ЛЕРИН Григорий

Морской волк

Повести

НАЧАЛО

Часть первая

1

Проходите, пожалуйста! Я вошёл. Я готовился к встрече, особо рассчитывал именно на своё появление, первый контакт, первые слова. Из бесконечного разнообразия обращений к девушкам я выбрал, как мне казалось, наиболее удачное, сразу настраивающее аудиторию на необходимое звучание.

— Доброе утро, юные леди.

Кабинет был набит голыми ногами, взбитыми чёлками, напомаженными губами, томными взглядами. Признаться, я немного оторопел от такого обилия девушек, явно проявляющих ко мне интерес.

Девицы выдохнули:

— З-з-з-сти! — И уселись прямо на столы в причудливых позах, умудряясь демонстрировать мне и лифчики, и трусики одновременно.

Я твёрдо встретил их незатейливую атаку, не смутился и не отвернулся, что было оценено, кажется, положительно и ученицами, и наставницей. Я переводил взгляд с одной на другую, из всех сил стараясь смотреть на лица. Здесь тоже присутствовало разнообразие: кто хихикал, кто важничал, кто соблазняюще приоткрывал рот, кто надменно каменел.

Пауза непростительно затягивалась. Столкнувшись с необходимостью выбора, я забыл всё, что хотел сказать. Вспомнил только, от чего умер буриданов осёл, но это не помогло.

Она сама подана мне сигнал, который красной лампочкой вспыхнул на её лице. Она краснела! Она была в очках! Её широкая юбка закрывала колени!

— Вы, юная леди! Как вас зовут? Очень приятно. Запишите телефон, Леночка.

Торопливо доставая ручку, она изобразила преданность и внимание.

Я повторил номер телефона и продиктовал адрес.

— Буду рад, если вы найдёте время и приедёте сегодня после занятий. Ну, скажем, с двенадцати до четырнадцати. Мы обо всём договоримся. Меня зовут Виктор Эдуардович Стрельцов. — Я всё-таки кое-что вспомнил. — Не тот самый и не сын тога самого.

Скоротечная обаятельная улыбка.

Фу, кажется, дело сделано. Что я ещё хотел произнести на прощание?

Пока Лена записывала, атмосфера в аудитории изменилась. Я кожей почувствовал этот внезапно образовавшийся вакуум. Сжатые губы, прямые плечи, сдвинутые коленки выражали бесконечное неодобрение. Приятная концовка с тёплыми прощаниями и пожеланиями была безнадежно смята.

— До свидания, — пробормотал я и шагнул к двери, и уже тянулся к ручке, когда в спину вонзилось:

— Старый козёл!

Я резко повернулся, рука привычно нырнула под полу пиджака. Группа отшатнулась в пугливом:

— А-а-а-а-х…

Под пиджаком ничего не оказалось, и это отрезвило меня. Я сдержался, что само по себе было приятно. Я просто обвёл поникшую стайку ничего хорошего не обещающим взглядом.

— Грязные шлюхи! — оказал я на прощание и вышел, не хлопнув дверью.

2

Я стоял на безнадёжной трамвайной остановке где-то на южной окраине города и трясся от злости.

Трястись пришлось минут сорок, пока не показалась вереница трамваев. Первым подошёл 15-й. Он долго заглатывал разбухшую в длительном ожидании толпу, потом тронулся, уныло звеня и хлопая дверьми по бокам самых нерешительных пассажиров. Следом, весело тренькая, прошли ещё три пустых пятнадцатых.

Надо взять себя в руки. Я спокоен. Я совершенно спокоен. Я абсолютно, вселенски спокоен, чёрт бы вас всех подрал! Сколько лет я пытаюсь контролировать себя, столько же плюс минимум десять, завожусь и теряю голову из-за всякой ерунды. Ну, подумаешь, назвали девки старым, вот ведь сучки! А я бы им: вы ошибаетесь, юные леди, мне всего-то тридцать три, и, как видите, я неплохо выгляжу и прекрасно себя чувствую после сытного обеда. Я совсем не старый, это просто вы ещё состоите из соплей и азбуки, маленькие шлюшки…

М-м-да… Вот если бы я овладел аутотренингом, то сейчас бы стоял спокойно и терпеливо, ждал своего трамвая, а до этого не ушёл бы с хорошей работы, хотя у меня бы не было этой работы, потому что я бы не вылетел из армии, да и до армии…

А началось всё с бабушки. Я в детстве переболел воспалением легких и после долго кашлял. Бабушка, к которой меня родители отвезли на лето, в каких-то мудреных воспитательно-поучительных целях показала мне жившего за печкой сверчка и объяснила, что такого же сверчка, только маленького, я проглотил во сне и поэтому кашляю. Как только сверчок выскочит из моей груди, так я и перестану кашлять, а для этого нужно пить парное молоко с медом. Кашлять я действительно перестал, но сверчок остался. Он рос и учился вместе со мной, четко реагируя на всякого рода психологический дискомфорт. Он вытягивал лапки, расправлял крылышки и начинал зудеть, причем, как правило, именно в те моменты, когда надо было помолчать. Я стал с ним бороться, как только вырос из детских обид, но почти безуспешно.

В двадцать лет с приходом нового тренера я вылетел из городской футбольной команды, в которой отыграл четыре года и даже около месяца был капитаном. Какие-то влиятельные болельщики пытались меня куда-то перевести, но сверчок удачно выступил в военкомате, и я загремел в армию. Там я неплохо устроился главным футболистом дивизии, дослужился до сержанта и надеялся так же лихо отбегать второй год, восхищая офицерских жен. Но по стране «пошел процесс», и наш комполка решил создать карманный спецназ, сводную группу, подчиняющуюся непосредственно ему.

Дивизия прикрывала горные заставы, мирное население было мирным, против кого спецназ, было не совсем ясно. Тем не менее недавно появившийся в полку старлей в зеленых пограничных погонах увел меня в сводную группу прямо с тренировки, когда я демонстрировал свой коронный удар-в-прыжке-пяткой-с-кувырком-вперёд. Мяч так и вонзился в «девятку», а я, вскочив на ноги, услышал:

— Молодец, сержант! Попал! Идем со мной.

Я не носил погон на футболке и удивился его попаданию.

Мы пришли в каптерку, и там я узнал о своем зачислении в группу, список личного состава которой был уже утвержден командиром.

Я вышел, гремя шипами, наклонился, запустил пальцы в гетры и достал «Приму».

— Спортсмен, а куришь, — донеслось сзади укоризненно.

— Тут закуришь… — ответил я, глядя с тоской на футбольное поле.

— Ну, покури, покури… напоследок.

Через неделю я бросил курить, как, впрочем, и весь наш взвод, за исключением Костика, которому пятнадцати-двадцатикилометровые броски были только в радость.

* * *

Подошёл мой трамвай. Я принял активное участие в посадке, за что был вознагражден местом. Ехать предстояло долго, скучно, к тому же сидя. Я закутался от недоброжелательных взглядов в одеяло воспоминаний.

* * *

Через двенадцать лет Костик разыскал в Питере меня, вдоволь нахлебавшегося слякоти, пыли и безработицы.

— Виктор, к вам приятный молодой человек! — провозгласила моя хозяйка, претендующая на звание милейшей из старушек, сдающих комнаты.

Я никого не ждал. То есть мне некого было ждать. Уволенный около года назад из армии, как говорится, без выходного пособия, когда до конца моего контракта оставалось каких-то два месяца, я поехал в Ленинград и там попытался найти Костика. Через неделю я бросил эту затею. Костик поменял адрес и растворился в огромном человеческом муравейнике. Кем я только не работал эти месяцы, тяжело и дешево. Не жизнь, не борьба, а какая-то глупая игра за существование. Вроде перетягивания каната — упираешься, трещишь, а воз и ныне там.

Костик заполнил комнату своим огромным телом, запахом обалденного одеколона и искренней радостью.

— Здорово, браток!

Да здравствует 23 февраля! Мы оба посылали ребятам открытки к празднику, и кто-то передал Костику мой адрес.

Развалясь на заднем сиденье шикарного «вольво», мы ехали куда-то за город и говорили, говорили, постоянно перебивая друг друга.

— А помнишь?.. А помнишь?..

Только самые главные общие воспоминания мы не сговариваясь отложили на потом. А оставшись вдвоём в Костином загородном дворце, за бутылкой «Абсолюта» помянули мёртвых.

— Ну, давай за Пеликаныча…

— Давай… И за Сашку.

— И за Сашку. Земля им пухом.

Хмуро помолчали, вспоминая наш единственный, маленький, но такой настоящий бой.

* * *

Ротный собрал нас, одиннадцать прапорщиков, тянувших в спецназе уже второй контракт, в девять часов вечера и обрисовал ситуацию.

Сегодня днем местными жителями прямо у загса захвачены и увезены невеста и свидетельница. Остальные не пострадали. Нападавшие опознаны, это бывший одноклассник невесты с товарищами. Невеста — дочь кого-то из штаба дивизии, жених — тоже сын какого-то папы.

Приказ: с наступлением темноты войти в аул, отбить пленных, захватить преступников. С населением обращаться вежливо. Во избежание недоразумений взять стрелковое оружие без боекомплекта, из личного состава — только сверхсрочников. Вопросы?

Мы прошлись вдоль и поперек по жениху и остальным непострадавшим, слегка поворчали для самоутверждения и успокоились.

Потом мы комфортабельно покачивались в «пазике», нахально надеясь так и въехать в деревню, но за километр до выезда из ущелья Пеликаныч остановил автобус.

— Здесь есть тропа. Выйдем к аулу в стороне от дороги.

Мы обалдели. Мы немного тренировались в горах, но только днем и со спецснаряжением. Комполка нас берег и лелеял. Мы делали классную показуху заезжим высоким гостям.

Через сто метров сорвался идущий за ротным Костик. Я успел его подхватить, поехал сам, ломая ногти о камень. Нас удержали. Ребята скисли, и Пеликаныч хмуро бросил:

— Отставить!

Мы вернулись на дорогу и дошли до выхода из ущелья. Каменистая долина отражала свет не хуже самой луны, журчала быстрая речка, виднелись огни. Всё было привычно — сонно и мирно. Пеликаныч тянул носом воздух и хмурился. Что-то ему не нравилось.

Мы приободрились на дороге, перемигивались, кивая на ротного. Мы частенько над ним посмеивались и не знали, что сегодня — в последний раз.

— По одному, бегом, с интервалом в десять секунд, вон до той гряды! — скомандовал ротный и первым выскочил из укрытия.

Автоматная очередь распластала его на каменистой насыпи. Другая прошлась по камням, за которыми прятались необстрелянные прапорщики свадебного спецназа. Я не успел решиться или не решиться прыгнуть вперед за ротным. Меня опередил Сашка-Скрипач. Он упал совсем рядом, и я затащил его обратно за камень.

— Он мёртвый, — сказал я всем.

— А Пеликаныч? — спросил кто-то.

— Отставить! — прорычал Костик. — Всем назад, к машине. Бегом, марш!

Приказ вышиб нас из шока. Мы подняли Сашку и побежали к автобусу.

— У него в мешке магазины, — хрипел на бегу Костик, оборачиваясь и чуть не касаясь губами Сашкиной щеки. — Если там засада, пробиваемся вниз по одному. Раненых и убитых оставляем. Приказ!

Я улыбнулся. Старый лис Пеликаньи! Конечно же, он прихватил магазины. А я-то думал, там тушенка, еще хотел пройтись по этому поводу. И тут же отчетливо понял, что его убили, прямо у нас на глазах, только что и насовсем. Я бежал, хлюпал носом и старался удержать дыхание.

У автобуса было чисто. Мы буквально взлетели по той тропе и вышли в тыл к двум огневым точкам противника. Сработали, как в классе, быстро и бесшумно. Семь трупов, четыре АК, три карабина. Подошли к Пеликанычу. Он нас дождался, но на большее его не хватило.

Мы пошли в деревню. В одном дворе обнаружили веселящуюся мужскую компанию. Там же нашли истерзанных девчонок. Влюблённый джигит оказался не жлоб и щедро поделился добычей с товарищами. Мы же щедро делились знаниями по рукопашно-штыковому бою. Магазины нам так и не понадобились.

Я не люблю об этом вспоминать…

* * *

Потом мы, десять прапорщиков, сидели в ожидании трибунала, а тут и по всей стране началось.

Все шишки свалили на ротного. Костика уволили, остальным трибунал заменили гауптвахтой. Так Пеликаныч прикрыл нас ещё раз, уже оттуда.

Процесс набирал силу. Его регулировщик зажигал зеленый свет и демонстрациям, и танкам одновременно. Не прошло и года, как поползли слухи об увольнении замполитов. Наш решил свалить командира полка, для чего снова вытащил на свет историю с беспределом спецназа. На этот раз главным козлом отпущения почему-то оказался я.

Последний вечер перед приездом очередной комиссии свел нашу команду в комнате отдыха. По телевизору шла какая-то средневековая пьеса. Я несколько раз пытался вникнуть в ход событий, но тут же переключался на мысли о своем персональном деле, которое завтра всплывает во всей красе.

Ребята тоже маялись, стараясь не встречаться со мной взглядами. Разговор не клеился. То же самое происходило, когда увольняли Костика. Потеря, вина и победа были общие, но каждый хотел остаться в армии.

Я крякнул и вышел на улицу покурить.

Почти следом вывалился Карик Мурадян.

— Что, закончилось? — спросил я, подавая спички.

— Нэт, — Карик смачно сплюнул. — Там уже карол плачет.

— А чего? — спросил я, думая о своём.

Карик закурил, весело блеснул в темноте глазами и выдал цитату из пьесы:

— А патаму заплакал наш карол, што патрясен предательством маркиза.

Ну что ж, довольно актуально. Я хмыкнул. Но Карик решил развеселить меня во что бы то ни стало.

— Зачем грустишь, дарагой? Давай лучше споем. — Он посмотрел на мягкие очертания гор, помолчал и добавил: — Што-нибудь такое жалобное-жалобное…

Ночью я спал совершенно спокойно и утром понял, что принял решение.

А когда я вошел в кабинет, где большие животы подпирали большие погоны, я вспомнил еще одну сцену из вчерашнего спектакля, который я вроде бы и не смотрел, и вместо бодрого «Здравия желаю» торжественно произнёс:

— Весь двор наш приглашён на торжество

Сожжения отступников от веры…

Костик был благодарный слушатель. Он ржал так, что стены тряслись.

— Ну ты дал, браток! Здорово! А они что?

— Да сначала сидели, врубались. Я уже хотел ещё раз повторить и рукой показать. Но гляжу — начали догонять. Ну а потом раскудахтались.

Костик хохотнул и сказал:

— Конечно, ты же был самый начитанный футболист в дивизии. На этот прикол я попался ещё в срочную.

Первый день в сводной группе спецназначения Пеликаныч, тогда еще просто товарищ старший лейтенант — для нас и Роберт Мелиханович — для командира, зачитал приказ о создании, назначении и так далее, а потом этак дружелюбно предложил:

— Что, хлопцы, прогуляемся?

— Это ещё куда? — спросил кто-то мудрый.

— Да за ограду, на природу. Разомнетесь, подышите.

— А можно мячик взять? — спросил кто-то глупый.

— Возьми, сержант. Конечно, возьми.

Мы бежали до привала километров десять.

Когда нам было разрешено повалиться на землю, и я смог наконец выпустить из рук проклятый мяч, ротный спросил:

— В футбол кто хочет погонять?

Раздались хрипы и бульканье. Умирающие смеялись.

Я долго поднимался, боясь оторваться от земли, а когда разогнулся, дороги назад уже не было. Я подкинул мяч и начал жонглировать. Левой ногой, правой, коленом, другим, пяткой, головой, опять коленом.

Где-то на восьмидесятом ударе мы с мячом завалились. Больше я не вставал, урвав пять минут отдыха.

— На обратном пути можешь в баскетбол попробовать, — разрешил Пеликаныч.

Я вынул штык-нож и ткнул в мяч. Он презрительно свистнул и превратился в неровный блин, который я сунул за пазуху.

— Не смогу, та-арищ старший лейтенант, мячик сдулся.

Проблема обратного пути была частично решена.

С мячиком меня доставали две недели, пока я не стал библиотекарем.

На утренней поверке Пеликаныч спросил:

— Кто любит читать книги и будет библиотекарем?

Смышлёный служивый люд молчал. Я, полслужбы провалявший дурака на футбольном поле под опекой командира, удивился, что никто не любит читать. К тому же любая должность дает какие-то преимущества.

— Разрешите мне. — Я виновато посмотрел на ребят. По их лицам понял, что опять во что-то влип.

— Разрешаю, сержант.

Пеликаныч сходил в каптерку и принёс большой потёртый чемодан с кожаными лямками.

— Вот это наша библиотека.

И следующий, и ещё много марш-бросков я бежал с библиотекой за плечами, а следом за мной неслась очень популярная в группе частушка:

Если ты урвал подряд

Книжицу и мячик,

Спецсолдаты говорят:

«Лоховатый мальчик».

Мы ещё много чего вспомнили. Костик спросил:

— Ну как, нравится?.

Я осторожно ответил:

— В общем — нравится. Но я ведь не знаю, какую цену ты за это платишь.

Костик понял, усмехнулся.

— Обошлось чисто, браток. Попал под крылышко. Сначала, конечно, силовые услуги, но потом и голова понадобилась. Сейчас я кто-то вроде младшего компаньона. Завтра решим с тобой, что и как. Ну а сегодня отдыхаем.

И пошло-поехало. Словно с неба посыпались красивые девушки, полилась музыка, танцы. Я уже не смущался своих потертых джинсов, не очень гармонирующих с окружающей дорогой упаковкой, тем более что шикарная Кристина сидела у меня на коленях так, будто именно эти колени она ждала всю жизнь. Я расслабился, поплыл. Мне было спокойно и хорошо. Я был у друга.

Когда нас с Кристиной увозили в том же «вольво», Костик крикнул:

— Крыська, последи, чтобы он сапоги снял.

— Да я в туфлях, Костик, — пропищала в ответ Крыська.

Утром я с трудом выпутался из объятий длиннорукого и длинноногого спрута, сходил в душ и все такое и вернулся в комнату одетый и немного посвежевший. Я наклонился и чмокнул Кристину в нос. Она потянулась, заворчала, потом сказала, не открывая глаз;

— Пиво и коньяк в холодильнике.

— Спасибо, — засмеялся я. — Не надо.

Мне было хорошо, несмотря на тяжелую голову.

— А тебе принести?

— Я — нормально. Вы ведь с Костей ушли далеко вперед. Но ты всё равно был очень милый.

— Ты и сейчас очень милая.

К сожалению, я совсем не помнил, насколько милым был я и — Кристина.

Она открыла глаза и с интересом посмотрела на меня, но я уже уходил, боясь быть превратно понятым. Меня ждали перемены — я торопился.

Я обернулся на пороге:

— Спасибо.

— Носи на здоровье, — вяло отозвалась Кристина.

3

Мне показалось, что у нее очень усталый вид, и я освободил кресло:

— Садитесь, пожалуйста.

Женщина села.

— Спасибо.

— Соизволил наконец-то, — закудахтало за спиной, — а то как войдут, так сидя и едут. Совсем обнаглели. А эта ещё — спаси-ибо.

Я повис на поручне. Крыть было нечем.

— И убери локоть! Он мне перед лицом тычет.

Я убрал. Я совершенно спокоен.

* * *

Костик нашёл мне работу. На 1000 долларов в месяц. Пристроил личным шофером и охранником к дамочке, которая разбила машину, сломала руку и теперь остро нуждается в моей помощи.

Для меня это были Деньги. Костик же сумму назвал без энтузиазма.

— Но это так, временно, браток. Я тебя расписал в лучшем виде, сам понимаешь, а Клин обрадовался и говорит, мол, пусть мою Наташку повозит, пока не выздоровеет, если он такой ответственный.

— Костик, да за тыщу баксов я готов по выходным ещё и выращивать розы в её горшочке.

— Вот про её горшочек ты забудь. Я же сказал, кто у неё папа. Как бы он не посадил в твоём горшочке кактус.

— Костик, я ничего такого не имел в виду, но про горшочек уже забыл. Про папу помню, что он какой-то Клин.

— Он — мой босс, браток! — серьёзно и даже с гордостью сказал Костик.

Я проникся.

— Спасибо, браток. Я о таком и не мечтал.

— А ты и не мечтай, — ответил Костик. — Вот телефон, звони.

* * *

Она подошла к сине-стальному «пассату» и спросила:

— Вы — Стрельцов?

— Да, здравствуйте.

— Привет. Будем работать вместе, мистер Бодигард, — и подала ладошку. — Наталья Васильевна.

Так и повелось: она — Наталья Васильевна и на «вы», я — Кевин Костнер, Санчо Панса, Антоний, почему-то Лаврентий Палыч и ещё многие, кого я не знал даже, и на «ты», хотя Наталья Васильевна была меня младше лет на десять и слово «вы» употреблять умела, как я понял из ее первой фразы.

Наталья Васильевна была хорошенькая, умненькая, бойкая на язык девица. Она училась в институте, а в свободное от учёбы время вела крайне распущенный образ жизни, что предельно усложняло мою работу в моральном аспекте, но не отражалось на материальном.

Я приезжал к концу занятий, вез ее домой на переодевание, или мы сразу из института ехали в бар, ресторан, на дискотеку. Там я получал свой стакан сока и тянул его, пока моя гетера завлекала: и развлекала очередного мальчика, потом вез счастливую парочку к ней домой и всю ночь сидел на кухне на страже, напиваясь кофе до тошноты. Утром я провожал джентльмена и отвозил леди в институт, оставляя машину на стоянке, чтобы вернуться через восемь часов. И так почти каждый день. Иногда мы ездили не по барам, а по магазинам, что было не менее утомительно, но зато ночью я спал дома.

Выходных у меня тоже не было, хотя каждую субботу Наталья Васильевна говорила:

— Что-то ты плохо выглядишь, мой бедный дядя Том. Ну, ничего, ничего, завтра отдохнешь от рабства.

