Джулия Тиммон

Не размениваясь по мелочам

1

– В каком смысле – уезжаешь? Опять?! – почти прокричал Рассел, резко наклоняя вперед голову, сильнее морща высокий с небольшими залысинами лоб и сжимая телефонную трубку с такой яростью, будто это рукоять пистолета, а впереди не окно собственной гостиной, а вызванный на дуэль враг. – Куда, скажи на милость? Снова в Давенпорт?! Какого черта тебе не сидится на месте?!

– Ну-ну, расшумелся, – ласково-вкрадчивым голосом пробормотала Ребекка.

Рассел прекрасно знал, почему сестра столь кротка и не принимает за оскорбление его злобный тон. Догадывался, с какой просьбой она вот-вот к нему обратится, и мечтал тотчас прекратить разговор, чтобы Ребекка забыла о безумных планах и осталась дома. Увы, в обращении с женщинами ему порой недоставало жесткости.

– Послушай, Ребекка, – проговорил он, в который раз пытаясь образумить сестрицу, но зная твердо, что та, убеждай ее не убеждай, поступит по-своему. – Тебе тридцать лет.

– Я прекрасно помню. И что с того?

– Пора наконец повзрослеть! Ты вернулась бог знает откуда всего полмесяца назад! Тебя и в прошлый раз отпустили со скрипом, а теперь наверняка уволят – таких несерьезных не держат нигде.

– Ты про «Данкин доунатс»? – Ребекка снисходительно фыркнула. – Я сама оттуда ушла.

– Что?! – Не веря собственным ушам, Рассел в негодовании покачал коротко стриженной головой. В кого уродилась его беззаботная сестрица, было ведомо одному Господу.

– Что-что! Ушла. И ни капли не жалею. Условия там невозможные, график безумно неудобный. Да за такую работу в приличных заведениях платят в два раза больше, эти же за целые полгода не накинули мне и сотни! Нет, это не для меня, я поняла. И сразу сходила к управляющему, сказала: давайте расчет.

– Естественно, не для тебя! – выпалил Рассел, теряя остатки терпения. – Если бы ты поменьше валяла дурака, если бы взялась за ум, то жила бы совсем по-другому, могла бы…

– Могла – не могла, – сварливо и с досадой проговорила Ребекка. – Только давай не будем о музыке. И, пожалуйста, не читай мне нотаций. Я живу как хочу, извиняться за то, что я такая, ни перед кем не намерена. К тому же… – Она осеклась, наверное вспомнив, что, дабы добиться от брата желаемого, стоит потерпеть его ворчание и быть помягче. – Словом, за мою работу не волнуйся. Я уже нашла новое место. Меня и обязанности устраивают намного больше, и оплата здесь выше, и начальник, кажется, нормальный человек. Первый рабочий день через полторы недели, поэтому, пока есть время, я решила съездить по личным делам.

Рассел против воли ухмыльнулся.

– К этому своему? Который не помнит, ни когда у тебя день рождения, ни какого цвета были при прошлой встрече волосы?

– Ну и что здесь такого? – Голос Ребекки прозвучал чуть более звонко и напряженно.

Бедняжке неприятно говорить на эту тему, с болью за сестру отметил про себя Рассел.

– Он творческая личность, живет в каких-то неведомых нам мирах – ему простительно. И потом, тот мой цвет волос был ужасный, не понимаю, как до меня сразу не дошло. – Ребекка резко замолчала и перевела дух.

Расселу стало неловко оттого, что он заставил сестру оправдываться. В своих сердечных делах, какими бы немыслимыми они ни казались со стороны, принимать решения могла лишь она. Ему же и самому в этом смысле, мягко говоря, похвастаться было нечем.

– Кевин теперь не в Давенпорте, – произнесла Ребекка с душераздирающей нерешительностью, которая проглядывала из-под напускного легкомыслия в очень редких случаях и всякий раз заставляла Рассела гадать, кто же она на самом деле, их великовозрастная девочка. – В Давенпорте у него нет вдохновения. Переехал в Джексонвилл, на побережье, – договорила Ребекка.

Рассела так и подмывало высказать все, что он думает об избалованном родительскими деньгами Кевине Хейсе, бездарном ничтожестве, возомнившем себя поэтом, но, не желая причинять глупышке-сестре страданий, он вернулся к разговору о работе:

– Да, кстати, ты так и не сказала, что это за новое место. – Уборщицы? Дворничихи? – чуть не слетело с губ. Из-за жуткой несобранности и лени Ребекка загубила свою жизнь и теперь была вынуждена браться за любую работу, впрочем надолго ее не хватало нигде.

– Буду развозить бутерброды и другие закуски, – объявила Ребекка чересчур воодушевленно, пытаясь уверить брата, что новая работа чуть ли не предел ее мечтаний. – А что? – тоном человека, привыкшего защищаться от нападок, тотчас спросила она, хотя Рассел ничего не сказал, лишь провел рукой по лбу, складки на котором последнее время ни на минуту не расправлялись, и тяжело опустился в кресло, чего сестра, естественно, не могла видеть. – Буду общаться с разными людьми, к тому же приносить пользу, – протараторила Ребекка. – К ланчу, если с утра торчишь в каком-нибудь треклятом офисе, страшно разыгрывается аппетит. Как удобно: перерыв только начался, а тебе уже привезли бутерброды – пожалуйста! Приятного аппетита! – Ребекка засмеялась деланым смехом.

Рассел устало откинулся на высокую спинку кресла, обтянутого материей загадочного бордово-фиолетового цвета. Йоланду завораживало все мистическое и необыкновенное. Эту мягкую мебель выбирали они с Томми.

– Дорогая моя, об общении с разными людьми, мой тебе совет: забудь. Занятым офисным работникам неинтересно и некогда трепаться с разносчицами чертовых бутербродов.

Ребекка усмехнулась, и по этому отрывистому, чуть нервному смешку Рассел понял, что задел сестру за живое. И пусть, подумал он. Может, хоть так заставлю ее выбросить из головы разную дурь и наконец зажить по-человечески.

– Значит, по-твоему, разносчики не люди? – медленно произнесла Ребекка. – И не заслуживают нормального обращения?

– Заслуживают, разумеется заслуживают! – Оттого что ему не под силу растолковать сестрице элементарные вещи, Рассела взяло отчаяние. Он порывисто наклонился вперед, зажмурился, провел по лицу широкой огрубевшей на суровой Аляске ладонью и прибавил тише и безнадежнее: – Разносчики и чистильщики, естественно, тоже люди. Их труд нужен и важен, как и любой другой, но пойми же ты наконец… – Он махнул рукой. – Впрочем, я говорил об этом сотню раз. Да и не обсуждают столь важные дела по телефону. Знаешь, что меня больше всего волнует во всех твоих бесконечных историях? Ты мать, Бекки. И когда планируешь, как провести свободное время, или устраиваешься на работу, либо пытаешься наладить отношения с очередным парнем, должна прежде всего помнить о ребенке…

Его взгляд скользнул на изображения счастливых детских мордашек. Фотографии так и висели в огромной розовой раме на бледно-лиловой стене. Вот Шелли всего лишь полгодика. Измазалась оранжевым морковным пюре и довольно хохочет. Вот она же несколько месяцев спустя – в парке, на карусели, верхом на длинношеем лебеде. Глаза круглые, точно вишни, взгляд немного испуганный и вместе с тем восторженный. Рот до ушей. Шапочка с заячьими ушками съехала набок и закрывает половину пухлой румяной щечки. Вот четырехгодовалый Томми. Пытается выглядеть серьезным, но уголки губ так и тянутся вверх, а глаза смеются столь детски счастливым беспечным смехом, что, когда смотришь на это личико, замирает сердце. Загорелые крепенькие руки блестят на солнце. Челка подстрижена до смешного коротко – накануне он достал ножницы, трогать которые ему строго запрещалось, и тайком «сделал себе стрижку». Ох и намучилась же после этого парикмахерша, пытаясь привести его голову в божеский вид!

Ребекка кашлянула, и Рассел очнулся от горько-сладких дум. Ему на ум вдруг пришла мрачная мысль: сейчас она напомнит, что и сам-то я не отец, а бог знает что. Однако сестра не стала травить ему душу.

– Да, я мать, верно. И люблю сына до умопомрачения, – несчастно-покорным голосом пробормотала она. – Послушай, я именно по этому поводу и звоню. Ну, чтобы договориться насчет Терри…

– Я сразу догадался – не дурак.

Ребекка вздохнула не то с облегчением, не то извинительно. Рассел снова взглянул на фотографии детей и вдруг почувствовал, что если теперь же не выбежит прочь из комнаты, то сойдет с ума от тоски, но даже не встал с кресла, а лишь отвернулся к окну. Небо затягивали тучи, грозя обрушиться на город затяжным ливнем. Полуголые ветви кленов во дворе обреченно раскачивались на ветру, теряя все больше и больше желто-красных зубчатых листьев. Осень, как назло, выдалась унылая и ненастная. Утешения не сулило ничто вокруг.

Ребекка после минутного молчания вновь кашлянула.

– Ну так ты согласен, Расс? – с надеждой в голосе спросила она.

– Согласен? – Рассел не сразу вспомнил, что держит трубку возле уха и что разговаривает с сестрой. Слишком много он в последнее время работал, поэтому смертельно уставал. И чересчур болезненно переживал разлуку с детьми. Пожалуй, и с Йоландой тоже. Впрочем… Так или иначе, следовало немедленно взять себя в руки. – На что согласен? – По оконному стеклу забарабанили первые капли дождя. Где-то вдалеке громыхнул гром.

– Побыть с Терри, конечно, – ответила Ребекка ангельским голоском.

– Бекки, я работаю! Дел море, каждый вечер валюсь с ног. К тому же не успел прийти в себя после Аляски, будь она неладна! Как ты не понимаешь?

– Я все прекрасно понимаю. Но ведь его надо будет всего лишь отвозить по утрам в садик, а вечером забирать, – торопливо, чтобы брат не успел вставить больше ни слова, прощебетала Ребекка. – Внимания он к себе не требует – может спокойненько играть один или читать детские книжки. И все умеет делать, ведь ты знаешь. Такой уж у него характер – я кот, гуляю сам по себе. – Она хихикнула. – Вылитый папочка!

– Пусть бы у папочки и пожил, – сказал Рассел, сам не зная, почему он так не желает брать на себя ответственность за Теренция. Наверное, дело было во внутренней неразберихе – не хотелось отравлять существование мальчика своей пасмурностью.

– Во-первых, Байлджер вечно в разъездах, во-вторых, раз у него нет ни малейшего желания общаться с сыном, думаю, не стоит и навязываться, – протараторила Ребекка, и Рассел задумался о том, насколько неправильно и нелогично устроен мир. – Ну, пожалуйста, Расс, – взмолилась Ребекка. – Как-никак Терри твой племянник. И потом я обращаюсь к тебе с подобной просьбой в первый и, может, в последний раз.

Рассел хмыкнул.

– Ты обращаешься ко мне лишь потому, что бедные мать с отцом, устав быть для внука родителями, в кои-то веки уехали отдохнуть!

– Да, конечно, – пробормотала Ребекка. – Слушай, я признаю: я неважная мать, и дочь и сестра. Но постараюсь исправиться, честное слово! Вот съезжу в Джексонвилл и начну новую жизнь!

Рассел чуть было не спросил, который это будет дубль. Сотый? Но вовремя одернул себя. Ехидством можно лишь озлобить, наставить же на путь истинный – никогда. С губ слетел тяжкий вздох.

– Надолго ты собралась?

– Всего на несколько дней, – оживленно проговорила Ребекка, почувствовав, что брат устал сопротивляться. – Сегодня понедельник. Улечу завтра утром, а к выходным наверняка вернусь. На субботу и воскресенье можешь смело строить планы, в парк с Терри поеду я сама.

– Какое великодушие! – не удержался и все-таки съязвил Рассел. Сколь легко и смело сестрица распоряжалась его личным временем!

– Детсадовских воспитательниц я уже предупредила, – пропустив колкость мимо ушей, сказала Ребекка.

– Предупредила? – удивленно переспросил Рассел.

– О том, что завтра за Терри приедешь ты, – как ни в чем не бывало ответила Ребекка. – Сообщила им твое имя, фамилию, возраст. Они не имеют права отдавать детей чужим. И очень хорошо, что у них такие порядки. Мало ли на свете разных извращенцев!

– А если бы я отказался? – задыхаясь от возмущения, спросил Рассел. – Если бы не смог, был болен или по горло загружен делами?

Ребекка хихикнула.

– Болен? Да твоему здоровью можно только позавидовать! А дела – у кого их нет? Я чувствовала, что ты мне не откажешь, хоть и предвидела, что сначала помучаешь наставлениями. Потому что волнуешься за меня, знаю. Ты самый лучший в мире брат!

– Не подлизывайся.

– Вовсе я не подлизываюсь. Говорю как есть. В общем, забирать Терри надо до шести вечера, – более деловито заговорила Ребекка, будто уломав нового клиента купить свой товар и перейдя к обсуждению условий. – Можно раньше, после ланча или дневного сна – ну, это как получится. Если опоздаешь, придется платить – по доллару за минуту. Одежду, игрушки, книги я сложу в сумки и оставлю в прихожей.

Ее наглости не было предела.

– Может, завезешь их сегодня сама? – спросил Рассел, кипя от гнева. – Чтобы мне завтра не пришлось тащиться через весь город сначала в садик, а потом еще и к вам домой.

– Ой, я не успею, – озабоченно-невинным голосом ответила Ребекка. – Мне еще столько всего надо переделать! Собраться, кое-что купить…

– Накрасить ногти, – не без яда добавил Рассел.

Ребекка смущенно засмеялась.

– Ну да, и накрасить ногти тоже.

– И как тебе только не стыдно? Передо мной, перед сыном?

– Ну-ну, не заводи старую песню. Я же пообещала: еще неделька – и стану другим человеком. Ах да, чуть не забыла! Еду надо привозить с собой.

– Какую еще еду? – Рассел сильнее обычного наморщил лоб. – Куда привозить? В Джексонвилл?

– Да нет же, – сквозь смех произнесла Ребекка. – В детский садик. Супчики, пюре. Я составлю примерный список. Но Терри не привередливый. Ест все, кроме вареной морковки, капусты и лука. А больше всего на свете любит…

– Постой-постой, – перебил ее Рассел. – По-твоему, я должен не только забирать его, но еще и каждый вечер варить супчики?

– Необязательно супчики, – старательно сохраняя беззаботный тон, сказала Ребекка. – Вари что угодно, можешь накупить полуфабрикатов или продуктов быстрого приготовления.

– И всю неделю пичкать ребенка суррогатами? Да ты в своем уме, мамаша? – Рассел медленно повернул голову и, превозмогая душевную боль, снова взглянул на фотографию с изображением Шелли, измазанной морковным пюре. К вопросу о питании детей они с Йоландой подходили крайне серьезно. Подходили… Теперь обо всем, что некогда связывало его с родными сыном и дочерью, приходилось говорить в прошедшем времени. От этого был не мил весь свет.

– Ничего! – весело пропела Ребекка. – Всего несколько дней попитаться суррогатами можно даже ребенку. Тем более что он обожает все эти гадости. Словом, смотри сам. Если что, звони. – Она помолчала, быть может чего-то ожидая.

Рассел не вымолвил ни слова. Его сердце разрывалось от бед личных, от боли за малыша Терри, да и за непутевую сестру тоже.

– Большое тебе спасибо, Расс, – куда более серьезно и проникновенно сказала она. – Понимаешь, я… Мне так нужно… И если уж начистоту…

– Не объясняй, – вдруг перебил ее Рассел. – В любовных делах самому-то нипочем не разобраться, а уж растолковать что-либо другим вообще невозможно. Поезжай, если это тебе так уж нужно. Но чтобы к выходным была дома как штык!

– Конечно-конечно, – исполненным признательности голосом пробормотала Ребекка. – Спасибо тебе, братик, – повторила она.

Мелодия мобильного, точнее дикие выкрики – не то кряканье спятивших уток, не то смех дьяволенка, – заиграла, как обычно, в шесть. Очнувшись от неспокойного прерывистого сна, Рассел поднялся с кровати, с закрытыми глазами пересек комнату, ощупью нашел на полке разрывавшуюся трубку и нажал на кнопку. Кряканье стихло. Он взял себе за правило не класть телефон под подушку. Чтобы в особенно лихие времена, когда от усталости и треволнений и днем и ночью голова шла кругом, случайно не заткнуть будильник в полусне или не решить, что звонки лишь продолжение неумолимого кошмара. За пределами теплой кровати прогнать сон было куда проще.

Рассел раскрыл глаза и взглянул на стенной календарь. Девятое октября, вторник. До дня рождения Йоланды рукой подать. На душе сделалось гадко. Теперь, впервые за десять лет, не придется обзванивать цветочные магазины да перелопачивать интернет-сайты в поисках орхидей, так похожих на стайку экзотических бабочек, мелькнуло в мыслях. Губы тронула безотрадная улыбка.

– Зато сэкономлю деньги, силы и время! – громко, чтобы взбодриться и отвлечься от черных мыслей, произнес он. Подумаешь, стайки бабочек посреди серой осени! Блажь, да и только!

Контрастный душ и таз холодной воды помогли окончательно проснуться и почувствовать прилив сил. О просьбе сестры он вспомнил, лишь когда сел за стол, придвинул чашку с мюсли и подумал о том, как было бы здорово, если бы перед ним сидел и уплетал столь любимое лакомство неунывающий весельчак Томми. Том и Терри были ровесниками. Мысль о племяннике отозвалась в душе приливом злости на Ребекку, но мгновение-другое спустя гнев сменился подобием радости. Наверное, это к лучшему, сказал себе Рассел. Пора мне возвращаться к нормальной жизни. Терри, глядишь, и поможет одолеть тоску.

День выдался безумнее вчерашнего. В системе по добыче нефти, разработанной Расселом и двумя другими инженерами, произошел некий сбой, причину которого специалисты на Аляске выявить не могли. С утра до вечера весь нью-йоркский центр управления и контроля без продыха возился с чертежами и техническими описаниями. Дерек Уэйн, давний приятель Рассела и соавтор проекта, не выпускал изо рта трубку и все теребил спадавшую на глаза каштановую с проседью челку. Начальник отдела Саймон Йоргенсен был целый день на связи с аляскинцами. Рассел смотрел в монитор компьютера исподлобья, будто безмолвно спрашивая: зачем же ты меня так подводишь, дружище? О ланче, семейных заботах и планах на вечер не вспоминал никто.

– Ладно, ребята, на сегодня хватит! – наконец скомандовал Йоргенсен. – Завтра на свежую голову еще раз проверим все версии. Сдается мне, самая верная идея – Доусона. Вечно его первого из всех нас посещают светлые мысли.

Рассел в ответ на похвалу и глазом не моргнул. Гордиться в столь злополучный день было нечем. Пожалуй, поработаю еще часок-другой, подумал он. Голова у меня, конечно, несвежая, но… Его взгляд скользнул на часы в нижнем углу экрана. Половина седьмого! Тут, вспомнив про Терри, он точно ошпаренный вскочил со стула.

– Эй, что это с тобой? Не успел добежать до сортира? – не поворачивая головы, спросил шутник Уэйн.

– Черт! – Рассел наклонился и принялся спешно закрывать электронные документы. – Если бы так, я не прыгал бы как горный козел.

Уэйн усмехнулся, выпустил дым, убрал изо рта трубку и потянулся.

– Куда-то опаздываешь? – спросил он, бросая на товарища косой взгляд.

– Угу.

– Неужто на свидание? – осторожно полюбопытствовал Уэйн. О семейной драме Рассела он прекрасно знал. Догадывался и о том, сколь нелегко приятелю смириться со своей горькой участью, поэтому шутил с ним на любовную тему весьма и весьма сдержанно. Ничего не ответив, Рассел выключил компьютер и торопливо пошел к выходу. – Так что, в самом деле на свидание? – крикнул ему вдогонку Уэйн.

– Почти, – уже с порога бросил через плечо Рассел.

Он прекрасно помнил, где находится детский сад Терри – в первые дни после возвращения с Аляски как-то раз возил туда мать. Небольшое бело-розовое здание соседствовало с церковью, которой и принадлежал садик. Дорога была неблизкая, но, несмотря на море машин повсюду, спустя полчаса Рассел уже остановился напротив центрального входа. Очень уж не хотелось в довершение всех своих бед еще и поскандалить со строгой воспитательницей. Впрочем, неприятного разговора было в любом случае не избежать. Начнет зудить, заплачу вдвое больше, возьму Терри и тут же уйду, решил он, шагая к крыльцу по гравиевой дорожке. В конце концов, я мальчишке не отец и не мог, ну не мог освободиться раньше!

Ему вдруг представилась серьезная мордашка Терри и стало безумно жаль не нужного родителям племянника. Бедный ребенок… Вынужден страдать из-за бестолковости взрослых. Я вообще-то тоже хорош! Ни разу не задумался о том, что должен уделять пацаненку побольше внимания. Раз уж родному отцу на него наплевать.

Не успел он открыть дверь и ступить на порог, как в коридор выскочила невысокая с утянутыми в хвост волосами не то девочка, не то женщина. Резко затормозив прямо перед Расселом, она прижала к груди белые руки и набрала полную грудь воздуха, явно намереваясь разразиться длинной речью. В проеме двери ярко освещенного зала, из которого странное создание вылетело, медленно появилась половина Теренциева личика.

– Можете ругать меня сколько душе угодно! – начала незнакомка оглушительно звонким голосом. – Или даже поговорите с директрисой. Она пока ничего не знает и не узнает, если вы не скажете… Если же скажете, я готова понести наказание. Потому что виновата, но не совсем. То есть… В общем, дайте я сначала все объясню, и тогда вы поймете, что если по справедливости, то моей вины здесь почти нет… – Она остановилась, чтобы перевести дыхание, и как только снова открыла рот, совершенно сбитый с толку Рассел поднял руки и закрутил головой.

– Подождите-подождите… Очевидно, вы меня с кем-то путаете.

– Да нет же! – воскликнула девица, и у Рассела зазвенело в ушах. – Терри увидел в окошко вашу машину – вы еще ехали – и сразу узнал. Мистер Доусон, правильно?

– Правильно. – Рассел слегка прищурил глаза. – Послушайте, вы все время так кричите?

Девица округлила блестящие глаза, порывисто прижала к губам пальцы обеих рук, тут же опустила их по швам и покачала головой.

– Нет. Только когда сильно волнуюсь. Мне и мама вечно твердит: не ори, оглушишь. Но с детьми так удобно. Перекрикиваешь их гвалт, и каждый слышит, когда к нему обращаешься.

Рассел едва заметно улыбнулся и поймал себя на том, что это первая не омраченная тенью страдания улыбка за долгое-долгое время. Очень уж забавной и непосредственной была чудная говорунья.

– Выходит, когда вы с детьми, всегда волнуетесь? – спросил он.

Девушка пожала плечами и улыбнулась открытой светлой улыбкой.

– Не то чтобы… Хотя в каком-то смысле да, волнуюсь. Только это совсем другое волнение – от радости, от избытка теплых чувств. – На ее губах все играла нежная улыбка, взгляд устремился куда-то в сторону, но казалось, что она заглядывает в себя.

Рассел, в первые минуты обративший внимание лишь на ее руки с закатанными до локтей рукавами и необычную манеру держаться, стал присматриваться к ней более внимательно. Полноватая, с круглыми глазами. Какого они цвета, определить в неярком свете ламп было сложно. Как будто темные, но не карие. Скорее всего, темно-серые. Что особенно в них поражало – это яркий блеск, столь живописно дополненный румянцем на пухленьких щеках. Возникало ощущение, что считанные минуты назад эта женщина с детскими замашками носилась по игровой, словно пятилетняя девчонка.

– А вы, простите, кто? – спросил вдруг Рассел, задумавшись, почему Терри сидит тут один на один со странной девицей. Ни других взрослых, ни детей во всем детском саду как будто не было.

Она вздрогнула, словно совершенно позабыла про собеседника, и к румянцу на ее щеках прибавилась краска смущения.

– Ой… извините, пожалуйста. Нужно было сначала представиться, а уж потом… Я воспитательница, мисс Лесли… – Едва последнее слово слетело с ее губ, она приложила к ним руку, вдруг запрокинула голову и рассмеялась над своей оплошностью переливчатым смехом. Рассел невольно залюбовался линией вскинутого девичьего подбородка, в особенности ямочкой, столь красившей весь ее облик. – Боже, что это со мной сегодня? – все еще смеясь и снова прижимая руки к груди, воскликнула она. – Прошу прощения. Это дети зовут нас «мисс Лесли», «мисс Джейн», «мисс Келли». Вот я и вам представилась так же. Я – Лесли Спенсер. – Она протянула руку и в меру крепко пожала пятерню Рассела.

– Воспитательница? – Он недоуменно взглянул на край ее рубашки, выглядывавшей из-под свитера. Вторая половинка была заправлена в брюки. – А я уж было подумал…

Лесли Спенсер хихикнула, увидев уголок своей клетчатой рубашки, быстрым движением руки спрятала его под край свитера, потом вдруг внезапно посерьезнела и вопросительно посмотрела Расселу в глаза.

– Я что, не похожа на воспитательницу?

– Нет, – честно признался он. – Воспитательницы строгие и так не хохочут.

Лесли растерянно улыбнулась, очевидно не понимая, одобряют ее поведение или порицают. И вдруг погрустнела.

– Ах да! Я же не договорила! Понимаете, произошло нечто очень неприятное…

Терри все это время молча выглядывал из игровой. Рассел совсем по-другому представлял себе, как приедет забирать его. От того, что действительность настолько не соответствовала туманным картинкам в воображении, напряжение, копившееся целый день на работе, мало-помалу пошло на убыль. А на душе, как ни странно, делалось с каждым мгновением все светлее.

– Келли – она работает здесь пятнадцать лет и очень опытная, но, на мой взгляд, с детьми чересчур строга, – тараторила Лесли. – В общем, Келли попросила меня присмотреть за ее ребятами, а сама вышла по каким-то делам. У нее другая группа, обычно десять человек, но сегодня было одиннадцать – родители одной девочки привезли еще и семилетнего первоклассника, старшего ребенка, так как его школа закрылась на карантин и с мальчиком было некому сидеть дома. Играли сегодня все вместе – дети Келли и мои пятеро. Так вот, когда Келли вышла и я осталась одна с шестнадцатью сорванцами, этот семилетний так разбаловался, что мне пришлось наблюдать за ним одним. Сначала ему взбрело в голову залезть на подоконник и прыгнуть оттуда на машинку-качалку. Хорошо, что я вовремя успела его остановить. Потом он схватил декоративную детскую подушку и стал как сумасшедший размахивать ею над головой. – Она резко вскинула руку, отчего закатанный по локоть рукав опустился ниже, и принялась с самым серьезным видом изображать озорника.

Рассел едва удержался, чтобы не засмеяться. Терри захихикал, но случайно стукнулся лбом о косяк, потер ушибленное место и тяжело вздохнул. Лесли увлеченно продолжила:

– Понимаете, я испугалась, что он кого-нибудь ударит. Вокруг играли другие дети, в том числе и мои – трех-, четырех– и пятилетние. Поэтому я протянула руку, чтобы отобрать у него подушку, но хулиган резво отпрыгнул в сторону. Я пошла за ним, он с издевательским смехом понесся к противоположной стене. В эту-то минуту и раздался крик. – Она с виноватым видом пожала плечами, мгновение-другое молчала, потом вдруг схватила Рассела за руку и повела его в освещенную мягким желтым светом комнату для игр. – Пойдемте, я вам лучше покажу!

2

Лесли мысленно молила Бога, чтобы сурового вида дядя Терри пощадил ее и не стал жаловаться Патриции. Та все время к ней придиралась, ибо недолюбливала всю их семью, а после столь печального происшествия имела полное право выставить Лесли вон. Келли, хоть и пришла в бешенство, пообещала держать язык за зубами. Теперь судьба Лесли зависела лишь от мистера Доусона. Угадать по его серьезному лицу, пожелает ли он встретиться с директрисой, было пока невозможно.

Терри, когда они вошли в игровую, закрыл личико руками и отвернулся к стене. Рассел, по-видимому уже смутно догадываясь, что стряслось, с тревогой посмотрел на него и приковал вопрошающий взгляд к Лесли. Они остановились у яркого желто-зелено-оранжевого пластмассового домика с дверью и окнами. Лесли, слишком озабоченная исходом разговора, страшно волновалась и до сих пор держала в своей руке руку Доусона. Какая она у него огромная и кожа жесткая-прежесткая, мелькнула в ее голове мысль, и, осознав, что держать за руку почти незнакомого мужчину более чем неуместно, даже неприлично, она тотчас разжала пальцы, будто вдруг обожглась.

– Ой!.. Простите, я сегодня сама не своя. Задумалась, вот и… – Приподняв руку и мысленно ругая себя за столь нелепое поведение, она засмеялась. – Ну вот, посмотрите. Терри стоял вон там, возле лабиринта. Эта девчонка – Стейси Эллисон, – вредина каких поискать! – подбежала к нему сзади и шлепнула медвежонком по голове.

– Зайцем, – не поворачиваясь поправил ее Терри.

– Ах да, зайцем. – Лесли взглянула на Рассела – он смотрел на нее внимательными усталыми глазами и не произносил ни слова. На миг ею овладел страх, но она отмахнулась от него, твердя себе, что надо до самого конца верить в лучшее. – Терри обозвал ее дурочкой.

– Набитой дурой, – снова поправил мальчик.

– Ну, это не столь важно. – Лесли глубоко вздохнула, готовясь рассказать самое страшное. – В общем, Стейси взбесилась и ударила его мотоциклом, который держала в другой руке…

– Мотоциклом? – Складки на лбу Рассела углубились.

– Игрушечным, естественно, – торопливо объяснила Лесли. – Пластмассовым. Она на нем катает своих лохматых кукол. Такие чудные дала им имена, просто в голове не укладывается. Каша и Простокваша… – Ей показалось, что в глазах Доусона блеснули смешинки, но, приглядевшись, она решила, что просто приняла желаемое за действительное. Не о куклах следовало говорить, а скорее рассказать все до конца. Доусон терпеливо ждал, а Терри так и стоял лицом к стене. Лесли вздохнула. – В общем, этим самым мотоциклом она его и ударила… Прямо в глаз…

– Что? – Рассел подбежал к племяннику, схватил его за плечико и повернул к себе лицом. По мордашке Терри с лилово-черным фонарем вокруг глаза расплылась улыбка.

Лесли взглянула на синяк и прикусила губу. Он как будто стал темнее и больше за то время, пока она сбивчиво и по-дурацки пыталась подготовить Доусона к такому удару. Нет, не суждено мне здесь работать, пришла ей в голову печальная мысль. Он завтра же утром заявит Патриции, что не желает доверять племянника такой растяпе и неумехе. Чего доброго вообще заберет Терри из нашего садика…

Молчание затягивалось. Лесли сознавала, что уже ничего не поправишь, но, сама не понимая для чего, продолжила рассказывать. Звонче прежнего.

– Я, когда услышала вопль, чуть сама не закричала! Поворачиваюсь и вижу: бедняжка Терри держится за глаз, а Стейси испуганно моргает и крутит головой – проверяет, кто стал свидетелем ее преступления. Тут все дети притихли, даже этот семилетний Билли остановился и опустил руку с проклятой подушкой. Я побежала искать лед, но его нигде не оказалось. Келли, когда вернулась минут через пять, сразу придумала, как быть: обернула полотенцем нераспечатанный брикет мороженого и приложила его к глазу Терри. Только было уже поздно, вот и появился такой синячище… – договорила она куда более тихо.

Рассел внимательно рассмотрел лицо племянника, отечески потрепал его по голове и взглянул на воспитательницу. Та затаила дыхание.

– И часто с вами такое случается, мисс Лесли?

– Да нет же, просто сегодня был этот школьник и Келли оставила их всех на меня, – запыхавшимся, будто от бега, голосом проговорила Лесли. – Вы не думайте, что я боюсь наказания. – Она расправила плечи и посмотрела собеседнику прямо в глаза, чтобы он не решил, будто его племянника воспитывает слабачка или трусиха. – Директор, ее зовут Патриция, будет завтра с утра, – стараясь говорить более медленно и спокойно, произнесла она. – Сама я с ней не поговорила. Во-первых, потому, что у нее сегодня было дел невпроворот, во-вторых… я уже сказала, что не чувствую себя виноватой. А в-третьих, мне ужасно не хочется терять эту работу.

– Неужели тут так много платят? – поинтересовался Рассел, слегка щуря глаза.

Лесли ответила не сразу. Сначала подавила вздыбившуюся волну гнева в душе.

– По-вашему, держаться за подобную работу можно только из-за денег? – спросила она, сверкая глазами.

Он как-то странно на нее посмотрел, словно ожидал услышать все что угодно, только не такие слова.

– За подобную – не знаю, – качая головой, задумчиво ответил он. – Никогда не был воспитателем.

