенный взгляд на своих ногах, сурово сказала:

– Не смотрите на меня, я сейчас все отдам вам и… Отвернитесь!

– Я лучше выйду, чтобы не смущать вас. А главное – себя.

– А зачем вы вообще приходили?

– Гм. А я хотел спросить. Мы вот вчера…

– Что мы вчера?!! – воинственно подала голос Жозе, но он прозвучал мягко и глухо: голова ее застряла в вороте свитера и зацепилась сережкой. Она с ужасом думала, что ей снова придется просить о помощи Шарля, представ перед ним в таком виде. Шарль не поворачивался.

– Ничего такого! Просто мы рассказывали о себе… Может, вам помочь?

– Нет!!! Я уже почти закончила.

– Так вот. А я все хотел вас спросить: что вы делали в такую суровую погоду в Бретани, да еще осенью? Вроде бы курортный сезон недавно закончился.

– Как это – что? Я там живу.

Шарль резко развернулся к ней и не пожалел об этом: Жозе стояла, немного опешившая, с одной ногой, засунутой в джинсы. Кроме них на ней было только белье.

– Правда? Я тоже там живу!.. А вы – очаровательны в таком виде!

– Отвернитесь!

Он послушался.

– Вы знаете, после того, что тут было вчера… М-да. А что, в таком случае, вы делаете в Париже?

– Тоже живу. – Жозе улыбнулась. – Теперь можете смотреть на меня.

– С удовольствием!.. Но как же вы живете сразу и там, и там?

– Я выросла в маленьком рыбацком поселке близ Ля-Боля. Ездила к родителям.

– Да вы что! – Шарль восхищенно поднял брови. – И я тоже. Я родился в Ля-Боле, у нас там тоже было полно рыбаков… Мы в детстве мидий собирали с другом. И устриц. И крабов! По всему берегу, знаете, когда отлив…

– Да знаю я! – Жозе махнула рукой. – Меня тоже заставляли.

– Заставляли?

– Ну да, я из большой семьи, мы жили небогато. Я не хочу вспоминать своих родителей, они, конечно, славные люди… в своем роде… А вы?

– А потом я уехал в Штаты. А этот домик купил недавно, он конечно далеко от побережья, но я много лет провел в Ренне, для меня эти места тоже родные. Ну надо же, Жозе! Мы с вами, оказывается, вместе выросли, только я немного старше. Наверное, летом мы лазали по одним и тем же скалам, а зимой гоняли одних и тех же птиц. И вот, наконец, встретились.

Жозе молчала. Вопрос напрашивался сам собой. Видимо, и у Шарля тоже.

– А сейчас вы в Париже?

– Да. Я же говорила.

– Ах, да… Марк. Мм… И где же вы работаете?

– Я уже рассказывала.

– Ах, да! Комиксы… Париж такой большой город! – Он многозначительно посмотрел на нее. – В нем так легко потеряться!

– Да.

– Не хотелось бы.

– Мне тоже.

– Но, другой стороны, мы можем…

– Нью-Йорк тоже большой город.

– Да!

Они постояли несколько секунд, выжидающе глядя друг на друга.

Можно, я тебе позвоню? – хотелось спросить ей.

Какой у тебя номер телефона? – собирался спросить Шарль.

Но ни один из них не решился этого сделать, как будто страстные поцелуи ночью значили намного меньше и ни к чему не обязывали по сравнению с таким простым и закономерным после всего происшедшего вопросом…

– Впрочем, мне тоже надо собираться, – вдруг сказал он. – Мы ведь еще не прощаемся?

– Нет, конечно! – Жозе была сильно разочарована, но надеялась, что они действительно еще вернутся к этой теме.

К обеду все более-менее собрались, Жак закончил починку и подал автобус к крыльцу.

– Ну вот, с доставкой на дом, – неизвестно чему веселился Себастьян. – Вы, Жак, может быть, еще и по адресам нас развезете?

– Кто знает… – Он с грустью и обидой смотрел на Жозе, как будто она одним махом похоронила самые радужные его надежды.

Шарль, разумеется, тоже «выудил» свою машину из лужи, с помощью Анри привел ее в нормальный вид и теперь стоял возле гостеприимно распахнутой передней дверцы серебристого «лендровера» и жестом приглашал Жозе в салон. Она насупилась и направилась к автобусу.

– Вы не хотите составить мне компанию? – спросил он тихо, потому что все остальные уже уселись и с интересом смотрели через окно продолжение этой пьесы.

– Я поеду общественным транспортом.

– Не валяйте дурака, Жозе. Я отвезу вас куда угодно.

– У меня билет, между прочим! – Она стояла, всем сердцем желая сесть к нему и забыть все к чертовой матери, поехать с ним хоть на край света! Но разум и подарок для Марка, лежащий в сумке, диктовали совсем другое решение. Да, она совсем забыла: у нее же есть Марк. И ей надо домой.

– Жозе! Вы едете или нет? Мы не можем ждать до вечера, пока вы наговоритесь! – Голос Жака звучал тускло. Самое интересное было уже позади, ему не удалось получить свой главный приз, не удалось, может быть, первый раз в жизни, ибо девчонки всегда сдавались ему без боя.

Она восприняла его слова, как подсказку судьбы, и направилась к автобусу.

– Я еду с вами!

– Жозе! – Шарль потерянно стоял позади нее.

Она повернула к нему голову и вложила в свой голос максимум твердости:

– Всего хорошего, Шарль. Мне было очень приятно…

– А уж мне-то как!

– …познакомиться.

– Ну что ж. Передавайте привет Марку.

– Обязательно.

Дверцы захлопнулись за ней, и в удаляющемся квадрате окна Шарль видел, что она кому-то уже улыбается, разворачивается к Анри с Люсиль, после чего лица смешались и он перестал ее видеть…

– Может, так действительно лучше? – пробормотал он. – В конце концов, у меня – Бетти, у нее – Марк.

Он сел за руль и погнал по дороге, стараясь не поднимать глаза на пассажиров автобуса, который через минуту обогнал…

На остановке в Париже, когда пришла пора прощаться, Жозе расцеловалась со всеми спутниками, которые в этот миг казались ей дороже самых близких друзей, и даже Жака чмокнула в щеку. Они обменялись телефонами с Себастьяном и Лессингами, и у нее снова сжалось сердце: надо было набраться храбрости и спросить номер у Шарля. Теперь все потеряно… Глупо конечно, но вдруг ей захочется его найти? Что тогда – ехать в этот домик, где он бывает пару раз в год? С другой стороны – он и сам мог бы спросить…

– Жозе, не грустите… – Жозе вздрогнула, когда Себастьян неожиданно вырос у нее перед носом. – Правда, общественным транспортом вам не стоило ехать, на мой взгляд.

– Это только на ваш взгляд.

– Да перестаньте, все, что с нами случилось в эти дни – ни для кого не пройдет зря.

– Я не понимаю, что изменилось лично у меня.

– Вы хотите сразу все понять? Это нам откроется гораздо позже. Я вот, например, ни черта не вынес для себя. Только отнес.

– Что же? – Она улыбнулась, зная, о чем он жалеет больше всего.

– Бутылку превосходного коньяку.

– Я обещаю, что скоро мы встретимся и я напою вас отличным коньяком! Ведь это из-за меня вы предложили открыть подарок ваших друзей?

– Лучше приезжайте ко мне, Жозе. У меня его – целый подвал. – Себастьян покачивал головой и улыбался, как старый всезнающий дед-волшебник. – Всего доброго вам! И прошу вас…

Он вдруг остановился, подняв указательный палец:

– Прошу вас, не гасите в себе огонь. Выгоните к черту тех, кто мешает вам его разжигать.

Она вспомнила его пьяный голос: «такая молния проскакивает между людьми, может быть, раз в жизни!».

А может, рассказать все Марку? Это ли не повод – расставить все на свои места? Поймет – значит, у них есть будущее, а не поймет… А что, собственно, такого? Ведь она заставала его на корпоративных вечеринках с рыжей Жанной, чьи острые загорелые коленки крепко обхватывали бедра Марка, а стоны разносились по всему коридору. Марк клялся тогда, что это было ровно столько раз, сколько она видела, но Жозе предполагала, что число его женщин с каждым днем растет в геометрической прогрессии. Он все чаще «задерживался» на работе до утра, а гамма женских духов на его рубашках становилась все богаче и разнообразней…

– Жозе, электрические нити крепче, чем кажутся на первый взгляд.

– Господи, да почему вас так волнует моя персона? Почему вы не принялись заботиться о Люсиль или о Жаке?

– Наверное, потому, что последние годы мои сыновья обзавелись семьями и стали реже приезжать ко мне. Мне некого учить жизни. – Он снова хитро улыбался. – Вы – самая подходящая кандидатура на их место.

– Вы не боитесь, что эта молнии меня когда-нибудь убьет?

– Я спокоен за вас. Все ваши враги вот здесь. – Он указал на ее голову. – А Шарль – славный малый. Пока, Жозе!

Со сдержанным вздохом она пешком побрела в сторону своего квартала. Париж лежал перед ней – сонный, промозглый и нелюбезный. Казалось, он не хотел ее встречать и принимать. Интересно – а Марк?

4

– О! Какой сюрприз! – Марк широким жестом распахнул дверь и театрально кивнул, приглашая ее внутрь.

Она и так знала, что скандала не избежать. Марк был не очень ревнив, иногда ей даже казалось, что, застань он ее в постели с другим, просто пожал бы плечами и вышел. Но проверить это ей еще не довелось, поэтому развитие беседы Жозе представляла себе смутно. Марк стоял в дверях, а она медлила, глядя на него отсутствующим взором: привычный, родной силуэт, в котором не за что зацепиться глазу. Он был неплохо сложен, но худоват и немного сутулился, из-за чего все костюмы – от стодолларовых до баснословно дорогих – сидели на нем без той доли солидности, которая заставляет уступать некоторым мужчинам дорогу. Он был симпатичным, но выглядел моложе своих лет, что тоже не добавляло ему веса в глазах окружающих. Но это был ее родной Марк. Жозе подавила зевок:

– Марк, прости, но я совершенно не виновата. Ты не представляешь, что произошло.

На нее вдруг выпрыгнула Сицилия. Эта пушистая особа персидских кровей любила хозяйку больше всего на свете, даже больше креветок, а Марка просто терпела. Он со скрытым неудовольствием называл их «сестричками», особенно, когда они, свернувшись калачиком, устраивались обе на диване перед телевизором.

– Ах ты, моя хорошая девочка! Прости, не могла вернуться к тебе раньше! – Жозе присела на корточки и провела рукой по роскошному белому хвосту – единственному месту, которое позволялось гладить, и снова подняла глаза на Марка.

Он смотрел на нее, подняв одну бровь:

– Ну-ну. Я подожду. Ты сначала поговори с самым близким и дорогим существом, а потом и моя очередь настанет.

– Марк… – Господи, какая же смертная тоска! – Я не могла вернуться раньше.

– Ты не могла вернуться раньше? Он что, оказался слишком темпераментным? – Марк, как всегда, когда нервничал, потянулся, чтобы поправить пуговицы на рубашке. На этот раз пуговиц под рукой не оказалось, пришлось теребить ворот домашнего свитера.

– Марк, отстань. Это глупо. Ты не представляешь, какая была гроза!

– А телефона у него в доме не было? Ты даже не могла поздравить меня.

Жозе вспомнила Себастьяна. И вправду, зачем гасить огонь? Шарля она никогда больше не увидит, но теперь ей стало понятно, зачем он появился в ее жизни. Сейчас она расскажет Марку о том, как целых двое мужчин хотели провести с ней ночь, и одному из них это почти удалось. «Почти» не годится. Марку нужны железные факты. Значит, она зря спасовала: надо было до конца довести дело с Шарлем… Господи, как же все просто! Сицилия совершенно не переживает, когда соседский рыжий Кохи, ее общепризнанный муж, застает ее с разной публикой трущобного происхождения. Она просто делает то, что хочет ее душа и тело, и от этого счастлива и свободна!

– Ты знаешь, – Жозе медленно разделила волосы на две половины и начала заплетать косичку, – а телефон у него не работал.

– Почему? – Марк опешил.

– Так я же говорю, была гроза. Всю местность залило, и начались сбои с электричеством.

– То есть ты… То есть я не ошибся: ты была у другого мужчины?!!

– Да, и со мной еще четверо.

– В каком смысле?

– Четверо пассажиров. Мы все провели ночь в его доме.

– В чьем? – Марк был обескуражен.

– Какая разница? Сейчас он уже летит в Штаты.

– А ты?

– А что – я?

– Вы с ним…

– А он провел ночь в моей спальне. Тебе этого достаточно?

– Жозе! Зачем ты так говоришь! Ты же знаешь, я не люблю, когда меня обманывают.

– Так я и не обманываю.

– Но ты изменила мне?!!

– Давно пора было. Или мне – нельзя?

Марк прошелся по комнате, заложив одну руку за голову и с силой потирая шею. Типичный, надоевший жест… Сейчас он подойдет, начнет обнимать и убеждать ее в том, что все это – глупость. Жозе вспомнила его ласки, которые все время были одинаковыми. А ведь ей давно уже не хотелось ни кокетничать с ним, ни возбуждать его интерес, хотя когда-то он так восхищался этим ее даром! С другими – да, а рядом с Марком она чувствовала только скуку, обыденность, какую-то удивительную прозу жизни.

Он остановился около дивана, наклонился к ней, обнимая за шею:

– Малыш мой. Давай забудем все это. Я не верю в твою измену. – Он немного помолчал и отстранился. – Послушай, но от тебя действительно пахнет мужским одеколоном… И я знаю, сколько такой стоит!

– Ну и что?

– Жозе! У тебя опять отросли косички?

– Точно! Сами по себе, пока меня не было дома…

– Так это не розыгрыш? Ты действительно провела с кем-то ночь? Кто он?

– Он? – Жозе усмехнулась. – Разряд молнии. Электрический ожог.

Марк с театральной тревогой пощупал ее лоб:

– С тобой все в порядке?

– Нет. И поэтому я иду спать.

– Ты изменила мне?

– Да.

– Да?

– Марк, я изменила тебе. И буду делать это всегда, когда захочется. Теперь ты либо примешь это, либо мы разойдемся.

– Мы разойдемся.

Она пожала плечами.

– Хорошо.

– Ты так спокойна?

– Я не могу больше жить с тобой, Марк.

– Это разряд молнии помог открыть тебе истину?

– Нет, – она вдруг улыбнулась, вспомнив хитрого Себастьяна, – это я давно решила. А теперь вот – сообщаю тебе.

– Знаешь что, Жозе? Я не хочу вести беседу в подобном тоне.

– Потому что в таком тоне надлежит выступать одному тебе?

– Нет, наверное, мы действительно стали чужие. Завтра я уйду. Мне тоже есть к кому.

– Не сомневаюсь. Спокойной ночи, Марк!

Он еще немного посидел перед телевизором, иногда удивленно покачивая головой, потом собрал несколько рубашек и всякие мелочи в чемодан и улегся спать в своем «кабинете» – комнате без определенного назначения, в которой стояли стеллажи с книгами и компьютер; считалось, что здесь он работает…

Проснувшись в одиннадцать утра и безнадежно опоздав в редакцию, Жозе открыла дверь спальни и сразу же увидела конверт у себя под ногами. Она буквально споткнулась об него и сначала несколько секунд просто стояла, пытаясь определить свое отношение к прощальному письму. В том, что оно было от Марка, и именно прощальное – не было никаких сомнений. Жозе присела на корточки, бретельки шелковой рубашки соскочили с плеч, и в этот миг она увидела себя в зеркало полуобнаженной. Несколько секунд она с жалостью смотрела на свое отражение, потом поправила бретельки и вдруг со злостью уперла руки в бока.

Вот это да! А ведь в последнее время она даже перестала носить красивое нижнее белье. Марку стало все абсолютно безразлично: их любовные сценарии были отработаны еще в первый год знакомства и с тех пор не менялись. Она знала, чего от него ждать, знала, какие телодвижения надо совершать для получения того или иного эффекта. Вспомнив обжигающие руки и губы Шарля, Жозе инстинктивно обняла себя за плечи, ощутив привычную дрожь. Как мало, оказывается, ей нужно для счастья. Для того чтобы горел этот огонь. Ей нужно всего лишь быть интересной своему мужчине! Чтобы он, целуя ее, думал о ней: о том, что видит перед собой, о том, чего касается губами.

Так и не вскрыв конверт, она сидела в коридоре на корточках, прислонившись к стене, обхватив себя руками. Как же она правильно поступила! Как же она благодарна Себастьяну! Еще ничего не произошло, а ей уже хорошо. Ей легко дышится оттого, что Марка нет рядом. А раньше весь мир словно покрывался пылью, и улыбка сама сползала с лица, когда, придя с работы, он садился и обнимал ее привычным, словно деревянным жестом:

– Ну что, как прошел день?

И, каким бы прекрасным ни оказался прошедший день, меньше всего на свете ей хотелось его вспоминать… Как он умудрялся нести с собой такое разрушение в ее душу? Ведь, в сущности, он неплохой человек…

«Жозе!

Я все равно должен тебе кое-что сказать, прежде чем мы расстанемся навсегда, – писал он. – Жизнь, видимо, тебя ничему не научила, и ты снова, как «перекати-поле», хочешь оторваться от места и потеряться в огромном Париже. Ты совершаешь большую ошибку, вернее, уже совершила, потому что вернуть меня обратно тебе будет чрезвычайно тяжело. Да, у меня тоже были увлечения, но мимолетные, случайные. То, что сделала ты, вернее то, как ты мне это преподнесла, – выходит за рамки допустимого поведения. Я не могу жить с женщиной, которая кичится своими изменами. Мы серьезные люди, Жозе, ты должна понимать, что я хотел бы видеть рядом с собой совсем другого человека. У тебя почти получилось стать такой женщиной, какой я мог бы гордиться. Но потом опять взыграло ребячество, заплетенное в твои косички… Я не приму тебя такой, какая ты сейчас. Я должен поставить вопрос ребром: или ты меняешься в корне, или мы больше не увидимся никогда».

Жозе качала головой, подняв брови: комментариев у нее просто не было. Марк в своем репертуаре. С чего он вообще взял, что ей интересно будет все это читать?.. Она отбросила письмо. Тут же раздался телефонный звонок.

– Прочитала? – Голос Марка звучал буднично, словно речь шла о том, сходила ли она за продуктами в супермаркет.

– Да.

– У меня одна просьба: если ты выбрала второе… – Господи, о чем он говорит, какое второе? – то я хочу, чтобы сегодня вечером тебя не было дома. Я приеду за остальными вещами, и мне бы не хотелось с тобой встречаться. То есть ты можешь оставаться тут жить, но просто уйди на час, когда я буду…

– Хорошо.

– Я думаю, мы решим вопрос о продаже квартиры, и каждый вернет свои деньги обратно. Мои агенты займутся этим, половину суммы я внесу на твой счет. Ты подождешь месяц?

– Мне все равно.

– Хорошо, тогда мы договорились. Прощай, Жозе.

Он повесил трубку. Вот и все! Она и не думала, что это будет так быстро и безболезненно, словно речь идет о какой-то старой вещи, которую давно пора выкинуть.

Жозе медленно встала, распаковала свою сумку, с которой приехала вчера, достала из нее абонемент в клуб и кредитку. Несколько секунд она смотрела на все это, пытаясь понять, для чего нужно было тратить деньги и время, если подарок стал теперь бессмысленным? Хотела сделать приятное Марку… Вот и сделала!

Она взяла конверт с письмом, вложила туда документы, оставив уголок кредитки торчать наружу: Марк не пропустит взглядом эту вещицу. Деньги он находит по запаху в любой точке пространства.

Теперь нужно было позвонить на работу, предупредить, чтобы ее сегодня не ждали. У них в журнале, как и во многих других редакциях, где работа оценивается по результату, а не по присутствию на месте, допускались один-два прогула без особых объяснений.

– Льюис, – Жозе всегда немного робела перед своим непосредственным начальником, чье место она в скором времени должна была занять, хотя он относился к ней превосходно. – Я сегодня не могу. Прости, у меня обстоятельства.

– Что опять?

– Переезжаю. Надо вывозить вещи.

– От Марка? Ты в своем уме?

– Ладно, это долгая песня. Я завтра вас повеселю сочинением на тему: «Как я провел выходные!».

– И как же ты их провела?

– Ох, молчи, грусть! Ладно, все – завтра. Ты уж не лишай меня гонорара, пожалуйста.

– Это, – голос Льюиса стал строгим, – будет зависеть от грамотности твоего сочинения. Пока, Жозе! Много не пей!

– Но я действительно…

– Поэтому – не пей! – В трубке послышались гудки.

Она немного приободрилась от его поддержки. Вообще – если бы не ребята-художники, наверное, она давно уже покрылась бы паутиной рядом с Марком. А еще, конечно, – Агнесс. Ее замечательная, незаменимая Агнесс, которая теперь тоже переехала на новую квартиру. Она была лучшей подругой Жозе: грубоватая, похожая на мальчишку-подростка, с очень острым языком и резкой манерой говорить. Она работала в бульварной парижской газете, и в свои двадцать три уже была известна как один из лучших журналистов в своем жанре.

Агнесс обожала освещать жизнь знаменитостей, была вхожа во многие дома и организации, связанные с шоу-бизнесом, а так же эксклюзивные клубы. Благодаря своей изумительной манере веселить всех и вся, без умолку болтая своим едким вычурным языком, Агнесс почти везде встречала дружеский прием. Не многие из ее «клиентов», как она их называла в сердцах, догадывались, что на самом деле представляет собой эта восхитительная юная журналистка. Жозе улыбнулась. Нужно ей позвонить. Ведь уходить от мужчины – дело непростое, тут нужна дружеская поддержка и чья-нибудь машина.

– Алло, Агнесс, ты мне нужна.

– Слушай, – было видно, что подруга сильно колеблется. – Я до вечера – никак. У меня, ты сейчас рухнешь, что у меня происходит!

По какому-то неоспоримому праву, Агнесс всегда и везде оказывалась первой, а ее проблемы – более важными. И Жозе, которая с младших классов никому ни в чем не уступала, всегда «пропускала вперед» свою подругу.

– Ты тоже рухнешь, когда узнаешь, зачем ты мне нужна.

– Ну и кто первый будет рухать?

– О господи, Агнесс, я ухожу от Марка! Мне нужна твоя машина!

– Круто! Но у меня круче! Я вечером приеду, расскажу. А сейчас – пакуй вещи.

– Вот как раз вечером мне ни в коем случае нельзя быть здесь.

– Я не могу-у! Мне надо командировку оформлять… Ага, бегу! – сказала она кому-то мимо телефона. – Все, Жозе, я – с тобой. Душой и тельцем. Но – мысленно. – И бросила трубку.

– Ну вот, Сицилия… – Жозе обняла любимую кошку. – Остались мы с тобой одни. Давай собирать вещи?

Сицилия выгнула спину: никому не позволялось трогать ее за роскошные белые бока, кроме Кохи. Иногда, в виде исключения она разрешала Жозе вычесывать шерсть, но сейчас, как будто, об этом речь не шла, поэтому она запрыгнула на высокий шкаф, выражая полное презрение к чужим проблемам. Жозе вздохнула и стала думать: с чего же начинать?

…С Агнесс они познакомились пять лет назад и с тех пор поняли, что ближе друг друга у них никого нет, не было и, скорее всего, не будет. Последнее утверждение чаще всего провозглашалось, когда у кого-то случался очередной провал на личном фронте. Но отчасти это была правда: они сошлись на каком-то массовом мероприятии, когда Жозе была просто студенткой второго курса, а Агнесс уже начинала работать журналистом, и больше не расставались. Это была дружба с первого взгляда: у них оказались абсолютно одинаковые вкусы. Во всем. Абсолютно во всем, без исключения.

Внешне Агнесс представляла собой изумительное зрелище: тоненькая фигура подростка, с короткой стрижкой и полным отсутствием женских форм в их традиционной привлекательной величине, она была очень симпатичная на личико, такое же остренькое и маленькое, как она вся. Агнесс напоминала мальчика-ангелочка, из тех пареньков, кого обычно не любят одноклассники, но обожают бабушки. Жозе, хоть и была девушкой хрупкой, но рядом с Агнесс смотрелась, как старшая сестра…

Первое время подруги не могли справиться с проблемой одинакового выбора мужчин. Кое-как миновав этот камень преткновения, и то благодаря своевременному появлению Марка в жизни Жозе, они продолжили общаться, в основном «зажигая» по клубам, в которых Агнесс принимали как почетного клиента. Она никогда (!) не предлагала заплатить за себя, возлагая эту обязанность целиком и полностью либо на Жозе, либо на хозяев заведения. Это был ее серьезный минус. Она не любила платить деньги, и, если появлялась хоть какая-то возможность проскочить за чужой счет, никогда ее не упускала.

Однажды Жозе в сердцах сказала ей, что та напоминает своими замашками известного шведского персонажа по имени Карлсон. Агнесс хохотала как сумасшедшая, а потом заявила, что это была ее настольная книга в детстве.