Или что-нибудь в этом роде.

В воскресенье, часов в пять-шесть вечера, раздавался телефонный звонок, и я получал указание прибыть к тому или иному злачному месту, чтобы отвезти мою подопечную с новым кавалером в сад наслаждений.

Она ни разу не повторялась, я ни разу не сорвался. Десять маленьких зеленых Франклинов требовали жертв и помогали лучше всякого аутотренинга.

Кроме того, через пару недель я заметил, что и мой сверчок на нее почему-то никак не реагирует. Может быть, она мне нравилась. Не в смысле «стал бы — не стал бы», но я задерживал взгляд на ее вышколенном изящном теле, которое сверкало в темном коридоре, когда Наталья Васильевна шла в ванную смывать пороховую гарь отшумевшего боя. С другой стороны, она ну никак не могла мне нравиться!

Как бы там ни было, я был дисциплинирован почти двенадцатилетней армейской службой, и я был на работе. Все остальное — не мое дело.

Наталья Васильевна обращалась со мной запросто, по-товарищески, не слишком щепетильно, но зато еженедельно выдавала зарплату. Лишь изредка я ловил на себе ее вопросительный взгляд. Суть вопросов я не понимал и не отвечал.

* * *

— Сегодня полтора месяца, как мы вместе. Работаем вместе, я имею в виду, — неожиданно перебила меня Наталья Васильевна.

Мы сидели в машине у бара, дожидаясь открытия. Я объяснял ей правила проезда нерегулируемого равнозначного перекрестка, увлеченно рисуя стрелочки на бумаге. Мне казалось, что это интересно.

— Для меня они пролетели как один миг, Наталья Васильевна.

— Конечно, ведь я тебе нравлюсь. Правда, нравлюсь, а, ханжа? Только тебе не нравится мой лайф-стайл.

— Если вы имеете в виду кого-то из своих поклонников, то мне они все не нравятся. Я не люблю пьяных. И ещё я не люблю растворимый кофе.

Насчёт поклонников я соврал. У Натальи Васильевны был неплохой вкус. Не знаю, как она объясняла им мой статус и присутствие на кухне, но никто не позволял себе хамства по отношению ко мне или к ней. Это были веселые подвыпившие парни. Иногда она ошибалась, но тут же находила другого. Если отставник проявлял упрямство, на сцену выходил я с маленькой ролью:

— Дама с вами больше не танцует.

Я сам её придумал и вставил в пьесу, и Наталья Васильевна, кажется, была мне за это благодарна. Как правило, этих слов хватало, но иногда возникала напряженность. Тогда Наталья Васильевна забирала меня, и мы ехали в другое место.

За это я был ей благодарен.

— А я люблю танцевать. И не люблю учиться. Но папа отдал меня в институт, где совсем не интересно. Лучше бы отдал в шлюхи.

— В шлюхах, может, и интересно, но опасно, — пробурчал я.

Наталья Васильевна гордо взмахнула ресницами.

— При малейшем намёке на опасность я крикну «Фас!», прибежит мой маленький кухонный монстрик и разорвёт обидчика на части. Ведь так, бультерьер?

Так, госпожа, так. Бультерьер — это такая свинская собачка? Хорошо хоть не шакал, не скунс и не гиена. Мне не нравился этот разговор. Хотя сверчок полностью самоустранился, я почему-то начал звереть.

— Когда один из ваших суперменов наградит вас за особые заслуги орденом Венеры, никакой бультерьер не поможет, как бы дурацки он ни выглядел.

Она удивлённо посмотрела на меня, хотела что-то сказать. Промолчала. Потом спросила:

— А знаешь, что нужно сделать, если тебя наградят?

— Не знаю. — Я просто штриховал стрелочки.

— Надо сказать: «Служу Советскому Союзу!» — И добавила с неожиданной злостью: — А еще военный, называется. И вообще, у меня рука заживает, так что не суй нос в мои дела, Пентуриккио.

Я смял рисунок, аккуратно положил его в пепельницу и посмотрел хозяйке в серьезные злые глаза.

— Пентуриккио — это Буратино, что ли?

— Пентуриккио — это художник.

Она оставалась серьёзной, непривычно серьёзной, но что-то ещё было в её глазах: то ли обида, то ли призыв к миру, то ли приказ заткнуться.

Я остановил свой выбор на приказе.

— Ну, Буратино я еще стерпел бы, а вот за художника можно и вторую руку сломать, Наталья Васильевна. Как там у них назывался чудак, который ломал вторые руки?

Длинная, длинная пауза. Глаза в глаза.

Она улыбнулась и потрепала меня здоровой рукой по голове.

— Вот теперь я вижу, что действительно тебя замучила. Завтра отсыпайся, смотри мультики. И обязательно сходи в зоопарк. А сейчас — вперёд, Торквемада!

Этого имени я тоже не знал, да и насчет зоопарка не понял.

* * *

В воскресенье я рано утром разбудил и выпер клиента. Моя барыня еще спала. Парень хотел с ней попрощаться, договориться о встрече, но я был так настойчив, что даже довез его до метро.

Я был уверен, что сегодня у меня стопроцентный выходной, поэтому затеял небольшую уборку в своей комнатухе, потом небольшую стирку, потом небольшую глажку. Около двенадцати свернул все дела и забрался в койку. Вчерашний разговор смутно меня беспокоил. Засыпая, я подумал, что если бы Наталья Васильевна брала за это деньги, то обскакала бы своего крутого папочку за полгода.

* * *

Луна хаотически разбросала вокруг остроугольные тени. Впереди, на тусклой каменистой обочине, черное пятно лежащего тела. Я затаился в десяти шагах, на границе света и тени. Сворачиваюсь в клубок, готовясь к прыжку. Пошел! Сердце ударяет в горло, рвется выше и выше. Я холодею от страха. Наконец падаю локтями на землю, и тут же в меня входят пули. Мне не больно, но очень страшно. Что дальше?

Я просыпаюсь. Этот сон всегда заканчивается так. Ничем. Наверное, от той горной дороги отходила коротенькая тропка моей судьбы, которая заканчивалась тупиком на расстоянии одного прыжка. Я по ней не пошёл.

Я встал, включил телевизор. Будь я проклят, если там не идут мультики. И будь я трижды проклят, если это не телефон трещит в прихожей.

— Привет, Обломов! — замурлыкала Наталья Васильевна. — Зоопарк отменяется, жду тебя в «Лучике».

— А мультики?

— Какие мультики? — возмутилась Натапья Васильевна, — Тебя ждет работа. Конечно, ты вчера пытался неуклюже объясниться в любви, чтобы разжалобить моё феодальное сердце и выклянчить выходной, но я передумала. Я нашла твоё признание неубедительным, можешь попробовать ещё раз. Твой сок уже на столе. Все понял, Томатный Джо?

Я понял, что выходной не состоялся.

— Ну, что молчишь? Может быть, хочешь объявить забастовку? Создать профсоюз пажей-оруженосцев? А ты знаешь, что делают с забастовщиками в Африке?

— Ну, наверное, жарят и подают на стол к Первому мая.

— Тепло, но не очень. Им ломают руки. И первые, и вторые.

— Хотелось бы еще узнать, что сделали с борцом за права женщин товарищем Кларой Цеткин?

— Узнаешь в «Лучике». Жду. И постарайся выжать хотя бы шестьдесят два километра в час, Шумахер.

Я ехал по городу, внимательно следя, чтобы стрелка спидометра не выска-кивача за 60. Я уважаю правила, особенно разумные. Натштья Васильевна не признает никаких правил, но тем не менее она мне нравится, и, кажется, очень. Она меня вычислила и хочет обратить в свою бесправильную веру. Может быть, сегодняшний сон — это предупреждение, и я опять приближаюсь к развилке.

Нас в «Лучике» знали, поэтому накрахмаленный Чего Изволите провел меня к столику с моим соком и Натальей Васильевной.

— Добрый вечер, Наталья Васильевна, — приветствовал я её.

— Привет! — капризно ответила она. — Оказывается, до чего же это нудное занятие — ждать. Постараюсь больше не задерживаться в институте.

Я с удовольствием отметил, что, несмотря на нудное ожидание, в её коктейле не хватает одного, от силы двух глотков. Я молча пригубил томатный сок.

Обычно мы перекидывались парой фраз, потом Наталья Васильевна уходила к стойке. Не знаю, как ей это удавалось, она просто сидела с коктейлем, она была не единственной и не самой классной дамой, которые это делали, но ее тут же начинали приглашать на медленный танец. Может быть, все дело в гипсе, я не знаю.

Сегодня, по-видимому, она не торопилась. Она вообще была какая-то не такая. Трезвая, непонятная, как будто ждущая чего-то от меня. Но я никогда не вмешиваюсь в процесс. Я — статист, молча пьющий сок и возникающий в эпизодах только в аварийных случаях.

Я растерянно взглянул на неё.

Наталья Васильевна хмыкнула.

— О'кей, ледиз фест, — сказала она.

Я не понял, в чем дело, и доложил.

— А что я говорила тебе по телефону, понял?

— Кроме одного, — ответил я осторожно.

— Ну и…

— Что стало с Кларой Цеткин?

Она хлестнула меня взглядом и зло сказала:

— Её превратили в миллионы отвратительных папирос.

Потом неожиданно рассмеялась и предложила:

— Слушай, братец Иванушка, может, закажем тебе коктейль, и ты превратишься в весёлого игривого козлёночка?

— Вы же знаете, я на работе не пью.

— Ну, а если ты все-таки выходной?

— Тогда лежу дома и смотрю мультики.

Она опять разозлилась, засверкала глазами.

— Конечно, ты всю дорогу следил, чтобы не превысить скорость, ходячий Устав от караульной службы? Ты состоишь из правил, которые не ты придумал, но ты им подчиняешься…

Странно, но у меня полчаса назад стрелка спидометра вызвала такие же ассоциации.

— Мои правила разумны…

— Правила разумны, устои тверды, мужчина не плачет, поэтому всегда прав. А ты когда-нибудь плакал, Чингачгук?

Надо же, этот сон приснился именно сегодня…

* * *

— Очнись, комбат! — Наталья Васильевна трясла мою руку, лежащую на столе.

— Всё нормально. — Я выпрямился.

— Да, теперь вижу…

Её рука осталась лежать на моей. Рука просила прощения.

— А когда ты сгорбился и уплыл туда, где плачут, было ненормально.

— Горбатые тоже плачут. — Я убрал руку от неё и от стакана с томатным соком.

Получилось грубо.

— Извините, Наталья Васильевна, — ровно сказал я.

И снова томительная пауза, заполненная лишь ее серьезным взором.

Мне остро захотелось, чтобы она опять потрепала меня по голове или, на худой конец, просто улыбнулась.

Наталья Васильевна встала и направилась к стойке бара.

* * *

На этот раз я не одобрил её выбор, но это было не моё дело. На кухне меня ждали пачка молотого «Мокко» и сияющая турчанка.

— Спасибо, Наталья Васильевна, — сказал я кухне.

В ответ в гостиной хлопнула пробка, что-то упало, вскрикнула Наталья Васильевна и захихикал гость. Я подошёл к плите и поставил воду. Это не моё дело. И то, чем я занимаюсь, тоже не мое дело. Завтра сообщу об этом Наталье Васильевне, хотя не удивлюсь, если она уже приготовила мой последний конверт.

Чашка ароматного кофе грела руку не хуже мягкого пожатия Натальи Васильевны. Черт возьми, столько раз проклинал эту кухню, что уходить не хочется. Наверное, это действует натуральный кофе.

Он вошел на кухню, молодой, наглый, высокий, выше меня почти на голову и в силу этого или каких-то других жизненных принципов не испытывающий ко мне ни малейшего почтения.

— Слушай, пацан. Мы разлили бутылку шампанского. Слетай-ка в ларек, возьми ещё парочку.

Ночью эта кухня была моей, она была оплотом невинной чистоты и нравственности в окружающем бардаке. И если что-то надо было, просили разрешения войти ребята и ростом повыше, и в более нетрезвом состоянии. Сюда нельзя вот так врываться, кухня — это не Наталья Васильевна.

Я никогда не обижал гостей Натальи Васильевны, поэтому сдержался, хотя сегодня она играла не по правилам.

— Слетаешь сам, сопливый дяденька. А когда вернёшься, сюда больше не заходи, очень тебя прошу. Туалет по коридору налево.

— Да ты не бойся, я заплачу.

Интервент достал бумажник, порылся, вынул зеленую купюру и долго вглядывался в портрет президента, как в фотографию любимой перед прощанием. То, что произошло потом, было настолько неожиданно, что я даже не успел обрадоваться. Он высунул язык, лизнул купюру и вяло размахнулся. Обслюнявленный дядя Сэм приближался, явно намереваясь прилипнуть к моему лбу. Я поставил чашку, поймал кисть и вывернул, заходя ему за спину и разворачивая к стене. Закончив разворот, я резко ударил ладонью в аккуратно подстриженный затылок, и наш дорогой гость с хрустом впечатался лицом в кафель и сполз, оставляя на стене кровавый след.

Вошла Наталья Васильевна, придерживая на груди запахнутое кимоно. Она посмотрела на некрасиво лежащее тело без всякого удивления, только спросила:

— Что с Алексом?

— Сдаёт кровь на реакцию Вассермана.

— А почему из носа?

— Остальное вам может пригодиться.

Она подошла ко мне, взяла за руку и пошла из кухни. Я неловко засеменил следом, стараясь не наступать на волочащийся пояс от кимоно.

Альфонс остался лежать, оскорбительно-безразличный к Наталье Васильевне, долларам и шампанскому.

Наталья Васильевна привела меня в спальню. Милое, уютное гнездышко, отдернутое одеяло и цветное белье. Все это готовилось не для меня, но в это очень не хотелось верить.

Наталья Васильевна взяла конверт с туалетного столика.

Рядом лежал лист бумаги, на котором разбегающимися цифрами выплясывал нетрезвый семизначный номер. Ниже плясало: «Алекс».

— Ты хочешь уйти от меня, я знаю.

Она говорила медленно, как бы проверяя слова на звучание.

— Здесь твоя зарплата за неделю и сверхурочные. Я хотела добавить ещё, ну премию, что ли… Но подумала, что ты обидишься.

— Спасибо, Наталья Васильевна. Вы абсолютно правы — я бы обиделся. Вы и так платите мне довольно большие деньги.

— Да, я — не министр обороны. Учти, я не хочу тебя увольнять. Ты хорошо со мной работал. Ты не передумаешь?

— Нет. Спасибо, Наталья Васильевна, мне было очень приятно…

Мне было очень приятно находиться рядом с вами, а еще приятней было бы очутиться рядом с вами вот на этих цветочках, если бы…

— И теперь, когда я больше тебе не хозяйка, ты ведь можешь себе позволить?..

Она отпустила полы кимоно, подняла руки и обняла меня за шею.

Ну кое-что я могу себе позволить. Я крепко прижал ее к себе и осторожно поцеловал уголки губ.

«Все это готовилось не для меня, — еще раз подумал я. — Если бы Алексу не захотелось шампанского…»

Наталья Васильевна отодвинулась и грустно посмотрела мне в глаза.

— Это ведь я послала его на кухню.

Ах, ещё и это! Мало того, что она подцепила этого придурка, мало того, что взяла номер его телефона, так еще и на кухню!

Мои руки скользнули ей на бедра. Наталья Васильевна снова потянулась ко мне, но я уже поймал эти чёртовы лямки, завернул её в кимоно и обмотал поясом.

— Я плохо хранил ваше тело, Наталья Васильевна. Ещё раз спасибо за всё. Мстительно забираю с собой Альфонса. Если он вам понадобится, его телефон на туалетном столике. Спокойной ночи.

— Идите, прапорщик, — тускло ответила Наталья Васильевна.

Я поймал частника, запихал хнычущего Алекса, потом, километров через пять, без зазрения совести вытолкал его из машины.

Мне было горько, досадно, обидно. Она была так близко. Все было так близко… Она меня никогда не унижала. Даже зарплату задерживала на день-два, чтобы сказать: «Вот, я тебе должна, извини за задержку». Она это делала для меня, чтобы мне не было неловко, я это понял еще вчера. Зачем же она послала Альфонса на кухню, ведь могла же догадаться, что я его…

— Стой, шеф! — заорал я. — Разворачивай!

Завизжали тормоза.

— Куда ещё разворачивай? — грозно спросил частник.

Я сидел молча.

Шеф опустил руку и зашарил под сиденьем.

— Да нет, извини. Поехали прямо.

Шеф недоверчиво глянул на меня в зеркало. Мягко тронулся.

Я глубоко вздохнул. Когда я перестану быть прапорщиком?

4

Костик был, как всегда, бодр и жизнерадостен. Мне очень не хотелось его огорчать и не пришлось.

— Поздравляю, старичок, — сказал он почти нараспев. — Ты делаешь стремительную и бескровную карьеру, что в наше смутное время — большая редкость. Ты больше не работаешь на дочку, а работаешь на самого Клина, и знаешь кем? Первым в стране частным детективом. Ну что, доволен?

Я всё порывался вставить слово, но тут сделал горлом сухой «глык» и замер.

— Ты что, с бодуна? — заботливо поинтересовался Костик.

Я замотал головой, и он продолжил:

— Вчера вечером гоняли шары, и Клин мне нарисовал ситуацию. Ну, Клин, ну, голова! Запрещения на деятельность нет, гонорары могут состоять из любого набора цифр, информация конфиденциальна. Передовой способ отмывания денег. Вош энд гоу. Гений!

— Так я что, буду прачкой?

— Нет, браток, деньга Клин обслуживает сам, поэтому они у него так быстро размножаются. А ты будешь этим… Тьфу ты, прямо склероз, ну мы все в детстве про него читали…

— Мойдодыром? — догадался я.

Смеяться Костик любил и умел. Отсмеявшись, вспомнил:

— Да Шерлок Холмсом, браток. Представляешь, вылетело, из головы, и всё тут.

Я представил, и перспектива сразу захватила меня.

— Власти, налоги, крышу и бухгалтерию Клин берёт на себя. Помещение есть. Ты делаешь обстановку и даешь объявление. Детективное агентство «Луч» — это Клин сам придумал, луч надежды у потерявших веру. Он тебе платит подъёмные, пока не развернешься, а пойдут клиенты, гонорары — твои. Да, ещё купишь компьютер и возьмешь секретаршу, ноги и грудь от зубов, и все остальное. Кстати, Кристина передает тебе пламенный привет.

— Спасибо. А сколько ей платить?

— Крыське?!! Она что, с тебя деньги требует?

— Секретарше, Костик.

Костик остыл и усмехнулся.

— Браток, если ты начнешь платить кому-нибудь в этой стране, то уже не остановишься. Позвони по училищам, у них практика на носу. Выберешь на свой вкус и бесплатно. Ощути хоть раз себя эксплуататором.

— Спасибо, браток, — сказал я с чувством.

Я ожил. Вот она, работа, в которую можно уйти с головой. И ни о чем больше не думать. Да и кто не мечтал и в детстве, и в зрелости стать детективом?

— А ты и не мечтай. Вот адрес, езжай.

* * *

Славу Богу, приехали. Я повернулся к выходу и с удивлением ткнулся в не по голосу невысокую женщину, растущую вширь и глупо накрашенную.

— Я выхожу, не видишь, что ли? — Она была рада пообщаться. — Толкается тут.

— Конечно, я должен был уступить место именно вам, уважая ваш почтенный возраст.

Это был удар ниже пояса, но я в училище получил такой же и мстительно отыгрывался.

Она повернулась и, яростно работая локтями, вбуравилась в толпу. Я двигался за её ускользающим задом, вспоминая, как мощно в своё время пробивал пенальти.

— Хотите, угадаю, сколько вам лет? На сорок делится? А на пятьдесят? С большим остатком?

Женщина молча спешила к выходу, не пытаясь сопротивляться. Мне стало стыдно. Я пробормотал ей вслед:

— Простите, мадам, мы оба не читали Карнега.

Я успел проскочить переход на зелёный свет и направился в своё агентство, старательно обойдя стоявшую на краю тротуара крикливую тётку, пока она тревожно рассматривала своё лицо в зеркале пудреницы.

* * *

Под детективное агентство Клин отхватил чудненькую двухкомнатную квартиру в доме с окнами на Московский проспект. Клин передал мне через Костика десять тысяч долларов на ремонт и всякие приобретения, Я уложился в неделю, практически ничего не истратив.

Заехал Костик, заглянул в комнаты и озабоченно сказал:

— Браток, знаешь, чего здесь не хватает?

— Ты ещё не был на кухне, — интригующе ответил я. Там стояла моя гордость — большая импортная кофеварка, и я надеялся, что Клин не удер жит ее стоимость из моей зарплаты.

— Браток, здесь решительно не хватает портрета Дзержинского и лужи крови на полу. Ставлю сто баксов против всех твоих расходов, что ты нанял гопников за бутылку, а известь и краску своровал на стройке.

Я сник. Костик похлопал меня по плечу.

— Ничего, ничего. Оботрешься. Я тебе пришлю спеца по интерьеру. Он сначала будет долго смеяться, но потом спроектирует офис и возьмет недорого. А сейчас у тебя кабинет следователя, куда люди добровольно не ходят. И ещё, если Клин дал тебе десять тонн на обустройство, то не надо приносить ему девять тысяч девятьсот девяносто сдачи и ворох квитанций на остальные. Он этого не поймёт. А будет не хватать — вот тогда подсчетаешь, сколько, и сообщишь, но уже окончательно. — Тут Костик замялся, — Кстати, я рассказал Клину про «Мойдодыра». Ему понравилось. — Костик виновато глянул на меня. — Так что «Луч» отменяется, браток.

— Да ты что, Костик, шутишь?

— Мужайся! — Костик снова похлопал меня по плечу. — Клин уже оформил документы на «Мойдодыра». С такими людьми не шутят.

— Но клиенты! Они же не пойдут.

— Я тоже Клину об этом сказал, но он говорит, что клиенты не пойдут, а побегут, только для того чтобы посмотреть на этого… ну, в общем, на человека, который такое придумал.