– А за любую другую? – В Лесли проснулся горячий спорщик. Когда речь заходила о заработках, преуспеянии и жизненных ценностях, с некоторых пор она не могла оставаться спокойной. – Значит, вы полагаете, что за работу, если за нее неплохо платят, нужно и правильно держаться, несмотря ни на что? – Она тряхнула головой и, не дождавшись, что скажет Доусон, сама ответила на свой вопрос: – Конечно! В современном мире иначе не выжить. Деньги, выгода, почет, слава – вот что ценится прежде всего. А порядочным, честным и так далее можно только казаться, верно? Даже если кто-то и догадается, что большинство твоих добродетелей ложь, то не подаст виду. Так всем удобнее… – Она резко замолчала, сознавая, что спора не получается и что Доусона ее пылкие речи по меньшей мере озадачивают. По сути, ничего особенно страшного он не сказал. – Простите, – в который раз извинилась она, тяжело опускаясь на край игрушечного лабиринта. – Это я так, о своем.

Рассел внимательно в нее всматривался.

– Нет-нет… за что вы просите прощения?

– А-а… – Лесли махнула рукой и криво улыбнулась. – За все.

Он встрепенулся.

– Кстати… – Он похлопал по карману куртки рукой и извлек бумажник. – Я опоздал на целый час. Ребекка сказала, что надо платить по доллару за минуту, правильно?

Лесли растерялась. Деньги. Даже этот разговор обещал закончиться подсчетами. Она вдруг поймала себя на том, что, несмотря на мрачноватый вид и на то, что завтра по его милости ей могут дать от ворот поворот, этот серьезный, очень взрослый человек ей весьма и весьма приятен. Более того, казалось, что на столь отвратительные ей мелкие подлости, лизоблюдство и ложь он в отличие от многих не способен.

Глупости, сказала себе она. Таких людей почти не существует. Все хитрят и идут на сделки с совестью ради того, чтобы поуютнее устроиться в жизни. Ну, или девяносто девять человек из сотни.

Она стала внимательнее всматриваться в изгиб его довольно тонких плотно сжатых губ, в вертикальные морщинки на щеках и горизонтальные на лбу. Создавалось впечатление, что он носит в себе некую беду и бесконечно страдает.

Подлецы не обременяют себя самобичеванием, подумала Лесли. Они для каждой своей низости придумывают правдоподобное оправдание. Этот же, такое чувство, почему-то ест себя изнутри. Может, он как раз один из сотни? Или я ошибаюсь?

Рассел, отсчитав шестьдесят долларов, протянул их ей. Она неуверенно качнула головой.

– Послушайте… Мне как-то неудобно…

– Чего тут неудобного? – Он приподнял и опустил не слишком широкие, но мускулистые плечи. Даже спрятанные под курткой они смотрелись мужественно крепкими. – Правило есть правило. Вы ждали меня, сидели с Терри – все по справедливости. Берите.

Лесли встала и медленно протянула руку. Доусон, кладя на ее розовую ладонь тонкую пачку, случайно коснулся ее пальцев своими. До чего же грубая кожа! – снова подумала Лесли, удивляясь, что это прикосновение отдалось в душе отнюдь не отвращением – неким странным, неожиданно теплым и необыкновенным чувством.

– Это правило ввели совсем недавно, – пробормотала она. – Мне, честное слово, как-то непривычно…

– А вы заставьте себя привыкнуть, – мягко и вместе с тем настойчиво посоветовал Рассел. – Правило ведь верное. Почему, если я не успеваю вовремя забрать собственного ребенка, вы должны за просто так нарушать свои планы, быть может портить отношения с близкими, друзьями? Скажем, вы договорились поужинать с подругой, другом, матерью, они, бедные ждут вас в ресторане, а вы торчите здесь – разве это правильно?

Лесли молча покачала головой.

Рассел взглянул на внимательно слушавшего разговор взрослых племянника, снова потрепал его по голове и с грубоватой мужской нежностью привлек к себе.

– Правда, этот страдалец-ребенок не мой, а моей сестры и о том, что какое-то время печься о нем придется мне, я узнал только вчера вечером, но ведь вы здесь совсем ни при чем. Это наши, семейные дела. – Потирая лоб, он о чем-то на миг задумался, потом взял Терри за подбородок и приподнял его голову, поворачивая к себе лицом. – Что ж ты, дружок, поднял крик? Велика беда – ударила девчонка!

– Так ведь она же во какая! – Терри вскинул руку.

– Стейси почти на год старше Терри и на целую голову выше, – сказала Лесли. Терять ей было все равно нечего, а винить в чем-либо мальчика не имело смысла. Бедняга и так настрадался.

– Подумаешь, на голову выше! – воскликнул Рассел. – Мужчина должен быть терпеливым и выносливым. И не показывать женщине, что ему больно. – Он легонько шлепнул пальцем по самому кончику Теренциева носа.

Тот хитро заулыбался и спросил:

– А мужчине можно?

– Что?

– Показывать, больно тебе или не больно?

Рассел лукаво взглянул на Лесли и едва заметно улыбнулся. Улыбка, хоть и была мужественно сдержанной, очень ему шла.

– А вы как считаете, мисс Спенсер? – спросил он с шутливой серьезностью.

– Можно ли показывать, что тебе больно? – уточнила Лесли, размышляя, как правильнее ответить. Дети прислушивались к каждому ее слову, особенно вдумчивые – такие, как Терри.

– Нет, – сказал Рассел. – Если, конечно, ты настоящий мужчина, а не какая-нибудь нюня.

– Настоящий мужчина должен терпеть боль молча, – медленно проговорила она. Но тут снова взглянула на синяк Терри, который, казалось, темнел и расплывался с каждой минутой, и ее сердце сдавил прилив жалости. Порывисто приблизившись к мальчику, она присела на корточки и прижала его к груди. – А пятилетний мальчик, который только учится быть мужчиной, может и покричать.

– Тем более что когда ударяют, то так больно, – пробубнил Терри.

– Конечно! – подхватила Лесли, поднимая голову.

Рассел смотрел на них с Терри и о чем-то размышлял. Его глаза больше не улыбались, а взгляд был исполнен печали с примесью не то нежности, не то желания поверить во что-то светлое.

– Ни о чем не волнуйтесь, – спокойно произнес он. – Вы в самом деле не виноваты.

Лесли, уже свыкшаяся с мыслью, что завтра ей укажут на дверь, в первое мгновение не поверила своим ушам. Потом, когда до нее дошел смысл его слов, чуть отстранила от себя Терри, рывком выпрямилась, подпрыгнула на месте, схватила Терри за руки и покружила с ним по устланному ковром полу.

– Значит, вы не будете на меня жаловаться? – с детской непосредственностью спросила она, взглядом, полуулыбкой и едва заметным движением бровей умоляя Доусона, чтобы тот не сказал, будто она не правильно его поняла, и чтобы не передумал.

Он снова улыбнулся, и грусти в его глазах стало как будто меньше.

– Не буду, мисс Спенсер. Настоящих мужчин не красят и жалобы. Верно я говорю, Теренций?

Настоящий мужчина. Такое чувство, что этот Доусон именно из таких, размышляла Лесли, выключая перед уходом компьютеры и свет. Не трепло, сдержан, толкует о справедливости… Впрочем, мы слишком плохо друг друга знаем. Удивительно, но я даже рада, что с ним познакомилась. Как же забавно все выходит! Если бы он не опоздал и если бы Терри не заполучил синяк, тогда я, быть может, и не рассмотрела бы толком, какой этот Доусон.

За окном опять лил дождь, а Лесли, как назло, забыла зонтик. Надев курточку и повесив, точно огромный кулон, сумку на шею, она вышла в промозглый вечерний полумрак. Машина Доусона еще стояла на дороге, а сам он сидел на корточках перед Терри и быстрыми движениями руки смахивал белым платком грязь с вельветовых детских брючек.

Лесли заперла парадную дверь и, на ходу застегивая куртку и ежась от сырости и холода, зашагала по улице.

Рассел повернул голову.

– Вы что, пешком? – удивленно спросил он.

– Ага. – Лесли кивнула и смахнула скатившуюся на кончик носа большую дождевую каплю. – Я живу совсем недалеко, люблю на ходу понаблюдать за другими прохожими, полюбоваться городом. И потом… – Она засунула руки в карманы, подняла плечи и с улыбкой призналась: – Не умею водить машину.

– Серьезно? – изумился Рассел, встряхивая платок и выпрямляясь.

– Конечно, серьезно. Что случилось? – Лесли кивнула на брюки Терри.

– У Теренция сегодня день неудач, – ответил Рассел, открывая заднюю дверцу и жестом веля племяннику забираться внутрь. – Шлепнулся на ровном месте. Причем не на асфальте, а на газоне, по которым ходить нельзя. Вот что значит нарушать правила!

Лесли провела по лицу рукой, стирая капли со щек и ресниц, и взглянула на квадрат земли с пожухшей травой. У самого края, в том месте, где упал Терри, была размазана грязь и испачкан каменный бордюр.

– Бедный мальчик. Не сильно ударился?

– Не-а, – ответил Терри уже из машины. – Я совсем не ударился, только вымазался.

– И то хорошо. – Лесли улыбнулась ему, потом взглянула на Рассела и махнула рукой. – Еще раз до свидания.

– Постойте! – крикнул он, не успела она повернуть в сторону дома. – Давайте мы вас подвезем, ведь дождь же! Не дай бог простудитесь.

Лесли отказалась бы, но необъяснимое желание продолжить это знакомство – может, лишь для того, чтобы проверить, верны ли ее догадки о порядочности Доусона, – заставило ее принять предложение. Сев на переднее пассажирское сиденье, она назвала свой адрес. Доусон завел двигатель, и машина тронулась с места.

– Не так уж и близко вы живете. А льет как из ведра, – сказал он. – Почему вы не научились водить? В наше время без этого, по-моему, никак нельзя.

Лесли обхватила себя руками, согреваясь.

– Я, когда бываю одна, отдаюсь мечтам, о чем-нибудь раздумываю. Случается, налетаю на прохожих или, того чище, обо что-нибудь спотыкаюсь и падаю, вон как Терри. – Она повернула голову и подмигнула Теренцию. Тот ответил ей понимающей улыбкой. – Нехорошо быть такой рассеянной. Надо бы себя перевоспитать. Как думаете, это возможно? – Она взглянула на его профиль и вдруг почувствовала, что очень хочет услышать ответ на свой не вполне серьезный вопрос и что даже готова прислушаться к любому совету, если таковой у Доусона найдется.

– Возможно ли перевоспитать себя? – не поворачивая головы, протяжно произнес он. – По-моему, да, возможно. И даже необходимо, если ты твердо убежден, что так будет лучше. Когда ставишь перед собой четкую задачу и упорно идешь к цели, все получается.

Зачарованная его голосом, Лесли так ясно представила себе, как становится организованнее и тверже духом, что ее губы разъехались в довольной улыбке. Тепло машины, компания этого загадочного уверенного в себе и вместе с тем как будто несчастного человека и сопение Терри на заднем сиденье вдруг омыли душу, точно поток чистейшей воды, и все тревоги отступили.

Какое-то время молчали. Лесли думала о том, что согласилась бы вот так проездить хоть до самого утра. Доусон размышлял о своем.

– Увы, не все в этой жизни зависит только от нас, – негромко и с нотками грусти вдруг произнес он.

Улыбка медленно растаяла на губах Лесли.

– Что вы имеете в виду? – охваченная необъяснимым волнением, спросила она.

Он взглянул на нее и снова отвернулся.

– Некоторые мечты осуществить не так-то просто, – пробормотал он. – Даже не знаешь, с чего начать.

– Но ведь выход есть всегда! – воскликнула Лесли. Тут ей вспомнилась позапрошлогодняя история и в груди снова все взбунтовалось. – Хотя… Не знаю…

Машина совершенно неожиданно для Лесли остановилась. Она выглянула в окно и увидела освещенный фонарями собственный дом.

– Приехали, – произнес сзади Терри.

Лесли бросила на него полный огорчения взгляд. Ей не хотелось выходить из машины, не хотелось прекращать разговор. С каким удовольствием она излила бы Доусону душу, спросила бы, что он думает по тому или иному поводу, замучила бы его вопросами. Почему с удовольствием? Она сама не понимала.

– Свет не горит, – сказал Доусон, взглянув на дом. Стало быть, ни друг, ни подруга, ни мама вас на ужин не ждут?

Лесли покачала головой.

– Сегодня – нет. Придется достать из морозилки пиццу, разогреть ее в микроволновке и коротать вечер в одиночестве. Может, перед телевизором.

– Странно, – задумчиво произнес Рассел, глядя куда-то на руль.

– Что странно? – спросила Лесли.

– Никогда бы не подумал, что такая девушка, как вы, тоже бывает одинокой. – Он повернул голову и невесело улыбнулся. – Впрочем, со стороны всегда все смотрится не так, как есть на самом деле.

Лесли задумалась над его словами и медленно кивнула.

– Да, пожалуй. – Ей в голову вдруг пришла потрясающая мысль. Точнее, это лишь в первые мгновения она казалась настолько потрясающей. – А знаете что? Пойдемте ко мне и поужинаем втроем! У меня есть не только мороженая пицца. Еще и сыр с такими вот дырками… – она сложила колечком указательный и большой пальцы и подняла руку, чтобы было видно и Терри и Расселу, – и булочки, и пастила. Любишь пастилу, Терри?

– Ага, – тотчас отозвался Теренций. – Бабушка всегда покупает, специально для меня.

– Бабушка у тебя что надо! – весело воскликнула Лесли. – Ну так что? – спросила она, глядя на Доусона.

Он ответил не сразу. По напряжению, вдруг сковавшему его лицо, Лесли поняла, что в нем идет некая внутренняя борьба. Минута ожидания показалась ей бесконечно долгой. Наконец Рассел медленно качнул головой, и Лесли почувствовала себя ребенком, придумавшим новую чудесную игру, которая не пришлась по вкусу ни друзьям, ни родителям.

– Спасибо за приглашение, но нам надо поскорее домой. По пути заедем в аптеку купить какую-нибудь мазь от синяков, потом к Терри – заберем вещи. Да и переодеться бы ему надо – штаны грязные и мокрые. Так в гости не ходят. – Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутая.

Лесли, прекрасно зная, что ей, как ни старайся, не скрыть разочарования, взялась за ручку.

– Что ж! Тогда всего хорошего.

– До свидания, мисс Лесли! – отчеканил Терри.

– До свидания, – пробормотал Рассел.

Лесли послышалось, что в его голосе звучит досада, но она больше ни разу не взглянула на него и поспешно вышла.

Любимая пицца сегодня казалась резиновой и совсем безвкусной, по телевизору не показывали ничего интересного. Лесли смотрела в экран невидящим взглядом и все думала и думала о Расселе Доусоне. Приглашения не принял, но явно не хотел меня обидеть и, прежде чем отказать, колебался. Почему? Причин может быть море. Во-первых, он наверняка устал на работе, во-вторых, перепугался за племянника, в-третьих, мы почти незнакомы. В-четвертых, я могла ему не понравиться, более того – показаться ненормальной. То кричу, то смеюсь как дурочка. Она пошлепала себя по губам. Со странностями. Не исключено, что он только и мечтал поскорее от меня отделаться, а подвезти предложил из вежливости.

Тут ее посетила пренеприятная мысль, и, дабы не выводил из себя развязный смех подростков, которых показывали по телевизору, она взяла пульт и нажала на кнопку выключения. Воцарилась тоскливая тишина.

Конечно, подумала Лесли. И как я сразу не догадалась? Его ждала дома жена и дети, поэтому он и не пошел ко мне. Получилось бы как-то неприлично, да и его женщина разволновалась бы и стала бы гадать, не стряслось ли беды.

Значит, сказала она себе, поднимаясь с тахты и отправляясь на кухню сварить кофе, возможно я ему и понравилась. Во всяком случае, не показалась отвратительной. С другой стороны, какая мне разница?

Ни-ка-кой! – во весь голос воскликнула она, стараясь развеселить себя. Он наверняка лет на десять меня старше, если не на все пятнадцать. Не исключено, что женат не первый раз, воспитывает полдюжины детишек. И что на меня смотрит как на глупого ребенка.

Но ведь я ничего такого и не подразумевала, добавила она мысленно, заглушая шевельнувшееся в сердце непривычное волнение. Хотела всего лишь подружиться с ним, просто поболтать… Такое ощущение, что он знает много-много секретов и мог бы поделиться опытом, помочь разобраться в сложностях жизни. Только и всего.

Ей представилось, как об этих самых сложностях с ним толкует другая женщина, как внимательно он ее слушает, как пытается поставить себя на ее место и найти верное решение. Сделалось завидно и немного обидно.

Ничего! И я в один прекрасный день встречу своего мужчину! – сказала она себе, не желая думать о своем одиночестве.

Тут по дому многозвучной трелью разнесся телефонный звонок.

Мама, подумала Лесли, хватая чашку с кофе и устремляясь к трубке, что лежала на холодильнике.

– Алло? – выпалила она.

– Ну привет, – послышался лениво-хрипловатый голос Джейсона.

Только этого мне не хватало! – мелькнуло в мыслях Лесли. Впрочем… хотя бы отвлекусь.

– Привет.

– Скучала?

Джейсон говорил почти всегда одними и теми же фразами и задавал глупейшие вопросы.

– Брось дурить, – строго ответила Лесли.

– Ладно-ладно, только не злись, – пробормотал он. – Чем занимаешься?

– Пришла с работы, пью кофе.

– Одна?

– Да, представь себе!

– Поедем куда-нибудь, поужинаем вместе.

Лесли не понимала, как ему не надоело получать отказы. Джейсон изводил ее звонками вот уже третий год. Она сразу дала ему понять, что о сближении между ними не может быть и речи – слишком они были разные, не протянули бы вместе и месяца. Но Джейсон никак не желал отступать.

– Я уже поужинала, – устало сказала Лесли.

– Тогда поедем просто чего-нибудь выпить. Или в клуб, потанцуем? – не унимался он.

– Какие могут быть танцы? Завтра мне рано вставать, – пробормотала Лесли, чувствуя, что должна поскорее лечь в постель. От обилия впечатлений и раздумий кружилась голова и наваливалась слабость.

– Ты просто не хочешь меня видеть, да? – с плохо скрываемой досадой быстрее и резче проговорил Джейсон. – Тогда пошли куда подальше – и поставим на этом точку.

Лесли заглушила в себе вопль отчаяния, сделала глоток кофе, поставила чашку на стол и забралась с ногами на кожаный диванчик. Ей было по-человечески жаль Джейсона. Наверняка он питает к ней искренние чувства, иначе не стал бы так продолжительно унижаться и выставлять себя полным идиотом. Помочь же ему она, увы, ничем не могла.

– Джейсон, посылать кого бы то ни было не входит в мои привычки. Повторяю это тебе в сотый раз. А насчет того, хочу ли я тебя видеть… Послушай, разве я не ясно все объяснила в прошлый, позапрошлый раз?

– Ясно-ясно. Яснее некуда, – с горькой усмешкой произнес несчастный влюбленный. – Да я ведь не только потому тебе звоню, что не теряю надежды на ответные чувства. Понимаешь, мне приятно даже слышать твой голос, делиться с тобой новостями. Таких, как ты, больше нет.

– Естественно, – стараясь говорить помягче, ответила Лесли. – И таких, как ты, тоже. Каждый из нас уникален.

– Да нет, я не о том. Разумеется, в каком-то смысле все мы уникальны. С другой же стороны, основная масса очень подвержена влиянию времени, телевидения и так далее. Ты же будто существуешь независимо от дат, поветрий, моды. Когда я с тобой разговариваю, я отдыхаю душой, вот почему меня к тебе тянет. Ты излучаешь какой-то магический свет, что ли… Волшебное тепло, которым так и хочется согреться.

– Спасибо, – пробормотала Лесли, искренне сочувствуя нелюбимому поклоннику.

– Это тебе спасибо. За то, что ты есть. – Голос Джейсона прозвучал чуть более хрипло, чем всегда.

Лесли грустно улыбнулась, задумываясь, зачем существует никому не нужная любовь, и ничего не ответила.

– Я еще позвоню тебе, ладно? На следующей неделе? – с надеждой в голосе спросил Джейсон.

– Конечно, звони, – сказала Лесли.

– Может, все-таки куда-нибудь съездим вместе? Просто так, совершенно без глупостей?

– Может.

Лесли знала, что не стоит никуда с ним ездить. Понимала, что Джейсон обманывает себя и ее и что встречи лишь усугубят его страдания.

– Ну тогда – до следующей недели! – воспрянув духом, воскликнул он. – Приятного отдыха!

– Спасибо.

Отложив трубку, Лесли в безотрадном раздумье допила остывший кофе. Ухажеров ей всегда хватало, а вот родной души, человека, с которым она согласилась бы быть рядом и в радости и в горе, когда видеть хочется лишь самых дорогих и близких – тех, перед кем не стыдно быть смешной, заплаканной, убитой горем, – такого парня все никак не встречалось. Тут ей вдруг снова вспомнился Доусон, и на сердце почему-то стало отрадно и вместе с тем тяжко. Опять зазвонил телефон.

– Мама?! – тотчас схватив трубку, прокричала Лесли.

– Привет, лапуль! Убавить звук можешь? Не то оглушишь и меня завтра же уволят – больше не смогу переводить. Придется возвращаться домой.

– Ну и замечательно! Я соскучилась! – забывшись от радости, столь же звонко проговорила Лесли.

– Эй-эй! – с несерьезной строгостью произнесла мать.

Лесли шлепнула себя по губам.

– Все-все, убавляю. Когда приедешь?

– Думаю, через полмесяца. Самое большее, недели через три. Будет видно по обстоятельствам.

– Мм… – разочарованно протянула Лесли. – Еще так долго ждать!

– Зато представь, как сильно мы обрадуемся друг другу при встрече, – ласково сказала мать.

– Если бы ты позвонила в дверь прямо сейчас, я обрадовалась бы ничуть не меньше, чем через три недели.

– Ну-ну, не грусти. У меня пропасть новостей, подарков и фотографий. Как всегда, – воодушевленно сообщила мать. – С отцом давно виделась? – спросила она совсем другим, помрачневшим голосом.

– В субботу, – ответила Лесли, и на ее светлое лицо легла тень. – Он был не в духе. Вы что, снова поругались?

– Давай не будем о грустном, – попросила мать чуть дребезжащим от недовольства голосом. – Ты все равно меня не поймешь.

Дабы беседа не закончилась размолвкой, Лесли, хоть и прекрасно понимала, что мать нарочно так говорит, а сама только и ждет случая обсудить их с отцом отношения, тотчас согласилась:

– Хорошо, давай не будем. Быстрее приезжай.

– Постараюсь.

Настроение после разговора с матерью совсем испортилось. И стало вдруг безумно тоскливо, как случалось в редкие дни. В голове вдруг ни с того ни с сего прозвучали слова Доусона: «Никогда бы не подумал, что такая девушка, как вы, тоже бывает одинокой». Почему тоже? – задалась вопросом Лесли. О чем, интересно, он горюет? И горюет ли или это плод моего богатого воображения? Что подразумевает под одиночеством? Смятение души, непонимание близких или жизнь, как у меня: без спутника или спутницы? Нет, у него непременно должна быть жена. К такому возрасту все кого-нибудь находят…

А у меня все еще впереди! Дабы совсем не раскиснуть, она вскочила с места и пританцовывая понесла к раковине пустую чашку. Боль за отца с матерью послушно улеглась, а странная тревога не отпускала до тех самых пор, пока полтора часа спустя ее не заключил в свои сладкие объятия глубокий здоровый сон.

3

Рассел столь долго и мучительно раздумывал, не допустил ли новой ошибки, отказавшись от восторженно-невинного приглашения в гости, что позабыл обо всем на свете. Не заехал ни в аптеку, ни в магазин и не купил ни мазь, ни продукты. Список того, что ест и особенно любит Терри, оставленный Ребеккой на столике в прихожей, рассеянно засунул в карман. За мазью пришлось вечером бежать к соседям, а список Рассел обнаружил, лишь когда в полдень пошел перекусить с Уэйном, и до самого вечера переживал, что Теренцию будет нечем подкрепиться во время ланча.

Утром же вез его в детский сад в нелепом волнении и все спрашивал у самого себя: что это со мной? Приглянулась девочка? Глупости! Он криво улыбнулся. Эта чудо-воспитательница еще совсем ребенок, и потом мне теперь вовсе не до влюбленностей. Прошла моя пора, надо решать проблемы посерьезнее. А мисс Спенсер… Да просто очень уж она забавная. Взглянешь на нее – и на душе легче. Может, не зря, черт возьми, умотала Ребекка?! Может, в этом странном знакомстве и есть мое спасение? Напитаюсь жизнелюбием этой крошки, насмотрюсь на ее милые улыбки и, глядишь, очнусь от мрачной дремы. А там, снова полный сил и желания жить, и сына с дочерью верну. Хотя бы наполовину…

В коридоре детского сада царил полумрак – лампы не горели, октябрьское утро за большими окнами было уныло-серое и пасмурное. Откуда-то из боковой комнаты слышался радостный ребячий гомон и играла музыка – песенка из диснеевской «Русалочки». Рассел, крепко держа за руку Терри, в глупой нерешительности остановился у самого порога и затаил дыхание в предвкушении новой живительной встречи.

Из боковой комнаты вышла худощавая дама в очках и с волосами неопределенного цвета, разделенными посередине ровным пробором.

– Мистер Доусон? – спросила она деловым тоном.

Рассел кашлянул.

– Да. Здравствуйте.

– Вы старший брат миссис Байлджер, верно? Сын миссис Доусон? – Дама изучала Рассела строгим взглядом водянисто-серых глаз.

Он почувствовал себя так, будто вернулся лет на тридцать назад и вызван к доске, а уроки выучил прескверно.

– Да, правильно. Рассел Доусон. – Они обменялись рукопожатиями.

– Патриция Элбертсон, директор. – Не глядя на Терри, поэтому и не замечая его синяк, она произнесла: – Иди, мальчик, в класс, готовься к занятиям. Я хотела бы побеседовать с твоим дядей.

Терри, не сказав ни слова, шаркающей походкой направился в ту самую боковую комнату. «Иди, мальчик», – повторил про себя Доусон, стараясь не показывать, что директриса вызывает в нем лишь неприязненные чувства. Мальчик. Насколько сухо, казенно. Неужели она не знает, как его зовут? Он ходит в этот сад года два! Такая мымра в жизни не схватит ребенка за руки и не примется кружить с ним по полу, не опустится перед ним на корточки и не прижмет к груди. Смеяться она, пожалуй, вообще не умеет.

Мисс Элбертсон терпеливо дождалась, пока за Терри закрылась дверь, и приковала к Расселу суровый взгляд.

– Вы знакомы с мистером Байлджером, мистер Доусон? С отцом мальчика?

– С отцом Терри я, разумеется, знаком, – медленно проговорил Рассел, чуть выделив «Терри». – Они с моей сестрой были официально женаты.

– Я не раз пыталась побеседовать на эту тему с ней, но она уклоняется от ответов и, как мне кажется… не очень-то печется о состоянии мальчика. А ваша мама производит впечатление человека чересчур мягкого. – Патриция Элбертсон сложила в замок длинные костлявые пальцы.

Мельком взглянув на них, Рассел вдруг вспомнил, что Шелли, большая поклонница Гензеля и Гретель, до ужаса боится ведьм. Может, уже и не боится, хмуро усмехаясь про себя, подумал он.

– А в чем, собственно, дело?

– Видите ли, ваш мальчик, то есть сын вашей сестры, все больше меня тревожит. – Мисс Элбертсон смотрела на собеседника, почти не моргая. – Замкнутый, часто играет в сторонке, отдельно от других детей. Или битый час сидит, уткнувшись в книжку. Задашь вопрос, редко когда ответит.

– Может, это говорит лишь о том, что у него более развитый и пытливый ум, чем у его сверстников? И спокойный, некомпанейский характер? Его двоюродный брат, мой сын, ребенок совсем другого склада.

– У вас есть сын? – Директриса чуть сузила глаза, будто пытаясь определить, не лгут ли ей.

– Сын и дочь, – сказал Рассел, опуская глаза.

– Понятно. – Мисс Элбертсон о чем-то поразмыслила, медленно повернула голову и, будто только теперь заметив стулья у стены, предложила: – Может, присядем?

Рассел взглянул на часы.

– Нет, спасибо. Простите, но я…

– Спешите на работу, – договорила за него она. – Прекрасно понимаю. Все в наши дни куда-то спешат. О детях думать некогда. По-моему, это одна из самых страшных бед современности.

Рассел горько вздохнул.

– Что верно, то верно. Увы, иначе невозможно.

Бескровные губы мисс Элбертсон тронула не то насмешливая, не то понимающая улыбка.

– Я вас не задержу надолго. Еще буквально пять минут. – Она расцепила пальцы и прикоснулась к руке Доусона самыми кончиками. Они были неприятно холодными, словно безжизненными. – Словом, если у вас есть свои дети, то на племянника времени, конечно, совсем не хватает?

В груди Рассела поднялась удушающая волна протеста, вины и отчаяния. Он развел руками, не зная, что говорить. По-видимому, неверно истолковав его замешательство, директриса продолжила:

– Мне кажется, мальчику очень не хватает мужского воспитания, общения со взрослыми мужчинами. Вы об этом никогда не задумывались?

Рассел кашлянул и заглянул в пустую игровую, гадая, где сейчас Лесли и почему не она вышла их встретить.

– Задумывался.

– От этого и все его странности, – категорическим тоном заявила директриса.

Неудивительно, что при тебе он странный, подумал Рассел. И я-то не знаю, как себя вести. Что уж говорить о ребенке? Он вспомнил о вчерашнем разговоре с Лесли. Без конца повторяя, что директриса еще не знает о приключившейся неприятности, она явно боялась, что ее выставят. И не зря. Узнай такая карга об оплошности подчиненной, выдворит беднягу без лишних выяснений.

– А ваш отец? – спросила мисс Элбертсон. – Насколько я знаю, мальчик часто живет у бабушки с дедушкой?

Опять «мальчик»! Словечко начинало выводить Рассела из себя.

– Отец много работает, – сказал он. – А я… совсем недавно вернулся из длительной командировки. Но обещаю, что поразмыслю над этим вопросом, хоть и не совсем с вами согласен. – Ему не терпелось закончить разговор.

Директриса усмехнулась.

– Не хотите – не соглашайтесь, дело ваше. Но имейте в виду: у меня солидный опыт работы с детьми. Я знаю, что говорю. Всего хорошего, мистер Доусон. – Последнюю фразу она произнесла таким тоном, что Расселу показалось: его в завуалированной форме попросили больше здесь не показываться.

Он ушел бы не мешкая, ибо в центре ждали нерешенные проблемы, а взгляд директрисы так и говорил: бегите же к своим делам, чего стоите? Но Лесли, не покидавшая его мыслей ни вчера вечером, ни все сегодняшнее утро – казалось, он думал о ней даже ночью, – так и не появилась. Директриса недоуменно шевельнула бровью, обвела не двигавшегося с места Рассела долгим взглядом и пошла в класс.

– Подождите! – воскликнул он, не успев подумать, какой задать вопрос. – А… мисс Лесли?

Патриция Элбертсон резко остановилась, повернула голову и устремила на него пронизывающий взгляд.

– Что – мисс Лесли? – требовательно и с нотками недовольства спросила она.

– Гм… Забыл ее фамилию…

– Спенсер, – напомнила она, продолжая всматриваться в лицо Рассела. Должно быть, на нем отражалось нечто такое, что возбуждало ее любопытство и вместе с тем каким-то образом ее задевало.

– Да, точно – Спенсер… – Рассел чувствовал себя дурак дураком. Может, она все-таки узнала про вчерашнее – скажем, от «доброжелателей» или от тех же детей – и Лесли уволили, вдруг подумал он. С его губ сам собой сорвался вопрос: – Где она?

Директриса чуть сдвинула брови.

– Ее нет.

Не успел Рассел вымолвить больше и слова, как она отвернулась и поспешно ушла в класс.

Хорошо, что вчерашнюю проблему специалисты на Аляске устранили еще до того, как в нью-йоркском центре управления собралась вся команда инженеров-конструкторов. Подтвердилась версия Рассела: вышел из строя один из датчиков под вышкой буровой установки. Еще раз похвалив любимчика подчиненного, Йоргенсен дал команду возвращаться к текущим делам. Работа пошла в привычном ритме. Рассел открыл документы и уставился на экран невидящим взглядом.

Неужели ее правда выгнали? – потекли мысли в совсем не рабочем направлении. Она так боялась потерять это место! Может, надо было окольными путями выяснить у ведьмы Элбертсон, не успели ли ей доложить о вчерашнем? И, если успели, заверить ее, что у нас с Терри к мисс Спенсер нет никаких претензий. Что мы, напротив, очень хотим, чтобы она осталась.

Он целый день сидел как на иголках. Уэйну во время перерыва на ланч то и дело отвечал невпопад, сосредоточиться на работе никак не удавалось, отчего он недоумевал и досадовал. А в детский сад приехал ровно к шести, твердо решив выспросить о Лесли у любой воспитательницы, хоть у той же директрисы.

