Тибор Фишер

Классно быть Богом (Good to Be God)

Глава 1

Луизе

Ты знаешь, когда все плохо. Все плохо, это когда ты звонишь знакомым, и никто тебе не перезванивает. Все плохо, когда ты приходишь домой и видишь, что воры выбили дверь в квартиру, украли только замок (единственную более или менее ценную вещь во всем доме) и оставили тебе записку, в которой советуют “взять себя в руки и уже что-то делать”.

Это совсем не смешно, когда происходит с тобой.

Я долго пытался жить честно, как порядочный человек. Я действительно очень старался. Но все без толку…

– Ну, рассказывай, – говорит Нельсон.

Мы с ним не виделись несколько лет. Он ждал меня в китайском ресторане, терпеливо листая меню. Старых школьных друзей мы всегда представляем себе такими, какими они были раньше, и меня удивило, что Нельсон не просто не опоздал, а пришел раньше. Для него это было противоестественно.

Нельсон был школьным другом, который нравился моим родителям. Уже тогда, в нежном возрасте, он мастерски манипулировал людьми, и мои предки могли быть спокойны за будущее страны, когда Нельсон, всегда аккуратно причесанный и умытый, здоровался с ними подчеркнуто вежливо. В отличие от остальных моих школьных друзей, которые только мычали себе под нос что-то нечленораздельное. Моя мама всегда была рада Нельсону, и я, в общем-то, тоже был рад, но значительно реже.

Лишь однажды у мамы возникли какие-то подозрения. Как-то вечером, когда Нельсон заехал за мной, и я уже собирался выходить, она удивленно спросила: “А ему еще не рановато водить машину?” Наверное, потому, что у Нельсона тогда не могло быть водительских прав. Чтобы их получить, ему надо было быть на два года старше, но поскольку это была угнанная машина, вопрос наличия прав не имел первостепенного значения.

Мы с Нельсоном и Биззи катались по южному Лондону. Когда тебе только исполнилось пятнадцать и ты рассекаешь по городу в угнанной тачке – такого пронзительного удовольствия от поездок на автомобиле ты не получишь уже никогда в жизни. Мы останавливались у какого-нибудь ресторана и заказывали дорогую еду (креветочный коктейль, бифштекс, шоколадный торт с вишней), за которую Нельсон расплачивался одной из украденных кредиток. Подобным образом мы развлекались достаточно часто, и только однажды нарвались на неприятности, да и то не с полицией и не с проницательными официантами, заподозрившими неладное. Нельсон – обычно внимательный и аккуратный водитель – случайно подрезал микроавтобус, набитый какими-то бешеными бугаями, в два раза нас старше, в два раза мощнее и имевшими численное преимущество в те же два раза. Они гонялись за нами почти целый час, и я в первый раз в жизни увидел, как Нельсон испугался. Первый – он же последний.

– Как жизнь? – интересуется Нельсон. Нормальный, вполне ожидаемый вопрос.

Но сейчас у меня в жизни такой период, когда подобных вопросов хочется по возможности избежать.

– Хорошо, – отвечаю. Мы оба знаем, что это неправда.

В каждой школе есть свой Нельсон: гадкий мальчишка, который звонит в школьный секретариат и сообщает о бомбе, подложенной в здание; который ворует из сумок учителей конверты с экзаменационными билетами; который ездит на каникулы во всякие экзотические страны, причем дорогу туда ему оплачивают какие-то совершенно незнакомые люди, а дорогу обратно – иностранное правительство, согласно установленным правилам депортации нежелательных элементов. В возрасте от двенадцати до восемнадцати лет Нельсон имел все шансы надолго засесть за решетку. Я так думаю, не проходило и дня, чтобы он не совершал хоть какого-нибудь уголовно наказуемого деяния. И тем не менее он ни разу не загремел в полицейский участок – у нас в Англии. Нам всем казалось, что он был рожден либо для виселицы, либо для славы самого знаменитого мошенника всех времен и народов. И что стало с Нельсоном в итоге? В итоге жизнь выбила из него всю дурь.

Женатый, отец двоих детей, Нельсон работает торговым представителем какой-то компании, производящей наручники. Вообще-то компания производит и другие товары, но наручники – ее главная специализация. Нельсон рассказывает мне парочку пикантных историй о своих заморских клиентах, которые, к примеру, требуют, чтобы компания вернула им деньги, если кровь засыхает в замке наручников, и их потом невозможно снять с тел.

Мы с ним родились в один день, а это значит, что он как бы мое отражение, но в кривом зеркале. Мы вспоминаем ту ночь, когда нас едва не прибили. Вспоминаем все наши самые отчаянные проделки. Посмеяться над ними как следует можно только, когда мы вместе. Для этого мы и нужны друг другу. Мы видимся с кем-нибудь из школьных приятелей? Нет, не видимся. Уже много лет. Но даже если бы и виделись, ничего интересного они бы нам не рассказали. Когда тебе сорок, жизнь небогата событиями.

Не то чтобы я сильно нуждаюсь в напоминании, но когда я смотрю на Нельсона, то лишний раз убеждаюсь, насколько суров и тяжел этот подзатянувшийся марафон. Причем Нельсон, он не дебил и не лентяй.

– За последние четыре года я даже рубашки себе не купил, – сетует он.

Его дочь хочет стать врачом, и он копит деньги ей на обучение. Мы оба высказываемся в том смысле, что цены сейчас – это ужас, а не цены. И особенно на еду. Он с трудом может позволить себе скромный ужин в дешевом китайском ресторане, а для меня это вообще недоступная роскошь. Это и есть средний возраст мужчины: меньше волос, больше скаредности.

– Почему во всех китайских ресторанах такой дрянной кофе? – риторически вопрошает Нельсон, тыкая ложечкой в бурую жидкость у себя в чашке. – Я в парикмахерской не был сто лет. Меня жена стрижет. – Он изображает пальцами движения ножниц. Может, старение – это обратный процесс? По-настоящему ты живешь лишь в промежутке от двадцати до тридцатника: что-то делаешь, как-то крутишься, пытаешься чего-то добиться. А потом на тебя вдруг начинает валиться все разом, и этот завал уже не разгрести, и ты вновь возвращаешься в детство – только в усталом, выдохшемся варианте, – когда нельзя делать, что хочется, и кто-то, кто даже не знает, как это делается, стрижет тебе волосы.

Но, как бы там ни было, я в этой гонке иду последним. Да, Нельсон платит огромный процент по закладной, но у него есть закладная. У него паршивая работа, но она все-таки есть. Пенсионное обеспечение в перспективе. Двое детей. У всех наших знакомых, даже у самых тупых и во всех отношениях неприятных, есть хоть что-то.

– Давай я сам расплачусь за ужин, – предлагает Нельсон, и я даже и не пытаюсь выступить с притворными возражениями. На всякий случай. А то вдруг он передумает.

– Ну, а с бабами у тебя как? – интересуется Нельсон.

– Да никак.

Нельсон ждет, что я как-то конкретизирую свой ответ, но я молчу.

– М-да, брат, что-то тебе не везет…

Если ты сам утверждаешь, что ты невезучий, это может быть правдой, а может быть и неправдой. В Палате мер и весов нет эталона для измерения степени человеческого везения, и, как правило, размышления о собственной невезучести – это не более чем проявление жалости к себе. Но когда друзья начинают высказываться в том смысле, что тебе наглухо не везет, это уже серьезный повод для беспокойства.

Мы сидим и молчим. Ждем, когда официант вернет Нельсону карточку.

– На той неделе лечу в Майами, – вздыхает Нельсон.

– А чего так грустно?

– Если бы я летел в отпуск, все было бы весело. Но я-то еду работать. Вот представь: утром садишься в машину и мчишься в аэропорт, причем вся дорога – сплошной психоз, потому что у нас вообще не умеют ездить. То есть, ты еще даже не сел в самолет, а уже весь на нервах. Потом целый день в самолете, потом четверо суток в гостиничном номере с перерывами на раздачу наших визиток потенциальным клиентам… кстати, сотрудникам правоохранительных органов, которые на этих своих конференциях отрываются по полной программе, если знают, что это им сойдет с рук… и которые в общем-то сами знают, где найти нашу продукцию, если она им понадобится. Пить мне нельзя, у меня печень. В общем, четыре дня дохнешь от скуки, потом – еще день в самолете, причем рейс, как обычно, задержат… потом прилетаешь совершенно разбитый, садишься за руль, едешь домой, по дороге опять психуешь, потом приезжаешь домой, и жена прямо с порога начинает сверлить тебе мозг, потому что ты был в Майами, а она не была.

В обеденный зал входит тощий китаец с огромной сумкой через плечо. Вынимает из сумки пачку пиратских БУБ, предлагает их посетителям ресторана. Дядька вообще не говорит по-английски. У меня такое впечатление, что он даже не понимает, где находится.

– Я бы с радостью съездил вместо тебя.

Это я так шучу. Нельсон внимательно глядит на меня.

– А почему нет? – Он предельно серьезен. – Слушай, а правда, езжай. Будешь мной.

– Как я могу быть тобой? И потом, у меня паспорта нет. Я его потерял.

– Ты все-таки подумай, – продолжает Нельсон. – Знаешь, чего я хочу? Я хочу выспаться. По-настоящему. Так, чтобы спать до обеда. Потом, может быть, выйти проветриться, сыграть партию в гольф. Хотя бы недельку! Я даже думал сказаться больным, чтобы не ехать в Майами. А тут такой случай… Действительно, поезжай вместо меня! Поживешь в хорошем отеле, раздашь с десяток визиток, оторвешься по полной программе.

– А как же паспорт?

– Возьми мой.

– Мы с тобой не похожи, – говорю я, а потом смотрю на Нельсона и понимаю, что хотя мы с ним, конечно, не близнецы-братья, но мы оба побриты налысо, и у нас у обоих совершенно невзрачные унылые лица, слегка заплывшие жирком… и потом, кто вообще смотрит на фотографии в паспортах?!

Чем больше мы обсуждали эту бредовую идею, тем менее бредовой она нам казалась. Нельсон дает мне свой паспорт и кредитку, а я еду в Майами и создаю видимость, что я – это он.

– А что это будет: ката, шест или отсос? – уточняю я.

– Только ката. У нас все строго: без шеста и отсоса.

В жизни всякого торгового агента, независимо от того, какую компанию он представляет и что именно продает, неизбежно случаются две вещи. Первое: тебя посылают на торговую ярмарку в каком-нибудь жутком немецком захолустье, в крошечном городишке с непроизносимым названием. И второе: тебе приходится усиленно угощать выпивкой тех, кто не прочь угоститься. Это самый начальный уровень. А дальше все будет зависеть от политики компании. Можно ограничиться раздачей каталогов (”чуток подКАТАть клиентуру”), а можно водить перспективных клиентов по стриптиз-клубам (”наблюдать за повадками пташек”), а в правильном городе – и по борделям (процедура “прочистки труб”). Торговля, как сие ни печально, бизнес незамысловатый и неизощренный. Как-то раз моя бывшая компания наняла струнный квартет, чтобы он играл у них в павильоне на выставке-ярмарке. Больше они так не делали.