— Смотреть-то они будут не на Клина, а на меня.

Костик рассмеялся:

— Ну и ладно. А кто не пойдёт — тот не клиент. Да и, честно говоря, я не знаю, нужны они Клину или нет.

— Клиенты нужны мне, браток.

Мы потрепались ещё немного, и Костик уехал. На кофеварку он так и не посмотрел.

Потом всё действительно пошло удачно.

Приехал Сема, интерьер-дизайнер. Он совсем не смеялся, наоборот, был серьезен и деловит.

— Обратите внимание на интеллект вашего предшественника, Виктор. Посмотрите, какая стерильная безликость, ни одной мысли в интерьере.

Я с обидой взглянул на Семину спину, следуя за ним на кухню. Но промолчал.

— Вот, например, ваша кофеварка. Изящная, удобная, полезная вещь. Таким же красивым и удобным должен быть офис.

Мы вернулись в комнату. Сема достал блокнот и ручку.

— У вас прекрасный объём, Виктор. С таким объемом просто работать. Вот так… — И шариковая ручка снесла стены коридора, объединяя его с комнатой в просторную приемную. — Так, так и здесь вот…

Появилась ещё одна дверь в стене. Ванная стала душевой, слилась с туалетом, рядом образовался просторный стенной шкаф. Я заинтересовался.

Сема увлечённо набрасывал вывеску.

Он почти закончил, потом задумчиво повернулся ко мне.

— Вот только знаете, Виктор, «Мойдодыр» — это не совсем понятно. Мне кажется, в вашей сфере лучше звучало бы какое-нибудь многозначное название, имеющее более широкий спектр ассоциаций. Ну, скажем, «Стена», или «Пояс», или «Кольцо»… Или «Надежда»… «Луч», наконец. Но «Мойдодыр»… Оригинально, конечно. Хотя, возможно, я недопонимаю… А какие ассоциации возникают у вас? Чистота, порядок? Я имею в виду в криминальном аспекте.

— Деньга, — честно ответил я, не желая казаться умнее, чем я есть, и тем более умнее Семы.

Сёма глубоко вздохнул и посмотрел на часы.

— Двести долларов. Можно в российских. И сегодня же пришлю вам телефоны подрядчиков, которые сделают всё как надо. До свидания.

Я тепло и уважительно попрощался с Семой и деньгами. Так мне не платила даже Наталья Васильевна.

Фирмачи тоже уложились в неделю. После них золотистые стены и потолок отлично гармонировали с малахитовой обивкой кресел, светлой панелью моего стола и в тон ему сейфа с баром. Затемненная приемная призывала к строгости и конфиденциальности. Было здорово, так здорово, что я решился нарушить приказ. Ну не называть же вею эту красоту «Мойдодыром»!

Я позвонил Семе, поблагодарил и попросил его переделать вывеску, «Мойдо-дыра» заменить на МДЦ. Кроме того, я спросил, где можно заказать удостоверение. Сема похвалил меня за находку и уверил, что все будет в лучшем виде.

А с бумагами Клин пусть сам разбирается.

У меня еще оставались деньги, и я купил телевизор, видик, кинокамеру, фотоаппарат и игрушечный пистолет в кобуре, чтобы, когда никто не видит, потренироваться выхватывать его из-под мышки.

Когда от денег почти ничего не осталось, я вспомнил о компьютере и приступил к завершающей стадии — найму секретарши.

Я оттягивал эту операцию, сколько было возможно.

С одной стороны — все просто. Я приезжаю в ПТУ, и мне на шею бросается целая ватага девчонок с визгом: «Меня, меня, меня!» С другой стороны, я не очень-то привык выбирать женщин, скорее, даже наоборот. С третьей стороны, я плохо знаю эту столичную, столичинную, столикую молодежь, хотя себя не считаю стариком. Поэтому хотелось бы нанять не крутую девицу, как советовал Костик, с ногами и грудью от зубов, а попроще, такую, чтобы не мешала работать мне и сама приносила пользу. С остальных сторон тоже угрюмо напирали проблемы.

И вот сегодня утром я собрался с духом и позвонил. Оказалось, везде идут занятия и будут идти еще две недели. Это меня никак не устраивало. Наконец я попал в заведение, где из учебы не делали культа, и мне восторженно предложили «посмотреть девочек».

Туда я ехал в отличном настроении, и нужный трамвай сразу подошел к остановке. Так мало того, что меня обозвали старым козлом (вот ведь сучки!), мало того, что всю обратную дорогу меня мучили не очень веселые воспоминания, но я еще и не знаю, нанял я секретаршу или нет. Ведь моя последняя фраза не коснулась из присутствующих только меня.

* * *

Я сидел в кабинете и гадал: придёт — не придёт.

Пришла.

В приемной раздались робкие шаги, в дверь постучали.

— Заходите, юная леди!

Вошла опрятная старушка, за ней бесшумно прокрался какой-то засаленный мутный тип, явно с похмелья.

— Здравствуйте, — чинно сказала бабулька. — Мы к вам.

— Здравствуйте. — У меня заколотилось сердце. Неужели клиенты? Пусть не очень внушительные, но чем чёрт не шутит.

Бабуля начала излагать. Она вышла в магазин, захлопнула дверь, а кошелек дома оставила. Магазин-то рядом, не беда и два раза сходить, так ведь и ключи в кошельке лежат. Проблема. Дочка с зятем поздно придут, а дома кошка Муська голодная. Муська, конечно, и из аквариума поест, но вот дочка вернется, Муську убивать будет. Муську жалко. Опять проблема. Попросила соседа Палыча помочь, так он хочет топором дверь рубить. Дверь жалко, да и Палыч за порубку пять тысяч требует. Их тоже и жалко, и нет — пенсию задерживают.

Тип Палыч слушал внимательно, изредка печально кивая.

Когда бабкина повесть дошла до этого персонажа, он оживился, сглотнул, забегал глазами и подтвердил:

— На раз бы дверь расхрячил.

— Да уж просила помолчать-то, не видишь, де находишься? — прикрикнула бабуля и продолжила: — Палыч-то и надоумил, мол, тут один человек появился, детектив. Как в кино, говорит. Пойди, Матвеевна, попроси. Пожарная лестница-то совсем рядом с кухней, а их там специально учат по форточкам лазать.

Ага, а еще по погребам с капустой и чердакам с бельем, и подсматривать в замочные скважины, и подслушивать в туалетах «хрущевок». Все ясно, дорогие гости, пора вас выпроваживать.

Старики — народ мудрый. Палыч все кивал, а бабуля уже почуяла мой созревающий отпор и заторопилась:

— Я и пошла, и хорошо, что пошла, ты тут сидишь, милок, такой молодой, серьезный, крепкий, ведь не откажешь бабке-то, а? А я бы тебе с пенсии бутылочку купила.

Палыч перестал кивать, сглотнул и посмотрел на меня с возрастающим уважением.

А я смотрел то на свой единственный костюм, который, несмотря на ежедневную службу Наталье Васильевне, выглядел почти как новый, то на перемотанные венами беспокойные бабкины кулачки.

Матвеевна хитро прищурилась и выложила последний козырь.

— А ко мне скоро внучок из Череповца приедет, он, когда гостит, всё во дворе с мячом бегает. Прошлый год у соседей на двери букву «Хвэ» написал. Хвашисты, значит. Так я ему накажу, милок, строго-настрого накажу, чтобы он стекла твои не би-и-л.

— Что вы, бабуля, то лебезите, то наезжаете. Вроде бы не баба-яга, да и я — не Иванушка.

Бабуля поджала губы.

— А вид-то у тебя как у русского, милок.

Я тяжело вздохнул. Снял пиджак. Деваться было некуда.

— Иди, бабка, показывай свою хворточку. Квартира хоть точно твоя?

На пороге мы чуть не столкнулись с Леной и девушкой из её группы.

«Никак бить пришли, — подумал я. — Остальные за углом».

Девушки изумленно уставились на наш маленький караван с замыкающим Палычем.

— Заходите, юные леди. — Я широко улыбнулся. — Отлучаюсь буквально на пять минут по хозяйственным вопросам.

Пять минут — это было мягко сказано. Пока я, пачкая рубашку, лез на четвертый этаж, извивался в узкой форточке, падал на пол и шел по темному коридору, опасаясь наступить на Муську с аквариумом, прошли все десять.

Я вышел из квартиры в подъезд. Бабуля поджидала меня у двери. Она цепко осмотрела карманы моих брюк и рубашки, видимо, осталась удовлетворена, запищала без запятых «Муся-мусямуся» и исчезла за щелкнувшей дверью.

Кажется, с бутылочкой я пролетел.

За следующей дверью меня поджидал Палыч. Он вцепился в рукав моей рубашки так неожиданно, что я чуть не провел контрприем, и жарко зашептал:

— Слушай, разведчик, дай пять тыщ на банку, душа просит…

Тут он настолько замысловато совокупился со своей душой, что я поверил и пролетел на пять тысяч.

Еще за двумя дверьми меня поджидали две юные мисс, удобно развалившиеся в креслах и курящие мои сигареты.

Я прошел в ванную, вымыл руки, попытался почиститься, но ещё больше размазал грязь на рубашке. Пришлось явиться персоналу в таком несолидном виде. Надев пиджак, я почувствовал себя чуток уютнее.

— Это Лиза, — ответила Лена на мой вопросительный взгляд. — Моя подруга. Мы решили поехать вместе, посмотреть, ведь неизвестно, что и как.

Ясно. Эскадренный миноносец «Стерегущий» на боевом дежурстве.

— Ну что ж, все правильно и разумно, — кивнул я. — Наверное, я произвёл не очень хорошее впечатление на вашу группу?

— Да что вы, Виктор Эдуардович, — восхищённо заговорила Лена. Лиза, видимо соглашаясь, закатила глаза. — Когда вы ушли, девчонки просто визжали. Мне теперь все завидуют.

Лиза хихикнула, вернула глаза на место и добавила:

— А Вардаева ещё сказала, смотри, Ленка, он крутой, застрелит тебя из пистолета, только не из того, что под пиджаком…

— Вардаева — это ваша классная дама? — поспешно перебил я.

— Вардаева — это наша такая девочка, — подхватила Лена. — А мастачка, та тоже от вас прибалдела. Ей очень понравилось, как вы нас шлюхами назвали. А то она всё: девочки-девочки…

— Да она там просто кипятком… — хотела уточнить Лиза.

— Отставить! — резко скомандовал я.

Они удивленно уставились на меня невинными глазенками.

— Я знаю, что делают кипятком. — Я упёр взгляд в Лену.

Она испуганно заморгала, повернулась к подруге.

— Ну что ты, Лизка, как дура? Виктор Эдуардович и так знает.

— А что я такого сказана? — удивилась Лиза. — Я вовсе и не вас имела в виду. Она от любого мужика кипятком… Ой! — Получив локтем в бок, Лиза смешалась, но закончила свою мысль: — Даже от Твикса.

Потом, обиделась и замолчала. Я примиряюще улыбнулся:

— И кто такой этот «даже Твикс»?

— Твикс — это у нас такой учитель физкультуры, — с готовностью доложила Лена. Она мне нравилась всё больше. — Он нам про Шварценеггера рассказывал, а потом спросил, как будет «близнецы» по-английски. Ну, некоторые девочки знали, только забыли. А он говорит — твикс. Тогда девочки его Твиксом и прозвали.[1]

— А вот и нет, вот и нет, — не выдержала Лиза. — Это его Вардаева первая так прозвала: Твикс — ватная палочка.

Я было открыл рот, но, увидев в Ли-зиных глазах неистовое ожидание моего «А почему?», решил пока не спрашивать.

Лиза все-таки хотела объяснить, но Лена опять толкнула ее в бок.

Тогда Лиза вспомнила:

— Мы ещё хотели узнать насчет зарплаты.

— Но я же все сказал вашей наставнице. Разве она вам не передавала?

— Мы хотели спросить именно у вас, правда, Ленка?

Лена кивнула. Меня этот вопрос тоже как-то беспокоил. До Костяного совета я считал, что бесплатно работать можно только в армии.

— Машу баксом не испортишь, — подбодрила меня Лиза.

— Ну, видите ли, юные мисс, дело это новое, неизученное, — затянул я волынку, но сразу устыдился. — Леночка, у меня пока нет фондов на вашу зарплату. Может быть, я смогу выплачивать премии с каждого клиента, ну, скажем, три, может, пять процентов. Как вам такой вариант?

Лена опять кивнула. Лиза закатила глаза.

Я выдал основную мысль:

— Но в первую очередь, юная леди, мы с вами должны думать о работе и только о работе.

Лиза вернула глаза в нормальное положение.

— Правильно, Виктор Эдуардович! — поддержала она меня. — Без труда не трахнешь рыбку никуда.

Я открыл рот, но не нашел слов благодарности.

— Что вы так смотрите, прямо в красную краску вогнали. Это же пословица такая.

Я сглотнул и обратился к Лене:

— И последнее, Леночка. Приходите, пожалуйста, на работу одна, без подруг. У нас серьезное дело, а не сеанс одновременной любви. Если вы согласны работать, конечно.

Лиза закатила глаза.

Лена встала и чётко отрапортовала:

— Я согласна у вас работать, только без секса.

Я остался доволен своей новой первой секретаршей.

5

На следующее утро Лена уже поджидала меня у вывески: «МДД. Детективное агентство». Она была без очков, в очень мини-юбке и раскрашена всеми цветами радуги. Я остолбенел, потом поздоровался:

— Доброе утро, Леночка.

Довольная эффектом, она радостно ответила:

— З-з-сти, Виктор Эдуардович, — и, пока я возился с замками, спросила: — А можно, я буду звать вас чиф?

Детективом быть лучше, чем телохранителем. Наталья Васильевна бы разрешения не спросила.

— А кто это такой? — осторожно поинтересовался я, открывая дверь и пропуская вперёд юную леди.

— Ой, вы не знаете?! Да это шеф по-английски. Это — круто!

— А шеф что же, в мешочек? И вообще, зачем меня звать как-то иначе, чем я зовусь?

— Шеф — тоже круто. Ну, хотя бы шеф, а? — Леночка повернулась ко мне. — Ну, пожалуйста.

— Зачем же так серьезно? Шеф? А мне вас тогда как величать, подшефная?

Она отшатнулась, окаменела лицом и отчеканила:

— Я всерьёз говорила, что без секса.

Я не сразу понял, а потом неловко рассмеялся.

— Извините, юная мисс. Я не имел ничего такого в виду.

На что она, пожалуй логично, возразила:

— Не имели бы — не извинялись бы, шеф.

Нужно было ввести ее в курс дела, но я сам плохо представлял себе рабочий процесс, в частности, чем должна заниматься Лена, кроме заваривания кофе, болтовни и сидения за отсутствующим компьютером.

— А не заварить ли нам кофе, Леночка?

— Ну что ж, можно и кофе, — ответила она. — Только мне не очень крепкий и сахара три ложки.

— Да хоть три с половиной. А мне покрепче и две ложки сахара.

Она поняла.

— Это мне варить, что ли?

— Ну, давайте нарушим запрет и вызовем Лизу.

Она поняла ещё лучше. Умница.

— Нет, я сама. А растворимого нет, шеф?

Я пожал плечами. Растворимый остался у Натальи Васильевны, но я там был охранником, а здесь я — шеф.

Когда мы пили кофе, я наконец решился ради дела пожертвовать своей тысячей баксов, заработанных у Натальи Васильевны.

— Сегодня поедем покупать компьютер. Работать на нём вам, так что и выбирать будете вы, Леночка.

Она обрадовалась, возбудилась и обрушила на меня все знания, которые получила за три года учёбы. Моего внимания еле хватило минут на пятнадцать, потом я нещадно зевал, прикрываясь пустой чашкой.

Меня спас телефон. Я снял трубку, выслушал приказ быть на месте через двадцать минут и три-четыре коротких гудка и радостно повернулся к Лене.

— Поход отменяется. У нас первый клиент.

Мы кинулись наводить порядок.

* * *

Я не ждал клиентов так скоро, поэтому был в джинсах и, слава Богу, белой рубашке. Лена тоже не ждала, но была празднично подкрашена и сверкала коленками. Оставалось оформить ее сиротливый, без компьютера, стол. Мы быстренько переставили на него телевизор с видиком, и у меня осталось время сбегать за цветами.

Лена сама соорудила из всего этого какой-никакой натюрморт, уселась за стол, вынесла правое плечо вперед, изогнулась в пояснице и приняла интригующий вид.

— Ну, как?

— Клиент — дама. Губки бантиком надо делать мне.

— Вы — мозг агентства, шеф. А я — его тело, — нравоучительно сказала Лена. Видимо, она это вычитала в учебнике по секретарству.

— Я бы предпочёл, чтобы вы были лицом. Значит, она заходит, вы…

— Я всё запомнила, шеф. Не волнуйтесь. — Она снисходительно улыбнулась.

* * *

Наша первая клиентка была действительно Дама.

Чёрный костюм, ослепительно белая рубашка с черным галстуком, черная шляпка с вуалью, из-под которой глядели умные внимательные глаза. Ничего лишнего, никаких рюшечек, висюлечек, кроме внушительного перстня на пальце.

Я встал.

— Доброе утро, дорогая мадам. Прошу…

— Это и есть ваш офис?

Ушат, озеро, Ниагара презрения!

— Агентство, с вашего позволения, мадам. А это я называю кабинетом.

— Кабинетом?! А себя вы называете частным детективом? В таком виде?!

Я испугался, что сейчас она крикнет: «Вон отсюда!», и начал оправдываться:

— Мы недавно открылись, дорогая мадам, и не ждали так рано. К тому же сегодня немного жарковато, поэтому я позволил себе расстегнуть одну… три пуговицы на рубашке.

Я застегнулся.

— А эту немытую девицу на входе вы как называете?

Посетительница всё ещё не садилась. Её глаза, в общем-то, совсем не умные, а скорее, какие-то рыбьи, пристально глядели на меня сквозь кольчугу вуали.

Сверчок у меня в груди расправил лапки и тихонько застрекотал. Я, как ни странно, обрадовался, что он не покинул меня. Конечно, я не выбирал Ленку из тысяч, но и не схватил первую попавшуюся Вардаеву.

— Секретаршей. А вас я называю — мадам. Садитесь же! — Это прозвучало несколько раздраженно.

— Не смейте мне грубить!

Она подошла к столу и села на краешек кресла.

— Я владею посудным магазином и привыкла к порядку. Мои служащие и в жару одеты в тройки и при галстуках. У меня неотложное дело, и я плачу валютой.

Ради первого клиента, тем более дамы, таким объяснением можно было удовлетвориться.

— Хорошо, мадам. Валюту мы тоже берем. Давайте перейдем к вашем делу.

— Вы не похожи на детектива.

— Это первое впечатление. Кольт, буденовка и квадратная челюсть лежат у меня в сейфе.

— Там же лежат и ваши мозги! В моём посудном магазине…

— Я понял, мадам. В вашем посудном магазине мозги хранятся в атташе-кейсах.

Вуаль пошла пятнами. Мадам захлебнулась негодованием.

— Вы не заставите меня уйти. Я потратила на вас время. Я деловая женщина и всегда несу свой крест до конца. Я…

Клиентка осеклась, видимо решая, говорить или нет о своем посудном магазине. Я тут же пришел на помощь:

— Так что там за неотложное дело у нас в посудном магазине?

— Магазин здесь ни при чём. Это мои соседи на побережье. Они изнасиловали мою девочку, мою Энни-Кэрол. Она беременна!

Бронежилет под её костюмом дрогнул. Сквозь вуаль блеснула влага.

— Энни-Кэрол? — переспросил я машинально.

Господи, как стыдно! У человека горе, а я наглею и куражусь.

Она клацнула затвором голосовых связок.

— Её зовут Энни-Кэрол. Что вас удивляет?

— Я прошу прощения тысячу раз, мадам. Конечно, Энни-Кэрол. В самом деле, мадам, если как-то и назвать дочку, то именно Энни-Кэрол. Это первое имя, которое обычно приходит в голову после благополучных родов.

— Вы с ума сошли, клоун несчастный! Какой идиот! Энни-Кэрол — собака! Таиландская болонка!

Поворот нашей беседы в прежнее русло меня почему-то обрадовал. Поворот событий — ошарашил.

— Так ваши соседи…

— Конечно, не сами соседи. Какой кретин! Кто-то из их собак.

— И?..

— Я хочу, чтобы вы узнали, чья это собака. Я их уничтожу. За это я готова заплатить вам двести долларов.

— Мадам, но, может быть, это какая-нибудь бродячая собачка обесчестила душечку Кэрол?

И снова цунами ледяного презрения.

— Энни-Кэрол! На вилле, где мы отдыхаем, нет бродячих собак! Бродячие собаки — это ваша компания, вас и вашей девки, которая только и умеет, что подслушивать у двери.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась Леночка. На ее, по-моему, относительно чистом лице опять горела красная, да нет же, багровая, и не лампочка, а прожектор.

— Как меня назвала эта с-с-с…

— Вы что-то хотели, юная мисс?

Мне удалось этим возгласом предотвратить ее обращение к клиентке, но Леночка снова открыла рот и выглядела при этом очень нецензурно.

— Не смейте на меня ссыкать! — напомнила о своих правах мадам.

— Стоп, стоп, стоп, милые дамы. Елена, замолчи! Мадам, не распоясывайтесь!

— Я не ношу поясов, наглый вы невежа! Я плачу вам деньги. Пусть она не медленно выйдет.

— Она выйдет, когда я попрошу. Что касается вас…

Спектакль был сорван, и сцена молила о занавесе. Один из актеров безнадежно перепутал роли. Я надеялся, что им была наша первая клиентка.

— Мадам, вы ворвались сюда, как слон в посудную лавку. Вы оскорбили меня, мою секретаршу, наконец, вы оскорбили Сему! Своим нелепым предложением вы оскорбили ещё и нашу профессию. И все это за каких-то ноль целых две десятых килобакса. Что нам делать с нашей уважаемой клиенткой, юная леди?