Голос Лесли он услышал, едва взявшись за дверную ручку. И на миг задержался на пороге, вздыхая с великим облегчением. Она, как и вчера, выпорхнула ему навстречу из наполненной желтым светом игровой. Но не подбежала к двери, а остановилась посреди коридора и с новым, непонятным Расселу выражением глаз молча взглянула на него.

– Мисс Спенсер… – пробормотал он, невольно улыбаясь.

Сегодня ее пепельные волосы были распущены и волнами лежали на плечах. Представленные взору мраморно-белые шея и чуть выглядывавшая из-под глубокого выреза грудь поблескивали в сиянии ламп. Лесли приоткрыла рот, но так и не произнесла ни слова.

– Сегодня утром, когда я привез Терри и не увидел вас, я не на шутку испугался, – полушепотом и заговорщически глядя по сторонам, пробормотал Рассел.

– Почему? – спросила Лесли, оживляясь.

– Подумал, что вас выставили. Ну, из-за мотоцикла.

Лесли рассмеялась и окончательно превратилась в себя вчерашнюю. Рассел, залюбовавшись ямочкой на ее подбородке, снова отметил, что где-то глубоко в его груди ослабляется узел тревог и страдания. Лесли Спенсер была волшебницей.

– Да нет, никто меня не выгнал, – сказала она, не боясь, что ее услышат. – Просто я работаю с трех до шести, а по утрам учусь.

– Учитесь? – Рассел попытался представить ее в толпе нагловатых студентов и не смог. Быть с детьми, мультфильмами и игрушками ей шло куда больше.

– Ага. – Лесли кивнула и махнула рукой в сторону игровой. Оттуда доносились голоса нескольких о чем-то споривших детей и писк мультяшных персонажей. – Терри смотрит «Винни Пуха». Сейчас позову.

Она пошла за Теренцием, а Рассел вдруг пожалел, что не опоздал и сегодня. За его спиной раскрылась дверь, и из игровой выскочила девочка лет шести. Следом за ней вышли женщина в длинной коричневой юбке и темно-сером кардигане и Лесли за ручку с Терри.

Рассел сделал шаг в сторону и оглянулся. У двери приостановилась, чтобы стряхнуть капли со сложенного зонтика, женщина с такими же, как у Йоланды, светлыми волосами. Тоска, не терзавшая Рассела почти целые сутки, опять заключила его в свои цепкие объятия. Девочка бросилась матери на шею, а Терри дернул Рассела за рукав.

– Привет.

– Привет-привет. Ну как прошел день?

– Нормально.

Блондинка заговорила с воспитательницей о дочери, а Лесли, хитро взглянув на Рассела, произнесла одними губами:

– Келли.

Он понимающе кивнул.

Лесли поежилась и обхватила себя руками, совсем как вчера, когда села в машину. Казалось, она хочет что-то сказать, но стесняется или не решается.

– Сегодня обошлось без приключений? – полюбопытствовал Рассел.

– Слава богу. Только вот снова придется задержаться. Позвонили родители одного мальчика и сказали, что опоздают, может на целый час, как вы вчера.

Расселу на ум пришла блестящая идея. Задуматься о том, насколько она необычная и юношески смелая, он не успел – слова тотчас полились с губ:

– Послушайте, а может, чтобы вам было повеселее, мы с Терри составим вам компанию?

В глазах Лесли зажглись серебристые звездочки.

– Вы серьезно?

– Совершенно. – Рассел положил руку на голову Терри и вдруг вспомнил, что утром не удосужился подумать о его ланче. – Только сначала я, пожалуй, кое-куда съезжу.

Лесли озадаченно изогнула бровь. Рассел вдруг отметил, что она ему сильно кого-то напоминает, и стал раздумывать, кого именно.

– Кое-куда съездите?

– Минут через десять-пятнадцать вернусь.

Лесли кивнула и взглянула на Терри.

– А Терри устраивает такой план?

– Еще как! – воскликнул он, будто понимая гораздо больше, чем способен понять ребенок. – Я как раз досмотрю «Пуха».

Лесли засмеялась и с нежностью привлекла его к себе.

– Вы смотрели его сотню раз!

– Но еще не насмотрелись, – рассудительно ответил Терри.

Торопливо выйдя во двор и все силясь вспомнить, на кого так похожа Лесли, Рассел сел в машину и поехал в соседний квартал, где возвышался гипермаркет «Уолл-Март». Настырно ускользавшая мысль приняла четкие очертания, когда, остановившись перед полками со всевозможными сладостями, Рассел случайно взглянул на круглую жестяную банку с изображением дымчатого котенка.

Льюис! – прозвучало в голове. Да-да, она ужасно похожа на Льюиса. Сравнение было настолько чудным и неожиданным, что Рассел негромко засмеялся. Беременная брюнетка, выбиравшая конфеты на нижней полке, бросила на него косой взгляд, схватила за руку дочку лет пяти-шести и, так и не взяв ни одну из пачек, тяжелой утиной поступью зашагала прочь.

Ну вот! – мысленно воскликнул Рассел. От меня уже шарахаются. Наверное, лучше ходить угрюмым и помалкивать. Мордашка, точь-в-точь как у Льюиса, тут же забывая про беременную и продолжая рассматривать котенка, подумал он. Эх, дружище, как же мне тебя не хватает! Таких котяр, как ты, не сыщешь в целом мире…

Он принес домой Льюиса, когда был девятилетним мальчишкой. От школьного приятеля Майкла, кошка которого за два месяца до памятного дня родила полдюжины котят. Чтобы мать с отцом позволили оставить Льюиса, Рассел чего только не пообещал! Лучше учиться, помогать маме по дому, не дразнить сестренку, брать ее с собой на улицу, а самое главное – в чем поклясться было до ужаса приятно! – ухаживать за Льюисом и воспитывать его по всем правилам. Прочие обещания мало-помалу выветрились из его головы, кормить же Льюиса, возить его на осмотр в ветеринарную лечебницу, играть с ним и уделять ему внимание он не забывал все семнадцать лет, что тот прожил на свете. Другого кота взять так и не смог. Всякий раз, когда подобная мысль приходила в голову – ему или позднее Тому, – он чувствовал себя предателем.

И как я сразу не догадался? – задался он вопросом, почему-то безмерно радуясь, что именно давнего преданного друга – пусть не человека, – а не случайную знакомую и не кого-то из сотрудников напоминала ему Лесли. У нее такие же глаза, подумал он. Круглые, блестящие, живые. Так и кажется, что она каждое мгновение ждет от мира чудес, чего-то яркого, неожиданного, захватывающего, таинственного. Такого, за чем, сию секунду сорвавшись с места, помчишься сломя голову хоть на край земли.

– Может, вам помочь? – послышался откуда-то сбоку мягкий женский голос.

Не переставая улыбаться своим мыслям, Рассел повернул голову. Рядом с ним стояла миловидная девушка в козырьке и фирменном костюме гипермаркета.

– Да, пожалуйста, – пробормотал он, на ходу соображая, что говорить. – Мне нужно что-нибудь перекусить. Для пятилетнего мальчика… точнее, для двух мальчиков, – вовремя поправился он, вспомнив, что в саду остался еще один ребенок. – Для фантастически жизнерадостной хохотуньи-воспитательницы. Ну, пожалуй, и для меня…

Смуглое личико консультантки расплылось в улыбке.

– Пойдемте. У меня есть идея.

Рассел уже шел с наполовину заполненной продуктами корзиной к кассам, когда вспомнил про котенка. Резко остановившись, он вернулся к полке со сладостями и уверенным жестом взял жестяную коробку.

Лесли встретила его с ликующим видом.

– Келли только-только ушла. А я уж было подумала, что она решила торчать здесь целый вечер. На нее иногда находит – так увлекается составлением планов и проверкой предыдущих записей, что не остановить! – Она сморщила губы и наклонила вперед голову, сдерживая смех. – Без нее намного спокойнее и веселее!

– Это вам! – Рассел извлек из пакета блестящую упаковку с мороженым. – Нажмите вот сюда.

Лесли взяла брикет, горящими глазами рассмотрела выпуклый овал на плоской поверхности и осторожно надавила на него пальцем. Крышка отскочила, и из-под нее выпрыгнул снеговичок, прикрепленный к плотной бумаге пружинкой.

– Приятного аппетита! – раздалось откуда-то изнутри.

Лесли взвизгнула от неожиданности, с жадным любопытством ребенка быстро изучила смешную рожицу снеговика и залилась звонким смехом.

Рассел смотрел на нее во все глаза. Хотелось запечатлевать в памяти малейшее ее движение, вбирать в себя этот звенящий водопад переливчатых звуков, чтобы потом, когда ее не будет рядом, жить дивными воспоминаниями и больше никогда не погружаться в былую тьму.

– Огромное вам спасибо! – Лесли схватила его за руку, сердечно пожала ее и повела его в игровую, как вчера. – Пойдемте же поделимся мороженым с ребятами.

– Для ребят я купил другое, – поспешил сказать Рассел. Столь необычно оформленное лакомство со снеговиком было создано будто для нее одной. – Вот.

Лесли отпустила его руку, и он достал из пакета две ярко-красные пластмассовые клубничины.

– Что это? – Мальчик с густыми рыжими, как парик клоуна, волосами вскочил с диванчика перед телевизором и в два прыжка очутился у столика. Пластиковые упаковки мороженого так зачаровали его, что он приоткрыл рот. У него недоставало трех передних зубов – двух верхних и одного нижнего, поэтому он шепелявил.

Губы Рассела растянулись в улыбке. Презабавная компания, подумал он.

– Это мороженое. Но сначала нужно съесть по сандвичу, а лучше по два и выпить йогурт. Терри, присоединяйся.

Теренций без слов поднялся, подошел к столу, с серьезным видом рассмотрел чудо-ягоды и без слов взял сандвич. Его рыжий приятель плутовски взглянул на Рассела, в нерешительности потоптался на месте и с хитрейшей улыбкой схватил клубничину.

– Э нет! – Лесли, убавив громкость телевизора, уперла руку в бок и покачала головой. – Мы по-другому договорились. Сначала сандвичи и йогурт, а уж потом мороженое.

– А это еще что?! – восторженно прокричал мальчишка, увидев снеговика.

– Это подарок мне, – с гордостью ответила Лесли.

– А можно посмотреть? – спросил мальчик, забывая про клубничины.

– Конечно! – Лесли опустилась на колени, чтобы детям было лучше видно. Терри откусил кусочек бутерброда и, жуя, тоже принялся рассматривать игрушку.

– Здоровско! – заключил рыжий мальчик. – А где вы такого взяли? – спросил он у Рассела, задрав голову.

– В сказочной стране, – ответил тот. – У доброй феи. Этого снеговика сделали эльфы специально для мисс Спенсер.

– А для нас ягоды? – полюбопытствовал легковерный мальчик.

– А для вас ягоды.

– Я видел точно такие же в магазине, когда ездил с бабушкой и дедушкой за продуктами, – сказал прагматик Терри, вернувшись к столу и распечатав трубочку, прикрепленную к коробке с йогуртом.

– Таких ты видеть не мог, Терри! – смеясь одними глазами, сказала Лесли. – Наверняка там были другие!

– Конечно, другие! – Рыжий мальчик, не желая сомневаться в чудесном происхождении своего мороженого, опять схватился за пластмассовую ягоду.

– Эрни! – с чарующе ласковой строгостью произнесла Лесли.

– Да-да, знаю. – Второй рукой Эрни взял бутерброд и стал поспешно его уплетать.

Терри, не сочтя нужным доказывать свою правоту, ел спокойно и, казалось, думал о чем-то постороннем.

– С ними не соскучишься, – шепнула Лесли Расселу так, чтобы ее слова не услышали дети. – Ой, что же я не предлагаю вам сесть? – Она проворно выскочила в коридор и вернулась со стулом. – Вот, пожалуйста.

– Спасибо. – Рассел сел и с умилением проследил, как Лесли уселась прямо на пол и поджала под себя ноги. Мороженое она все это время держала в руке. – Ешьте, а то растает, – сказал Рассел. – Или, может, такое не едите? Надо было мне сначала спросить, а потом уж…

– Что вы, наоборот! – воскликнула она, не дав ему договорить. – Я страшная сластена, а мороженое люблю больше всего на свете!

– Значит, угадал, – пробормотал Рассел, довольно улыбаясь.

Лесли скривила рожицу.

– Эх! Как жалко распечатывать такую красоту. – Она в раздумье посмотрела на снеговика и вдруг живо вскинула голову. – Знаете, что я сделаю? Мороженое съем, а упаковку оставлю!

Рассел засмеялся.

– Ну что вы! Какие глупости. Это же так, мелкая забава. Один раз порадоваться, выбросить и забыть.

– А я не забуду и не выброшу. И радоваться буду еще долго. – Лесли провела подушечкой пальца по крошечной щечке снеговика. – Оставлю на память.

На память о чем? – подумал Рассел. Или о ком? Об этом вечере? Обо мне? Да нет же, на кой черт ей меня помнить? Старом, неудачливом, почти утратившем интерес к жизни…

Лесли распечатала брикет и лизнула подтаявшее мороженое. В Расселе вдруг шевельнулось чувство, совсем неуместное в детском садике. Устыдившись, он перевел взгляд на детей и твердо сказал себе: даже не думай. Она вроде ребенка. Любуйся ею, дари ей мороженое, слушай ее счастливый смех, о другом же и не помышляй.

– Ну как, Теренций? Наелся? – спросил он, пытаясь окончательно прогнать из головы порочные мысли. – Я ведь совсем упустил из виду, что тебе нужно привозить с собой ланч. Весь день казнился. Ты уж прости, дружище.

– На ланч я ел крекеры с арахисовым кремом, – сказал Терри, вытирая рот.

– У нас всегда что-нибудь бывает на случай, если кто-нибудь забудет еду, – утешительно произнесла Лесли.

Рассел против воли снова на нее взглянул. А она, как нарочно, в это мгновение снова лизнула мороженое. Красный кончик языка заманчиво блеснул, будто дразня. Черт! – выругался про себя Рассел, жалея, что последовал совету консультантки и купил именно мороженое. С другой стороны, ничто другое ее так бы не обрадовало, подумал он, снова отворачиваясь.

– Люблю крекеры и арахисовый крем! – нараспев проговорил Эрни, потирая выглядывавший из-под короткого свитерка животик. – Гораздо больше, чем бутерброды с индейкой, которые мне вечно дает с собой мама.

Рассел молился про себя, чтобы Лесли побыстрее разделалась с мороженым. И чтобы о чем-нибудь подольше болтали дети – так было легче не думать о разных нелепостях. Терри будто услышал его молитвы.

– Уж лучше крекеры, чем этот противный порошок, который надо заливать водой.

– Какой еще порошок? – спросил Рассел.

– Ну, как его… пюре. Картофельное, – ответил Терри. – Мама вечно сует мне с собой эти банки. Меня от ее пюре уже тошнит.

– Сует банки? – возмущенно переспросил Рассел. – А мне сказала: надо готовить супчики.

Терри усмехнулся, совсем как взрослый.

Рассел покачал головой.

– Пусть только вернется, – пробормотал он. – Я с ней серьезно поговорю.

Захрустела бумага. Слизывает остатки, догадался Рассел. Пока не пойму, что мороженого больше нет, ни разу на нее не посмотрю, пообещал он себе. И, опустив глаза, взглянул на пакет у своих ног, в котором лежала еще пара сандвичей – для него самого – и коробка с волшебной картинкой. Он о ней совсем позабыл. А теперь с радостью достал и приковал взгляд к котенку.

Лесли положила обертку со снеговиком на детский лабиринт – Рассел наблюдал за ней боковым зрением, – поднялась на ноги и быстрыми легкими шажками приблизилась к нему.

– Что это? Ой какая лапушка!

4

Рассел протянул коробку. Выражение его лица было задумчиво-торжественным.

– Даже не знаю, что в ней. Купил из-за картинки. Она мне напомнила о преданном товарище.

Лесли взяла коробку и ласково провела рукой по гладкой поверхности.

– Любите кошек?

Рассел ответил не сразу.

– Как вам сказать… Когда-то да, любил всех кошек и всех собак – вообще животных. А с тех пор, как однажды еще в детстве взял себе котенка, стал восхищаться им одним. Удивительный был зверь.

Лесли улыбнулась с нежной снисходительностью.

– По-моему, так говорит о своем любимчике каждый хозяин.

Рассел пожал плечами. Очень не хотелось доказывать свою правоту в споре. Сердце верило: Лесли Спенсер способна почувствовать, что все его рассказы о Льюисе – правда. Что это не выдумки слепо влюбленного в своего питомца болвана. Или сердце ошибается?

Он давно научился не бояться ни насмешек, ни подшучиваний. Но почему-то ужасно не желал, чтобы над ним подтрунивала Лесли, тем более над его любовью к Льюису. Поэтому не спешил продолжать.

– У нас тоже есть зверь, – сообщил Эрни, уплетая мороженое. – Вот с такими зубами. – Он комично оскалился.

– Собака? – невозмутимо поинтересовался Терри.

– Угу. – Эрни со звучным причмокиванием слизнул с ложечки очередную порцию мороженого. – Зовут Оскар. Такой же рыжий, как мы с папой.

Лесли умиленно улыбнулась и взглянула на Рассела.

– Ваш кот что, умер? – спросила она, опуская коробку на ящик с игрушками. – Вы сказали «был». «Удивительный был зверь».

Надо же, подумал Рассел, все еще немного обижаясь и вместе с тем довольно. Как точно запомнила. Значит, по крайней мере слушала.

– Да, умер.

– Когда? От чего? – с неподдельным участием спросила Лесли.

– Много лет назад. По счастью, не от болезни и не от зубов собаки. От старости.

– Наверное, вы хорошо за ним ухаживали, – проговорила Лесли, глядя куда-то в пространство перед собой и словно видя в воображении молодого Рассела и его хвостатого приятеля.

– Старался. – Он помолчал, раздумывая, рассказывать дальше или не стоит.

Лесли смотрела на него, явно ожидая продолжения. С любопытством поглядывал в его сторону и Эрни. Лишь Теренция занимали только собственные раздумья.

– Льюис и правда был необыкновенный, – медленно начал Рассел. На губах Лесли не появилось и намека на улыбку. – Во-первых, он с поразительной точностью угадывал мое настроение. Когда на меня наваливалась тоска и хотелось, чтобы кто-нибудь мне, бедному-несчастному, посочувствовал, он тихонько подходил, укладывался на моих коленях и затягивал песню. Если же я был в бешенстве и никого не желал видеть – сидел себе в сторонке. А ел чуть ли не все подряд. Очень любил похрустеть огурцами.

– Огурцами?! – изумилась Лесли. – По-моему, коты к овощам равнодушны. Дай им вареную морковку или там капусту просто так, без вкусного корма, в жизни к ним не притронутся.

– Обычные коты – да, – сказал Рассел. – А мой, поверьте, обожал огурцы.

– Ничего себе!

Теперь Лесли улыбалась. Но отнюдь не издевательской улыбкой. И сильнее прежнего напоминала глазами Льюиса, особенно когда он был котенком. До ушей улыбался и Эрни, ничуть не переживая, что у него не хватает зубов. Внимательно смотрел на Рассела даже Терри, хотя рассказ о том, как Льюис уплетал огурцы, он слышал в семье сотню раз. Может, раздумывал он о чем-то другом, во всяком случае не о Льюисе.

– А еще – странно, но так оно и было – он видел отражения в зеркале, как люди. То есть не просто мельтешение, а сразу узнавал, допустим, меня.

Лесли озадаченно сдвинула брови.

– По-моему, зеркало для кошек просто плоская поверхность.

– Опять-таки – для обыкновенных, – все больше увлекаясь воспоминаниями, произнес Рассел. – С моим же Льюисом можно было беседовать, глядя в зеркало, как, бывает, разговаривают люди. Стоят рядом, но смотрят на отражения друг друга.

Лесли качнула головой.

– Чудеса!

– У нас в зеркало больше всех любит смотреться мама! Может сидеть перед ним три часа и наводить красоту! – объявил Эрни, и все, даже Терри, дружно рассмеялись. – А я не люблю ни причесываться, ни смотреть на себя, – вдохновенно продолжал Эрни. – Скучно! Лучше бегать по двору с мячом и с папой.

Терри странно посмотрел на приятеля. Без зависти, но как будто с затаенной обидой и с желанием выяснить, отчего и ему не дано резвиться с отцом. Увидев этот его взгляд, Рассел почувствовал приступ жалости.

– Как твой синяк, Терри? – спросил он.

Теренций провел по подбитому глазу рукой.

– Нормально.

– Кстати… – Рассел перевел вопросительный взгляд на Лесли, – а что сказала директриса? Она ведь наверняка заметила его фонарь? И полюбопытствовала, откуда он взялся?

Лицо Лесли приняло забавное выражение раскаяния, довольства и лукавства.

– Да, конечно заметила. И спросила Терри, что произошло. А он, по-видимому, промолчал.

– Правильно, промолчал. – Оказалось, хоть Теренций и выглядел ушедшим в себя, он прекрасно слышал и понимал, о чем говорят вокруг. – Не хочу я отвечать этой.

– Терри! – воскликнула Лесли. – Нельзя так о мисс Пат! Она же директор!

– Старших нужно уважать, Теренций, – проговорил Рассел, прекрасно понимая чувства племянника. – Даже если они тебе не очень нравятся.

– Она мне совсем не нравится, – пробубнил Терри. – Вечно пристает с глупыми вопросами. И не помнит, как меня зовут. Мальчик да мальчик! Для нее все кругом «девочки» и «мальчики», как будто у нас нет имен.

Лесли и Рассел переглянулись. Следовало в воспитательных целях сказать нечто такое, что заставило бы Терри задуматься, правильно ли он ведет себя. Но подходящих слов не нашлось.

– Во второй раз мисс Пат спросила, откуда у Терри синяк, у всех ребят, – помолчав, продолжила Лесли. – Перед занятием, которое провожу я, в классе. – Она взглянула на детей, едва заметно сдвинула брови и взяла пульт дистанционного управления. – Мороженое съели?

– Я еще нет, – ответил Эрни.

– И я нет, – сказал Терри.

– Можете взять свои ягоды и вернуться на диванчик, я прибавлю звук. Только ешьте поаккуратнее! – Лесли нажала на кнопку, и мультяшные герои, которых все это время было почти не слышно, заговорили куда громче. Мальчики уселись на диване, а Лесли опустилась на маленький детский стульчик рядом с Расселом и вполголоса продолжила: – В общем, Патриция встала перед учительским столом и спросила у всех ребят: кто, мол, поставил мальчику синяк? А я была чуть дальше, у доски, и решилась на маленькую хитрость… Теперь мучаюсь, можно ли так поступать.

Ее личико сделалось огорченно-растерянным, и Рассел, охваченный желанием облегчить ей муки совести, похлопал ее по плечу.

– Наверняка ничего преступного вы не сделали.

– Как сказать, – жалобно протянула Лесли.

– Откройте же вашу страшную тайну, раз уж начали, – ласково, будто разговаривая с дочерью, произнес Рассел.

– Я выразительно-выразительно посмотрела на всех ребят, – задыхаясь от волнения и показывая, как она глядела на воспитанников, прошептала Лесли, – и приставила палец к губам. Они все поняли и не выдали меня. Промолчали. Представляете?

В ее глазах отразилось столько внутреннего смятения, что Рассел едва удержался, чтобы не привлечь ее к груди и не погладить по голове.

– Выходит, я учу их врать, хитрить, – с умилительным отчаянием в голосе пробормотала она. – А сама ненавижу ложь и хотела бы, чтобы ребята росли честными и порядочными…

Рассел покачал головой, придумывая, что бы сказать ей в утешение.

– Это не вранье, – медленно произнес он. – А способ победить самодурство и черствость и остаться там, к чему лежит душа. Детям, хоть они вроде бы и не разбираются в делах взрослых, какое-то шестое чувство подсказывает, что верно, а что нет. И как правильнее поступать. Они знают вас – веселую, искреннюю, с открытой душой. И знают Патрицию – бесчувственную, суровую. И давно смекнули, что в ней все неестественно и отвратительно, а в вас – светло и правдиво.

Лесли покраснела, потупила взгляд, порывисто сложила губы в трубочку, будто собравшись возразить, но ничего не сказала, а лишь покачала головой. Рассел, негромко и с нежностью смеясь, опять легонько похлопал ее по плечу.

– Не спорьте. Лучше поверьте мне.

– Да нет, не настолько уж Патриция отвратительная, – пробормотала Лесли. – Управляет садиком много лет, а работает тут вообще всю свою жизнь. У нее громадный опыт. Родители ей доверяют, хоть, может, и не вполне одобряют ее строгость. Наверное, неспроста она такая сердитая. Живет без детей и без мужа, одна-одинешенька. У нее никогда никого не было. Только этот садик да здешние детишки.

– Откуда вы знаете, что у нее никогда никого не было? – недоуменно спросил Рассел.

– Так ведь она же моя родная тетя! – воскликнула Лесли таким тоном, будто речь шла о том, что знал всякий.

– Как это? – удивился Рассел. – Почему же вы тогда так боялись, что она вас выгонит?

– Именно поэтому и боялась, – совсем позабыв про необходимость говорить потише, чтобы не прислушивались дети, звонко сказала Лесли. – Между нею и нашей семьей давняя вражда. Неявная, конечно. Мы поздравляем друг друга с праздниками, а изредка даже ездим друг к другу в гости и все такое, но Патриция в жизни не упустит возможности в чем-нибудь нас упрекнуть, обвинить, за что-то осудить. – Она вспомнила про ребят, на миг прижала к губам руку и прибавила доверительным полушепотом: – Мне кажется, они с мамой по сей день не ладят из-за папы.

– Из-за вашего? – Рассел поймал себя на том, что, слушая эту очаровательную болтушку, не отвлекается мыслями ни на что другое, не вспоминает даже о собственных несчастьях. За весь этот день печаль владела его душой каких-нибудь несколько минут. И снова умолкла.

– Да, из-за моего отца, – бесхитростно ответила Лесли. – По-моему, Патриция была в него влюблена и, может, до сих пор по нему сохнет, а он, разумеется, выбрал маму. Она намного красивее. И дело тут, наверное, не только в форме носа, разрезе глаз и овале лица, а… Как бы объяснить… Во врожденном умении подать себя, в желании быть привлекательной. – С ее губ слетел вздох. Лицо погрустнело. – Только вот не знаю, хорошо ли, что все сложилось именно так… Может, с Патрицией папа был бы более счастлив…

Рассел скривил губы.

– Вряд ли с такой, как она, кто-нибудь был бы счастлив.

– Вы что, беседовали с ней сегодня утром? – полюбопытствовала Лесли.

– Да. Отчитала меня за Терри. По ее мнению, он в некотором смысле ненормальный.

– Вот еще! Совершенно нормальный! – горячо возразила Лесли.

– Отчасти Патриция права, – пробормотал Рассел, потирая лоб. – И, хоть впечатление о разговоре у меня осталось самое неприятное, не зря, наверное, она со мной поговорила… – Он взглянул на раскрасневшееся лицо Лесли и задумался о том, какая семья у нее. Наверняка отношения между ее матерью и отцом оставляют желать лучшего. В противном случае она не гадала бы, счастливее ли жилось бы отцу с Патрицией. – Если бы ваш папа женился не на маме, не появились бы на свет вы, – задумчиво сказал он. – И мы бы с вами сейчас не беседовали.

– Может, вы беседовали бы с дочерью Патриции, – пожимая плечами и улыбаясь уголком губ, сказала Лесли.

Рассел поднял руки.

– О нет, помилуйте. – Его передернуло. – Могу себе представить, какая это была бы зануда.

– Зачем вы так? – смеясь пробормотала Лесли. – Может, и Патриция была бы совсем другой… – По ее личику снова прошла тень. – У мамы с папой все не слава богу. Измучили меня бесконечными выяснениями отношений и раздорами, – с откровенностью, не свойственной недоверчивым взрослым людям, поделилась она, горько вздохнув.

– Вы у них единственный ребенок? – осторожно поинтересовался Рассел.

Лесли кивнула.

– Маме все кажется, что папа всегда поступает не так, как нужно, назло ей.

У Рассела больно кольнуло в сердце.

– Знакомая история, – пробормотал он, пытаясь сохранять внешнее спокойствие.

Лесли на миг замерла, пытливее взглянула в его глаза и, как ему показалось, захотела о чем-то спросить, но так и не спросила. Помолчали.

– Когда я была маленькой, все гадала, не из-за меня ли они ссорятся, – убито произнесла Лесли. Рассел следил за каждым ее движением. Ее глаза по-прежнему блестели, но несколько иным, печальным блеском. Ей шло даже грустить. – А теперь понимаю, что я тут совсем ни при чем, – продолжала она. – Я не живу с ними вот уже восемь лет.

– Восемь лет? – Рассел на миг закрыл глаза и качнул головой. Нет, не может такого быть!

– Да, – ответила Лесли. – Если точнее, восемь лет и два месяца.

– А сколько вам? – спросил Рассел, ничего не понимая.

– Двадцать шесть, – просто ответила Лесли.

– Двадцать шесть?! Шутите!

Лесли засмеялась, и на ее щеках заиграл румянец довольства.

– Ничуть.

– Никогда в жизни не дал бы вам двадцать шесть! Двадцать, ну, двадцать два – не больше.

– Этим я пошла в маму, – объяснила Лесли, без намека на кривляние. – Она выглядит моложе своих лет, всегда свеженькая и бодрая.

– В отличие от Патриции, – заметил Рассел.

Лесли пожала плечами.

– Я же говорю: они совершенно разные. – Она погрузилась в раздумья и минуту спустя мечтательно улыбнулась. – Хоть я и всю жизнь любуюсь на стычки родителей, уверена, что у меня будет по-другому, – пробормотала она, глядя в пустоту. – Ни капли не сомневаюсь в том, что дождусь такого человека, с которым сумею построить дружеские и доверительные отношения. Пусть терпеть придется сколь угодно долго – пять лет, десять, пятнадцать… Ребят кругом, конечно, много-премного и в меня влюбляются, но такой, как мне нужен, на свете один-единственный. Я точно знаю…

Она медленно повернула голову и, когда их взгляды встретились, чуть сильнее покраснела, но глаз не опустила.

– Вы невообразимое создание, Лесли! – воскликнул Рассел, переполненный бурей необычных чувств.

– Почему? – заправляя за ухо прядь пепельных волос, спросила она.

– Да потому что, когда я спросил вас о возрасте, не склонили набок голову и не стали ломаться! – Рассел в волнении шлепнул себя по коленям и откинулся на спинку стула. – О том, что в вас влюбляются, сказали без самолюбования, без хвастовства и без пафоса. И не боитесь признаться, что ждете своего единственного.

– Что в этом особенного? – Лесли непонимающе повела плечом. – Все мечтают о встрече с единственным или единственной. Это же естественно.

Рассел поднял указательный палец.

– Но считают своим долгом уверять всех вокруг, что в одиночку гораздо удобнее, спокойнее и так далее и тому подобное. Что создавать семьи теперь не в моде и что плевать они хотели на такого рода нелепости. – Он вспомнил пылкие речи Йоланды о намерении прожить жизнь независимо и свободно. И то, как, несмотря на эти уверения, она намеками и прочими женскими уловками настойчиво и беззастенчиво намекала ему на необходимость скорее пожениться. Тогда ее хитрости вызывали умиление, теперь же вдруг впервые в жизни показались глупыми и недостойными. – В вас удивляет все, мисс Лесли…

Лесли улыбнулась открытой улыбкой и прижала ладони к пылающим щекам. В ее взгляде мелькнуло не то сомнение, не то смущение.

– Спасибо, – непривычно тихо сказала она. – Ужасно приятно слышать от вас такие слова. Не знаю почему, но… очень-очень приятно…

Опять воцарилось молчание. Тишину окутанного сумерками детского сада разбавляли лишь писклявые или басистые голоса мультипликационных героев. Терри и Эрни были всецело поглощены событиями на экране, хоть и знали наизусть, что последует дальше. Рассел взглянул на их ангельские мордашки, вспомнил о Шелли и Томми и провел по волосам рукой.

– А у нас все наоборот, – неожиданно для себя признался он. – Мама с папой живут душа в душу. Любой вопрос решают мирно и тихо. Такое чувство, что все их мысли о том, как бы друг другу угодить. Отец много работает, а мама занимается домом, и их обоих это вполне устраивает, один прекрасно понимает другого. Их семейной жизни можно только позавидовать. А мы с сестрой… – Он в отчаянии махнул рукой и замолчал.

В эту минуту где-то в соседней комнате раздался телефонный звонок. Лесли вскочила со стульчика и извинительно улыбнулась:

– Сбегаю отвечу. Простите.

Она торопливо вышла, а Рассел обхватил голову руками. Может, не стоит обременять ее своими проблемами? – подумал он. Впрочем, она, как выяснилось, давно не ребенок… И, наверное, все правильно поймет. Двадцать шесть лет! Фантастика! И так поразительно молода душой.

Лесли вернулась через несколько минут.

– Снова позвонила мама Эрни, – сказала она. – У них на фирме случилось что-то непредвиденное – может, задержится еще на полчасика. Вы, пожалуйста, поезжайте домой. Ведь вы тоже с работы, наверняка устали.