Но больше всего страдали продавцы парижских магазинов. Когда веселые подружки заходили в какой-нибудь недорогой бутик, то, совершенно не сговариваясь, они бежали к одной и той же вещи и начинали терзать ее, потому что каждой хотелось именно такую. Потом они обе бежали в другую сторону, но опять с астрономической точностью выбирали один и тот же товар, к радости продавцов, которые уже предвкушали, как у них купят все, причем в двойном объеме. Но нет. По какому-то молчаливому сговору Агнесс и Жозе через час – другой оставляли все выбранные вещи на кассе и уходили, так и не решив, кто что будет носить.

Один раз Жозе присмотрела себе очаровательные босоножки (у нее была слабость к хорошей обуви) и тут, как на грех, в магазин зашла Агнесс. Они долго и весело ругались, кому больше идет стиль «милитари», в котором была выполнена злосчастная пара, потом Жозе попросила продавца отложить их и пообещала вернуться в течение дня с деньгами. Выйдя из магазина, Агнесс с ангельским видом заявила, что у нее спешное дело, о котором она чуть не забыла, и ушла… Надо ли говорить, что, придя через пару часов в магазин, Жозе встретилась с изумленным продавцом, который сказал, что все в порядке, подруга уже выкупила для нее босоножки, только почему-то меньшего размера… Жозе готова была растерзать Агнесс. Та даже не стала оправдываться:

– Мне просто захотелось! Я ничего не могла с собой поделать. Завтра мне брать интервью у девчонки, которая носит натовские штаны и солдатские ботинки. Я должна соответствовать!

У них была огромная коллекция веселых историй такого рода, над которыми покатывались со смеху все друзья.

У подруг были свои любимые места и заведения. В одни они ходили веселиться, в другие – чтобы грустить или вести серьезные разговоры… Агнесс никак не могла найти постоянного мужчину и завидовала Жозе. А та никак не могла выйти из-под влияния Марка и завидовала Агнесс, которая в любой вечер могла пойти куда угодно и с кем угодно.

Нет, у Жозе были, конечно, школьные и университетские приятельницы, переехавшие в Париж для учебы, как и она. По идее, именно с ними ее должна была связывать настоящая крепкая дружба: все они выбрались когда-то из своей «глухомани». А Агнесс была парижанка, настоящая, до мозга костей…

Еще у Жозе была Саманта, ее ближайшая подруга с первого года школы. Когда-то они проводили все дни напролет, и потом еще ночь – часа по четыре – за телефонными разговорами, поверяя друг другу свои сердечные тайны или просто философствуя об устройстве мира… С Самантой они вместе выросли, вместе уехали в Париж учиться в университете, и все у них всегда было вместе, с той лишь разницей, что родители подруги, в отличие от родителей Жозе, были очень состоятельными людьми. Именно они отправляли девочек каждый год на каникулы куда-нибудь отдыхать. С Самантой Жозе было легко, приятно и до самой глубины хорошо, как бывает хорошо, когда ты общаешься со «своим» человеком, к которому лежит душа. В конце концов, именно к Саманте, а иногда даже к ее маме Жозе прибегала в слезах, если случались несчастья…

Но сейчас ей не могла помочь никакая Саманта, хотя та являлась счастливой обладательницей огромной квартиры в Париже, квартиры, которая сейчас пришлась бы как нельзя более кстати… Но Жозе еще утром решила, что позовет на помощь именно Агнесс. Кто еще может расставить все по полочкам в ее голове, как не сумбурная, беспорядочная Агнесс?

Однако время уже – половина четвертого. Через три часа приедет Марк, и Жозе к этому времени здесь уже не должно быть! Она еще раз набрала номер редакционного телефона подруги:

– Н-ну?

– Что, н-ну?

– Кто обещал мне отвезти мои вещи?

– В принципе, через десять минут я вся – твоя!

– Приезжай скорее. В шесть будет Марк, и я могу не успеть до него собраться.

– Хм. У вас что – жесткий график? Или ты боишься застрять с ним вместе в дверном проеме, когда потащишь из дома вашу огромную кровать?

– Хватит острить!

– Слышишь? А ты кровать себе заберешь? Ты ведь ее на свои деньги покупала, помнится?

– Агнесс!

– Я бы забрала! У него вся техника, а ты – забирай кровать и огромное зеркало в ванной комнате.

– Зачем? – Жозе закатила глаза: подруга села на своего любимого конька, теперь ей нужно дать высказаться.

– Минуточку! Как это зачем? Ты обещала подарить зеркало мне!

– Когда?

– Мы, помнится, договорились, что в две тысячи восемнадцатом году. А когда обещала, я уже и не помню.

– Агнесс, мы теряем время. Давай, приезжай, забирай себе, что хочешь, только быстрее увези меня отсюда… Кстати! – Жозе вдруг впервые подумала, что ехать ей, в общем-то, некуда. Если только к Саманте или к мадам Лоик, у которой она первое время снимала комнату, когда училась на первых курсах университета.

– Кстати, да! – Агнесс быстро подхватила невысказанную мысль. – Живи у меня! Ты не представляешь… Ты упадешь в обморок и проваляешься в нем до Рождества, когда узнаешь, куда я еду!

– Знаешь, я бы с удовольствием провалялась где угодно и в чем угодно, если ты дашь гарантию, что это сохранит мое душевное равновесие. Это ты не представляешь, где я была все выходные, что делала и почему мы расходимся с Марком!

– Слушай!

– Слушай!

Они обе помолчали, потом рассмеялись в трубки.

– Ну все, я еду! Это невыносимо – мы так и вправду ничего не успеем.

– А поговорить можно, когда я буду собираться.

– Выносить кровать, например…

– Агнесс! – Жозе нажала отбой.

Пожалуй, она поедет к мадам Лоик. Это неплохой вариант… Та живет в центре, к Жозе привыкла, как к родной, тем более что мадам Лоик и была очень дальней маминой родственницей. Так что жилье, вполне возможно, ей достанется совсем не дорого, по родственному тарифу, а то и бесплатно.

Жозе неторопливо поднесла собранные сумки и чемоданы к двери. Следовало бы, конечно, забрать и компьютер, ведь он принадлежал ей. Марк любил за ним сиживать вечерами, осваивая просторы Интернета, а потом постепенно перетащил его к себе в «кабинет». Господи, что за кабинет, зачем кабинет? – думала иногда Жозе. Чтобы всю ночь просидеть на каком-нибудь форуме не нужен отдельный кабинет. Но Марк, видимо, готовил себя в большие начальники, поэтому антураж подбирал заранее…

Домофон издал резкий звук.

– Агнесс, это ты?

– Забыла тебя предупредить: выпей успокоительное, сейчас ты увидишь мои новые сапожки!

– Давай, заваливайся!

Агнесс впрыгнула в квартиру, как всегда, словно вороненок: остренькая, маленькая, со звонким голосом и цепким взглядом, который напоминал Жозе сканер, стоявший у нее на рабочем столе. Именно такое сравнение приходило на ум, когда она видела глаза подруги, которыми Агнесс не смотрела, а именно сканировала – даже огоньки под ресницами поблескивали так же сильно, как выбивался иногда из-под крышки сканера луч внутреннего прожектора.

– Ну! Смотри! – сказала она, убедившись, что дома никого нет, и вытянула ногу.

Сапоги и вправду были отличные. Жозе, несмотря на всю критичность ситуации, испытала легкую зависть. Как всегда.

– Где? – только и сказала она.

– На нашей любимой авеню.

– Еще есть?

– Найдется парочка твоего размера.

– Подеремся?

– Нет. Я уезжаю. Поэтому – покупай, носить будешь в гордом одиночестве.

– Куда это ты?

– А-а-а! Жозе сядь… Постой, ты еще не умыкнула мое зеркало?

– Ну? Куда ты едешь?

– Так вот. Это великолепно! – Агнесс блаженно заложила руки за голову и даже потянулась, обнаружив смуглый, почти детский животик под коротким свитером. – Мне предложили поехать в Штаты на шесть месяцев!

– Кто? – Жозе почему-то вспомнила Шарля, который тоже уехал в Штаты и у которого через шесть месяцев – свадьба.

– Как кто? В командировку! Я что, не произвожу впечатления журналиста, которого не жалко послать в Штаты?

– Штаты жалко.

– Не бойся за них. Самое главное, – довольным тоном добавила она, – никаких расходов, оплатят все!

– Ну-у, это для тебя святое!

– Эх, Жозе! Я бы взяла тебя с собой, но – сама понимаешь!

– Ага. Ассистентом фотографа.

– Чемоданом для рукописей или тайным записывающим устройством.

– Это ты перегибаешь палку.

– Может быть, но первое интервью сразу – в Нью-Йорке, какая-то тетка, у нее студия…

– Нью-Йорк хороший город…

– Что? Но ты же там не была, откуда знаешь?

– Вот тут мы перешли к главной части нашей программы. Агнесс… – Жозе поставила около двери несколько тюков с вещами. – Ладно, давай поговорим, а то мадам Лоик не даст нам этого сделать.

– Ты обещала что-то страшное. Постой, я не очень испугаюсь? А то может мне не слушать на ночь такие вещи?

Жозе смотрела, как та быстрыми точными движениями раскуривает тонкую сигарету и усаживается за стол в гостиной.

– Мы успеем, – поймав вопросительный взгляд Жозе, сказала она. – У нас куча времени. Что там у вас с Марком? А, кстати! Мне такой мальчишка сладкий подвернулся! Интересно, дождется он меня или нет?

– Ты не хочешь спросить, по какому случаю мы тут занимаемся перевозом вещей, Агнесс? Или, например, что я делала в выходные и почему Нью-Йорк хороший город.

– Ты летала туда в выходные?!!

– Нет, я изменила Марку и чуть не погибла. – Жозе сознательно сгустила краски, потом она сможет сказать, что это было не совсем так, но сейчас ей нужно было знать, что Агнесс, в принципе, думает по этому поводу. Та замерла с сигаретой в одной руке и стаканом сока в другой.

– Изменила? В Нью-Йорке?

– Нет! По дороге из Бретани в Париж.

– А чуть не погибла – в Нь…

– Да оставь ты его в покое!

– Ладно, рассказывай. – Лицо Агнесс стало серьезным.

Жозе вполне внятно изложила ей суть всего случившегося, и не очень внятно – на всякий случай – то, что было между ними с Шарлем ночью. А потом добавила про Себастьяна и про свои сомнения… Часы показывали половину шестого.

– Ты влюбилась. – Агнесс раскурила четвертую сигарету. – Я бы даже сказала – вляпалась. Как муха в липкую ленту. – Глаза ее были серьезными и печальными.

– Ты думаешь – это смертельно? Агнесс, почему ты так категорично говоришь? Это вовсе не…

– Я всегда категорично говорю. Потому что – правду.

– Это вовсе не любовь. Он же в нее не верит. А этот ожог? Вот, смотри, шея до сих пор красноватая. Это – когда он первый раз прикоснулся…

Жозе почувствовала, что краснеет.

– Ну вот, опять я тебе завидую, – с вздохом сказала Агнесс.

– Господи, да сейчас-то в чем?! У него свадьба через полгода. И, кстати, он живет в Нью-Йорке.

– Что-то подсказывает мне, что мы вряд ли встретимся. Городишко не очень маленький. Но у тебя, Жозе, глаза так не блестели, когда три года назад ты спрашивала, жить тебе с Марком или нет. Помнишь?

– Ты думаешь, чем дальше – тем круче?

– Я думаю, с таким безумным взглядом, с которым ты рассказывала про Него, тебя не выпустил бы из своего кабинета ни один психоаналитик. Кстати, как его зовут?

– Не важно.

– Я тебе завидую. Даже если это и не взаимно, то все равно – тебе сейчас здорово.

– Почему?!!

– Мне кажется, эта история тебя заполнила до краев. У тебя больше нет пустоты внутри, какая была с Марком. Ты уж прости, но это правда. С ним ты вообще стала какой-то…

– Это не имеет значения. Так что мне делать? Выгнать его из головы?

– Нет, поехали со мной в Нью-Йорк. Может – это судьба, что меня срочно посылают в Штаты, а у вас будет шанс увидеться.

– Агнесс, ты же понимаешь, что это нереально. И прежде всего то, что мы с ним увидимся в огромном городе.

– У тебя опять косички! Это – хороший знак.

Жозе помолчала. Агнесс всегда мелет много чуши, но в этой чуши обязательно имеется зерно истины. Где же его искать на этот раз?.. Слова подруги приплыли к ней не сразу.

– …Я говорю, а вот с Марком у нас есть все шансы повидаться. Время – седьмой час!

Они почти бегом вынесли собранные вещи и, конечно же, забыли компьютер и большое зеркало в ванной, которое Агнесс оплакивала всю дорогу.

Они выехали буквально из-под носа у Марка – его машина уже показалась в другом конце улицы.

Как и планировалось, Жозе поселилась у мадам Лоик – симпатичной седой дамы с тяжелым пучком волос на затылке, вечно распивающей кофе в заведении на первом этаже своего дома и мечтающей о чем-то высоком и недоступном для простых смертных. Уже стало смеркаться, когда они разложили вещи, еще немного поговорили, и Агнесс заторопилась домой.

– Мне надо собраться до завтрашнего вечера. Самолет – в девять.

– У тебя целый день впереди.

– Да, но в соотношении с тем временем, которое мне предстоит провести вне дома, день – это очень мало на сборы.

– Ладно, катись отсюда, – вздохнула Жозе. Подобные выражения считались у подруг нормальными и даже подразумевали доброе, благодушное настроение говорящего.

– Приходи провожать.

– Если получится.

– Обиделась?

– Нет, правда. Я сегодня на работе не была, как бы завтра не пришлось просидеть там целые сутки.

– Подумай – полгода! Ты не увидишь моего прекрасного лица и не услышишь моего прекрасного, как соловьиная трель, голоса. А уж моих умных…

– Ладно, – засмеялась Жозе, – я постараюсь.

Подруги расцеловались на прощание, и Агнесс уехала.

– Жозе, деточка, – мадам Лоик ждала, когда она вернется из холла, – я по тебе скучала.

– Я тоже, Жозефина.

– Бог мой! У тебя такие безумные глазки – ты влюбилась?

Она опешила и молча смотрела на старушку.

– Брось, меня не обманешь, я же вижу. Ну а как твой бывший Марк, еще не женился?

– Бывший?

– Я постоянно встречаю его с этой веселой рыжухой.

– Да, Жозефина… Наверное, они скоро поженятся.

5

Шарль всегда знал, что это с ним произойдет. Наверное, он рожден для того, чтобы покорять женские сердца! – говорила вся его родня, когда он еще сидел на горшке. Наверное, у него никогда не будет недостатка в поклонницах! Наверное, его судьба – очаровывать и сводить с ума! – умилялись бабушки, когда он сорвал свой первый цветочек для соседской двухлетней девчушки.

Несмотря на такие утверждения, Шарль специально не делал ничего, чтобы они стали правдой. С ранней юности, даже с тех пор, когда о юности говорить еще и не приходилось, он был девичьим любимцем в классе. Представительницы прекрасной половины человечества, даже те, которые не сидели с ним за соседней партой, а учились в других классах, всегда заглядывались на него. Спокойный, дружелюбный нрав и абсолютное отсутствие тщеславия по поводу успехов в учебе и эффектной внешности притягивало к нему друзей и поклонниц. Едва только он из мальчика превратился в юношу и на его лице наметилась кое-какая растительность, телефон в его доме начал трезвонить целыми сутками. Причем, таинственных звонков, когда в трубку только сопели и слушали его голос, было куда больше, чем явных попыток пообщаться.

Родители Шарля были люди среднего достатка, серьезные и дружные со своей многочисленной родней. Дядя держал устричную плантацию, которая приносила ему доход, занимался рыбной ловлей, имея два катера, и вся их большая семья вполне могла обеспечить себя необходимым и даже больше. В разгар курортных сезонов все, от маленького Шарля с братишкой до кряхтящей старой прабабушки зарабатывали на туристах.

В свободное от учебы время Шарль, вместе со своим лучшим другом Пьером, собирал у моря всякие съестные или сувенирные ценности. Еще они гоняли морских птиц, которые с ноября месяца паслись на побережье и ближайших островах; втайне от взрослых уезжали на автобусе в глубь полуострова и лазали по старым замкам, в надежде найти древний клад и разбогатеть.

Шарль очень любил свой край, и скажи ему кто-нибудь тогда, что он уже в двадцать два года навсегда поселится в Америке, он рассмеялся бы в лицо этому глупцу. Когда им было по десять, они с Пьером поклялись друг другу, что никогда в жизни не уедут отсюда дальше, чем на пятьдесят километров.

– Я лично, – Пьер ударил кулаком по огромному куску старого дерева, на котором они восседали у моря, – никогда не брошу отца. Я буду продолжать его дело!

Шарль с уважением посмотрел на друга: ведь отец Пьера был известнейший в их квартале владелец ресторана и гостиницы для средних туристов. Этот бизнес приносил ему доход, и он собирался построить комфортабельный отель прямо на скалистом берегу.

– А я… а я выучусь на кого-нибудь и открою тут… и открою тут… музей!

– Вот это да! – Глаза Пьера загорелись. – Я тоже хочу музей! Шарль, ты возьмешь меня с собой? Я музей хочу даже больше, чем отель!

Как знать, может быть, именно этот незначительный разговор послужил отправной точкой для честолюбивых планов Шарля, а для Пьера стал первым настоящим интересом к выставочному искусству, которым он впоследствии занялся в Париже… Впрочем, это все было гораздо позже, а тогда, среди белоснежного пляжного песка, заваленного ракушками, и синей-пресиней воды, уходящей за горизонт, будущее казалось им таким же чистым и предельно ясным, как знакомый с детства пейзаж. Впереди их обоих ждал ранний успех у женщин, многочисленные романы: легкие, ни к чему не обязывающие – у Шарля и отягощенные ревностью – у Пьера… Впереди их ждало много разочарований и побед, и мечтательно-спокойный Шарль еще не понимал, почему все окружающие прочат ему большое и светлое будущее и почему девочки вьются вокруг него, словно пчелы вокруг цветка.

Со временем, конечно, он оценил эту привлекательную сторону жизни, приобрел опыт общения с взрослыми женщинами и постарался набрать его в достаточном количестве. Но не из тщеславия, а чтобы убедиться, что ничего не упустил в этом вопросе. Он знал, что без каких-либо усилий с его стороны любая особа в колледже, а потом и в университете могла пойти за ним на край света. Но Шарль не спешил растрачиваться на легкие романы… Он рос, взрослел, постигал премудрости компьютерных технологий, раз и навсегда решив заняться бизнесом в этой области, а вечерами постигал премудрости любви. Но он никогда не бросался в омут страсти с головой, словно боялся себя расплескать.

Никто никогда не видел Шарля потерявшим голову от любви. Он легко сходился и легко расходился, выбирая женщин скорее по их умению быстро выбрасывать из головы все вчерашнее. А романы рано или поздно становились вчерашними, и Шарль являлся ярчайшим примером свободы и независимости, прежде всего от собственных чувств. Правда, многие полагали, что чувств в нем не было совсем: игра в любовь привлекала его, как всякого нормального мужчину, но он отлично знал, что это всего лишь игра, и она хороша тем, что из нее в любой момент можно выйти. Он не верил в любовь, он верил в собственный здравый смысл и в то, что сердце его никогда не сможет быть побежденным.

Несколько женщин серьезно страдали из-за него, трое пытались на себе женить, десятки просто хотели удержать любым способом… Но Шарль лишь пожимал плечами и приветливо улыбался: мол, какое мне до всего этого дело, да и вам не советую переживать…

Но в глубине души он знал одну неприятную вещь. Она скребла его холодным предчувствием, от нее веяло роковой неизбежностью и страхом… Шарль отчаянно боялся влюбиться. Этот страх зародился еще в самом нежном детском возрасте и остался на всю жизнь. Еще семилетним ребенком, выслушивая привычные восторги бабушки, Шарль усвоил: он Самый Красивый Мальчик на свете, и когда он встретит Самую Красивую Девочку, они непременно друг друга полюбят. И тут он засомневался: а что, если эта девочка не станет с ним дружить? Ведь она будет еще красивее, чем он, значит, ей и выбирать. А вдруг она не захочет с ним играть и не полюбит его? Что тогда он будет делать? Искать другую? Но ведь ему нельзя любить другую – только самую красивую. Так ему объяснила бабушка, не задумываясь о роковом смысле своих слов… Она забыла об этом на следующий же день, а Шарль пронес через всю жизнь этот страх – влюбиться и быть отвергнутым…

Бетти не была красавицей, скорее заставила всех окружающих поверить в то, что она такова. Дочка большого-пребольшого чиновника из Нью-Йорка, куда Шарль много лет назад приехал практиковаться, да так и остался навсегда, пришла к ним в офис работать. Какой черт дернул особу, крайне избалованную жизнью, поиграть в эту самую жизнь, никто не знал. Поговаривали, что папа сам решил устроить ее куда-нибудь не в самое райское место, где действительно придется шевелить мозгами, чтобы она научилась это делать. Но при ближайшем рассмотрении Бетти оказалась совсем не глупой девушкой.

Она первым делом попыталась навести со всеми сотрудниками контакты, а когда ей сделать этого не удалось, стала грустно обживать свое рабочее место в отделе продаж.

К тому моменту господин Шарль Моруа был уже генеральным директором компьютерной фирмы, с обширнейшим списком контактов, богатой клиентурой и передовыми разработками в области сетевого оборудования. Переехав в Нью-Йорк, он не утратил способности нравиться женщинам. Время только добавило ему шарма. Теперь Шарль стал обеспеченным американцем с французским акцентом, перед ним был открыт весь мир и вся Америка. Тысячи женщин жаждали обладать им в той или иной мере, тысячи заказов поступали в его фирму и тысячи долларов плыли на его счет каждый день, уже не зависимо от его усилий. Он преуспевал и с каждым годом становился все более заметным человеком.

Шарль стал прихотлив в любовных делах и старался выбирать женщин, удобных во всех отношениях, и, прежде всего, способных легко расстаться в нужный момент. Но теперь это были дамы совсем иного уровня, с большими запросами и большими мужьями, и тридцатилетний Шарль, достигший пика финансового и делового успеха, начал тоже подумывать о публичной карьере какого-нибудь чиновника. По крайней мере, ему настойчиво советовали это американские друзья. Для этого нужно было жениться.

В принципе, при любом повороте событий этот ход был неизбежен, оставалось только найти подходящую кандидатуру… Шарль по натуре не был карьеристом, и работа прежде всего приносила ему удовольствие. Лет в сорок он собирался остановить свой стремительный бег и прожить остальные годы и нажитые деньги в каком-нибудь тихом уголке, а вовсе не в суетном мегаполисе. Вслух он продолжал утверждать, что не способен полюбить и что никогда не позволит себе этого, а в глубине души боялся, что полюбит и безоглядно позволит себе все! Но кандидатуры действительно не было.

Владелец фирмы, он же хороший друг Шарля, часто говорил, что тому можно смело устраивать кастинг для выбора невесты, и он, Майкл Мерингтон, сам лично берется сидеть на приеме кандидаток. Ему шел пятый десяток, жена его рано состарилась, несмотря на деньги и достижения косметологии, и Шарль легко мог понять такое рвение помочь другу. Но, не смотря на честолюбивые планы, молодой француз хотел выбрать в жены девушку, которая ему не только понравится «на кастинге», но и обнаружит с ним некое родство душ.

На тот момент, когда им с Бетти суждено было познакомиться, он, конечно, знал, что в отделе продаж у него работает дочка господина Блура, очень известного человека в их районе, что она глупа и заносчива. Но упомянутый господин сильно просил Мерингтона «присмотреть» за ней, и Майкл не смог отказать своему доброму знакомому. Как нужно присматривать, никто не знал, и остроумные ребята из технического отдела заметили, что в таких случаях должна прилагаться инструкция. Бедная Бетти не слышала всех этих разговоров, но, конечно, видела, что фирма гудит, как растревоженный улей. А сотрудники уже тихо посмеивались над Шарлем, к которому в конце общего собрания, по-свойски и прямо при всех обратился Майкл:

– Ну ты там смотри, в общем – она вся твоя.

И поймав возмущенный взгляд молодого генерального директора, добавил:

– Ну не могу же я сам за ней присматривать, черт побери! И отказать этому толстопузому не могу. Он курирует наш район… Крепись, Шарль. Устрой ее в хороший отдел!

Через неделю Шарль зашел в отдел продаж проведать молодую специалистку. Бетти была занята важным делом: она рисовала таблицу и сосредоточенно прикладывала к монитору линейку. Шел обед, в кабинете никого не было. Несколько минут Шарль покачивался на носках за ее спиной, подавляя в себе острое желание наорать на эту дуру и уволить, несмотря на «толстопузого» куратора их района. Потом вкрадчиво заговорил:

– Это вы что делаете, если не секрет?

– Отчет о серийной продаже, я… ой! Господин директор! Я не знала, что это вы!

Она вскочила, уронила линейку в кофе, чашка опрокинулась и залила клавиатуру.