Лена бурно повернулась, но, видимо, «леди» подействовало лучше, чем «мисс».

— Гоните её в шею, шеф!

— Вы слышали, мадам? Идите в шею. А ваши деньга сверните трубочкой и засуньте лапочке Кэрол в место преступления, только перепишите номера, чтобы уличить соседскую собачку, когда она побежит менять доллары в ближайший «Макдоналдс», Прошу вас, несите свой крест до конца, но в другое место.

— Вы пожалеете…

Она встала и пошла к выходу.

— Грязная свинья без галстука, — сказала она бесцветным голосом.

— Ваша шляпка, мадам!

Она остановилась, коснулась вуали, потом полей.

— Что такое?

— Я хотел вас поздравить. Ваша шляпка, как и кастет на среднем пальце правой руки, как нельзя лучше подходят к вашему имиджу. Да наденьте вы на голову хоть унитаз, моя хрустальная леди, вы не походили бы более на крестоносца.

Я позавидовал её выдержке, когда она молча уходила. Но я, кажется, тоже был неплох.

— Давай, давай, вали, — сказала ей вслед Леночка противным голосом, — таиландская бабушка.

Хлопнула дверь.

Лена постепенно приняла нормальную окраску.

— Ох и здорово вы её, шеф! Я ей ещё хотела сказать…

— Елена, чтобы этого я больше не слышал! Достаточно было вчерашнего извержения сексуальных премудростей из твоей подруги.

Ленка дёрнула плечиком и ушла в приемную. Я неожиданно почувствовал усталость.

Всё было не так уж здорово. Конечно, меня устраивало, что не пришлось сидеть на кухне ещё и при Энни-Кэрол, но меня опять понесло — вот что плохо. Нужно было просто отказаться, а не разыгрывать голодного Ниро Вульфовича. Кстати, нужно ехать за компьютером и заодно где-нибудь перекусить. Я собрался позвать Лену, но она сама возникла в дверях с подозрительно хитрой мордахой и торжественно провозгласила:

— К вам клиент, шеф. Правда, он не записан на сегодня, но, может быть, вы найдёте время?

Она лукаво подмигнула и исчезла за дверью.

В двери появился живот. Я привстал, чтобы приветливо сказать: «Прошу вас», но живот всё ещё протискивался в проём. Это продолжалось долго, и я занервничал. Живот колыхался, помалу продвигаясь вперед, как инопланетянин с какой-то совершенно идиотской планеты. Наконец появился и его ведомый, потный мужчина средних лет в тесном светлом костюме «сафари».

— Заходите, прошу вас, — всё-таки сказал я, успокаиваясь.

Мужчина заполнил собой кресло. Из-под рубашки заинтересованно выглянул пупок.

— А неплохая у вас курочка… Вы — детектив, не так ли?

— Да, я частный детектив. И курочка неплохая.

Ленка легонько ударила каблуком в дверь.

— Вы проводите конфиденциальные расследования?

— Совершенно верно, уважаемый.

— А какова степень конфиденциальности?

После каждого вопроса он внимательно следил за артикуляцией моих губ, и так же внимательно глазом-пупком на меня смотрел живот. Он меня так заинтересовал, что я не сразу спохватился, что отвечаю животу, а не его владельцу. — Ну, в какой… В кубе, в докторской, в превосходной степени…

Опять легкий стук в дверь. Наверное, Елене показалось, что меня снова заносит. Мне же показалось, что она снова подслушивает. Спокойно, детка, ситуация под контролем, но ты свой нагоняй обязательно получишь.

— То есть я имею в виду абсолютную конфиденциальность, уважаемый.

— Что это? — Пупок покосился на дверь.

Я пожал плечами.

— Курочка снесла яичко.

Он придвинулся к столу и многозначительно произнёс:

— Я хочу, чтобы вы последили за мой женой.

Да, в нашей стране не воруют бриллианты и богатых наследников. Я посмотрел на пупок, но он спрятался под рубашку. Абсолютная конфиденциальность. Клиент не стал держать паузу: — Мне нужны доказательства измены. Я оплачиваю вам расходы на слежку, разумные, конечно, но результатом вашей работы должны быть именно доказательства. Четкие снимки или видеозаписи. Ну, сами знаете, не мне вас учить.

— Простите, снимки чего?

— Хороший вопрос. Это могут быть поцелуй или объятия, рука на груди, под юбкой, если повезет, знаете ли… Но поцелуй или объятие должны быть обязательно страстными, это непременное условие.

— И в какой степени страстными?

— В докторской, хе-хе, в докторской, молодой человек.

— Вы разрешите, я закурю?

— Да сколько угодно, молодой человек. Я-то пять лет как бросил. Говорят, вредно для здоровья.

— А вы уверены, что объятия будут?

Я пустил дым вверх. Что ж, на без рыбье и рак — рыба.

— Будут, будут непременно. — Клиент заулыбался, расслабился и опять дал крен в мою сторону. — Я не сплю с ней уже два года. В смысле, интимно не сплю. У меня есть курочка, не хуже вашей, знаете ли. И вот с месяц назад моя благоверная отпросилась устроиться на работу, в офис к подруге. Офисы-шмофисы. А там и мужчины есть. Так что всё будет со временем. И объятия, и поцелуи.

Та-а-ак. Всё ясно. Наверное, сегодня день такой. Магнитные бури. Надо просто отказаться и сделать это тактично.

— Видите ли, мне всё-таки кажется, что простой развод вам обойдётся дешевле, чем мои услуги.

— Вы очень разумный молодой человек, и я оценю вашу работу по заслугам. Не беспокойтесь, оплата будет гораздо выше, чем за развод в загсе. Мы прекрасно поняли друг друга, хе-хе-хе.

Посмеявшись, он уточнил:

— Молодой человек, развод — это грязное дело. Взаимные оскорбления, разделы. А у меня круг знакомых, имущество, знаете ли. А ваши доказательства все изменят, абсолютно все, вплоть до того, что она уйдёт от меня в одном платье и с сумочкой через плечо.

Моя сигарета догорела, и я ждал, когда выглянет пупок, чтобы воткнуть в него окурок, но инопланетянин затаился. Тогда я погасил окурок в пепельнице, встал и прошелся, разминая ноги.

Я совершенно спокоен. Это просто деловое предложение, и я волен его принять или отказаться, причём отказаться деликатно, де-ли-кат-но.

— Вы можете найти специалиста, и он сделает вам фотоэтюд, на котором ваша жена будет захвачена врасплох как угодно и с кем угодно, хоть со слоном из зоопарка, который умер от воздержания пять лет назад. И тогда она уйдет от вас в одном тампаксе и с использованным презервативом через плечо. А сейчас — извините, у меня обед.

Он растерялся, заколыхался, вставая и одергивая рубашку.

— Я, знаете ли, не понял, молодой человек, вы отказываетесь от дела или у вас обед?

— Обед.

— А после обеда?

— Отказываюсь.

Он задумчиво двинулся к дверям, поправляя съехавшие брюки. Я повернулся к окну, опасаясь увидеть еще какой-нибудь глаз. Отворилась дверь, ещё минута, и он протиснется, уйдёт.

— А вот насчёт фотоэтюда. Вы не подскажете, как мне обернуться?

— Обернись ясным соколом, жирный ублюдок! — заорал я. — И лети к своей курочке, пока я из тебя шмофис не сделал.

Что за чушь я несу!

Я ещё не успел остыть и приступить к анализу своего поведения, как дверь распахнулась вновь. Это был юркий Ленкин животик, надёжно спрятанный под юбкой и блузкой. Он проскочил в дверь, не касаясь створок, и его не по чину разгневанная обладательница подошла к столу.

— В чём дело, шеф?

Я объяснил.

Она не поняла.

— Ну, и последили бы, подумаешь, моральный кодекс! У вас вон и камера есть. А так мы потеряли сразу двух клиентов. Это будет десять в неделю. А в месяц — сорок. Да это восемь тысяч долларов! Если бы вы платили мне хотя бы пятипроцентную премию…

— Помолчи, компьютер с объёмом в два куриных мозга! Неужели ты не видишь, это — грязная работа. Уж лучше выслеживать собачек.

— Так что же вы отказались? И ещё клиентке нагрубили — она ушла такая обиженная.

Я на минуту лишился дара речи. Она этим воспользовалась.

— А я тут должна сидеть, выслушивать всяких, да ещё вас шефом называть! И за что — за характеристику?! — Она пока только порозовела от возмущения. — Да если вы премий не обещали, я бы могла устроиться…

Всю отпущенную мной минуту Лена перечисляла какие-то заведения.

Я уже успокоился после контакта с чужим разумом. Кажется, Ленкин наезд этому очень способствовав.

Пора.

— Достаточно, юная мисс, — прерван я её ледяным тоном. — Я помню, что вы один раз сварили кофе, и отражу это в вашей характеристике. Попрошу вас ещё об одном одолжении. У вас в группе есть одна девушка… ну, у неё ещё на трусиках птичка вышита, что-то там клюёт… Так вот, не могли бы вы попросить её позвонить мне завтра…

На Лену было жалко смотреть. Она сникла, включила красную лампу и заморгала растерянно, но воспитательный процесс уже набрал обороты.

— …позвонить мне завтра с десяти до двенадцати по поводу практики.

— Это не её трусы, — прошептала Лена.

— Что? — не понял я.

— Это не её трусы с птичкой. Ей Петренко дала поносить. А без трусов она — дура-дурой, ы-ы-ы.

Господи, я довёл ребёнка до слез!

Я сунул руку в карман брюк. Платка, конечно, не оказалось. Какой уж там процесс!

— Ей и по компьютеру хотели «два» поставить, а у меня — твердая «тройка», ы-ы-ы, а мастачка говорит, у нее поведение очень хромает, а у меня не очень…

Я выскочил из-за стола, легонько обнял ее за вздрагивающие плечи, придерживая очередное «ы-ы-ы».

— Ну, ладно, ладно, хватит тебе. Будем работать дальше, — смущенно забормотал я.

Она шмыгнула, повернула ко мне лицо, напоминающее мазню Пентурик-кио, спросила:

— Так вы меня не выгоните, чтобы Зуеву взять?

— Конечно, нет. Я же тебя первую выбрал.

— Да-а, а про мои трусы ни разу не сказали.

— Откуда же мне знать, на тебе была юбка ниже коленей.

— Так вы же детектив, ы-ы-ы.

— Пойдемте-ка в ванную, юная мисс, — добродушно сказав папа Витя.

— Это ещё зачем? — подозрительно спросила юная мисс, моментально перестав плакать.

— Просто умойте лицо. Без секса, — деловито отрезал шеф.

Кажется, мир был восстановлен в нашем «мойдодырском» королевстве, но всплески обиды ещё доносились из ванной.

— Только на то, что выше коленей, вы и смотрите, — с укором крикнула мне Лена, смывая следы служебного конфликта.

Я тем временем думал, какой пряник должен последовать за кнутом. Да, я был жесток и чуточку коварен, а сейчас буду добр и справедлив.

— Не поехать ли нам пообедать, юная леди, а заодно и поужинать? — предложил я с дурацкой купеческой удалью.

Она возникла в кабинете, ее тщательно отреставрированное личико сияло:

— Давайте поедем в «Лунный свет»! Там так круто! Только дорого. Порция пельменей стоит…

— Едем в «Лунный свет», — решил я.

* * *

Мы долго и круто обедали в «Лунном свете». Ленка балдела, но вздыхала, что нет танцев. Когда её печаль плавно перешла в настойчивый укор, мы снялись и поехали в «Лучик». «Лучик» выбрал, конечно, я. Во-первых, я там уже бывал, во-вторых, там есть танцы, в-третьих… ну мало ли, что может случиться в-третьих.

Её там не было.

Я попросил Чего Изволите посадить нас за тот самый стол. Он растянул лицо по поводу моих джинсов, но возражать не стал. Значит, её здесь не ждут, во всяком случае сегодня.

— Вам как обычно?

— Да, пожалуйста.

— А даме?

— Как обычно.

Только когда он принес это «как обычно» даме, я опомнился и всполошился, но Ленка отхлебнула из бокала и солидно одобрила:

— Круто! А что у вас, шеф, «Кровавая Мэри»?

— Вообще-то это нормальный томатный сок, но, чтобы было круто, можно назвать его «Кровавая Наталья Васильевна».

Ленка вежливо хихикнула и продолжила светскую беседу. Наверное, их этому тоже учили.

— «Кровавая Мэри» — тоже круто. А Наталью Васильевну я не пробовала.

Я тоже не пробовал Наталью Васильевну, но докладывать об этом не стал.

— А «Кровавую Мэри», стшто быть, пробовала?

У неё в глазах горело: «А как же!» — но правда победила.

— Нет, нам одна девочка рассказы вала. Так интересно!

— Наверное, девочка Вардаева?

— Вот здорово! Как вы догадались, шеф?

Потом мы танцевали. Ленка пыталась ко мне прижаться, но я держал дистанцию. Ей было весело, мне грустно. Поэтому, когда к нашему столику подошел молодой человек, явно не ради меня, я обрадовался. Он спросил разрешения пригласить мою даму, пригласил и увел, и так пять раз подряд. На шестой ему было отказано в разрешении, а Ленке — в продолжении банкета.

Их заявления протеста были решительно отметены, как сделанные под влиянием коктейля на одну и тестостерона на другого.

Я проводил обиженную Елену до метро. Первый рабочий день частного детектива из агентства МДД закончился так же бесславно, как и начался.

6

Утро вечера мудренее, и вчерашний воспитательный процесс как посредством кнута, так и пряника казался довольно пошлым. Особенно ностальгический вечер в «Лучике». Какого чёрта я туда поперся? Томатный сок продают везде.

А с Ленкой… И сам — не ам, и другому не дам. Ну сам — это ясно. Она моя подчиненная. А другому? По той же причине: она моя подчиненная. Заколдованный круг для секретарши, работающей без зарплаты и секса.

Тут меня осенила интересная мысль.

С Ленкой нельзя — она подчиненная. С Натальей Васильевной тоже было нельзя, она — хозяйка. Еще у меня могут появиться клиенты, из которых, по теории вероятности и по вчерашней статистике, 50 % — женщины, но Боже меня упаси: они — клиенты. Что же остаётся?

Настроение испортилось окончательно. Уже переступая порог квартиры, я вспомнил о беспроблемной Кристине.

— Позвонить, что ли, Костику? — сказал я вслух без энтузиазма.

Костик меня опередил.

— Браток, здорово. Подъедь ко мне через пару часиков. Клин очень хочет нас видеть. Больше ничего не знаю. Поговорим. Пока.

— Пока. — Этим ограничилось моё участие в разговоре.

* * *

Лена опаздывала. Я учащенно поглядывал на часы. Наконец она явилась, немножко опухшая, но явно довольная собой, миром и, похоже, мной, так как «Доброе утро, шеф» прозвучало очень благодушно.

— Доброе утро, юная мисс! — ответил я адекватно.

Однако недосуг было радоваться, что она не дуется, и даже надрать ей уши за опоздание.

— У меня срочное дело. Оставляю вам ключи от сейфа, там тысяча долларов, и от входной двери. Можете с утра поехать за компьютером, выберете, пусть привезут и подключат. Да, вот ещё. — Я выложил 20 тысяч рублей и единую карточку на следующий месяц. — Это вам на транспортные расходы.

Я был деловит и собран. Чтобы закрепить впечатление, я добавил:

— На аварийный случай оставлю телефон. Тэ-О-О «Центурия». Спросите меня или Константина Сергеевича.

Я написал номер телефона на листке и приколол его над столом.

Уходя, я поймал ее потрясенный взгляд и виновато подумал, что я — злодей, эксплуатирующий детский труд.

Я несся чуть ли не птицей, стараясь проявить пунктуальность, но оказалось — зря. Костика в офисе не было. Меня тепло встретила его шикарная секретарша, до того обтянутая коротким платьем, что казалась худой.

— Константина Сергеевича срочно вызвали, к сожалению. — Это сожаление отразилось во всем ее облике. — Он просил вас подождать. Мне приказано развлекать вас и исполнять любые желания. Любые, — снова подчеркнула она голосом, лицом и платьем. — Меня зовут Светлана.

Я улыбнулся на всякий случай, давая понять, что шутка пришлась по душе.

— Давайте начнем с кофе.

Она улыбнулась в ответ. Видимо, я тоже пошутил удачно.

Светлана ушла, а я порадовался за Костика, Мне, наверное, Ленку так не выдрессировать.

Я сидел в Костином кабинете, чей интерьер нес мощную смысловую нагрузку и ассоциировался с Семой; я прихлебывал кофе и туповато просматривал иностранные журналы. Некоторые фотографии интриговали, но сопровождались непонятным набором латинских букв. Это несколько злило.

Озабоченная красавица прервала мои размышления:

— Виктор Эдуардович, вас к телефону. Возьмите вон тот вишневый аппарат.

— Костик? Ох, простите, Константин Сергеевич?

— Нет, это какой-то невоспитанный молодой человек.

Она повернулась, и разбегающийся пучок глубоких складок на платье выразил неодобрение моего круга знакомств.

Я недоуменно поднял трубку.

— Слушай сюда, ты, клоун, — захрипела мембрана. — Твою девку мы, забрали. Если попробуешь пикнуть, ей конец, понял?

Я ничего не понял и ответил честно:

— Не понял.

Короткая пауза — видимо, мой собеседник был удивлён. Потом приглушенный возмущенный вскрик, кажется, действительно Ленкин. Трубка щелкнула и загудела.

Я сидел и смотрел на трубку, как будто её короткие «гу-гу» могли мне что-то объяснить.

— Вы уже закончили, Виктор Эдуардович? — Светлана застала меня за этим идиотским занятием. — Что-нибудь случилось?

— Нет… Да… Не знаю. — Я начал соображать. — Света, я могу узнать номер, с которого звонили?

— Конечно, Виктор Эдуардович. — Её глаза удивленно распахнулись. — Звонили из вашего офиса.

Я набрал номер. Снова короткие гудки и никакой информации. Я положил трубку, выпрямился и с высокого старта рванул на улицу.

* * *

Мой кабинет действовал успокаивающе, насколько позволяла ситуация. Упав в кресло, я напряженно мыслил. Наверное, последний раз я это проделывал на выпускных экзаменах в школе.

Когда я вбегал в агентство, входная дверь была открыта. Тем не менее всё стояло на своих местах. Сейф был заперт, но пуст. Ни денег, ни печати, ни боевого пистолета, который я, слава Богу, не успел приобрести. Связка ключей валялась на столе. Я накрыл ее платком, взял и положил в стол. Этот высокопрофессиональный поступок успокоил меня, пропало паническое желание звонить Костику, Клину, президенту и просить о помощи.

На полу лежал листок бумаги с отпечатком ребристой подошвы явно кроссовочного происхождения. Сквозь оттиск проступал номер Костиного телефона. Позвонили, бросили и наступили. Ублюдки.

Я поднял листок и положил перед собой на стол.

Сколько людей в Питере носят кроссовки? Десятки тысяч? Сотни? Даже если их всех просто перестрелять из автомата, на это уйдет не меньше месяца. Из пистолета — полгода. Хотя если из «стечкина», то побыстрее. А если их ещё и опрашивать — тут не поможет и рота президентов.

Подошва, идущая никуда.

Я отодвинул листок и принялся изучать пепельницу. Три окурка «Кэмел», один с помадой. О чём это говорит? Два из них — мои, я их выкурил утром, когда ждал Ленку. Третий выкурила Ленка между моих уходом и нападением. Вряд ли бандиты угощали её «Кэмелом», и вряд ли она покупает его сама. Значит, таскает «Кэмел» у меня.

Я встал, прошелся по кабинету, внимательно осматриваясь, вышел в приемную. Больше никаких улик.

Надо звонить куда-то. Хотя бы Костику. Девчонка неизвестно за что попала в беду, так что корчить из себя Шерлока Холмса некогда. Лучше Ливанова все равно не получится. Причем в беду она попала даже не за деньги, только за характеристику.

Подгоняемый кнутом собственной совести, я потянулся к телефону.

Отпечаток подошвы снова попытался привлечь мое внимание. Что-то с ним было не так. О чем-то он мне напоминает… К чёрту. Я снял трубку. Пусть Костик подключит Клина, в конце концов, это его «Мойдодыр».

Тут я тормознул и изменил направление. А что, если это наезд на самого Клина? Ведь я в этом городе ещё не успел никого зацепить и даже обидеть. Ну разве что моих первых клиентов.

Я положил трубку, посмотрел на листок, скомкал его и бросил в проволочную корзинку, но не попал. Нервничаю. Надо сосредоточиться.

С другой стороны, при чем здесь моя маленькая канцелярская мышка? Логичнее было бы украсть необузданную Наталью Васильевну, тьфу-тъфу-тьфу, не дай Бог, конечно. Передо мной тоскливо встала картина нашего расставания — грустная Наталья Васильевна, пытающаяся мне что-то втолковать, и… Вот оно! Белый лист бумаги, лежащий на туалетном столике, только не с подошвой, а с именем Алекс и номером телефона, который сей же миг высветился в моей памяти.

Так, спокойно. Этот парень имеет на меня зуб, и, может быть, не один, а также разбитый нос. Это раз. Ой запросто мог узнать у небдительной Натальи Васильевны мои координаты. Это два. Что на третье? Вот, пожалуйста: он мне сразу не понравился. Неубедительно, но другой версии у меня пока нет.

Я схватил трубку. Она укоризненно загудела. Я положил ее обратно. Или я очень психую, что вполне понятно, или детектив из меня аховый, что вполне возможно.

Ладно, несовершённая ошибка — это маленькая победа.

Я набрал «09» и через минуту соединился с телефонной станцией.

— Вы что, вообще уже там, что ли, совсем? — выплюнула мне в ухо трубка набор союзов и междометий, и моя собеседница жующим голосом обратилась к кому-то: — Видали?! Адрес ему по номеру телефона дай. Умник нашёлся!

Я предвидел такой оборот и приготовился умолять и любезничать. Но ни одна заготовка не лезла наружу, а те слова, что вертелись на языке, я с усилием сдерживал.