– Утомил своим обществом? – спросил Рассел ровным голосом, ибо терпеть не мог распускать нюни и показывать, что он оскорблен либо разочарован.

Лесли прижала руку к груди.

– Да нет, вы что! Я так рада, что вы решили побыть со мной, что просто не знаю, как вас благодарить!

– Никак, – ответил Рассел. – Просто сядьте и продолжим болтать. – Он мгновение-другое помолчал. – Я тоже очень-очень рад.

Лесли твердо решила не задумываться о том, какая у Рассела Доусона жена и есть ли дети. С ним хотелось общаться, независимо от чего бы то ни было. И просто смотреть в эти умные взрослые глаза. Беседа сама собой подошла к щекотливой теме. А фраза «знакомая история» разожгла любопытство и породила странные надежды, облекать которые в конкретные слова Лесли неосознанно побаивалась. Тактично выждав некоторое время, она вернулась к прерванному разговору о семейных отношениях.

– Такое чувство, что ваша сестра совсем не такого склада, как вы. И на жизнь смотрит иначе и более…

– Легкомысленная? – подсказал Доусон.

Лесли криво улыбнулась. Осуждать родную сестру собеседника и мать своего воспитанника было ужасно неловко.

– Ну… вроде того.

Рассел поджал губы. На его лице отразилось неподдельное страдание, и Лесли подумала: как это, наверное, здорово иметь такого мужественного и заботливого брата. Впрочем, нет… Поймав себя на мысли, что чем лучше они узнают друг друга, тем больше нелепых, отнюдь не сестринских и не дружеских чувств он в ней вызывает, она опустила глаза, чтобы Доусон ничего не заметил.

– А ведь Ребекка не всегда была такой. Верите, мисс Лесли? – спросил он.

Лесли прикоснулась к его руке кончиками пальцев.

– Послушайте, не зовите меня «мисс Лесли».

– Да это я так… Больше в шутку, – сказал Рассел. – Вам обидно?

– Не то чтобы… Просто как-то чудно. Лучше «Лесли» без всяких там «мисс».

– Тогда и вы меня зовите Расселом, – сказал он, улыбаясь сдержанной улыбкой.

Они одновременно повернули головы и взглянули на Терри.

– Думаете, будет не очень красиво, если в присутствии Теренция мы станем друг другу тыкать? – спросил Рассел таким тоном, будто рассуждал вслух сам с собой. – Впрочем, какие глупости… – ответил он на свой вопрос, не успела Лесли вымолвить и слова. – Во-первых, я ему не отец, во-вторых, нам, взрослым, можно обращаться друг к другу, как захотим. В общем, договорились. Лесли, Рассел, так?

Рассел, подумала Лесли с небывалой нежностью. Ему очень идет это имя. Рассел Доусон… Она с задумчивой улыбкой кивнула.

– В общем… гм… на чем это я остановился? – Он почесал затылок.

– На том, что мама Терри не всегда была такой, как теперь, – напомнила ему Лесли. Она без труда запоминала все, что бы он ни сказал. Его слова, четкие, произнесенные спокойным голосом, будто врезались в память, и над ними хотелось долго размышлять.

– Ах да, правильно. Она прекрасно играла на пианино. Подавала большие надежды, побеждала на конкурсах. Восемь лет занималась с одним из лучших в городе преподавателем. А потом, повзрослев, махнула на все рукой. Школу окончила еле-еле, поступила в колледж, через полгода его бросила. Отец с мамой готовы были принять любые условия, какие бы она ни выдвинула, лишь бы дочь выучилась и встала на ноги. Но Ребекка так и не возобновила учебу, а музыку совсем забросила. Поэтому летает теперь с одной работы на другую – то продает хот-доги, то ходит по детскому миру в идиотском наряде цыпленка. Подумать смешно!

– А ведь могла бы зарабатывать игрой, даже без высшего образования, – живо представляя себе мать Терри, пробормотала Лесли. – Продавать хот-доги… Конечно, столь неинтересные занятия не по ней. Где-то глубоко внутри она их наверняка стыдится… А я все ломаю голову, почему эта привлекательная женщина так не уверена в себе… Когда разговариваешь с ней, такое чувство, что ее так и подмывает за что-то перед тобой извиниться.

– Не уверена в себе? – Рассел нахмурился. – Может, ты ее с кем-то путаешь? Чего-чего, а застенчивости в нашей Ребекке ни грамма.

– Да нет, я не о том. И ни с кем ее не путаю. – Лесли покачала головой. – На первый взгляд она беззаботная, даже, может быть… гм… нагловатая. А как относится к сыну? Такое чувство, что он ей совсем не нужен, ведь в садик его привозит в основном бабушка. Если же внимательнее к Ребекке приглядеться, замечаешь, что она избегает смотреть тебе прямо в глаза, будто совестится самой себя… И… – Лесли слегка прищурилась, вспоминая, какие еще странности в миссис Байлджер обращали на себя ее внимание. – Ах да. Улыбается она всегда неестественно и одними губами. А во взгляде бесконечная тоска.

Рассел продолжительно и изумленно на нее посмотрел, о чем-то поразмыслил и пожал плечами.

– Не знаю. По-моему, ей тосковать некогда. Она то устраивается на работу, то увольняется, а в перерывах куда-нибудь ездит. Сначала была без ума от одного тунеядца, все летала к нему на другое побережье. Теперь вот якобы влюблена в другого. О Байлджере лучше вообще не вспоминать. Они были женаты всего восемь месяцев, потом Ребекка вернулась к родителям и в скором времени родила Теренция. Видел ли его Байлджер хоть раз в жизни? Понятия не имею. – Он вздохнул, и Лесли показалось, что на его крепкие плечи опустился незримый тяжелый груз. Лицо напряглось, морщины на лбу стали куда более заметны.

– Может, она правда влюблена? – предположила Лесли. – И может, этот ее избранник вовсе не тунеядец?

Рассел усмехнулся.

– Что-то верится с трудом. Я с ним знаком. Стоит раз на него взглянуть – и тут же понимаешь, что перед тобой за фрукт.

– А ты? – спросила Лесли.

– Что я?

Лесли пришло на ум, что он решил, будто ее интересует его семейное положение, и густо покраснела. Вопрос она задала так, что понять его можно было по-разному.

– Ты учился в колледже? И где работаешь?

– Да, учился. – Рассел кратко рассказал о своей бытности студентом Нью-йоркского университета и о том, чем занимается их центр управления и контроля. – Две недели назад я вернулся из длительной командировки. С Аляски. Там работает буровая установка, созданная по нашему проекту.

– С Аляски? – воскликнула Лесли, хлопая в ладоши. – Должно быть, там ужасно интересно! Гризли, бурые медведи… Острова и бухточки на юге, которые никогда не замерзают…

– Я был на севере, – без тени восторга сказал Рассел. – И ничего ужасно интересного там, честное слово, не видел. Зверский холод, ветер, снег и лед – это самые примечательные из аляскинских чудес.

Лесли расширила глаза и взглянула на него с недоверием и изумлением.

– Как это? Не может такого быть… Я смотрела не одну передачу и читала описания путешественников. Аляска суровый, снежно-безмолвный, но удивительный край…

Рассел посмотрел на нее с отеческой нежностью, и его лицо вдруг смягчилось.

– Может, и так, Лесли. Наверное, все дело в том, что настроение у меня было хуже не придумаешь. Замечать красоты и любоваться ими я просто не мог.

Он немного наклонил голову и стал рассеянным взглядом рассматривать свои пальцы. Вот почему кожа на руках у него такая грубая, отметила Лесли. Из-за аляскинских морозов. Тут до нее дошел смысл его последних слов, и сердце на миг замерло. Почему у него было такое настроение? – с тревогой подумала она.

– Я и уехал-то специально. Сам вызвался, – продолжал Рассел, не поднимая глаз. – Нам, трем авторам проекта, предложили бросить жребий, подумали: какой дурак поедет в трескучий мороз по доброй воле? Я сказал, не надо жребиев. Мне хотелось срочно покинуть Нью-Йорк. Думал, так будет легче забыть, прийти в себя…

Лесли затаила дыхание. Мысль о том, что на долю Рассела выпали серьезные несчастья, доставила почти физическую боль. Что за беду он пережил, было страшно даже гадать. Смерть близкого человека? Любимой? Или измену?

Рассел расправил плечи и чуть заметно улыбнулся, очевидно не желая выглядеть слабаком, задавленным жизненными тяготами. Лесли смотрела на него, ожидая продолжения, и почти не дышала. Рассел молчал.

– И что же? – осмелилась спросить она.

Он вопросительно изогнул бровь.

– Помогла тебе Аляска… забыть? – пояснила Лесли.

Рассел невесело усмехнулся.

– Даже не знаю. Видишь ли… – Он снова замолчал и, дабы не казаться невежливым, развел руками.

– Если тяжело или не хочется, не говори, – пришла ему на помощь Лесли.

– Да нет, понимаешь… – начал было Рассел и снова запнулся. Он потер лицо руками, решительно опустил их и снова расправил плечи. – А вообще-то… лучше не бери в голову. Это мои личные неприятности и не будем о них, ладно?

Лесли вдруг взяла обида. Не доверяет мне? – подумала она, снова охваченная теми чувствами, которые наводняли ее душу вчера, когда он не принял ее приглашения. Или находит не слишком чуткой, умной, не способной понять?

По-видимому, Рассел заметил, как изменилось выражение ее лица. Вечно у нее не получалось замаскировать глупые чувства! Его взгляд потеплел.

– Мне хочется, очень хочется поделиться с тобой. Много чем, – неожиданно произнес он, и у Лесли в груди поднялась горячая волна. – Ты из таких, кому поверяют любые тайны.

Волна похолодела в ее душе и медленно пошла на спад. Из таких, кому поверяют тайны? – с разочарованием подумала она, стыдясь своих мыслей. Значит, он смотрит на меня лишь как на приятеля, который умеет слушать не перебивая и держать язык за зубами?

– Однако же… – Рассел негромко засмеялся безрадостным смехом. – Не хочу омрачать вечер своими излияниями. И ненавижу плакаться.

Лесли смотрела на него, не в силах скрыть, что она огорчена. Лицо Рассела посерьезнело.

– Может быть, в другой раз, – пробормотал он.

Выходило так, будто Лесли безмолвно выпрашивала у него открыться ей. Оттого что выглядело это столь нелепо и от неумения прикидываться веселой, когда на душе гадко, она резковато усмехнулась и покачала головой.

– Надеюсь, другого раза не будет. Я и так задерживаюсь второй день подряд. – Она взяла жестяную коробку, подняла с ящика крышку и принялась с сосредоточенным видом проверять, все ли игрушки на месте, чувствуя себя глупо и неуютно. – Теперь родители платят за опоздания, все верно, но здоровье не купишь ни за какие деньги, ведь так?

– Так, – согласился Рассел, пристально за ней наблюдая.

– Я рано встаю, устаю в университете, потом еще здесь, – все так же не поднимая глаз и пересчитывая игрушки второй раз, произнесла Лесли. – Надо ведь когда-нибудь и отдыхать.

– Согласен, – тихо сказал Рассел.

Лесли захлопнула крышку, собралась с силами и посмотрела ему прямо в глаза.

– Так что, пожалуйста, если можешь, забирай Терри не позднее шести. Штраф ведь ввели не просто так, а чтобы дать родителям понять: мы тоже дорожим своим временем.

5

Она повела себя смешно и необъяснимо. Даже грубо. Коробку с изображением котенка взять согласилась, но подвезти себя Расселу не позволила, опять вспомнив про его вчерашний отказ и сильнее разозлившись. В коробке оказались шоколадные конфеты с мармеладом и суфле внутри. Погруженная в раздумья, Лесли в этот же вечер съела добрую половину.

Почему у нее так резко испортилось настроение? Почему не хватило такта, сдержанности, мудрости? Рассел был не обязан рассказывать ей о своих личных бедах. Она трижды прокрутила в голове неприятную сцену, несколько раз повторила каждую фразу – свою и Рассела. И, совсем пав духом, обхватила себя руками, будто озябнув.

А дело всего лишь в том, подумала она, наконец отважившись взглянуть правде в глаза, что его неприятности наверняка связаны с любимой женщиной. Я это почувствовала и в некотором смысле заревновала. Безумие! А он догадался о том, что я им увлеклась, и не захотел меня расстраивать. Если бы эти его проблемы не касались жены или там подруги, он наверняка не стал бы увертываться, назвал бы все своими именами и говорил бы другим тоном, не усмехался бы. Должно быть, они из-за чего-то поссорились и теперь не могут найти предлога, под которым можно сойтись. Он страдает, поэтому и изъявил вчера желание посидеть со мной в садике. Чтобы скоротать время в обществе почти незнакомого человека, который ни случайно, ни намеренно не упомянет о той, кого ему так не хватает…

Я дура каких поискать. Все ждала и ждала своего единственного и не заметила, как влюбилась в совсем неподходящего человека. Влюбилась? – переспросила она у себя, криво улыбаясь. Да нет же, это совсем другое. Ерунда! И не стоит так долго об этом раздумывать. Завтра постараюсь быть с ним посдержаннее, а там, глядишь, вернется мать Терри или его бабушка. Тогда я забуду про этого Рассела, словно его вовсе не было.

Она уставилась в пустоту и попыталась прогнать из головы бредовые мысли. Какое-то время получалось не думать ни о чем, потом вдруг сам собой возник вопрос: а почему я решила, что Рассел Доусон мне не подходит? Потому что слишком взрослый или из-за этой его тайны?

Хватит! – сказала она себе, шлепая ладонью по столу. После того как я сглупила сегодня, он наверняка больше знать меня не желает. И хорошо. Слишком уж странно все складывается. Мало-помалу жизнь вернется в привычное русло. Видно, мой час еще не настал.

Ее взгляд упал на крышку от коробки, и, залюбовавшись котенком, она улыбнулась. Тишину кухни пронзила телефонная трель.

– Алло?

– Лесли, еще раз здравствуй, – послышался из трубки менторский голос Патриции. – Что приключилось с этим мальчиком? Откуда у него синяк?

Почувствовав себя припертой к стенке, Лесли растерянно моргнула и чуть было не призналась тетке в своем промахе, но тут вспомнила, как точно объяснил Рассел необходимость этой лжи, и на удивление ровным голосом ответила:

– Не знаю.

– Нет, ты знаешь, – злобно возразила Патриция. – Я это почувствовала, увидела по их лицам!

Тон, которым она могла говорить о детях – их мордашках, поступках, играх, чудачествах, – не переставал коробить Лесли. Вдруг тоже обозлившись, она твердо решила стоять на своем до конца.

– Не понимаю, о чем ты.

– Все ты понимаешь! – взвизгнула Патриция, теряя терпение. Доказательств у нее не было, и она чувствовала себя бессильной, поэтому и бесилась. – Они смотрели то на тебя, то на меня, как шайка заговорщиков.

Шайка! Мои милые ясноглазые детки – шайка! Лесли прикусила губу и покачала головой.

– Я не отвечаю за то, как ребята смотрят и на кого, – возможно более спокойно произнесла она.

Патриция фыркнула, помолчала и сменила тактику.

– На нас лежит огромная ответственность, – торжественно-наставительным, с нотками угрозы голосом произнесла она. – Мы должны быть уверены, что мальчик получил синяк за пределами сада. В противном случае, чего доброго, придется отвечать перед судом. – Она помолчала, давая Лесли возможность осознать, сколь опасно их положение, и прибавила: – Не исключено, что его дядя уже пожаловался на нас кому следует.

Лесли представила, что Рассел подает на нее в суд, и чуть не рассмеялась.

– Глупости. Никому он не станет жаловаться.

– А почему ты так в этом уверена? – запальчиво и с ехидством спросила Патриция. – У вас с ним что, а? Шуры-муры?

– Ничего у нас нет! – выпалила Лесли.

– Я видела, какими масляными сделались его глазки, когда он сегодня спрашивал о тебе, – злорадно проговорила Патриция.

– Он обо мне спрашивал? – Сердце Лесли, едва успокоившись, снова затрепетало.

– Имей в виду, у нас железное правило: не путаться с отцами детей. И с остальными родственниками, – грозно предупредила Патриция. – Помню, лет семь назад уже случалось подобное. Стыдно вспоминать. Эта вертихвостка проработала всего-то месяца два, но вскружить голову отцу одной девочки успела основательно. Потом его жена, выясняя отношения с этой пустышкой, прямо в саду лишилась чувств. Детей у них с этим изменником тоже было двое, сын и дочь, как у твоего, – ядовитым голосом заключила она.

– Вовсе он не мой, – пробормотала растерянная Лесли. – Двое детей? – невольно переспросила она.

Патриция рассмеялась злобным смехом.

– Прекрасно! Значит, о своем семейном положении он не счел нужным тебе сообщить. Стало быть, ответственности в нем, несмотря на внушительный вид, не больше, чем в сестрице. Семейка ненормальных!

– Успокойся! – воскликнула Лесли. – Говорю же: между нами совершенно ничего…

– Репутация сада для меня не пустой звук, запомни! – перебивая ее, заявила Патриция. – Если я узнаю о каких-нибудь гнусностях и если еще хоть один из твоих подопечных получит от другого синяк – словом, если ты допустишь что-нибудь подобное, пеняй на себя.

Из трубки послышались гудки, но Лесли, давно привыкшая к выходкам озлобленной на весь мир старой девы, не очень-то по этому поводу расстроилась. Двое детей, прогремело в ее голове. Так я и знала.

Весь следующий день, как она ни старалась отвлекаться на дела и людей вокруг, все ее мысли занимал лишь Рассел и окутанная таинственной дымкой история его семейной жизни. На смену вчерашнему огорчению пришла спокойная задумчивость. По сути, ничего плохого Рассел ей не сделал. Не пытался ее соблазнить, не строил глазки, ни на что не намекал. И был не обязан докладывать, что у него семья и двое детей. Тем не менее некая связь, которой и нет конкретного названия, между ними все-таки возникла, потому-то Лесли и терзалась столь противоречивыми чувствами.

Может, я ошибаюсь? – раздумывала она на лекциях и на переменах, не слыша ни преподавательских объяснений, ни остроумных студенческих шуточек. Может, только я чувствую эту связь, а его ко мне отношение совершенно другое? Нет же, нет… Тогда бы он не смотрел на меня так… Или?.. Не знаю. Как мне себя вести? Нужно ли извиниться за вчерашнее? Пожалуй, да. Чтобы не считал меня самодуркой и злюкой. Может, ему хотелось, чтобы я его выслушала? Но он так и не решился заговорить о проблемах, очевидно жалея меня. А я, ничего не поняв, поспешила надуться… О сближении между нами не может быть и речи. А вот просто дружить было бы здорово. Смогу я смотреть на него лишь как на друга? Не лучше ли прекратить все теперь же, пока ничего не случилось?

По дороге в детсад Рассел думал о Лесли. В который раз вспоминал вчерашний вечер и твердил себе, что во всем виноват он один. Она натура чувствительная, восторженная, уязвимая, вел он внутренний диалог со своим «я». Ты расположил ее к себе, и она неосознанно приняла тебя, а потом дал понять, что не можешь ей доверять, и это ее ранило. Надо исправить ошибку. Сегодня же. Как-нибудь выразить, насколько я рад, что с ней познакомился.

С работы он вышел пораньше, решив, что действительно не вправе лишать Лесли законного вечернего отдыха. По пути заехал в «Уолл-Март».

Погода резко переменилась. С самого утра пригревало солнце, заметно потеплело, лужи подсохли. Казалось, почти ушедшее лето опомнилось и поспешило отдать приунывшим людям остатки тепла. Когда Рассел вышел из машины, остановившись возле детсада, сразу услышал голос Лесли, что лился из приоткрытого окна:

– …Тут же стояли их детские стульчики. Кай с Гердой сели каждый на свой, взяли друг друга за руки, и холодное пустынное великолепие чертогов Снежной Королевы забылось, как тяжелый сон.

Заслушавшись ее выразительным чтением, Рассел задержался на дороге. До чего же волшебно звучит ее голос, до чего естественно! Казалось, Андерсен, придумывая свою сказку, хоть и писал ее на датском, слышал именно эти звуки, точно такие же интонации.

– Так сидели они рядышком, оба уже взрослые, но дети сердцем и душою, а на дворе стояло лето, теплое благодатное лето, – дочитала Лесли.

Несколько мгновений из окна не доносилось ни звука. Потом тишину вдруг разрушил нестройный хор детских голосков. Кто-то что-то восклицал, потрясенный сказкой, кто-то задавал вопросы. Рассел улыбаясь зашагал к крыльцу.

Из игровой, едва он вошел, выглянул Эрни.

– А-а! Я вас помню. Здрасьте!

– Здравствуй-здравствуй!

– Терри, за тобой приехали! – прокричал Эрни, и в коридор тотчас вышла Лесли.

Рассел отметил, что каждый раз все больше и больше рад ее видеть.

– Привет! – сказал он.

– Привет, – пробормотала она, останавливаясь посреди коридора.

За ней следом неспешно вышел Теренций. Тотчас почувствовав своим удивительным детским сердечком, что взрослым сейчас лучше не мешать, он делано безразличным тоном произнес:

– Вы пока разговаривайте, а я схожу за вещами.

– Хорошо, Терри! – с благодарностью сказал ему вслед Рассел. – Ты что, оставила их без присмотра? – вполголоса спросил он у Лесли.

Та покачала головой и несмело подошла ближе.

– С Келли.

Рассел протянул ей пластмассовую продуктовую корзинку с крышкой.

– Хотел купить одной тебе, но подумал: нужно и детям. Взял пятнадцать штук, чтобы хватило на всех. Верхнее, самое большое – твое.

Лесли открыла крышку и заглянула внутрь. Ее глаза заискрились, губы шевельнулись, беззвучно промолвив что-то восторженное. Она достала пачку с мороженым, всю в разноцветных выпуклых горошинах, поднесла ее к груди, будто собравшись прижать, точно плюшевого мишку, вернула в корзину и свободной рукой порывисто взяла и сжала руку Рассела.

– Спасибо! – Между ее бровей вдруг появилась складочка. – Послушай… Я повела себя вчера ужасно невежливо! Пожалуйста, прости!

– Ужасно невежливо? – Рассел тихо засмеялся. – О чем ты? Я не заметил ничего подобного.

– Сама не знаю, что случилось, – задыхаясь от волнения, однако негромко, словно боясь, что кто-то ее услышит, пробормотала Лесли. – Вообще-то я не такая, честное слово! Настроение у меня редко прыгает, как вчера. Может, дело было в усталости? Или в чем-то еще? – Она покраснела и опустила глаза. – Не знаю…

– Прекрати извиняться, прошу тебя, – так же тихо ответил Рассел. Дети в игровой галдели как сумасшедшие, так что Келли их разговора слышать не могла. – Я все прекрасно понял: ты устала, переволновалась и… – Лесли до сих пор держала его руку в своей, и Рассел сжал пальцы, мечтая весь пропитаться ее теплом. – Послушай, я подумал… Может, нам встретиться в субботу где-нибудь в другом месте?

Лесли расширила глаза, чего-то пугаясь. И покачала головой.

– В субботу я занята. Это связано с… учебой.

Лжет, подумал Рассел. Определенно лжет. Почему?

– Тогда в воскресенье, – более настойчиво попросил он, уже решая, что, если она откажет сегодня, он возобновит разговор завтра и не отстанет до тех пор, пока не добьется ее согласия.

– В воскресенье я работаю, – сказала Лесли, на сей раз с уверенностью человека, говорящего чистую правду.

– Но ведь сад в выходные закрыт! – изумился Рассел.

– Не здесь, – пояснила Лесли. – В собачьей гостинице.

– Где-где? – Рассел нахмурился.

– В собачьей гостинице, – повторила Лесли. – Ее хозяйка – другая моя родственница. Точнее, крестная. Добрейшей души человек, – прибавила она, оглянувшись и прикрыв рот рукой.

Рассел быстро соображал, как быть. Чутье подсказывало ему, что если он не продолжит это знакомство, то снова очутится в пучине страдания. И не найдет дороги назад.

– А помощники там не требуются? – спросил он, умоляюще глядя Лесли в глаза.

Она улыбнулась.

– Ты хочешь помочь? А что умеешь делать?

Рассел пожал плечами. Бывать в собачьих гостиницах ему не доводилось ни разу в жизни.

– Все. Буду учить их грызть косточки, гоняться за кошками или вилять хвостом.

Лесли засмеялась.

– Я серьезно.

– И я. Может, туда не берут без диплома? Так ведь у меня еще уйма времени. Закажу поддельный. Найду таких специалистов, что твоя крестная в жизни не отличит от настоящего.

Лесли, беззвучно хохоча, закрыла лицо руками.

– Перестань! – выдавила она из себя.

– Так я приеду? Скажи адрес.

Леси успокоилась, глубоко вздохнула и, вдруг о чем-то подумав, с подозрением прищурилась.

– Разве в воскресенье у тебя нет других дел?

Рассел покачал головой.

– Ребекка пообещала, что в парк поедет с Терри сама. Надеюсь, к выходным она вернется. И я буду совершенно свободен.

Лесли сжала губы, будто собравшись задать еще один вопрос, и внимательнее всмотрелась в его глаза. Он не хитрил с ней и не замышлял ничего дурного, поэтому не потупился и не отвел взгляд в сторону. Скрывать ему было нечего.

– Странно… – пробормотала Лесли, подытоживая какие-то свои мысли.

– Что странно? – спросил Рассел.

Она качнула головой.

– Так, ничего.

– Если без шуток, то с собаками я лажу прекрасно. И правда смогу тебе помочь. В чем скажешь.

Лесли еще мгновение-другое о чем-то раздумывала, потом решительно кивнула.

– Хорошо. Записывай адрес.

Рассел, возликовав, стал шарить по карманам в поисках ручки и бумаги, но не нашел ни того ни другого.

– Черт! Ладно. Я запомню.

Лесли улыбнулась и назвала адрес.

– Отлично. – Рассел кивнул на корзину в ее руке. – Не забудь про мороженое. Скорее съедайте.

– О чем о чем, а о мороженом я не забывала еще ни разу в жизни, – сказала Лесли, забавно кривя губы.

Вернулся Теренций – в курточке и кепке.

– Ну что, идем? – спросил он, взглянув сначала на Лесли и наверняка заметив ее волнение, потом на Рассела.

Тут на лестнице послышались шаги, и все трое повернули головы. Патриция Элбертсон, сойдя с последней ступеньки и застыв словно статуя, обвела племянницу предупреждающе-злобным взглядом.

– Добрый вечер, мисс Элбертсон! – воскликнул Рассел, переключая ее внимание на себя.

– Добрый вечер. – Директриса посмотрела на него холодно и неодобрительно.

Подумав, что лучше перестраховаться, он почти равнодушно посмотрел на Лесли и официальным жестом протянул ей руку.

– Всего доброго, мисс Спенсер.

– До свидания, мистер Доусон, – сдержанно ответила она, благодаря его взглядом и лукавой улыбкой, благо ее лица директриса видеть не могла. – До свидания, Терри.

– До свидания, мисс Лесли!

Рассел взглянул на едва не лопавшуюся от злости директрису и чуть наклонил вперед голову.

– Мисс Элбертсон, всего хорошего.

– Всего хорошего, – ответила та, говоря всем своим видом: «Проваливай!».

Терри вышел первый, подчеркнуто не простившись с очкастой злыдней.

Ребекка не появлялась и не звонила до субботнего вечера, и Рассел негодовал, не зная, как ему быть. Около полудня, следуя твердому намерению уделять Терри больше внимания, он повез его на ипподром, и при виде лошадей всегда спокойные мальчишеские глаза разгорелись, а на губах заиграла улыбка. Ребекка приехала через час после их возвращения, и обычно несловоохотливый Терри обрушился на нее потоком впечатлений.

– Вот видишь, я почти сдержала слово, – заискивающе заглядывая брату в глаза, пробормотала она, когда Теренций наконец умолк.

– Не почти, а наполовину, – поправил ее Рассел. – Ты сказала, будешь к выходным, а суббота, считай, прошла.

– Ну не ворчи. – Прижимая к округлому боку сына, Ребекка поднялась на цыпочки, чмокнула брата в щеку, отстранилась и воскликнула: – Послушай-ка, а ты как будто похорошел! Есть какие-нибудь новости?

Рассел провел по лицу рукой, пытаясь не обнаружить поселившейся в душе радости, но губы разъехались в предательской улыбке.

– Эй! Что случилось?! – прокричала заинтригованная Ребекка.

– Ничего, – сказал Рассел, ругая себя за то, что не смог сдержаться.

– Как это ничего? – не отставала Ребекка. – Я же вижу! Неужели Йоланда одумалась и взмолилась о прощении?

Йоланда. Удивительно, но, окрыленный мечтами о воскресенье с Лесли, Рассел в последние несколько дней почти не думал о бывшей жене. Вспоминал лишь о сыне и дочери, которые жили в его сердце всегда – днем и ночью. Он покачал головой.

– С Йоландой я не виделся и не разговаривал. Понятия не имею, что с ней и как ее дела.

Ребекка моргнула, теряясь в догадках. Терри потянул ее за рукав.

– Мам, поехали домой.

Неужели он специально мне помогает? – пронеслось в мыслях Рассела. Если так, то тогда молодчина!

– Да-да, мой родной. – Ребекка взглянула на брата, собравшись спросить о чем-то еще, но сын взял ее за руку и повел к выходу.

– Знакомьтесь: Моррис, Джерри, Минкс, Бобби, Томми и Микки. Ребята, это Рассел. – Лесли, сидя на корточках перед компанией псов, надевала на каждого поводок. На ней были спортивные брюки, футболка и легкая курточка, волосы она скрутила на затылке в пучок, отчего выглядела еще моложе, чем обычно. Рассел, оглядев просторный холл с собачьими игрушками и мячами повсюду, подошел к псам, присел на корточки и протянул руку.

– Рассел Доусон!

Королевский пудель с белоснежной ухоженной шерстью наклонил голову и, принюхиваясь к незнакомцу, поводил черным блестящим носом. Два одинаковых золотистых ретривера с горделиво поднятыми благородными мордами стали внимательно его рассматривать. Молоденький пойнтер с шоколадными ушами и мордой и пятнышками по всей спине склонил голову набок и завилял хвостом. Черный с подпалинами сеттер протянул Расселу лапу, а добродушный серебристый пудель лизнул его в щеку. Рассел негромко засмеялся.

– Ну вот, все как полагается.

Лесли поднялась, приложила к уголку губ указательный палец и, глядя на собак, о чем-то задумалась.

– Пожалуй, ты возьми Боба, Томми и Микки. – Она повернула голову и с шутливой серьезностью взглянула на Рассела. Ее глаза сияли так же, как тогда, когда ее окружали дети. – Надеюсь, ты не передумал мне помогать?

– Разумеется, нет!

– Тогда пойдемте на прогулку. Площадка недалеко, минутах в пяти-семи ходьбы.

– Может, лучше доедем? – спросил Рассел. – Я ведь на машине. – Он посмотрел на собак, прикидывая, поместятся ли все шестеро на заднем сиденье.

– Ни в коем случае. – Лесли решительно покачала головой. – Ребятам неинтересно сидеть в железной коробке. Им хочется ходить, смотреть по сторонам. Пройтись пешком полезнее и приятнее. Для нас, кстати, тоже. – В подтверждение своих слов она уверенно кивнула.

– Какая ты сегодня строгая, – смеясь заметил Рассел.

Лицо Лесли просияло шаловливой улыбкой.

– Посмотришь, какой я стану, когда мы с ребятами начнем играть. Да, об играх! – Она подняла указательный палец, о чем-то вспомнив, покрутила головой, увидела рюкзак у стены и надела его. – Итак, в путь!

По тротуару, приученные к порядку, собаки шли чинно и мирно, только годовалый Бобби, которому все вокруг казалось заманчиво-таинственным, без конца устремлялся то к дереву, то к клумбе. Рассел держал поводки твердой рукой и не переставал радоваться, что Лесли позволила ему провести этот день рядом с ней. Утро было не по-осеннему теплым и солнечным, и казалось, что весь город, даже безмолвные каменные стены и железные изгороди, пропитан умиротворением и отрадой.

В какую-то минуту, переполненный благодарностью к Лесли – за эти волшебные минуты, за желание жить и за долгожданный покой в душе, – Рассел в порыве чувств взял ее свободной рукой за руку. Она напряглась и как будто чего-то испугалась, но руку не отдернула.

6

– Давно у твоей крестной эта гостиница? – спросил Рассел, когда молчание затянулось.

Лесли, жутко смущенная тем, что они идут за руку, заговорила торопливо и громко:

– Да, давно. Четырнадцать лет. Марта ветеринар, работала в ветеринарной лечебнице и все мечтала открыть собственную собачью гостиницу. Вот в один прекрасный день и открыла. Существуют отели куда более роскошные. Есть даже такие, где висят огромные мониторы и показывают фильмы про собак. Выгуливают там каждого «клиента» строго индивидуально, над каждым корпят парикмахеры, массажисты и бог знает кто еще. Еда изысканная, дорогая. Я слышала про одну такую гостиницу, где в номерах помимо телевизора красуются традиционные английские камины и низкие кровати с мягкими одеялами и подушками в шелковых наволочках.