– Начало хорошее.

– Ой!

– Многообещающее.

– Простите!

Шарль потирал подбородок и задумчиво смотрел на Бетти. Он не любил брать таких сотрудников. Все, кто работал в его фирме, были хорошими специалистами, которых он лично выбирал и лично натаскивал, как на технологиях, так и на корпоративных выездах за город. Шарль был мудрым руководителем, в его сначала небольшой фирме все очень хорошо знали друг друга и, можно сказать, были друзьями. Потом, конечно, народу стало больше…

– Ничего страшного. Вы справляетесь? Может, вам прислать кого-нибудь в помощь?

– Да, видите ли… – Бетти неуверенно поправила дорогие очки, в которых была похожа на очаровательную школьницу, но никак не тянула на свои двадцать два. – Мне тут немного одиноко.

– Вам скучно?

– Нет… – Она улыбнулась ироничной и совсем неглупой улыбкой. – Просто, учитывая мое двусмысленное появление здесь, никто не хочет отвечать мне на вопросы. – Она вздохнула. – А я совсем не знаю компьютер.

– То есть как – не хочет? – Шарль нахмурился.

– Только не ругайте никого! Прошу вас! Я не хотела вообще говорить, это все равно что жаловаться, но… Со мной совсем никто не разговаривает, и мне трудно делать свою работу… В-вот.

И она подняла на него глаза, большие, как у стрекозы, и такие испуганные сквозь эти нелепые очки. Шарль невольно пожалел ее.

– Я попрошу, чтобы вам помогли освоить программы, в которых вы работаете.

– Ой, спасибо. Только не рассказывайте…

– Не буду.

Он направился к выходу. В дверях вдруг обернулся и, сам не зная, зачем, произнес:

– А что вы буде делать, когда справитесь с этой линейкой?

– Я… Нарисую таблицу и соберусь домой, больше мне сегодня ничего не успеть.

– Вот об этом я и говорю. Значит, когда вы нарисуете таблицу, позвоните мне на прямой номер, мы с вами куда-нибудь прокатимся.

– Ой!

– Что?

– Хорошо.

Шарль медлил в дверях.

– Бетти.

– Что?

– Не надо меня бояться. Я тоже когда-то прикладывал линейку к монитору, и видите – к чему все это привело?

Они оба рассмеялись, и, довольный таким хорошим исходом неуклюжего разговора, Шарль ушел к себе.

Вечером они оказались в уютном ресторанчике на Бродвее, где Шарля знали и любили. Бетти ничего не могла ни пить, ни есть, она все время смотрела на него широко открытыми глазами, но уже без очков и, кажется, начинала потихоньку оттаивать, страх уступал место любопытству.

Ее симпатичное личико настолько откровенно и быстро обнаруживало даже самые незначительные мысли, которые Бетти прокручивала в голове, что Шарлю было не по себе. Ему казалось, что он общается с чистейшим и наивнейшим ребенком. Конечно, он знал коварство женщин, и допускал, что она, может быть, очень хорошо играет заученную роль, но что-то мешало ему увериться в этом окончательно. Он словно кожей чувствовал, что в ее груди бьется искреннее сердце, просто девочка никогда не выходила за заборы папиных особняков и видела мир только из окна машины. Теперь она окончательно показалась ему похожей на стрекозу и еще немного – на олененка, такие раскосо-огромные были у нее глаза, высокий умный лоб и всегда – чуть удивленная улыбка, застывшая на губах.

Он целомудренно отвез ее к отцу, а наутро, пока Бетти, не привыкшая соблюдать график работы, пробуждалась и нежилась дома, собрал отдел продаж в приемной и отчитал всех за бойкот, объявленный Бетти.

– Чтобы с сегодняшнего дня любой вопрос, который она задаст, был подробно разъяснен. А ты, Джон, лично займешься ее обучением. Все. Разойдитесь.

Они стали встречаться. Сначала для всех это было тайной. Потом мало-помалу слухи об их дружбе расползлись по всей фирме. Коллеги с пониманием отнеслись к такому союзу, обещавшему в будущем, как всем казалось, надежное процветание их фирме. Да и никто не сомневался, что Бетти возьмет столь высокую планку: роман с генеральным директором был ей весьма под стать.

Сама она оказалась девушкой наивной, лишенной всякой меркантильности и коварства. К тому же во время их многочисленных свиданий под луной в Централ-парке, куда они приезжали на машине вечером и гуляли пешком до утра, Шарль понял, что она – натура горячая и страстная… Видимо, жизнь с суровым отцом и отсутствие материнского воспитания (она лишилась матери в пять лет) заставили ее во многом себя ограничить, а теперь она с жадностью и почти болезненным нетерпением постигала доселе неизвестные стороны жизни. Временами Шарлю казалось, что он вообще у нее будет первым мужчиной, но пока это оставалось только в мыслях и предположениях. С ним она, наконец, научилась вести себя, как женщина, и перестала выражать чувства по-детски. Она научилась целоваться, и Шарлю понравилось, в целом, как это у нее получается. Вручить свое главное сокровище Бетти пока ему не решалась, а он не торопил ее, предпочитая дать свободный ход событиям. Конечно, за эти месяцы его несколько раз посещали женщины, его старые знакомые, надежные подруги. Прознав о том, кто такая Бетти, они удивлялись и восхищались его талантом прокладывать себе дорогу всеми известными способами.

Конечно, это была не Она. Не та, которую он ждал и боялся всю жизнь. Но Шарль принадлежал к тем людям, которые совершенно определенно знают, где нужно остановиться в погоне за журавлем в небе и предпочесть синицу. На время, конечно, не навсегда. Может быть, пока не встретится тот самый пресловутый журавль…

Один раз за это время он побывал у себя в Бретани. Там жили его родители и друзья, там жило множество его поклонниц, которые были очень рады его видеть. И не только видеть… Но, как всегда, общаясь с ними приветливо и чуточку отчужденно, он провел ночь только с одной самой веселой своей подружкой, еще с колледжа. Там он встретил и своего лучшего друга, который в шутку принялся теперь завидовать ему и напрашиваться в Нью-Йорк, как он делал всякий раз, когда они заговаривали об успехах друг друга. Они оба прекрасно понимали, что Пьер сильно привязан к своей стране, к Парижу, и никуда на самом деле отсюда не уедет, здесь у него – многочисленные связи и вполне определенный бизнес, приносивший немалый доход – в специально купленном павильончике он занимался организацией выставок… Так же как и Шарль, он по-прежнему был популярен среди женщин, только, в отличие от своего спокойного друга, самозабвенно окунался в любовные водовороты, никогда никого не упуская…

Вернувшись в Нью-Йорк в лирически-ностальгическом настроении, Шарль, сам того не желая, в первый же вечер буквально свел с ума Бетти, и она, после недельной разлуки, наконец отдалась ему и телом, и душой, потеряв всякое благоразумие. Шарль, напротив, испытал облегчение, открыв, что он был у нее не первым мужчиной, что Бетти имеет кое-какой опыт, над которым, конечно, придется поработать. Интересно, кто это был и почему не научил ее целоваться? Эти вопросы Шарль оставил на потом, а совсем обезумевшая от счастья Бетти сама сделала ему предложение.

Разговор происходил в квартире героя-любовника, где они, разомлевшие от августовского вечернего солнца и долгого полноценного секса, лежали на огромной кровати, видавшей не один десяток женщин за последние три года своего существования в этой квартире. Услышав ее слова, точь-в-точь, как в одной из дешевых мелодрам, что они с Пьером любили смотреть в их маленьком кинотеатре на окраине Ля-Боля, Шарль подавился шампанским и утратил, как ему показалось, навсегда этот нежный лирический настрой, привезенный из Франции. Бетти, почувствовав ошибку, которая могла стать роковой, быстро извинилась, попросила, чтобы он забыл эти слова, и так нежно ворковала над ним весь остаток вечера, что даже почти смогла пробить стену, внезапно выросшую между ними.

В глубине души Шарль и сам понимал, что дело идет к свадьбе, потому что, во-первых, еще ни с одной женщиной он не встречался так долго: почти год. К тому же он понимал, что есть и вторая причина, куда более существенная: этот брак выгоден для его карьеры… Может быть, если бы он был чуть более «американцем», целеустремленным и напрочь лишенным сентиментальности, ему удалось бы легко справиться с мужским страхом перед женитьбой и, не моргнув глазом, проложить себе блистательный путь в чужой стране. Но Шарль был Шарлем: искренним и тонким, хотя и немного противоречивым, не переносящим коварства, как в окружающих людях, так и в себе самом. И поэтому, получив предложение руки и сердца от Бетти, он честно и откровенно растерялся.

Она стала все чаще намекать на свадьбу, и у Шарля всякий раз портилось настроение и появлялось чувство, как будто его горло сжимают тиски… А в сентябре, как гром среди ясного неба… Бетти объявила, что беременна. Эта классическая уловка почему-то привела искушенного Шарля в ужас. Он окончательно запутался и в конце концов сдался, поверил ей, даже не попытавшись проверить информацию.

Тут уж подключился и Майкл Мерингтон, и многие приятели Шарля по клубу, которые искренне советовали ему не упускать такой выгодной партии. Да и о чем переживать: девчонка красивая, молодая, неглупая и с виду покладистая. А уж как она его любит!.. Шарль очень хорошо представлял, во что выльется через год-другой эта сделка с Блуром и с собственной совестью, поэтому медлил с официальным предложением. Он много раз наблюдал подобные истории, и знал людей, которые на этом жестоко накололись. Таких мужей, сколь бы честными намерениями они не руководствовались, женившись на богатеньких дочках, рано или поздно объявляли альфонсами и охотниками за приданым. Но даже не это являлось главной причиной раздумий Шарля. Он точно знал одно: та самая Девочка, которая лучше всех на свете и красивей всех на свете, рожденная где-то в огромном многоликом мире только для него, для Шарля, скоро встретится с ним! Он чувствовал приближение этой роковой неизбежности, он узнал ее по своим ощущениям и из последних сил держался, не разрешая себе совершать ошибку…

В какой-то момент, он сам не помнил, как это произошло, Шарль почти сдался. Сказал, что в феврале-марте, если ничего не случится, они, в принципе, могут устроить свадьбу. Проглотив обидное «если» и весь ускользающе-условный тон предложения, Бетти побежала обрадовать отца. Официальное предложение мистеру Блуру Шарль собрался сделать в конце октября, на этом настояла Бетти, чтобы они пришли на праздничный ужин и обо всем объявили, хотя отец был уже в курсе их помолвки.

Бетти немного успокоилась и начала изо всех сил изображать из себя беременную, со всеми причитающимися такому состоянию причудами. Удивительно, как в одном человеке могли уживаться такая наивность и такое коварство? Наверное, последнее ей щедро даровала сама природа, но оно долго дремало в ее душе, как и любвеобильность, а под напором обстоятельств вырвалось наружу. Шарль долго изводил себя бесполезными гаданиями, размышлял о странных закономерностях жизни. В сущности, он был очень порядочным человеком, никогда не врал женщинам… В конце концов, он не выдержал, оставил фирму, оставил Бетти и снова улетел во Францию, пообещав вернуться через двое суток. Это было 15 октября.

Как ни странно, всегда пунктуальный и серьезный Шарль вовремя на работе не появился. Причиной тому стали фантастические, нелепые обстоятельства, в которые особо никто и не поверил: из-за штормовой погоды он якобы застрял у себя в Бретани на лишние двое суток и вылетел из Парижа только в воскресенье вечером.

Все время полета он просидел, глядя в одну точку, вспоминая лицо своей новой знакомой. Оно все время всплывало у него перед глазами: лицо Жозе, такой разной и каждую минуту одинаково восхитительной. Жозе, примеряющая его рубашки и свитера; Жозе, заплетающая косички, которые все время норовили распутаться без заколок; Жозе, загадочно улыбающаяся с бокалом коньяка в руке… И наконец – ночная Жозе, ее теплые мягкие губы и близкое, какое-то удивительно родное лицо, измененное страстью. Страстью, которой они, как два школьника, глупо пренебрегли…

Шарль пожалел, что не взял у нее телефон или адрес. Он не понимал зачем, не понимал, что он собирается делать, просто почувствовал, что новая веха начинается на его пути.

Бетти тоже почувствовала неладное. Она не отпускала его от себя три дня, а когда нашла силы хотя бы в рабочее время оставить одного, он наконец-то смог погрузиться в текущие проблемы, которые все вместе и по отдельности, неотступно и бесповоротно сходились в одной точке, имя которой было Жозе. Что с ним случилось, когда она, именно она, осторожно обвила руками его шею и теплыми губами коснулась его губ? Что это было?..

Он сидел за столом, возле разрывающегося телефона, и секретарша ничем не могла помочь – телефон был прямой, сидел, обхватив голову руками, и пытался заставить себя думать о чем-нибудь еще. Он устал, его офис готовился к очередному переезду, так как соседи расширялись и занимали своими студиями весь этаж. Это к лучшему, думал он. Его новый офис находился в старинном особняке на Уолл-стрит, и единственными предполагаемыми соседями были привидения, которые, если верить досужим сплетням, водились на знаменитой улице.

В это самое время у него за спиной, через стенку, в упомянутой студии местного районного телеканала, сидела Агнесс и, заносчиво выдвинув подбородок вперед, пыталась задавать вопросы дородной тетке, которая, откровенно говоря, вовсе не горела желанием с ней общаться. Тетка являлась продюсером одной певички, считавшей себя звездой Америки. Агнесс мечтала поскорее убраться вон, об этом же мечтала и собеседница.

Через полчаса пустых размышлений, так и не ответив ни на один телефонный звонок, Шарль вышел из своего вестибюля и в общем коридоре нос к носу столкнулся с Агнесс. Они оба извинились и неловко улыбнулись друг другу.

Какой шикарный мужчина! – подумала Агнесс, с неожиданной грустью.

Какая маленькая красавица! – подумал Шарль. Ему очень нравились такие мелкие, хрупкие женщины, которых он легко мог носить на руках хоть целый день. И тут снова перед глазами всплыла Жозе со своими двумя косичками. Сердце его почему-то сжалось с такой болью, как будто эта маленькая незнакомка была частью той нелепой истории, он пошатнулся и пошел прочь от Агнесс, так и не начав ожидаемого диалога.

Она немного постояла, глядя ему вслед, и тоже ушла, сохранив надежду когда-нибудь еще с ним увидеться…

6

По улицам барабанил омерзительный осенний дождь. Сам по себе он был не таким уж пугающим, но погода в целом – ветреная, сумрачная и холодная, вызывающая неопределенность у синоптиков и вполне определенную тоску у парижан – разогнала всех по домам.

Жозе сидела на диване, в своей маленькой комнатке у мадам Лоик, забившись в угол среди пестрых мелких подушек, и смотрела в окно. Она взяла работу на дом, забрала у Марка компьютер и теперь до пятницы была полностью предоставлена сама себе, пообещав Льюису обработать целых две серии для очередного номера. Через три дня ей нужно сдать готовые картинки, а она даже не подходила к включенному экрану, на котором с утра застыл в полете мальчик-велосипедист. Агнесс уехала, теперь никто не поможет ей разобраться в себе, а для Саманты ей придется слишком долго пересказывать свою жизнь, ведь та многое пропустила. Да и не нужны ей сейчас «случайные» люди, которым надо объяснять и разжевывать мотивы своих поступков, ей нужен кто-то такой… такой, как… Себастьян! Он сразу схватит суть и даст ответы на все вопросы, даже на те, которые она не успела высказать. Он немного назидателен, но это ее не раздражает, как, например, раздражали проповеди Марка.

Жозе огляделась по сторонам, словно желая удостовериться, что все окружающее – не сон и она действительно переехала из его квартиры.

Здесь было уютно, тесно и тепло. Милая комнатка с ситцевыми занавесками на двух окнах, уютный огонек в газовом камине, дождь и ветер за толстыми широкими стеклами… Сицилия переживала: злой рок разлучил ее с любимым Кохи, и она, словно гипсовое изваяние, под стать белоснежным оконным рамам, сидела, не двигаясь, в одной позе, глядя на дождь. Жозе еще раз оглянулась на бесполезный экран, пожала плечами и улеглась на диване, глядя в потолок.

Надо мадам Лоик познакомить с Себастьяном, они станут чудесной парой!.. На этой мысли, словно доктор-психиатр, она с тревогой обратилась к себе: почему уже второй раз ей вспоминается этот чудаковатый старичок? Он был пьян и наговорил всякой чуши, которой опасно забивать голову. От природы общительная, легкая и слегка поверхностная, как многим казалось, Жозе не на шутку стала беспокоиться о своем состоянии: такое с ней творилось впервые. Черт бы побрал и эту поездку, и этого Шарля вместе с пророком Себастьяном, и Марка, и Агнесс! За что – Агнесс, она еще не решила, но была уверена, что подружка всегда подкинет повод для обиды.

Ведь это она – Жозе – красавица, умница и гордость курса, сидит сейчас одна и совершенно определенно сходит с ума, причем, похоже, без причины. Если только погода… Она второй день смотрит в окно и видит там, словно в собственных комиксах, собственную жизнь.

В собственных комиксах… Собственную жизнь… И вдруг ее осенило! Она может сделать серию комиксов по замечательному сюжету! Она расскажет всем о той ужасной, страшной ночи, когда они чуть не утонули, о последующих двух днях, которые провели вместе шестеро совершенно чужих людей, любивших и ненавидевших друг друга. Об этих прекрасных двух днях, которые перевернули всю ее жизнь.

Она снова переживет все, она придумает хороший финал этой истории…

Да, наверное, все это время, что прошло после поездки, она бессознательно искала повод прикоснуться к тем событиям. Ей хотелось к Шарлю: договорить с ним, долюбоваться им, досмотреть, наконец, этот сладкий хмельной сон, где он и она – вместе. На всю ночь…

В пятницу вечером Жозе отнесла на работу законченную серию про велосипедиста и предложила обалдевшему Льюису собственный проект. Через час уговоров тот согласился. И тут же выдвинул встречное предложение: с субботы она возглавляет работу их журнала на ежегодной выставке художников-аниматоров. Как только та заканчивается, Жозе может смело садиться за свой выпуск, который выйдет в декабре, под веселым номером тринадцать.

Жозе наконец заиграла ямочками на щеках, которые за три года жития с Марком удивительным образом были стерты с ее лица. Льюис с отцовской радостью отметил «перемены к лучшему»: возрожденные малюсенькие косички, пребывающие, скорее, в возрасте хвостиков, и упомянутые ямочки. Весь последний месяц, а после выходных – особенно, Жозе металась, как раненый зверь, это замечали все, кто хорошо ее знал. Льюис, у которого она работала с третьего курса, знал. И мадам Лоик тоже знала. Поэтому перед тем, как проводить Жозе в редакцию, пожилая дама подошла к ней и патетически произнесла:

– Детка! Тебе надо в люди! – Ее дребезжащий голос отдавался эхом в подъезде, куда Жозе уже приоткрыла дверь.

– Почему?

– Иначе ты себя съешь или начнешь лазать по стенкам.

– Я постараюсь, мадам Лоик. Но мой талант лазать по стенкам может пойти на пользу: скоро Париж зальет водой, и на второй этаж придется залезать с улицы. – Ей самой стало кисло от этой шутки, и она поспешила исправить впечатление: – Вот придумала себе головную боль на месяц минимум. Если редактор согласится, то буду просиживать все ночи напролет. Говорят, это очень увлекает.

– Ночи надо проводить не за работой, детка. И тебе это хорошо известно. Вот я в твои годы… – Мадам Лоик смущенно потупилась. – Ну ладно, тебя еще вынесет на хорошие берега. Даже и через работу.

Если бы Жозе знала, насколько мадам Лоик окажется права! Если бы она знала, как быстро сбудутся, в общем-то, ни к чему не обязывающие и вполне светские пожелания этой доброй старушки!..

«Дорогая моя, бесценная! – писала Агнесс в своем первом электронном письме, которое Жозе чудом не стерла из ящика. – С прискорбием сообщаю тебе, что нашла свое счастье. Да такое, что готова остаться в Штатах навсегда… Правда, счастье пока об этом ничего не знает, но это всего лишь вопрос времени… Жозе, не завидуй, не плачь! На тебе платочек, вытри нос. Я понимаю, тяжело пережить такое, но, может быть, и тебе Бог пошлет кусочек счастья в личной жизни. (Шутка).

Мы встретились на одной вечеринке, всю ночь он со мной протанцевал и исчез, как Золушка. Я теперь не знаю, как его искать, но приблизительно представляю, где он живет. Он одинок, вполне состоятелен, хотя мне все равно: с голоду мы и наши дети не умрем. (Еще одна шутка).

С работой пока все нежно и приятно, но меня бесит Америка. Я ее не понимаю, мне чужд ее менталитет, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не рассказывать об этом, так или иначе, в каждом своем материале.

А первые два дня меня вообще замотали, даже вещи не дали распаковать, повезли уже на какое-то интервью с продюссершей. Тетенька оказалась толстая и тупая, как буфетчица в нашей булочной на углу, помнишь? Завтра – опять к ней ехать… Вчера дали гонорар за десять дней работы. Утешает. Пожалуй, единственное, что утешает.

В гостинице кормят, ухаживают.

Как у тебя? Марк не надоедает? Постой, а может, ты нашла ему замену? Ты все еще мозолишь глаза мадам Лоик? Не мучь старушку: возьми у консьержки ключ, она тебя прекрасно знает, и живи у меня! Как знать, может, мы с моим счастьем поженимся, и я останусь здесь, не возвращаясь в Париж! (Шутка третья и последняя).

Ладно, не грусти и сильно не завидуй, а то все испортишь! Целую, Агнесс».

Письмо было вполне характерное для ее подружки, которая иногда напоминала собой фейерверк, и, в целом, повеселило Жозе. Во всяком случае, теперь она знала, что не одна на белом свете, и ей удастся доплыть под этим проливным дождем до светлой полосы в жизни. Уже четыре дня (включая выходные) она сидела на выставке и, честно говоря, не совсем понимала суть своего назначения. Может быть, ее выставили, как экспонат? Или мудрый Льюис решил таким образом выпихнуть ее в толпу?

Ей было скучно, она никогда не любила музейной пыли. Все, кому действительно это интересно с профессиональной точки зрения, общаются друг с другом, не выходя на улицу, или встречаются в других местах. А в качестве рекламы можно было бы придумать и что-то более оригинальное. Жозе сидела в кожаном кресле с карандашом и картонкой в руках и прикидывала первую страницу своей истории, на которой предполагалось заинтриговать зрителя. А может, сделать мультфильм?!! Интересно, она потянет? Не сразу, после выхода журнала… От этой неожиданной мысли у нее пересохло во рту и показалось, что за спиной выросли крылья.

– Мадемуазель, я окончательно потерял голову! – Перед ней стоял мужчина, которого она, кажется, видела здесь все четыре дня, и улыбался.

– От чего? – сосредоточенно спросила она, пытаясь найти связь между километрами кадров, уже замелькавших у нее в глазах, и этим незнакомцем. Связи не было.

– От вас! Или вы считаете, что вокруг, – он обвел взглядом зал, присаживаясь на корточки у ее ног, – есть что-то еще, способное свести с ума?

– Может быть. – Жозе заиграла ямочками. – Может быть, и есть. Экспонаты, вы считаете, не способны свести с ума?

– Это – ерунда! – Он пронзительно смотрел на Жозе и, казалось, раздевал ее глазами, по крайней мере – по пояс сверху. – Вы, простите, здесь работаете?

– В каком-то смысле. Я представляю работы художников из своего журнала. А вы что демонстрируете?

– А я… Только сам себя. – Он, как бы нечаянно, коснулся ладонью ее коленки.

– Оригинально.

– Да нет, – рассмеялся он, – я, видите ли, сдаю все это, – он жестом обвел стены и потолок здания, – под вот это… То есть под работы.

– А! Вы тот самый владелец выставочного зала?

– Да.

– Как вас зовут?

– Пьер.

– А меня Жозе.

– Отличное имя! Но его обладательница – еще более прекрасное существо, и я даже не знаю, есть ли на свете…

Типичный ловелас, сделала заключение Жозе. Она уже не стала слушать его, поняв, что в беседе с ним ничем интересным не пахнет. Но красив и прекрасно об этом знает. Пьер был светловолосый, как и она, с пронзительными карими глазами и утонченным лицом, его жесты, и особенно пластичные кисти рук, напоминали Жозе ее друзей-художников.

Она вдруг повеселела. Наверное, сейчас это будет лучшим лекарством для нее: легкий романчик с таким вот мужчиной, который через пару-тройку дней, когда они смогут, наконец, принять вертикальное положение, скажет, что все было замечательно и он никогда ее не забудет…

Она чуть прищурила глаза и, выбрав лучшую из своих улыбок, перебила поток его красноречия:

– Так что мы будем делать сегодня вечером, Пьер?..