Ладно, ради Лены.

— Девушка, — позвал я жалобным противным голосом. — Девушка.

— Видала, ждёт. Ну, вообще я тащусь от этих, — отозвалась торжествующая девушка. — Ну, чего там ещё?

Сверчок рванулся из груди и прыгнул в горло. Я поперхнулся, загоняя его обратно. Мне это удалось, и я спокойным, ровным и, надеюсь, приятным мужским голосом сообщил, что сейчас же выезжаю на АТС, очень конкретно обозначил место, куда засуну её трубку, и назвал с десяток предметов различных размеров, которые последуют туда же.

Она помолчала. То ли растерялась, то ли тащилась. Потом — тихонечко:

— Одну минуточку.

Не прошло и двадцати секундочек, как девушка продала мне Алекса с потрохами и добавила, уже не жуя:

— У нас, правда, это запрещено. И наказывают строго. Извините.

— У нас тоже строго наказывают. Всё, конец связи.

Я положил трубку без угрызений совести.

Ради Лены.

Телефон оказался фирменный. Название «Шанс-Данс» мне ничего не говорило, но располагался этот «Шанс» в трех трамвайных остановках от «Мойдодыра». Таким шансом нельзя не воспользоваться.

* * *

Фирму «Шанс-Данс» я нашел на тихой улочке, отходящей под острым углом от шумного Московского проспекта.

Маленькая табличка на пыльной железной двери первого этажа, зарешеченные, занавешенные окна и тишина. Два массивных замка, тоже покрытые пылью, намекали, что дело не в обеденном перерыве.

Я огляделся.

Посреди пустого двора на обломках песочницы сидел вполне однозначный мужик. Я подошёл.

— Здорово, папаша. Отдыхаешь?

Он окинул меня ненатурально мудрым взглядом, остановил его на галстуке и спросил:

— Предложения?

— А где взять? — отозвался я.

Он тяжело вздохнул:

— Вот то-то и оно.

Потом опять недоверчиво покосился на галстук.

— Подскажу — поправишь?

— На раз! — согласился я.

Он поверил, показал мне подъезд, назвал квартиру, засуетился, объясняя, как постучать и что сказать. Я уже двинулся к цели, когда он крикнул вдогонку:

— И стакан попроси, ты с дула-то не потянешь небось в галстуке-то?

Меня тронула его деликатная забота. Я повернулся и ответил:

— Да я не буду, папаша. На работе. А ты пей, поправляйся.

Надежда исчезла в его выразительных глазах, он ссутулился и поник.

— Мент, что ли?

Кажется, я здорово прокололся. Я заспешил исправить положение.

— Да не бойся ты, никакой я не мент, И водку возьму. А ты мне расскажешь, что за контора тут у вас образовалась?

— У ментов не пью!

Его голос окреп, и разочарование полилось на меня смесью нелестных эпитетов и угроз. Можно было, конечно, легонько помассировать ему одну из нефункционирутощих почек, но я уважаю принципиальность даже в такой форме. Тем не менее я не мог просто так развернуться и уйти, ничего не узнав. Мне в голову заскочила одна идейка, и я решил попробовать, несмотря на то, что она требовала изощренной жестокости.

Я зашёл в подъезд, связался с подпольщиками и, получив две свежезапаянные банки какой-то ненашей водки, вышел во двор и приступил к допросу III степени.

Я показал алконавту банку, открыл её и протянул:

— Пей, папаша, хороший ты человек.

Он презрительно плюнул в сторону и повторил уверенно:

— У ментов не пью.

Кремень.

Мне не хватало только засученных рукавов и резиновой дубинки.

— Менты не наливают.

Я наклонил банку, и тонкая струйка потекла на землю. Запахло разведенным спиртом.

Глаза допрашиваемого расширились, налились ненавистью.

— Водку! Водку льешь, гад! — исторгся рык.

В его глазах стояли слёзы. Мне тоже было не по себе. Но раз уж взялся за дело, доведу его до конца.

Я вернул банку в вертикальное положение.

— Папаша, так что за конторка тут у вас? Склад ракет эс-эс-двадцать? Запасной Мавзолей? Просто любопытно, из-за чего ты, как юный пионер, идёшь на такие жертвы? Гляди, осталось еще с полбанки.

— У ментов не пью. — На этот раз заклинание прозвучало нетвёрдо.

— Я, папаша, не мент, а разведчик.

Я наклонил банку и замурлыкал:

— Водка «Петрофф», водка «Петрофф», прощай…

Мужик плакал. Ему было худо. Но и Ленке сейчас тоже несладко.

— Как тебя звать, касатик? — ласково спросил я.

Он вскинулся с криком: «Ах ты…», но, увидев целую банку водки в моей руке, замер, не веря глазам.

— Никитичем величают, — неожиданно важно ответил он.

Я открыл банку и снова протянул к нему.

— Пей, Никитич, хороший ты человек.

Он выпил, попросил закурить. Мы молча посидели. Кремень Никитич подобрел, начал крошиться.

— А я сразу догадался, что ты — разведчик, — уважительно сказал он.

Я промолчал. Мой вопрос уже был задан.

— А известно, что делают — баб воруют, — раскололся Никитич.

Меня тряхнуло. Неужели попал?

— Да что ты?

— Людишки здесь нехорошие. На похмелку не дадут. А баб молодых привозят, напоят и — в Африку. Неграм продают, — Он сплюнул и сумрачно добавил: — Бабы-то думают — танцы-шманцы.

— А сегодня привозили?

Никитич жалобно посмотрел на меня.

— А ты точно не будешь, а, разведчик?

— Что?

— Ну, осталось там, не выливай, я допью.

— Да пей, Никитич, только скажи, сегодня никого не привозили?

Он схватил банку, осушил ее, крякнул, потом виновато сказал:

— Сегодня не видел. Я в соседний двор ходил к мужикам.

В общем, ситуация начала проясняться. Контора набирает девушек обманом или силой, потом их куда-то отправляют. Алекс как-то в этом замешан. Он — подозреваемый номер один.

— Сколько их там бывает? Когда? Как выглядят? Такого не встреча!?

Я дотошно обрисовал Алекса, не забыл и разбитый нос.

— В выходные часто приезжают. В понедельник всегда два-три сидят. Похмеляются. А сколько — не считал, все они на одно лицо. Вроде тебя, в галстуках.

Он прополоскал эту мысль в своих уже изрядно разбавленных мозгах и недружелюбно протянул:

— А ты хи-и-трый.

Да, доза эликсира правды оказалась великоватой.

— Ты не разведчик!

Он покивал с минуту, соглашаясь с внутренним голосом, и убежденно добавил:

— Наш разведчик водку бы не вылил.

Я встал, похлопал Никитича по грязной спине и сказал:

— Хороший ты человек, Никитич, а главное — проницательный. Но ты не учел одного, товарищ. Водка-то — немецкая.

Пока Никитич трудно осмысливал мои слова, я ушел в неизвестном ему направлении.

В агентстве меня ждал раскаленный телефон, который при моем появлении сразу затрезвонил.

— Да, слушаю, — осторожно сказал я.

— Где тебя носит, браток? — бодро загудел Костик. — Я уже два часа названиваю. Ты Светку мою перепугал, говорит, вылетел как ошпаренный. Что там у тебя, клиенты повалили?

— Клиенты, Костик…

— Слушай, я тебя утром не дождался, извини, срочно выдернули к Клину. А потом и ты ему понадобился, так тебя не найти. В общем, Клин рвет и мечет.

— А что у него? — спросил я как можно безразличнее.

— Проблемы, браток, — Костик посерьёзнел. — Проблемы.

— Что именно? Ты знаешь?

— Ну, я примерно в курсе. Но говорить не могу, понимаешь, это — его дела. Он тебе сам скажет, если сочтет. Сегодня не скажет, его уже не найти, завтра — тоже, а послезавтра… Ты уж пожертвуй воскресным утром, браток.

— Костик, сегодня что, пятница?

— Ну да, А что?

— Браток, в воскресенье утром я могу быть очень занят, — просительно сказал я.

— Слушай, плюнь ты на своих клиентов. Это же твой босс.

— Костик, на этих клиентов я плюнуть не могу, — сказал я уже твердо.

Он замялся, потом с облегченем хмыкнул.

— Да ведь он с утра тоже будет занят! О'кей, но смотри, чтобы с обеда торчал у телефона как штык.

— Как штык, браток! — радостно согласился я.

* * *

Всю субботу я как штык торчал у «Шанс-Данса». Около полуночи уехал домой и пропустил самое интересное.

Ранним воскресным утром, когда я возвратился на свой НП, «Шанс-Данс» выглядел так, будто в нём станцевала бомба.

Я осторожно проскользнул внутрь, но ни Ленки, ни окурков «Кэмела» с помадой среди царящего хаоса не обнаружил.

Мое дальнейшее наружное наблюдение было вознаграждено — к обеду появился Алекс. Вид конторы ему тоже не понравился, и он развернулся, не доходя. Я плотно сел ему на хвост и на следующее утро, злой, голодный и небритый, с наличностью, немногим превышающей стоимость билетов туда и обратно, улетел с Алексом в Одессу.

Часть вторая

1

В одесском аэропорту было прохладно и морем не пахло. Хотя я впервые попал за границу, сориентировался быстро, написал во всех графах декларации «Нема», оставив себе только имя и гражданство, и стал в очередь, стараясь не упустить Алекса из виду.

На выходе я получил серьёзное преимущество. Алекса встречал какой-то хмырь на своей машине, меня же — целая толпа частников. Когда выяснилось, что шестизначная цифра в купонах — это всего лишь двадцать долларов, я быстро сговорился с пожилым дядькой, который обрадовался возможности участвовать в слежке. В армии я встречал одесситов, поэтому наигранный вариант с разведчиком сменил на банальное — «сбежала жена». Водитель заверил меня, что «шестёрка» от него не уйдет, и даже поклялся:

— Шоб я был на плохом счету у мамы.

Я подумал, что мама здесь не при чем, даже если подразумевается вся Одесса, но поверил, расслабился и задремал.

Проснулся я оттого, что наш «жигуль» остановился. Мы стояли на тихой улочке с односторонним движением. На другой стороне отдыхала зелёная «шестерка». Алекса в ней не было.

— Да вон он, — успокоил меня водитель. — Стреляет.

Чуть впереди, между домами, бил фонтан. Вокруг него стояли под зонтами столики, отгороженные от тротуара переносной оградой. Где-то в глубине кафе задумчиво тренькало невидимое пианино. Местечко, по всей видимости, было уютное и дорогое.

— «Синдерелла», — пояснил частник. — Вечером здесь не постоишь.

Алекс, перегнувшись через ограду, что-то спрашивал у немолодого мужчины в сером плаще. Кажется, Алекс его тоже достал — мне было хорошо видно раздосадованное лицо незнакомца. Рядом крутился над вазочкой с мороженым толстый мальчишка лет семи.

Мужчина махал рукой куда-то в сторону, другой подавал Алексу пачку сигарет. Алекс взял сигарету и вернулся в машину. Наш конвой тронулся в путь.

Мы выехали к морю. Оно было не лазурно-солнечным, как запомнилось мне в детстве, а серым, но все равно дружелюбным и манящим. Я опустил стекло, подставляя лицо под терпкое дыхание моря. Найду Ленку, обязательно схожу на пляж.

Машина Алекса вырулила на стоянку перед рестораном. Кажется, он решил засветить все злачные места в городе.

Злодеи ушли. Минут через пятнадцать вышел водитель с полной полиэтиленовой сумкой в руке и уехал. Я расплатился со своим, накинув пятерку для мамы, и пошёл в ресторан.

Внутри было красиво, дорого и немноголюдно. Алекс делил бутылку виски с недурной девицей, причем делил нечестно. Когда я вошёл, он наливал только себе. Её полбокала, судя по отсутствию помады на стекле, оставались нетронутыми. Я похвалил себя за наблюдательность и сел за свободный столик.

— Чего изволите?

— Стакан томатного сока. — И, почувствовав напряженность, я добавил: — Для начала.

Видимо, мой походный вид не шел к интерьеру. Местный Чего Изволите замялся.

Подумав об интерьере, я, естественно, вспомнил Сему и спросил:

— Что, неприятные ассоциации с томатным соком?

— У нас нет томатного сока.

— Тогда чашку кофе.

— Молодой человек, — холодно произнёс негостеприимный Чего Изволите, — у нас очень дорогой кофе.

— Не дороже авиабилета до Питера? — понадеялся я.

— Что вы имеете в виду? Нет, конечно.

— В таком случае было бы неплохо, если бы он ещё был хорошо заварен, горяч и сладок. И принесите меню и карту вин.

Это был мастерский ход. Чего Изволите растаял и повинился:

— Извините, господин. Знаете, всякое бывает. Одну минуту.

— Господ ещё в семнадцатом грохнули, — сказал я ему же в спину.

Он недоуменно оглянулся на ходу и поспешил на кухню.

* * *

Я уже битый час цедил остывший кофе.

Девица вцепилась в пьяного Алекса мертвой хваткой, её руки почти не появлялись из-под стола. Похоже, она собиралась провести с ним не только вечер. Я тоже собирался провести с Алексом вечер, а если понадобится, то и всю ночь. Один из нас был третий лишний, и хотелось бы решить эту извечную проблему без расцарапанных щёк и оторванных грудей. Мое положение усугублялось тем, что Чего Изволите всё чаще бросал на меня подозрительные взгляды, я же душил голод сигаретами и не собирался больше ничего заказывать.

Все это мне не нравилось. Хотелось есть, спать, и не было никакого плана.

Моя соперница освободила одну руку и пригубила виски, потом встала и, медленно извиваясь, двинулась к туалету. Она не шла, а плавно перетекала от одного стола к другому. Это было великолепное зрелище, захватившее добрую половину присутствующих, и даже Алекс оторвался от стакана и смотрел ей вслед. Сознавая свое полное превосходство, она давала мне шанс.

Спасибо. Тронут.

— Вы ещё долго собираетесь пить свой кофе?

О Господи, только не это! Злобно-вежливый Чего Изволите со снаряженным подносом отгородил меня от Алекса.

— Спросите у кофе.

Он стал ещё злобнее и ещё вежливей. Школа есть школа.

— Вам пора расплатиться. Этот столик зарезервирован для гостей.

Я изогнул шею и посмотрел в зал. Эта сука протекла еще только полпути!

— Для дорогих гостей?

— Не для дешёвых. — Халдей поставил поднос на стол, достал квитанции и нажал: — Вам пора уходить.

— Я не могу уйти, не расплатившись.

С этим Чего Изволите оторопело согласился.

Я откинулся на стуле и полез в карман куртки, Нет, девица явно не хотела в туалет.

Я копался в бумажнике, пока дважды не скрипнула дверь. Тогда я протянул десять долларов и сказал пароль:

— Сдачи не надо.

Чего Изволите без отзыва сгреб свой поднос и деньги. Я подошел к Алексу, обнял его сзади за плечи и, как мог, нежно предложил:

— Пойдём, браток, прогуляемся. Дело есть.

Алекс реагировал вяло и непонятно.

— Алик, это кто, твой друг?

Это опять был вездесущий, всезнающий и неблагодарный Чего Изволите.

Моё раздражение было вполне естественным:

— Сотоварищ. А ты, друг, неси поднос по назначению — дорогие гости ждут.

Тут-то он и открыл свое истинное лицо, зашипел:

— Давай, дурик, вали на выход, или тебя отсюда вынесут.

Я сделал неловкое движение плечом. Поднос дернулся, зазвенела посуда, бутылка сухого шатнулась и полетела вниз. С возгласом: «Ах, извините!» я поймал ее и, полный искреннего раскаяния, ткнул Чего Изволите горлышком в пах. Он согнулся, упал на стул, но подноса не выронил. Школа есть школа.

Я схватил Алекса за шиворот, заломил руку и поволок к выходу, кивая посетителям направо и налево и предлагая банальное толкование инцидента:

— Одесская милиция. Одесская милиция.

Гости проявляли сдержанное любопытство, Алекс повизгивал, но шёл.

Выход был совсем рядом, когда по залу одновременно пронеслись два возгласа:

— Алик!

— Лёша!

Я обернулся, хоть и не был ни тем ни другим.

Пассия Алекса замерла у туалета в недоумении, что было вполне естественно, — добыча уходила из-под носа. На зов Чего Изволите из-за служебной шторы высунулась зверская рожа на бычьей шее, все вместе, видимо, звалось Лёшей. И это были не единственные перемены в дружелюбно настроенном, в общем-то, зале.

От эстрады к выходу двигались трое крупных парней. Они вошли в ресторан сразу после меня и даже показались знакомыми, но я был чересчур занят Алексом, чтобы их разглядывать. Но теперь я их вспомнил, вспомнил именно по этой легкой, почти танцующей походке. Так же удивительно легко передвигались наши тяжеловесы из первого взвода, которым командовал Костик.

Целеустремленный Леша-Терминатор, поравнявшись с ними, медленно завалился под стол, прихватив с собой часть сервировки. В зале наконец-то вскрикнули.

Я открыл Алексом дверь, и мы выкатились на улицу к стоянке. На улице было уже темно, моросил дождь и остро пахло морем. Мне опять захотелось на пляж.

Скрипнули тормоза — перед нами остановилась темная «девятка».

— Едем, едем, шеф! — радостно закричал я. — Давай, скорее!

Шеф выскочил из машины, обошел ее спереди и настежь отворил переднюю дверь. Я затолкал Алекса на сиденье и наклонился к ручке задней двери. Сильный удар в спину бросил меня на машину. Спасая лицо, я вытянул руки и уперся в стекла. На запястьях щелкнули наручники. Я махнул ногой назад, даже не надеясь достать бившего, а просто так, чтобы не стоять столбом, но получил по почкам и сполз на землю. Тут подошли и остальные. Один взял меня за шиворот и поставил на ноги, ловко обыскал, вытряхнув содержимое карманов. Я мысленно попрощался с обратным билетом и пожалел о том, что глупо пререкался с пытавшимся меня накормить и напоить Чего Изволите. Другой тем временем открыл передо мной дверь. Третий, тоже за шиворот, выволок Алекса из машины и зашвырнул в колючие кусты. Водитель уже сидел за рулем. Я оказался на заднем сиденье, сжатый с двух сторон двумя мощными телами. Мы тронулись.

— В чём дело? — спросил я, стараясь не выдать волнения.

Они не снизошли до объяснений. Первый лишь сказал:

— Сиди спокойно. Будешь дергаться — убью.

Машина остановилась на перекрестке.

— А если я закричу? — спросил я для поддержания разговора.

— Давай, — неожиданно согласился правый. — Покричи, потренируйся. Кричать тебе сегодня придется много.

Кричать не было желания, расхотелось даже разговаривать. Мы крутились по незнакомым улочкам, в окнах невысоких домов уютно горел свет, доносилась музыка. Ах, Одесса…

Было страшновато, я абсолютно не понимал, что происходит. Очевидно одно: я попал в серьёзный переплёт. Меня не били в машине, не оскорбляли. Угрожали — да, но как-то ненавязчиво. Мы ехали, и все. Профессионалов можно узнать за версту, для этого вовсе не обязательно находиться в таком тесном контакте с ними. Откуда они меня пасли? И зачем? И главное, каким образом здесь завязаны Алекс, Ленка и я? К Алексу они не проявили ни интереса, ни почтения. Это явно не его крыша. Меня почтением тоже не баловали, но интерес был. И наконец, что с Леной?

— Зачем она вам понадобилась? — спросил я.

Двое промолчали. Один неопределенно хмыкнул. Правый ткнул кулаком в переднее сиденье:

— Правда, зачем тебе десять тонн баксов, Сом?

Хмыкнувший снова хмыкнул: Сом остался нем как рыба. Если это ответ на мой вопрос, то лучше бы его не было.

Десять тысяч долларов за Ленку! Где я их возьму? Хотя если занять на полгода, то, работая у Клина… Но вполне возможно, я у него больше не работаю. Уволен за прогулы. Мойдодыр, вовремя не явившийся на отмывание денег…

Тут меня осенило. Это же явная разработка версии с Клином. Кто должен платить за секретаршу и одного из ведущих сотрудников? Естественно, их общий босс, счастливый обладатель лишних десяти тонн баксов. То-то он мотался перед моим отъездом туда-сюда.

Что же Костик мне ничего не сказал? Не знал? Конечно, не знал.

Я выдохнул медленно, чувствуя, как тает внутри сталактит страха. Денежные вопросы — не моя сфера.

— Выходи, приехали, — подтолкнул меня левый и добавил: — Только давай без фокусов, а?

— Для фокусов нужна ловкость рук, а мои в «браслетах». — Это оттаивал, огрызаясь, глупый сверчок.

— Тебя предупредили, — из темноты двора сказал правый.

2

Квартира, в которую меня привели, располагалась на первом этаже двухэтажного дома. Внутри было опрятно.

Меня посадили на тяжеленный старый стул, завели руки назад между перекладинами спинки и застегнули наручники, потом ушли на кухню. Они мирно курили, беседовали, кого-то ждали. Меня словно и не было. Это была психологическая обработка. Я их раскусил и не поддавался. Просто сидел как памятник.

Запахло сыром, колбасой, кофе. Я сглотнул и попытался отвлечься, выбрать хоть какую-то линию поведения, продумать их вопросы и мои ответы. Не получалось. Очень хотелось курить.

— Эй, террористы, — позвал я, изнуренный ожиданием. — Отдайте сигареты, на десять, тысяч можно и свои курить.

Загремели стулья, и все четверо вошли в комнату.

Я их уже знал по именам.

Стас — водитель — плотный, хмурый, с молотообразными кулаками, которые успели пройтись по моей спине. Рядом — Чарик, яркий южанин, с легким акцентом, стройный, с расходящимися плечами, кажется, старший. За ними стоял Сом, на Сома ничуть не похожий. Вряд ли он жил под сваями, скорее он их забивал головой. Ну и, наконец, прямо надо мной горой возвышался Пояс, у которого отсутствовал и пояс, и талия, и все, что с этим сопряжено. Зато был большой живот, который, видимо, и обеспечивал кличку.