– В шелковых? – Рассел усмехнулся.

– Именно в шелковых! – воскликнула Лесли. – Но зачем, скажи на милость, собаке или кошке все эти излишества? По-моему, они для хозяев, которые могут наблюдать за своими питомцами через Интернет и думать про себя: ай да я! Вон как прилично живу! Кошке, и той, создал все мыслимые и немыслимые условия. Разве не так? – Она болтала и болтала, а думала в основном о большущей руке Рассела, что согревала, волновала кровь и мучила.

– Конечно, это так, – смеясь ответил он. – Эй, дружок! – Бобби рванул к появившемуся из-за угла спаниелю, но Рассел успел вовремя потянуть поводок на себя. Хозяйка спаниеля обвела быстрым опасливым взглядом компанию гостиничных постояльцев и поспешила пройти мимо.

– Наш отель намного более скромный, но в нем созданы все условия для нормальной здоровой собачьей жизни, – продолжала Лесли, глуша в себе тревогу и растерянность и сама не понимая, почему не убирает руку из руки Рассела. – И, конечно, тоже есть и парикмахеры, и дрессировщики, и кинологи, и ветврачи, но никто не сдувает с собак пылинки, то есть не перегибает палку.

– А клиентов достаточно? – поинтересовался Рассел.

– Клиентов хоть отбавляй, – ответила Лесли, безуспешно стараясь говорить тише и медленнее. – Многие постоянно привозят своих любимчиков, например Джерри с Минксом, только к нам. – Ретриверы, услышав свои клички, повернули головы и вопросительно взглянули на Лесли. – Вы мои хорошие! – умильно, будто малым детям, ответила она, наклоняясь и трепля собак по головам. – Да-да, я про вас рассказываю. Они братья. Хозяева – испанцы. Моррис тоже наш постоянный клиент. Все работники Марты от собак без ума. Наверное, это чувствуется, поэтому нам и доверяют.

Они вошли в ворота просторной огороженной площадки для выгула собак, и Лесли, как обычно оживляясь, забыла о своем смущении, даже о раздумьях про то, зачем Рассел взял ее за руку и не боится ли попасться на глаза жене, детям. Скинув рюкзак, она торопливо достала из него специальные собачьи палочки-кости, отстегнула поводки, сложила их на скамеечку, издала ликующий вопль, сорвалась с места и помчалась по огромному полю. В ушах весело засвистел ветер, руки сами собой вскинулись, точно крылья, и чуть отклонились назад. Ощущение свободы, единения с воздухом, солнцем, землей разнеслось по жилам дурманящим зельем. Из груди, из самой глубины, полился раскатистый смех, и не было причин его сдерживать. К сегодняшней радости примешивалось что-то еще, отчего сильнее прежнего хотелось вспорхнуть и улететь в небеса. Вместе с Расселом…

Первым ее догнал быстроногий Томми. Повалившись на землю и заливисто хохоча, Лесли стала перекатываться с боку на бок, а псы всей гурьбой подскочили к ней и принялись лизать ее в нос, щеки, уши, пихать лбами в плечи и шею и счастливо повизгивать. Насмеявшись и нарезвившись вдоволь, она ласково отпихнула мохнатых друзей, вскочила на ноги и одну за другой побросала в даль палочки, которые до сих пор держала в руке. Собаки наперегонки понеслись за ними и вскоре, обгоняя друг друга, принесли назад все до одной.

– Да уж, – послышался из-за спины Лесли голос Рассела. Она еще не видела его лицо, но догадалась, что он улыбается. – Играете вы славно, ничего не скажешь.

Лесли снова побросала палки и лишь после этого повернула голову. Рассел смотрел на нее с неким новым выражением – недоумения, желания что-то понять и неомраченного страданием восторга. Таким расслабленным и умиротворенным она видела его впервые. В его глазах отражался солнечный свет, короткие волосы были слегка взъерошены, что придавало всему его мужественному облику каплю мальчишечьей беспечности. Лесли поймала себя на том, что смотрит на него с неприкрытым любованием, и поспешила отвернуться. У ее ног уже сидели, держа в зубах палки-кости, Джерри, Моррис, Бобби и Минкс.

– Что в этих играх самое потрясающее, – тяжело дыша и забирая у хвостатых друзей палки, ответила она, – это то, что можно быть самими собой. И на время забыть о правилах приличия, о запретах, указаниях. Когда мы так носимся, почти нет разницы, кто из нас человек, кто собака. Всем нам весело и хорошо, остальное неважно.

– Я вам завидую, – с задумчиво-грустной улыбкой проговорил Рассел.

Лесли в третий раз бросила палки и отряхнула пыль с рук.

– А ты не завидуй, – сказала она. – Возьми и как-нибудь побегай с нами вместе.

Рассел усмехнулся.

– Вряд ли я так сумею.

– Почему нет? – Лесли взглянула на его крепкие плечи. – По-моему, ты в неплохой форме. Более того, выглядишь гораздо более спортивным, чем я. – Она пошлепала себя по полноватым бедрам.

– Дело тут отнюдь не в спортивности, – пробормотал Рассел, потирая висок. – А в том, насколько ты стар или молод душой.

– Душой мы старые или молодые настолько, насколько хотим быть такими, – весело прощебетала Лесли. – Мне двадцать шесть лет, но я обожаю побыть совершенным ребенком. Подурачиться, от души похохотать, побегать. И не собираюсь отказываться от этого удовольствия ни через десять лет, ни через двадцать. – Она помолчала, рассматривая лицо Рассела, которое больше не освещала улыбка, и спросила: – А может, ты сам не знаешь, насколько стар или молод? Может, стоит лишь встряхнуться и дать волю озорнику, который, по-моему, сидит в каждом из нас, но просто в ком-то всю жизнь помалкивает?

Рассел пожал плечами и почти незаметно улыбнулся. В какое-то мгновение Лесли показалось, что сейчас он уверенно покачает головой и ответит «нет», но Рассел сказал:

– Не знаю.

– Главное, помнить, что времени нам дано не так уж много, – с чувством проговорила она, всем сердцем желая, чтобы он стал счастливее. – И что дорожить надо каждым днем, каждой минутой.

Рассел продолжительно посмотрел в ее лучистые глаза и медленно кивнул. Когда собакам надоело бегать за палками и они переключились на свои, чисто собачьи игры, Рассел и Лесли побрели к скамейке, на которой остался рюкзак и поводки.

– А зачем тебе это нужно? – полюбопытствовал Рассел. – Детский сад, собачья гостиница? Ты ведь учишься и могла бы не заниматься больше ничем. Да, конечно, все это интересно – дети, песики. Но ведь и ответственность за них несешь будь здоров! И сил они отнимают немало. К тому же, насколько я понял, ты совсем не вписываешься в детсадовский коллектив. Там все строгие и мрачные.

– Да нет, это только Пат и Келли такие строгие, – возразила Лесли. – А Дженнифер, например, улыбчивая и добрая. И Дебора довольно мягкая и приветливая. Они приходят на два часа позднее Патриции и Келли, а уходят после дневного сна, ты их наверняка ни разу не видел. – Лесли устремила взгляд в даль. В ее душе всколыхнулась давняя рана. – Раньше я занималась совсем другим делом, но после некоторых событий решила все изменить в жизни. Это запутанная история. И не знаю, поймешь ли ты, поддержишь ли меня, – проговорила она тише и медленнее обыкновенного. – Но, если хочешь, я расскажу.

– Конечно, хочу, – просто и настолько искренне произнес Рассел, что Лесли без дальнейших колебаний начала:

– У меня мама и папа переводчики с немецкого. Поэтому и я заговорила на немецком уж не помню с каких времен.

– Что? – Рассел взглянул на нее так, будто она сказала, что верит в старинную легенду об эльфах. Или что собственными глазами видела инопланетных гостей. – Ты знаешь немецкий?

– Да, – ответила Лесли, поводя плечом. – И, надо сказать, довольно неплохо. Но это естественно. В нашем доме, сколько я себя помню, звучали не только родительские разбирательства, но и всевозможные записи на немецком – тексты, диалоги, стихи, считалочки, фильмы. И есть море разных немецких книг: от сказок братьев Гримм до «Фауста» Гете и «Орлеанской девы» Шиллера. Родители помешаны на немецкой культуре. Разумеется, эта болезнь передалась и мне.

Рассел, морща лоб, покачал головой.

– Ты вся сплошь из загадок. Немецкий… Ну и ну! Постой, но при чем здесь братья Гримм и «Орлеанская дева»? Я спросил, зачем тебе чужие собаки и дети.

– Я ведь сказала: тут все слишком запутанно! – с оттенком досады воскликнула Лесли. Она боялась, что он подумает, будто ее печальная история не стоит выеденного яйца, поэтому сильно волновалась.

Рассел поднял руки.

– Все-все, больше не буду перебивать. Прости, пожалуйста.

Они подошли к скамейке, сели, Лесли достала из рюкзака сандвичи в прозрачной пластиковой коробке и открыла крышку.

– Угощайся.

– Ты обо всем позаботилась, – пробормотал Рассел, доставая сандвич.

– Конечно. Бывает, так с ними набегаешься, что разыгрывается зверский аппетит. Им-то ничего, у них сил хватает надолго, а ты, если не возьмешь перекусить, сидишь здесь, ждешь, пока они не набегаются, и насыщаешься только мечтами о чипсах или попкорне. Здесь ведь торговля запрещена, а без присмотра ребят не оставишь. – Все это время Лесли смотрела на самозабвенно бегавших друг за другом собак.

Когда с сандвичами было покончено, она достала бутылочку колы, сделала два глотка, протянула бутылку Расселу и, немного помолчав, продолжила:

– Сразу после школы я занялась художественным переводом, и это дело так меня увлекло, что я даже не стала поступать в колледж. Теперь вот наверстываю упущенное. – Она усмехнулась. – В своей группе я одна из самых старших.

– А выглядишь наверняка как одна из младших, – сказал Рассел. – Сегодня ты вообще точно школьница.

Лесли ответила улыбкой и снова погрустнела.

– Поначалу работа казалась волшебной. Труд переводчика ужасно нелегкий, но безумно интересный. Ты настолько глубоко проникаешь в чужую культуру, вынужден докапываться до таких мелочей, что человеку со стороны это трудно себе представить. С автором будто роднишься, ведь ты должен почувствовать его настроение, привести собственную душу в такое состояние, в каком пребывала его душа, когда он писал свою книжку. И это далеко не все. Надо подобрать верные слова, точные оттенки, правильные интонации, чтобы перевод стал полноценным художественным произведением и на нашем языке. – Она тяжело вздохнула, вспоминая придуманные истории, участницей которых почти была сама. – Года четыре я отдавалась работе целиком. Приходилось читать много книг по художественному переводу, работать над собой, искоренять в себе недостатки, но я свято верила, что дело наше в высшей степени благородное и что я никогда не сверну с выбранного пути. Книжка – вещь бесконечно удивительная. Беря ее в руки, читатель как будто выпадает из мира вокруг. Когда я задумывалась над тем, что помогаю создавать пищу для человеческой души, ужасно гордилась собой и думала, что никакая другая работа не может быть приятнее. – Она замолчала и некоторое время наблюдала, как играют Джерри с Минксом.

– Что же случилось потом? – осторожно полюбопытствовал Рассел.

Лесли вдруг почувствовала себя безумно уставшей и опустошенной, как тогда, после той конференции. Ей вдруг захотелось прижаться к груди Рассела и забыть обо всех земных гнусностях. Она поежилась, испугавшись внезапного желания, больше того – его почти неодолимой силы. Рассел будто что-то почувствовал и посмотрел на нее, говоря взглядом: расскажи все-все. Я обещаю понять и помочь. Чтобы не натворить глупостей, Лесли поднялась со скамьи, сходила к урне у входа, выбросила коробку из-под бутербродов и, немного успокоившись, опять села рядом с Расселом.

– А потом с моих глаз будто начала медленно спадать пелена, – продолжила она. – Я все это время общалась с другими переводчиками. Мы ездили на семинары и встречи, говорили, естественно, в основном о литературе и переводах. Первое время все эти люди казались мне невероятно умными и преданными своему делу. Потом раз за разом я стала замечать, что и тут далеко не все столь возвышенно и достойно. За красивыми речами и призывами, как выяснилось, кроются зависть, подлость, лживость, небрежность. Многие из тех, кто на первый взгляд казался горячо влюбленным в свою профессию, работали спустя рукава, а то и откровенно халтурили. В общем, я вдруг стала замечать и узнавать много такого, что шло совершенно вразрез с внешней картиной.

Она повернула голову и посмотрела на Рассела, желая проверить, слушает ли он, не утомили ли его ее пылкие речи. Он сидел к ней вполоборота и смотрел потемневшими глазами куда-то в пространство перед собой, по-видимому рисуя в воображении все, о чем она рассказывала. Ее сердце на миг сжалось от прилива благодарности. Рассел вдруг показался ей настолько более близким и родным, чем каких-нибудь несколько минут назад, что слегка закружилась голова. Захотелось побыстрее закончить свою историю и заговорить о нем, узнать про него все в подробностях.

– Но, несмотря ни на что, я не бросила бы перевод и не ушла бы из этого общества. Если бы не один случай, – торопливо, исполненным противоречивых чувств голосом проговорила она. – Одна из книжек, которые я переводила, была продолжением предыдущей. Точнее, не совсем продолжением, а совершенно отдельной историей – поэтому-то ее и дали мне, – но с теми же главными героями, что и в первой. Поэтому я связалась с переводчиком, который работал над той книгой, чтобы обменяться с ним впечатлениями и кое-что уточнить. Оказалось, этот человек живет не в Нью-Йорке, а в мелком городишке под Бирмингемом.

– Ого! – Рассел негромко свистнул.

– Да, не близко, но, представляешь, у меня как раз в этом городке живет брат отца с семьей, и, поскольку начиналось лето, а я давно мечтала навестить тамошних Спенсеров, я решила туда съездить и задержалась в гостях до самой осени.

Рассел улыбнулся.

– У тебя кругом родственники.

– Их гораздо больше, чем можно вообразить, – сказала Лесли. – Жаль только, что нет родных братьев и сестер. Я мечтала о них все детство.

Рассел засмеялся.

– А я, когда был мальчишкой, все сокрушался, что родители завели Ребекку. Без нее было намного лучше. Все внимание уделяли одному мне – я считался в семье божком. И тут вдруг привезли ее! Крикливую, беспомощную. – Он замолчал, и улыбка растаяла на его губах. – Но не будем отвлекаться.

Лесли кивнула.

– Мы познакомились с тем переводчиком. Он оказался премилым дядечкой. Переводами занимался много лет, но ни капли не задавался, с юмором, большой охотник поговорить, однако выражался не напыщенно, в общении очень приятен и прост. Вечерами мы нередко ужинали с ним в летних ресторанчиках и без умолку болтали о книжках. Как выяснилось, он работал на то же издательство, что и я, но через посредника – редактора из Бирмингема, который брал в Нью-Йорке книжки и раздавал местным переводчикам. Я знала его по нью-йоркским конференциям и встречам. Он тоже переводил – немного, но, как говорили, хорошо. Что меня поразило, так это суммы, за которые соглашался работать мой новый друг. Получал он вдвое меньше, чем я, и, чтобы сводить концы с концами, был вынужден пахать без продыха с раннего утра до самого вечера.

Рассел развел руками.

– Несправедливо, конечно, но это обычное явление. Тот, кто попроворнее, едет из глубинки в центр, налаживает контакты и спокойно наживается на своих менее предприимчивых земляках. По сути, никто их не заставляет покупать его товары, пользоваться его услугами или работать на него, но у них нет выбора. Переезжать в крупный город они не желают, найти более прибыльный источник дохода – не могут.

Лесли шумно вздохнула.

– Да, все это так. Но мне было ужасно его жаль и страшно неудобно.

– Понимаю, – пробормотал Рассел.

– В то лето он работал над книгой одного очень известного писателя – даже не буду говорить над какой. Не хочется. Был ею так увлечен, так старался передать самую суть авторских идей… – Она досадливо качнула головой. – Мне он сразу рассказал, что, поскольку книга редкая, посредник поставил такое условие: авторское право делить на двоих. То есть будто перевод делали вместе. Конечно, и здесь переводчик мог просто взять и отказаться, но уж больно книга была интересная, а с посредником они работали давно и отказ прозвучал бы в некотором смысле как вызов. Переводчик согласился. Опять-таки за смешные деньги. И сделал всю работу один, от и до, я точно знаю. А потом, несколько месяцев спустя, на конференции в присутствии всех нью-йоркских переводчиков, представителей из издательства и видных литературных деятелей… – Ее голос дрогнул, и она прижала к груди руку.

Рассел обнял ее за плечи и привлек к себе. С ней случилось нечто немыслимое. Захотелось разреветься и со слезами навек прогнать из себя боль и негодование. И в то же самое время – рассмеяться, настолько вдруг сделалось легко и уютно. Следовало совладать с необъяснимыми чувствами и закончить рассказ. Лесли набрала полную грудь воздуха и, доверчиво прижавшись виском к сильному плечу Рассела, заговорила более тихо и спокойно:

– В общем, один из издателей, когда толкал цветистую речь в присутствии всех нас, поблагодарил за блестящий перевод этого посредника. Имени переводчика даже не упомянул. Его на этом сборище, разумеется, не было. Он никогда не приезжал ни на семинары, ни на конференции. Может, не хотел тратить лишние деньги или же его вообще никто никогда не приглашал. – Она вздохнула – наполовину с горечью, наполовину с облегчением. Самое главное было наконец сказано. И, отстранившись от Рассела, заглянула ему в глаза. – Можешь себе такое представить?

Он нежно провел пальцем по ее щеке, будто перед ним была обожаемая дочь и будто он больше всего на свете боялся разочаровать ее своим ответом, но иначе он не мог.

– Это печально и ужасно, Лесли, но я прекрасно знаю, что подобных мерзостей на свете видимо-невидимо.

– Нет, ты только задумайся! – с жаром воскликнула она. – Получается, он не постыдился сочинить некую историю, ведь, несмотря на то что фамилии указали две, издатели многозначительно говорили, будто автор перевода – один этот посредник, и подчеркнуто молчали о втором человеке! Может, он солгал издателям, что отдал книгу переводчику, а тот с ней не справился или справился настолько плохо, что пришлось ему, бедненькому, все переделывать. Пошел на такое только ради того, чтобы покрасоваться, послушать незаслуженные хвалебные речи! Мне при одной этой мысли становится тошно! Самое главное, что переводчик видел отредактированный вариант своей работы и сказал, что поправок в ней раз два и обчелся, то есть, как ни крути, посредник бесстыдно наврал издателям.

Рассел слушал молча, но, Лесли это чувствовала, всем сердцем хотел облегчить ее страдания.

– Видел бы ты его физиономию, когда все принялись его хвалить и поздравлять, – без остановки рассказывала она. – Весь его вид так и говорил: да что уж там! Я настолько талантлив от природы, не стоит за это меня благодарить. Сидел с такой застенчиво-самодовольной улыбочкой, все прикладывал руки к груди и раздавал направо-налево поклоны. Поднялся шум, все спрашивали у него и друг у друга, что это за книга, скоро ли появится на магазинных полках, а я в эти минуты ненавидела весь мир. Веришь?

Рассел ласково потрепал ее по плечу.

– Верю. Еще и как верю.

– Я уехала в тот же вечер. Ту книжку, которую в то время переводила, доделала, но следующую брать не стала. Я ужасно мучилась, а если по правде, до сих пор не могу успокоиться. Наверное, это глупо, смешно? – Она смотрела на Рассела так, будто искала ответ в его глазах.

– Глупей и смешней, вернее куда опасней, оставаться равнодушным к чужой беде, – со всей серьезностью произнес Рассел.

Лесли в отчаянии покачала головой.

– Я не осталась равнодушной, но ведь и никак не помогла тому переводчику! Может, стоило там же, на той конференции, во всеуслышание заявить, что перевод сделал другой человек, потом позвонить ему и обо всем рассказать?

Рассел задумался.

– А ты уверена в том, что он ни о чем не догадывался? Думаешь, если они так долго сотрудничали с этим посредником, тот никогда в жизни не обнаруживал перед ним своей истинной сути? Может, их обоих устраивало все как есть и на отдельные недостатки своей работы этот переводчик просто решил закрывать глаза?

Лесли растерянно покрутила головой.

– Может, и так… Об этом я никогда не думала. В любом случае все это бесконечно мерзко.

– Полностью согласен. Неизвестно, как повел бы себя я, окажись на твоем месте. – Рассел усмехнулся, и его лицо приняло мальчишески-бунтарское выражение. – Может, ударил бы по столу кулаком, после чего этот посредник с перепугу сам бы во всем сознался.

Лесли засмеялась. Печали, почти два года отравлявшие ее жизнь, вдруг поблекли, и на душе посветлело.

– После этой конференции мне страстно захотелось коренным образом изменить свою жизнь, посвятить себя чему-то такому, где фальши и лжи или самая малость, или же нет вовсе, – взволнованно проговорила она. – Я раздумывала над этим два дня подряд и вдруг вспомнила о собачьей гостинице, в которую бегала еще четырнадцатилетним подростком. В ту пору я была твердо уверена, что работать, когда вырасту, буду у Марты – и больше нигде. Выяснилось, что помощь в гостинице нужна, особенно в субботу-воскресенье: на выходные люди часто уезжают, а мучить в дороге собак не хотят, вот и сдают их в отель. А через несколько дней позвонила Патриция и спросила, не смогу ли я временно заместить воспитательницу. Воспитательница через две недели уволилась, а я прикипела сердцем к детям, вот и стала работать в саду постоянно. Тут родители принялись сильнее прежнего донимать меня учебой, и летом того года я наконец поступила в университет.

– Наверняка и в детском саду, и в студенческой жизни, и даже в собачьей гостинице тоже хватает несправедливости? – неторопливо произнес Рассел.

– Со студенческой жизнью все просто. Поскольку я сначала попробовала себя в работе, то теперь прекрасно знаю, что учеба лишь подготовка к реальной взрослой жизни, и не принимаю университетские несправедливости всерьез. И потом, учиться мне всегда давалось легко, так что студенчество со всеми его особенностями меня никак не гнетет. А к странностям Патриции я привыкла давно. Что же касается детей… С ними всегда хорошо. Каждый день – как шумный разноцветный праздник. И с собаками так же.

Рассел долго на нее смотрел, изучая каждую черточку ее лица, потом уверенным жестом взял за руку.

– Я очень рад, что ты поделилась со мной своими переживаниями. Еще тогда, когда ты разразилась тирадой о почете, славе и работе, за которую надо или не надо держаться, я подумал, что неспроста ты так волнуешься. Оказывается, вон в чем дело. У тебя слишком честное и горячее сердце, таким, как ты, очень тяжко мириться с разными низостями.

Он стал утешительно водить пальцем по ее руке, и к горлу Лесли подступил ком – захотелось плакать. Скорее, от радости – что появился такой серьезный, рассудительный и сильный друг. И оттого, что встреча с ним и эта доверительная беседа, несмотря на все тайны и сомнения, сулили нечто такое, чего стоит ждать всю жизнь.

– Как бы тебе помочь? – задумчиво пробормотал Рассел. – Как доказать, что не все в мире столь гадко и подло?.. Если честно, порой я сам в этом не уверен… – Он сжал ее руку. – А знаешь что? Давай вместе съездим в тот городишко и обо всем расскажем твоему знакомому? И ты успокоишься, и ему раскроем глаза. Пусть знает, что в издательстве и среди ваших переводчиков восхищаются его работами, но хвалят другого.

Лесли пожала плечами.

– Не знаю, надо подумать. Ты ведь сам сказал: может, ему проще не вникать во все эти гадости. – Она поразмыслила и покачала головой. – В любом случае оставлять это так нельзя. Узнать правду он должен, пусть даже с таким опозданием.

– Удивительный ты человечек, Лесли, – произнес Рассел.

В его голосе прозвучало столько непритворных чувств и таким приливом радости отозвался его незатейливый комплимент в ее сердце, что ей вдруг показалось: именно этого человека она и ждала целую жизнь. Мысль поразила ее и немного испугала.

– А в некотором смысле ты еще совсем ребенок, – прошептал Рассел таким тоном, каким разговаривают с детьми.

Лесли резко повернула голову.

– Значит, по-твоему, все это глупости?! – выпалила она. – И тебе смешно?

Рассел покачал головой и снова привлек ее к себе.

– Вовсе нет. Мне за тебя горько. А ребенок ты, потому что рассказываешь обо всем по-детски эмоционально. – Он провел рукой по ее закрученным в пучок волосам, и Лесли правда почувствовала себя малышкой, которую опекают и балуют. – Лесли, – пробормотал Рассел. – Моя Лесли…

Моя… Лесли и предположить не могла, что столь простое слово, произнеси его так, как это сделал Рассел, может прозвучать как объяснение в любви. Или клятва до конца своих дней помогать и поддерживать. Ошеломленная, она вдыхала аромат его одеколона, слушала стук его сердца и не знала, что делать. Вскочить со скамьи и снова помчаться по залитому солнцем полю? Все-таки посмеяться или поплакать? Либо обхватить Рассела руками и крепко обнять, чтобы эти минуты остались в памяти обоих до конца дней…

Она почувствовала толчок в колено и взглянула вниз. У ее ног сидел сеттер.

– Томми! Я и не заметила, как ты подбежал. Дай-ка лапку, дружок. – Пес послушно протянул лапу.

Рассел засмеялся.

– Где это его научили? У вас или дома?

– У нас, – ответила Лесли, гладя собаку по голове. – У него хозяин бизнесмен, слишком занят, но щедро платит. Чтобы мы как следует воспитывали его пса и получше кормили.

– Том… – пробормотал Рассел, и Лесли, отчетливо услышав в его голосе боль, взглянула ему в глаза. – Забавно, – сказал Рассел.

– Что забавно? – удивилась Лесли.

– Точно так же зовут моего сына. Получается, пес, вы с ним тезки.

Он сказал об этом спокойно и с грустью. Лесли следовало притвориться изумленной, воскликнуть: «У тебя что, есть сын?». Или что-нибудь в этом роде, но она знала, что ее голос прозвучит неестественно, и ни в чем не желала Расселу лгать.

– А дочку? Как зовут ее? – осторожно поинтересовалась она.

– Шелли, – ответил Рассел с любовью и печалью. – Тебе Терри о них рассказал? – спросил он, не опуская глаз и как будто ничего не стыдясь.

Лесли покачала головой.

– Патриция.

Рассел скривил губы.

– Она наверняка решила, что я негодяй, замыслил бог знает что, плюю на семью?

Лесли пожала плечами.

– Да, правильно. Озлобленных на весь мир старых дев хлебом не корми – дай уличить других в запретных связях. – Она прикусила губу, подумав о том, что если Рассел женат, а сам сидит сейчас с ней, обнимает ее и гладит по голове, то тревоги Патриции не напрасны, но день был настолько хорош, а близость Рассела так радовала, что захотелось поскорее выбросить гадкие сомнения из головы. К тому же слишком уверенно Рассел держался – так, будто ему нечего скрывать и не за что извиняться. Почему? – Признаться, у меня мелькала мысль, спросить о твоих детях у Терри, но я подумала: если ты захочешь, то расскажешь о них сам, – задумчиво пробормотала Лесли, желая скорее разгадать загадку.

– С удовольствием расскажу. Хоть это тоже весьма и весьма невеселая история. Как-то раз я уже было начал с тобой делиться, но почему-то остановился. О чем потом искренне пожалел…

7

Когда, скинув рюкзачок и не думая ни о прическе, которую мог растрепать ветер, ни о том, как смешно раскраснеются щеки, Лесли побежала со всех ног навстречу утру и солнцу, Рассел ясно почувствовал, что, если не считать детей, роднее человека, чем эта девочка-женщина, у него никогда не было и не будет. А слушая ее рассказ, наблюдая за лицом, которое с каждым мгновением менялось, подумал, что с ней рядом непременно должен быть сильный разумный мужчина. Человек, способный защищать от невзгод и угадывать, что творится в ее тонкой чуткой душе.

Смогу ли стать ее спутником я? – прозвучал в голове вопрос. И сделалось не по себе, страшновато и при этом легко и отрадно.

– Моему сыну пять лет, – начал он, желая поскорее отдать свою историю на ее суд, – а дочери всего три годика. – С его губ слетел тяжелый вздох. – Я не общался с ними почти целый год.

– Что?! – воскликнула Лесли.

Томми, испугавшись, приглушенно рыкнул, недоуменно взглянул на нее, потом на Рассела, вскочил и побежал к друзьям.

– Да, почти целый год, – сокрушенно кивая, повторил Рассел. – Скучаю по ним безумно.

– Но почему?! – взволнованно спросила Лесли, вскидывая руки. – Почему не общался?

– Мы разошлись с женой, – убито проговорил Рассел. – Из-за чего – сложно сказать. Йоланда очень любит, когда ее окружают вниманием. И ей вечно казалось, что я все делаю неправильно. Наша семейная жизнь мало-помалу превратилась в череду выяснений отношений и мелких ссор. Мы терзались и мучили детей, хоть и старались, чтобы они поменьше слышали наши разбирательства. Одним словом, жили, примерно как твои родители, если судить по твоим рассказам.

– Понятно, – пробормотала Лесли со странным выражением лица. – То есть… не совсем.

Рассел поднял руки.

– Не подумай, что я во всем виню Йоланду. Такого почти не бывает, во всяком случае в отношениях между супругами: чтобы один был полностью прав, а другой совершенный злодей. Я страдал, пытался что-то исправить, но дела шли хуже и хуже. Когда мы с двумя другими инженерами начали работать над последним крупным проектом, я ушел в него с головой. А Йоланда нашла себе другого и потребовала развода… – Ему вдруг стало неловко. С Уэйном он делился своими несчастьями всегда сдержанно, фразой-другой, а в последнее время не говорил об этом ни с кем и носил свои горести в себе. От того, что о них узнала Лесли, и от страха, что она его осудит, сделалось тошно, но груз на душе полегчал. – Я не стал возражать, – снова заговорил он. – Ждать перемен было глупо, решать бесконечные проблемы становилось все сложнее и сложнее. Убитый горем, я сам вызвался ехать на Аляску, где как раз начиналась обкатка нашей установки, и улетел сразу после развода.

– А как же дети? – с недоумением в широко раскрытых глазах спросила Лесли.

– Шелли тогда было всего два годика, а Томми – четыре. Мне и мысли не пришло отрывать их от матери. И надо было очнуться от потрясения. Я решил, как только вернусь, сразу встречусь с Йоландой и мы договоримся, когда мне можно с ними видеться. По выходным, вечерами, на каникулах… Лучше всего было бы брать их, скажем, недели на две, а следующие две недели пусть бы жили с матерью. – Он замолчал. Предстояло объяснить самое сложное, то, в чем он сам до сих пор не мог толком разобраться. Молчание затягивалось.

– И? – негромко спросила Лесли.

– Я вернулся почти три недели назад, а детей до сих пор не видел, – понуро сказал Рассел. – Точнее, видел, но издалека. А они и не подозревали, что я на них смотрю.

– Как это? – спросила Лесли таким тоном, будто не желала верить, что его рассказ правдив.

У Рассела застонало сердце. Она не поймет меня, в отчаянии подумал он. Назовет мерзавцем, отвергнет…

– Как это? – более настойчиво повторила Лесли.

– Я накупил им подарков и без предупреждения поехал туда, где они теперь живут. Дом нашел без труда. Огромный, трехэтажный, с белоснежными стенами, морем цветов перед крыльцом… День был пасмурный, но как раз в ту минуту, когда я остановился на дороге, из-за туч выглянуло солнце… – Рассел помолчал, потер лоб. Говорить давалось с большим трудом. – Шелли и Том были во дворе со своим новым отцом. И с собакой. Все трое смеялись, пес прыгал то на одного, то на другого и вилял хвостом – они выглядели настолько счастливыми, что я не осмелился нарушить их светлую семейную радость и тут же уехал. А теперь не нахожу себе места…

Лесли долго молчала, и эти минуты показались Расселу пыткой, посерьезнее аляскинских стуж.

– И как же ты собираешься жить дальше? – непривычно тихим, чужим голосом спросила наконец она.

– Не знаю, – пробормотал Рассел, обхватывая голову руками.

– Ведь это твои дети… – почти прошептала Лесли. – Ты несешь за них ответственность.

– Да! Да, черт возьми! – Рассел вцепился в свои короткие волосы и медленно разжал пальцы. – Но если бы ты знала, что я испытал, когда увидел их с другим мужчиной! Впрочем, главное не в моих дурацких чувствах, а в том, имею ли я право ломать их семью. Дети еще совсем маленькие. Шелли вообще ничего не поняла, когда мы развелись, и наверняка считает своим отцом того, другого. Не травмирую ли я ее детскую душу, если начну качать права и скандалить? Не исключено, что с новым мужем у Йоланды мир и согласие и что их нынешняя семейная жизнь намного безоблачнее нашей!

– Так проще, – глядя на собак, но думая явно не о них, проговорила Лесли.

– Что ты имеешь в виду? – У Рассела все бушевало внутри.

– Намного проще сказать себе: без меня им наверняка лучше. И жить, не зная забот.