Двух дней им оказалось мало. Трех – тоже. Неделя вышла недостаточно длинной… Пьер и Жозе стали проводить вместе двадцать четыре часа в сутки, и где-то даже это можно было бы назвать нежной дружбой с большим эротическим уклоном. Мадам Лоик пришлось взять на себя заботу о Сицилии, потому что Жозе почти не появлялась дома. Льюис, который тоже мог видеть ее теперь крайне редко, радовался одному: может быть, с новым романом она забудет свою безумную идею насчет отдельного выпуска?..

Ан нет. В редкие ночи, когда они с Пьером разъезжались по домам, Жозе упрямо рисовала, рисовала, и с каждым разом ей все больше нравилось то, что получалось… Она почти не спала весь месяц: стала тоньше, прозрачней, под глазами у нее залегли темные круги, но лицо при этом было абсолютно счастливое. Новому любовнику она ничего не рассказывала, к тому же ей было бы трудно обсуждать с мужчиной то, что произошло между ними с Шарлем…

Пьер, с молодости пресыщенный женским вниманием и, казалось, уже не способный открыть для себя ничего нового на ниве любовных утех, вдруг впал в какой-то юношеский восторг. Он просто ошалел от Жозе, и многое в его прошлом стало казаться теперь просто смешным, а романы с другими женщинами абсурдными: разве можно было любить и желать этот примитив, когда на свете родятся такие девушки, как Жозе?..

Они говорили обо всем на свете, им не было скучно, а у Жозе словно выросли крылья за спиной, потому что теперь ее принимали такой, какая она есть, и не требовали ходить по струночке. Даже больше того: Пьер был большим любителем всего подлинного и самобытного, поэтому обожал детские косички Жозе и не терпел, когда она, например, надевала на себя украшения. Теперь она забросила все свои каблуки и шпильки, перестала носить короткие юбки и тесные костюмы, наслаждаясь свободной одеждой. Она, конечно, старалась не терять привлекательности, ведь этого нельзя было допускать не при каких обстоятельствах, потому что… Наверное, некоторые заповеди Марка она впитала в себя так глубоко, что даже не заметила, когда стерлась грань между ее собственными вкусами и его наставлениями. Она знала: женщине нельзя терять красоту никогда, ни в какой одежде. Поэтому раз в неделю, имея склонность покупать обувь, независимо от того, нужна она ей или нет (у Жозе имелась великолепная коллекция босоножек и летних туфель – к зимним сапогам она относилась гораздо прохладней), они вместе с Пьером отправлялись гулять по магазинам.

– Господи, Жозе, зачем тебе столько? – удивлялся он.

– Я мечтаю стать сороконожкой, – прикрыв глаза, со стоном отвечала она.

Только что на ее левую ногу водрузили великолепное творение итальянских обувных мастеров, на толстой кожаной подошве с фирменным тиснением, а на правую она надела мокасину ярко-бирюзового цвета с золотыми розами из крашеной кожи, и думала, какие взять.

– Тогда у тебя появится шанс износить все в этом сезоне?

– Скорее – в этой жизни. – Она вздохнула. – Нет, так не возможно… мсье, я беру вот эти. – Она подняла левую ногу.

Сейчас, встречаясь с Пьером, Жозе начала понимать, что имеют в виду люди, когда говорят о крайностях. Только что она была скована по рукам и ногам умелой дрессурой одного мужчины, как тут же другой, не успев появиться в ее жизни, дал ей полную свободу, содрал с нее «чужую шкуру» и теперь воспевал натуральную Жозе. Это касалось не только ее характера, но и в первую очередь – внешности.

– Будь моя воля, я бы заставил ходить тебя по улицам голой. Ты потрясающе выглядишь в том, что дала тебе природа. Тебе ничего не надо, чтобы казаться еще красивей! – восхищенно говорил он.

Жозе радовалась его изощренным комплиментам, нежилась, как кошка, в этих пряных словах, которые тешили ее израненное самолюбие, а Пьер был готов сыпать ими с утра до ночи. Особенно – ночью…

Наступил конец ноября, выставочная деятельность в Париже пребывала в самом разгаре, и ближе к Новому году обещала только разнообразиться. Павильон Пьера не пустовал, на него уже выстраивались очереди. Жозе проводила там много времени, потому что на работе ей теперь было нечего делать: считалось, что у нее творческая командировка без выезда куда-либо, и к середине декабря она должна была предоставить Льюису вполне осмысленный видеоряд и соответствующее текстовое сопровождение своей истории в картинках.

Она просиживала все время в том самом кожаном кресле, в котором познакомилась с Пьером, теперь оно считалось ее персональным и стояло в уютном уголке демонстрационного зала. Из его кожаных глубин Жозе смотрела веселыми глазами на жизнь вокруг и быстро что-то зарисовывала. Она была настолько увлечена, что ей не мешали люди, а разговоры она не слушала, только иногда отвлекалась, если Пьер приходил к ней. Он видел, что теперь на ее щеках постоянно играют ямочки, и это явно означало, что она чем-то очень довольна.

Теперь она растворилась в той реальности, погрузилась в воспоминания, снова и снова переживая каждый миг и каждое слово, сказанное героями истории. Жозе творила свою сказку со счастливым концом, а окружающее казалось ей просто театральной декорацией, в которой она заблудилась…

Всю свою неутоленную страсть к Шарлю, разгоравшуюся с каждым листком ее работ только сильней, она выплескивала ночами на Пьера, прекрасно замещая одного другим. Ее не мучило ничего, что можно было бы назвать совестью или вроде того, что иногда мешает женщине думать об одном, а спать с другим. Просто Жозе была уверена, что рано или поздно ожог по имени Шарль отболит и заживет, и все забудется. В принципе, это могло пройти и без Пьера, но гораздо медленнее.

Пьер не интересовался ее работой, считая, что не стоит залезать в «творческую кухню», он собирался посмотреть готовый, законченный вариант. Жозе тоже ничего ему не показывала, да и свободного времени в предновогодней суматохе у них едва хватало друг на друга, чтобы тратить его на обсуждение рабочих проблем…

Жозе не знала, что главный герой ее истории иногда звонит Пьеру, и они близко общаются, не подозревая ни о чем… Она также не знала, что Пьер давно поделился с лучшим другом своей главной новостью: он наконец-то встретил такую девушку, какую, может быть, искал всю жизнь… Она не знала и того, что Шарль отменил свадьбу и собирался посетить Париж… Все это было ей неизвестно, так как по каким-то странным, малообъяснимым причинам оба друга никогда не называли имен своих женщин.

…Когда Жозе поняла, что Пьер серьезно влюблен в нее, она точно не помнила, но окончательно это перестало быть для нее тайной уже в первых числах декабря. В редакции царила ужасная суматоха, в свободном кабинете Жозе целыми днями паслись студенты, а Льюис, вполне довольный ее досрочно сданной работой, снисходительно напоминал, что она должна готовиться занять его место сразу после праздников. Но Жозе уже была не та Жозе, которую воспитал Марк, и место Льюиса ее больше не интересовало.

– Я не поняла, когда выйдет тринадцатый номер! Это гораздо важнее!

– Ну ты и дотошная. Я думал, у тебя это пройдет. У нас, между прочим, еще двенадцатый не вышел! Ну хорошо, сделаем заказ, допустим, на… после Рождества. Двадцать шестое. А насчет моего места ты зря. Если не ты его займешь, то сюда может прийти чужой человек, а оно тебе надо?

– Я больше не…

– Не только тебе. Подумай, в этой комнате сидят еще пятеро художников, которые считали бы наименьшим из бед увидеть в качестве руководителя – тебя.

– Наименьшим из бед? Ну спасибо!

Льюис довольно зажмурился и захохотал. Ему было под пятьдесят, его давно звали в Сиэтл на хороший доход, и уже полгода он «сидел на чемоданах». Эта талантливая, но немного заносчивая девочка – самая подходящая кандидатура на его место.

Но она уже так не считала. Она уже вообще ничего не понимала в своей жизни. Начиная с того момента, когда автобус Жака сделал первый «чих» на дороге и в ее сердце закралось это липкое чувство тревоги – она не помнила себя. Отчетливо ей запомнились всего два момента: разговор с Шарлем ночью в комнате и разговор с Марком после возвращения. Там, в этих разговорах, она была немного похожа на себя настоящую. Пьер, кажется, любит ее, но все равно это не дает возможности видеть картинку своей жизни в цвете. Сейчас она – набросок, выполненный серым карандашом…

Шарль с Полем решили встретиться в одном из любимых уличных кафе, где сиживали еще студентами. По срочным рабочим делам Шарлю пришлось вылететь на сутки во Францию, хотя он и не любил таких скоропалительных поездок…

Профиль Жозе мерещился ему повсюду, как только он сошел с самолета в Париже. А теперь, почему-то, он видел ее за окном, словно с минуты на минуту она должна была войти в это кафе и сесть к ним за столик.

– Так ты уже не женишься? – Пьер удобно устроился на широком стуле и приготовился слушать увлекательную любовную историю.

– Похоже, что нет. – Шарль подвинул себе чашку кофе. – Ее беременность оказалась ложной.

– То есть?

– Она изображала ее для меня. Чтобы я сдался и сделал предложение. Представляешь, даже этот толстопузый Блур все знал.

– Подожди, а как ты сам узнал, что у Бетти не будет ребенка?

– Не будет ребенка? Пьер, его никогда и не было! А это разные вещи. Я случайно наткнулся на ее медицинскую карту. Она не была беременна! Ни в тот момент, ни когда-либо еще. Потом я позвонил ей, чтобы задать вопрос. Она долго плакала, что-то кричала, кажется, очень разозлилась, но я действительно не искал никаких следов специально… А потом сказала мне, что вы, мол, с отцом сговорились против меня.

– В каком смысле?

– Оказывается, Блур совершенно не одобрял ее затеи. То ли ему не нравился способ, которым она пыталась завлечь меня в брак, то ли моя кандидатура в целом. Я и сам думал: странно, что он молчит и не требует официальной помолвки… А потом она пришла ко мне и сказала, что увольняется. Я возражать не стал.

Пьер присвистнул и покачал головой. Он смотрел на сумерки за синим стеклом. Через пятнадцать минут сюда должна была прийти Жозе.

– Так я не понял: ты сделал предложение или нет?

– Официально – нет. Не успел. – Шарль усмехнулся. – Думаю, что все-таки Блур был не очень-то рад перспективе увидеть меня в мужьях своей Бетти.

– Но почему? Ты имеешь хорошее положение.

– Это только кажется, глядя из Парижа. В какой-то мере я человек пришлый, без прошлого, чужой в этой стране. Те, кто из поколения в поколение ворочают большими деньгами, очень ценят родословные. Америка – свободная страна, там могут выбиться в люди даже чернокожие. Но вот по-настоящему заслужить доверие какого-нибудь Блура и быть принятым в его кругах…

– И что ты теперь будешь делать?

– А что мне надо делать? – Шарль сосредоточенно смотрел в пустую чашку. – С радостью поставлю точку в этой истории. Тем более, пока об этом рано говорить, но мы открываем сеть дочерних фирм в Европе. Угадай, куда я попросился в качестве полноценного владельца «дочки»?

– В Париж, конечно.

– Во Францию. Это будет где-то на юге. Так что мне в любом случае пришлось бы расстаться с Блуром и его властью.

– То есть ты будешь – как Майкл? Полноправный хозяин, а не какой-то там генеральный директор?

Шарль рассмеялся:

– «Какой-то там»! Я же говорю – владелец дочерней фирмы.

– Я за тебя рад! А этот… разрыв с Бетти не испортит все дело? Все-таки Блур – друг Майкла.

– Думаю, что нет. Но зато я сам испытываю огромное облегчение. Теперь я абсолютно свободен. – Шарль закрыл глаза и в который раз попытался прогнать из памяти лицо совсем другой женщины. Не получалось.

– Что-то я не могу представить тебя одиноким.

– А я и не одинок. У меня уже есть новая подружка, впрочем, это не интересно. Интересно другое. Я пытаюсь найти девушку, с которой встретился у нас в Бретани. Помнишь, я рассказывал про бурю, в которую мы попали?

– Да, припоминаю.

– Мы познакомились в ту ночь, провели еще одну – в моем доме и… остались просто друзьями.

– Да ты что! – Пьер смеялся. – Так нельзя, надо держать марку.

– Я не шучу, Пьер! Это был первый случай в моей жизни, когда мне не хотелось держать марку, мне хотелось просто быть возле нее и… С тех пор прошло уже больше месяца, а ее лицо стоит у меня перед глазами, понимаешь? Я ее вижу, как тебя сейчас!

– Неужели все так серьезно?

– Даже больше. Мы оба сваляли дурака тогда, я постеснялся спросить у нее телефон, а сам… В общем, мы потерялись. Я – в Америке, она – здесь.

– Это действительно проблема. Красавиц Нью-Йорка нам, значит, не хватает. Тебе давно нужно выпускать Желтые страницы, например, «Все женщины Шарля-2005». – Потом лицо Пьера стало серьезным: – Не обижайся на меня. Это уже истерический смех. Дело в том, что в моей жизни происходит примерно то же самое, я тебе говорил по телефону, тоже впервые, только с более удачным развитием событий. Я встретил Ее.

– Любопытно. – Шарль отстраненно, скорее из вежливости произносил слова. – Познакомишь?

– Она сейчас придет… Она – чудо. Мы совпадаем абсолютно во всем! От нее совершенно не хочется уходить, причем все двадцать четыре часа в сутки! Ты сам все увидишь сейчас. Знаешь, она носит такие смешные детские…

Запиликал телефон Шарля. Он поговорил и встал из-за стола.

– Ну вот, мне придется уйти, прости. Может, завтра еще пересечемся, у меня самолет вечером. Жаль, что не смогу увидеть твою Мечту. Я собираюсь приехать сюда на Рождество, а если не выйдет – на Новый год. Встретимся?

– Конечно!

– Как отсюда пройти в центр города? Я что-то уже забыл. – Шарль начал застегивать пуговицы на кожаной куртке и совершенно некстати почему-то вспомнил, как они с Пьером в детстве мечтали себе купить такую, хотя бы одну – на двоих.

– Тебе надо выходить через другую дверь, – сказал Пьер. – Вон туда. Счастливо!

Через минуту появилась раскрасневшаяся Жозе.

– Ты один? А где твой обещанный друг?

– Таинственно исчез через ту дверь.

– Я немного опоздала…

– Ничего страшного… – Он перегнулся через маленький столик и обнял ее за плечи. Его лицо было близко-близко. – Я не видел тебя целый день… Мы очень хотели тебя дождаться, – произнес он влажным голосом. – Но Шарль убежал, ему позвонили.

– Шарль? – Жозе отшатнулась, вся кровь прилила к ее лицу. – Его зовут Шарль?

– Да, а что?

– Просто… Это, наверное, совпадение… У меня есть знакомый с таким именем.

– По теории вероятности – вряд ли это он. Мой Шарль – не здешний человек. Лучше расскажи, чем ты занималась сегодня? Ты купила тот вишневый пирог, за которым бегала два дня?..

Она махнула рукой, привычно прогоняя вспыхнувшую тревогу, как и всякий раз, когда думала о Шарле, правда и к пирогу этот жест тоже можно было отнести. В самом деле – разве могут быть такие совпадения?..

– Льюис меня достал. – Они стали выбираться из-за столика. – Хочет, чтобы я села в его кресло после Нового года.

– Я тоже тебя сегодня собираюсь достать… И не только в кресле. – Пьер обнял ее и почти оторвал от пола одной рукой.

Они остановились перед зеркалом, мимо которого только что прошел Шарль, и, по-ребячьи кривляясь, стали разглядывать себя. Жозе была одета в короткое черное пальто, небрежно повязанный яркий полосатый шарф, и высокие сапоги. Через плечо была надета большая квадратная сумка. Если бы ее сейчас увидел Марк, то сошел бы с ума от досады: все, что он старательно нагромождал, создавая ее новый облик, улетучилось, как только они расстались.

А с Пьером они неплохо смотрятся вместе. Он так похож на ее бывших однокурсников… Только Жозе все равно знала, что эта очередная крайность, в которую она впала, ей тоже скоро надоест. Пожалуй, идеально подошел бы средний вариант между тем, что сотворил с ней Марк, и тем, что она представляла собой сейчас. А пока в зеркале снова отражалась незнакомка, просто теперь – совсем другая…

Они шагали по улице, перепрыгивая лужи, веселясь и радуясь первому снегу, который таял на одежде, не долетая до мостовой. Пьер собирал снежинки с ресниц Жозе и клал их себе на язык. Потом он просто стал снимать их губами. Жозе молча подставляла лицо. Теперь она позволяла себя любить, такова была ее новая роль. Он нежно прикасался губами к ее холодным щекам, целовал кончик носа и подбородок, он отступал на шаг, словно художник, пытаясь рассмотреть ее лицо, и снова прижимал ее всю к себе, как ребенок прижимает к груди свою любимую игрушку.

– Ты знаешь, Жозе… Ты знаешь…

– Что?

– Ты знаешь, по-моему… словом… я тебя люблю. Вот. – Он стоял перед ней, опустив руки и голову. Он ждал приговора.

Она немного помолчала, шагнула к нему, взяла его ледяные руки и приложила их к своим щекам. Потом так же взяла в ладони его лицо и не спеша поцеловала… Непонятно было, как Пьер расценил ее ответный жест, может быть, он счел его ответным молчаливым признанием в любви, но он схватил Жозе на руки и закружил на месте, пока она не начала визжать, снова развеселившись, как в кафе перед зеркалом.

– Я хочу быть с тобой всегда-всегда-всегда, – шептал он ей горячо, – чтобы все ночи были наши, вместе с закатами и рассветами, когда я буду просыпаться и видеть твое лицо… Я хочу дожить с тобой до самой старости и чтобы у нас было много внуков!

– Пьер, – смеялась Жозе, – остановись! Это – за гранью реальности.

– Но почему?! – Казалось, он был возмущен. – Ты отказываешь мне?

– Господи, в чем?

– Как в чем? Я только что сделал тебе предложение!

Жозе внимательно посмотрела на него.

– А! Так это было предложение?

– Ну да, про внуков и все такое… – Они посмотрели друг на друга и внезапно рассмеялись. – Я буду ждать ответа до… Рождества! Жозе, ты будешь встречать Новый год со мной? Только со мной и больше ни с кем?

– Конечно буду. Иначе мне придется встречать его с мадам Лоик. Если эта негодяйка Агнесс не приедет. Но до него еще – почти месяц!

– Постой, какая негодяйка? Я хочу, чтобы мы были вдвоем! – Пьер нахмурился, что-то вспомнив. – Правда, у меня тоже – Шарль…

Жозе выпрямилась, уставившись невидящими глазами в пространство, и быстро убрала руки с его воротника. Да, таких совпадений не бывает, но она теперь каждый раз будет вздрагивать при упоминании этого имени…

7

Двадцать пятого декабря Жозе проснулась рано утром у мадам Лоик. Было темно, за окном большими хлопьями валил снег, клубясь в свете уличного фонаря. Она посмотрела на часы и на телефон. И то и другое показывало: шесть пятнадцать. Ее знобило, как при высокой температуре, хотя объективной причины для этого не находилось. Пробравшись на кухню, Жозе стала варить кофе: раз уж проснулась – надо заняться каким-нибудь делом, хотя бы для того, чтобы руки перестали дрожать! Когда она разбила чашку, мадам Лоик еще спала. Кое-как справившись с лужей густого кофе на полу, Жозе налила себе еще бодрящего напитка и теперь цедила его не спеша, вспоминая вчерашние события.

Весь день они с Пьером препирались из-за того, где и с кем встречать Рождество, а потом – Новый год. Но с последним праздником было проще, так как он наступал не скоро, а вот Рождество требовало незамедлительного выбора. За два дня до этого Агнесс прислала душераздирающее письмо о том, что в ее личной жизни происходит «черт знает что», и они вместе должны в этом разобраться. Агнесс, как всегда, думала в первую очередь о своих проблемах. Получив от Жозе отказ прилететь на праздники в Штаты, она резко поменяла планы, сообщив, что сама собирается в Париж. «Кроме тебя у меня там, оказывается, еще и родители, я об этом как-то не подумала, – писала она ей. – Есть еще одна причина, по которой я буду у вас. Приеду – расскажу. Ты обалдеешь!.. Итак, Жозе, мы встречаем Рождество и Новый год у меня на парижской квартире. Возражения не принимаются». Это поставило ее в тупик, и она даже зачитала Пьеру это письмо, чтобы посоветоваться, что делать. Он ответил, что Агнесс со своими проблемами никак не входит в его планы.

Пьер собирался увезти Жозе к своим родителям, чтобы познакомить их с будущей невестой. Куда нужно ехать, Жозе еще не знала, ей было известно только, что это не в Париже. А потом к ним должен был присоединиться загадочный друг – Шарль, при упоминании о котором Жозе, как ни старалась вести себя спокойно, все равно вздрагивала или подпрыгивала на месте… В общем, ситуация была, мягко говоря, запутанной. Пьер обиделся, не понимая, как можно предпочесть любимому мужчине какую-то подругу. Но Жозе не могла оставить Агнесс одну на Рождество…

Жозе все время казалось, что во всем этом клубке есть какая-то недомолвка, тайна… Она почти пять часов просидела за компьютером, ведя бесконечную переписку с Нью-Йорком и не выпуская телефонной трубки из рук, так как обиженный Пьер все время звонил и уговаривал передумать.

Нет, Жозе не передумала, даже более того, она решила остаться дома с мадам Лоик, и с этим решением отправилась, наконец, спать. К своим родителям ей, почему-то, ехать не хотелось…

У Жозе был отличный подарок для хозяйки своего жилища, упакованный в красивую толстую коробку (Жозефина Лоик испытывала к таким коробкам болезненную страсть, в принципе, их можно было дарить пустые). На этот раз в коробке лежал прелестный сервиз на две персоны, с чайничком, сливочником, сахарницей и еще бог знает какими емкостями непонятного назначения, красивый и дорогой, из потрясающего фарфора. Они любили поболтать на кухне вдвоем, и Жозе сочла такой подарок очень уместным.

…Пока она пила утренний кофе, а стрелка часов медленно приближалась к семи, мадам Лоик уже проснулась и бодро с кем-то говорила по телефону. Потом она вошла на кухню, чтобы сообщить Жозе приятную новость: Пьер согласен встречать Рождество с ней где угодно, его планы поменялись из-за какого-то друга.

– Я сказала ему, что ты еще спишь, поэтому он попросил передать тебе, что они с Шарлем…

В этот момент Жозе стояла посередине кухни, надев на лицо праздничную улыбку и намереваясь вручить свой подарок с самого утра. Услышав знакомое имя, она положенным образом вздрогнула… В следующую секунду ей стало абсолютно ясно, что сейчас произойдет, но также и абсолютно поздно… Сервиз рассыпался на кусочки, мадам Лоик побежала в комнату разглядывать новую красивую коробочку, а Жозе, вытирая слезы, принялась собирать с пола осколки фарфора. Ни одного предмета не уцелело.

– Я поздравляю тебя, Жозе! – крикнула из комнаты мадам Лоик.

– Простите меня! Мне нет оправдания! Я… не знаю, что делать теперь!

– Да нет же! – Старушка стояла на пороге кухни и широко улыбалась. – Я и вправду поздравляю тебя.

– С чем?

– С наступающим счастьем! Да, Жозе! Когда бьешь столько посуды, разве может быть в жизни что-то еще, кроме счастья?

Ну точно их надо с Себастьяном познакомить! – совершенно некстати подумала Жозе.

– Да? – растерянно произнесла она.

– Конечно! Давай, надевай свое лучшее платье и уходи! Я уверена, что сегодня у вас все будет хорошо!

В это утро Пьер тоже проснулся очень рано: в семь часов ему позвонил Шарль, который только что сошел с самолета в Париже. Они решили отложить свой визит в Бретань до Нового года, так как у Шарля нашлись какие-то срочные дела в городе со своими женщинами. Поль привычно хмыкнул и тут же с досадой вспомнил, что ему сегодня тоже придется развлекать эту неизвестную Агнесс. Но если Жозе так хочет… что ж. Зато после обеда они будут встречаться с его друзьями! Он быстро записал адрес, по которому надо искать Шарля, и тут же перезвонил мадам Лоик, чтобы обрадовать Жозе. Если бы он знал, что его слова станут причиной разбитого сервиза!

…Два часа спустя та же самая мадам Лоик весело щебетала по телефону с Агнесс:

– Ах, дорогая, разве ты не зайдешь к нам? Рассказала бы мне про Америку. В молодости я мечтала там жить… Но здешние мужчины показались мне привлекательнее. Ах, тебе дать Жозе? Сейчас-сейчас, она в ванной.

Жозе взяла трубку.

– О! – раздался голос Агнесс, – я слышу бульканье, ты наверно репетируешь, как мы будем плавать сегодня по городу? Здравствуй, Жозе.

– Привет. У тебя голос изменился. Он стал ниже. А насчет плавать… Там же снег, я в окно видела.

– Когда я сошла с самолета, то тоже подумала – снег. Присмотрелась, а под ногами – лужи. Это был дождь, милочка.

– Хм. Мы встречаемся у тебя? Я буду, кажется, не одна.