Мы с Нельсоном еще долго стоим снаружи, никак не можем расстаться. Обозреваем мрачную унылую улицу, в конце которой топчутся шестеро подростков в балахонах с поднятыми капюшонами. Молодежь направляется было к нам, но потом резко сворачивает в прямо противоположную сторону. Это действительно бодрит, когда ты выходишь на улицу в компании старого друга, на которого можно рассчитывать, если что. Нельсон сам никогда не дрался, но и не избегал драки. В совершенстве владея приемом изнурения противника за его собственный счет, Нельсон просто подставлял себя под удары, пока нападавший не утомлялся его дубасить. И хотя его вечно лупили, он ни разу не бросил меня, не сбежал. Ему самому это не нравилось, но он не бросил меня. Ни разу.

– Ну ладно, давай. Береги себя, – говорит мне Нельсон на прощание. – Кстати, имей в виду, комиссионное вознаграждение ты не получишь.

Я возвращаюсь к себе. Мое обиталище угнетает меня даже в лучшие времена, потому что паршивая съемная комната в совершенно паршивом районе просто по определению не может вызвать у человека никаких позитивных эмоций. И потом, человека всегда угнетает, когда он приходит в пустой неуютный дом. Мне не хочется сюда возвращаться. И никому не хотелось бы. Никому.

Как всегда, у подъезда сидит пожилой краснорожий алкаш, сжимая в руке банку с пойлом. Меня всегда поражает, что он еще жив. С таким багровым лицом люди уже не живут. Разница между нами невелика (и сокращается с каждым днем). Но что меня бесит больше всего, у него как-то так получается растянуть деньги, чтобы их хватало на выпивку на всю неделю (а я до сих пор не изжил в себе слабость к еде). Плюс к тому, он доволен и счастлив, и не парится по пустякам. В отличие от всех остальных алкашей, нарков и нищих бомжей – шумных, докучливых и приставучих, – которыми буквально кишит наш веселый район, этот старый синяк просто тихо сидит с безмятежной улыбкой и наслаждается жизнью. Это, знаете ли, раздражает. Да, я выгляжу лучше, и одеваюсь чуть-чуть поприличнее, и мне есть чем заняться в течение дня, но что касается всего остального… в общем, похоже, все идет к тому, что я стану его потенциальным преемником, поскольку в данный момент шансов найти хоть какую-то работу у меня явно не больше, чем у Его Краснорожего Преосвященства. Нет ничего более разрушительного для личности, чем затянувшийся период без работы при отсутствии всяческих перспектив.

Я чуть было не отказался от мысли позвонить Нельсону, потому что, когда все плохо, по-настоящему плохо, как-то не хочется притворяться, что все еще можно исправить. Потому что ты все равно ничего не исправишь. Если тебе ничего не нужно, кроме водонепроницаемого отсека, ты бы еще смог кое-как удержаться на плаву. Но тут возникают вопросы о деньгах, женитьбе, работе, здоровье и собственном доме…

Я не страдаю завышенным самомнением: понимаю, что не блещу интеллектом. Не знаю ни одного иностранного языка, не помню дат великих исторических сражений. Моих познаний в технике хватает только на то, чтобы самостоятельно сменить масло в автомобиле. Я не пою. Не танцую. Откровенно паршиво играю в гольф, но… но я всегда был уверен, что во мне есть какая-то искра, какой-то скрытый талант, пусть даже совсем-совсем скромный. Но, опять же, тогда возникает вопрос. Всякий раз, когда ты возвращаешься в свою паршивую комнату, к своей пропитанной потом постели, у тебя возникает вопрос: если ты такой умный, чего же ты такой бедный? И что ты забыл в этой вонючей дыре?

На самом деле, у меня просто не было выбора, кроме как принять предложение Нельсона. Потому что мне нужно хоть что-то делать. Если бы он предложил мне в течение недели по три раза в день чистить его унитаз, я бы с радостью согласился. Делать хоть что-то – это все-таки лучше, чем не делать вообще ничего. Нельсон, может быть, спас мне жизнь.

Лампочки – это в общественных туалетах. Так мне сказали в мой первый день на работе. Лампы накаливания. Осветительные приборы. Но только не “лампочки”. Во всем остальном работа агента по сбыту в компании, торгующей источниками искусственного освещения, напоминает спринтерский забег, когда сотая доля секунды решает судьбу золотой медали: если ты разбираешься в предмете хоть чуточку лучше, чем твой покупатель, считай, что контракт у тебя в кармане.

Я хорошо делал свою работу. Не блестяще. Не так чтобы великолепно. Но очень неплохо. В детстве и юности я, разумеется, не мечтал стать агентом по сбыту в компании, торгующей осветительным оборудованием, но за пятнадцать лет непрестанных хождений по фабрикам, офисам, магазинам и общеобразовательным школам, где мне приходилось карабкаться на стремянки и производить измерения, я понял, что мне подходит эта работа. А потом наша компания резко пошла в гору, и начальство решило, что им нужен еще один агент по сбыту. Проводить собеседование с соискателями поручили мне.

Некоторые из них явно наслаждались самим процессом. Они с упоением унижались и выворачивались наизнанку, лишь бы их взяли в компанию. Но меня это не возбуждало. Мне не нравилось проводить собеседование с этими, по большей части, приятными людьми, которые так отчаянно стремились получить работу. Потому что я знал: мне придется выбрать кого-то одного, а остальным отказать. Кларинда явилась на собеседование в мини-юбке. Такой короткой, что я не мог на нее смотреть.

Она была из Сингапура. Самая компетентная из всех соискателей. Самая напористая и безжалостная. И в мини-юбке. Осветительный бизнес считается по большей части мужским, и хотя Кларинда была не единственной женщиной в данной сфере, она, безусловно, была самой яркой и привлекательной. А потом, как это всегда и бывает, резкий подъем деловой активности столь же резко пошел на спад. Это очень обидно, когда тебя увольняют с работы, потому что ты вдруг оказался лишним. И обидно вдвойне, когда тебя увольняют, а на твое место берут человека, которого ты сам же и нанял. Я был старше и опытнее, но Кларинда осталась, а я ушел. Или, вернее, меня ушли. Я не думаю, что ее мини-юбка стала решающим фактором – рискну предположить, что дело решило то немаловажное обстоятельство, что Кларинда жила с юристом, считавшимся лучшим в городе специалистом по трудовому праву.

Разумеется, потеря работы – еще не повод считать, что жизнь кончена. Но в моем случае эти понятия были вполне равнозначны. Помните, как огромный, сверкающий космический аппарат стоимостью в миллиард долларов развалился на части из-за крошечного кусочка пены?

Не буду вас утомлять долгой историей. Выделю лишь основные моменты: неудачное вложение в акции, развод, пожар, жалобы медицинского характера и диагноз, о котором не то чтобы стыдно, но как-то не принято рассказывать посторонним, адвокаты и тяжбы, – такая вот краткая выборка из каталога капитального невезения. Отвернешься буквально на две секунды, и той штуки, которую ты называл своей жизнью, уже нет как нет. А можно, наверное, и не отворачиваться: она ускользает прямо у тебя из-под носа, и ты только бессильно глядишь ей вслед и потихоньку впадаешь в депрессию. У меня даже нет ни одной забавной истории на тему: “Как мне не везет”. Самое меньшее, что может сделать судьба для таких невезучих людей – это устроить какой-нибудь курьез, чтобы потом было над чем посмеяться. Но мне и тут не повезло.

В мире есть города, которые созданы для тебя. Может быть, ты об этом не знаешь, но они есть. И они тебя ждут.

На паспортном контроле я встаю в очередь к окошку, за которым сидит хмурый дядечка в форме. У него уныло обвисшие усы, и он явно страдает разлитием желчи и хронической злобой на все человечество. Это становится очевидным, когда он начинает мурыжить двух венесуэлок, вполне безобидную маму и дочку. Просто сидит и вообще ничего не делает. Держит их венесуэльские паспорта самыми кончиками пальцев, как будто это какие-то дохлые маленькие зверюшки на последней стадии разложения.

Очередь справа идет к окошку, за которым сидит бодрый дедок пенсионного возраста с лихо закрученными кверху усами. На каждого человека он тратит не более двух минут. С неизменной улыбкой и шуткой для каждого.

Через десять минут до меня наконец доходит, что я встал не в ту очередь. Шумная дама в очках из очереди справа – та самая, которая громко вещала о своем круизе по Карибскому морю, и которая, когда встала в очередь, была позади меня человек на семь-восемь, – уже прошла паспортный контроль.

Перейти в другую очередь? Но я не теряю надежды, что наш маленький Венесуэльский кризис должен разрешиться уже в самое ближайшее время. Еще через двадцать минут кризис так и не разрешился, но я уговариваю себя, что теперь-то уж точно осталось недолго, так что нет смысла скакать из очереди в очередь. По прошествии еще десяти минут я горько жалею об этом решении, в то время как венесуэлки уже из последних сил стараются удержать на губах вежливые улыбки.

Все люди, по сути своей, одинаковы. И все устроены очень просто. Из-за своего патологического невезенья я стал настоящим экспертом в области недовольства жизнью, но в данном случае мне не пришлось прибегать к своему горькому мастерству проницательного знатока человеческих душ. Все было ясно и так: этот дядечка за окошком явно зол и обижен на весь белый свет. Дома все плохо: может быть, бойлер взорвался, или мужик обнаружил видеоролик с участием его жены на каком-нибудь порносайте для любителей групповухи, – и вот теперь, в качестве офицера на паспортном контроле в международном аэропорту, он отыгрывается за все обиды. Благо, положение позволяет.

Следующие двадцать минут я размышляю о том, что, может быть, все-таки стоит перейти в соседнюю очередь, но боюсь, что как только я перейду в очередь справа, у бодрого улыбчивого дедульки как раз закончится смена, и на его место сядет еще один монстр бюрократии. После долгого перелета и часа в очереди на границе мне уже ничего не хочется. Если бы я мог мгновенно перемещаться в пространстве, сейчас я бы с радостью вернулся домой, пусть даже там нет ничего, ради чего стоило бы возвращаться. Да, я готов сдаться. Мой боевой задор быстро иссяк.