Рассел сжал кулаки.

– Оказывается, ты бываешь жестокой! – Он покачал головой. – Если бы ты только знала, что творится у меня в душе, если бы могла хоть на миг очутиться в моей шкуре!..

Лесли взглянула на него, и ее взгляд потеплел.

– Я знаю, сразу почувствовала. – Она положила маленькую руку на его побелевшие костяшки. – Только не злись на меня… Лучше попробуй понять мою мысль. Я давно об этом раздумываю. О родителях, которые не принимают участия в воспитании собственных детей. По-моему, будь человек сколь угодно положительный, если ему нет дела до того, какими станут…

– Я не сказал, что мне нет дела! – воскликнул Рассел, перебивая ее.

– Да, прости, – по-прежнему негромко попросила она. – Я, наверное, не совсем правильно выразилась. И обидела тебя, а этого у меня и в мыслях нет, уж поверь. В общем, мне кажется, будь человек хоть необыкновенно щедрый, или там компанейский, или умный, все его плюсы – ничто, если он не печется о собственных детях.

Рассел понимал, что она права, но знал, что не мог, просто не мог пересилить себя тогда и подойти к Шелли и Тому в присутствии их нового отца.

– Рассуждать легко, но на деле всегда все гораздо сложнее, – проговорил он, с трудом владея собой. – Жизнь настолько запутанная, что бывает трудно сказать, кто хороший, кто плохой, кто человек достойный, а кому и руки подавать не стоит. Случается, отъявленный бандит без оглядки бежит на выручку совсем незнакомым людям, а тертый калач вдруг пускает слезу при виде умирающего птенца. Примеров сколько угодно. Не осуждай меня, Лесли, – устало прибавил он. – Мне безумно тяжело, поверь.

– Я верю. – Лесли схватила его за кулаки и слегка потрясла их. – И хочу, чтобы ты скорее исправил ошибку, поэтому и говорю все эти вещи и, может, кажусь безжалостной. Время идет, Рассел! Твои дети взрослеют с каждым днем. За прошедший год наверняка сильно изменились – под влиянием людей, которых ты в глаза не видел. Ты обязан найти способ познакомиться с теперешним мужем Йоланды, даже с его родственниками. Чтобы знать, какая она, новая жизнь детей, и вносить свою лепту в их становление. Промедлишь еще день, два, месяц, год – и упустишь столько важного, что потом не узнаешь своих сына и дочь. Да и не соберешься с духом заново с ними познакомиться. Тогда не миновать беды. Они вырастут и не просто не станут искать с тобой встреч, а, поверь, возненавидят тебя за то, что ты так и не объявился.

Рассел все это время кивал, ругая себя и стыдясь своей слабости.

– Наверное, ты теперь смотришь на меня как на последнего труса? – пробормотал он, не глядя Лесли в глаза.

– Совсем нет, – ласково ответила она, проводя рукой по его все еще крепко сжатому кулаку. – Даже наоборот. Я чувствую в тебе столько внутренней силы, сколько никогда не чувствовала ни в ком другом.

Рассел медленно поднял голову и взглянул на нее.

– Правда?

Лесли улыбнулась, и свет этой улыбки согрел душу быстрее, чем летнее солнце.

– Конечно, правда.

– Ты все верно сказала… И огромное тебе спасибо. Как здорово, что мы поговорили… Я ведь, знаешь, в последнее время ни с кем…

Лесли порывисто и доверчиво прижалась к нему, прерывая его на полуслове. Ее теплые пахнувшие травой и свежестью губы коснулись его губ, и с плеч свалился невидимый груз, душа помолодела, а желание жить усилилось вдвое. Поцелуй был короткий, но настолько сладкий, что от ликования, наполнившего душу, захотелось помчаться, как она, по широкому полю, или сделать колесо, или издать торжествующий вопль, чтобы о его счастье узнал весь Нью-Йорк.

– Лесли… – прошептал он, задыхаясь от волнения. – Если бы не ты, я не знаю… просто не знаю, что бы со мной было…

Лесли нежно провела по его губам пальцем, крепче прижалась к нему и положила голову на его крепкое плечо.

– Я завтра же позвоню Йоланде, – сказал Рассел. – И увижусь с детьми как можно быстрее. Спасибо тебе, детка, – шепотом прибавил он.

Лесли подняла его руку к своим губам и поцеловала крупные с грубой кожей пальцы.

– Надо бы купить тебе крем.

Рассел усмехнулся.

– Само пройдет.

– Расскажи еще про своего кота, – неожиданно попросила Лесли.

Рассел удивился.

– Про Льюиса? Разве тебе интересно? Ты же сама сказала: в своем любимчике видит что-нибудь необыкновенное каждый хозяин.

– Тогда я еще не знала ни про огурцы, ни про зеркало.

Рассел засмеялся, переполненный нежностью и признательностью. Разговор о Льюисе обещал успокоить и отвлечь от тревог. Лесли Спенсер, эта полуженщина-полудевочка, понимала его настолько глубоко, что, казалось, умела заглядывать ему в подсознание.

– Он был большой любитель поболтать со мной, но разговаривал чаще не мяуканьем, а забавно урчал, поскрипывал. А если задавался какой-то целью, то непременно ее добивался. Не получится с первого раза запрыгнуть на шкаф, будет пробовать второй раз, третий, четвертый. Ушибы и неудачи только разжигали его пыл.

Лесли заулыбалась.

– Я представляю его в точности таким, как тот котенок на коробке.

– Он был именно таким, – сказал Рассел.

– Серьезно? – удивилась Лесли.

– Разве я не говорил?

Она покачала головой.

– Нет. Всего лишь сказал, что котенок напомнил тебе Льюиса.

– Значит, ты угадала. Льюис был такой же. И с такими, как у тебя, глазами.

– Что? – Лесли растерянно моргнула.

– Он так же замечал все чудеса вокруг, – объяснил Рассел. – И так же неподдельно всему радовался – это, естественно, отражалось в глазах. – Его по привычке плотно сжатые губы растянулись в столь широкой улыбке, какими он не улыбался лет двадцать, а может, с самого детства. – Лесли… – сами собой слетели с уст слова. – Моя Лесли…

Когда вечером он подвез ее к дому и остановил машину на том самом месте, где и в прошлый раз, Лесли вдруг притихла и, как делала нередко в минуты смущения, обхватила себя руками. Рассел взял ее за подбородок с очаровательной ямочкой и повернул к себе лицом. Она взглянула на него доверчиво, с огнем в глазах и немного испуганно.

Жизнь вокруг шла своим чередом. Где-то лаяла собака, из чьего-то раскрытого окна лились звуки вечернего шоу О’Рейли. Никто понятия не имел, что в двух шагах от них свершается настоящее чудо. Рассел смотрел в блестящие глаза Лесли до тех пор, пока ему не показалось, что он утонул в них, как в океане. Рука скользнула с ее подбородка вниз, едва касаясь мраморно-белой кожи, прошлась по шее и остановилась у ворота футболки, под которой пряталась грудь. Лесли сама подалась вперед, и их губы, встретившись, слились в жадном, головокружительно долгом поцелуе.

Рассел всем своим существом – телом и душой – мечтал вывести Лесли из машины, подхватить на руки, внести в дом и ночь напролет, не вспоминая ни о чем на свете, снова и снова тонуть в море ласк. Но его останавливала неотступная мысль. Надо стать достойным ее. Исправить все свои ошибки. И лишь после предложить ей себя. Неудачникам и трусам рядом с такой, как она, не место.

Он осторожно отстранился и перевел дыхание. Ее запах, тепло ее мягких волшебно сладких губ обволакивали его волнующей дымкой, и первые мгновения никак не получалось ни говорить, ни о чем-либо думать.

– Ты будто изобретение сказочника, Лесли… – отдышавшись, хрипловато прошептал он.

Лесли не то почти беззвучно хихикнула, не то просто вздохнула – видеть ее лица он не мог, она смотрела вниз, куда-то на свои колени.

– В следующее воскресенье я снова приеду, ладно? – спросил Рассел.

Лесли резко повернула голову, и он заметил блеснувшее в ее глазах разочарование.

– В воскресенье? – медленно проговорила она. – Значит, ждать придется целую неделю?

Ее неумение жеманничать и притворяться сводили с ума. От желания поскорее наладить свою жизнь у Рассела защекотало в носу. Он обнял Лесли и чмокнул ее в висок.

– Не представляю, как вынесу это испытание. Но постараюсь. И тогда ты убедишься, что я вовсе не трус и не слабак. Кстати, вот мои телефоны. Если что, звони. – Он достал из внутреннего кармана визитку.

Лесли покрутила карточку в руках и тяжело вздохнула.

– Что ж, в воскресенье так в воскресенье. Но имей в виду: рабочий день начинается в семь утра. Раз уж вызвался помогать, помогай как следует! – Она шутливо пригрозила ему пальцем и открыла дверцу.

– Буду ровно в семь! Сладких тебе снов, детка! – пробормотал Рассел, когда она уже выходила из машины.

День рождения Йоланды праздновали с небывалым размахом. Съехались ее нью-йоркские родственники и едва не вся родня Джозефа. На его подарке – новеньком автомобиле-универсале – целый день красовался золотистый бант, в ленте отражалось светившее как по заказу солнышко. Даже Томми и Шелли с утра до вечера были паиньками. Недоставало единственного, без чего праздник казался подделкой, а радостной приходилось лишь прикидываться. Букета орхидей, похожих на стайку бабочек, на тумбочке у кровати…

Была ли Йоланда счастлива с Джозефом? На первый взгляд да. Он принял ее детей как своих собственных, был более состоятелен, чем Доусон, куда более разговорчив и общителен и как будто более привлекателен. Но красота его быстро приелась и начала раздражать, а ссор с ним не вспыхивало, потому что не хотелось ничего выяснять. По прошествии нескольких месяцев Йоланда осознала, что ей страшно не хватает Доусона. Его сильных рук, сдержанности, даже причуд. И стала неявно выяснять у бывшей свекрови, с которой регулярно виделись дети, как он живет, как себя чувствует, когда вернется в Нью-Йорк.

Она до сих пор была ему дорога – в этом Йоланда не сомневалась. Потому он и умчался на Аляску, хоть и терпеть не мог холода, из-за развода же больше прежнего замкнулся в себе, поэтому и не звонил, не просил о встрече с детьми – учился жить без нее. Сама не отдавая себе в том отчета, она жаждала услышать его голос и снова заглянуть ему в глаза. И, может, если жизнь с Джозефом станет совсем невыносимой…

Нет, обижать Джозефа не следовало. И мучить постоянными переменами детей. Оставалось смириться с судьбой, но от тайных чаяний было никак не отделаться.

Весь этот день она ждала, что вот-вот позвонят в дверь и рассыльный из цветочного магазина вручит ей букет. Быть может, без карточки и без подписи, но цветы будут те самые и станет все ясно без слов. Букеты приносили – пышные и дорогие. Увы, не из орхидей. Под вечер, когда гости собрались за столом и стали поднимать бокалы за счастье виновницы торжества, у нее не было никакого настроения благодарить их и улыбаться.

Доусон позвонил на следующий день, и Йоланда возликовала. Он сказал лишь о том, что вернулся из командировки, что желает как можно скорее увидеть детей и что впредь хотел бы встречаться с ними регулярно, даже брать их на время к себе. Но Йоланда решила, что заговорить о главном он просто не отважился. По ее мнению, ему было нужно общение не столько с детьми, сколько с ней, и, дабы придать игре остроты, она сочла уместным помучить несчастного бывшего мужа. Поэтому ответила, что в следующие выходные детей не будет в городе и что увидеть их можно будет лишь через две недели. Заодно и ее, чтобы обсудить дальнейшие планы.

Специально позвонил сегодня, подумала она, кладя трубку. Вчера не хватило смелости. Да и, видимо, было слишком больно: у меня день рождения, а мы не вместе… Ее настроение тотчас подскочило, и, усадив детей в новую машину, она поехала прогуляться по городу.

О том, что выводы ее ошибочны, она узнала в субботу, когда ей позвонила подруга.

– У твоего бывшего теперь что, собственный цирк? – спросила Элизабет тоном сплетницы, жаждущей поделиться свеженькими слухами.

– Какой еще цирк? – изумленно спросила Йоланда. – Ты что, с ума сошла?!

– Ну, может, не цирк, а собачий театр. Вовсе я не сошла с ума, это он, видно, немного того… Я позвонила бы раньше, но неделя была просто безумная. Работа, дети, родственники, рестораны…

– Почему ты решила, что он того? И при чем здесь театр? – нетерпеливо потребовала Йоланда, не имея ни малейшего желания выслушивать, какими делами занималась все эти дни Элизабет.

– Я увидела его в прошлое воскресенье с какой-то девицей и сворой собак! – плохо маскируя ликование, воскликнула та.

– С девицей? – переспросила Йоланда, не услышав ничего другого.

– Ага. У каждого в руке было собаки по три-четыре. Все ухоженные, породистые. По-моему, королевский пудель, потом ретривер или даже два…

– Какая она? Ты обратила внимание? – Йоланда терялась в догадках и все твердила себе, что новой женщины у Доусона просто не может быть.

– Чуть полноватая, но, я бы сказала, очень… гм… здоровая, что ли, – принялась описывать Элизабет. – Лицо белое-белое, щеки румяные, шаг пружинистый. И такое чувство, что… гм… как бы это сказать… что вся жизнь ей в радость. Ну, это, конечно, так, первое впечатление. Может, неправильное.

Йоланда поймала себя на том, что, хоть и стоит в комнате одна, быстро качает головой.

– А кто она такая, как по-твоему?

– Как это кто? Конечно, его новая подруга, – ответила Элизабет явно не без удовольствия. Менее привлекательная, недалекого ума, она всегда оказывалась в тени Йоланды и тайно ей завидовала. – Рассел еще не старый, серьезный, видный и разведенный мужчина! Не может же он всю жизнь сходить с ума по тебе. Сколько ему? Тридцать семь?

– Тридцать восемь, – пробормотала Йоланда, мысленно уверяя себя, что в Элизабет говорит давняя злоба и что никаких доказательств у нее нет. – С чего ты решила, что это его подруга? Подумаешь, прошлись вдвоем по улице!

– Они шли не просто так, – поспешила сообщить Элизабет. – А за ручку. Девчонка эта как будто очень молоденькая. Но смотрятся они неплохо: он – настоящий мужчина, она – этакий цветочек.

Над головой Йоланды будто прогремел гром. Какое-то время ей казалось, что чудовищный разговор лишь плод ее воспаленного воображения.

– Ты что, расстроилась? – с наигранным участием поинтересовалась Элизабет. – Не понимаю. Ты же сама от него ушла, точнее сначала нашла Джозефа, а потом дала отставку Расселу. По-моему, по-другому и быть…

Йоланда положила трубку и долго стояла на месте будто парализованная. Перед глазами возникали премерзкие картины. Доусон ведет за руку, целует, обнимает другую женщину! Гораздо более молодую и жизнерадостную, чем она, Йоланда. По груди расползлось столь гадостное клейкое чувство, что стала не мила жизнь.

Надо срочно что-то предпринять! Срочно! – прозвенело в ушах. Или я потеряю его навек и тогда до конца своих дней буду маяться с этим…

– Дорогая, ты готова? – послышался из прихожей голос Джозефа.

Почему я никогда прежде не замечала, что он так гнусавит? – мелькнуло в мыслях Йоланды.

– Дорогая? – Джозеф заглянул в комнату.

Йоланде стоило неимоверных усилий повернуть голову.

– Ты забыла о времени. Мы опаздываем, а Шемберг этого страшно не любит. Надень новое ожерелье, оно подчеркивает изящество твоей шейки. И поживее, не стой на месте. – Дабы смягчить свою строгость, он послал жене воздушный поцелуй.

Йоланда взглянула на его полные красные, почти женские губы и почувствовала легкий приступ тошноты. Надо выкинуть что-нибудь совершенно неожиданное. Завтра же! Она медленно, будто в полудреме, подошла к туалетному столику и надела другое ожерелье – подарок Рассела на пятую годовщину свадьбы. Завтра воскресенье, они наверняка встретятся. Надо заявиться к нему ни свет ни заря и попробовать его вернуть. А если она останется у него на ночь? – продребезжал в голове вопрос, и слегка дрожащие руки вмиг похолодели. Нет, не может такого быть… Он не приведет ее в наш дом, не ляжет с ней в нашу постель. Я пущу в ход все свое обаяние, буду молить о помощи высшие силы, и все получится, я точно знаю. К ней у него не любовь, может только страсть, а у нас было гораздо больше – победу одержу я. В ее висках пульсировала тупая мучительная боль, руки не желали слушаться.

– Что с тобой происходит?

Йоланда не услышала вопроса мужа, а о Шембергах совершенно не помнила. Пусть это нехорошо, низко, нечестно, размышляла она, пытаясь застегнуть замочек ожерелья и никак не попадая крючком в кольцо. Пусть я веду себя непоследовательно, смешно, недостойно. Но иначе не могу и буду бороться до победного конца.

8

Рассел поднялся в пять утра. Невообразимо бодрый, отдохнувший и жаждущий жить. Увидеться с детьми пока не получилось, но Йоланда не стала возражать и говорила с ним весьма и весьма мило. Может, и правда живет теперь совсем иной жизнью, решил Рассел, вздыхая с облегчением. Значит, во всех смыслах не зря мы расстались.

О бывшей жене он всю эту неделю больше не вспоминал. Работал с небывалым подъемом, а по вечерам, тренируясь в спортзале или сидя перед телевизором, мечтал о встрече с Лесли. Субботу снова провел с Терри на ипподроме, и тот, когда они обедали в кафе, опять будто что-то почувствовав, сам завел речь о любимой воспитательнице.

– Она – во! – Он поднял большой палец. – Взрослая, а понимает все-все, что хочется детям. У нас ее любят все.

Полюбят и Том с Шелли, мечтательно улыбаясь, подумал Рассел.

– По-моему, у нее нет мужа, – как будто между прочим заметил Терри.

Рассел засмеялся и потрепал его по голове.

– Какая тебе разница? Уж не задумал ли ты за ней приударить?

– Ударить? – Терри озадаченно нахмурился.

– Да нет, приударить. Значит, начать ухаживать, ну как мужчины ухаживают за женщинами, – объяснил Рассел.

Терри с серьезным видом покачал головой.

– Нет, я для нее слишком маленький. Если уж ухаживать, то лучше за Молли. Есть у нас одна такая девочка. А за мисс Лесли пусть поударяют дяди.

– Приударяют, – с улыбкой поправил его Рассел.

– Ну да. Дяди, как ты. У тебя, кстати, тоже больше нет жены…

Сегодняшнее утро обещало стать началом новой эры. Поговорю с ней сразу же, размышлял Рассел, принимая душ, обливаясь холодной водой и бреясь. Скажу, что действительно не знал, насколько еще молод душой, что после прошлого воскресенья как будто заново родился. Что скоро увижу детей и что хотел бы… разделить жизнь с самой непредсказуемой и искренней женщиной на свете…

Когда он уже оделся и торопливо пил кофе, в дверь позвонили.

Кто бы это? – недовольно подумал Рассел.

Большие кухонные часы – мать Йоланды привезла их много лет назад из Квебека – показывали шесть тридцать. По воскресеньям в столь ранний час вся округа еще спала, а газеты привозили намного позже. Недоуменно пожимая плечами, Рассел с кружкой в руке вышел в прихожую. Отвлекаться на посторонние дела ужасно не хотелось. Он пообещал Лесли, что явится точно в семь, а времени оставалось ровно столько, чтобы допить кофе, сесть в машину и доехать до собачьей гостиницы. Открыв дверь и увидев на пороге Йоланду, он чуть не выронил из руки кружку. Кто-кто, а она после всего, что случилось, не должна была появляться в этом доме. Тем более в столь неподходящее для визитов время.

– Йоланда?! Что-то случилось?! – выпалил он, вдруг подумав, что стряслась какая-нибудь беда с детьми. – С Томми?! Или с Шелли?!

Йоланда переступила через порог и вытянула вперед руку. Если бы Рассел не отошел на пару шагов назад, ее ладонь уперлась бы ему в грудь.

– Успокойся, они целы и невредимы. – Ее голос прозвучал подозрительно сладко.

Рассел заметил, что за год она сильно изменилась. Удивительно, но отнюдь не в лучшую сторону. От внешних уголков ее глаз веером расходились морщинки, нижние веки чуть припухли – от слез, бессонницы или возраста. Светлые волосы лежали беспорядочнее прежнего, хоть и было видно, что она старательно пыталась уложить их гелем. Лицо похудело, и без того большие глаза казались выпученными. Может, морщинки и припухлости появились еще при нем, но в последние месяцы совместной жизни они мало общались, а если и общались, то ссорились. Рассматривать друг друга не было ни желания, ни возможности.

Йоланда закрыла дверь и загадочно улыбнулась. Рассел мгновение-другое подождал объяснений, но она так и не вымолвила ни слова, и его охватило недоброе предчувствие.

– Послушай, Йоланда, если твое дело не срочное…

– Я и сама не знаю, срочное оно или несрочное, – нараспев произнесла она, без приглашения проходя в гостиную и внимательно рассматривая все вокруг. Точнее, знаю. Да, тут медлить нельзя. Не то будешь локти кусать, век себе не простишь. Она резко повернула голову и взглянула на вошедшего за ней следом и остановившегося у дверей Рассела. – Ты один? Я случайно не помешала?

Рассел опустил чашку с остатками кофе на полку с книгами и нетерпеливо потряс руками.

– Я один, но, понимаешь…

– Что-то ты, смотрю, не очень мне рад, – заметила Йоланда, прищуриваясь, отчего морщинки вокруг глаз стали намного более заметными.

– Йоланда, я спешу, – не понимая, что за игру она затеяла, тверже сказал Рассел.

– Это в воскресенье-то? – Йоланда принялась рассматривать фотографии детей на стене, которые вешала собственными руками. – В былые времена по выходным ты позволял себе выспаться. Я помню. – Она повернула голову и бросила на него настораживающе томный взгляд. – Я много чего помню…

– Очень рад, Йоланда, – откровенно злясь, выпалил Рассел. Ее дешевый спектакль грозил испортить их отношения с Лесли. – Но, если ты не возражаешь, давай поговорим о том, что ты помнишь или не помнишь, как-нибудь в другой раз и лучше не здесь.

Йоланда обиженно дернула плечиком.

– А почему не здесь? Может, я соскучилась по этому дому, может, хочу хоть на время вернуться в прошлое. В конце концов, этот дом был и моим!

– Тогда, прошу тебя, посиди в нем одна, а я опаздываю и не могу составить тебе компанию!

Рассел развернулся, но Йоланда, проворно вышмыгнув из комнаты первой, преградила ему путь.

– Подожди, дай хоть я на тебя взгляну. – Она с настороженной внимательностью хищницы или неисправимой ревнивицы принялась всматриваться в его лицо. – Изменился. Но сложно сказать – подурнел или похорошел. С одной стороны, стал будто бы более суровым и взрослым, а с другой… – в ее глазах мелькнуло нечто страшное – негодование или жажда мести, – помолодел. Глаза горят, как у мальчика. – Она неестественно усмехнулась, прикрыла глаза и проворковала: – Как у двадцатипятилетнего мальчика, каким ты был, когда мы только познакомились. Помнишь нарциссы в весеннем парке, фонтан, первый поцелуй?

Рассел схватил ее за плечо и попытался отодвинуть, но Йоланда с неожиданным напором прижалась к нему, и пришлось ее оттолкнуть.

– Что ты задумала?! – потребовал он. – Выкладывай и уходи!

– Не кричи, – пробормотала Йоланда, снова вставая у него на пути. – Лучше посмотри, в каком я платье. – Она бесстыдно провела руками по груди, животу и бедрам, обтянутым нежно-желтой тканью. – Помнишь?

Это платье Рассел купил ей в Калифорнии, когда они вместе с двухгодовалым Томми ездили взглянуть на благодатные Лос-Анджелес и Сан-Франциско, понежиться на мелком теплом песке, полюбоваться бухточками, гранитными утесами и водопадами. Воспоминания о сказочном отдыхе грели их впоследствии долгие годы, порой даже помогали мириться после очередной ссоры.

– Когда я надела его впервые, в магазинной примерочной, ты назвал меня цыпленком, – с задумчиво-печальной улыбкой проговорила Йоланда. – Я специально храню это платье и, наверное, никогда не выброшу…

Где-то в самой глубине его сердца кольнуло острой иглой, и он на миг перенесся мыслями в те далекие солнечные дни, но ожившие в памяти картинки поразили блеклостью красок и неясностью очертаний. Пора тоски о прошлом безвозвратно прошла. Наступал новый этап счастливого настоящего, великих надежд и мечтаний о будущем. Следовало тотчас что-нибудь предпринять, чтобы удача не ускользнула из рук, как рыбешка в быстрой речке.

– Йоланда, я ни черта не понимаю! – жестко, почти грубо проговорил он, обходя бывшую жену и устремляясь к выходу. – Ты что-то замыслила, это ясно, но мне сейчас совершенно не до глупых интриг.

– Подожди! – Йоланда вцепилась ему в руку, но Рассел, не глядя на нее, продолжил путь. – Я хочу поговорить о детях, о том, как нам дальше жить! – прокричала Йоланда, едва поспевая за ним.

– Мы же договорились, что решим этот вопрос через неделю? – на миг приостанавливаясь, произнес Рассел.

– Да, но кое-что изменилось… – пробормотала Йоланда, и по тому, как забегали ее глаза, Рассел понял, что она хитрит. – Шелли и Том должны были уехать… с мамой… в Виргинию…

– В Виргинию? – Рассел отдернул руку. – Насколько помню, ни друзей, ни родственников у вас там нет.

– Нет… то есть… Они хотели съездить просто так… Побывать в Маунт-Верноне… – Йоланда явно лгала.

– В Маунт-Верноне?! – прогремел Рассел, недоверчиво прищуриваясь. – Шелли всего три года, ее впору везти в Диснейленд, а не в музеи президентов!

Йоланда задиристо вскинула голову.

– Вот и свозил бы!

– И свезу! Непременно свезу, – ответил Рассел. Приехать ровно к семи уже не успею, размышлял он, ни на секунду не забывая о Лесли. Что ж, придется опоздать. Но она все поймет. Эта хитрюга пустила в ход козырную карту – детей. С решительными действиями лучше повременить.

– Если хочешь, можешь погулять с ними прямо сегодня, – примирительным тоном произнесла Йоланда. – Мама в последние дни неважно себя чувствует, поэтому решила отложить поездку. Может, до ноября. Я специально приехала так рано, чтобы ты не успел никуда уйти, – торопливо договорила она.

Рассел не знал, что делать. Йоланда определенно темнила, но отказываться от встречи с детьми было нельзя. А в гостинице Марты уже ждала Лесли. При мысли о Томе, Шелли и Лесли на сердце потеплело и безумно захотелось устроить все так, чтобы не потерять ни детей, ни подругу.

– Почему ты не позвонила мне вчера? – хмуря брови, требовательно спросил он.

Йоланда стояла очень близко, бросала на него кокетливо-нежные взгляды и старательно выпячивала грудь, будто соблазняя. Странно, но весь ее вид и эти нелепые попытки выглядеть пообольстительнее больше отталкивали. Рассел думал о том, как много лет назад воспылал к этой женщине любовью, как долгие годы боялся ее потерять, как чуть не сошел с ума, узнав об измене и предстоящем расставании, и силился понять, почему теперь видит в ней лишь притворство и абсурдность.

– Вчера я не могла позвонить, – становясь к нему почти вплотную, пробормотала Йоланда. – Мы поговорили с мамой в двенадцатом часу ночи – я не хотела тебя беспокоить.

Рассел отошел на два шага назад, приближаясь к двери и мечтая скорее уйти из этого дома. Уэйн еще тогда, в прошлом году, посоветовал ему переехать в другой район города, чтобы скорее обо всем забыть, но в ту пору Рассел спешил умчаться из Нью-Йорка как можно быстрее и дальше, а по возвращении сначала был еще убит горем, а потом вдруг всеми своими помыслами переключился на Лесли.

– Если хочешь увидеть Шелли и Тома прямо сегодня, я их привезу, – сказала Йоланда, многозначительно на него глядя. – Проведем день вчетвером, как в старые добрые времена. – Она засмеялась вымученным смехом.

Рассел вспомнил, насколько иначе смеется Лесли, и, чтобы скорее очиститься от фальши, возгорелся желанием тотчас очутиться с ней рядом.

– Нет, сегодня не получится. – Он покачал головой. – Во всяком случае, прямо сейчас… – Следовало съездить к Лесли и все объяснить.

В глазах Йоланды мелькнула злоба и угрожающая готовность идти напролом.

– У тебя какие-то дела? – спросила она тоном, каким обычно начинала скандалы.

Рассел в негодовании и отчаянии вскинул руки. Все шло не так, как хотелось, а каких-то полчаса назад он свято верил, что серьезных помех на пути к счастью больше не встретится.

– Да, у меня дела, представь себе! Я взрослый человек и, естественно, живу по заранее намеченному плану.

– И дела эти настолько важные, что их нельзя отложить даже ради встречи с детьми?! – повысив голос, спросила Йоланда. – Это после такой долгой разлуки! Что ж, прекрасно! Теперь мне все понятно. Плевать ты хотел на детей, а позвонил мне в понедельник от нечего делать или в необъяснимом порыве.

– Нет, все не так! – воскликнул Рассел, ненавидя себя за то, что он снова ввязывается в бессмысленные пререкания. – Я ужасно соскучился по детям и счастлив, что увижу их уже сегодня, но, пожалуйста, дай мне часа три.

Йоланда снова к нему приблизилась и подняла руки, собравшись его обнять. Он остановил ее на полпути, обхватив тонкие запястья своими крепкими пальцами.

– А по мне ты не соскучился? – прошептала Йоланда, подаваясь к нему и поднимаясь на цыпочки.

Рассел не понял, как такое могло случиться. Он оттолкнул ее, ибо ничуть не желал ни объятий, ни поцелуев. Но не с такой силой, чтобы она упала и ударилась о стену – у него всегда хватало здравого смысла не бороться с женщиной в полную силу.

– Как больно! – простонала Йоланда. Она лежала, странно выгнув ногу. – Мм… до чего же больно!

Рассел присел перед ней на корточки и осмотрел ее обтянутую тонким чулком ногу. Платье задралось, и была видна кружевная резинка, но Йоланду это ничуть не смущало. Впрочем, они прожили вместе десяток лет, а знакомы были почти тринадцать. Рассел знал эти ноги в мельчайших подробностях. К тому же с великим удивлением отметил теперь, что они отнюдь не волнуют его, как прежде.

– Перелом? – коротко спросил он.

– Думаю, нет, – прохныкала Йоланда. – Просто ушиб, но чертовски больно.

– Вызову «скорую». – Подняться Рассел не успел – Йоланда вцепилась ему в руку.

– Не надо врачей! – взмолилась она. – Терпеть не могу запах лекарств и эти медицинские костюмы!

А раньше чуть что бежала к аптечке или ложилась на обследование, мелькнуло в голове Рассела, но уличить ее во лжи он не имел возможности. Да и нельзя было сказать наверняка, правда ли она ушиблась или только прикидывается. Он выругался про себя, проклиная жизнь за то, что та сыграла с ним столь злую шутку.

– Мне бы просто полежать, – слабым голосом произнесла Йоланда. – Но вряд ли я дойду до кровати сама… – Она попыталась подняться, пронзительно вскрикнула, снова осела на пол и беспомощно взглянула на Рассела.

– Держись за мою шею, – выпрямляясь и протягивая к ней руки, сказал он.

Вся эта неделя длилась как необыкновенный сон. Лесли сгорала от нетерпения, мечтала о новой встрече и все раздумывала о том, как так вышло, что полмесяца назад она жила сама по себе, а теперь была будто половинкой целого, которое они составляли вместе с Расселом.

Впереди ее ждало море чудес и открытий. И, конечно, немало сложностей, но таких, преодолевать которые будет в радость. Лесли почти не сомневалась, что с Шелли и Томом найдет общий язык или даже подружится, ведь умела же она подобрать ключик к любому ребенку, а этих, кровь и плоть Рассела, должна была полюбить всем сердцем.

Как-то раз, сидя на занятиях и совершенно не слушая лектора, она подумала вдруг о том, не сблизят ли дети Рассела и Йоланду, и сердце застыло, точно скованное льдом. Что, если он до сих пор ее любит, ведь так сильно страдает? Не играет ли он со мной, не обманывает ли себя и меня? – зазвучали в голове безжалостные вопросы. А если и она его не забыла? Если новая встреча всколыхнет давнюю страсть? Жили они неважно, вечно ссорились, но не зря же говорят: милые бранятся – только тешатся… Может, это правда как у мамы с папой?

До конца лекции она сидела как на иголках. Но мало-помалу тревога улеглась. У Йоланды был новый муж, а Рассел настолько искренне восхищался ею, Лесли, что было сложно поверить, будто он сомневается в своих нынешних чувствах.