– То есть ты не знаешь точно, подцепишь кого-нибудь по дороге или нет?

Жозе засмеялась:

– Нет, я совершенно определенно знаю, кого я могу подцепить по дороге, но не знаю, во сколько мы соберемся.

– Как соберетесь, так и приходите.

– Подожди, а тебя что – не волнует, что нам не удастся поговорить?

– Ну… Я думаю, удастся. Правда, народу будет много. Ладно, увидимся. Не утони!

Агнесс нажала отбой. Жозе, вопреки ее совету, отложила трубку в сторону и с головой погрузилась под воду в хлопья пены. В дверь забарабанила мадам Лоик:

– Жозе, к тебе пришел Пьер! Выходи.

– Я скоро!

– Выходи, а то он замерз!

При чем тут это? Нет, старушка явно иногда не в себе… Когда Жозе вышла из ванной, закутанная в махровую простыню, Пьер и мадам Лоик уже вовсю распивали чай на кухне. Жозе пресекла его попытки схватить ее в охапку холодными руками, пресекла попытки раздеть ее в комнате, закрылась там одна, и только после того, как привела себя в порядок, наконец вышла. На ней было не самое лучшее платье, как хотела мадам Лоик, но зато самое любимое. Оно было узкое, трикотажное, без рукавов, очень простого кроя. Но сидело на ней просто великолепно, ей вообще нравились и шли вещи простые, без лишних деталей. Платье было глубокого темно-коричневого цвета, который называется «горький шоколад», и Жозе, решив, что косички, пожалуй, здесь будут неуместны, распустила волосы.

– Господи, как же ты красива! – произнес Пьер шепотом. Он завороженно смотрел на нее, и мадам Лоик деликатно прокралась из кухни в свою комнату…

– Ммм. В таких случаях, кажется, надо спрашивать: «тебе нравится мое платье, дорогой?»

– Платье?

– Да.

– А! Платье красивое. Но мне нравится то, что в нем. А еще оно очень идет к твоим карим глазам… У тебя необычное сочетание: светлые волосы и карие глаза. Ой.

– Ой, – сказала и Жозе. – Как у тебя.

– Почему мы раньше не замечали, что мы одинаковые?

– Это неспроста.

– Это знак!

Он шагнул к ней и нежно обнял.

– Жозе.

– Что?

– У меня есть для тебя подарок.

– Да? Какой же?

– Помнишь, ты обещала мне подумать?

– О чем?

– О моем предложении. До Рождества.

Она вздохнула.

– Помню, Пьер.

– У меня подарок… Только ты сразу меня не прогоняй, если… Ну, словом, я решил, что ты ответишь мне согласием, и поэтому купил… вот! – Он раскрыл перед ней коробочку с обручальным кольцом.

Жозе показалось, что у нее потемнело в глазах. Шарль…

Хватит мечтать! Таких совпадений и вправду не бывает! А Пьер хороший малый, только слишком горячий, ведь они знакомы всего месяц. Ему кажется, что он нашел свой клад. Разве она имеет право сделать ему сейчас больно? Тем более, ей совершенно нечего противопоставить его предложению, только глупые, мистические, болезненные предчувствия. Конечно, она больше никогда не увидит своего Шарля. Только ожог на шее, который совершенно не заметен, но иногда болит, если провести по нему рукой, будет напоминать о тех двух днях…

– Пьер…

– Ты согласна?

– Почему бы и нет? Мы же не будем торопиться со свадьбой, правда?

– Как скажешь. Только не обманывай меня. Если передумаешь, честно скажи. Но я верю, что не передумаешь.

И он закрепил свои слова долгим поцелуем.

Они собрались и вышли к Агнесс. Поймать такси оказалось невозможно, но идти было не так далеко, пришлось пуститься в путь пешком. Пробравшись сквозь лужи и слякоть к знакомому дому, Жозе остановилась около двери, чтобы развернуть коробку с подарком.

– Если честно, мне уже не хочется никуда ходить, я просидел бы все Рождество в твоей комнатке, у мадам Лоик… Или – у меня, – неожиданно сказал Пьер. – Хотя… я обещал повидаться с Шарлем.

Он вынул из кармана какую-то бумажку.

– Вот, кстати, адрес, по которому его нужно искать… Постой… постой, это что такое?

Он сосредоточенно хмурил брови. Жозе нажала на звонок.

– Жозе! Он продиктовал мне адрес твоей Агнесс!

– Что?

Дверь распахнулась, на шею Жозе бросилась ее лучшая подруга, и поверх ее плеча, в знакомом пространстве ее прихожей Жозе увидела Шарля.

Её Шарля.

Они встретились глазами и замерли в оцепенении. Жозе показалось, что она видит картинку в очень медленном движении, как в том мультфильме, который она так и не нарисовала. Окружающие звуки, предметы покрылись толстым слоем тумана. Среди всей этой картины, среди всего Парижа, среди всего мира только один Шарль искрился кристальной ясностью изображения. И только его голос прозвучал отчетливо:

– Ты? Ты?..

Она не слышала его полтора месяца. Она слышала его вчера. Нет, она слышала этот голос всю жизнь! Жозе судорожно глотнула, не отрывая взгляда от его глаз.

– А ты что тут делаешь? – донеслись откуда-то издалека слова Пьера.

– А это, познакомьтесь, – прокричала Агнесс, спрыгивая с Жозе, единственная, ни к чему не причастная, – это мой новый… друг! Мы вместе приехали из Штатов и… мы просто вместе!

Все трое стояли молча. Причем, Пьер беспомощно переводил глаза с Жозе на Шарля и, кажется, начинал уже чувствовать себя лишним в их «коридоре взгляда». Эти двое находились с ними, но абсолютно в другой реальности.

– То есть мы все знакомы? – медленно проговорила Агнесс.

Наступила кромешная тишина.

Если бывает на свете то, что называют немыми сценами, то эта была самая немая из всех. Прошло несколько минут, прежде чем Пьер, деликатно крякнув, заговорил.

– Шарль, это – моя Жозе…

– Агнесс, это – мой друг Поль.

– Моя подруга… Господи, да что происходит-то?!! – закричала Агнесс на весь подъезд. – Мне может кто-нибудь объяснить?!

Жозе отвела взгляд и попыталась улыбнуться. Может, она сидит на выставке у Пьера и рисует свой комикс? Вот наконец-то встретились два главных героя… Теперь у них все будет хорошо.

– Извините нас, – проговорил Шарль, четко разделяя каждое слово. – Мы оказались… старыми знакомыми.

– Очень старыми! – подала наконец голос Жозе.

– Да, очень. Нас соединила…

Она сверкнула на него гневным взглядом:

– Просто свела.

– Да, нас просто свела одна случайность. Это было давно!

– Очень давно!

– Поэтому не стоит придавать значение той истории. – Он вопросительно посмотрел на Жозе, ожидая подтверждения своим словам.

– Конечно! – резко выкрикнула она. – Не стоит. Конечно!

И, скинув пальто, даже не заметив, что Пьер подставил ей руки, прошла в комнату.

– Я думала, что это у тебя прошло, – успела шепнуть Агнесс.

– Что прошло? – нарочито громко спросила она.

– Ожог на шее! Ну что, дорогие, поскольку больше никто не придет, можно садиться за стол! – Агнесс тоже почти кричала. Им никогда не приходилось так вот серьезно делить мужчину.

– Ты говорила, будет много народу. – Глаза Жозе лихорадочно блестели, она чувствовала, как огонь пробегает по жилам от предстоящей схватки. Она вся вытянулась, подобралась, чуть выставила подбородок вперед и вдруг осознала, что это – школа Марка. Спасибо ему большое!

– Да? Кроме моей подруги со своим женихом, тут должен был еще быть друг Шарля со своей невестой. Вроде все в сборе.

Жозе расхохоталась. Двое мужчин озадаченно и совсем не весело смотрели на нее. Но сегодня она больше не хотела быть серьезной, как учил когда-то Себастьян.

Агнесс очень оригинально рассадила всех за столом: женщины – на одной стороне, мужчины – на другой. Причем, Жозе – напротив Шарля, а сама она – напротив Пьера. Совершенно несчастный, тот понял, что тогда в кафе Шарль рассказывал ему о Жозе. Не знал он только одного: как сама Жозе относится к Шарлю. Но сцена в прихожей была красноречивей всех слов.

Агнесс сегодня была красива, как никогда, она даже почти перестала напоминать недозревшую девочку-подростка, и в любой другой раз, не сделай их судьба соперницами, Жозе обязательно порадовалась бы за подругу вслух. Но сейчас полагалось молчать о достоинствах противника. И даже более того.

– О-о! У тебя все такое вкусное! Ты сама готовила? – Жозе быстро начала накладывать себе на тарелку всего понемногу.

– Нет. Ты же знаешь, я не готовлю. – Агнесс насупилась.

– Вообще-то я хотела сделать комплимент!

– Тебе удалось!

– Может быть, мы все-таки выпьем за Рождество? – Шарль поднял бокал с красным вином.

– Да, если бы не оно, мы вряд ли собрались вместе таким прекрасным составом. – Все посмотрели на Жозе.

– Ты считаешь его прекрасным?

– А что? Вообще-то, я хотела сделать комплимент!

– Кому?

– Ты повторяешься…

– Да! – Жозе подняла бокал. – Я поддерживаю вас, Шарль! Пусть сбудутся все наши мечты!..

– Ну хорошо. Пусть попробуют, – усмехнулась Агнесс, многозначительно посмотрев на Шарля.

– Просто так принято говорить на этот праздник! Шарль, у вас в Америке тоже отмечают Рождество?

– Да. Но все зависит от штата.

– Как это?

– В некоторых штатах ему не придают такого значения, как, например, в…

– Мм! Жозе! – Агнесс решила перейти в наступление. – А давно ли вы знакомы с Пьером?

– Два месяца, – ответил Пьер. Он все еще не мог поверить, что их тихому счастью пришел конец. Он все еще надеялся на чудо, на ошибку, на то, что ему все это лишь кажется…

– Ну… Жозе у нас всегда была девушка немного легкомысленная…

Не успела та открыть рот для ответной реплики, Пьер снова подал голос:

– На вашем месте, догорая Агнесс, я бы не говорил глупостей про мою будущую жену.

Агнесс присвистнула и, откинувшись на спинку стула, захохотала. Шарль невозмутимо ел салат из мидий. Видно было, что морские твари интересуют его сейчас больше всего на свете.

Жозе приложила к губам бордовую салфетку, чудовищно расшитую золотом, из праздничного арсенала Агнесс.

– Вы курите, Жозе? – вдруг спросил Шарль.

– Ты хочешь пригласить ее на веранду? – воинственно спросила Агнесс.

– Нет. Я знаю, что мы все – и ты, и Пьер, и я – курим. Значит, мы все идем на веранду. Кроме Жозе.

– Я с удовольствием выйду с вами подышать воздухом.

– Замечательным и свежим! Правда, дорогая моя?

– Конечно, бесценная моя.

Все четверо начали выходить из-за стола. Было совершенно очевидно, что праздник не удастся, и никто уже не старался хоть сколько-нибудь его исправить. Можно, конечно, напиться как следует, хотя это грозит обернуться совсем другой проблемой…

В дверь позвонили.

– Кто бы это мог быть? Неужели папы-мамы… – Агнесс пошла открывать, и в следующую секунду ее буквально смели с пути какие-то малознакомые, но, видимо, важные люди, орущие, смеющиеся, что-то поющие, к тому же с огромной елкой наперевес.

Елку было решено считать подарком, она тут же загромоздила собой полкомнаты, а толпа радостно оккупировала остальные помещения в маленькой квартире. Агнесс почему-то забегала туда-сюда с большой скоростью, а Шарль, Пьер и Жозе стояли возле двери на веранду и не сговариваясь думали об одном и том же: обидеться сейчас, или посмотреть, что будет дальше?

– Я же говорил, надо было оставаться у мадам Лоик! Может, нам лучше уйти?

Пьера никто не поддержал и, сделав над собой героическое усилие, он оставил их вдвоем и отправился разглядывать коллекцию фотографий на стене, где Агнесс позировала со знаменитостями.

Веранда, как и вся квартира, находилась на первом этаже и представляла собой что-то среднее между огромным балконом и зимним садом. Помещение величиной с комнату занимали цветы всех мастей, здесь было тепло, и два огромных окна во всю внешнюю стену были приоткрыты на улицу. Шарль подошел к одному из них, чтобы прикрыть.

– Жалко губить такое великолепие.

– Почему губить? – спросила Жозе, которая вышла следом.

– Запах. Вы чувствуете, какой стоит здесь запах? Как в раю.

– Сейчас сюда ворвется толпа, и не останется не только запаха, но и цветов!

– Да, похоже, вы правы. – Он стоял возле окна, величавый, как лев, немного надменный и в тоже время какой-то мягкий и удивительно «свой»…

Наверное, у него было много женщин, еще с молодости, подумала Жозе. Красивое лицо. Таких обычно не пропускают. И этот мужчина мог стать ее любовником, ее самым дорогим человеком в мире, ее судьбой!

– Шарль. – Красное вино придавало ей уверенности в себе. – Мы же договорились называть друг друга на «ты».

– Когда?

– Два с половиной месяца назад.

Он долго смотрел на нее. Как в коридоре. Жозе молчала и старалась выдержать этот взгляд, не мигая.

– Забавная была история, не так ли?

– Очень.

– Ты знаешь, я почему-то больше всего скучал по Себастьяну. Веселый старичок!

– О! Шарль, представляешь, у меня живет старушка, моя тетка и тезка… вернее, я у нее живу… В общем – совершенно подходящая пара для него. Их давно надо познакомить.

– Чтобы они поженились?

– Ну это уж они сами решат!

Они рассмеялись натянуто, каждый подумал об одном и том же.

– Жозе, ты выходишь замуж?

– Похоже на то. Мы скоро будем оба – семейными людьми. Можно будет дружить домами…

– С кем? Со мной? Пьер не рассказывал тебе, что у меня сорвалась свадьба?

– А как по-твоему, Пьер мне мог что-то рассказывать, если он не знал, что мы…

– Ах, да, конечно. Веселое совпадение. Как в кино. Не понимаю, как мы умудрились все четверо друг друга найти?

– Причем, Агнесс за тобой даже съездила в Америку. Шарль, почему у тебя сорвалась свадьба? И почему ты встречаешься с Агнесс. Где же Бетти?

– Свадьба сорвалась… в общем, это окончательно, и какая теперь разница почему? А с Агнесс я встречаюсь именно по этой причине. Теперь я свободен.

– Поздравляю.

– А я рад за своего друга. И за вас тоже.

– Опять на «вы»?

– Вырвалось. А где же Марк?

– Мы разошлись. Прямо сразу, когда я вернулась.

– Уж не я ли стал тому причиной?

– Вы? Да вы что?!! – Жозе фальшиво засмеялась. – У вас чудовищная мания величия. Нет, конечно!

– Нет, я хотел сказать, что наши… мм… могли стать причиной, ну, в общем, мужчина всегда чувствует, если женщина ему изменила или почти изменила.

– Все равно вы здесь ни при чем!!!

– Мы все-таки на «вы»?

– Вырвалось! И потом, что вы называете изменой? Наш дурацкий «эксперимент»? Да ты просто… напился, и тебе захотелось… как Жаку! Вот и все!

– Ах, как Жаку?

– Да! У вас были одинаковые лица весь вечер!

– Ах, одинаковые?..

– Да! Очень одинаковые!

– Но сейчас-то я не напился!!!

Он шагнул к ней и, крепко сжав в объятиях, впился в ее губы поцелуем, как будто это было само собой разумеющимся, словно они только что именно об этом договорились. Жозе попыталась вырваться… Потом обмякла и обняла его за шею. Руки Шарля дрожали, блуждая по ее телу, он прижимал к себе любимую женщину так, словно пытался раствориться в ней, соединиться навсегда… Она стала вторить его движениям, отдавая себя для поцелуев. Какая разница, что будет дальше! Ее научили быть любимой, и теперь она с удовольствием принимала пьянящие ласки мужчины, проваливаясь в какой-то сказочный сон, нарисованный, наконец-то, в цвете…

Никто не знает, сколько времени они простояли бы так еще… Может быть, их отвлек стук в стеклянную дверь, может быть, Жозе просто очень захотела сказать ему:

– Я мечтала тебя увидеть… Если бы ты знал, как я скучала по тебе! – И вдруг удивилась простоте и ясности собственных слов. Зачем что-то выдумывать? Теперь он все знает.

– Жозе… Моя Жозе… – Он взял ее за плечи. Ему очень хотелось сказать ей самые простые и важные слова, которые он мог бы сказать еще в октябре, потому что именно тогда он понял, что любит ее.

– Как же мне хорошо! – простонала она, обнимая его. – Шарль! Что же мы наделали!

В дверь снова забарабанили. Они вздрогнули и как будто очнулись. На улице было промозгло и сыро, за дверью, возможно, стояла Агнесс, а в комнате их ждал Пьер.

– Жозе. Я должен тебе сказать: что бы ни случилось, как бы ни повернулась жизнь, я не хочу, чтобы мы снова потерялись.

– Я тоже…

– Хотя мне стыдно перед своим лучшим другом… – Он понял, что говорит не то. Но было, кажется, поздно, момент был упущен.

– А мне – перед Агнесс… Ведь то, что между нами происходит… – Она с надеждой смотрела на него. – То, что происходит…

– Мы не виноваты в том, что происходит.

– Мы ни в чем не виноваты. Хотя Агнесс мне тоже не простит тебя. Мы с ней всегда любили одно и то же.

– Любили?

– Д-да. Мы просто выбирали все одинаковое. В этом смысле.

Шарль вздохнул.

– И обе выбрали меня.

– Я лично – нет. Это ты сам. – Она снова удивилась искусственности своего голоса.

– Ах, да, Пьер сказал, что ты – его будущая жена. Тогда какого черта мы тут делаем?

– Не знаю, ты, как обычно, набросился на меня, а потом…

– Мне кажется, тебе было приятно. – Шарль снова обнял ее, прижимая к себе.

Он провел рукой по ее волосам, она лишь наклонила голову, как кошка, с достоинством принимая ласки. Через несколько минут она поняла, что это становится опасным.

– Шарль, мы зря дразним друг друга.

– Зря. – Он наклонился к ее лицу и стал нежно целовать его. – Ой, как зря!

– Мы не должны так поступать со своими друзьями.

– И с теми, кто нас любит!

– Шарль, прошу тебя. Ты… Я просто… Хватит! Они же доверяют нам!

– Это уже вряд ли. Я лично ничего не обещал Агнесс. – Он помолчал немного, глядя на розовую фиалку. – У меня все время перед глазами стояло твое лицо. С косичками! Жозе, где твои косички?

– Я заплетаю их каждый день, просто сегодня…

– Опять мне не повезло! Может потом, в будущем, я смогу их видеть каждый день. Может, потом я наберусь храбрости, чтобы сказать, что влюбился в тебя за твои косички.

– Что? – Жозе пошатнулась, но он крепко держал ее и смотрел в ее лицо смеющимися глазами.

– Ничего. Это просто один из вариантов развития событий.

– Не надо так больше говорить.

– Как прикажете, мадемуазель.

– Ты дразнишь меня?

– Нет. Я тебя… Мы оба прекрасно знаем, что нас тянет друг к другу. Просто сейчас все слишком запуталось, так?

– В таком случае нам придется делать очень серьезный выбор, Шарль.

– Я его уже сделал.

– Тогда тебе легче. Сегодня утром я согласилась выйти замуж за Пьера.

– Сегодня утром? И ты не могла подождать пару часов?

Она была готова убить его! Нет, никогда они не смогут договориться. Все время будут дразнить друг друга, пока судьба снова не раскидает их по миру…

– Шарль, – в ее глазах он увидел обреченность, – боюсь, друзья не оценят нашего счастья!

В дверь застучали еще громче и настойчивей.

– Может, это Агнесс? – испуганно сказала Жозе.

– Ты ее боишься?

– Вот еще! Просто… это же ее дом.

– Вы могли там и не запираться! – кричала Агнесс. – В квартире еще десять человек просятся на воздух! Жозе! А ну открой дверь!

Они еще раз посмотрели друг на друга, Жозе пристыженно улыбнулась:

– Видишь, как получается? Теперь нас ждет война.

– Если хочешь, я могу поговорить с Пьером. Он нас поймет.

– Не надо, – торопливо сказала она. – Оставь это мне.

– Шарль!!! Это неприлично! Одевайтесь и открывайте дверь!

– Да впусти ты ее, наконец.

Агнесс пробежала на веранду мимо Шарля и остановилась около Жозе. За ней появилось еще пять человек, некоторые уже дымили сигаретами. Две девушки были с мундштуками.

– Познакомьтесь! Это – Шарль. Мой… новый друг. Это – Жозе, его бывшая подруга и… моя подруга тоже.

Толпа деликатно промолчала, отдавая должное захмелевшей хозяйке дома, которая сильно нервничала.

Когда Жозе с Шарлем решили спастись от любопытных взглядов и ушли в комнату, там начались медленные танцы.

– Очень кстати! – сказал Шарль. – Я приглашаю вас, мадемуазель.

Пьера нигде не было видно. Зато через минуту с веранды вернулась Агнесс. Выхватив первого попавшегося мужчину, она закружилась у них перед носом, но совершенно безрезультатно: эти двое не обращали внимания на окружающих. Когда появился Пьер, Агнесс села рядом с ним на диван, и они стали наблюдать за танцующими парами. У Пьера внутри все клокотало, он ненавидел публичные скандалы и только поэтому не сказал Жозе ничего. А вот Агнесс было, видимо, все равно… С такого-то количества вина…

Мало-помалу остальные гости почувствовали неладное и тоже разошлись с импровизированного «танцпола», на котором, под всеобщими взглядами, не замечая ничего, остались только Шарль и Жозе. Она положила голову ему на грудь и закрыла глаза. Гости ждали продолжения, поглядывая на Агнесс.

Та вдруг резко встала и выключила музыку. Пьер вздрогнул от неожиданности. Жозе и Шарль продолжали медленно перемещаться по комнате, у них в ушах звучала совсем другая музыка, а может, ее и не было совсем… Снова – только они двое в этом мире, и больше никого…

– Ну? – Агнесс наклонилась к Пьеру. – Тебе еще что-нибудь надо объяснять? Они ничего не слышат! Что им какая-то музыка? Что им какие-то мы?

– Я сегодня утром, – проговорил Пьер медленно, – сделал ей предложение. Она согласилась.

– Ну она же не знала, что встретит своего драгоценного Шарля.

– Вообще-то он мне тоже рассказывал про нее, совсем недавно, когда прилетал сюда в начале декабря.

– Недавно? – вскричала Агнесс, и, видимо, слишком громко, потому что Шарль и Жозе наконец очнулись и оценили обстановку.

– А почему нет музыки? – каким-то очень мягким и глубоким голосом спросила Жозе. Такой голос нельзя было спутать ни с чем, им говорит только женщина, испытавшая чувство острого счастья.

Агнесс взорвалась.

– Танцуйте, танцуйте! Потом мы выключим свет и все уйдем! А вы, когда через пару часов это заметите, можете заняться чем-нибудь еще. Что же им посоветовать, Пьер? Ты не знаешь?

– Не знаю.

– Ну так займитесь друг другом, наконец! Давно пора!

– Ты опоздала с советом, – неожиданно для себя сказала Жозе. – Мне очень понравился ужин. Всего хорошего.

Она прошла сквозь абсолютную тишину и пристальные взгляды пятнадцати человек, громко цокая каблуками. Шарль стоял, опустив глаза.

Такси подрулило моментально, словно по взмаху волшебной палочки, и, когда Шарль и Пьер выбежали вслед за Жозе из двери, отталкивая друг друга, огоньки ее машины растворились в ночном тумане.

– Прости. Это сильнее нас, – сказал Шарль.

– Разберемся, – мрачно бросил Пьер и отвернулся, засунув кулаки в карманы.

Не сказав больше ни слова, друзья разошлись в разные стороны. В окне стояла Агнесс и с тоской смотрела вслед Шарлю. Она знала, что он больше к ней не придет.

8

А на следующий день у Жозе случилось великое событие: вышел в свет ее первый именной журнал комиксов с рисованной историей. Она была проста и наивна, как сказка для детей. Одним из главных действующих лиц стала ее величество Стихия, вдруг разразившаяся страшным штормом среди белого дня, в то время как синоптики обещали только легкий бриз над синим морем. Жозе так и назвала свой сборник: «Синий бриз».

Утром двадцать шестого декабря ей позвонил Пьер и сказал, что для него все ясно, ему будет любопытно только послушать версию Жозе. Следом позвонила Агнесс и заявила, что готова подарить ей Шарля «со всеми потрохами».

– Не буду же я препятствовать такому сильному и светлому чувству, которое вы продемонстрировали вчера всем на своих показательных выступлениях.

– Это очень хорошая шутка, Агнесс.

– Это не шутка. Когда ты ушла, они оба: и твой Пьер, и твой Шарль исчезли с моей вечеринки в разных направлениях, а мне осталось только плакать им вслед. Ты как всегда сорвала главный куш: все мужчины оказались – твои.