И вот, простояв полтора часа в очереди, я наконец подхожу к окошку и протягиваю мрачному дядечке паспорт Нельсона. Мне как-то тревожно. До сих пор в моем списке противозаконных деяний значились только отдельные случаи неправильной парковки и редкие косячки с каннабисом; моя нынешняя афера не идет ни в какое сравнение с этими детскими шалостями. Но, даже толком не испугавшись, я понимаю, что никаких проблем быть не должно. Паспорт Нельсона я выучил наизусть, запомнил все надписи на всех страницах, тщательно отрепетировал “легенду”. Но мне не задают ни единого вопроса. Офицер сидит явно довольный собой, его взгляд выражает глубочайшее удовлетворение; он основательно поизмывался над венесуэлками, и ему сразу же полегчало. Однако его сослуживцы за это время успели пропустить в десять, а то и в двадцать раз больше туристов, и сейчас он, наверное, будет наверстывать упущенное, чтобы не отстать от коллег по показателям производительности труда. Я почти возмущен и обижен.

Аэропорт в Майами – типовой пластик и ковролин. Собственно, как и везде. Но когда забираешь багаж и выходишь наружу, разница ощущается сразу.

Внезапно – свет и жара. Явный переизбыток света. В этом я кое-что понимаю, и я ни разу не видел такого света. Он выглядит ненастоящим, он слишком белый. Уже в такси, по дороге в отель, я понимаю, что это мой город. Город, созданный для меня. Он давно меня ждет, просто мне не хватало ума разыскать его раньше. Майами – город, насыщенный светом, утопленный в свете.

Мой отель расположен прямо в Майами-Бич. Чистый, светлый и радостный, хотя и не самый роскошный в округе. Впрочем, я представляю агента по сбыту наручников, а не звезду рок-н-ролла. Я регистрируюсь, и скорость, с которой администратор за стойкой хватает кредитку Нельсона, убеждает меня, что у меня все получится. Просто не может не получиться. В этом городе, где все хотят твоих денег.

Номер, наполненный светом, прекрасен. Выхожу на балкон, стою на солнце. Оно очищает меня. Все проблемы, которые были, они по-прежнему есть, никуда не делись. Но теперь мне на них наплевать.

Я не обманываю себя. Мне действительно наплевать. А когда тебе наплевать на проблемы – это почти равнозначно тому, что их как бы и нет. Свет проникает под череп, вычищает его изнутри, соскребает черную корку. Как будто я умер и попал на небеса. Притворившись Нельсоном, я получил новую жизнь.

Звоню в обслуживание номеров и заказываю клубный сандвич и молочно-кокосовый коктейль. Когда тебе приносят дорогую еду, за которую платишь не ты – это ни с чем не сравнимый кайф. Снаружи по-прежнему ярко и солнечно, и можно было бы пойти прогуляться, но меня совершенно не тянет куда-то идти. Неожиданная благодать выжала из меня все силы. Этот номер так фантастически отличается от всего, что я знаю и к чему привык, что мне хочется просто остаться здесь и пораньше лечь спать. В эту ночь я впервые за несколько лет сплю нормально. Никакого холодного пота, никаких мрачных гнетущих снов, никаких предрассветных болей в желудке: я сплю сном везучего, удачливого человека.

Утром иду умываться, смотрюсь в зеркало и изумляюсь: мне кажется, это не я. Не совсем я. Как будто Тиндейл Корбетт умер, не покидая тела. Я стал другим человеком. Как там было? “Ты можешь отправиться в дальние дали, но все равно не сбежишь от проблем”. Не помню, кто это сказал. Но он был неправ.

Разве у меня есть проблемы? Разве я беспокоюсь, что мне предстоит впаривать людям товар, о котором я не знаю вообще ничего, и поэтому могу напортачить и неслабо подставить Нельсона? Нет. Нет и нет. Спускаюсь вниз, иду завтракать – удовлетворять здоровый аппетит. Шведский стол представляет собой разновидность ложно-здорового (читай: дешевого) питания. Я с недоверием разглядываю микроскопические пакетики с хлопьями из разных злаков и рогалики кукольного размера, и вдруг слышу раскатистый голос:

– Мы кто, по-ихнему, воробьи?!

Оборачиваюсь на голос и вижу огромного толстого дядьку. Он такой толстый, что занимает весь столик. Перед ним стоит целый поднос с маленькими шоколадными пирожными, видимо, с тирамису. И когда я говорю “поднос”, я имею в виду именно поднос – такую огромную штуку, которые обычно стоят в витринах больших кондитерских магазинов. Дядька уже оприходовал, как минимум, четверть подноса, причем, одной этой четверти с лихвой хватило бы на то, чтобы вызвать стойкое отвращение к сладким десертам у всех членов среднестатистической семьи. А поскольку во всем ресторане других тирамису не видно, это значит, что дяденька либо конфисковал весь запас, бывший в отеле, либо принес их с собой.

– Иди сюда и попробуй мне что-нибудь продать. Или хотя бы презентуй мне футболку. У тебя там найдется экстра-экстра-экстра-большой размер? – Это он обращается ко мне. Я спустился на завтрак в футболке с логотипом компании Нельсона.

Так я и познакомился с Реабом.

Мне было не очень уютно сидеть рядом с ним, потому что я ненавижу шоколад. Не перевариваю органически, даже на запах и вид. Но я давно понял: если ты отличаешься от других пусть даже в каких-то совсем незначительных мелочах, людей это сразу же напрягает. Вот почему я присел рядом с Реабом, хотя меня натурально тошнило от такого обилия шоколада прямо перед моим носом. Я еще даже толком не начал изображать из себя продавца наручников, а меня уже приняли “за своего”. В первый же день, на второй минуте.

Реаб был тайным агентом полиции из Лос-Анджелеса, хотя в чем именно заключалась его работа, и как он вообще с ней справлялся, для меня так и осталось загадкой, потому что, как поспешил объяснить сам Реаб, его прозвали таким странным именем не просто так: он действительно долго лечился в самых разных реабилитационных центрах. Сначала – от пагубного пристрастия к кокаину, потом – к героину, алкоголю и травке, причем от каннабисовой зависимости ему удалось излечиться, только благодаря крэку. Потом он увлекся азартными играми, а потом плотно подсел на тирамису.

Три отеля были определены в качестве “официальных” гостиниц для участников конференции. Я уверен, что среди полицейских, приехавших на конференцию, было немало приличных людей – правильных и безупречных настолько, что за последнюю сотню лет у них в семье не было ни единого случая, чтобы кто-то припарковался в неположенном месте. Но, видимо, эти достойные люди поселились в других двух отелях. А мне достался Реаб.

В каждом бизнесе есть свои прохиндеи. У нас они были. Например, Сингер. Однажды они с сослуживцем поехали в командировку и поселились в одном гостиничном номере. Сингер так упоил своего коллегу, что тот два дня пролежал трупом. А все потому, что Сингеру не хотелось писать бумажки и вести нудные телефонные переговоры. (”Не мог же я бросить друга в тяжком похмелье. Я был рядом и всячески ему сочувствовал”, – заявил он в свое оправдание.)

Я так думаю, что хороших, толковых полицейских вряд ли послали бы на конференцию в Майами. Никто из начальства не отпустил бы своего ведущего криминалиста резвиться и пьянствовать в течение нескольких дней. Что касается закадычных друзей Реаба, у них были свои плюсы. Они были веселы, дружелюбны и открыты для культурного обмена (особенно с представительницами прекрасного пола). Но были и минусы.

Они все обращались друг к другу не по именам, а по прозвищам: Бабник, Сковородка, Уховерт, Неандерталец, Пластик, Стрелок. Наверное, по той же причине, по которой преступники тоже берут себе клички: чтобы никто не узнал их настоящего имени. Впрочем, многие из этих прозвищ были вполне объяснимы: например, Сковородка ходил в куртке со сковородкой, прицепленной на спине, а Бабник не проявлял интереса вообще ни к чему, кроме баб.

Ларри был единственным в этой компании, у кого было нормальное человеческое имя. На столе рядом с подносом стояла большая высокая банка из прозрачного пластика. В такие банки обычно кладут картофельный салат, когда собираются на пикник.

В банке сидел паук. Огромный, больше моей ладони, если считать вместе с пальцами. Я в жизни не видел такого громадного паука, хотя пару раз был в зоопарке и видел там очень даже немаленьких пауков, тарантулов. Но они были вялыми и неподвижными, и смотреть на них было не более увлекательно, чем наблюдать за уставшим от жизни булыжником. А этот паук колотил лапами по стенкам банки в приступах безудержной паучьей ярости.

– Да, все правильно, – сказал Реаб. – Знаешь, вот говорят, что животные в дикой природе просто так не нападают. Что они атакуют, только когда им угрожает опасность. Ну, или если их разозлить специально. Или сильно напугать. А вообще-то им хочется, чтобы их просто оставили в покое. Чтобы они себе жили спокойно, резвились на травке, и все дела. Но Ларри, он не такой. Он нападает – просто потому… что ты рядом. А если ты где-то не рядом… он пойдет тебя искать. И, что характерно, разыщет.

Следующие два дня я практически не спал. Гвоздем программы, безусловно, был Ларри, бойцовский паук. Он провел серию схваток, а мои новые знакомые – стражи закона – вовсю делали ставки, причем ставки были немалые. Ларри против белой мышки. Ларри против крысы. Ларри против особо свирепого и мощного крысюка, которого мы с Пластиком разыскали в дренажной канаве, причем убили на поиски не один час. Ларри против удава (на самом деле, все было гораздо скучнее, чем можно представить: удав был огромный, но “мертвый”, несмотря на все поощрительные пинки, которыми награждал его взбешенный хозяин). Ларри против оскорбительно мелкого паучка, которого Неандерталец нашел на каком-то растении и притащил на ринг исключительно для того, чтобы досадить Реабу (было объявлено, что бой закончился в ничью, хотя боя не было вовсе, а Реаб громко кричал, “что Ларри просто не разглядел эту мелочь”). И наконец Ларри против питбультерьера по кличке Локо. Ларри свалил питбуля одним укусом и сбежал с ринга, причем несколько зрителей так спешили очистить путь Ларри, что даже вскарабкались на ближайшие пальмы на высоту человеческого роста.

Трижды в день к нам в отель приезжали курьеры из службы доставки и привозили Реабу поднос с тирамису. За все эти дни я не видел, чтобы мой новый приятель ел что-то, кроме тирамису, и пил что-то, кроме коньяка. Я честно изображал из себя Нельсона: тратил наличность, которую он выдал мне в качестве командировочных. Я раздал все его каталоги, хотя мы с Реабом забежали на конференцию всего лишь на полчаса, да и то, потому что Реабу надо было перехватить денег взаймы. Две проститутки из Коста-Рики, которых я обнаружил у себя в номере в ванной, прочитали мне краткую лекцию по истории своей страны, ибо я проявил вопиющее невежество в данном вопросе (вроде как это одна из немногих стран, у которой нет собственной армии), а потом я потихонечку сплавил их Бабнику.