К концу недели она окончательно успокоилась. Ей в голову вдруг пришла совершенно неожиданная и очень дельная мысль. Наблюдая все эти дни за Терри и за его матерью, что каждый вечер исправно забирала его в половине шестого, Лесли то и дело вспоминала, с какой тревогой о ней рассказывал Рассел. Близился День всех святых, а фортепиано в детсадовском музыкальном зале после ухода предшественницы Лесли, пианистки, все это время стояло без дела. Она подумала, что было бы очень неплохо, если бы для начала Ребекка согласилась помочь им с организацией праздника. А потом, если Патриция останется довольна, можно будет пригласить ее на постоянную работу, таким образом вернуть к музыке и к более счастливой толковой жизни.

Наконец наступило воскресенье. Проснувшись утром с мыслью о Расселе, Лесли не поверила, что ждать осталось каких-нибудь пару часов. Она истосковалась по нему так сильно, как в жизни не скучала ни по родителям, ни по кому-либо другому. Душа жаждала скорее согреться его теплом, руки сладостно ныли в ожидании жарких объятий. Хотелось узнать все его новости, рассказать о том, что происходило на этой неделе с ней – поделиться каждой мыслью, малейшим впечатлением.

В гостиницу Марты она приехала пятью минутами раньше. Чтобы проверить, насколько Рассел пунктуален, и отпустить на этот счет какую-нибудь беззлобную шуточку. Когда до семи оставались считанные секунды, ее радости и волнению не было предела.

Экранчик телефона мигнул, и шестерка сменилась семеркой, а минуты обнулились. Лесли вся обратилась в слух, ожидая, что за окном вот-вот остановится машина, но улица пребывала в безмолвной дреме. Марта, приезжавшая всегда в шесть тридцать, вышла из коридора, в конце которого располагался ее офис.

– Что-то ты рано сегодня. Всегда приходишь к восьми. Привет! – Она подошла и обняла крестницу.

Та, охваченная странным предчувствием и видя перед собой осуждающий взгляд Патриции, коим та окидывала ее всю неделю, лишь рассеянно улыбнулась в ответ. Наверху гавкнул кто-то из постояльцев. Марта взглянула на часы.

– Просыпаются. Ты на целый день?

Лесли пожала плечами.

– Не знаю.

– Завтракала?

– Не-а, не хотелось.

– Минут через десять приходи ко мне, выпьем кофе. У меня есть отличные конфеты, с орехово-карамельной начинкой. Пальчики оближешь.

Лесли кивнула.

– Я к управляющему и сразу назад, – сказала Марта, уже идя к другому коридору.

А если он вообще не приедет? – вдруг подумала Лесли, и ей стало страшно, как потерявшемуся в метро малышу. Нет, это невозможно. Просто у него дела или решил подольше поспать, устал за целую неделю… Выпью кофе, займусь работой, и время пролетит незаметно.

Она твердила себе, что до последнего надо верить в лучшее, и угощаясь конфетами Марты, и расчесывая белоснежного красавца Морриса. Но в груди будто что-то подрагивало, и успокоить эту дрожь не получалось ни самовнушением, ни простейшими объяснениями. Да, в воскресенье мог позволить себе поспать дольше, несмотря на данное обещание, кто угодно, только не Рассел. По прошествии получаса, не в силах бороться с необъяснимым смятением, Лесли взяла телефон и достала из кармана визитную карточку.

Вот из трубки послышался длинный гудок. У Лесли повлажнела рука. Не глупо ли это? – в страшном волнении думала она. Не отпугну ли я его звонком? Может, обещание он дал не всерьез. Не исключено, что и на всю эту историю смотрит совсем не так, как я. Не подразумевает ничего особенного и не строит планов на будущее. Я дурочка. Придумала себе сказку про большую любовь, а ведь он ничего такого не говорил и ни о чем не просил…

Совсем потерявшись и ругая себя, она уже чуть было не нажала на кнопку отбоя, но гудок, уже пятый, вдруг прервался. Послышался странный шум, потом запыхавшийся голос Рассела:

– Слушаю.

– Рассел? – пробормотала Лесли.

– А-а, Лесли, это ты… Представляешь… – неожиданно растерянным тоном произнес он.

– Рас, дорогой! – послышался другой голос – женский.

Лесли не поверила собственным ушам.

– Ты… где? Дома? – не понимая, что происходит, и не в состоянии раздумывать, что ей говорить и как себя вести, спросила она.

– Да, детка, я еще дома, – торопливо, сдавленным голосом проговорил Рассел. – Я хотел приехать вовремя и приехал бы, но, понимаешь, моя жена…

– Жена?! – воскликнула Лесли, чувствуя себя так, будто у нее грубо отняли все самое дорогое, что было в жизни.

– Бывшая жена, – поспешил поправиться Рассел. – Понимаешь, она…

Лесли нажала на кнопку с красным значком, и трубка умолкла, но несколько секунд спустя зазвонила – на экране высветился номер Рассела. Мгновение-другое Лесли смотрела на набор цифр, не видя их. Стоит ли разговаривать о чем-то еще? Все понятно без объяснений. Если в воскресенье, в столь ранний час, Рассел был дома с Йоландой, если она так ласково к нему обращалась, а он, когда ответил на звонок, тяжело дышал и определенно смутился, имело ли смысл выслушивать, почему так случилось?

Трубка все звонила. Лесли нажала на ту же кнопку и не убирала палец до тех пор, пока телефон не отключился. Со стороны главной улицы послышался шум останавливающейся машины. У Лесли ёкнуло сердце, но, тут же сказав себе, что это не Рассел и что его больше не стоит ждать, она печально усмехнулась. Ей вдруг стало тесно и страшно в закрытом пространстве, показалось, что вот-вот обрушится потолок или треснут стены, и она выскочила наружу через ближайший служебный выход.

Полный мужчина в очках с тонкой металлической оправой, вышедший из огромного черного «БМВ» на главной дороге, махнул ей рукой.

– Мисс! Доброе утро! Я звонил вчера, предупреждал. У меня овчарка. – Он кивнул на переднее пассажирское сиденье, где послушно сидела собака. – Хотел бы сдать ее до вторника. Куда нам идти?

Лесли не помнила, как провела их через парадную дверь и как оставила с администраторшей. Даже не могла сказать наверняка, была ли администраторша на рабочем месте. Скорее всего, была, ведь она приезжала ровно к семи, когда заканчивалась смена ночного дежурного, а заведенные правила у добросердечной, но любившей порядок Марты соблюдались неукоснительно.

Взяв себя в руки и сообразив, что толку от нее сегодня не будет, Лесли снова пошла к крестной.

– Что-то мне нездоровится. Я, пожалуй, поеду домой. Отпустишь?

Марта посмотрела на крестницу с тревогой.

– Что с тобой? Ты белая как полотно. Лучше оставайся здесь, вызовем врача. Не то по дороге упадешь в обморок.

Лесли слабо улыбнулась.

– Не упаду. И не надо никаких врачей.

Марта подошла к ней и приложила руку к ее щеке.

– Холодная. Глаза потухли. Стряслась какая-то беда?

Лесли чуть было не обрушилась на нее потоком бурных излияний, чуть не расплакалась, но вовремя подумала о том, что у Марты впереди нелегкий рабочий день и что будет жестоко взваливать на ее плечи груз собственных бед. К тому же сначала хотелось разобраться в них самой. Она прикусила губу.

– Да нет, ничего не стряслось. Просто вдруг слегка затошнило, закружилась голова. Это от переутомления.

– Может, ты беременна? – заботливо поинтересовалась Марта. – Если да, так и скажи. Ничего в этом нет постыдного или страшного.

Лесли засмеялась нервным смехом, который ей самой показался чужим.

– Нет, я не беременна, это уж точно.

– А… – глаза Марты сузились, во взгляде мелькнула догадка, – этот твой помощник? Который был здесь все прошлое воскресенье? Ты сказала, что сегодня он опять приедет? Не дождешься его?

– Он не приедет, – опуская глаза и с трудом шевеля онемевшими губами, проговорила Лесли. – У него дела… Какие-то дела с женой… – Последнее слово отозвалось в ее сердце острой болью.

– С женой? – Марта недоуменно и с возмущением наморщила лоб. – У него что, есть жена?

– Гм… – Лесли чувствовала, что, если разговор продлится еще минуту, она точно не сдержит слез.

– Зачем он тогда целый день здесь крутился? – воинственно спросила Марта. – По какому праву смотрел на тебя влюбленными глазами?

– Марта, прошу тебя. – Лесли подняла ослабевшую руку. – Вовсе не влюбленными глазами он смотрел…

– Уж я-то в этих делах разбираюсь, – с видом профессионала заявила Марта. – Я подумала, что…

Лесли быстро поцеловала ее в щеку и, уже выбегая, крикнула:

– Пока!

Слезы текли по щекам, когда она ехала в метро. Хорошо, что народу в Нью-Йорке восемь с лишним миллионов и что люди в столь больших городах не обращают внимания на странности окружающих. Не то пришлось бы придумывать своему беззвучному плачу правдоподобное объяснение.

Как же глупо и смешно все получилось, думала Лесли, потупив голову. Я влюбилась в того, кто любит другую, у кого и в мыслях не было что-то менять. Вот почему он не пошел ко мне ни тогда с Терри, ни потом, неделю назад. Не хотел осквернять чувства к ней даже намеком на измену, хотя ни о чем подобном не могло быть и речи… Во всяком случае, в первый раз…

А как же поцелуи, горячие взгляды? Он целовал меня с чувством и страстно – что-что, а это я точно помню! Она скривила губы и смахнула с подбородка слезы. Впрочем, это же сущие глупости… Поцелуи ничего не значат. Может, он сделал это из жалости, ведь, конечно, догадался, что меня захлестнула дурацкая влюбленность. Как стыдно и больно… Не знаю, что делать…

Едва она переступила порог дома, раздалась телефонная трель. Ей пришло на ум, что это Рассел, и сердце на миг застыло. Ее номера он не знал, но мог позвонить в справочное. Телефон все не умолкал. Дрожащей рукой Лесли поднесла трубку к уху.

– Алло?

– Ну, привет, – послышался знакомый хрипловатый голос Джейсона.

Лесли тяжело опустилась на кожаную банкетку и ничего не ответила.

– Скучала? – по обыкновению не то в шутку, не то всерьез спросил Джейсон.

Лесли в голову пришла безумная мысль. Поехать с Джейсоном, куда бы он ее ни позвал, воспользоваться им, как Рассел воспользовался ею, – попытаться остудить свой пыл в развлечениях и беседах с другим. Не иди дорогой грешника, сказала себе она, качая головой.

– Нет, Джейсон, я по тебе ни капли не скучала. Скажу больше: даже не вспоминала. Меня занимали совсем другие мысли.

Джейсон лишь растерянно усмехнулся в ответ.

– Представляешь, меня тоже угораздило влюбиться. – Лесли уперла локоть в колено и уткнулась лбом в ладонь. – Безответно. Какой-то кошмар!

– Безответно? – переспросил Джейсон. – И что это за идиот?

– Никакой он не идиот, – несчастно пробормотала Лесли.

– Он обидел тебя?! – выпалил Джейсон. – Навешал лапши на уши?! Если так, только скажи. Я достану его из-под земли, будет знать, как дурачить лучших в мире девчонок.

Лесли грустно засмеялась.

– Какой ты заботливый. Нет, ничего плохого он мне не сделал. Я сама сваляла дурака, вообразила, будто у нас роман, а ему нужен был лишь собеседник. Чтобы привести в порядок мысли…

– Сочувствую, – сказал Джейсон после продолжительного молчания. – Послушай, а может, съездим чего-нибудь выпьем? Или просто покатаемся? Тебе не мешает развеяться.

– Нет, Джейсон, – ответила Лесли. – Спасибо, что беспокоишься. Знаешь, мне правда жаль, что… – Она запнулась. Слова перемешались в голове.

– Что? – глухим голосом спросил Джейсон.

– Что у нас с тобой никогда ничего не получится, – сказала Лесли, закрывая глаза. Хотелось сбежать из этого дома, из этого города, от самой себя.

– Я ведь ни на чем и не настаиваю, – с досадой и отчаянием произнес Джейсон. – А прокатиться предлагаю просто так, без всяких там…

– Не звони мне больше, ладно? – попросила Лесли, перебивая его. – Никогда не звони. Так будет лучше для нас обоих. – Она кашлянула. Говорить давалось с трудом. Джейсон молчал, но так напряженно, что, казалось, его молчание можно потрогать. – Я только теперь поняла, как все это тяжко… Удачи тебе.

Не дожидаясь ответа, она прервала связь. И, почувствовав, что не сможет просидеть целый день в одиночестве, набрала номер родителей. Отец ответил заспанным голосом.

– Какие у тебя планы, пап?

– Хотел выспаться, – пробормотал отец зевая. – Неделя была сумасшедшая.

– Прости, я тебя разбудила. – Лесли только теперь подумала о времени. Было, наверное, часов девять, не больше. – Можно я приеду?

– Конечно! – обрадованно воскликнул отец.

9

Лишь увидев его любимое страдальческое лицо, Лесли поняла, что в родительском доме ей тоже не найти утешения. Отец сердечно ее обнял и стал суетливо накрывать на стол, чтобы напоить дочь чаем, но заговорить намеревался явно о своем.

– Вчера вечером звонила мама, – в подтверждение ее догадки с усталым видом произнес он. – В пятницу у Ника был день рождения, а я так закрутился с работой, что совсем забыл о нем и не поздравил. Маме это, естественно, очень не понравилось…

Лесли уперлась локтями в стол и тяжело вздохнула, готовясь выслушать длинную и бессмысленную жалобную речь. Николас был старшим братом ее матери, о днях рождения зятя никогда не помнил и поздравлял его лишь тогда, когда Спенсеры устраивали праздник и приглашали гостей, в том числе и Ника с женой. Зачем мать требовала от отца, чтобы тот был крайне внимателен ко всем ее родственникам, Лесли ума не могла приложить. Но давно оставила попытки что-либо доказать – ей или ему.

– Начала с того, сколько добра все они мне сделали, – с ухмылкой проговорил отец, виновато сутуля плечи. – И пошло-поехало…

Он был человеком благодушным, прекрасно знал свое дело, но переводил теперь гораздо реже, в основном преподавал. Со студентами мог проявить твердость и отличался благоразумием – у него училась сестра одноклассника Лесли, – но в отношениях семейных ему никогда не хватало жесткости и он все время был вынужден в чем-то оправдываться.

– Назвала меня неблагодарной свиньей, сказала, что не перестает удивляться, как она со мной сошлась… Короче, все как обычно.

Рассел совсем другой, с горечью подумала Лесли. Не стал бы тратить время на столь пустые выяснения. Впрочем… Может, я его просто слишком плохо знаю, ведь их отношения с женой, он сам сказал, были примерно такие же. С женой… На душе вдруг стало до того тошно, что Лесли схватила чашку, обжигаясь сделала большущий глоток и прикусила губу, чтобы не потерять власть над собой. Отец ничего не заметил.

– Я все больше молчал. Что отвечать на такие нелепые обвинения? – говорил и говорил он.

Ему было достаточно того, что его слушают, ну или делают вид, что слушают. С ним было проще, чем с мамой. Той непременно хотелось, чтобы ее горячо поддерживали, а если собеседник помалкивал или, того хуже, пытался возражать, обижалась.

Может, я вообще приняла его за другого? – размышляла Лесли, изучая собственные руки. Выбрала, пленившись внешней мужественностью и сдержанностью, и позволила воображению превратить его в нечто необыкновенное, во что нельзя не влюбиться.

– Знаешь, иногда я задумываюсь: а зачем мне это все нужно? Взять бы и начать совсем новую жизнь и больше не тратить впустую столько бесценного времени. – Отец развел руками и сильнее ссутулился. – Увы и ах! Сделать решительный первый шаг никак не получается!

Рассела с Йоландой, наверное, удерживает друг с другом та же самая таинственная сила, подумала Лесли. Представлять их вместе было адской пыткой, но следовало переболеть этой напастью теперь же, чтобы скорее вернуться к прежней нормальной жизни.

Возможно ли это? – спросила у себя Лесли. Жить так, как до встречи с ним, будто ничего и не было. Она чуть заметно качнула головой, вдруг с ужасом осознав, что необратимые изменения произошли в ней самой и былую веселость не вернешь, как ни старайся. Отец снова не обратил на ее жест внимания.

– Видишь ли, все это слишком сложно…

Да, сложнее не придумаешь, мысленно согласилась с ним Лесли, вдруг понимая, что ее позапрошлогоднее потрясение в сравнении с сегодняшним просто пустяк. Занятие можно выбрать другое и увлечься им не меньше, чем прежним. Вложить же в грудь новое сердце – не отягощенное безответной любовью… Подобное случается лишь в сказках.

– В общем, мы снова разругались в пух и прах, – заключил отец свою речь, большую часть которой Лесли прослушала. – И я чувствую себя совершенно разбитым, а завтра, представь, тяжелый день.

Ты чувствуешь себя настолько разбитым в миллионный раз, подумала Лесли, не поднимая глаз. Значит, находишь в этом какое-то нездоровое удовольствие. Она упрямо сложила губы и приподняла подбородок. А мне такого счастья не нужно. Лучше буду всю жизнь дарить любовь собакам и чужим детям, а может, найду себе еще какое-нибудь применение. Растрачиваться же на мелкие ссоры, довольствоваться жалким подобием любви не желаю и не буду.

Отец как-то странно на нее посмотрел, будто только что заметил, что перед ним сидит давно повзрослевшая дочь и что на ее лице с непривычно бледными, не румяными щеками отражаются глубокие, противоречиво-щемящие чувства.

– А твои-то как дела? – спросил он.

Лесли усмехнулась про себя. Наконец-то подумал и обо мне! Ей уже начинало казаться, что до нее нет особого дела никому на свете.

– Учишься? Работаешь? – спросил отец.

– Ага. – Лесли охватило неодолимое желание прижаться к отцовской груди, рассказать о Расселе и попросить совета, но она поняла по его рассеянному взгляду, что думать он сейчас в состоянии только о личных горестях. – Можно я сегодня переночую здесь?

Отец кивнул, зачем-то вскочил со стула и заставил себя широко улыбнуться. Наверное, понял, что день сегодня у дочери особенный и что следовало сначала расспросить о ее делах, а уж потом делиться своими бедами или вообще о них не упоминать, и почувствовал себя виноватым.

– Конечно, можно! Она еще спрашивает! Буду очень-очень рад. – Он потер руки. – Вечером куда-нибудь поедешь?

Лесли покачала головой.

– Проведу целый день в обществе книжки. Надо хоть на денек позабыть обо всем вокруг.

Отец оживился.

– Тогда отдыхай, а вечером устроим праздник. Просто так, без повода. В конце концов, ты приезжаешь домой отнюдь не каждый день.

Лесли грустно улыбнулась, тронутая его попыткой загладить вину.

– Отличная мысль.

– Организацию я беру на себя, – с таинственным видом произнес отец. – Тебе достается роль желанной гостьи.

На сердце Лесли скребли кошки, но она негромко засмеялась. Взбодрившийся отец стал убирать со стола, а Лесли побрела в свою комнату. Родители специально ничего здесь не трогали, чтобы Лесли твердо знала, что в родительском доме ей всегда найдется место. Ковер с длинным мягким ворсом во весь пол, низкая мягкая кровать ярко-зеленого цвета и такое же бесформенное кресло-пуф, светлый компьютерный стол, стеллажи с книгами, комод, шкаф, болотные стены, исписанные афоризмами на немецком. Все оставалось в точности так, как было, когда восемнадцатилетняя Лесли вдруг решила зажить самостоятельной жизнью и упорхнула из-под родительского крыла. В шкафу даже висело кое-что из ее одежды, так что можно было спокойно оставаться здесь, когда бы ни пожелала душа, а наутро в свежих брюках и свитере ехать прямо отсюда по делам.

Пройдя к книжным полкам, она провела рукой по потертым корешкам и достала одну из книг, даже не посмотрев на название. Было глупо и пытаться переключиться мыслями на страдания и радости придуманных героев, но она уже сказала отцу, что мечтает почитать, и следовало создать видимость.

Мягкая кровать услужливо промялась, когда Лесли упала на нее с раскрытой книжкой в руке. Нестерпимо захотелось перенестись лет на десяток назад и взглянуть на жизнь с уверенностью, что стоит только захотеть – и покоришь любую вершину. Когда тебе шестнадцать, пребываешь в счастливом неведении и, хоть и терзаешься поисками истин, а прежде всего самого себя, даже не подозреваешь, насколько сложнее устроен мир, чем тебе кажется.

Где он сейчас? – подумала Лесли, снова давая волю слезам, но плача беззвучно, лишь содрогаясь всем телом. До сих пор милуется с Йоландой? Или отправил ее домой объясниться с теперешним мужем. Прости, наш брак был ошибкой! А может, она порвала с ним еще в понедельник, когда Рассел позвонил впервые после долгой разлуки. И с тех пор они снова живут вместе – Йоланда, Рассел, Том и Шелли. Да, конечно… По-видимому, все именно так и случилось. Почему я, глупая, не додумалась, что иначе и не могло быть. Упивалась своими фантазиями, ходила в блаженном бреду…

Ей вспомнилось, как, лежа на этой самой кровати, она еще подростком мечтала о том дне, когда в ее сердце поселится огромная любовь. Тогда казалось, что ничего другого больше никогда не понадобится. У нее и мысли не мелькало, что с появлением всепоглощающего чувства может прийти не рай, а сущий ад. И что жизнь обесцветится, а в душе что-то навек угаснет.

Она долго неслышно плакала, все представляя Рассела и Йоланду, пытаясь не думать о них и силясь что-нибудь понять. И не заметила, как провалилась в бездну глубокого целительного сна. А проснулась от скрипа приоткрывшейся двери и испуганно подняла голову.

– Ты спишь, Котя? – послышался шепот отца.

Котенком или Котей он называл ее в детстве. Теперь же вспоминал ласкательное прозвище, когда бывал с ней особенно нежен.

Лесли покачала головой, не понимая, где она и вечер теперь или утро, но зная, что стряслось нечто ужасное, отчего душа ныла даже во сне.

– Вроде бы уже не сплю. – Ее голос прозвучал хрипло и негромко. Взгляд упал на книжку, грозившую вот-вот упасть с самого края кровати. – Который час?

– Почти семь.

– Семь чего? – воскликнула Лесли, резко садясь и вспоминая про горе, столь внезапно обрушившееся на ее бедную голову.

– Вечера, конечно. – Лицо отца приняло забавное выражение. – Праздник начинается через четверть часа. Жду тебя в гостиной.

Он закрыл дверь, и Лесли снова растянулась на кровати. Вставать ужасно не хотелось – желаний вообще не было. Она с удовольствием пролежала бы так до утра, но не могла обидеть отца.

Поэтому с трудом поднялась, прошла к шкафу, открыла дверцы и посмотрела на свои старые одежды. Некоторые из них она не носила со школьных времен. Взгляд остановился на оранжевом, как апельсин, платье – длинном, узком, с разрезом на юбке сбоку.

– Праздник так праздник, – пробормотала она, снимая платье с вешалки.

В прихожей все лампы были выключены, а из раскрытых дверей гостиной лилось волшебное подрагивающее сияние. Свечи, тотчас догадалась Лесли. И не ошиблась. Свечей было множество: тонких и длинных, невысоких и толстых, в форме шаров, кубов, пирамидок. Одни стояли высоко, другие ниже – на шкафах, полках и столиках. За окном еще не стемнело, и отец задвинул шторы, поэтому обстановка была самая что ни на есть праздничная. Организатор сияя стоял у стола, на котором красовались свиная рулька, нюрнбергские колбаски с неизменными картофельным пюре и тушеной капустой и бутылка вина.

– Ух ты! – воскликнула Лесли, на миг забывая про свое бескрайнее несчастье. – Не зря я переоделась! Тут намечается настоящий пир!

– Да, – гордо ответил отец. – Хотел заказать пива, чтобы уж все было как полагается, но подумал: у меня в гостях дама, лучше выберу напиток поизысканнее.

Лесли села за стол, благодаря судьбу за то, что у нее есть любящая семья, пусть не без странностей.

– И замечательно! – воскликнула она, стараясь казаться веселой. – Лично мне пива совсем не хочется.

Отец наполнил бокалы и поднял свой.

– Auf Ihr Wohl![1] – с шутливой торжественностью провозгласил он.

Лесли сделала два больших глотка, и к ее бледным щекам прилила кровь. Это не поможет, с тоской сказала себе она. Обилие вина затуманивает голову и ломает жизни, но от любви, увы, не излечивает. Задумчиво полюбовавшись сквозь бокал с красной жидкостью на язычки пламени, она поставила его возле тарелки.

– Угощайся! – Отец широким жестом обвел заставленный блюдами стол.

Лесли есть не хотелось, но она кивнула и положила на тарелку колбаску.

– Может, какой-то повод все-таки есть?

Отец с довольным видом отправил в рот кусочек рульки.

– Повод нашелся – и даже не один, а целых три.

Лесли вопросительно шевельнула бровью.

– Во-первых, мне показалось, что ты сегодня необыкновенно грустная. – Отец загнул указательный палец. – И я решил: в лепешку расшибусь, но настроение единственной горячо любимой дочке подниму.

Раненое сердце Лесли согрел прилив дочерней любви. Она улыбнулась. Отец не стал задавать вопросы, и, наверное, так было лучше. Он загнул средний палец.

– Во-вторых, мне опять позвонила мама.

Лесли замерла с вилкой и ножом в руках, но тут же расслабилась, увидев веселые огоньки в отцовских глазах.

– Мы очень мило побеседовали, – сообщил он, загадочно улыбаясь. – Она даже попросила прощения за вчерашнее. Сказала, что, может, зря так носится со своими родственниками. И что погорячилась, назвав меня свиньей.

– Начет родственников я вам давно говорила, – сказала Лесли, медленно разрезая колбаску.

– В-третьих… – Отец загнул безымянный палец и многозначительно посмотрел на дочь. – Сегодня мне позвонил знакомый из «Даблдей» – откуда-то узнал, что ты переводила книжки, даже смотрел какие-то из твоих работ…

– Из «Даблдей»? – У Лесли перехватило дыхание, но пыл тотчас угас, как только она вспомнила, что заставило ее отказаться от любимого дела. – Ты не говорил, что там у тебя есть друзья…

– Мы познакомились совсем недавно. Это отец одного моего студента. – Отец положил себе капусты и пюре и взял второй кусочек рульки. – В общем, он сказал, что, если у тебя будет желание, ты могла бы с ними сотрудничать.

Лесли положила нож и вилку и прижала руки к груди, собравшись разразиться пламенной речью, но отец жестом попросил ее успокоиться.

– Я прекрасно помню ту гадкую историю. Но, пойми, мерзавцы встречаются на каждом шагу. Некоторые не то что переводы, книги выдают за свои собственные и спокойно купаются в славе, а настоящие таланты век живут в литературном рабстве. Если всякий раз, когда сталкиваешься с несправедливостью, бросать все свои начинания, не добьешься вообще ничего. – Он приподнялся, наклонился над столом и потрепал дочь по плечу. – Короче говоря, ты на досуге спокойно об этом подумай. А с тем переводчиком, чтобы очистить совесть, лучше свяжись и побеседуй или даже съезди туда. Заодно побываешь у Ричарда и Кэтрин.

Лесли вспомнила, насколько искренним казался Рассел, когда предлагал навестить ее друга вдвоем. Тогда он еще не знал, что к нему вернется жена, подумала она, глотая подкативший к горлу ком. Заметил ли что-нибудь отец, она не знала, так как, чтобы не расплакаться прямо за праздничным столом, боялась поднять глаза, а чтобы не дрожали губы, прикусила нижнюю. Он снова приподнялся, ласково пошлепал ее по руке и заговорил на постороннюю тему – стал рассказывать о жизни в колледже и о проделках озорников-студентов. Лесли не вслушивалась в его слова, но негромкий родной голос и волшебная обстановка вокруг в конце концов ее успокоили.

– Может, включим музыку? – спросил отец, уже поднимаясь со стула.

Лесли подумала: если он поставит «Лунную» Бетховена, я точно разревусь. Но отец взял пульт, включил телевизор и нашел первый попавшийся музыкальный канал. Взглянув на темнокожих рэперов, Лесли вздохнула с облегчением. Их композиция вызывала легкое раздражение, но тоску, слава богу, не усиливала.

Отец заговорил о чем-то смешном, и Лесли, слушая вполуха, время от времени улыбалась. О Расселе больше старательно пыталась не думать, но, заметив, что догорает одна из свечей, вдруг до боли ясно его представила. Серьезное лицо, внимательные глаза, морщинки на лбу и на щеках, небольшие залысины… Вечер при свечах уместнее проводить не с отцом, а с любимым, мелькнуло в мыслях. Она схватила бокал, сделала большой глоток и неожиданно для самой себя устремила на отца исполненный мольбы взгляд.

– Папа, пообещай мне одну вещь!

– Какую? – изумленно спросил он.

– Что будешь ссориться с мамой только в самых-самых крайних случаях!

Отец прищурился и встревоженно поинтересовался:

– Что с тобой сегодня? Все присматриваюсь и ничего не пойму… Ты случайно не заболела?

– При чем здесь это, папа? Я попросила дать обещание. – Лесли в отчаянии обхватила себя руками, будто на нее вдруг подули самые лютые в мире ветры. – На свете так мало любви, настоящей доброты, искренности… Надо беречь хотя бы то, что есть, – прибавила она совсем несчастным голосом.

Отец с тяжелым вздохом поднялся со стула, приблизился и обнял ее за плечи.

– Пообещать я ничего не могу, не все зависит от меня, Котя. Но буду очень-очень стараться.

Лесли прильнула к нему и опять беззвучно заплакала.

Она надеялась, что утром станет полегче, но новый день не принес перемен к лучшему. Гомон в коридорах колледжа, болтушки-студентки, щедрые на шутки и остроты ребята да напичканный знаниями лектор слишком не подходили ее нынешнему настроению, поэтому, с трудом пережив первое занятие, она незаметно ускользнула и поехала в детский сад. Но едва переступила порог, услышала чей-то визг и строгий голос Патриции и осознала, что в своей растерянности может недосмотреть за баловниками. Спасение следовало искать в чем-то другом.

Патриция встретила ее хмурым взглядом и зло ухмыльнулась.

– В чем дело? – спросила Лесли.

– Ни в чем, – враждебнее обычного ответила Патриция. – Чего ты ждешь? Раз приехала так рано, берись за работу!

Лесли стояла в дверях класса. Дети украдкой ей улыбались и неумело подмигивали. О чем-либо спрашивать, даже здороваться не решались, чувствуя воинственный настрой директорши.

– Послушай, я не… – пробормотала Лесли, не зная, что говорить. – Мне нездоровится… То есть, по-видимому, я сильно устала и хотела бы отдохнуть.

Патриция снова злобно усмехнулась.

– Догадываюсь, что у тебя за болезнь. И что за усталость. Ничего другого и не ожидала!

Лесли сдвинула брови.

– О чем ты?

Вместо ответа тетка впилась в нее сквозь стекла очков водянисто-серыми глазами. Лесли, ничего не понимая, покачала головой.

– Дай мне неделю отпуска. Я… не знаю… – Ей в голову пришла неплохая мысль. – Наверное, я сегодня же вечером полечу в Австрию. К маме. Через неделю вернемся вместе.

Губы Патриции опять презрительно скривились.

– Я тебя еще не отпустила, – ядовито заметила она. – Скоро День всех святых, надо подготовить праздник.

Лесли вскинула руку.

– Кстати, о празднике… – Она вспомнила про свою задумку помочь Ребекке, взглянула на более серьезного, чем обычно, Терри, представила выразительные глаза Рассела и прижала пальцы к дрогнувшим губам.

– Что ты хотела сказать? – Патриция взглянула на нее с подозрением.

Лесли покачала головой.

– Нет-нет, ничего… Об этом как-нибудь потом, ладно? А сейчас я пойду… Соберу вещи.

– Я тебя не отпустила, – чеканя слова, произнесла Патриция. – И не отпущу. – Она уперла руки в боки и прибавила более тихим зловещим голосом: – Кстати, что это за манера обсуждать столь серьезные вопросы в присутствии детей? Ты должна быть для них примером, примером во всем, понимаешь? – Она обвела племянницу многозначительным взглядом. – Стыдно и в высшей степени непрофессионально показываться им в таком виде.

– В каком? – Лесли растерянно подняла руку к волосам и только теперь вспомнила, что, вымыв их утром, даже не расчесала. Ее щеки, вчера мертвенно-бледные, теперь раскраснелись от волнения. Она опустила голову, заметила край рубашки, выглядывавший из-под свитера, и вспомнила о том дне, когда впервые увидела Рассела. Тогда у нее так же торчала рубашка, но оттого, что они играли с Терри – не из-за чудовищной рассеянности.

Патриция следила за каждым ее движением с нескрываемым злорадством. Лесли расправила плечи и вскинула голову.

– Если не дашь мне отпуска, я уволюсь, – как можно более твердо произнесла она.

Тут случилось непредвиденное. Четырехгодовалая девочка Молли, что сидела к Лесли ближе всех, вдруг вскочила со стульчика, порывисто подскочила к ней и обхватила ручками за ноги.