– Это здесь ни при чем.

– В общем, так: до Нового года я буду в Париже. Если ты хочешь пообщаться, можешь меня найти. Шарль тоже будет во Франции, но уедет к своим родителям в Бретань… Так ведь и тебе можно ехать с ним. Ты, если не ошибаюсь, тоже оттуда родом?

– Да. Но я не собираюсь к родителям.

– Если соберешься, рекомендую поехать на машине. У него на приколе стоит чудесный «лендровер». Он пользуется им очень редко, когда бывает во Франции.

– Спасибо за совет, я видела его. – Она вспомнила распахнутую дверцу серебристой машины и Шарля возле нее. Господи, если бы она тогда села и уехала с ним! Ничего бы этого не было сейчас…

– Ах, ты его видела! Ну тогда… Да, на автобусе лучше не ездить: вдруг опять будет буря, и ты кого-нибудь еще подцепишь…

Жозе взмолилась:

– Агнесс, но ведь ты все прекрасно помнишь, я ведь все тебе рассказывала тогда, по свежим следам. И ты должна знать, как я отношусь к Шарлю. Если бы ты мне сразу написала, если бы мы разобрались, что это он…

– И что? Ты бы его срочно разлюбила, чтобы уступить мне? При чем здесь сразу или не сразу, Жозе? Ты и сейчас готова лопнуть от счастья, когда он просто смотрит на тебя. И при этом совсем не намерена ни в чем разбираться!

А ведь она права. Какая разница – когда. Она в любом случае вряд ли уступит Агнесс Шарля.

– Я просто не думала, что все может так произойти.

– Да кто же думал-то?

– Агнесс, зачем все усложнять? Все и так очень запуталось: Пьер в бешенстве! Нет, конечно, вы оба имеете на это право. Но… и мы – тоже! Понимаешь? Ты-то должна это понять! Ты же сама сказала, что у меня глаза не светились так сильно, даже когда я встретила Марка, ты сама сказала, что я вляпалась, как муха…

– Это понятно, Жозе. Только не надо лукавить. Сейчас я бешусь именно оттого, что у меня нет, в общем-то, основательной причины обижаться на тебя. А очень хочется! Потому что меня все это бесит!

– Агнесс!

– А вот если ты будешь строить из себя невинного ангелочка, то я буду считать, что причина эта у меня появилась. Я не люблю, когда мне врут.

– Агнесс, я не вру. Я просто люблю твоего Шарля.

– Вот спасибо! Знаешь, если бы я была его женой или хотя бы невестой, я бы все уши тебе оборвала. Но если он скажет мне то же самое… Я вас убью обоих! Тоже мне, нашла, кому исповедоваться…

– Агнесс, спасибо тебе. – Жозе почувствовала огромное облегчение. Фактически Агнесс отпустила их друг к другу.

– Ладно, пока. Давай встретимся числа тридцатого, может, у меня перекипит к тому времени. Но, Жозе! Запомни: я его тебе не дарила. Если он все-таки выберет меня…

– Как та история с босоножками?

– Нет, я не буду тебя обманывать, но почему ты не допускаешь мысли, что он действительно может выбрать меня?.. Пока!

Жозе положила трубку и сказала, глядя на телефон:

– Потому что он уже выбрал меня.

Это была правда, в которую она сама не могла поверить. Это была та правда, которую она ждала и боялась одновременно. Жозе ликовала в душе и в то же время сильно сомневалась: ведь Шарль, как она убедилась, способен вести загадочную игру на грани профессионального флирта и глубокого искреннего чувства. То, что произошло на веранде, то, что питает ее душу надеждой, может быть, совсем ничего не значит. Шарль с присущим ему шутливым коварством может подойти и сказать:

– А что, разве что-то меняется? Это была просто слабость двух давних знакомых. У тебя – Пьер, у меня – Агнесс.

Но все равно ей отчего-то радостно. У них впереди еще Новый год, и уж тогда…

Пьер считал, что он пострадал больше всех. Скольких женщин он обманывал, скольких бросал; скольким дарил тепло своей души или просто проводил ночь, а наутро навсегда изгонял из памяти… Сколько они с Шарлем вместе пережили, сколько о себе всякого рассказали… Они были верными друзьями, никогда не позволяли себе делить женщин. И вот в один день каждый из них решил, что наконец нашел свое настоящее счастье. Чем же таким они прогневили Бога, если он дал им это счастье – одно на двоих?

– Слабость простительна, – сказала ему Жозе, как будто пытаясь оправдаться за свой поступок. – Слабость идет не от сознания, а от сердца. Но по той же причине она и опасна.

– Эта мысль слишком глубока для меня, – соврал Пьер, чтобы не продолжать разговор, который принял совсем не тот оборот, что он предполагал.

На самом деле он был полностью согласен с Жозе.

Сегодня им с Шарлем предстояло ехать домой, в Бретань, где, оказывается, выросла и Жозе. Вот это парадокс! Он сделал ей предложение, даже не поинтересовавшись ее родителями, ее детством, вообще не зная о ней ничего. А Шарлю всего за двое суток знакомства она все рассказала. Вот так: у него было два месяца, у Шарля – два дня. И победил Шарль. Пьер усмехнулся. Может, они в детстве вместе играли на побережье в одной разновозрастной толпе со всех ближайших кварталов? Может, они учились в одной школе?.. Может, он был действительно слишком легкомысленным, когда позвал ее замуж? Этот разговор с Жозе, тягостный, не принесший ему ни желаемых результатов, ни утешения, так измотал его, что впервые он был рад попрощаться с ней и с облегчением вздохнул, положив трубку на рычаг.

Они уехали в Бретань, потому, что надо было навестить родителей до Нового года, так как праздники решено было проводить в Париже. Они уехали, натянуто перебрасываясь фразами о пустяках или вообще отмалчиваясь. Но один уговор, как в детстве, оба провозгласили железным и неприкосновенным: до возвращения в Париж о Жозе не вспоминать. Впрочем, он был придуман из-за того, что обоим было бы трудно говорить на эту тему. Стена недоверия встала между ними впервые в жизни, и теперь они не знали, что с ней делать, поэтому инстинктивно обходили причину размолвки. Да и не было здесь, в Бретани, места их настоящему, здесь было их детство, их прошлое, которое никогда не затемнялось ревностью.

Жозе спокойно, в приподнятом настроении пережила предпраздничную суету, легкомысленно оставив переживания до лучших времен, тем более, что вот-вот должна была произойти их вторая встреча. Она ждала продолжения, не будучи уверенной, что оно пройдет именно так, как хочется, но все равно очень желая наконец поставить точку в этой истории.

Придя на работу двадцать седьмого, Жозе обнаружила у себя на столе огромный торт, несколько бутылок вина и множество каких-то подарков и шариков.

– У меня день рождения перенесся с апреля на декабрь? – спросила она, вызывающе посмотрев на Льюиса.

– Да. – Все ее коллеги и кое-кто из других отделов стояли с положенными улыбками на лицах.

– Вы что, ребята? – Она обвела взглядом присутствующих. – Коллективно умом тронулись? Льюис, или ты уже назначил меня – собой?

Тот расхохотался:

– Нет, дорогая моя. Умом тронулась, скорее всего, ты. Может, кстати, и коллективно.

– Почему?

– Твой журнальчик, – он выразительно помахал над головой свеженьким экземпляром, пахнущим типографской краской, – твой журнальчик подписан двумя авторами: Жозе Делор и Сицилией Рено. Художник и автор текста.

– Льюис! Господи! Я совсем забыла про мои комиксы! Льюис! Дай! – Она запрыгала перед ним, пытаясь достать журнал, который он держал в вытянутой вверх руке.

– Так вот. Эти двое в твоем лице коллективно тронулись умом, потому что забыли! – Льюис назидательно поднял вверх вторую руку с указательным пальцем. – Забыли, что у вас сегодня новый День рождения. С чем мы вас и по-здра-вля-ем!!!

Жозе схватила, наконец, журнал. Вот оно. Творение ее рук, ее ума, ее карандаша… Вот оно, нашедшее воплощение на бумаге то, чего, может быть, она так и не дождется в жизни. Шарль…

– Сицилии не забудь купить креветок на гонорар! Она же – соавтор, – сказал Льюис, передавая ей бокал. – А теперь расскажи, что ты делала на Рождество, если забыла про самое важное в своей жизни?

Жозе чуть пригубила вино.

– Я делала самое важное в своей жизни.

– Как это?

– Встречалась с героями истории.

– Ага. И довстречалась до того, что забыла про все.

– Да! – Жозе не терпелось остаться наедине со своим творением. Что там Льюис еще от нее хочет?

– А прототип главного героя – Пьер?

– Нет. Другой человек.

– Вот это да! Сначала Марк, потом Пьер, потом – «другой человек». Жозе, если через месяц ты найдешь четвертого, я не удивлюсь.

– Я тоже не удивлюсь. Но четвертого не будет. Льюис, дай я посмотрю спокойно, в одиночестве.

Она открыла журнал ближе к концу. Удивительно, но она совсем не помнит, что же было после того, как мужчина и женщина встретились. Ах, они долго не могли друг другу поверить? Как это похоже на них с Шарлем. А потом? А потом – снова оказались вместе в маленьком прибрежном домике. Любопытно. Может, зря она не поехала в Бретань? Все могло сбыться…

Когда она обратилась с этим вопросом к Агнесс, облеченным скорее в форму шутки, та прошипела в трубку:

– Швеция – в другой стороне от Парижа! Только там практикуют тройственные браки!

– Ха-ха… – Начала было Жозе, но вовремя спохватилась. – Хм, да. Извините.

– Да ничего-ничего. У тебя вышел сборник, как я поняла?

– Да. Меня на работе сегодня…

– Подаришь? Можно с автографом. – Агнесс всегда неравнодушно относилась к дарственным надписям. Правда, только от известных людей. – Может, скоро я у тебя интервьюшечки брать буду, а? Ты станешь знаменита!

– Ну конечно стану. Ты только Шарлю ничего не показывай, хорошо?

– Скромничаешь?

– Нет. Когда ты увидишь комиксы – поймешь, почему ему нельзя показывать. И почему тебе не стоит на меня обижаться.

– Интригуешь.

– Без всякой задней мысли! Пока, Агнесс!

…За день до Нового года, когда праздничная суета в городе достигла апогея, Жозе как раз задавалась вопросом, не придется ли ей встречать праздник в одиночестве. Агнесс загадочно пропала, пообещав позвонить тридцать первого утром, Пьер и Шарль никак не могли расстаться с родителями и доехать до Парижа… И тут неожиданно, в центре города она встретила Саманту. Ту самую Саманту, с которой вместе выросла и считала ее лучшей подругой, пока не появилась Агнесс.

Глядя на ухоженное личико подружки, Жозе вдруг подумала, что по закону жанра именно с ней должен был познакомиться Шарль, пожалуй, она бы понравилась ему больше Агнесс. Ведь Саманта и Жозе представляют собой точно такую же пару с самого детства, как они с Пьером. И все четверо – родились на побережье… Красота!

– Чего это ты так развеселилась, глядя на меня? – спросила Саманта, поправляя ремешок сумки за полторы тысячи евро, которую Жозе совсем недавно «не смогла себе позволить» в одном магазине. Ее подруга очень любила дорогие вещи и, как бы невзначай, всегда акцентировала на них внимание.

– Одной интересной мысли, но ее долго объяснять.

– Как у тебя дела?

– По-разному. В творческой жизни – хорошо. В личной – никуда не годится.

– Слушай, – Саманта явно спешила, – у меня прежний телефон, позвони. Может, встретим Новый год у меня? Места много – а народу мало.

– Имей в виду, со мной Агнесс и, возможно, двое мужчин.

Они условились созвониться, и Жозе приободрилась. Все-таки, если все решили ее бросить, и Шарль тоже, из солидарности с другом, то она все равно будет не одна. Ну и, конечно, у нее есть мадам Лоик, с которой всегда можно скоротать праздник.

Новый год им с Агнесс суждено было встретить без своих мужчин: Шарль с Пьером, видимо, потерялись в пространстве и времени по дороге в Париж и не отвечали на звонки. Но у Саманты оказалось на удивление весело. В маленьком городском сквере, на который выходили окна ее пятикомнатной квартиры, поставили чудесную елку. Вокруг этой зеленой красавицы еще с утра силами какого-то местного кафе стали устраивать всевозможные конкурсы с подарками для детворы. Жозе заявила, что в двенадцать ночи собирается спуститься туда, к этой елке, в чем ее горячо поддержали остальные гости.

Их компания была не единственной, кому пришло в голову встретить Новый год на улице, в итоге под елкой собралась целая толпа, которая заполнила собой весь скверик, всю ближайшую площадь, и в потоке музыки, смеха и огней Жозе поняла, что ей все равно, что будет дальше. Сегодня она прыгала и смеялась, сегодня она была с двумя косичками, в «рваных» джинсах и короткой летней майке, которую демонстрировала, расстегнув меховую куртку. Никакого праздничного наряда, сказала она себе с утра, когда поняла, что Шарля не будет. Сегодня она станет делать все, что ей хочется: ходить на ушах, пускать мыльные пузыри, кататься на детских аттракционах, есть мороженое, знакомиться со всеми подряд! И пусть только кто-нибудь попробует ее остановить и сказать, что она не по возрасту выглядит. Главное – ей хорошо, на остальное – наплевать!

Агнесс, которая сначала была шокирована такой удалью лучшей подруги, попыталась было ее урезонить, но в конце концов, когда Жозе затащила ее в Диснейленд, заразилась ее праздничным буйством… Они, как в старые добрые времена, отрывались от души, с легким разрушительным эффектом вокруг себя, без которого праздник не казался праздником.

…В какой-то момент, уже далеко за полночь, Жозе почувствовала, что осталась под елкой одна. Она не видела, куда ушла Агнесс, просто спиной ощутила пустоту. В это время они с Самантой пытались вспомнить «рецепт счастья», который Жозе великодушно разрешила подруге запомнить. Речь об этом зашла, когда она, захмелевшая от танцев и сложной смеси, поступавшей в ее организм еще с обеда, напрыгнула на Саманту, радостно выдохнув ей в лицо:

– Ты знаешь, я абсолютно счастлива!!!

– Научи.

– Чему?

– Счастью. Ты так прыгаешь, как будто сошла с ума.

– Есть рецепт. Два коктейля «Каприз шеф-повара» в нашем кафе, плюс один бокал белого вина… Так, потом, через несколько часов, – еще коктейль «Венецианские львы», уже не помню где. Потом – красное вино, которое мы пили у тебя… Креветки… По-моему – все.

– Это рецепт?

– Да! – Она запрыгала по танцплощадке, ее уже подхватил какой-то зайчик-плейбой, так она потерялась и от Саманты тоже.

В какой-то момент, когда ей удалось, наконец, выскользнуть из объятий зайца, увернуться от его навязчивых поцелуев, кто-то еще обнял ее сзади. Весело завизжав, она стала отбрыкиваться, размахивая в воздухе руками и ногами, что-то выкрикивая и хохоча.

– Ты в эту ночь – как фейерверк – шумишь и сыплешь искрами.

Жозе резко замолчала и остановилась. Ее обнимал Шарль. Но, бог ты мой, как же тепло и уютно было ей в этих руках.

– Как ты меня нашел?

– Новогоднее волшебство.

– Как это?

– На этой площади тебя трудно было не найти, ты – самая заметная девушка. Просто потому, что от тебя много шума и движения.

– А вообще – как? Где вы пропали?

– Пьер сказал, что все это его больше не касается, а мне позвонила Агнесс. Спасибо ей большое. Она отсюда уже ушла, – предупредил он, когда Жозе начала крутить головой, ища подругу.

– К сожалению, у меня завтра… нет, уже сегодня самолет в одиннадцать утра.

– Ты что – сумасшедший? К чему такая спешка?

Шарль вздохнул.

– Мне просто второго утром надо быть на работе. Лучше выспаться в Нью-Йорке, чем в самолете.

– Ну хорошо. Тогда – лети! – И она попыталась развернуться.

Но он, казалось, ее не слушал, только крепко держал в руках.

– Жозе, наконец-то – твои косички. – Он пропускал между пальцами ее волосы. – Я так их люблю!

Она подняла на него глаза. Несколько минут они смотрели друг на друга, Шарль гладил ее косички, потом начал нежно целовать глаза, щеки, шею, губы… Жозе не помнила, что именно она сделала минуту спустя, когда совсем с другим настроением жадно прильнула к нему, и их закружило в новогоднем вихре огней. Наверное, их увлеченность привлекла всеобщее внимание, потому что вокруг быстро собрались люди, стали водить хоровод и прихлопывать в ладоши в такт звучащей музыке, что-то напевая и выкрикивая им.

…Жозе казалось, что по ее спине бегает тысяча мурашек и она покрывается холодным потом… Ей было все равно, что люди вокруг зааплодировали и что-то закричали, когда они перестали целоваться, и кто-то выразительно показал на часы. Ее голос стал, как тогда, после танца у Агнесс: низким и очень мягким, голосом счастливой женщины:

– Знаешь, это опасный праздник. Есть такая примета…

– С кем встретишь Новый год…

– С тем его и проведешь.

– Вот именно. – Он снова прикоснулся к ее губам. – …Жозе, для меня не имеет значения ничего. Мне хорошо сейчас и здесь. Я абсолютно свободен. Я абсолютно твой.

Ночь заканчивалась. На востоке розовело небо.

Агнесс уже целый час с застывшим лицом смотрела на них, сидя на лавочке в сквере. Вокруг нее валялось с десяток окурков.

Им просто не было места в этом городе. Им просто некуда было пойти. Жозе не хотела вести Шарля к мадам Лоик. Та слишком любопытна, начнет задавать много глупых вопросов, испортит все. До самолета – четыре часа. Разве они могут что-то решить?.. Им нужна вся ночь, весь год, вся жизнь! Чтобы насладиться друг другом…

Шарль отвел Жозе домой, дипломатично предложив полететь с ним в Штаты. Она только рассмеялась:

– С таким же успехом я могу предложить тебе остаться здесь навсегда. У меня тоже – работа. И вообще.

– «И вообще» – это серьезный аргумент… Ах, да, чуть не забыл! – Шарль достал из кармана визитку, исписанную какими-то дополнительными телефонами.

– Зачем так много?

– Чтобы не потеряться. Все мои телефоны в двух странах. Звони, если будет скучно.

– Если будет скучно? – У нее вытянулось лицо.

– Конечно! Мы же друзья.

– Позвоню. Всего хорошего, Шарль. – Она пошла к двери.

– Жозе!

– Я очень устала!

– Жозе, мы кое-что забыли! – Он нагнал ее, схватил на руки и, приподняв от пола, поцеловал, обжигая горячим дыханием. – Мы скоро увидимся, не обижайся. Я буду здесь через две недели. Если ты не прилетишь ко мне раньше!

– Шарль, я тебя не понимаю. Я не понимаю, что ты от меня хочешь!!!

– Всего лишь тебя… Ты забыла дать мне свою ответную визитку. – Он почти смеялся.

– Возьми у Агнесс! – крикнула она уже через двери подъезда.

Шарль действительно поехал к Агнесс, чтобы забрать свои вещи, которые с Рождества так и лежали у нее, и чтобы, забрав их, больше уже не встречаться в Нью-Йорке никогда. Конечно, они понимали, что судьба их еще сведет, если Шарль и Жозе будут вместе. Но сейчас им обоим не хотелось об этом думать. Шарль чувствовал себя слишком виноватым, а Агнесс – слишком рассерженной.

– Еще раз прости, Агнесс, – сказал он ей перед дверью. – Но из нашего союза ничего не вышло бы все равно. Ты и сама это видела еще в Нью-Йорке.

Ей захотелось огреть его чем-нибудь тяжелым. И любимую подругу – тоже!

– Знаешь что, Шарль? Возьми-ка на дорогу вот это! – Она протянула ему комиксы Жозе.

– Что это? Нет, это не мой жанр… Постой, постой. «Дорогой Агнесс…» Это что? Её комиксы?

– Угу. Угу. – Агнесс со злорадством кивала. – Её. Она просила это тебе не показывать.

– Не показывать?

– Да. Но тебе будет очень интересно, дорогой Шарль. Всего хорошего!

…Когда он открыл в самолете первую страницу, лицо его изменилось: это же… Да это же про них! Шарль стал медленно листать журнал, прочитывая знакомые фразы, которые он говорил, узнавая других героев: Себастьяна, Жака, Люсиль… Он становился бледней с каждым разворотом, по мере того, как текло время полета, а действие приближалось к кульминации. Потом он резко захлопнул картинки. Он боялся читать дальше. Он смотрел перед собой остановившимся взором и начинал понимать, какой он был глупец!

– Так вот о чем ты думала все это время, – пробормотал он, вытирая неожиданно выступивший пот. – Ты любила меня и боялась, что я об этом узнаю.

Он вдруг вспомнил ее слова: «А весь ноябрь я рисовала. Представляешь, я не могла остановиться: я рисовала везде: дома, у Пьера в павильоне, на работе, в транспорте… Это мой именной выпуск. Нет, показать его я не могу. Потом… Как-нибудь потом…».

Она любила его и ждала, что он признается ей в том же самом. Вместо этого он свалял дурака, наделал глупостей перед расставанием. Надо обязательно позвонить ей сразу же, как только сядет самолет, и сказать ей… Шарль в ужасе вспомнил о том, что так и не взял у нее телефона. Неужели действительно придется спрашивать у Агнесс? Как некрасиво! Ну хорошо, он и на это готов пойти, лишь бы не потерять ее, лишь бы попросить прощения. Да, он так и скажет:

– Жозе, прости меня, я должен был сразу сказать, что люблю тебя. С самого первого дня! С самого первого листочка твоих комиксов.

Шарль посмотрел последнюю страницу обложки, на ней были написаны выходные данные. Е-мейл Жозе Делор… Замечательно! Это – то, что надо.

Он уже знал, о чем напишет ей. А когда они встретятся, он расскажет про Самую Красивую Девочку, которую он никогда не видел и всю жизнь боялся полюбить. Теперь он точно знал, кто эта девочка.

9

– Итак, мадемуазель, – торжественно произнес Льюис. – Ты теперь – наша гордость.

– Я и так была ваша гордость.

– Я с радостью сообщаю вам, – он обвел глазами широкий круг подчиненных, что послезавтра у меня самолет в Сиэтл, где я получил новую работу.

– Что же вы все туда разбегаетесь-то!

– В Сиэтл?

– В Штаты!

– Там хорошо платят. Так вот. Я хочу представить вам человека, который рад будет… Я повторяю, Жозе, РАД будет занять мою должность.

– Да ладно уж, рад, рад…

Итак, с третьего января Жозе заняла место Льюиса, который умчался к американской мечте: много работать и много зарабатывать. Туда же умчалась и Агнесс, которая в последние дни казалась почему-то виноватой. Почему? Жозе так и не поняла. Но Агнесс сказала, что они скоро увидятся: ей оставалось прожить в Штатах всего три месяца, причем, с перерывами. Она невзлюбила Нью-Йорк еще больше, теперь на все накладывались печальные события личной жизни. Жизни с Шарлем.

Жозе ходила на работу, машинально исполняла обязанности Льюиса, она все делала, как он. Даже улыбаться стала, как он. И подумывала: а не закурить ли трубку, как он, поскольку приходится сидеть в его кресле, за его столом, в его прокуренном кабинете? Агнесс бы здесь понравилось. Агнесс… Что-то нечисто. Что-то она затеяла или уже натворила. Жозе слишком хорошо знала свою подругу, поэтому нисколько не обольщалась на ее счет…

Подумав немного и так и не придя ни к какому выводу, она решила, что если ответ существует, значит, он сам всплывет в ближайшее время. События последних дней настолько приучили ее к лихим поворотам, что она уже ничему не удивлялась, хотя и чувствовала, что ей не хватает какой-то взрослой поддержки. Может, поэтому так часто вспоминается Себастьян? Наверное, она слишком многого недополучила в детстве от родителей. Последнее время Жозе часто вспоминала о них. И даже скучала… Нет, настанет время, она туда поедет. Настанет время, она простит…

Обиженный Пьер не появлялся и не звонил. Агнесс тоже ушла в работу, к тому же по телефону они старались не общаться: слишком дорого. Для лечения душевной драмы оставалась только Саманта, по счастливой случайности подвернувшаяся под руку, и незаменимая мадам Лоик. Та пришла в неистовый восторг от именного выпуска, и, прочитав все от корки до корки, сказала:

– Ты должна его найти. Я знала, что это не Пьер. Ты жила с одним, а думала – о другом!

– Я уже нашла, – устало отвечала она. – Теперь нам надо наконец собраться вместе.

Мадам Лоик раскладывала пасьянс на столе.

– Соберетесь. Главное – не запутывай себя. Мне кажется, ты должна ему верить.

– Господи, да в чем?

Она вспомнила его слова о том, что он «влюбился в нее за ее косички»… И много, много еще обмолвок или специально брошенных фраз, способных зацепить ее. А потом он взял и улетел, а она должна ему верить? Да он же просто издевается на ней!