Мы замечательно развлеклись в тире. Там был длинный список правил, подлежащих неукоснительному соблюдению, причем копии этого списка, отпечатанные огромными толстыми буквами, были вывешены повсюду. Мы не нарушили только одно из всех многочисленных правил, но кто там смотрит на правила, когда хозяин тира – твой друг?! Я никогда не забуду, как Стрелок со ста шагов, практически не целясь, отстрелил пепел с кончика сигары Сковородки (правда, это была очень длинная сигара…).

Однако самые незабываемые моменты, которые мне довелось пережить в этой теплой компании, на первый взгляд представлялись событиями мало чем примечательными и ничуть не захватывающими. Например, я помог Уховерту и Неандертальцу вынести диван из холла отеля – строго говоря, мы его вовсе не крали, просто Уховерт поспорил со Сковородкой, что он запросто стибрит из холла диван, и никто ему слова ни скажет. Краткая предыстория спора: Уховерт выразился в том смысле, что в нашем отеле паршивая охрана, потому что в ней служат дебилы и всякая шушера. “Спорим, что мы сейчас вынесем из холла диван, и нас никто не остановит?” Уховерт оказался прав. В результате он срубил пятьдесят долларов со Сковородки и еще сотню – с водителя микроавтобуса, которому очень понравился диван.

И хотя, когда мы выносили диван, сотрудников охраны поблизости не наблюдалось, там был этот мужик… И он смотрел на меня в упор.

Его лицо показалось мне смутно знакомым. Чуть за сорок, невысокий и коренастый. С бритой налысо головой. Актер? Политик? Одет в стиле Майами: гуайавера бирюзового цвета и куча каких-то висюлек на шее, хотя я толком не разглядел, то ли это аутентичные изделия местных кустарей, то ли просто яркие безвкусные побрякушки. Как бы там ни было, он смотрел на меня. И знал, что мы делаем.

Пока Уховерт собирал деньги, я все думал про этого мужика. Когда живешь в большом городе, со временем учишься вьщелять из толпы вот таких выразительных персонажей. Полицейский? Возможно. Хотя, если по правде, для полицейского у него был слишком умный вид. Я ничего не хочу сказать. Мы замечательно проводили время с Реабом и остальными ребятами, но с интеллектом у них было туго. Впрочем, оно и понятно. Лучшие умы не идут в полицию, потому что там платят гроши, и каждый никчемный подонок норовит плюнуть тебе в лицо или пытается тебя укокошить, а полиция – это не армия, если ты укокошишь кого-то “в ответ”, у тебя будут крупные неприятности.

Бритоголовый и смуглый. Я бы принял его за турка – водителя автобуса, тренера школьной футбольной команды с Багамских островов или строителя из Перу, если бы не то обстоятельство, что он находился в роскошном отеле, и не его манера держаться, характерная для человека, который пробился наверх, пусть даже и не на самую вершину успеха – не так высоко, как ему бы хотелось, – но все-таки достаточно высоко, чтобы теперь наслаждаться хорошим видом. На высоте, на своей территории. Вполне довольный своим положением.

Вовсе не обязательно быть знаменитым на всю страну гинекологом, но если у человека есть собственный дом, продолжительные отпуска на все праздники, хорошая машина, моторный катер, возможность отдать детей в самую лучшую школу, крупный счет в банке под неплохие проценты, и ему не приходится вкалывать с утра до ночи, значит, он все-таки добрался до некоей вершины, и может теперь сидеть дома и, посмеиваясь, ковыряться в носу. Или возьмем для примера художника, чьи работы не пользуются слишком громким успехом. Он не выставляется в модных галереях, его картины не появляются на обложках журналов, но он очень неплохо устроился преподавателем в художественном колледже и считается достаточно именитым, чтобы хорошенькие студентки сами лезли к нему в постель. Он чего-то добился в жизни, и теперь может позволить себе расслабиться. Конечно, все мы хотим подняться еще на ступеньку выше, получить еще одну большую шоколадку (ну хорошо, только не я), но при этом вся основная работа уже проделана.

Я хотел подойти к нему и сказать: “Давайте знакомиться, мне бы хотелось узнать вас поближе”. Но так не делается. Человек может подумать, что ты педераст. Или сбежал из психушки. И потом, у меня была очень насыщенная культурная программа в компании Реаба сотоварищи. Но взгляд этого человека меня зацепил.

А на следующий день пришло время прощаться. Полицейские разъезжались по домам, а у меня был еще один день в Майами – как я понимаю, на случай, если кто-то из участников конференции тоже задержится, и у меня будет возможность провести дополнительную “обработку” потенциальных клиентов. Я оставляю Реабу все контакты Нельсона. Реаб все еще удручен и расстроен из-за побега Ларри. Он берет свою специальную ложку для тирамису и бормочет с набитым ртом:

– Где я найду еще одного такого красавца?

В холле отеля мы пожимаем друг другу руки. Реаб вдохновенно клянется, что непременно приедет в гости. Мне интересно, как Нельсон воспримет такое явление у себя на пороге. Я смотрю на Реаба и борюсь с искушением открыть ему правду. Потому что это не очень красиво: обманывать человека, который тебе симпатичен. Минут через пятнадцать, когда я выхожу из отеля, Реаб все еще ждет такси. Мне кажется, он меня видит. Но делает вид, что не видит.

Настроение потихонечку портится. Яркие впечатления последних дней, слепящее солнце и волнующие переживания, связанные с восьминогой свирепой зверюгой, тускнеют и блекнут. Неумолимая перспектива отъезда и возвращения домой явно не радует. На самом деле мне не к чему возвращаться. Что ждет меня дома, кроме грязного постельного белья? У нас в стране и так переизбыток агентов по сбыту осветительных приборов. Конечно, не исключена вероятность, что одно из семидесяти заявлений о приеме на работу, которые я написал за последний месяц, было принято к рассмотрению, но что-то я сомневаюсь.

Я уже думал об этом, но теперь объявляю себе официально: я не поеду назад. Я останусь в Майами. Как говорится, помирать, так с музыкой. И с хорошим загаром.

У меня есть пара-тройка друзей, но все они, как и Нельсон, обременены семьей и работой. С ними хорошо встречаться за кружечкой пива в каком-нибудь пабе два раза в год, а больше они ни на что не годятся. У меня вряд ли получится устроиться на работу. Безработный всегда подозрителен. Почему у него нет работы? За что его выгнали с предыдущей? Работу у нас предлагают лишь тем, у кого уже есть работа.

И еще одно немаловажное обстоятельство: хотя я верю в свои способности, руководство компании скорее всего даст работу кому-то, кто моложе меня лет на пятнадцать. Кому-то, кто будет справляться с работой, может быть, и не так хорошо, как я, но все же немногим хуже, и кому они могут платить вдвое меньше, и он все равно будет работать в два раза больше меня. В моем возрасте я уже должен быть ближе к верхушке дерева, сидеть на ветке, болтать ногами и гадить на головы тех, кто внизу.

Я не поеду назад. Пусть меня лучше пристрелят.

Я размышляю о самоубийстве. Давно я об этом не думал. Раньше, бывало, я мог часами обдумывать возможность такого исхода. Собственно, только и делал, что думал о самоубийстве, смотрел телевизор, все дневные программы подряд, и предавался фантазиям о том, как я избиваю Холлиса железным прутом. Главное достоинство самоубийство: это несложно.

А вот жить дальше и как-то барахтаться – уже сложнее. Это требует труда и упорства. И еще надо сообразить, в каком направлении работать. Что проще? Заполнить десятистраничную анкету с заявлением о приеме на работу, причем там всегда есть такие вопросы, которые ты не понимаешь вообще? Переехать на новую квартиру? Записаться на курсы компьютерной грамотности? Получить высшее техническое образование? Изучить тысячу объявлений в колонке “одиноких сердец” в надежде, что там отыщется умная, красивая, скромная и без вредных привычек? Открыть собственный бизнес по производству стильных офисных сувениров и работать по двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю на протяжении шести лет?

Или проглотить упаковку таблеток?

Самоубийство потворствует нашей лени. А лень всегда побеждает, всегда! Рано или поздно, так или иначе. Таков непреложный закон жизни.

И почему бы не покончить с собой, когда у тебя замечательное настроение? Зачем уходить в тоске и печали? Почему не уйти, пока все хорошо? Мне кажется, это хорошая мысль.

Основная причина, по которой я часто думаю о самоубийстве, проста: я знаю, что никогда не решусь на такой шаг. Потому что я трус и слабак.

Но я все равно не вернусь. Лучше умру здесь, в Майами, чем вернусь в этот дряхлый общественный писсуар под названием Лондон. Да, я уже понял, что жизнь не заладилась. Очевидно, я делал что-то не так. И у меня ничего не вышло. Хотя я старался. Пусть даже скромно, почти незаметно, но я все же старался быть честным и благоразумным. Ладно, забудем об этом. Я не знаю, что я теперь буду делать, но об этом давайте забудем.

Иду по Коллинз-авеню и отрекаюсь от здравого смысла. Отвергаю его всей душой. Ощущения фантастические. Отныне и впредь я решительно объявляю нелепыми и смехотворными такие понятия, как надежность, сочувствие, пунктуальность, терпение, настойчивость, прилежание, усердие и стремление делать все правильно. Теперь я буду смеяться над ними всегда. И громко смеюсь в подтверждение своей решимости.

Решаю сделать себе приятное. Может быть, это звучит как-то жалко, но поскольку кредитка Нельсона все еще у меня, а до поездки в Майами я долгое время питался почти исключительно яичницей с хлебом, сейчас я побалую себя неприлично дорогой едой: икрой и гусиным паштетом. Когда сомневаешься, бери икру и гусиный паштет. Это беспроигрышный вариант.

Иду в сторону “Лоуз”. Хотя бы раз в жизни человек должен снять номер в роскошном отеле. Остановившись в роскошном отеле, ты избавляешься от страстного желания остановиться в роскошном отеле. Это так классно: сидеть у бассейна рядом с какой-нибудь мировой знаменитостью, а потом рассказывать всем знакомым, что ты сидел у бассейна рядом с какой-нибудь мировой знаменитостью, – главное,-чтобы с тобой что-то такое случилось. Хотя бы раз в жизни.

И вот что любопытно: чем роскошнее отель, тем наглее обслуга. И если ты не владеешь собственной страной или не входишь в десятку самых знаменитых людей в мире, не жди, что к тебе отнесутся серьезно. Видимо, существует какой-то особый процесс, в результате которого люди, работающие в роскошных отелях, начинают считать себя очень влиятельными и богатыми. Самые лучшие отели – это хорошие трехзвездочные, где всегда замечательный сервис и неизменно приветливый персонал.