– Мисс Лесли!

Знала ли она смысл слова «уволиться» или просто почувствовала, что происходит, сказать было сложно. Следуя ее примеру, повскакали с мест остальные дети. Патриция велела всем сесть, громко застучала указкой по столу, пригрозила, что не поставит мультики, но ее никто не слушал.

Лесли, окруженная воспитанниками, присела на корточки и обняла всех вместе насколько хватило рук.

– Мисс Лесли! Мисс Лесли! – взволнованно повторяли дети. – Только не уходите совсем! Мы вас так любим!

– Милые вы мои, – бормотала Лесли, чуть не плача. – Не уйду, не уйду… Обещаю. Только немножко отдохну, наберусь сил…

Ее взгляд случайно встретился со взглядом Терри. Он смотрел на нее так, будто хотел сказать нечто важное, и забавно хмурил бровки. С ее губ чуть не сорвался вопрос: «Как поживает Рассел?», – но ей удалось вовремя пересилить свою слабость. Она выпрямилась и сказала, стараясь, чтобы в голосе не звучало боли:

– Все, ребятки, быстренько по местам! Ведь идет занятие! Пообещайте, что будете внимательно слушать мисс Пат и старательно делать, что она говорит!

Дети, торопливо возвращаясь к стульчикам и партам, ответили нестройным звонким хором:

– Обещаем!

– Молодцы! – Лесли перевела взгляд на Патрицию и посмотрела ей в глаза без тени страха. – Я уезжаю на неделю. Вернусь как раз перед Хеллоуином.

Патриция ничего не ответила.

Расселу казалось, что он сходит с ума. Лесли исчезла, не желала его больше знать и избегала с ним встреч. Что было вполне понятно…

Когда тем злополучным утром в прихожей зазвонил его сотовый и он вышел из гостиной, куда отнес Йоланду, она, позабыв о своей «больной» ноге, выскочила вслед за ним с воплем «дорогой!», который, ясное дело, услышала Лесли. Он попытался ей все объяснить, но голос зазвучал чертовски растерянно, и Лесли не захотела слушать.

Охваченный бешенством, боясь и думать о том, что Лесли его отвергнет, он велел Йоланде тотчас убираться. Она разразилась слезами и громкими признаниями. В былые времена то было его заветной мечтой – услышать из уст жены не ругань, а слова любви. Теперь же ее объяснения в вечных чувствах прозвучали неуместно, фальшиво, и впервые в жизни он испытал по отношению к матери своих детей нечто схожее с отвращением. Не желая к ней больше прикасаться – чтобы она снова не шлепнулась и не взвыла от притворной боли – и стремясь скорее встретиться с Лесли, он оставил Йоланду одну и поехал в гостиницу Марты. Девушка-администратор сказала, что Лесли нет. Вернется ли она сегодня или нет, никто не знал. Рассел спросил, может ли побеседовать с Мартой, но ему ответили, что хозяйка слишком занята. Он объяснил, что разговор его будет короткий и что это крайне важно, но администраторша лишь извинительно улыбнулась и не прибавила больше ни слова.

Чтобы не терять времени, он поехал к дому Лесли и долго звонил в дверь, но ему никто не открыл. Сотовый она упорно не включала, однако через каждые пять минут Рассел набирал ее номер вновь и вновь. Йоланды, когда он, совершенно потерянный, вернулся домой, уже не было. Номер домашнего телефона Лесли удалось без труда узнать в справочном, но она то ли не брала трубку, то ли ее правда не было. Рассел позвонил в отель Марты и заявил секретарше, что, если его не соединят с хозяйкой немедленно, он будет названивать целый день и всю ночь. Девица имела полное право тотчас положить трубку и обратиться в полицию, но, очевидно, растерялась и настороженно спросила:

– Как вас представить?

– Рассел Доусон. Я друг ее крестницы, Лесли Спенсер. Близкий друг…

– Минутку. – В трубке заиграла мелодия. Рассел не знал, что будет говорить, и даже не пытался заранее подобрать нужные слова. В голове стучала единственная мысль: найду ее, чего бы мне это ни стоило, и заставлю поверить.

– Алло? – послышался строгий голос Марты.

Неделю назад она была куда более приветлива, мелькнуло в голове Рассела, но задумываться о столь несущественных вещах не было времени.

– Я Рассел… Рассел Доусон. Помните меня?

– Прекрасно помню, – так же сдержанно ответила Марта.

– Мы договорились с Лесли, что сегодня вместе приедем в вашу гостиницу, но произошло чудовищное недоразумение, – торопливо проговорил Рассел, мечтая поскорее перейти к главному. – Мне сказали, что она уже уехала…

– Правильно, – с нотками негодования произнесла Марта.

– Не подскажете куда? Где я могу ее найти? Я должен срочно с ней поговорить.

– Ничего я вам не подскажу! – грозно повысив голос, заявила Марта. – И очень попрошу, – прибавила она тише и с мольбой, – оставьте Лесли в покое. Моя крестница – добрый, порядочный, достойный человек.

– Знаю! – выпалил Рассел, задыхаясь от волнения и желания все разъяснить. – И, клянусь вам…

– Забудьте о ней! – В трубке щелкнуло и послышались равнодушные гудки.

Рассел схватился за голову. Что делать?! Казалось, бедам и злоключениям не будет конца. Лесли будто испарилась, отношения с Йоландой напрочь испортились, а договариваться о встречах с детьми предстояло в любом случае с ней. Ничего, этот вопрос я так или иначе решу, подумал Рассел. В крайнем случае, обращусь в суд. Только бы найти Лесли…

Он целый день набирал ее номера, но ответа так и не получил, несколько раз съездил к ее дому, но там никого не было. А утром, ночь напролет промучившись без сна и покоя, поехал в детский сад, хотя и почти не надеялся на помощь Патриции или Келли.

Ему навстречу вышла директриса. Час был ранний, и в комнатах для игр и занятий царила тишина. Детей, наверное, еще кормили завтраками родители в собственных кухнях.

– Мисс Элбертсон… – выпалил Рассел, останавливаясь у порога и переводя дух.

– Мистер Доусон? – Она смерила его удивленно-пренебрежительным взглядом. – Так рано? А где Терри?

Рассел поднял руки.

– Я без него. Терри привезет сестра. Я по другому поводу.

В глазах Патриции блеснуло злобное торжество, будто она сразу догадалась, в чем дело, и уже представляла себе, как откажет странному визитеру в любой услуге, о какой бы он ни попросил.

– Понимаете, я должен побеседовать с мисс Спенсер, – медленно проговорил Рассел, раздумывая, не махнуть ли на эту затею рукой. Увы, другого выхода не было, следовало перетерпеть любые насмешки. – Но нигде не могу ее найти…

– О чем вам с ней беседовать? – сквозь зубы процедила Патриция.

– Гм… – Рассел запнулся. Упоминать о бывшей жене в разговоре с таким сухарем, как Патриция, было бы более чем глупо. – Уверяю вас, я не замышляю никакой низости…

Патриция рассмеялась издевательским смехом. И вдруг помрачнела.

– Да как у вас только хватает совести? – спросила она, испепеляя Рассела взглядом. – Впрочем, неудивительно. Какая она сама, такие у нее и дружки!

– Не смейте говорить о ней в таком тоне! – прогремел Рассел.

Патриция, будто не услышав его слов, многозначительно прищурилась.

– Помните, я попросила вас уделять мальчику побольше внимания?

Рассел не ответил. От предельного отчаяния, возмущения и невозможности что-либо изменить в нем все рвалось и бурлило.

– Так вот: лучше уж держитесь от него подальше, – заключила Патриция тоном оскорбленной добродетели. – Не подавайте дурного примера. – С этими словами она повернулась на низких каблуках и с гордо поднятой головой зашагала прочь.

10

Из сада Рассел снова поехал к Лесли домой, но дверь по-прежнему не открывали, а в окнах не горел свет. В каком она учится колледже, ни Марта, ни Патриция ни за что не скажут, а поговорить об этом с Лесли ему так и не довелось. Странно получалось: он многого о ней не знал, но чувствовал, что ближе нее у него нет никого в целом мире.

Пришлось ехать на работу ни с чем. Похоже на то, что Лесли вообще сбежала из Нью-Йорка, подобно тому, как после развода умчался на Аляску он сам. Надолго ли она исчезла, не навсегда ли, оставалось только гадать.

Работа снова не шла в голову, шуточки Уэйна злили, замечания Йоргенсена выводили из себя. Глядя в монитор и тщетно пытаясь сосредоточиться на чертежах, Рассел напряженно раздумывал, что теперь делать. А в половине пятого решительно поднялся из-за стола и выключил компьютер. Если Лесли все же не уехала, наверняка была в детском саду. Снова встречаться с Патрицией, терпеть ее осуждающе-укоризненные взгляды и ухмылки страшно не хотелось, но ничего другого не оставалось.

– Ты что, уже уходишь? – спросил Йоргенсен, глядя на него поверх очков.

– Да, хотел бы. Если ты не возражаешь. У меня срочные дела.

– Что ж… – Прежде чем дать добро, Йоргенсен, как и полагается начальнику, выразил всем своим видом: иди, но помни, что важнее работы дел не бывает. – Если срочные, то не возражаю.

Рассел в любом случае ушел бы. Состояние у него было такое, что хотелось послать ко всем чертям всю каждодневную суету. Уэйн повернул голову, и Рассел подумал: если отпустит какую-нибудь пошлость, я этого так не оставлю. Уэйн, видимо почувствовав настрой приятеля, лишь кивнул каким-то своим мыслям и снова переключился на дела.

Рассел понял, что Лесли в саду нет, как только вышел из машины и зашагал к парадному крыльцу. Даже в воздухе, что окутывал бело-розовое здание, как будто чего-то недоставало, а возвышавшаяся рядом церковь выглядела более задумчивой, чем обычно.

Глупости, попытался отмахнуться от странных мыслей Рассел, входя внутрь. В игровой шумели дети, но голоса их звучали не столь радостно, как при Лесли, и никто не смеялся. В дверном проеме показалась и тут же исчезла мрачноватая Келли, несколько мгновений спустя в коридор оттуда же вышла Патриция. Ее лицо выражало крайнее недовольство – видимо, Келли сказала ей, кто пожаловал.

– Мистер Доусон, вы за племянником? – ледяным голосом произнесла директриса.

Из игровой выглянули похожая на старинную куклу девочка, Эрни и Терри. Рассел сразу заметил, что племянник чем-то взволнован.

– Гм… Нет. За Теренцием приедет мама, то есть… моя сестра. А я хотел бы узнать насчет…

– Мисс Спенсер? – опаляя незваного гостя возмущенным взглядом, требовательно спросила Патриция.

– Да, – ответил Рассел. Не будь его потребность в Лесли столь ослепительно сильной, он, скорее всего, тотчас ушел бы и больше никогда не появлялся бы в царстве этой мегеры. Ему же даже не сделалось неловко, что, естественно, пуще прежнего разозлило Патрицию.

Резко повернув голову, она велела наблюдавшим на ними детям идти играть и сделала угрожающий шаг вперед, будто намеревалась вытолкать Рассела вон.

– Мисс Спенсер нет. И больше не будет.

Ее слова прозвучали как приговор. Как заверение в том, что не сегодня завтра наступит конец света. Что с ней? – в ужасе подумал Рассел. Может, что-то стряслось?

Он тоже сделал твердый шаг вперед, показывая, что ничуть не боится директрисы, и сокращая расстояние между ними до нескольких футов.

– Где она?

– Здесь ее нет, – задыхаясь от негодования, повторила Патриция.

Рассел заметил, что Терри, вновь показавшийся на пороге игровой, подает ему какие-то знаки, и в его сердце вспыхнула надежда. Его племянник был пареньком смышленым и, может, что-нибудь вызнал.

– Любой хоть самую малость порядочный человек после нашего утреннего разговора больше не осмелился бы здесь появляться, – процедила Патриция, сверкая стеклами очков. – Вы мешаете мне работать, сбиваете с толку детей и все это только для того, чтобы удовлетворить свои порочные низменные потребности!

Порочные и низменные! Ей не понять, что речь идет совсем о другом – о чувствах светлых и возвышенных. Едва заметно кивнув племяннику, Рассел сложил руки на груди и плотнее сжал губы, чтобы не сорваться и не нагрубить в ответ директрисе. Следовало дождаться, когда злыдня выговорится, и тотчас побеседовать с Терри.

– Бесстыдник! – выпалила Патриция, вкладывая в это слово всю накопленную годами досаду оттого, что за ней никто никогда так не бегал и что она до сих пор никому не нужна. – Немедленно уходите или я вызову полицию!

– Полицию? – Рассел сузил глаза. Поведение директрисы начинало смешить. – По-моему, я не делаю ничего противозаконного.

– Но нарушаете порядок в детском воспитательном заведении! – вдруг прокричала Патриция. Ее землистые щеки покрылись красными пятнами.

Рассел поднял руки, понимая, что спорить нет смысла.

– Я сейчас уйду. Но прежде, позвольте, переговорю с племянником. – Он повернулся к Терри и махнул ему рукой.

Мальчик тотчас сорвался с места и понесся через коридор мимо Патриции. Она не намеревалась уходить, наверное желала собственными глазами увидеть, как нарушитель спокойствия закрывает за собой дверь. Терри ее присутствие ничуть не смущало.

– Мисс Лесли… – проговорил Терри запыхавшимся голосом. – Она улетела. Или, может быть, еще нет. Она сказала: наверное, я сегодня же вечером полечу в эту… как же ее?.. – Его личико напряглось, бровки поднялись домиком. – В Африку? – Он неожиданно развернулся и крикнул, уже несясь назад через коридор: – Я сейчас!

Рассел, чтобы не встречаться взглядом с Патрицией, принялся рассматривать обитый линолеумом пол. Она пыхтела от негодования, но ему до нее не было особого дела. Улетела? Неужели правда в Африку? Откуда он все это узнал? – вертелись в голове мучительные вопросы.

Терри вернулся с листком бумаги в руке.

– Нет, не в Африку! Вот! – воскликнул он, протягивая листок Расселу. На белой гладкой поверхности чернели кривые буквы, выведенные маркером: «в Афстрию».

Рассел, не в силах сдержать улыбки, присел на корточки и протянул племяннику руку. Тот с серьезным видом ее пожал и прибавил:

– Она сказала, что вернется через неделю.

Вернется, утешительным эхом отозвалось в сердце Рассела. Он с благодарностью взглянул в глаза Терри.

– Ты очень мне помог, дружище. Побегу догонять нашу мисс Лесли. Может, еще успею.

Теренций, светясь от гордости собой, понимающе кивнул.

– Только беги поскорее. – Он нахмурился и выглянул в окно. – Уже ведь почти вечер.

Рассел быстро его обнял, выпрямился и, совсем позабыв о Патриции, выбежал в сгущавшиеся сумерки. Надо будет перевести его в другой детский сад, мелькнуло в мыслях. А то, чего доброго, старая карга станет ему мстить. И Лесли не должна больше страдать под начальством такой фурии. Только бы найти ее, только бы найти…

В какой ехать аэропорт – Кеннеди или Ла-Гуардиа, – он не имел понятия. Поэтому решил на всякий случай сначала проверить, нет ли Лесли дома. Ночевала она, по-видимому, у родителей или у друзей, но за вещами и документами должна была непременно заехать к себе.

Что у нее за дела в Австрии? – напряженно размышлял Рассел, ругаясь про себя, что на дорогах так много машин и что нет возможности ехать быстрее. Решила отвлечься от этой безумной истории? Или нашла какую-то подработку? Не напутал ли чего Теренций?

Перед глазами так и стоял образ Лесли. То смеющейся, то восторженной, то задумчивой. В ушах звенели переливы ее смеха и по-детски звонкий взволнованный голос. Казалось, если сегодня они не увидятся, будет незачем продолжать жить. Терри сказал, что она вернется, но где ее потом искать? – неустанно работала мысль. Патриция, может, указала ей на дверь, не зря же заявила: ее больше не будет. Сегодня! Надо найти Лесли сегодня же. Я успею, разыщу, главное успокоиться.

Он только сворачивал на улицу, где стоял ее дом, когда увидел, как она садится в такси и захлопывает за собой дверцу.

– Лесли! – вырвалось из груди, но она его, естественно, не услышала.

Такси тронулось с места, и Рассел прибавил скорости, чтобы догнать его и не отставать до самого аэропорта. Был час пик. Не потерять машину из виду в сущем автомобильном океане было не так-то просто, но Рассел упорно шел за ней следом и не сводил глаз с Лесли. Она не оборачивалась и не болтала с таксистом – сидела, чуть приподняв плечи, и смотрела вперед.

Страдает? – гадал Рассел. Возненавидела меня? Мечтает поскорее забыть? Или, может, уже забыла? Может, ее эта пылкость и головокружительно искренние взгляды были лишь забавой, мимолетной игрой? Зачем я ей нужен? Старше на целых двенадцать лет, разведен, отец двоих детей, с которыми год не общаюсь… Он крепче вцепился в руль, ловко обогнал улучившую минутку и втиснувшуюся между ним и такси «мазду» и, исполненный небывалой решимости, пробормотал:

– Нужен я ей или не нужен, надо еще выяснить. Так просто я не сдамся.

Лесли повернула голову, и у него замерло сердце. Почувствовала, что я еду за ней, что смотрю на нее? Но она лишь что-то сказала водителю и снова отвернулась.

Волнение Рассела возрастало с каждым мгновением. Минутами ему казалось, что невообразимое преследование лишь безумный сон. Искать Лесли, гоняться за заветной мечтой, которая чуть не стала явью и вдруг выскользнула из рук, пришлось более суток. Никогда прежде столь непродолжительный срок не тянулся как целая вечность, никогда прежде он не пытался удержать возле себя счастье с такой невиданной настойчивостью.

Такси сделало очередной поворот, и стало понятно, куда она держит путь: в аэропорт Кеннеди. Вздохнув с облегчением, Рассел немного расслабился, за что тотчас поплатился: такси успело прошмыгнуть вперед на желтый свет светофора, а Расселу пришлось затормозить – включился зеленый и на отмеченную белыми полосами дорожку хлынула толпа пешеходов.

– Черт! – выругался он, глядя на исчезавший среди других машин желтый автомобиль со знаками службы такси. Лесли упорно от него убегала. Все равно догоню! – с отчаянной, почти остервенелой напористостью пообещал он себе.

Толпа переходила дорогу, как назло, черепашьими темпами. Зеленый горел бесконечно долго, шум города вокруг вдвое усилился, будто издеваясь. Когда через несколько минут, показавшиеся неделей, Рассел наконец остановился на автостоянке, такси, привезшего Лесли, уже и след простыл. С бешено бьющимся сердцем он вбежал в здание аэропорта, чуть не сбив попавшихся навстречу не то китайцев, не то японцев. У киосков с газетами и прочими полезными в дороге вещами Лесли не оказалось, не оказалось и в ближайшем кафе, где ожидавшие своих рейсов пассажиры задумчиво потягивали кофе. Народу было видимо-невидимо, говорили тут и там на разных языках. Разноголосый гул отдавался в затуманившемся от волнения сознании Рассела зловещим грохотом. Крутя головой, он торопливо пошел через зал.

Еще каких-нибудь несколько минут – и она упорхнет навек, звучал в мыслях нещадный шепот, который страшно хотелось, но никак не получалось унять. Не отыщешь ее в этом море людей, тогда будешь век страдать в одиночестве…

Рассел столь напряженно всматривался в лица вокруг, так боялся, что пророчества чертового внутреннего голоса сбудутся, что у него зарябило перед глазами и глухо застучало где-то в области затылка. Когда от отчаяния из груди уже рвался безмолвный крик, взгляд вдруг упал на молоденькую женщину. Невысокая, с чемоданчиком в руке и большой дорожной сумкой через плечо, она шла впереди в том же направлении, стараясь никого не толкнуть и не задеть вещами.

– Лесли! – оглушительно громко выпалил Рассел. – Лесли, подожди! – Он ринулся за ней, пугая людей вокруг.

Высокая худощавая женщина отпрыгнула в сторону, крепко держа за ручки детей.

– Только взгляните, что делается!

Бизнесмен в добротном костюме и с газетами под мышкой осуждающе покачал головой. Рассел не видел никого, кроме Лесли.

Она на миг приостановилась, но даже не повернула головы и продолжила путь – более стремительно, как будто испугавшись. Рассел догнал ее и схватил за руку.

– Лесли, умоляю!.. Хотя бы выслушай меня!

Он заглянул ей в глаза и ужаснулся. В них не было ни всегдашнего блеска, ни задора, ни ожидания чудес. Отражались лишь страдание и боль, и, казалось, за время, пока они не виделись, его милая чудная Лесли повзрослела на несколько лет.

– Не надо, Рассел… – произнесла она глухим голосом. – У меня самолет… Я договорилась с мамой.

– С мамой? – Рассел, ничего не понимая, покачал головой. Мысли путались, в обилии чувств было уже не разобраться. Но он твердо знал одно: нельзя разжимать пальцы, нельзя отпускать ее, какие бы она ни привела доводы.

– Моя мама в Австрии. По работе. Я еду к ней, – короткими предложениями, стараясь не смотреть на Рассела, объяснила она.

– У нее неприятности? Нужна помощь? – хмуря брови, спросил он.

Лесли покачала головой и горько усмехнулась.

– Помощь нужна мне. Точнее, новые впечатления, – прибавила она более весело, в неудачной попытке казаться более стойкой.

Рассел, подумав о том, что причина ее горя в нем, не смог совладать с собой и крепко прижал ее к груди. Лесли на миг замерла, уткнувшись лбом ему в шею, но вдруг вся напряглась и вырвалась из его объятий.

– Оставь меня! Я не могу этого выносить, понимаешь? Слишком уж тяжело…

– Что тяжело, глупенькая? – убаюкивающе-нежным голосом произнес Рассел.

– Прошу тебя, не надо! – Лесли вскинула руки, потрясла ими в воздухе, беспомощно схватилась за голову, и ее глаза вдруг наполнились слезами, а губы дрогнули.

До Рассела вдруг дошло, что если действовать порывисто, повинуясь неразберихе чувств, то только все испортишь, что надо тотчас же стать самим собой. Мужчиной. Решительным, спокойным и твердым.

Темнокожему семейству – родителям и четверым детям в кричаще-яркой одежде – пришлось сделать крюк, чтобы обойти их. Отец возмущенно взглянул на Рассела: чего встали на пути? Ведь мешаете другим, неужели не ясно?

Рассел, никого не замечая, серьезно и продолжительно посмотрел Лесли в глаза.

– Все совсем не так, как ты думаешь, – сказал он возможно более ровным и внушительным голосом. – Выслушай меня, это крайне важно.

Лесли долго на него смотрела, очевидно не зная, как быть. Но в конце концов, загипнотизированная его уверенностью, медленно кивнула.

– Отойдем в сторону, – предложил Рассел. – Вот сюда.

Они приблизились к автомату с напитками, и Рассел купил стаканчик кофе.

– Выпей, быстрее успокоишься.

Лесли послушно опустила на пол чемодан и сумку, взяла стакан и, шмыгнув носом, сделала большой глоток.

– Замечательно! – Рассел насилу подавил в себе желание провести рукой по ее голове. Сейчас ей нужны были не ласки, а объяснения. Дабы ее чуткое сердце не заподозрило подвоха, он решил рассказать все без утайки, даже про то, как отнес Йоланду в комнату, и про ее признания.

Лесли слушала молча, но ее глаза все больше оживали. Между бровями то и дело появлялись складочки, губы то плотнее сжимались, то забавно наморщивались. Лишь закончив свой рассказ, Рассел осторожно взял ее за руку.

– Я два дня как угорелый носился по городу, искал тебя везде, где только ты могла быть, – пробормотал он, с любованием рассматривая ее пальцы. – Патриция своим укоризненным взглядом чуть не прожгла во мне дыру. Марта попросила оставить тебя в покое и бросила трубку.

– Я сказала ей, что у тебя жена… – несмелым полушепотом произнесла Лесли, глядя в стаканчик, из которого не выпила больше ни глотка.

– Я разведен, Лесли! – воскликнул Рассел, вновь давая волю чувствам. Главное было сказано, оставалось лишь молиться, что Лесли его примет. – Разведен совершенно официально и, знаешь, после вчерашнего происшествия понял, что свободен от Йоланды полностью. – Он прижал руку к груди. – Сердцем. В нем теперь совсем другие чувства. И они гораздо более яркие, волнующие, дарят столько надежд… Я и не думал, что такое бывает. – Он усмехнулся, немного стыдясь своей горячности. – Все эти чувства к тебе, Лесли…

Лесли казалось, что у нее вот-вот подогнутся ноги и она упадет, столь неожиданным было появление Рассела, столь поразили и обескуражили объяснения, прозвучавшие невероятно и вместе с тем очень правдиво. Она смотрела в его серьезные честные глаза и безумно хотела ему верить, но сердце еще жгла горечь страдания, а при воспоминании о вчерашнем утре по спине снова и снова пробегал морозец. С той роковой минуты прошла словно целая жизнь.

Рассел сжал ее руку и взволнованно сглотнул.

– Не знаю, как об этом рассказать… Не найду нужных слов. В общем, когда ты рядом, я совсем по-другому себя ощущаю и мир вокруг будто становится красочнее, многограннее… Когда появилась ты, я вдруг будто очнулся от многолетней дремы и понял, что живу не зря, что появился на свет для некой великой цели. – Он снова растерянно усмехнулся. – Наверное, путано объясняю. И, может, не вызываю подобных чувств в тебе. Тогда… прости. И забудь обо всем.

Душа Лесли кричала: у меня к тебе бездна чувств. И забыть я не смогу ничего, особенно тот поцелуй. Но она лишь неуверенно покачала головой, опасаясь снова обжечься. Рассел забрал у нее стаканчик, поставил его на торговый автомат, взял ее за вторую руку и долго вглядывался в лицо, пытаясь угадать, о чем ее мысли.

– Если же… я тебе хоть немного нужен… Если все, что у нас было – разговоры, откровения, духовная близость… Если все это имеет для тебя какое-то значение…

Он кашлянул, опустил глаза и крепче сжал ее руки. По-видимому, говорить ему было невероятно сложно. А ведь минуту назад он прекрасно владел собой, подумала Лесли, с жадностью изголодавшегося в беготне и играх ребенка рассматривая каждую его черточку. Родной мой, любимый…

– Если все это имеет для тебя хоть какое-то значение, – повторил Рассел, не поднимая глаз, – тогда, прошу, останься. Хотя бы не бросай меня…

Лесли еще мгновение-другое смотрела на него, смакуя разливающееся по груди живительное тепло и боясь поверить в невероятное.

Рассел напряженно ждал. Она слышала его дыхание, чувствовала стук сердца. Люди вокруг спешили улететь по делам или в отпуск, что-то обсуждали, о чем-то спорили. Жизнь шла своим чередом, на пятачке же, где стояли он и она, время как будто застыло.

Лесли медленно достала из кармана телефон и, не посмотрев на часы, набрала номер матери.

– Алло? – послышался из трубки ее бодрый голос.

– Мама, я… опоздала. Опоздала на самолет, – произнесла Лесли.

– Как это опоздала? Ты сказала, вылет в семь тридцать. И что из дома выедешь пораньше… Ты где? В аэропорту Кеннеди?

– Да, – ответила Лесли. Правдоподобной лжи не придумывалось. А рассказать правду она не могла, ведь сама еще не вполне понимала, что происходит и чем закончится эта столь неожиданная и столь горячо желанная встреча.

– Значит, у тебя еще уйма времени, – озадаченно констатировала мать. – У вас только шесть двадцать. До взлета больше часа, лапуль!

– Правильно, – сказала Лесли, растерянно кивая и глядя в пол. – До взлета больше часа…

Рассел, вдруг все поняв, притянул ее к себе и так крепко обнял, будто она была его единственным ребенком и едва не погибла прямо на его глазах, но чудом уцелела. Трубка чуть не выпала из ее руки.

– Лапуль? – настороженно позвала мать. – Что там у тебя происходит?

Лесли немного отстранилась, чтобы можно было говорить.

– Я потом все объясню. Ладно, мам? Скучаю, жду дома. – Она убрала телефон в карман и, позволяя загнанным в угол чувствам выплеснуться наружу, обвила руками крепкую шею Рассела.

– Ты мое спасение, моя награда, моя сбывшаяся мечта, – горячо и пылко зашептал он ей на ухо. – Лесли… Моя сладкая Лесли…

Наевшись фруктовых салатов, желе и мороженого, Терри, Том и Шелли отводили душу в просторной игровой зоне. Ресторан был специальный, для детей, поэтому все здесь – меню, посуда, форма столиков и ламп, даже костюмы официантов – поражало воображение многоцветием и сказочностью.

– По-моему, Терри в последнее время стал совсем другим. – Лесли прекрасно вписывалась в обстановку. Тоже вдоволь налакомившаяся мороженым, она сидела на высоком ярко-красном табурете и с улыбкой наблюдала, как Теренций, Том и Шелли лазают по горкам подвесного лабиринта. – Чаще смеется, больше играет с другими детьми, бегает, шумит.

– Да, я тоже заметил, – ответил Рассел. Он смотрел то на нее, то на детей и казался совершенно счастливым.

– Может, это потому, что Ребекка теперь работает в садике? – предположила Лесли.

Патриция, узнав о том, что Рассел имеет полное право ухаживать за ее племянницей, как будто устыдилась своего поведения и теперь, как ни удивительно, старалась быть помягче. С Лесли, с другими подчиненными, а главное – с детьми. Поэтому Терри не стали переводить в другой детский сад, а Лесли по-прежнему работала под началом тетки во второй половине дня, хоть уже и склонялась к мысли, что должна вернуться к переводу и планировала в ближайшие дни встретиться с отцовским знакомым из «Даблдей».

Задумку привлечь к организации праздника Ребекку Байлджер Патриция приняла настороженно, но, услышав, как та играет, сама предложила ей постоянную работу. Ребекка, едва не прослезившись, без раздумий согласилась.

Рассел медленно кивнул.

– Да, отчасти дело в Ребекке. Он же мальчишка на редкость сообразительный, прекрасно видит, что мать воспрянула духом. И рад больше бывать с ней рядом. Все благодаря тебе. – Он наклонился и коснулся губами виска Лесли, в том месте, где едва виднелась голубая змеистая венка.

Она прижалась щекой к его плечу, на миг замерла и чуть отстранилась.

– Почему ты сказал «отчасти»? Терри радуется и чему-то еще?

Лицо Рассела сделалось загадочным.

– Сбываются его мечты. Он открыл мне на днях свой секрет.

– Какой? – с детски неприкрытым любопытством спросила Лесли.

– Терри давно мечтает, чтобы у его мамы появился муж. А с тех пор, как я развелся, – и чтобы у меня была жена.

К щекам Лесли прилила краска. Она пожала плечами, не зная, как себя вести, и страшно смутилась.

– По его мнению, вторая его мечта скоро осуществится, – с невозмутимым видом проговорил Рассел.

Лесли засмеялась, неловко маскируя свою растерянность.

– Он читает слишком много сказок. А в большинстве из них в этом и заключается смысл. В самом конце принц и принцесса женятся, чтобы жить долго и счастливо.

– А для тебя это разве не важно? – вдруг посерьезнев, спросил Рассел. – Ты же сама говорила…

Он смотрел на нее так пристально, что она совсем сконфузилась и потупила голову.

– Что говорила?

– Что хочешь создать крепкую здоровую семью?

– Ну да… говорила. – Лесли снова пожала плечами. Рассуждать на эту тему тогда, когда их не связывала столь головокружительная близость, было куда проще. – И да… хочу.

Рассел бережно, будто страшась поцарапать белую кожу, провел пальцем по ее щеке.

– Я люблю тебя, Лесли, – вдруг просто и с дурманящей нежностью в голосе сказал он.

Лесли на миг обмерла. Никогда прежде они не произносили этих слов – незатейливых, повторенных миллионы раз тысячами влюбленных. В Нью-Йорке, на Аляске, в Австрии… Сегодня, вчера, несколько веков назад. До этой минуты объяснения были как будто не нужны – говорили сами за себя пламенные взгляды, жаркие объятия и обжигающие поцелуи. Их с того вечера, когда Рассел разыскал ее в аэропорту, было бескрайнее море.

Она и не подозревала, что избитое «я тебя люблю» из его уст прозвучит столь дивно, по-новому и так согреет сердце. Не знала, что подсознательно ждала этого мгновения, быть может, всю свою жизнь. Как хорошо, что он сказал о любви именно теперь, когда кругом щебетали дети, звучал их беспечный смех и так хотелось дышать полной грудью, жить, рожать собственных детей. От единственного в мире мужчины. Рассела Доусона.

Она смотрела на него неотрывно секунду, другую, третью… И вдруг с отчетливостью, от которой закололо в кончиках пальцев, ощутив, что они двое – одно целое, медленно наклонилась и коснулась губами его губ. И произнесла впервые в жизни, но с ошеломительной легкостью, будто эти слова все время были на устах и только ждали своего часа:

– И я тебя люблю.

Примечания

1

За ваше здоровье! (нем.)

Content

Джулия Тиммон
Не размениваясь по мелочам

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Примечания