– Ой! – нарушила вдруг ход ее размышлений мадам Лоик. – У нас сегодня будет гость. Или письмо. Или гость будет не сегодня.

– Или не у нас! – добавила Жозе и ушла в свою комнату думать о Шарле.

Мадам Лоик обиделась…

У Жозе было самое любимое занятие в последние дни: лежать на диване и думать о Шарле. Она вспоминала их разговоры не с тревогой, а, скорее, с предчувствием. Просто она круглосуточно находилась в состоянии, которое называется: Предчувствие. Это было как непрочитанная книга, в которой ты знаешь конец, это было как недопетая песня, самая любимая из всех. Жозе знала, что ждет ее дальше, хотя история была еще только в самой середине, знала и уже сама себе завидовала…

А пасьянс мадам Лоик оказался прав: вечером того же дня на ее мониторе замигало сообщение о новом письме. Адрес был незнакомый, Жозе решила, что это Агнесс развлекается с очередного ящика.

«Жозе! Я оказался полным кретином, у меня нет ни одного твоего телефона, поэтому я решил написать тебе письмо»…

У нее перехватило дыхание. Даже через бесстрастный мертвый шрифт алфавита, уже на первой фразе Жозе почувствовала, что ей пишет Он. Ее любимый Шарль. Это было так ново и настолько не укладывалось в голове, что она запаниковала.

«Жозе! Агнесс дала мне в дорогу твой сборник, «чтобы я не скучал». Не знаю, какую она преследовала цель, но я ей очень благодарен за это»…

У Жозе потемнело в глазах. Вот почему подруга так юлила и виновато косила глазами! Она вскочила со стула, забегала по комнате туда-сюда. Неужели, он ВСЕ ЗНАЕТ? Достаточно прочитать хоть страничку, чтобы понять, как сильно она его любила все это время. И любит до сих пор…

«Жозе, прошу, дождись меня, – писал он. – Я скоро, в ближайшие дни, постараюсь быть в Париже. Я бы тут же улетел обратно, прочитав твою историю в картинках, но на работе в меня вцепились мертвой хваткой, от которой я уже вторые сутки пытаюсь отодрать себя… Я должен с тобой серьезно поговорить. Без всяких глупостей, без всякого лукавства. Прошу тебя об одном: дождись меня, не исчезай, не выходи замуж из чувства протеста, не совершай необдуманных поступков! Я буду у вас дня через три-четыре. Мне не хочется спрашивать твой телефон у Агнесс или у Пьера. Пожалуйста, позвони мне сама на мобильный. Тогда у меня будет твой номер, я смогу сообщить точное время своего приезда. Жозе! Еще раз прошу! Не обижайся на меня, не исчезай! Бог знает, какие глупости могут прийти нам в голову, но ты верь мне. Я рвусь к тебе всем сердцем, дождись меня. Позвони. Буду очень ждать. Твой Шарль».

На слове «твой» Жозе окончательно поперхнулась и закашлялась. Видно было, что Шарль сам спохватился и запаниковал, но как знать, в каком настроении он приедет сюда и в какие игры будет снова играть с ней? А насчет исчезнуть – это интересная мысль. Раньше она не приходила в голову Жозе. Только вот куда? Квартиру она за это время не купит. Марк положил ей деньги на счет… Господи, о чем она думает! Шарль видел ее комиксы! Это все равно, что она вывернула перед ним душу наизнанку, а он по-прежнему оставался закрыт для нее.

Позвонить ему, как он просит? Но она приходила в ужас от мысли, что ей придется набирать его номер, несколько секунд ждать, пока не раздастся его голос, а потом еще собраться с духом и заговорить самой. Хотя, конечно, если он так просит, ей будет достаточно сказать только «алло, это я». Дальше говорить должен будет он. Но Жозе, которая никогда не робела ни перед большим зверем, ни перед большим начальством, ни перед людским мнением, вдруг стала удивительно уязвимой. Здесь, с Шарлем, она была вся открыта, словно без одежды, и в своей открытости боялась сделать лишний шаг, ждала, когда он сам ее позовет. Да, он просил позвонить. Да, это очень заманчиво, но даже свое «алло» она будет готовить несколько часов, а то и дней! Значит, все идет по плану, хочет она того или нет. По плану ее истории. Это хорошо. Только что там было дальше?..

На следующий день, в обед, отпросившись сама у себя и милостиво разрешив себе задержаться, Жозе сидела в кафе напротив редакции, с Самантой. Она довольно связно, хотя и кратко изложила суть происшедшего и хотела задать один деловой и несколько личных вопросов. Первый касался того, что на банковском счету у Жозе наконец-то появилась круглая сумма, вырученная от половины стоимости их с Марком квартиры. Теперь она была намерена обзавестись более скромной недвижимостью, недалеко от того сквера, где жила Саманта и где они встретили Новый год. Она уже давно присмотрела себе этот переулок, в нем все радовало глаз, и именно здесь, глядя на окружающие здания, сквер и набережную, рассекавшую его пополам, Жозе начинала верить, что гармония в мире все-таки есть.

С мадам Лоик, конечно, хорошо, но тесно. И дело не только в квадратных метрах, но и в некоем личном пространстве, которое мадам Лоик вероломно теснила своей безусловно исключительной, но все-таки навязчивой личностью. С недвижимостью подруга обещала помочь.

Второй вопрос вызвал сомнения уже у Саманты. Сомнения он вызвал относительно права своего существования. Жозе одолело чувство вины перед Агнесс и Пьером. А еще чувство страха перед будущим. После письма Шарля, поднявшего ее в мечтах до небес, подобно той девушке из комиксов, она вдруг начала поддаваться мрачным мыслям, каким-то нелепым опасениям, что их счастью вдруг кто-то или что-то помешает. А еще появилось раскаяние и страх – все, что в прошлом ей было абсолютно чуждо.

– Для того чтобы у меня все сбылось, я должна чего-то лишиться. Я должна выбрать балласт. Или – жертву. Понимаешь?

– Этот случай, – как ни в чем не бывало, начала Саманта, – широко известен в психиатрии.

– Я серьезно!

– Я тоже. Он называется паранойя.

– Это действительно так.

– Бог ты мой!

Жозе ее не слушала, она говорила, глядя в пространство:

– За все последующие хорошие события, за то, чтобы у меня в жизни Шарль появился по-настоящему, а не только в мечтах и грезах, я должна чем-то заплатить.

– Странное какое-то слово – жертва, – рассуждала Саманта, – зачем тебе жертвовать?

– Ну… может, и не жертва, может, – просто, как в поезде, чтобы кто-то новый вошел в вагон, кому-то старому нужно освободить место.

– И ты выбираешь пассажира, которого можно скинуть?

– Вот именно. Я просто уверена, что ничего нового не войдет в жизнь, пока я не «заплачу» за это чем-то еще дорогим.

– А это нужно непременно оторвать от сердца?

– А как же?.. Что-то очень дорогое.

– Жозе, ты раньше такой не была.

– Та моя героиня рассталась со своей сестрой навсегда из-за любви к мужчине. Немного похоже на то, что было у нас. Но когда я это придумывала, то представить не могла, что Агнесс…

– Может быть, ты потеряешь Агнесс? – Саманта, как всегда на этой теме, ревниво и недовольно поежилась.

– Что ты имеешь в виду?

– Да боже упаси! Я имею в виду, что вы перестанете быть такими подругами.

– Посмотрим. Наверное, со временем мы друг друга простим. Ну… то есть она меня.

Саманта улыбнулась:

– «Друг друга» – это сильно сказано, после того, как ты увела у нее перспективного жениха.

– Да никого я не уводила! Мне вообще от жизни надо очень мало.

– Вот как? Это последние события заставили тебя так резко поменяться? Ты не похожа на себя. Слушай, тебя и вправду затягивает выдуманная история.

– Представляешь, Саманта, я почему-то не помню… все время не помню, что там было дальше. Я прочитываю уже потом, когда события свершились, и только удивляюсь, как все похоже…

– Мне кажется, тебе не надо доводить себя до крайности. Шарль скоро должен приехать. Ты должна ему верить.

Жозе улыбнулась, вспомнив про электрические нити, про молнию, которая проскочила и связала их с Шарлем… В общем, весь бред, который нес Себастьян, и который в результате оказался самой объективной правдой. Ей стало скучно со своей благоразумной, не знающей жизни подругой.

Саманта, конечно, была хорошей собеседницей, она умела слушать и даже творить добро, но сейчас Жозе поняла, что ей нужно совсем не мягкое дружеское понимание и участие. Она пожалела, что потратила время на нее. Даже Агнесс со своими истериками и сценами ревности оказалась бы сейчас намного уместней.

Они договорились о том, что Саманта подыщет ей квартиру в своем районе, немного поговорили о всякой ерунде, и Жозе заторопилась на работу, где ей было абсолютно нечего делать.

Ее новая роль заключалась в том, чтобы ходить на еженедельные планерки, где собиралось руководство, а она как бы представляла свой отдел. Еще она должна была ругаться с шеф-редактором по каким-нибудь хозяйственно-техничеким вопросам, вести бюджет отдела, ну и конечно отстаивать права своих территорий, когда к ним в журнал, ближе к зиме загоняли человек по десять студентов. Она сама когда-то пришла такой же студенткой в это издание, да так и осталась в нем…

Жозе задумчиво крутанулась на кресле Льюиса. Оно было огромное, мягкое и кожаное. Для чего оно теперь, когда ее лишили возможности лично рисовать?

В дверь постучали. Она крикнула, что открыто, и на пороге появился… Себастьян. Собственной персоной. Он выглядел, словно они расстались вчера: те же лукавые глаза сквозь круглые очки, седые локоны до плеч, помятая куртка, какие обычно надевают за город… Но при этом неизъяснимое благородство осанки и такое достоинство, которое сводило на нет всю несерьезность его облика, делало очень солидным, несмотря на помятый вид. Он ей напоминал принца, переодетого в нищего. Если, конечно, не считать, что принцу уже за шестьдесят.

Несколько секунд Жозе ошарашенно смотрела на него, потом в глазах ее зажегся восторг, и с радостным воплем она кинулась обнимать его:

– Вот это номер! Как хорошо, что вы пришли! Вы не поверите! Я именно вас желала увидеть весь последний месяц!

Себастьян немного отстранился, но она держала его на всякий случай за рукав: вдруг исчезнет?

– Жозе, успокойтесь. Могли бы и позвонить, если я был так нужен… Между прочим, это я должен сказать: вот это номер! Я в восхищении! Вы прославили меня среди внуков! Они не могут поверить, что про их дедушку выпустили целую книжку комиксов.

– Ну не книжку. И не совсем, конечно, про дедушку…

– Не совсем, но достаточно, чтобы я вошел в историю своей семьи. Я так похож на себя! Вы поймали. Вы поймали меня, Жозе. Это дано не каждому художнику, схватить что-то характерное во внешности. Вы – настоящий мастер!

– Я сейчас растаю… – Жозе улыбалась. Как сильно она хотела его увидеть, и вот – пожалуйста, как по мановению волшебной палочки – Себастьян сам явился в гости.

– Рассказывайте, Жозе! Как вам все это время жилось? Вы ни о чем не жалели?

Только он в порядке светской беседы может задать такой своеобразный вопрос!

– Ой, Себастьян, я не знаю, как вам рассказать. Все так переплелось. Вы вот восхищаетесь моей рисованной историей. А жизнь закрутила вокруг нас с Шарлем такой клубок, какой я ни за что не придумала бы сама!

– Ага. Значит, у вас с Шарлем хватило ума не потеряться?

Она улыбалась. Как ответить ему на этот простой вопрос?

– Ну так да или нет?

– И да, и нет… Знаете, что? Приходите вечером ко мне домой. Мы наговоримся всласть. Вот адрес… Я живу у одной потрясающей старушки, она вам понравится!

– Я не интересуюсь старушками. Но в гости приду. Мне интересно знать, правильно ли я разгадал ваше будущее. Это для меня, как для исследователя, очень важно.

Жозе нахмурила брови:

– А в какой области проходят ваши исследования?

– В области человеческих душ. До вечера, Жозе!

Когда она пришла домой, промокшая под мелким дождем и голодная, ее встретила в дверях мадам Лоик. Лицо ее было озарено таинственным внутренним светом и очень бледно.

– Жозе! Тебя ждет удивительный человек! Он сказал, что он твой родственник. Но почему я его не знаю?

На кухне сидел Себастьян, в одной руке он держал огромную чашку чая, другой гладил Сицилию, которая развалилась у него на коленях. Брови Жозе сами поползли вверх.

– Сицилия! Ты в своем уме! Сицилия! Ты позволила себя гладить?

– Жозе, успокойтесь, я не заразный.

– Я про другое. Эта особа никогда в жизни не позволяла к себе притрагиваться никому! Даже мне! А к вам, что же, она сама пришла? Удивительно…

Сицилия смотрела прищуренными изумрудными глазами, выражающими полное приятие этого нового незнакомого гостя, от которого пахло дорогой и чем-то деревенским. Такой же взгляд, обращенный на Себастьяна, был и у мадам Лоик. Похоже, они обе в него тайно влюблены, подумала Жозе и удивилась своей прозорливости. Ведь она давно собиралась познакомить их друг с другом…

После сытного ужина на троих, Жозе изложила главную печальную новость: она скоро съедет от мадам Лоик. Та чуть не расплакалась, сказала, что она одинока, тут же вспомнила, что давно не виделась с подругами, и пошла кому-то звонить.

– Зачем вы так жестоки с ней? – спросил украдкой Себастьян.

– Это не жестокость, – прошептала Жозе за спиной у мадам, – она будет жалеть обо мне не больше, чем о сегодняшнем мокром снеге. Просто ей нужна хорошая компания под старость лет. А я должна готовить ее заранее к этой мысли. Жестоко было бы сообщить и тут же уехать.

– А так, пока вы будете здесь, вы еще утешите ее.

– Конечно! Если будет, кому утешить меня саму.

– Я слушаю вас.

– В каком смысле? – Жозе снова заговорила фальшивым голосом.

– Вы не умеете врать! Вот в чем ваше преимущество.

– В данный момент я не хотела вас утруждать…

– Черта с два! Именно утруждать вы меня сюда и звали. Жозе, вы очень самолюбивы. Только это не сразу и не всем заметно. Вы очень практичны… и в то же время вы – непроходимый романтик, к тому же еще и очень наивный. Вы точно знаете, что вам нужно, при этом совершенно запутались в собственных мечтах.

– Не понимаю вас…

– Держу пари, пока вы не встретили Шарля, у вас было что-то похожее на мечту о принце на белом коне?

– Ну… да.

– А что теперь, Жозе? Что вы теперь собираетесь делать?

Она долго молчала. Очень долго. Даже мадам Лоик, услышав тишину, заглянула к ним в комнату. Себастьян терпеливо ждал. Потом Жозе прорвало. Уже второй раз за день она рассказывала продолжение этой истории, как оно все получилось в жизни, а не в комиксах. Вторая попытка вышла более точной, без лишней сентиментальности, но настолько проникновенной, что Себастьян покачал головой:

– Складно поешь, птичка!

– И что мне делать?

– А я откуда знаю?

– Да вы что, Себастьян! – Жозе оскорбленно смотрела на него, как будто он сказал ей что-то обидное.

Она надеялась на этого прохвоста, который фактически заварил всю кашу, заварил в ее душе, а теперь решил «соскочить». Она ждала его целый месяц, может, даже он услышал, что она его зовет, поэтому пришел сам, под предлогом комиксов. И ему – в этом нет никаких сомнений – очень интересно узнать, чем на самом деле закончится история любви, которую он легкой рукой благословил. Но по каким-то причинам он не торопится помогать. Почему?..

– Вы сами должны все решить. Вы что же, не понимаете?

В комнату еще раз заглянула мадам Лоик. Себастьян как-то весь подтянулся при ее появлении.

– А я хотела предложить вам чаю.

– С удовольствием! Из ваших рук… я готов пить и есть хоть вечность!

Мадам Лоик покрылась краской. Себастьян проворно засеменил за ней на кухню, единственное просторное помещение в квартире, и они расселись за овальным столом, рассчитанным, как минимум, на шестерых.

– Мадам Лоик… Жозефина, вы не хотите побывать у меня в Шампани? Я покажу вам свои виноградники, ранние полотна и превосходные коньячные подвалы…

– Ооо! – простонала она. – Я так давно не путешествовала.

– Решено, – пожал плечами Себастьян. – Едем прямо завтра или когда вы скажете. Там не так мрачно зимой, как в Париже. Там хочется радоваться жизни.

– А почему же вы оказались в Париже? – спросила Жозе.

– Я гостил у детей и внуков. И вот как раз один из моих мальчишек принес в дом вашу бесценную историю. Спасибо вам, Жозе.

– А, не стоит! Вы бы и так прославились среди родни. Вы – исключительная личность.

– Не за это.

Она подняла на него глаза. Себастьян был абсолютно глупо счастлив. То же самое Жозе увидела и на лице мадам Лоик. Она лишь удивленно покачала головой и улыбнулась, глядя на них.

Однако собственное будущее почему-то упорно не хотело рисоваться ей. Она не видела Шарля в Париже. И себя она тоже не видела.

Он не приедет? Он бросит ее? Они расстанутся, так и не начав встречаться? Наверное, в ее жизни происходит переполнение. Значит, нужно отбавить. Балласт… Жертва… Что же ей принести в жертву? И кто, в конце концов, поможет ей во всем этом разобраться?!

– Жозе, только не уходите в черную меланхолию. Я вижу, у вас начались какие-то серьезные проблемы с совестью. Кстати, воображаемые.

– Себастьян! Но ведь вы же хотели что-то сказать мне! Вы же начали слушать меня! Почему передумали? Мне нужен ваш совет! Я совершенно запуталась! Я не вижу нас…

У нее на глаза стали наворачиваться слезы. Она так ждала его, ждала, как лучшего друга, как последнюю надежду, а он сидит и строит глазки мадам Лоик.

– Жозе, успокойся! – вдруг заговорила старушка. – Ты говоришь, что невзначай сама придумала себе судьбу?

Жозе оскорбленно молчала. Откуда мадам Лоик вообще что-то знает?!!

– Значит, все будет, как в комиксах?

– Ну… может быть…

– Тогда что там по плану? – спросил Себастьян.

– Какая разница!

– А все-таки?

– Кажется, они опять поехали на море. Там события происходили на море… В тот домик.

– Ну так поезжай! – вскричал Себастьян. – Какие могут быть еще вопросы? Ты уже все сама придумала! Поезжай к себе в Бретань, а остальное – довершит судьба.

Жозе переводила оторопевший взгляд с одного сумасшедшего старика на другого. Надо же: ни в чем не соврал вчерашний пасьянс мадам Лоик. И гость пришел. Не зря старушка так разволновалась, как когда-то сама Жозе перед встречей с Шарлем. Эти милые «божьи одуванчики» определенно нашли друг друга! Хотя бы в этом она оказалась права…

Два дня, пришедшихся на выходные, прошли в полном одиночестве и бесплодном ожидании вестей от Шарля. Жозе решила, что при желании, когда он определится с датой своего визита, то напишет ей еще одно письмо. Это ведь не сложно сделать?.. Мадам Лоик вечерами тщательно собиралась в дорогу, словно ехала в гости на год, а днем они с Себастьяном, как школьники, гуляли по кафе и ходили в кино. Сицилия не отпускала от себя Себастьяна, совершенно теперь игнорируя свою законную хозяйку, и он предложил Жозе отпустить ее с ними, «чтобы девочка тоже прогулялась».

– А вдруг вы ее потом не поймаете?

– Бросьте, у меня в доме еще кошка. А вокруг – много котов! – И он многозначительно посмотрел на нее.

– И что?

– А то. Я посадил у себя на окраине сада куст валерианы. Все окрестные кошки валяются под ним круглые сутки. Выбирай и уноси – любую. И Сицилию мы вашу заберем, когда надо будет.

А в воскресенье вечером и Жозе собрала маленький рюкзачок. На работу она решила перезвонить завтра с дороги, чтобы, не дай бог, не передумать. В конце концов, она сама себе хозяйка теперь, ребята в отделе и без нее обойдутся несколько дней. А ей надо немного поразмыслить. О себе и о жизни. Что-то забрать, что-то вернуть. Пора вернуть один маленький, но очень большой долг, который тянется еще с шестнадцати лет. Старая обида на отца, которую она пронесла через все последние годы жизни. Впрочем, не стоит сейчас об этом… Ей надо убежать, скрыться, нырнуть с головой в волны залива. Шарль просил не исчезать. Он просил позвонить. Но больше всего на свете ей хотелось сейчас исчезнуть и никому не звонить…

10

Сильный, но теплый ветер. Между порывами воздух мягкий, влажноватый и рассыпчатый. До воды еще далеко, а уже пахнет водорослями и йодом. Водитель автобуса останавливался один раз в каком-то маленьком городишке, ближе к концу пути, чтобы пассажиры могли освежиться. А вот, судя по знакомым очертаниям, и Шатобриан, возле которого они застряли в воде. Где-то здесь боковая дорога, ведущая на холм, где стоит домик Шарля. А на побережье живут его родители. Удивительно, они выросли почти в одном городе, но, скорее всего, никогда не встречались…

Шарль и Пьер любили места своего детства. Они так долго не могли расстаться с ними после Рождества. А вот ее детство… Впрочем, у нее было прекрасное детство. Пока она не заявила, что хочет уехать в Париж и стать художником. И пока в их доме не появился этот нотариус… И вместе с руинами замков, мелькающих за окнами, перед ней рассыпались картинки самых неприятных воспоминаний.

Их большая и очень бедная семья, в которой Жозе была первой из четверых детей, жила тогда одной надеждой, что дочка выгодно выйдет замуж за местного богача, который сколотил себе капитал на туристах и морском промысле. Став его женой, она должна была помогать своей семье и в будущем пристраивать младших, с которыми у Жозе была большая разница в возрасте. Когда она заявила, что после окончания школы собирается в Париж, чтобы стать художником, в доме разразился скандал. Жозе услышала так много неприятных и оскорбительных напутствий, что, как ни старалась потом, не могла забыть или простить их.

Папа и мама, которые всю жизнь гнули спину на рыбном промысле своего соседа, никак не могли понять, почему Бог не дает им возможности встать на ноги. Но как бы они этого страстно ни желали, сжимая зубы от обиды и часто посылая проклятия небесам, с годами ничего не менялось. Жозе знала отгадку, но слушать ее никто не хотел, да и не было у них в семье заведено, чтобы старшие учились у младших.

В Ренне у них жили родственники: бездетная престарелая пара, которая была весьма состоятельна и не раз предлагала взять на себя заботу хотя бы о Жозе и перевезти ее к себе, чтобы девочка могла ходить в хорошую школу. Но отец упрямо отказывался, лелея свою гордость. Так Жозе дожила до шестнадцатилетия и двумя месяцами позже – до выпуска из школы, их местной, деревенской, со своими веселыми нравами. Известие о гибели этих самых престарелых родственников совпало с очередным днем рождения младших тройняшек: они были моложе Жозе на десять лет.

А потом в дом явился нотариус и, уныло оглядев окружающую нищету, сказал, что у него есть для них радостное известие. Проглотив это неуместное словечко, отец ушел с ним в соседнюю комнату. Вскоре оттуда послышались крики и звуки ударов. Отец выгнал нотариуса взашей и молча уселся доедать ужин. Семье он ничего не объяснил.

Через несколько дней Жозе получила через школу вызов в местные органы власти, где тот же несчастный нотариус с подбитой скулой сообщил ей, что по достижении совершеннолетия все движимое имущество и огромный счет в Парижском банке достается ей. Отцу и остальным членам семьи погибшие родственники отписали квартиру в Ренне и еще мелкую недвижимость в его окрестностях. Жозе была в шоке. Дорога в парижский университет теперь была открыта.

Придя домой и изложив отцу эти новости, она получила твердый отказ в благословении на все, что задумала. Он сказал, что вообще жалеет, что у него есть такая дочь. Жозе предложила ему забрать все сбережения, дать ей только денег на учебу. На это отец заявил, что он вычеркивает ее из семейного списка, если она не поступит так, как было запланировано еще много лет назад.

Они с мамой так и не смогли объяснить отцу, что теперь их семья богата и Жозе нет нужды выходить замуж, чтобы содержать их. Отец был слишком горд и не слишком умен. Он отказался от своей доли наследства и квартиры в Ренне в пользу троих детей, и теперь никто из семьи не имел права воспользоваться деньгами, пока младшие не подрастут. Это было чудовищно и нелепо, мама долго плакала, но смирилась и осталась с ним. Жозе заняла денег у родителей Саманты и уехала в Париж навсегда. Мадам Лоик приходилась ей троюродной теткой и, когда Жозе стала тайком от отца присылать матери деньги, та в знак благодарности дала ей адрес мадам Лоик, чтобы Жозе могла экономить на жилье.