Пересекая огромный холл, я замечаю доску объявлений с афишами семинаров, конкурсов и конференций, которые проходят в этом отеле. Конференция Американского общества архитекторов полей для гольфа. Конкурс обжор под эгидой Национальной ассоциации соревнующихся едоков. Какое-то непонятное мероприятие под названием “Whomp-Bomp-A-Loo-Boomp A Womp-Bam-Boom Boom Bam, Baby” и лекция на тему “Не-Бытие”.

Меню в ресторане оказалось не столь экзотическим, как я надеялся. Никаких сэндвичей с мясом панды и рисового трупиала. Пришлось довольствоваться маринованным в лайме тунцом. И пока я сижу, жду удачи и пытаюсь решить, что будет более непорядочно: смыться, не заплатив, или же расплатиться кредиткой Нельсона, – я вижу его.

Вижу, как он заходит в актовый зал, а вокруг него вьется красотка модельной внешности с манерами предупредительной и услужливой секретарши. Это он, тот мужик. Наблюдавший за выносом дивана. Даже в шикарном отеле, где все постояльцы – богатые и важные люди, он выделяется из “общей массы”. Надо все-таки выяснить, кто он такой.

У двери висит афиша: “Не-Бытие: Его Святейшество, лама Лодо – ваш проводник на пути к ваджраяне, или тантрическому буддизму”. На сцене стоит микрофон, у микрофона – Наблюдавший-за-Выносом-Дивана готовится к выступлению. Значит, он тоже коммивояжер – в каком-то смысле. Агент по сбыту спасения. Вот это сюрприз! Но я все равно захожу.

Может быть, тут надо было зарегистрироваться или заплатить за вход, но я, разумеется, больше не делаю подобных вещей. Сажусь в заднем ряду, рассматриваю публику.

Два-три студента. Миниатюрная старушка. На любой лекции – на любую тему, в любой части света – в зрительном зале всегда неизменно присутствует аккуратная миниатюрная старушка. Обязательный на таких сборищах тихий псих тихонько подергивается в конвульсиях и щиплет себя за бороду. Женщина с невеселым лицом (я бы тоже был невеселым – с таким-то лицом!) вертит в руках блокнот. Наверное, местная журналистка. Две семейные пары, которым явно давно пора побеспокоиться о том, чтобы уже перестать беспокоиться.

А вот это уже интересно: группа ухоженных, загорелых, явно обеспеченных женщин в возрасте чуть за тридцать. Скорее всего, разведенных. В поисках некоей опоры в жизни. Та, что сидит в трех рядах впереди, наклоняется взять что-то из сумки, и из-под пояса джинсов проглядывает весьма аппетитный копчик. Видна даже верхняя половина какой-то китайской надписи. Крепкая, ладная задница. Весь жир откачан. В течение примерно сорока секунд я предаюсь буйным фантазиям и переживаю воображаемый, но весьма натуралистичный роман с этой соблазнительной незнакомкой.

Говорят, что семейная жизнь – это когда ты застрял в одной комнате с кем-то, кто жутко тебя раздражает. И как ни старайся этого избежать, все равно ни черта не выйдет. Оптимальный вариант: найти кого-то, кто не так уж и сильно тебя раздражает, и кто время от времени дает тебе что-нибудь в качестве компенсации за неудобства: деньги, забавную шутку, вкусный ужин, моральную поддержку, когда ты пытаешься заставить себя заниматься физическими упражнениями. “Ты уверена, что так надо?”, – спросил я жену, когда она уходила. Она была уверена на сто процентов.

В прошлом люди были мудрее и лучше разбирались в жизни. Умели зрить в корень. Помню, бабушка как-то сказала: “Столько лет я ждала, что твой дед отбросит копыта, но теперь нам нужны деньги”. Дед тогда вышел на пенсию и стал подрабатывать помощником у слесаря по ремонту паровых котлов. Этот слесарь был мастером своего дела, но не умел ни читать, ни писать. Дед выезжал с ним на вызовы, чтобы вести всю канцелярщину. Заказчикам это нравилось, поскольку у них складывалось впечатление, что их обслужат быстрее и качественнее, раз на вызов приехали сразу два слесаря. Бабушка была из того поколения, которое понимало, что мы живем не за тем, чтобы получать удовольствие от жизни. В то время люди не разводились. Они надеялись на автобус с неисправными тормозами. Но бабушка выдержала, перетерпела и получила, чего хотела: покой в течение дня и несколько лишних фунтов стерлингов, которые, как известно, никогда не бывают лишними.

По-моему, жена ошибалась. А я был прав. Но я давно замечаю, что правота не приносит особой пользы. Будь ты хоть сотню раз прав, твоя жизнь все равно не изменится к лучшему. Правота в этом смысле не более эффективна, чем привычка ходить только в желтых носках.

– Пересядьте, пожалуйста, поближе к сцене, – говорит лама. – Согласно древней тибетской мудрости, сидеть в первых рядах – это полезно для кармы.

Похоже, лама был мастером своего дела. Не прибегая ни к каким сценическим эффектам, как то: дым, лазерная подсветка или живая музыка, – он “захватил” аудиторию буквально на первой минуте.

Дальше следует краткая история буддизма. О буддизме я знаю только, что он связан с Буддой и обычаем бриться налысо. Лама информирует нас, что в буддизме есть несколько направлений. Я всегда думал, что буддизм – это буддизм и есть. Был такой Будда, у Будды было свое учение… типа вот, получите и распишитесь. Но нет. Существует несколько направлений, большинство из которых лама весьма элегантно громит в пух и прах. Оно и понятно: когда собирается большая толпа, разногласия и распри уже неизбежны. Всякий бизнес – это прежде всего интриги и дискредитация конкурирующих компаний. И не важно, что именно ты продаешь, спасение души или корм для собак, твоя главная забота – не сделать дело, а растоптать конкурентов.

– Чем тибетский буддизм отличается от всех остальных направлений? Мы верим в реинкарнацию и храним древнюю традицию терма и тертонов, – вещает лама. – Тертоны, или раскрыватели сокровищ – это такие мудрые и просветленные учителя, которые призваны открыть миру давно утраченные или надежно сокрытые сокровища духа, а именно: священные тексты, именуемые терма.

Я с трудом сдерживаю смех. Не то чтобы я увлекаюсь религией, но я все же смотрю телевизор и поэтому знаю, что в истории было немало ретивых маньяков, стремившихся передать миру уточненные версии божьих заветов и списки товаров, предлагаемых к продаже от имени Господа Бога.

– И, как и во многих других городах, жители Майами попались в капкан опьяняющего дурмана: наркотиков и алкоголя, – говорит лама, неодобрительно хмурясь.

– Кокаин. Антрацит. Небесная пыль. Боливийский дурман. Иней.. Кокс. Снежок. Кока-кола. Тутти-фрутти. Мел. Марафет… Рафинад… Чарли… – Лама делает паузу.

– Кокаин, этоттропановый алкалоид, также известный, как белая леди… Белоснежка… Перхоть дьявола… Калифорнийский попкорн… Витамин С… Тетя Нора… Базука… Пауза.

– Генрих VIII… Свежий снег… Рассыпуха… Радость инков… Дар бога солнца… Ледышка… Кокос… Мука мечты… Порошок… Сахарная пудра… – Лама шмыгает носом. – Шмыг… Веселуха… Номер первый… Чума… Вертолет… Ускоритель… Нюхта…

Снова пауза.

– Я уверен, вы слышали и другие названия.

Лично я никогда не понимал тех людей, которые пьют, что называется, не просыхая, или методично гробят себя наркотиками. Вот в чем тут кайф? Я еще понимаю, когда в ранней юности – в хорошей компании, не так чтобы часто – раскуриться хорошим каннабисом… Это – да. Это даже прикольно. Но с годами я понял, что алкоголь и наркотики ничего не изменят. Как ни крути, но свою порцию бедствий и горестей ты непременно получишь. И потом, если честно, у меня просто нет денег на всякие опьяняющие препараты. У меня есть свой собственный способ: когда становится невмоготу, я просто ложусь спать. Во-первых, это бесплатно. Во-вторых, когда спишь, то вообще ни о чем не думаешь. И, в-третьих, когда ты проснешься, может быть, что-то изменится к лучшему.

– Не надо думать о не-бытии, потому что не-бытие – это просто еще одна форма бытия. Надо думать о не-небытии, – говорит лама с улыбкой и держит паузу, чтобы аудитория переварила услышанное.

Все-таки религия – забавная штука. Все религиозные учения рассматривают “путь наш земной” как нечто тягостное и гнетущее, как безотрадную полосу нескончаемых препятствий, как досадную помеху, выплюнутую кем-то жвачку, прилипшую к нашей чистой душе.

Я сижу, размышляю о том, к какой разновидности не-бытия стремился Холлис, когда опустошал винный погреб ночного клуба, в который я вложил все свои сбережения. Собственно, я вложил деньги в это сомнительное предприятие, потому что “владелец клуба” звучит интригующе и сразу же вызывает в воображении разгул гедонизма, юных прелестниц при минимуме одежды, международную мафию, свободные нравы, красивую жизнь – в общем, все, что является полной противоположностью недовольству, унынию и безысходности.

Я вложил в этот клуб не такую уж и запредельную сумму – у меня просто не было никаких запредельных сумм. Будучи акционером, я владел одним процентом всего предприятия, что в пересчете на материальные ценности означало все пепельницы и две небольших табуретки, но я вложил в этот клуб все свои сбережения, и, что самое главное, сделал это по собственному разумению, вопреки возражениям жены, которые она выражала, не стесняясь в выражениях.

Как известно, инвестирование в ресторан или клуб – дело рискованное. Не менее рискованное, чем женитьба. В любом веке, в любой части света, пары сопротивляются вечности, а отдельные личности объединяются в надежде на прибыль. Я до сих пор горжусь тем, что, когда был моложе, не побоялся поддаться этому авантюрному порыву. Наверное, в каждом из нас заложена страсть к приключениям. Скажем, в четырнадцать лет человек может ничтоже сумняшеся пробраться в клуб и пригласить на танец девчонку с роскошными сиськами. В четырнадцать лет ты ничего не боишься, потому что не понимаешь, что девчонки с роскошными сиськами не то что не будут с тобой танцевать, они даже не станут с тобой разговаривать. Я вот тоже не понимал, что мне нельзя вкладывать деньги в клубы. Кому-то можно, а мне – нельзя.

Ты видишь, как все вокруг очень успешно вкладывают средства в рыбные фермы, консервированные гранаты и революционные сумки для клюшек для гольфа, и говоришь себе: если у них получилось, у меня тоже получится. Но у тебя не получается.

Поначалу нам очень понравился Холлис.