Они стояли и молчали. Я доверчиво глядел на них снизу вверх. Про сигареты никто и не вспомнил.

Выдержав необходимую паузу, Пояс почти ласково спросил:

— Где она?

Я открыл рот, закрыл, остолбенел, понимая, что не ослышался.

Увидев мою форсированную мимику, Пояс повторил на всякий случай:

— Где она? Куда ты ее отвез?

Нет, к этому вопросу я был абсолютно не готов.

Раскрытая ладонь ударила в ухо. Я дернулся.

— Так лучше слышно? — поинтересовался Пояс.

— Слышно хуже, — ответил я.

Удар по второму уху.

«А так?» — Я догадался по его губам.

— Совсем не слышно.

— Хорошо, — подбодрил меня Пояс. — Так где же она?

— Я не знаю.

Надо было еще чего-нибудь добавить, но я обалдел от звона в ушах и упустил момент.

Пояс захватил воротник моей куртки с двух сторон и, упираясь мне в кадык, начал медленно сводить кулаки.

— Не знаешь? А номер части знаешь? Фамилию командира полка? Сколько у вас танков?

Моё горло превратилось в тоненький капиллярчик, в котором к тому же застрял кашель. Пояс ослабил хватку. Я судорожно схватил воздух, и всё повторилось снова, и ещё, и ещё. Я выгибался дугой, пытаясь выдернуть руки из «браслетов», комната плыла, вертелась, вспыхивала и гасла. Было вроде бы и не больно, но как-то очень отвратительно. Наверное, так же чувствовал себя Никитич, когда я лил водку на землю.

Я сидел, пытаясь отдышаться. Слёзы градом лились из глаз, хрип, свист и кашель рвали горло. Любопытная четверка чаевничала на кухне.

— Эй ты, окунь, чего-нибудь узнал? — крикнул Сом.

Сравнение меня развеселило, и я дважды гавкнул.

— Смотри-ка, вспомнил что-то смешное. Пойду узнаю. — Это был непоседливый Пояс.

— Хватит, Пояс. Толич же сказал: его подождать. Он и так сейчас нервный: — А вот это уже Чарик. Славный парень.

— Кстати, Стас, давай собирайся. Пора ехать за шефом.

— Я тогда пойду пока, рухну. — Пояс прошёл мимо меня, открывая дверь смежной комнаты.

— Чарик, шеф приедет — пнешь?

— Я пну, — прошелестел я.

Пояс подошёл.

— Ты не подслушивай. Ты доживи, пинатель. — И шарахнул мне по обоим ушам сразу. Потом он ушел в комнату и рухнул.

Стас с Сомом ушли. На улице завелась и отъехала машина. Чарик курил на кухне.

Мне вроде надо было что-то обдумать, но мешал звон в ушах, да и вообще вся эта чушь не поддавалась логическому осмыслению. Одно я знал точно: это еще цветочки.

Сом запер входную дверь, появился в комнате и рассеянно оглядел меня, скрючившегося на стуле. Вспомнил:

— Ты кого назвал террористом, гаденыш?

Сом сгрёб меня за шиворот. Я напрягся и почувствовал какую-то степень свободы в руках. Сом душить меня не стал, а просто двинул локтем по челюсти. Не сильно, но чувствительно.

Я елозил руками за спиной. Кажется, планки внизу отошли от спинки стула вместе с гвоздями, когда мной занимался Пояс.

Сом, удовлетворенный, отошёл. Ему не спалось, не курилось — он маялся.

Я осторожно манипулировал непослушными пальцами, освобождал цепочку наручников. Надо только дождаться удобного момента.

Сом заглянул в спальню, задумчиво посмотрел на спящего Пояса.

— Иди, сделай это, — не удержался я. — Я никому не скажу, не бойся.

Пока Сом обдумывал мое предложение, я успел проклясть свой язык, сверчка и Алекса. Наконец Сом понял, исказился яростью и двинулся ко мне, отводя руку.

— Ну, всё, тебе быстрец, ублюдок!

Конечно, он не ожидал, что я встану со стула, да еще до того, как его кулак завершит траекторию, поэтому успел дважды удариться очень уязвимым местом о мое затекшее, но быстрое колено. Я завершил серию ударом головой в смявшееся губкой лицо, и Сом шумно завалился на пол.

В спальне громыхнул Пояс, кинулся из кухни Чарик. Я зацепил стул ногой и с усилием швырнул его к кухонной двери. Чарик подпрыгнул почти успешно, но стул, кувыркаясь, ударил его ножкой по коленной чашечке, и Чарик растянулся в коридоре, саданув лбом в дверь туалета.

За моей спиной было окно, темный двор, ночная Одесса — всё благоприятствовало бегству. Оставался неповоротливый Пояс. Я крутанулся.

Он уже стоял в дверях смежной комнаты на одной ноге, Его живот метнулся влево, а справа мне в голову полетел упакованный в тяжёлый расшнурованный ботинок великолепный маваши-гэри, лучший из всех, виденных мной когда-либо наяву. Еще я успел с сожалением и досадой отметить, что поспешно и превратно истолковал кличку. Если бы эти звали его не только по отчеству, а полностью — Черный Пояс — не было бы никаких разнотолков.

Больше подумать я ни о чем не успел, только дернул руками за спиной, мысленно ставя блок, и довольно благополучно и безболезненно отбыл в чудесную страну, где нет ни Поясов, ни Мойдодыров, а целомудренные Натальи Васильевны растут прямо на деревьях.

* * *

Разбудил меня новый голос. Он молотил по моей расплющенной голове не хуже Пояса. Разгорался скандал.

— Я предупреждал вас, что хозяин — мой старый друг? Чтобы был порядок? Что вы здесь устроили?

Это, несомненно, бушевал Шеф. Дождались, родимые.

— Стул сломан, на полу — кровь! Что я скажу хозяину? Чарик, что он говорит?

— Ничего не говорит, Толич. Только кривляется и дергается, да? — сдал меня Чарик.

— А ты здесь на что? Зачем вы ему дали все сломать? Я предупреждал, что бы до моего приезда его не трогали? Чарик, где вы его откопали? Я по телефону не все понял.

— Да в той конторе, что вы говорили, Толич, там он и засветился. Потом почувствовал что-то, стал по всему городу мотаться, а потом в аэропорт — и в Одессу. Как вы и говорили.

— Ничего он не почувствовал. Мы в самолёте за его спиной сидели. Лох, — пробурчал Сом.

— Конечно, лох, — начал успокаиваться Шеф. — Сом, он тебя что, на наковальне ровнял?

— Да я бы его, Натолич… — оправдывался Сом.

Шеф затопал по комнате. Скрипнула дверь в спальню, и снова молотом обрушился крик:

— Кто валялся на кровати? Пояс, ты?

— Я, Анатолич, почти сутки не спал.

— Вижу, что ты — такая вмятина.

Шеф опять разошёлся:

— Ничего нельзя доверить! Бардак устроили, ковёр чуть не испортили! Я обещал хозяину…

Голова разламывалась, и я попросил:

— Нельзя ли потише?

— О, очухался, придурок, — сообразил Сом.

— Подними его, Пояс, — приказал Шеф и снова заорал: — Стас, готово?

— Три минуты, шеф, — отозвался из кухни Стас. — Чайник только вскипел.

Пояс рывком поднял меня и опустил на тот самый стул, только уже без спинки. Комната пошла ходуном. В голову ударила такая боль, что я никак не отреагировал на кипящий чайник.

Я медленно открыл глаза. Полоснул дневной свет. Я зажмурился и снова открыл. Передо мной стоял маленький, квадратненький, почти лысый мужичок в отлично сшитом костюме под фирменным плащом нараспашку и с интересом меня разглядывал.

Я осторожно покачал головой:

— Ну и дисциплинка тут у вас.

Из кухни появился Стас с чашкой в руках и протянул Шефу. Над чашкой шёл пар.

Я задергался. Пояс положил руку мне на плечо и вдавил в сиденье.

Шеф взял чашку и спросил:

— Стас, а почему чай? Ты же обещал кофе.

— Кофе Пояс вылил, говорит, отравлено.

— Так он вам еще и кофе отравил?

— Я как-то книжку читал, так там пишут: кофе — мертвый продукт, а когда остынет и постоит — вообще яд, — поспешно объяснил Пояс.

— Какую книжку?

— Да я не помню. Как триста лет прожить, Андреева.

Шеф подозрительно заглянул в чашку.

— Хорошо, что не Малахова.

Кажется, ни ошпаривать, ни колоть меня не собирались. Я воодушевился, насколько позволяли явные признаки сотрясения мозга. Сверчок же начал раздражаться. Он мог не есть, не пить, не курить сутками, и у него голова не болела.

— Пора бы и мной заняться.

Шеф посмотрел на меня с отвращением:

— Пора. Дайте ему вытереться. Да не полотенце! Платок, да и намочи его, Чарик.

Чарик принёс мокрый платок и подал его Шефу. Шеф подал его мне. Иерархия.

— Мне что, ногой взять?

— Отстегни его, Пояс.

Пояс снял один наручник, подумал и пристегнул его к ножке стула. Я с трудом вынул руки из-за спины, расправил плечи. Руки и плечи сразу заболели. Я взял платок и осторожно провел по левой стороне лица. Платок покраснел, защипало бровь. Заболело все.

Пока я оттирался, Шеф пил чай, остальные молчали. Видимо, Шеф должен сказать или сделать что-то очень мудрое, после чего я сразу расколюсь, что это я украл Ленку из собственного офиса, и покажу на карте области место, где я её закопал.

Наконец Шеф допил и передал чашку Стасу. Сом пододвинул к нему стул. Шеф сел и обратился ко мне:

— В общем, так, парень. Ты вляпался в дерьмовое дело. Вляпался по уши и уже стал нести за это ответственность, хотя и дело это не твое, ты просто конечный исполнитель. С этим все ясно, и убивать тебя никто не собирается. — Он помолчал немного и, не дождавшись благодарности, продолжил: — Ты можешь еще поприкидываться крутым, но это глупо. Ты все равно скажешь. К тому же я ее найду и без тебя, но через тебя — быстрее, а я — очень занятой человек. Как видишь, разница только во времени ив том, здоровым ты ответишь или переломанным на мелкие кусочки. Ну, как?

Боль утихла, и я осторожно пытался соображать. Клин меня куда-то подставил, с этим все ясно. Но при чем тут Ленка? В это я просто не был посвящен, И еще одно я понял твердо: за правду будут бить. Что говорить, что делать, я не знал.

— Зачем она вам? — спросил я.

Шеф помолчал, подумал и тоже решил врать напропалую:

— Допустим, я — папа.

Не может быть у мышки папа — лев. Его ложь почему-то воодушевила меня. Я продолжал тянуть время:

— Ну и как там, в Ватикане?

— Дай ему, Пояс! — взревел Шеф. — Разбей ему башку и размажь по стене его дурацкие мозга.

Пояс схватил меня за горло и дернул вверх. Я снова скрючился от боли.

— Подожди, Пояс.

Шеф вспомнил все-таки обещание, данное старому другу, и сыграл отбой. Он засопел, успокаиваясь, полез в карман и вынул бумажник. Ну что ж, за десять тысяч долларов я сознаюсь.

— Смотри сюда, придурок! — Шеф вручил мне фотографию. — Узнаешь?

Фотография была старая, мятая, надорванная с края. На ней улыбался совсем молодой и совсем незнакомый мне парень на фоне какого-то памятника. На руках у парня сидела печальная мартышка, поводок тянулся от ошейника за кадр.

Я перевернул фото и прочел:

— На вечную память от Виктора.

— Ну?!

— Я плохо разбираюсь в обезьянках, — сказал я задумчиво и тут же вскинулся: — Я имею в виду, мне надо подумать.

В глазах Шефа вспыхнуло и погасло бешенство.

— Подумай, подумай. Хоть полминуты. А чтобы тебе легче думалось, поимей ещё в виду вот что. Я знаю, кто он, где живёт и чем занимается. Я знаю, что его нет в городе. Он прячется где-то на даче, и что она сейчас находится там же. Или не так?

— Так, — ответил я. — Все сходится.

— Так что ты никого не продаешь. Завтра, послезавтра я все равно найду эту дачку. Но мы с тобой поедем туда сегодня. Так?

— Полминуты ещё не началось?

Шеф закрутил головой:

— Ну, полный идиот!

Лица Чарика и Сома вытянулись, даже Пояс отпустил моё плечо.

— Так вы сами уже всё узнали, шеф? — спросил из кухни Стас.

— Всё, кроме одного: где эта чертова дача, — ответил Шеф, потом ухватил суть вопроса, оглядел свою команду, усмехнулся и веско добавил: — Предложение остается в силе. Кто найдёт её первый. Целой и невредимой.

Мужики повеселели и повернулись ко мне. Я вернул фотографию Шефу.

Меня на ней не было, и я её никому не дарил. Зато я успел хорошо разглядеть мужчину, стоящего вполоборота метрах в трёх за улыбчивым похитителем чужих секретарш. Разглядеть, узнать и кое-что прикинуть. И если Шеф был так уверен, что Ленка находится на этой таинственной даче, то я знал, как её найти.

3

— Я не знаю, где дача. Так начался мой подъем на гору истины по тонкому канатику лжи. Шеф нахмурился:

— Тебе дать по голове или ещё полминуты?

— Я не знаю, где дача, — упрямо повторил я. — Я не участвовал в похищении, я только курьер и должен был доставить документы.

— Какие документы?

— Анкеты, визы, загранпаспорта. Это моя специализация.

— Что ты мелешь? Какие визы? У неё есть загранпаспорт.

Чёрт бы побрал эту Золушку!

— Она там не одна. Есть и другие девушки.

— Куда визы, где они?

Шеф заинтересовался. Поверил?

— Визы в страны Африки. Куда и для кого именно, я должен был узнать вчера при встрече в ресторане «Корона» с агентом Виктора, — я кивнул на фотографию, — а сегодня лететь в Москву или Киев, по обстоятельствам, оформлять.

У Шефа глаза полезли на лоб.

— В Африку, — упавшим голосом произнёс он. Может, он действительно Ленкин папа, хотя бы двоюродный?

— Ну, и что, твой агент не пришел?

— Он пришел. Пришел раньше меня и напился. Я хотел его увезти из «Короны», но мне помешали.

Парни перестали дышать. В наступившей тишине раздался слабый раскат, предвестник скорой грозы.

— Кто?

— Да вот… — Я махнул свободной рукой и тут же был схвачен Поясом.

— Оставь его, Пояс! Кто помешал?

— Вот, они. Чарики.

— Чарик!

Чарик, перейдя на жуткий акцент, рассказал о том, что случилось в «Короне» и на стоянке, выставив меня в самом невыгодном свете.

— Врёт он все, Натолич, — забубнил Сом, — изворачивается, гад.

Чарик и Пояс виновато молчали. Стас юркнул на кухню и загремел посудой.

Сверкнула молния.

Шеф орал минут десять. В итоге пообещал всех уволить и нанять вот этого придурка, то есть меня. Я обрадовался и решил дополнительно прогнуться:

— Мы и сегодня должны были встретиться перед самым отъездом. В два часа, там же, в «Короне». Он там часто бывает, особенно по утрам. Только не знаю, придёт ли он после вчерашнего.

Шеф бросил свирепый взгляд на своих молотобойцев, но смекнул, откуда пришла подача, и подозрительно спросил:

— С чего это ты вдруг запел?

— Мне понравилась идея с заменой ваших бойцов на меня. С сохранением общего фонда заработной платы.

Ну не говорить же мне, что я это все только что придумал с целью попытаться — всего лишь попытаться — поставить им несколько задач, требующих одновременного решения.

— Шеф, завтрак готов, — позвал Стас.

— Ну, смотри, если наврал… — Шеф не стал тратить время на красочные за рисовки из моего будущего. — Так… Сейчас полдевятого. Когда ресторан открывается?

Я пожал плечами, дёрнулся от боли в шее.

— Не знаю.

— Чарик, ты хорошо запомнил того?

— Толич, нарисовать, да?

— Рисовать будешь деньги, если проколешься. Забирай Сома, поймаете тачку, поедете туда. Походишь вокруг, разузнаешь. Если появится — звони, мы подъедем. Если нет — приедем к двум. Все действия согласовывать. Ясно?

— Все ясно, Толич.

— Ясно, Натолич.

Группа захвата Алекса завтракала. Мне не предложили, да не очень-то и хотелось. Такова участь всех предателей: сначала тебя всячески задабривают, сулят не убивать и не ломать на части, а когда добьются своего, даже сигарету не предложат. Меня настолько презирали, что так и оставили в одном наручнике. Но все же Сом и Пояс поочередно приглядывали за мной во время завтрака. Я вел себя примерно, лишь ерзал на стуле, пытаясь разогнать кровь в ногах.

Сом и Чарик ушли. Пояс сел рядом со мной и включил телевизор. Шеф со Стасом о чем-то говорили на кухне.

Я опустил голову, притворился задремавшим и чуть действительно не уснул. Я встрепенулся и внимательно посмотрел на Пояса. Он, не отрываясь от телевизора, процедил:

— И думать забудь — голову оторву.

— Оторви Сому, он с головы гниет.

И опять закрыл глаза.

Пояс обиделся. Он схватил меня за волосы и дернул вверх, все было предельно натурально. Голова не оторвалась, но боль вспыхнула желтыми нимбами, подкатила тошнота, Я застонал, судорога прошла по горлу, и я издал специфический горловой звук.

Решимость Пояса сменилась испугом.

— Если ты, урод, испортишь ковёр…

— Если ты еще дотронешься до моей головы, я испорчу ковер, — пригрозил я и выдал новый спазм.

— Пояс, чего вы там шепчетесь?

— Да этот урод блевать собрался!

— Я вам поблюю! Давай его в туалет. И дверь на кухню закрой, дай посидеть спокойно.

Пояс втолкнул меня в туалет, сам стал в дверях.

Я согнулся дугой, уперся руками в унитаз и издал убедительное рычание. Представил, что я — пружина, сжатая до предела. Из-под руки глянул на Пояса. Он не знал, что я — пружина. Он думал, что меня тошнит, и брезгливо отвернулся.

Пружина распрямилась. Моя нога выстрелила назад и вонзилась Поясу под скулу. Он полетел с копыт и забаррикадировал дверь на кухню. Я метнулся к выходу. Дверь была незаперта. Я проскочил лестницу в пять ступенек и выбежал во двор.

Во дворе стояла тёмно-синяя «девятка», и точно такой же Стас, как на кухне, задом выползал из-под рулевой колонки. Я не стал спрашивать, как он туда попал. Наверное, я всё-таки заснул, сидя на стуле. Я ударил его по затылку болтающимся наручником и, хотя этого было вполне достаточно, мстительно саданул по почкам.

Выезжая со двора, я увидел разъяренного Шефа, что-то кричащего в форточку. Он один остался неохвачен моим вниманием и чувствовал себя обделенным.

Я опустил стекло и глубоко вдохнул свежий утренний воздух с привкусом моря.

Получилось!

Мужчина с фотографии не был моим старым знакомым. Я увидел его на открытой террасе кафе «Синдерелла» первый раз в жизни, когда он давал Алексу сигарету. Надеюсь, не в последний. Юного мафиози с фотографии, мужчину из «Синдереллы» и толстого пацана с вазочкой мороженого объединяла не только ситуация — они все были друг на друга похожи. И начиналось это сходство, естественно, со старшего по возрасту, так что Алекс подъехал к нему явно не за куревом. Если Ленка спрятана на даче, то дедушка знает это место не хуже сына и тем более внука.

Я попетлял по сонным улочкам, въехал во двор, остановился. Из зеркала на меня глянула бегло-каторжная рожа, изможденная лишениями. Бровь была разбита и опухла, от виска к уху тянулся кровоподтек, щёки, уши, шея — всё, что росло выше плеч, покраснело и раздулось, включая мозги. Может быть, поэтому мелькнула мысль: а не послать ли все к черту? Если такие ребята, как Шеф и компания, ищут Ленку, сев мне на хвост ещё в Питере, они всё равно её найдут. Какая разница, кто быстрее? Зачем мне это постсоциалистическое соревнование?

Я перегнулся через спинку и, кряхтя, дотянулся до аптечки. Хоть с этим повезло! Я ворвался в маленький заграничный магазин. Тут и перекись, и вата, и розовый бритвенный станок, и телесного цвета пластырь.

Первый делом я набросился на пана-дол. Спасибо, Мария. Потом стер кровь, залепил бровь, поднял воротник и застегнул «молнию» до самого верха. Вид стал поприличней. Стремясь, к совершенству, я закапал что-то в глаза и всухую побрился.

Оставалась ещё одна проблема.

Какой-нибудь дотошный гаишник мог остановить меня и поинтересоваться, почему я езжу в наручнике и почему второй не застешут. Объяснять — долго, откупаться — нечем. Я потянулся к «бардачку» в поисках инструмента. «Бардачок» был набит всякой всячиной, сигарет, конечно, не оказалось, но инструмент лежал сверху и смахивал на иностранный пистолёт с глушителем.

Я вспомнил армию, ребят, наш ночной поход в горы. Тогда у нас был приказ, и мы спасали совсем незнакомых девчонок. Спасать Ленку мне никто не приказывал.

Мне чуть не стало стыдно, и я всё списал на усталость. Пусть эта маленькая мышка — вовсе и не мышка, пусть она утаила от меня что-то темное, но украли её у меня, и шефом она называла меня, а не этого председателя племенного колхоза. Потом, не мешало бы выяснить, что все это значит, удовлетворить своё нездоровое детективное любопытство. Ну и, наконец, я просто не мог уехать без денег, документов и сигарет.

Я сунул пистолет под куртку и направился в ближайший подъезд.

В замершем подъезде хлопок прозвучал оглушительно. Мне показалось, что кисть оторвалась и, звякнув, удача на пол. В ответ на втором этаже звякнула и отворилась дверь.

— Петро, это ты? — громко спросил мужской голос, и его владелец затопал по лестнице, крича: — Подожди, Петруха!