В восемнадцать лет Жозе вступила в права своего наследства, половину денег тут же перечислила на новый счет, открытый на имя матери, вторую половину впоследствии потратила на квартиру, где они жили с Марком. Она приезжала домой всего два раза, но отец почти не разговаривал с ней и все повторял, что порядочный человек пойдет по пути честного тяжелого труда, а не будет заниматься какой-то мазней.

…Теперь у нее была работа, были неплохие деньги, а с приходом на место Льюиса предполагались и еще большие. Ей есть, где жить, она купит себе маленькую квартирку и все остальное отдаст отцу. Жозе понимала, что отец не прав. Но в подсознании ее сидело чувство огромной вины. Она была ни в чем не виновата, но все же приехала вернуть свой долг, в котором никто не нуждался.

…Жозе подошла к дому. Последний раз, приезжая за подарком Марку, она почти не побыла у родителей, просто посидела пять минут, перекусила и убежала на тот злополучный автобус. Отец как будто смягчился с годами, располнел и подобрел глазами. Может, сытое, безбедное существование было тому причиной, может, возраст. Он глянул на Жозе удивленными глазами и сказал:

– Ну заходи, художник! Рассказывай, до чего ты докатилась!

Жозе теперь ничто не могло вывести из себя, она только махнула рукой и попросилась пожить у них несколько дней.

– Живи, сколько надо.

Уже потом, пару дней спустя, застав отца одного, она вернулась к прежней теме и предложила ему деньги, которые хотела отдать еще тогда, в шестнадцать лет.

– Ну ты же видишь, мы не нуждаемся. Они тебе самой пригодятся, дочка. Ты уж на меня не обижайся за тогдашнее. Все – в прошлом… Но вот что я тебе скажу: как хочешь, а работа – это не твое. Тебе надо замуж выходить! Работать ты можешь для удовольствия.

– Когда ты хотел, чтобы я вышла замуж сразу после школы, это тоже стало бы моей работой. Я бы работала женой. И слала вам деньги.

– Хм. Может, тебе бы понравилось. А одной – плохо. Ты посмотри на свою подругу Саманту. Единственная дочка. Они уже там потеряли надежду: и то у нее есть, и се, и мордочкой вышла, а замуж не берут!

– Папа! Нам только будет двадцать четыре. А в Париже никто так рано не выходит замуж.

– Вот я и говорю: надо держаться подальше от больших городов и больших денег. Но ты себе судьбу уже выбрала. Только зачем вдруг тебе понадобилось сюда ехать – не пойму.

– Я и сама не пойму. Наверное, старые долги.

– Что?

– Ничего, папа. Спокойной ночи, я пойду прогуляюсь.

– Ты в своем уме? Ночь на дворе. Зима на дворе. Сегодня весь день ветер дует сильный. Как бы шторм опять не начался.

– Ничего. У меня куртка – в огне не тонет, в воде не горит.

– Может, наоборот?

– Может, и наоборот, – сказала она и быстро вышла за дверь, потому что в глазах уже стояли слезы.

На улице завывал ветер. Завывал по-штормовому, с присвистом, с мелкими каплями воды, то ли с моря, то ли с неба… Жозе прошла по улице до самого ее конца, оставив позади последние прибрежные кафе, пока дорога не превратилась в простую узкую полоску асфальта, ведущую за холмистый горизонт.

Она укуталась в капюшон, как тогда, у Жака в автобусе, и, преодолевая сопротивление ветра, стала двигаться вперед. Ей нравилась погода. Жалко, что нет рядом Люсиль, Анри, Жака и, конечно, Себастьяна. «Давайте раз в год будем встречаться здесь девятнадцатого октября, заколачивать двери и сидеть в доме двое суток. Если, понятное дело, Шарль не будет против!» – сказал он тогда веселым голоском, и все захохотали.

Наверное, до конца жизни она в такую погоду будет вспоминать это путешествие. И, конечно, Шарля… Его она тоже будет вспоминать до конца жизни. Потому что больше, скорее всего, они не встретятся.

Ей так захотелось вдруг в его дом, и чтобы все повторилось. Снова прикоснуться к воспоминаниям… Ведь один раз она уже нарушила границы времени, прорвалась сквозь него и смогла вернуться в прошлое, когда рисовала. Сейчас, под зимним ночным небом, в начинающемся шторме ей снова захотелось пережить все случившееся, но более реально, по-настоящему. Если очень-очень сильно захотеть, зажмурить глаза, то можно попасть в любую точку пространства и времени…

Она вздохнула: хватит играть с судьбой, ведь, в конце концов, та может и обидеться… Надо просто ему позвонить и позвать сюда. Жозе похлопала по карманам. Мобильный телефон! Она привезла его с собой и даже позвонила с него на работу, уже по дороге, сидя в автобусе. Никто не сможет ее найти, потому что она сказала шеф-редактору, что уехала к родителям, но просила никому эту информацию не сообщать. Зарядка от телефона осталась у мадам Лоик, и теперь он мертво молчал, погасив экран. Жозе, привыкшая носить его всегда с собой еще и в качестве часов, даже не знала сколько времени…

Внезапно начался ливень. Он начался резко, как будто кто-то открыл душ в небе. Такой же ливень с ветром, как и в ноябре. И тут Жозе поняла, что пропала. Под ногами вместо асфальта обнаружилось что-то мягкое, в чем завязли ботинки, а это означало, что она сошла с дороги и даже не заметила, куда и когда. А из-за ливня не было видно ни огней их квартала, ни ближайшей автозаправки, которая обычно светилась ярким светом круглосуточно. Только высоко-высоко был виден маяк. Но где море, она и так знала. А вот где дорога, по которой надо идти к берегу, – это вопрос.

Пытаясь погасить в себе чувство нарастающей паники, стряхивая с носа капли воды, которые мешали дышать и сильно щекотали лицо, она попробовала сориентироваться. Не получалось. Определить, где проходит трасса, тоже не получалось. Может, просто не было машин? Внезапно она увидела приближающийся свет двух фар. Оказывается, дорога совсем близко. Жозе побежала наперерез, надеясь успеть, пока машина не проедет мимо. Не важно, что ей ехать в обратную сторону, она попросит водителя развернуться в сторону побережья. Только сумасшедшие люди могут разъезжать в такую погоду по их округе. Какая-то серебристая светлая машина. А вдруг в ней едет Шарль? А вдруг он прилетел и уже разыскивает ее?

Да… Сегодня она определенно тронулась умом и начала верить в сказки. Наверное, детские воспоминания так подействовали. Дверца машины распахнулась, водитель чуть наклонился в ее сторону, и она увидела… конечно же, не Шарля. Но другого симпатичного мужчину.

– Садитесь быстрее. Дождь льет.

Она уселась, и вода с куртки сразу же промочила не только сиденье, но и всю ее остальную одежду.

– Вам куда?

А куда ей, собственно? Вообще-то в другую сторону. Но она поняла, что обратно ее не повезут. Мужчина, кажется, сильно торопился.

– Мне… Мне в одно место под Шатобрианом.

– А место далеко?

– Нет, там поворот есть. Пара километров от основной дороги.

– Попробуем.

Он был молчалив всю дорогу. А Жозе в ужасе думала о том, что она будет делать без денег, без связи и в такой дождь, когда упрется носом в закрытую дверь. Ну, может, там кто-нибудь живет в соседних домиках? Может, пустят вызвать такси? Ей нужно, ей просто необходимо приехать туда сейчас. Она не могла объяснить, что именно ее туда тянет и что должно случиться, если она это сделает, но желание было непреодолимым…

Машина остановилась, не доезжая до калитки несколько метров, и Жозе подумала, что с водителем ей не очень повезло. Но денег он не взял, это хорошо, значит, хватит на такси.

Дом Шарля стоял в кромешной темноте. Дверь заперта, вокруг – холод, ветер и вода. И не было ничего – ни Жака с автобусом, ни их веселой кампании… Только где-то вдалеке светились огоньки. Можно идти к ним. Она немного постояла на крыльце, под крышей, с досадой стукнула кулаком по звонку и пошла прочь.

Когда Жозе дошла до калитки, ее путь внезапно осветился: зажглось окно. Она обернулась. В проеме распахнутой двери стоял Шарль и пытался вглядеться в темноту. Ее первым порывом было – спрятаться за куст с облетевшими листьями. Но в этом не было нужды, он не увидел ее, постоял и закрыл дверь, решив видимо, что ему показалось, что кто-то звонит. Жозе охватила паника. Что он здесь делает? Он приехал за ней? Он приехал к себе? А может, она ему помешала, а он тут с другой женщиной? От этой мысли в ней взыграло что-то похожее на ревность и даже чувство собственничества, и Жозе, не отдавая себе отчета в том, что делает, наклонила голову точно бык и пошла на дверь. Когда Шарль открыл второй раз, он уже был зол.

– Какого черта?.. – начал он и осекся, увидев Жозе. – О господи! Чудо ты мое! Вот это да! Что ты тут…

– Нет, это я должна спросить, какого черта! Ты пишешь мне такие письма, ты нападаешь на меня при первом возможном случае, даже на глазах у своей законной подруги, а сам! А сам! – Она уже вошла внутрь дома, пока говорила, сняла мокрую куртку, отжала воду с кончиков косичек прямо на середину круглого ковра и возмущенно оглянулась:

– Ну?! Где она?

– Кто? – Шарль растерянно улыбался, все еще не веря своему счастью, и пытался ее поймать.

Не тут-то было. Жозе описала круг по периметру центральной комнаты, в которой они тогда распивали коньяк, заглянула во все углы и остановилась возле Шарля.

– Та, с которой ты тут изменяешь Агнесс!

– Я изменяю Агнесс? Но мы с ней…

– Ты изменяешь моей лучшей подруге, и я, как лучшая подруга, должна это предотвратить!

– Жозе! О чем ты говоришь! – Он прижал ее к себе. – Лучше скажи, зачем ты убежала из Парижа?

– Нет, ты мне зубы не заговаривай! – Жозе отчетливо показалось, что наверху кто-то ходит. Она была в ярости. – И я еще верила тебе! И я еще о чем-то мечтала! То есть, я хочу сказать, что Агнесс верит тебе, а ты тут…

Он не слушал ее. Он гладил ее мокрые волосы, вытирал дождь со щек, сосредоточенно отжимал косички, выдавливая из них последние капли, потом он положил ее голову себе на плечо, вдохнул ее запах и закрыл глаза от счастья. Но она тут же вырвалась и крикнула:

– Какого черта ты тут делаешь?! Ты мне можешь объяснить? И кто там топает у тебя наверху? Чего ты приехал в этот домик? Зачем ты притащился в эти края? За мной? Тогда почему не пошел искать меня?

Это выглядело забавно. Жозе, которая была чуть выше его плеча, заносчиво пыталась потеснить Шарля, напирая грудью и подпрыгивая. И ни у кого из них не возникло вопроса или желания объяснить: а что Жозе делала у его двери? Как будто ее визит в такую погоду ближе к полночи считался вполне закономерным.

– Но я искал тебя. За этим и приехал… Жозе, девочка моя, я только что приехал! Час назад. – Он развел руками, не понимая, чего от него хотят. Шарлю было не внове выслушивать такие скандалы от женщин, но это была – Жозе…

– Да? – сказала она уже тише. – А почему у тебя свет не горел?

– Так время уже – половина одиннадцатого. Я загнал машину в гараж и собрался спать. В такую погоду точно никого не найдешь, тем более, я совершенно не знаю адреса.

– Ну хорошо, а зачем ты вообще сюда приехал?

– Я прилетел в Париж, как обещал. Ты не позвонила, я написал тебе по е-мейлу, когда прилетаю. Но найти тебя не смог. Представляешь, мне пришлось даже Пьера на ноги поднять. Но он тоже не знал, где живут твои родители.

– Значит, редактор меня продала?

– Ну… Пьер ей улыбнулся, и она продала. Сказала, что ты в Бретани. Жозе… О чем мы говорим!

Он приподнял ее за плечи, притянул к себе и стал целовать мягко, неторопливо, очень нежно, но через некоторое время Жозе показалось, будто комната наклоняется и постепенно переворачивается с ног на голову. Но это наклонялась не комната. Это Шарль взял ее на руки и понес наверх по ступенькам, продолжая целовать. Теперь она сама обнимала его за шею и вся пропитывалась сладким предчувствием того самого главного, чего она уже давно ждала…

Шарль отнес ее в комнату, совершенно не похожую на ту, в которой она ночевала, и, как ей показалось, расположенную намного выше.

– Это моя берлога. Здесь теплее всего и здесь мы будем жить.

Ей стало все равно, где они будут жить, ее словно подхватил и понес куда-то мощный поток счастья, в котором она плескалась, радуясь и вкушая каждую капельку радужных брызг.

– Жозе, я предлагаю тебе эксперимент, – прошептал Шарль, касаясь влажными губами ее шеи. – Сначала я поцелую тебя, и мы посмотрим, почувствуешь ты что-нибудь или нет… А потом – ты…

– А мы успеем? – В ее глазах загорелось яркое пламя, она уже не ведала, что говорит и делает, ею владела страсть.

– До чего?

– До того, как я сделаю вот это… Шарль… – Она забралась обеими руками под его свитер и тихо застонала, ощутив обнаженное тело. Потом легко потянула его за собой в сторону широкой постели, стоявшей посреди комнаты…

Шарль одним рывком сорвал меховое покрывало, отбросив его в сторону, другой рукой подхватил Жозе и блаженно опустился вместе с ней на нежный атлас белья…

Молнии разрезали пополам землю, ураган, похожий на тот, что был три месяца назад, бушевал за окном, а между ними бушевала стихия, именуемая любовью. То была именно любовь, иначе почему Жозе захотелось плакать, когда ее самый дорогой человек вдруг сказал, поцеловав ее глаза:

– Я никогда никому еще не говорил «люблю». И кроме тебя, Жозе, этого никто от меня не услышит. Я люблю тебя, оказывается, люблю всю жизнь…

– Но почему? – Она проглотила комок в горле. Впервые – от счастья.

– Я расскажу тебе потом историю про Самую Красивую Девочку. А сейчас… Жозе, скажи, ведь я не ошибся, ты тоже любишь меня?

Она зажмурила глаза и сиплым шепотом повторяла:

– Да… да… да…

Он вытирал ее слезы губами, целовал мокрые щеки, пока она не успокоилась. Тогда он прижал ее к себе, словно пытаясь соединить их души, и сказал:

– А сейчас ты – моя. Я – твой. Навсегда.

Утро застало их в коротком глубоком сне. Жозе первая открыла глаза и попыталась осмотреться, хотя голова сильно кружилась от недосыпа и оттого, что Шарль сделал с ней… Судя по всему, они устроились в мансарде. Здесь было очень тепло: в углу догорал камин, потрескивая настоящими углями, рядом лежали еще поленья, приготовленные, видимо, с вечера, в воздухе пахло их влажной корой. На низеньком столике возле кровати стояла ночная лампа, которую, разумеется, они забыли погасить. В окно молотил дождь и скребли ветви какого-то дерева…

Внезапно мозг Жозе пронзила мысль: родители ничего не знают о ней! В такую погоду… Она мигом выскочила из теплых объятий Шарля, накинула на себя меховое покрывало, которое нашла на полу, и побежала вниз, к знакомому телефону, молясь только об одном: чтобы он работал.

– Мама! – заголосила она в трубку. – Я жива! Со мной все в порядке, я не могла позвонить.

– А мы знаем.

– То есть? – Жозе настолько опешила, что даже развела руками, отчего с нее свалилось покрывало и тут же охватил жуткий холод непротопленного помещения.

– Нам Филипп сказал, что ты поехала в Шатобриан.

– Какой Филипп?

– Который тебя подвозил. Жозе, ты что, его не помнишь? Это твой первый ухажер еще со школы. Мы, конечно, заволновались, а он зашел к нам уже почти в полночь, когда возвращался обратно, сказал, что на всякий случай решил предупредить: ты поехала к какому-то мужчине.

– С чего он взял, что к мужчине?

– Не знаю. Вряд ли в такую погоду пытаются дойти пешком до подруги. Так ведь?

– Ну да. Мама… Я… Как смогу – приеду. Я здесь. Недалеко от Шатобриана.

Интересно, почему Филипп не признался, что это он? А его и не узнать – такой красавец! Сзади ее обвили руки Шарля.

– Ты замерзла. – Он накинул на нее плед и понес наверх.

– Шарль, а кто следит за домиком, когда ты в Штатах? Тут все так устроено с любовью, по-женски, я еще в октябре заметила.

– Это ревность?

– Любопытство. Ревность была вчера.

– За домом следит моя мама. Они с отцом ездят сюда на машине. Но свою берлогу я устраивал полностью сам.

– Она мне больше всего понравилась. Особенно – при свете ночной лампы. – Жозе потерлась носом о его щеку, как Сицилия. – Спорим, мы не выйдем из этой комнаты еще сутки.

– Двое.

– Да, двое. Нет, Шарль, я хочу есть. Здесь нет доставки в номер?

– Я ненадолго отлучусь и устрою тебе доставку в номер. Если ты наградишь меня щедрыми чаевыми… – Он выразительно прошелся взглядом по ее телу. Потом закрыл глаза, притянув ее к себе, и тихо произнес:

– Жозе, если честно, я поверить не могу, что ты со мной. Если бы ты знала, как я мечтал об этом миге: поймать тебя и не отдавать никому! Вместе с твоими косичками! Послушай, может, твои комиксы тому виной? Ты придумала счастливый конец нашей истории – и она сбылась.

– Я просто очень сильно этого хотела.

…Они до отвала наелись гигантскими креветками и, запив их белым вином, улеглись переваривать трапезу. От сытости и усталости Жозе тянуло в сон. Она уже почти заснула, когда услышала его слова:

– А как бы ты посмотрела на то, что однажды в церкви… Жозе, ты исправно ходишь в церковь? – И он схватил ее сильными руками и пристроил к себе на живот, заставив смотреть ему в глаза и строго сдвинув брови. Получилось очень похоже на сельского учителя. Она расхохоталась.

– Шарль! Мне так неудобно!

– А мне очень удобно! Так я могу рассмотреть все, что ночью смог изучить только на ощупь. – И он провел рукой по ее груди…

Жозе опустила глаза. Ее вдруг одолело смущение, хотя на фигуру ей грех было жаловаться… Она натянула простыню до самой шеи и спряталась, свернувшись в комочек возле Шарля. От прохладного атласа стало неуютно, и ей пришлось прижаться к любимому мужчине.

Шарль устроился, заложив руку за голову, и, судя по всему, был настроен поговорить:

– Хорошо, вот представь: приходим мы однажды, а там говорят: согласна ли ты, Жозе… Как твоя фамилия?

– Делор… Шарль… – Она смотрела на него во все глаза: неужели сейчас случится еще одно счастье? Неужели это еще не конец? Неужели судьба еще приготовила щедрый подарок?

– Нет, Шарль у нас носит другую фамилию – Моруа. А вот Жозе – пока нет.

– О чем ты говоришь? – спросила она и поняла, что краснеет до ушей. А может, вместе с ушами и косичками.

– Я предлагаю тебе стать Жозе Моруа. Но мы отвлеклись. – Шарль с нарочитой сосредоточенностью рассматривал свой потолок, не глядя на ее лицо. – И вот представь, что ты вошла в церковь, а там говорят: согласна ли ты, Жозе Делор, выйти замуж за Шарля Моруа?

– По-моему, сначала спрашивают, согласен ли ты взять в жены. – Теперь она сама перелезла обратно и уселась верхом на его животе.

– Ну?

– Что «ну»?

– Ты согласна или нет? Согласна ли ты любить меня и в радости, и в горе, как я тебя, согласна ли ты делить со мной все и терпеть каждый день, как я мечтаю делить с тобой все и каждый день любоваться… – Он не закончил, потому что Жозе наклонилась к его губам. Шарль ответил ей поцелуем, который был теперь совсем другого вкуса: поцелуй будущего мужа… От этого сердце Жозе сжалось еще сильней. Все это надо было срочно охватить сознанием, но не получалось. Рассудок отказывался понимать, что происходит, а Шарль тем временем стал наслаждаться счастьем, которого наконец дождался. – Вижу, что согласна, – произнес он, когда они смогли остановиться и опять улеглись рядом, нежно обнимая друг друга.

– Ты ведь не против?

– Нет. Не против. – Она улыбалась. Еще три месяца назад она и подумать не могла о таком!

– А я мог.

– Что ты мог?

– Подумать о таком три месяца назад.

– Это я что же, вслух свои мысли говорю, да?

– Это от счастья. Это пройдет.

– Как пройдет? Счастье пройдет?

– Нет, ты перестанешь заговариваться.

Она пыталась и вправду представить церковь, толпу радостных друзей… М-да, особенно будут рады Пьер и Агнесс… А потом они поедут… Стоп! А куда же они вернутся после свадебного путешествия?

– Не знаю, где мы будем жить, – проговорил Шарль.

– Я опять что-то сказала?

– Нет. – Шарль удивленно смотрел на нее. – Просто это закономерно приходит в голову: где нам жить.

– Ты знаешь, я вот, когда думала о нас, почему-то не могла представить тебя в Париже. Мне из-за этого казалось, что ты ко мне не вернешься, несмотря на письмо. Ну не видела я тебя в Париже! Мне кажется, мы не будем жить в этом городе.

– Я вот тоже думаю: в Париже или в Лионе?

Она опешила.

– Ст… Стой, а почему в Лионе? А Нью-Йорк? А как же работа? А почему в Париже? Шарль…

– У тебя слишком много вопросов. Это сюрприз. Майкл открывает… Майкл – это владелец моей фирмы. У нас в Европе этой весной будет открыто несколько дочерних предприятий. Ну а поскольку мы с Майклом старые проверенные друзья, он продает мне контрольный пакет акций во Французском отделении.

– То есть…

– То есть я – хозяин. Только мы пока не знаем, где это будет. Есть предположение, что в Лионе.

– Шарль! Вот это действительно сюрприз!

– Ну а поскольку я не люблю больших городов, то давно хотел тебе сказать, что в Париже я жить действительно не собираюсь. А вот купить чудненький домик где-нибудь в предместье…

– Такой же чудненький, как этот?

– Да, но получше. Там же будут жить наши дети. Трое или четверо. Правда? – Он выжидающе улыбался.

Но она подумала о другом.

– А этот ты продашь? Не надо, Шарль!

– Ты что, разве можно? В следующем октябре у нас тут «встреча выпускников».

– Какая?

– Мы же договорились, что каждый год девятнадцатого октября будем собираться здесь и заколачивать двери на двое суток. Помнишь Себастьяна?

– Помню! – Жозе захохотала. Как раз эту фразу она вспоминала накануне, но тогда – со слезами на глазах. – А мне правда не хватает всех. Ой! Я хотела тебе рассказать… Себастьян, кажется, нашел свою настоящую любовь! С моей легкой руки!

– Ты нашла ему старушку, которая похожа на божий одуванчик и тоже любит сыпать судьбоносными выражениями?

– Вот именно! Ты попал в точку. Это моя троюродная тетка, у которой я жила! Живу… Они уже, наверное, уехали к нему в Шампань.

– Это действительно серьезный поступок, Жозе. Ты устроила чужое счастье. Наверное, это оттого, что тебя саму переполняло.

– Переполняет.

Она вдруг снова рассмеялась, но теперь уже каким-то невеселым, даже злобным смехом.

– Что с тобой? – Шарль повернулся на подушке и взял ее за руку.

– Я вспомнила про отца.

– А что в этом смешного?

– Он очень хотел, чтобы я вышла замуж в шестнадцать лет… Ты сейчас не поймешь. Я потом тебе расскажу эту историю.

Жозе продолжала тихо посмеиваться. Как интересно! Все папины пожелания сбудутся! Во-первых, она выходит замуж за богатого человека. Во-вторых, он с побережья, из Ля-Боля. И даже из рыбацкой семьи! И она не будет жить в большом городе, которого надо сторониться…

– Да-а, – проговорила она, как будто сама себе. – Папа так никогда ничего и не поймет, но будет ужасно горд, что, пройдя столь большой круг, я вернулась и сделала то, что он хотел. Это смешно! И он, и мама никогда не узнают настоящих причин моего поступка. Они не узнают, какой захватывающей была наша история с таким банальным концом.

– Ты считаешь, он банальный?

– Для них он – банальный. Конечно, история не очень обычная, но все равно таких – тысячи в мире. Как объяснить им всем, что мы пережили? Как мы любили много и сильно.

– Жозе, ты все-таки наивная! Даже если мы с тобой переживем самые богатые чувства и нам будет казаться, что центр вселенной – под нашими ногами… И даже если мы переживем тысячи сумасшедших дней, каждый из которых будет жечь своим счастьем, для других это будет всего лишь обычная история любви. Окружающие, даже наши друзья, скажут кому-то еще: «Да, они влюбились друг в друга, потерялись, встретились и наконец – поженились. Вот и все». А потом найдется какой-нибудь сумасшедший писатель, который напишет рассказ, как ты – свои комиксы, переживая вместе с нами историю любви… Впрочем, все это будет уже без нашего участия.

Но главное во всем этом: ты – моя. Я – твой. Навсегда.

Content

Кристина Лестер
Синий бриз

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10