Нам понравилось, что он нанял красивых официанток. Это один из секретов управляющих клубом: нанимай на работу красивых официанток, потому что ты можешь потом с ними спать, и это поднимет твой рейтинг в глазах владельцев. Кроме того, красивые официантки отвлекают внимание, так что никто не заметит, что ты проводишь все ночи в винном подвале и опустошаешь самые дорогие бутылки: коллекционные вина, виски тридцатилетней выдержки, коньяки, от одной только цены которых ум зашкаливает за разум. Конечно, клуб погорел не из-за пьянства Холлиса, но ведь и корабль идет ко дну вовсе не из-за маленькой дырочки в корпусе. Не пробоина губит корабль: его губит море. В нашем случае – банки. Несмотря на пагубные пристрастия Холлиса и некомпетентных бухгалтеров (которых, как и Холлиса, приняли на работу по очень хорошим рекомендациям), у нас почти получилось. Почти получилось. Но банки перекрыли нам кислород.

Жены категорически неспособны проявить понимание, когда их мужья теряют деньги. И особенно, если жены заранее предупреждали мужей, что этим все и закончится.

В общем, закончилось все печально. Сказать по правде, это было безрадостное предприятие. За исключением официанток, все в клубе было каким-то уродливым, сереньким и негламурным. Но зато когда все завершилось, я обрел своего рода уверенность в завтрашнем дне. Теперь я знал, что готов к концу света. Если наш мир начнет рассыпаться, цивилизация рухнет, а закон и порядок испустят последний вздох, я первым делом возьму тяжелый железный пруг и, смеясь, забью насмерть пару-тройку банкиров, а если они относительно молоды и сочны, я их съем – даже сырыми, если удастся найти подходящие приправы и специи. А еще я устрою сезон охоты на Холлиса и наших бухгалтеров. И на грузчика.

– А как же тибетские практики предсказания будущего? – кричит с места дерганый псих, постоянно тягающий себя за бороду, когда лама просит задавать вопросы.

Лама улыбается. Это все он уже проходил. Он отвечает с улыбкой, хотя я сомневаюсь, что он тратит свое драгоценное время на изучение ярмарочной стороны тибетской культуры.

– Давайте я расскажу вам историю о медведе и лопатках горностая, – говорит лама и пускается в пространный рассказ о куске теста и масляной лампе, а я сижу – восхищаюсь его рубашкой из тонкого бледно-голубого хлопка. Может быть, это какая-то древнетибетская рубашка? Вещь явно дорогая.

– А если вы собрались в дальний путь, – продолжает лама, – и встретили по дороге похоронную процессию, это плохая примета.

Он что, смеется? Невозможно предугадать, где тебе повезет. Вот идешь ты по улице, к тебе подъезжает машина, водитель высовывается из окна и кричит: “Эй, приятель! Сегодня тебе повезло!” Он продает кожаные куртки или стереосистему. По вполне подходящей цене. Ты знаешь, что это сомнительные товары, но тебе давно хочется стереосистему… ну, или кожаную куртку… и тут уже не угадаешь, действительно ли тебе повезло, и кто в этой сделке останется в выигрыше. Эта стерео-система, она может сгореть уже через неделю, а может и не сгореть. Все мы устроены одинаково. В глубине души каждый уверен, что он заслужил малую толику удачи, и что ему непременно должно повезти. Мы все с нетерпением ждем добрых известий, но чтобы их услышать, надо внимательно слушать.

– А как же китайское вторжение в Тибет? – интересуется дерганый псих, который, видимо, воображает себя самым умным. Он сорок минут ждал возможности продемонстрировать свою эрудицию. – Как же ваши хваленые провидцы не углядели пришествие миллиарда китайцев? – Он энергично дергается всем телом, страшно довольный собой.

Лама улыбается.

– Наши хваленые провидцы углядели пришествие китайцев. Они предсказали вторжение, причем задолго до его начала. Но когда в вашу страну вторгается миллиард китайцев, предсказания вряд ли спасут. – Лама улыбается, но за этой улыбкой скрывается нечто темное и нехорошее. Мне представляется, как после лекции лама отловит этого бородача на стоянке перед отелем и по древней тибетской традиции основательно попинает его ногами.

Здесь же, в зале, продаются книги и БУО. Сказать по правде, лама мне нравится. Настоящий мастер своего дела. Грамотный продавец, способный представить “вообще ничего” как “что-то с чем-то”. И при всех его рассуждениях о высоких божественных материях, он нормальный мужик. И явно не чужд земных радостей. В его гостиничном номере пузырится джакузи, охлаждается шампанское, телевизор включен на спортивном канале, и практикуется древнее тибетское искусство тантрического кунилингуса.

Когда я выхожу из зала, наши взгляды встречаются. Лама кивает.

Да, я его видел раньше, и теперь знаю, где: в моем будущем.

Сижу, перебираю в уме все плачевные факты под общим названием “моя жизнь”.

Многие искренне не понимают, как это просто – потерять все. Это я не в упрек. Я завидую таким людям. Везение. Удача. Без нее – никуда. Даже улицу не перейдешь. Даже не встанешь с постели. А если вы не согласны, тогда подождите. Удача, она правит миром. И если тебе патологически не везет, это уже не исправить, и хоть ты тресни.

И все-таки жалость к себе – это, наверное, самый убогий и бесполезный из всех пороков. Начнем с того, что почти все пороки доставляют хотя бы какое-то удовольствие, а жалость к себе не приносит ни пользы, ни радости, ни удовольствия – во всяком случае, мне не приносит. С другой стороны, сам себя не пожалеешь… А кто тогда пожалеет?

Сижу в “Серебряных суши”. Жду, когда удача повернется ко мне лицом. Ем суши. “Серебряные суши” на Вашингтон авеню – моя любимая сушечная в Майами. Я не был в других здешних сушечных, да и в эту зашел в первый раз, но тут же назначил ее моей самой любимой “сушкой”, потому что, когда ты живешь в Майами, у тебя непременно должна быть любимая сушечная, а теперь я живу в Майами. По всему залу разложены альбомы по искусству, и можно их полистать, пока ждешь заказ. Вроде бы пустячок, а приятно. Я одобряю такой подход.

Пункт первый из списка плачевных фактов: я ничего не умею. Вообще ничего. Я уже слишком стар, чтобы торговать своим телом. У меня недостаточно знаний, чтобы заниматься интеллектуальным трудом. Даже в разнорабочие я не гожусь. То есть, я бы, наверное, справился, худо-бедно… но в этой сфере все уже занято гаитянами, кубинцами и прочими нелегальными иммигрантами, а по сравнению с ними я уж точно неконкурентоспособен.

Может быть, я скажу очевидную вещь, но одна из причин, по которой я никогда не добивался успеха, заключается в том, что я никогда и не рвался в первые ряды. Да, я хотел быть богатым и преуспевающим человеком. А кто не хочет?! Но для того чтобы добиться успеха, его надо как-то добиваться, а я не сделал вообще ничего, чтобы ухватить свою толстую плитку шоколада. Я был торговым агентом, я хорошо делал свою работу, зарабатывал, в общем, неплохо – на жизнь мне хватало, – но в моем положении и при моих комиссионных у меня не было шансов пробиться наверх.

Своим клиентам я говорил так: “Любой каприз за ваши деньги”.

Все что угодно – только платите.

Светильники в виде царицы Клеопатры. Светильники в виде дождливого утра. Все что угодно – за дополнительную плату. Любой каприз. Главное, чтобы это было технически осуществимо. Платите деньги – и вам все будет. Но, как и следовало ожидать, все выбирали что-нибудь традиционное и привычное – что подешевле. Все было тщательно подсчитано, цены назначены так, чтобы клиентам это было по средствам, а агентские комиссионные едва окупали усилия, затраченные на продажу. Кусок сыра был не больше, чем требуется по размерам, указанным в инструкции к мышеловке.

Моя эпопея с вложением денег в клуб лишний раз подтвердила, что делец из меня – никакой. Даже если бы все получилось, никаких выдающихся прибылей я бы с этого не поимел. Не с моим жалким одним процентом. Это были бы просто карманные деньги. На отпуск. На новый костюм. Нет! Чтобы по-настоящему добиться успеха, нужно придумать что-нибудь поинтереснее.

Обычно, как ни старайся, все равно ты в итоге приходишь к тому, с чего начал. Я знаю лишь два примера честного перемещения от “ни гроша” до несметных богатств. Одну юную барышню, которая очень удачно выскочила замуж, и моего бывшего соседа-композитора. Я до сих пор с содроганием вспоминаю, как он заставлял меня слушать свои симфонии (и меня, и всех остальных, кого ему удавалось заманить к себе). Это были не самые худшие музыкальные пьесы, которые мне доводилось слышать, но где-то близко к тому.

Отчаянно нуждаясь в деньгах, он написал джингл для телевикторины, которая оказалась весьма популярной, завоевала симпатии миллионов телезрителей по всему миру и принесла своим создателям какие-то совершенно запредельные прибыли. Сосед переехал в загородный дом, но богатство не принесло ему счастья. Он мечтал писать настоящую музыку, а прославился как автор рекламной песенки. В конце концов он покончил с собой.

Я макаю кусочек каракатицы в соевый соус и принимаю решение.

Религия – вот замечательный бизнес. Как раз для меня.

Это одна из немногих сфер бизнеса, где отсутствие роскошного автомобиля и огромного демонстрационного зала не является препятствием. Даже наоборот: бедность здесь – не порок, а величайшая добродетель. Для человека, который стремится к святости, неуспех в продвижении к вершинам власти может считаться триумфом.

Да, я совсем не разбираюсь в религии. Не интересуюсь и мало что знаю. Но с точки зрения торгового бизнеса, религия – очень удобный товар. Нематериальные ценности не требуют вложения капитала для первоначальных закупок, они не изнашиваются, не портятся и никогда не ломаются, так что тебе не придется тревожиться о том, чтобы они исправно работали и имели товарный вид. Для того чтобы вступить в команду Господа Бога, надо лишь научиться убедительно произносить: “Да, все будет хорошо”, – в ответ на вопрос: “Как вы думаете, все будет хорошо?”.

Религия не доставляет товары – она лишь обещает доставить их в самое ближайшее время. Уже совсем скоро. Буквально завтра. Ну, или в течение недели. Причем для удобства клиентов заказ разделен и будет поставляться поштучно. Лама не предлагал все и сразу. Он предлагал дозаправку: чтобы машина была на ходу, нужно вовремя заливать топливо в бак. Для того и существуют заправки. Главное, это уметь убедительно пудрить мозги. А я могу быть убедительным.

В свою защиту скажу одно: я пытался жить честно и правильно. Я всегда был порядочным человеком. Но как оказалось, порядочность и честность не приносят стабильного дохода. Если бы от них была хоть какая-то польза, я бы сейчас не сидел в чужом городе, в чужой стране, с чужой кредиткой в кармане и с обострением той самой болезни, о которой не то чтобы стыдно, но как-то не принято рассказывать посторонним.