Я спрятал пистолет под куртку и пинком отправил наручники в темный угол.

Домашний дядька в майке, шароварах и шлепанцах удивленно разглядывал меня с площадки первого этажа.

— А где Петро?

— Абдулла зарезал, — ответил я не приветливо.

Дверь наверху снова отворилась и закричала уже женским голосом:

— Кто там — Петро?

— Нет, — ответил мужик.

— А кто?

— Да какой-то идиот.

— Так иди домой, шо там стоять?

Он пожач плечами, повернулся и пот бежал наверх. Я пожал плечами, поднял наручники и вышел во двор.

В чём они все пытаются меня убедить? В том, что по приезде к ним в Одессу у меня съехала крыша? Не согласен. Хотя если под моей крышей подразумевать Клина, то вполне возможно.

Я сел в машину и внимательно осмотрел двор. Петрухи нигде не было.

Я усиленно проборолся со сном на улочке с односторонним движением, фонтаном и пианино не более часа. Он опять пришел с мальчишкой. Дедушка нес под мышкой теннисные ракетки, внучок стучал мячиком об асфальт. Такая вот лубочная картинка.

Они пересекли улицу прямо перед моим бампером, поднялись на террасу и уселись недалеко от ограды.

Панадол успокоил головную боль, но не чувство голода. Кроме того, хотелось спать и курить, и хотелось сильно.

Почувствовав желание, не спеши удовлетворить его. Так говаривал какой-то древний умник. Ясное дело, он был некурящий, а перед изречением хорошо покушал и выспался. Может, он думал о женщинах, тогда простительно.

Я тоже не спешил с удовлетворением, но ни о чем другом, как о сне и сигарете, думать просто не мог. Естественно, я опять не имел детального плана действий. Не знал, что делать с мальчишкой. Не буду же я похищать дедушку, ведь это связано с нанесением ему легких телесных повреждений на глазах у невинного младенца. Или плюнуть, пусть с детства привыкает к суровой действительности?

Мальчишка вёл себя отвратительно. Он стучал мячом уже по столу и опрокинул бутылку «пепси». Пока Чего Изволите вытирал лужу, мальчик уполз за мячиком под соседний стол. Дедушка был добрый и снисходительный, он взирал на все это со специфической улыбкой, предназначенной любимым чадам.

Наконец им принесли мороженое, и мячик был отложен на край стола. Мячик обиженно качнулся, спрыгнул на пол, проскочил сквозь ограду и покатился по тротуару.

Я был тут как тут. Выскочив наружу, я подхватил мяч и вернулся в машину. Мальчик отодвинул вазочку и решительно направился ко мне. Смелее, малыш, сейчас ты позовешь дедушку на помощь.

Малыш заглянул в открытое окно противоположной двери.

— Эй, мужик, давай мячик!

Вот те раз! Я-то думал, что я — дяденька.

Он распахнул дверь и с возмутительно наглой рожей сунулся в салон:

— Что, вопросы? Быстро отдал мячик!

Я посмотрел через лобовое стекло на дедушку. Он благостно улыбнулся и махнул мне рукой, мол, не связывайся, лучше отдай по-хорошему. Тут-то и созрел план. Я схватил мальчишку за шиворот и рванул на себя, затем перегнулся через него, закрыл дверь. Заурчал мотор, машина тронулась, я снова нагнулся над барахтающимся мальчиком и отчетливо прокричал в окно:

— В два часа в «Короне». Я передам условия. Никаких глупостей. «Корона», два часа.

Дедушка, наверное, всё ещё улыбался, когда мы, проскочив улицу, скрылись за поворотом.

4

Мальчик выпрямился на сиденье. Он был красный, злой и удивлённый.

— Нам через час на теннис. Галина Гавриловна будет ждать, — сообщил он нерешительно.

— Подождет твоя Горилла Наврати-ловна. Где папа, на даче?

Он кивнул.

— Вот к нему мы сейчас и поедем. Дорогу помнишь?

Он опять кивнул, воодушевился и обнаглел.

— Ну, тебе от него попадё-ёт. Сворачивай, сворачивай же! — завопил он неожиданно.

— Куда?

— Да проехали уже! Следующий перекрёсток, налево, — прогудел мальчик инструкторским басом.

— А кто он, твой папа?

— Мой папа — акула шоу-бизнеса! — отчеканил акуленок. — Знаешь, что он с тобой сделает?

— Что?

— Как даст по морде! А потом ещё как изобьёт!

— А потом?

Мы выехали к морю. Эх, сейчас бы покурить, поспать и искупаться. Спросить у этого жлобеныша, что ли? Да нет, вряд ли дедушка балует его сигаретами.

— Изобьёт, и что потом?

Ему понравилась эта игра.

— Обрежет тебе все уши.

— Так, хорошо, потом?

— Оторвёт нос!

— Молодец, мальчик! — подбодрил я его. — Ну а потом?

Он задумался ненадолго и радостно крикнул:

— Изрежет на мелкие кусочки!

— Потом отдаст все твоей бабушке, и она сварит студень на твой день рождения! — так же радостно закричал я.

Пацан надулся, уставился в окно, и через пару минут я пожалел об этом. Впереди на обочине стояла милицейская машина. Мы оба смотрели на нее.

— А вот я и скажу, что ты меня украл у дедушки, — пригрозил он.

Я, не раздумывая, вытащил пистолет и ткнул ему в бок.

— Выедем за город — дам пострелять.

Мальчик поверил, засиял и так, сияя во все лобовое стекло, пронесся мимо гаишника.

Город остался позади. Море тоже вильнуло в сторону и постепенно скрылось за холмами.

— Долго ещё? — спросил я.

— Минут сорок, — ответил он, не задумываясь. — Дай пострелять.

— Да ты ещё не разбираешься в часах-то, — усомнился я.

— Когда папа девок возит, они всегда здесь спрашивают. Когда стрелять будем?

— Когда на дачу приедем.

Я свернул на проселок и, проехав километра два, остановился.

— Дай пострелять, обещал же!

Его рука нырнула мне за спину. Я дёрнулся и треснулся затылком о боковое стекло. Разозлившись, отвесил ему подзатыльник. Мальчик съежился в кресле и заплакал.

Боль в голове стихала. Стало стыдно и жалко мальчишку. Он был хоть и толстый, и наглый, но все-таки маленький. Он тоненько подвывал и тер кулаками глаза.

А ещё он был сыном моего врага, из-за которого меня били по ушам, душили и оскорбляли, не давали есть, спать, курить и купаться в море. И сам мальчик был главным козырем в моей партии. Если мне не удастся с наскока вытащить Ленку, то можно попытаться произвести бартерную сделку.

— Хватит ныть, щенок, — прикрикнул я на него.

Мальчик замолчал и уставился на меня испуганными глазенками.

Мне опять стало неуютно от этого взгляда.

— Лучше расскажи что-нибудь.

— А что рассказать? — Он шмыгнул носом.

— Что твой папа сделает, когда меня поймает.

Он начал неуверенно, потом увлекся, стал фантазировать, да так складно, что я снова закипел. То-то же, маленький ублюдок.

* * *

Я искал изъяны.

Вряд ли дедушка позвонил в милицию, иначе бы меня перехватили на выезде из города. Скорее всего, он немедленно связался с сыном. Тот должен выехать не позже чем без четверти час, а ещё вероятней, сразу же после звонка, забрав всех, кто под рукой, чтобы обеспечить необходимые приготовления. В два часа они встретятся с Шефом в «Короне», и это будет нелегкая встреча, клянусь Поясом. У меня как минимум полтора-два гарантированных часа, чтобы подавить очаги маловероятного сопротивления, взять территорию под контроль, освободить заложников и вернуться в место временной дислокации, то есть смыться.

План был хорош во всех отношениях.

В час тридцать мы тронулись в путь.

Я не нарушал правил, сбрасывая скорость в населенных пунктах, поэтому мы доехали за час. Дача стояла на отшибе небольшого села, отделенная кладбищем и гектаром пыльной травы. Это был внушительный двухэтажный каменный домина, способный вместить всю Ленкину группу вместе с мастачкой и Твиксом. С невысокого забора свисали ветки сирени. Сквозь листву и одуряющий запах доносилась мягкая музыка. Кто-то красиво шептал и всхлипывал по-французски.

Я подъехал к раскрытым настежь воротам, но приглашением не воспользовался. За воротами на просторной площадке стояла иномарка.

Я вышел, выпустил мальчишку из машины и крепко взял его за руку.

Из-за иномарки появился дедушка.

— Витенька! — выдохнул он и бросился ко мне.

Я удивился такой фамильярности и решил с дедушкой не обниматься. Не в Рейкьявике.

Мальчишка же, видя мое замешательство, сам закричал:

— Дедушка! — и задергался, вырываясь.

— Сейчас же отпустите его! Что вы себе позволяете, молодой человек?! Что за бандитские выходки? Почему вы не в «Короне»? — решительно напирал дедушка.

— Мальчик может пообедать и дома. А вы, уважаемый, лучше замрите на месте.

Я отодвинул полу куртки, приводя аргумент.

— Не надо толкаться, вы не на Привозе.

Он замер, заморгал, хотя моргать я не велел.

Витенька-младший лицемерно захныкал.

— Витенька, что он с тобой делал? — с ужасом спросил дедушка.

«Что за намеки?!» — заволновался сверчок.

— Ты на что намекаешь, обезьяний дедушка? Оставь свои грязные вопросы и отвечай на мои. Или мы уезжаем. Прямо сейчас. В Африку. Раз, два, три, готов?

Дедушка закивал. Витенька перестал хныкать, крепко сжал мою руку и запрыгал на месте.

— Кто в доме?

— Только я и девочки.

— Ещё мужчины есть?

Дедушка замялся.

— Ну?

— Один Волк.

Волк так Волк. Во всяком случае, это конкретно. Не так расплывчато, как Пояс.

— Где Волк?

— В зале. Он там с девочками.

— Куда выходят окна?

— Два сюда, на площадку. Остальные…

— Идем в дом. Окна обходим. Вы впереди, мы с мальчиком сзади. Задача ясна?

— Молодой человек, — торопливо зашептал дедушка, — не надо путать девочек. Давайте обсудим ваши условия. Только отпустите Витю. Я останусь вместо него. Ведь вам нужны деньги? У меня они есть. В разумных пределах я могу…

— В дом! — рявкнул я.

Мы, прячась за кустами и пригибаясь, добрались до крыльца, прошли затенённым прохладным коридором и уперлись в дверь, за которой громко и недвусмысленно охала француженка.

— Встань сюда! — скомандовал я дедушке и, не отпуская мальчика, осторожно приотворил дверь.

Это действительно был просторный зал, с увешанными зеркалами стенами. В дальнем углу, на стоявших в ряд стульях, в полный голос тащился, приближаясь к оргазму, магнитофон. Семь девиц, обращенные к нам обтянутыми лосинами задами, волной накатывались на голого по пояс парня. Парень был накрашен и неприлично извивался. На его заду болталась лохматая тряпка.

— Это шо за бардак? — Я от изумления перешел на одесский выговор.

— Эротическая композиция «Волк и семеро козлят». Девочки репетируют, — с гордостью ответил дедушка.

Я толкнул дверь и вошел. Волк бросил на меня заинтересованный взгляд. Я понял, почему замялся дедушка, когда я спросил о мужчинах.

Девушки повернулись к нам. То, что сзади казалось блузками, спереди было крупной сеткой, накинутой на голое тело. Но это я схватил боковым зрением. Я стоял столбом и во все глаза смотрел на козленка, расположенного как раз в центре эротической композиции. Козлёнок тоже глядел на меня расширившимися от изумления глазами. Потом изумление сменилось радостью, в глазах заискрился смех и еще что-то такое туманное, бархатистое, от чего меня пробрал озноб и заболела голова.

— Здравствуйте, Виктор Эдуардович, — сказал козленок ехидным человеческим голосом. — Вот уж не ждали.

— Привет, Наташка, — отозвался я.

Наталья Васильевна сняла с крючка полотенце, накинула на шею, кое-как прикрыв сетку, и подошла ко мне.

Мы поцеловались, сначала осторожно, потом и неосторожно. Голова сразу прошла, дрожь осталась.

— Наташенька, Наташенька, вы знаете этого молодого человека? — влез в кадр дедушка. — Наташенька, скажите ему, пусть он отпустит Витю.

Я посмотрел вниз. Одна моя рука обнимала Наталью Васильевну за талию. Другая сжимала Витенькину руку. Он стоял смирно, завороженно глядел, как мы целуемся.

Я разжал пальцы и потрепал его по плечу.

— Иди, поцелуй дедушку.

Они тоже бросились друг другу в объятия, как будто не виделись год.

— Как ты нашёл меня, Джульбарс? — спросила Натачья Васильевна и снова погладила взглядом.

Я пожал плечами. Что туг ответишь?

— О Господи, это еще кто? — воскликнул дедушка, глядя в нашу сторону.

— Это мой телохранитель, — не оборачиваясь, ответила Наталья Васильевна и провела ладонью по моей щеке. Очень не хотелось ее отпускать, один раз я уже сделал такую глупость, но тон вопроса мне не понравился.

Я поймал его взгляд, направленный мимо меня в окно, и одновременно услышал щелчок захлопнувшейся автомобильной двери.

От ворот к дому шел взъерошенный Алекс. Его сопровождал Чарик, правую руку он держал под пиджаком. За ними настороженно следовали Пояс и Сом. В ворота въезжала зеленая «шестёрка», та самая, что встречала Алекса в аэропорту.

Значит, этот недобиток утром вылез из кустов и пошел похмеляться, на чем и засветился раньше времени.

Приближался второй акт эротического шоу. Волк и семеро одного козлят.

Я схватил Наталью Васильевну за руку:

— Наташа, это бандиты. Бежим.

Наталья Васильевна поморщилась и недоуменно посмотрела на меня, потом в окно.

— Что с тобой, Витя? Какие бандиты? Ты что, не помнишь Алекса? А с ним Чарик, а вон дальше — Сомик и…

— Поясочек, — подсказал я.

— Ну, узнал? А кто сидит в машине, видишь?

Я видел.

— Это Шеф.

— А ты говоришь, бандиты.

Наталья Васильевна снова удивлённо поглядела на меня:

— Вы что, поссорились?

— Поссорились, — кивнул я потерянно.

Мне не хотелось сходить с ума. Особенно сейчас. Я бы лучше предположил, что Шеф с командой соскочил из одной палаты дурдома. Но чокнутая Наталья Васильевна — это невозможно. Значит, всё-таки я. Или…

Тут в моей бедной голове закрутился калейдоскоп, и разноцветные осколки стайками потянулась к центру, укладываясь в четкий узор.

Наталья Васильевна высунулась в окно, замахала рукой и крикнула:

— Папа, я здесь!

Если бы она сделала это на секунду позже, я бы и сам догадался, что Шеф — это мой шеф, Василий Анатольевич Клинский.

5

В таком порядке они и появились. Чарик вошёл следом за Алексом, увидев меня, дёрнулся. Я посмотрел на появившийся в его руке пистолет и нахально зевнул. Я своего дурака отвалял — теперь их очередь.

— Здравствуйте, Наталья Васильевна, — сказал Чарик, не сводя с меня цепкого взгляда. — Отдай ствол, если жить будешь.

Наталья Васильевна изумленно смотрела то на Чарика, то на мои манипуляции. Я осторожно вынул пистолет и бросил на пол.

— Здравствуйте, Наталья Васильевна, — прозвучало хором, и опять — мне:

— Попался, дружок! — Это хриплый Пояс.

— Тебе конец, ублюдок! — Это стандартный Сом.

— Здравствуйте, мальчики, — все так же удивленно отреагировала Наталья Васильевна. — Что все-таки происходит? — И тут же её голос зазвенел металлом: — Назад, Пояс! К стене!

— Но, Наталья Васильевна…

— К стене, я сказала! Чарик, Сом, к стене!

Они поворчали, но отошли и стали нахально разглядывать остальных козлят. Девушки, уставшие быть зрителями, повеселели. Волк и дедушка с Витей остались в партере.

— Здравствуй, Стасик. К стене! Здравствуй, папа.

— Здравствуй, Наталья. И этот здесь!

Клин к стене отправлен не был. Он подошел к Наталье Васильевне, внимательно ее осмотрел и поцеловал в лоб. Она чмокнула его в щеку. В зале повисла пауза. Разборку начал Алекс:

— Наташа, в чём дело? Они схватили меня в «Короне», угрожали, отняли машину у Мити. Этот вот… — Он возмущённо махнул рукой в сторону Клина.

Пояс оторвался от стены, и они с Алексом точь-в-точь повторили наш этюд на кухне у Натальи Васильевны. Алекс сполз, оставляя на стене кровавый след. Кто-то ахнул, кто-то хихикнул.

— Во дает толстый! — восхищенно охнул Витенька.

— Да я за тобой могу спрятаться, — обиделся Пояс.

— Хватит болтать! Пусть посторонние уйдут, — распорядился Клин. — Кто хозяин дома?

— Я не дойму, почему вы здесь командуете? — вышел из транса дедушка. — Идите, девочки, Витенька, иди с девочками наверх.

Стайка выпорхнула из зала. Последним балетно вышагивал Волк. Проходя мимо Чарика, он неожиданно получил мощного пинка и вылетел за дверь.

— Шевелись, цапел, — с ненавистью сказал вслед Чарик.

Дедушка снова возмутился:

— Я хотел бы знать, что все это значит. Может, молодой человек, вы и меня швырнете об эту же стену?

— Могу швырнуть о противоположную, — оскалился Пояс.

— У меня украли дочь, и мы нашли её в этом доме, — как-то не очень уверенно констатировал Клин.

— Господи, Наташенька, это ваш папа? Но кто же вас крал? — засуетился дедушка. — Наташенька, скажите ему, мы пригласили вас участвовать в конкурсе.

— В чём дело, Наталья? — повысил голос Клин.

Наталья Васильевна невинно улыбнулась:

— Но, папа, я же оставила дома записку: «уехала танцевать». Меня действительно никто не крал. И потом, — она выпустила невидимое жало и ударила папу в самое сердце, — я не думала, что ты вспомнишь обо мне раньше чем через месяц-полтора.

Чёрствый Клин рассыпался в крошку:

— Ох, Натаха! Да я бросил все свои… То есть я так беспокоился! И ещё, мне сказали, что тебя запихнули в машину и увезли.

Клин виновато покосился на свою команду. Те согласно закивали.

— Ну да, — подтвердила Наталья Васильевна. — Мы торопились на конкурс.

Клин благодарно посмотрел на дочь и с натуральным отцовским интересом спросил:

— А что за конкурс?

— Пусть молодые люди присаживаются и ведут себя прилично, — подал голос дедушка. — Как, простите, ваше имя-отчество?

— Василий Анатольевич.

— Виктор Викторович, — представился дедушка и продолжил: — Через неделю в Одессе пройдет международный конкурс «Эротическое шоу». Наша фирма тоже принимает в нем участие. Мы собрали довольно сильную группу. Алик… — дедушка скосил глаза и жалостливо вздохнул, — Алик специально ездил в Петербург, чтобы передать Наташеньке приглашение от Вити.

Он посмотрел на Клина и поспешно поправился:

— От нас с Витей. От фирмы. Вы, наверное, недолюбливаете Витю?

— Я с вашим сыном незнаком, — отрезал Клин. — Видел только на фотографии.

— Ой! — всполошился дедушка. — Ему же надо срочно позвонить в «Корону»! Ведь он не знает, что молодой человек, который украл Витеньку, — жест в мою сторону, — уже вернул Витеньку.

У меня голова шла кругом от такого обилия Витинек, поэтому я не заметил, как очередь дошла до меня.

— Крадешь, значит? Визы в Африку? — зловеще произнёс Клин. — Ну, с тобой разговор особый. Пояс, следи за ним, чтоб не сбежал. Тем более что ты у него в долгу.

Мне надоело стоять в углу. В конце концов, я не запятнал звание частного детектива и вернул дочь безутешному отцу.

— Если дело в долге, то пусть они все за мной следят.

— Папа, Витя, что с вами? О чем вы?

Наталья Васильевна подошла ко мне и взяла за руку. Я улыбнулся ей.

— Наташа, мы с Клином ни разу не виделись. Общались только через Костика.

— Какой я тебе Клин, щенок! — загремел Клин. — При чём здесь Костик? Чарик, на кого он работает?

— На «Мойдодыра», — нагло заявил я. — Кстати, кто-то из ваших парней забрал моё удостоверение.

Стас порылся в карманах.

— Вот его ксива, шеф. Липа какая-то. Забыл вам показать.

Лоб у Клина был просторный — глазам было куда вылезать. Наконец он переварил и буркнул Стасу:

— Не забыл бы — не ходил бы с разбитым котелком.

Потом — мне:

— Так ты и есть тот идиот, который придумал «Мойдодыр»? И как я сразу же не догадался! — И снова заорал: — Почему эм-дэ-дэ? Во всех документах написано чёрным по белому: «Мой-до-дыр»! Что ты здесь делаешь? Зачем вьёшься вокруг моей дочери и морочишь мне голову с Африкой?

Я не мог сразу ответить на столько вопросов. Наталья Васильевна пришла на помощь:

— Он искал меня, папа.

— Почему он искал тебя? Почему не сообщил мне? Почему он не на работе? Откуда он вообще всё узнал?

— Ох, папа, да не кричи же ты так!

Клин затих.

— Правда, Витя, а как ты узнал, что я здесь?

— Наташа, я приехал сюда не за тобой, — не глядя на неё, выдавил я.

— Что значит — не за тобой? — опять закипятился Клин. — За Поясом, что ли?

— Папа!

— У меня украли секретаршу.

Клин язвительно ухмыльнулся и открыл было рот, но промолчал.

Пришёл дедушка с куском ваты и склонился над Алексом. Наталья Васильевна легонько взяла меня за подбородок, приподняла голову.

— Расскажи, что случилось?