Кстати, я тут подумал: из меня может выйти вполне неплохой проповедник. Когда тебе двадцать, это действительно как-то сомнительно – изображать из себя умудренного пастыря душ человеческих, но в моем возрасте у человека уже появляется опыт и какая-то житейская мудрость, и я вполне могу выдать добрый совет или прочувствованное наставление, как справляться с превратностями судьбы. И если вам вдруг захочется прибавить еще несколько “не” к вашему “не-небытию”, обращайтесь ко мне. Я всегда к вашим услугам.

А потом до меня вдруг доходит, что я опять мыслю мелко. В моих замыслах нет размаха. Ход моих мыслей – это ход мыслей скромного агента по сбыту. Во-первых, в этой большой игре Господа Бога я нахожусь в очевидно невыгодном положении – по сравнению с тем же ламой, у которого обширные познания в древних тибетских премудростях и большой опыт работы. Пройдет еще очень немало лет, прежде чем я смогу выйти на уровень выступлений в роскошных отелях и продавать там брошюрки и БУГ) – при условии, что мне вообще удастся пробиться на этот рынок. Тем более что выступления в роскошных отелях и продажа брошюрок и БУГ) вовсе не обязательно означают, что после вычета всех налогов у тебя будет не то что солидная, а хотя бы какая-то прибыль.

Я знаю, что мне надо сделать: то, что делает заядлый игрок, когда ему категорически не везет. Он удваивает ставку. Проигрывает и удваивает опять. Снова проигрывает и удваивает, надеясь на то, что ему все-таки улыбнется удача, и он сможет вернуть весь проигрыш и хотя бы остаться при своих. Только мне нужно не просто удвоить ставку. И даже не утроить, не учетверить. Мне надо поднять ее во сто крат. Причем трижды. Я уже представляю, как все потешаются надо мной. Дома, в Англии.

Когда тебе начинает казаться, что над тобой все смеются – это серьезный повод для беспокойства. Потому что это означает одно из двух: либо все над тобой смеются, либо ты потихонечку сходишь с ума.

Я доедаю последнее суши и решаю стать Богом.

У человека должны быть амбиции. Потакай своему честолюбию. Ставь высокие цели. Никаких полумер. Зачем становиться святым, когда можно стать Богом? Проповедников много, а Бог – один. Не уподобляйся популяризаторам слова Божьего, разъясняющим скучающей публике сложную невразумительную инструкцию. Устрой им творческий вечер с высоким начальством. Я очень даже неплохо справился, изобразив из себя продавца наручников, так почему бы не поднять ставку? Конечно, изображать Господа Бога – это будет уже посложнее, но оно и окупится… ну если дело пойдет. При сложившихся обстоятельствах – если принять во внимание мою несостоятельность как человека, – что я теряю, выступив в роли Всевышнего?

Воодушевленный своей идеей, я иду к стойке – взять кокосового мороженого для моральной поддержки. За стойкой нет никого. Стою, жду. Жду уже пару минут, огорченный отсутствием должного сервиса в моей любимой сушечной.

Слышу, как в задней комнате сотрудники заведения громко спорят друг с другом на каком-то особом наречии, представляющим собой гремучую смесь английского, испанского и корейского. Всегда забавно послушать, как люди пытаются спорить и что-то доказывать, но при этом не могут выразить свои мысли, потому что не знают языка – все равно, что наблюдать за двумя драчунами, которые обмениваются ударами, стоя в десяти шагах друг от друга и молотя кулаками воздух.

Я пытаюсь позвать кого-нибудь из персонала. Пытаюсь дважды. Никто не идет. Из задней комнаты по-прежнему доносится ругань. Я начинаю терять терпение. Вас никто не заставлял открывать суши-бар в Саут-бич, но уж если вы его открыли, так будьте любезны хотя бы обслуживать клиентов. Я всегда был к услугам своих клиентов. В любое время. Поздно ночью. Когда был в ванне. Всегда отвечал на звонки. Я всегда делал свою работу. Был неизменно приветлив и вежлив, приноравливался к клиентам, среди которых было немало людей неприятных, а то и вовсе больных на голову. Я старался, как мог. И что мы имеем в итоге? Я стою, необслуженный, в суши-баре, в чужой стране, без гроша в кармане, с обострением хронической болезни, о которой не то чтобы стыдно, но как-то не принято рассказывать посторонним.

Но теперь все будет иначе. Прежний Тиндейл уже давно бы вскипел от злости. Новый Тиндейл держит себя в руках. Новый Тиндейл сосредоточен и целеустремлен. У стойки есть телефон. Я достаю записную книжку и звоню в Англию.

Я знаю лишь одного человека, который может помочь мне в осуществлении моего плана. Но иногда так бывает, что бывает достаточно и одного.

– Да? – отвечает мне недоверчивый и настороженный голос Биззи.

Мы с Биззи дружим с первого класса. Давайте я рассказу вам о Биззи.

Сразу после выпускного, буквально на следующий день, я пошел в магазин и купил себе костюм. Потратил все свои сбережения. На приличный костюм для своей первой настоящей работы – в туристическом агентстве. Чтобы скопить на костюм, я подрабатывал на выходных в супермаркете, расставляя товары на полках. И Биззи тоже. Но в отличие от меня, Биззи только и делал, что воровал или же помогал воровать своим приятелям. Я всегда был благодарен своим работодателям за то, что они взяли меня на работу, и поэтому я никогда ничего не крал. Но речь сейчас не о том. Это я объясняю, почему Биззи тогда “зарабатывал” в три раза больше меня.

Ему тоже был нужен костюм для его первой работы. И мы пошли в магазин вместе. Пока Биззи выбирал костюм, к нему бочком подошел некий сомнительный товарищ, спросил, какой костюм нравится Биззи, и предложил ему встретиться снаружи. Биззи, у которого было в три раза больше наличности, приобрел костюм вдвое дороже моего за треть той цены, которую заплатил я.

После школы мы “потерялись”, но потом до меня дошли слухи, что Биззи открыл бильярдную. Я решил съездить туда, повидаться со старым другом. Бильярдная располагалась в самом злачном районе города, и когда я приехал, там было закрыто. Хотя должно было быть открыто, если верить табличке “часы работы”. Я попробовал постучаться. Стучался долго и громко, и мне удалось разбудить Биззи. От Биззи изрядно попахивало. В бильярдной было темно и уныло. Кроме двух колченогих облезлых столов и проржавелого пивного бочонка в помещении не было вообще ничего.

Я просил:

– У тебя что, ремонт?

– Нет, – отозвался Биззи.

Мне было искренне его жалко. Потому что, похоже, удача от него отвернулась. Шесть лет спустя до меня дошли слухи, что он отошел от бильярдного бизнеса и купил себе в Шотландии особняк на двадцать комнат и участок земли в сотню акров. Больше я его не жалел.

Однажды я приехал к нему в гости. Он вообще не покидал пределы своих владений, а когда его жена и две дочки выезжали куда-то по делам, они надевали пуленепробиваемые жилеты, и их неизменно сопровождал неразговорчивый дядька – такой квадратный “амбал” с перебитым носом. Все семейство проводило часы досуга, тренируясь в своем собственном тире.

– У моего прежнего босса была одна необычная проблема: слишком много наличности на руках, – объяснил мне Биззи, прижимая к груди винтовку, которую повсюду таскал с собой.

Он держал целую сеть бильярдных, где в бильярд не играли вообще или играли, но крайне мало, однако бизнес процветал и приносил неизменную прибыль. Счастье длилось шесть лет. У Биззи было лишь две заботы: ретивые бильярдисты, которые рвались играть, и настоятельная необходимость быстрее отмывать деньги. Счастье длилось шесть лет. А потом резко закончилось.

Я не знал, жалеть мне его или нет. И сейчас тоже не знаю. Но Биззи – единственный из моих знакомых, кто был связан с крупной международной преступностью. И мне вдруг пришло в голову, что если я знаю специалистов по осветительным приборам в Любляне, Сеуле и Буэнос-Айресе, то и у Биззи должны быть какие-то “завязки!”. Может быть, даже в Майами.

– Это я, Тиндейл.

– Я не знаю никакого Тиндейла, – отвечает Биззи.

– Нет, Биззи, знаешь.

– Я не Биззи, или кого вы там ищете, – говорит Биззи.

– Нет, Биззи. Ты – Биззи. А я – Тиндейл.

– Я не говорю, что я Биззи, но какие у вас доказательства, что вы действительно некий предполагаемый Тиндейл?

– Биззи, я сейчас в Майами, и мне нужно, чтобы ты дал мне контакты, к кому обратиться.

– Незнакомец, который ошибся номером, скажу тебе вот что: в Америке я почти никого не знаю.

– Мне нужен… как бы это сказать… кто-то не очень честных правил.

– Послушайте, мистер Псих, почему вы решили обратиться с этим вопросом ко мне? Откуда мне, честному человеку и законопослушному гражданину без криминального прошлого, без единой судимости, без единого привода в суд, человеку, чьи налоговые декларации заставляют суровых и неподкупных инспекторов плакать от счастья, откуда мне знать кого-то, кто не был бы безукоризненно честен?! Я всю жизнь сторонился людей, которые не то что не совершали бесчестных поступков, а которых лишь подозревали в способности совершить даже самое малое и незначительное нарушение закона. Противозаконные действия во всех проявлениях вызывают у меня самое искреннее отвращение, и я говорю это вовсе не потому, что наш разговор могут подслушивать…

– Так ты знаешь кого-нибудь здесь, в Майами, или нет?

– Значит, так, неизвестный мне псих, которого я знать не знаю, и чьи вопросы глубоко оскорбительны, у меня в этом городе только один контакт, но, может быть, это как раз то, что нужно.

– Как его зовут? – Я уже держу наготове листок и ручку.

– Пройдоха Дейв.

Магазинчик Пройдохи Дейва располагается в тихом, не столь вызывающе богатом районе в самом конце Пятой улицы, вдалеке от роскошных кварталов Саут-бич, между секс-шопом и гаитянским рестораном. Над входом висит большая неоновая вывеска: “Пройдоха Дейв”. А ниже написано – шрифтом помельче, но все равно достаточно крупно: “Мы обдерем вас, как липку”.

Я подумал, что Дейв, видимо, не такой уж и бесчестный пройдоха, если он честно предупреждает клиентов, что собирается обобрать их дочиста. Хотя, может быть, это была остроумная реклама. Толкаю дверь, захожу. Магазин поделен на две части. На одной половине – музыкальные записи в самых разных форматах, на другой – мебель и разнообразные товары для дома. Кресла-качалки, клетки для белок, микроволновые печи.