Я довольно подробно рассказал. Когда я дошел до Алекса и «Шанс-Данса», дедушка спросил:

— Так это вы, молодой человек, разгромили «Шанс-Данс»? Ну это уже…

Его перебил Клин очень нехорошим голосом:

— Чарик, так где, ты говоришь, вы его выследили?

Чарик опять ударился в акцент.

— Чарик, не понял!

— Ну что здесь непонятного, папа? Ты вышел на «Шанс-Данс» через своего одесского Друга, послал туда ребят. Они там порезвились, потом увидели Витю. Если бы не Витя, они бы взяли Алекса. Чарик здесь ни при чем, это Витя им все карты спутал.

Наталья Васильевна закончила перевод и прижалась ко мне.

— Так это вы, молодой человек, разгромили «Шанс-Данс»? — обратился дедушка к Чарику. — Ну, это уже…

— Это недоразумение мы уладим, — заверил Клин.

— У нас чистое дело! — возмущённо продолжал дедушка. — Мы не продаём девочек в стриптиз-бары, тем более в Африку. Мы продаем программы, мы набираем танцовщиц, делаем программу и устраиваем гастроли. Алекс ездит по городам и привозит девочек сюда. Они здесь репетируют, здесь и живут. Условия хорошие. Можете пойти проверить. Девочки довольны. Правда, Наташенька?

— Правда, Виктор Викторович. Не волнуйтесь, папа восстановит ваш филиал. Ведь это все из-за меня. Но главное не это — что с девушкой? Это, между прочим, твоя служащая, папа.

— Так какого черта он… — Клин посмотрел на меня, на нее и запнулся. — Ладно, вернемся в Питер, будем искать. И с тобой разберемся.

Я чувствовал сквозь полотенце тепло, идущее от Натальи Васильевны, и не хотел пререкаться. Клин тоже что-то почувствовал. Он подозрительно прищурился.

— Наталья, а почему ты его, собственно, так опекаешь?

— Потому что он — мой любовник.

Я обалдел. Четыре груди мощно и завистливо вздохнули. Клин яростно сверкнул на меня глазами и пообещал:

— Вылетишь из «Мойдодыра», как из «узи». — И добавил с отвращением: — Ну всё успел!

Наталья Васильевна подошла к отцу, обняла его и зашептала на ухо. Клин обмяк.

— Натаха, когда же он успел?

Кажется, это единственное, что он страстно хотел узнать.

— Ещё успеет, — ответила Наталья Васильевна и сделала заявление: — Виктор Викторович, миленький, мне очень жаль, но я не буду участвовать в программе. Я поеду с папой и с ребятами домой.

— Но как же так, Наташенька, ведь осталась всего неделя.

— Нет, Виктор Викторович, извините за все это, и спасибо, У меня ведь и сессия скоро.

Клин просиял:

— Папа, мы с Витей уходим. Вы тут разбирайтесь с ущербом. Куда тебе позвонить?

Клин назвал номер, забеспокоился:

— Куда это вы собрались?

— В гостиницу.

— Я сейчас пошлю Стаса за билетами.

Наталья Васильевна взяла меня за руку и повела из зала. У двери обернулась:

— Папа, мы полетим завтра, и не очень рано.

Клин вспомнил, кто здесь главный:

— Хорошо, дочка.

Я тоже кое-что вспомнил.

— Стас, отдай-ка мне сигареты.

* * *

Я сидел на краю гостиничной кровати совершенно голый, если не считать наброшенного на колени уголка простыни. Позади меня сидела совсем голая Наталья Васильевна. Наше взаимное узнавание бурно и ликующе пронеслось по номеру от ванной до постели, где и завершилось, принеся мне новый приступ головной боли.

Её осторожные пальцы чертили зигзаги на моем затылке, темени, висках, иногда к ним присоединялись и губы. Два теплых круглых котенка терлись носами о мои плечи.

Боль отпускала. Я блаженствовал, утопая в ощущениях, почти не слушая Наталью Васильевну.

Я, кажется, был счастлив.

— …он тогда учился в морском училище имени Макарова. Ну, форма и всё такое…

— Имени адмирала? — зачем-то спросил я. Наверное, чтобы показать, что я внимателен, как никогда.

— Имени пистолета, — ответила бдительная Наталья Васильевна. — Не хочешь, могу и не рассказывать.

— Прости, Наташа, я слушаю, только не очень внимательно.

— Ну тогда слушай хотя бы с интересом.

Я протянул руки назад, обнял её ноги и стал слушать с интересом.

— Ну вот, высокий, красивый, в форме. Танцевал так здорово. Я тоже хорошо танцевала. Мы на танцах и познакомились. А летом я сбежала с ним в Одессу. Я не то что в него влюбилась. Молоденькая была, глупая, да и одна совсем. Папа тогда работал у сумчатых, а мама от нас еще раньше ушла. Чему ты улыбаешься?

Я действительно улыбнулся, но вроде бы не затылком.

— Да трудно представить Клина челноком.

Наталья Васильевна рассмеялась.

— Папа и не был челноком. Он работал в Австралии. У него был хороший контракт и перспектива открыть свою фирму. Совместное предприятие. Всё пошло прахом.

— Почему?

— Из-за меня. Папа все бросил и вернулся. Это было его первое настоящее дело. Раньше мы бедно жили. Я и на море-то до этого не бывала. Но он меня не винил. Дела появились новые, а я у него одна… Мы с Виктором жили на даче. Тогда дом гораздо меньше был — это они потом отстроились. Виктор Викторович ко мне очень хорошо относился. Он работал где-то в культурном секторе, начальником управления, что ли, и обещал устроить нам с Виктором гастроли на лето. Ты слушаешь?

— Да.

— А то у тебя что-то руки затихли. — Наталья Васильевна чмокнула меня в ухо. — А почему у тебя уши опухли?

— Это чтобы лучше слышать.

— А шея опухла, чтоб лучше ярмо носить? Ладно, завтра покажешь, кто тебе надрал уши.

Её неустающие пальцы соскользнули мне на шею. Мои руки тоже продолжили свой путь.

— Да, так вот, Виктор мне быстро разонравился, и я вернулась домой. А через два дня приехал папа. Я немножко поплакала, он немножко посердился. Но страх у него остался. Ведь у него, кроме меня, никого нет. Зато мне стало легче управляться с ним. Когда до него дошли слухи о моих беспорядочных связях, и он попытался на меня наорать, я сказала, что меня подсознательно тянет к мужчинам из-за недостатка отцовской любви. Проблема была решена в мою пользу — он купил мне машину. А потом и другую вместе с шофером, телохранителем и возлюбленным в одном флаконе. Я хмыкнул.

— Да, сэкономили… И часто ты его так взбадриваешь?

— Нет, милый, не часто. Во всяком случае, возлюбленного он мне купил только одного, и тот сбежал через полтора месяца. Кроме того, я ведь тоже боюсь. Я боюсь, он иногда жалеет, что у него дочь, а не сын, что с сыном ему было бы легче.

В этот раз я не собиралась уезжать. Когда позвонил Алекс и мы договорились встретиться в «Лучике», я специально вызвала тебя. Пораньше. Чтобы рассказать… ну, может, посоветоваться… в общем, затащить тебя наконец в постель. Я же знала, что ты влюбился в меня по уши с первого взгляда. А ты приехал такой неприступный…

— Восхищён железной логикой ваших последующих действий, Наталья Васильевна.

— Вот-вот, именно такой! — Она рассмеялась. — Бросил беззащитную принцессу одну в огромном городе и не позвонил ни разу. Хорошо, хоть догадался Алексу нос разбить, «Я плохо хранил ваше тело», — передразнила она меня. — Да ты его, можно сказать, законсервировал до сегодняшнего дня. Вот скажи, чего ты тянул? Молчишь? Как же, ты стоял в карауле, а на посту сексуально сноситься запрещено, стоя и с командиром. Твои извилины выстроены в колонну по четыре, Уберите руку, прапорщик!

Я не выполнил приказ. Она не настаивала.

— Мои извилины, Наташка, с прошлой ночи представляют собой беспорядочную путаницу. А кто тебя запихивал в машину?

— Ой, да никто не запихивал. Я хотела сказать папе, что уезжаю на пару недель, чтобы он не беспокоился. Но разве до него дозвонишься? Я оставила записку.

— Но ты же не написала, чтобы он не беспокоился.

— Ну, я обиделась, расстроилась. Я же тоже влюбилась, а ты не звонишь, засел в своем «Мойдодыре». Я все про тебя знаю. А папа испугался, что я опять в бегах. Он собрал свою лучшую команду, а чтобы они не расслаблялись, придумал это похищение. Ему и перед ними неудобно, что у него такая бесноватая дочь. Вот какую кашу ты заварил!

У меня опять заныло внутри.

Наталья Васильевна прижалась ко мне и ласково заворковала:

— Не волнуйся, милый. Найдем мы твою девочку. Может, завтра и найдём. Всё будет хорошо, Витенька. Иди ко мне, я тебя пожалею.

Я зарылся в неё лицом и уснул как убитый.

* * *

Встреча у стойки регистрации рейса Одесса — Санкт-Петербург прошла прохладно. Я кивнул коллегам, поздоровался с Клином и сдал ему Наталью Васильевну. Они отошли в сторону и долго беседовали.

Мне беседовать было не с кем, и я бездумно шатался по залу. На очередном круге меня перехватил Пояс. Он был чем-то озабочен.

— Слушай, ты Наташке не нажаловался, что я тебя это… ну, подушил немножко?

— Кому Наташка, а кому Наталья Васильевна, — поправил я.

— Да ладно, кончай придуриваться, насмотрелись. Не говорил, а?

— Кому?

— Ну ты и зануда. Наталье Васильевне.

— Нет, не говорил. Хвастаться особо нечем. А что? Надо сказать?

— Нет, не надо. Не говори. Это мы с тобой понимаем, что ничего особого. А моя Маринка узнает, что я кого-то душу, — все, кранты. Шкуру пинцетиком сдерёт и лимонным соком заправит. Она у меня эстет.

Пояс потёр шею над ухом.

— А я ей не скажу про твое копыто. Ей бы это тоже не понравилось. Хоп?

Я вспомнил, что вчера умолчал про Никитича.

— Хоп!

Пояс обрадовался, гулко хлопнул меня пятерней по спине и испуганно обернулся в сторону Натальи Васильевны.

— Пойду к ребятам. Костику — привет.

— Кому Костик, а кому — Константин Сергеевич.

Я уже скучал без Натальи Васильевны, но после её вчерашнего рассказа хотелось, чтобы и Клину досталось часа четыре покоя. Тем не менее когда мы прошли в салон «Ту-154», Наталья Васильевна села со мной, помахав Клину, оставшемуся позади нас через три ряда.

— Ты ему маши каждые полчаса, он это заслужил.

— Ты тоже кое-что заслужил, — Она прижалась ко мне. — И не только от меня. Знаешь, папа обещал приз в десять тысяч долларов тому, кто первый найдет его беспутную дочь.

— Ну, что-то такое слышал. И кто же этот счастливчик? Неужели Алекс? Я б ему не платил.

Наталья Васильевна засмеялась.

— Кто вообще самый главный счастливчик во всей этой истории?

— Ну я, конечно, а… — Туг до меня дошло, и я так энергично замотал головой, что скривился и охнул.

— Нет, нет, Наташа, я здесь ни при чем. Я нашел тебя случайно, и вообще… бесплатно. Я этих денег не заработал.

— Ты забыл добавить «Клянусь честью!» Господи, Витя, тебя год как выгнали из армии, а ты все еще атакуешь мирное население. Так бы и дала сумкой по твоей больной голове!

Я хотел обидеться, но Наталья Васильевна организовала довольно горячий поцелуй, после которого у меня осталось только чувство благодарности. Я опять почему-то искренне посочувствовал Клину.

— Если честно, то эти деньги заработала я. Но мне он и так даст. Так что лучше подумай, милый, какой ты мне сделаешь подарок.

Я думал весь перелет. Наталья Васильевна спала, уютно устроившись у меня на груди. Я боялся пошевелиться, уже не говоря о том, чтобы махать Клину каждые полчаса.

Я весь затек и окаменел, но насчёт подарка так ничего и не придумал.

6

В десять я был в «Мойдодыре». Я открыл дверь и прошёл через пустую приемную. Ленкин стол был покрыт пылью. Мой — тоже. Я уселся в кресло и стал ждать. Наталья Васильевна обещала позвонить в десять. После обеда будет звонить Клин, допрашивать меня о Лене.

Настроение было паршивое. Я не знал, где и как искать. Можно, конечно, назначить приз в десять тысяч, но вряд ли это поможет. Можно позвонить Ленке домой. Где-то у меня в бумагах есть ее телефон. Но что я скажу, если она не вернулась? Тем более что я в этом и не сомневался, я хорошо помнил тот гнусный хрипящий голос.

Наталья Васильевна все не звонила. Я решил заполнить пустоту и позвонить Костику в офис, но его номер напрочь вылетел из головы.

Я обернулся.

Смятый клочок бумаги так и лежал на полу. Я встал, поднял его и услышал, как отворилась входная дверь и легкие каблучки застучали в приёмной.

Нет, чудес не бывает. То есть бывают, но не так часто. Это была всего лишь Лиза. Она поздоровалась и без приглашения свалилась в кресло, показав мне трусики с птичкой. Интересно, сама Петренко их когда-нибудь носит?

— Я тут мимо шлялась, ну и зашла, — беззаботно объяснила Лиза.

Спросить или нет? А вдруг она сама сейчас спросит: «А где Лена?» Придется сказать. Я испугался, вспомнив о Твиксе. Какая же кличка прилипнет тогда ко мне, крутому парню, у которого из-под носа увели девчонку?

— Здравствуйте, Лиза, — заторопился я. — Извините, мне надо позвонить.

— Звоните, звоните.

Она порылась в сумочке, достала пилочку для ногтей, посмотрела на меня.

— Звоните, Виктор Эдуардович, я не спешу.

Я развернул бумагу, на меня обрушился одесский синдром. Я тупо уставился на выведенные крупным бюрократическим Ленкиным почерком номер телефона и имя: Валик. Я перевернул лист. На другой стороне был номер телефона «Центурии», припечатанный рубчатой подошвой.

Я вернул лист в исходное положение.

Я не стал утешать себя мыслью, что Лена отпросилась на пару часиков у бандитов, открыла дверь отмычкой, подняла с пола бумажный комочек и оставила свои координаты. Нет. Она успела написать это во время похищения, очень рискуя и надеясь, что крупный петербургский детектив и специалист по борьбе с преступностью сразу возьмет след. Но крупный идиот и специалист по борьбе с сослуживцами бросил след в мусорную корзину. Да еще и не попал!

Я был деморализован. Но не настолько, чтобы не почувствовать прилив такого же охотничьего азарта, как и неделю назад.

Лизка что-то трещала, но я ее не пускал в сознание.

Так… Надо позвонить моей хорошей знакомой на АТС, вычислить Валика. Нагрянуть прямо сейчас и бить, бить, бить. Если и там вдруг возникнет Алекс — уничтожить. Нет, сначала разбить ему нос о ближайшую стену.

Я потянулся к телефону. Ах да, надо еще выпереть «Стерегущий» из гавани.

— …Он её и трахнул, как боб черепаху, — вернулся я в мир Лизкиных баек.

Вот и повод посоветовать ей заткнуться и вышвырнуть на улицу. Но замысловатый фразеологический оборот меня заинтересовал.

— Что? Кто там с черепахой?

— Ну, кто-кто — боб.

— Почему боб?

— Ну, я не знаю… — Лизка на секунду задумалась. — Потому что боб — он же маленький. И черепаха маленькая. Не кокос же, в самом деле… Это Вардаева так говорит. Она в седьмом классе была в каком-то лагере, ну, в общем, по ленинским местам, и там с мальчиком таким дружила, Бобом его звали. — Лизка пожала плечиками. — Да я и раньше слышала. Пословица такая есть.

Упоминание о Вардаевой меня успокоило. Что-то в этом роде я и предполагал. Мое любопытство было удовлетворено так же полно, как черепаха, Я тактично предложил «Стерегущему» отдать швартовы.

— Ну и пожалуйста, — протянула она разочарованно. — Если вы хотите поговорить с ней наедине, то пожа-а-луйста.

Не донял. Кажется, я не семафорил на эсминец, что собираюсь звонить на АТС. И что жду звонка от Натальи Васильевны — тоже. Я решил уточнить на всякий случай:

— С кем это поговорить?

Лизка закатила глаза к самому мозжечку, что-то там рассматривая. Потом глаза вернулись обратно и посмотрели на меня, как на полного идиота.

— Да с ней, конечно.

Словечко «идиот» применительно к моей персоне сверчку не понравилось, и он основательно взялся за скрипку. Предвестие бури, видимо, отразилось на моем лице, потому что Лизка оставила глаза в покое и затараторила:

— Я же вам целый час объясняю, Виктор Эдуардович, что про деньги она не знала, их взял Валик, а ей не сказал.

— Ты знаешь Валика? Который похитил Лену? — зарычал я.

— Откуда я могу его знать? Вы же меня в «Лучик» с собой не брали, — обиженно ответила Лизка.

Надо будет разрушить «Лучик». И если там окажется Алекс…

— Они там потанцевали и познакомились. Зачем ее похищать? Это он так с вами пошутил по телефону, а потом Ленке рассказал, и про деньги, только позже. Ну вы даете, Виктор Эдуардович! — Лизка опять закатила глаза, провоцируя сверчка. — Зачем похищать-то? Он просто подговорил её с ним уехать, как будто отдохнуть, а там он ее, конечно, только и делал, что…

— Хватит! — заорал я.

Лизка испуганно заморгала.

— Ну что это вы, Виктор Эдуардович? — И осторожно добавила: — В натуре.

— Зачем она оставила телефон?

— На всякий случай. Валик не местный, жил здесь у дяди. Ленка его телефон и написала, чтобы вы её могли найти. Они же недолго знакомы были, мало ли что…

Я устало откинулся в кресле, потянулся было к сигаретам, заметив, что дрожат пальцы, передумал.

— И откуда ты все это знаешь?

— Я же вам целый час объясняю! Когда он рассказал про деньги, она взяла у него на билет и уехала. Что она — дура, деньги воровать? Вчера утром прилетела и всё мне рассказала.

— Так она здесь, в Питере?

— Ну а где же ещё, если за дверью стоит?

Я так хотел убедиться, что Ленка, живая и невредимая, если не считать черепаший образ жизни, находится рядом, в десяти шагах, что рванулся, сдвинув стол и опрокинув кресло. Больно ударившись бедром об угол и поймав Лизкин очень заинтересованный взгляд, я взял себя в руки и чинно захромал к входной двери.

Лена сидела на скамейке, загоревшая и посвежевшая, и беззаботно сплевывала шелуху семечек. На ней была широкая юбка ниже коленей и очки, косметика отсутствовала полностью. Увидев меня, Ленка встала и подошла, на ходу меняя выражение лица на вопросительно-виновато-испуганное.

Я втянул ноздрями воздух и с шипением выдохнул. Спокойно!

— Ну и где ты была?

— В Одессе, — тихо ответила она и добавила почти шёпотом: — Отдыхала. С Валиком.

— В Одессе? — переспросил я тоже шёпотом и заорал: — В Одессе! С Валиком! Как кокос Вардаеву! Во все ленинские места!

Лена покраснела. Ее глаза расплывались под стеклами очков. Она зашептапа:

— Нет, мы туда не ходили. Только в кафе и на пляж. А Вардаевой с нами не было. А я…

— Что ты там шепчешь?

— А я хочу у вас работать, ы-ы-ы…

Сзади распахнулась дверь, и выплыл «Стерегущий» в боевой готовности, с угрожающе торчащим главным, но не очень крупным калибром. Мне было плевать и на эсминец, и на «ы-ы-ы». Наше сотрудничество закончилось. Как из «узи». Но в любом случае я страшно рад, что девчонка в порядке.

— А я хочу у вас работать, ы-ы-ы…

А мне у вас работать нравится, ы-ы-ы…

А вы шеф такой хороший… ы-ы-ы…

И добрый, ы-ы-ы…

В кабинете спасительно зазвонил телефон. Я посмотрел на часы. И сорока минут не прошло, о пунктуальнейшая Наталья Васильевна!

— А я привезла печать, ы-ы-ы…

Даже без премий, ы-ы-ы…

И характеристики, ы-ы-ы…

Лизка отошла от двери, обстреливая меня презрением из смотровых щелей, открыла дорогу к телефону.

— А я на море никогда не бывала, ы-ы-ы…

Вот этот куплет я уже где-то недавно слышал.

Отставить, прапорщик! Какая Наталья Васильевна? Это звонит моя Наташка, которая тоже когда-то никогда не бывала на море, и я готов ждать ее звонка хоть пятьдесят минут. И она же не бьется в сетях на другом краю бывшей страны, а здесь, рядом, только протяни руку. И это — заслуга вот этой ниндзи-черепашки, готовой работать без премий, секса, моря, но лишь бы у меня.

— А я привезла сдачу, ы-ы-ы…

А я все деньги отработаю, ы-ы-ы…

По выходным и воскресеньям, ы-ы-ы…

Кажется, эта каторжная песня никогда не кончится.

— Деньги вычту из твоей единой карточки.

Лена подняла голову, своим зареванным личиком с большими глазами за круглыми стеклами очков она действительно напомнила мне добрую черепаху Тортиллу, оплакивающую потерю золотого ключика от потаенной дверки.

Я ещё раз глубоко вздохнул, но без шипения.

— Ну что ж, заходи, маленькая шл-л-л-леди.

Январь—май 1997

Примечания

1

Очевидно, учитель физкультуры плохо знает английский язык. «Близнецы» по-английски произносятся «твинз» (twins). Судя по его симпатии к Шварценеггеру, он киноман; вероятно, «твикс» получилось при слиянии слов «Tweein Peaks» («Вершины-близнецы»). Так называется известный телесериал, а также под воздействием рекламы («Твикс — сладкая парочка»). — (Прим. авт.)

Content

ЛЕРИН Григорий
Морской волк
Повести

НАЧАЛО

Часть первая

1

2

3

4

5

6

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

Примечания