Мне представлялось, что человек с именем Пройдоха Дейв должен быть обязательно крупным, шумным и нарочито радушным. Но он оказался среднего роста, средней комплекции, чуть за сорок. Жилистый, смуглый. Когда я обращаюсь к нему, он отвечает мне тихим, приветливым голосом:

– Так вы друг Биззи? Фрэнк. Элла. Фароа.

Я не понимаю, о чем он говорит. Но понимающе улыбаюсь. Это практически беспроигрышный вариант: если не понимаешь – улыбайся. Иногда, правда, бывает, что в такой ситуации тебе могут дать по зубам, потому что как раз улыбаться не стоило категорически. Но в девяти случаях их десяти это работает. Дейв показывает мне свой магазин. Проходя мимо пожилой дамы, которая разглядывает фото копировальный аппарат, Дейв уверяет ее, что “машина на сто процентов краденая”.

– Похоже, торговля идет полным ходом, – говорю я. Потому что так принято говорить, даже если это неправда.

– Ну, да. Потихоньку. Мне повезло. Помещение удалось взять задешево, лет десять назад. Теперь я не смог бы купить в этом пляжном районе даже дверную ручку.

– То есть, вывеска работает эффективно? – Я киваю в сторону неоновых букв с “обдерем вас, как липку”.

– Да, вполне. Она сразу бросается в глаза, привлекает к себе внимание. Конечно, кого-то она раздражает и даже бесит, но вообще людям нравится, когда их честно предупреждают, что их будут обманывать. Тем более что мы никого не обманываем, мы лишь сообщаем, что блюдем свою выгоду. Каждый торговец блюдет свою выгоду и так или иначе дурит своих покупателей, но не каждый решится заявить об этом в открытую. Покупателям нравится, что их не держат за дураков.

– Вы из Майами?

– Из Порто-Пренса. Я здесь уже двадцать четыре года. Знаю нескольких человек, которые живут в Майами дольше меня, но ни разу не встречал кого-то, кто здесь родился. Майами – город, куда все едут. А чтобы кто-то был изначально “отсюда”, такого мне не попадалось. Когда я приехал сюда, здесь были только престарелые евреи, какие-то невразумительные, растерянные арабы, взбешенные кубинцы и гаитяне с отвисшими

задами. А теперь нельзя даже улицу перейти, чтобы не встретить какого-нибудь галерейщика или банкира.

Мы заходим к нему в кабинет. Дейв предлагает сварить мне кофе. На столе стоит стеклянный кувшин с остывшим кофе. Наполненный наполовину.

– А можно, я выпью холодный?

– Да, я тоже люблю холодный. Он лучше, чем свежий. Слегка запыленный, немного скисший, но зато хорошо настоявшийся. – Дейв улыбается. Видимо, я выдержал некое испытание. Дейв садится в кресло и кладет ноги на стол. – Так какой у вас вес? Где-то в одной категории с Биззи?

Он спрашивает не о том, сколько весит моя тушка. Я пожимаю плечами, и Дейв принимает это за ответ. Странно, что он не разглядел во мне законченного неудачника. Мне казалось, что это должно быть заметно сразу. Это так здорово, когда тебя принимают за кого-то другого; это, наверное, самое поганое в положении безработного – все априори считают, что ты ничтожество. Пустое место. Быть может, в масштабах вселенной мы все – ничтожные крупинки, но все-таки не очень приятно, когда тебе постоянно об этом напоминают.

– Так что я могу для вас сделать? Могу достать что угодно за пару дней. Все, кроме ядерного оружия. На него у нас запись, придется ждать.

– Пока что мне ничего не нужно. Я просто зашел познакомиться. Но чуть позже мне понадобится совет.

– Главное, правильно поставить вопрос. Вы же слышали про алхимиков? Они пытались превратить дерьмо в золото. Но вопрос был не в том, можно ли превратить дерьмо в золото. Вопрос был в том, стоит ли этот процесс затраченных усилий. А вообще, получить можно все, что захочешь… главное, плати деньги.

– Да, я заметил.

Я размышляю, до какой степени можно быть с ним откровенным. В общих чертах, не вдаваясь в подробности, излагаю ему свои мысли по поводу “подвизаться на поприще святости”. Хотя, с другой стороны, что за беда, если тебя посчитает мошенником человек по прозвищу Пройдоха Дейв? Пройдоха Дейв звонит кому-то из своих знакомых, который сдает меблированные комнаты – задешево, без задатка и без лишних вопросов, – и договаривается о том, что сейчас я подъеду к нему. От Дейва я выхожу со сборником лучших композиций Дюка Эллингтона (диск играл в магазине, и когда я сказал, что мне нравится эта музыка, Дейв тут же закатал весь диск на болванку и настоял, чтобы я принял ее в подарок) и подвесной боксерской грушей (приобретенной со скидкой в восемьдесят процентов), которая, как клятвенно заверяет Пройдоха Дейв, навсегда изменит мою жизнь.

Какой-то здоровенный сердитый мужик громко ругается с одним из помощников Пройдохи Дейва по поводу тостера, который ему здесь продали, а он оказался совсем не таким, как его рекламировали. Дейв устало вздыхает, наматывает на правый кулак чайное полотенце и идет разбираться.

– С тостерами у нас вечно проблемы.

Я звоню Нельсону и сообщаю, что краду у него кредитку, и прошу дать мне четыре часа, прежде чем он заявит о краже. Он говорит:

– Ладно, договорились. Я, может, тоже чего-нибудь закажу. Ты там как, нормально? Хорошо повеселился?

– Ага, хорошо.

– Вот видишь. Не может быть, чтобы человеку все время не везло.

Я бросаюсь в ближайший дорогой бутик и покупаю себе темно-серый костюм, пару рубашек и несколько пар трусов. Когда ты страдаешь хроническим заболеванием, о котором не то чтобы стыдно, но как-то не принято рассказывать посторонним, и при этом пытаешься изображать из себя Господа Бога, тебе просто необходимо иметь резервный запас белья для прикрытия тылов. Вообще-то я не люблю серый цвет, но это действительно классный костюм: чистый лен, модный фасон, – я просто не смог устоять перед таким великолепием. Тем более, что костюм сидит как влитой. Как будто он только меня и ждал. Я ухожу прямо в нем, а старую одежду несу в пакете.

Мне слегка неудобно и даже стыдно, что я так радуюсь новой шмотке, но это действительно волшебный костюм. В нем я себя ощущаю другим человеком, святым и солидным. Честное слово. Конечно, это смешно, что какой-то костюм пробуждает во мне чувство уверенности в себе, но, с другой стороны, а что в этом плохого? Прилив ощущения собственной значимости, пусть даже и неоправданной, вполне очевидно доказывает, что я еще не побежден окончательно. Что не может не радовать.

Да, у меня в жизни есть маленькие приятности, которые никогда не теряют своей привлекательности. Но вот это как раз и настораживает. К примеру, в последнее время я разлюбил гольф. И вовсе не потому, что плохо играю – я всегда играл плохо, но раньше я получал удовольствие от самого процесса. Наше тело подчас создает ситуации, в которых мы чувствуем себя неловко – я уже не говорю о различных болезнях и недомоганиях, – но это же тело приносит нам неизменные мелкие радости: облегчение после запора, извлечение упорно засевшей в ноздре “козявки”. В этом стыдно признаться, и мне самому это очень не нравится, но в моей жизни нет других столь же надежных источников удовольствия. Мне бы очень хотелось получать наслаждение от активных занятий спортом или от созерцания живописных шедевров, но они почему-то меня не радуют.

Я подхожу к банкомату и снимаю с карточки Нельсона максимальную сумму, которую можно забрать за один раз, потом иду в филателистический магазинчик – любуясь новым собой в новом костюме во всех отражающих плоскостях, – и покупаю там самую дорогую марку, с Бенджамином Франклином. Теперь карточку Нельсона можно выбрасывать в ближайшую урну. Перехожу через улицу, захожу в другой филателистический магазинчик и продаю Бенджамина Франклина за наличные, которые аккуратно запихиваю в бумажник.

Сверяюсь с адресом, который дал мне Пройдоха Дейв. Дом, который мне нужен, располагается в Кокосовой роще и впечатляет размерами и стильной архитектурой, хотя в здании явно идет капитальный ремонт.

Сиксто, домовладелец, пожимает мне руку в строгой, официальной манере. Он невысокого роста, в рубашке с длинным рукавом и при галстуке, что в такую жару смотрится несколько радикально; у него тонкие усики, вероятно, отращенные для придания лицу солидности, но не сумевшие справиться с этой задачей. Он похож на четырнадцатилетнего подростка, которого чуть ли не силком притащили в фотоателье для того, чтобы сфотографироваться всем семейством.

Комната, которую я могу снять, очень просторная, но без единого предмета мебели. Бассейн хороший, арендная плата умеренная. Только наличными. Заселение – не раньше, чем через две недели.

– У меня тут ремонт, – говорит Сиксто. – Вы днем дома сидите или куда-то выходите по делам? Если дома, то тут будет шумно.

Выхожу ли я по делам?

– А вы чем вообще занимаетесь? – интересуется Сиксто. А ведь Пройдоха Дейв, кажется, говорил: “Никакого задатка, никаких лишних вопросов”. Чем я вообще занимаюсь?

– Я… я работаю в сфере осветительной аппаратуры. – Я очень надеюсь, что мой ответ прозвучал достаточно убедительно. Сиксто не смеется и не продолжает расспросы. До меня вдруг доходит, что он просто пытался быть вежливым. Даже если мой нелепый ответ и показался ему подозрительным, он не подал вида. Я проявляю ответную вежливость:

– А вы?

– А я менеджер по проектам.

Я не пытаюсь его расспрашивать, потому что, на самом деле, мне это неинтересно. И потом, никогда не помешает иметь про запас подходящую тему для разговора на экстренный случай.

– Если можно, я бы хотел въехать прямо сейчас.

– Сегодня я не смогу привезти кровать.

– Ничего страшного. Я могу спать на полу.

Сиксто даже не сразу соображает, что я не шучу. А потом смотрит на меня странно: ну, как обычно смотрят на людей, которые представлялись вполне нормальными, а потом неожиданно стали выказывать тревожные признаки явного умственного расстройства.

Мы идем в кухню, и там Сиксто знакомит меня с еще одним жильцом.

– Привет, я – Напалм, – представляется тот. – Моя девушка – доминатрикс.

Давайте сразу внесем ясность. Во-первых, – Напалм уже староват для того, чтобы называться Напалмом. Ему уже хорошо за тридцать. Во-вторых, он явно не музыкант, не татуировщик и не наемный убийца, – иными словами, вряд ли он занят в такой сфере деятельности, где нелепые прозвища уместны и даже желательны.

Конечно, я сам – далеко не образчик мужской красоты, но Напалм… у него все еще хуже. Совсем-совсем плохо. Он похож на двенадцатилетнюю лесбиянку с густой бородищей, украденной у какого-нибудь рыбака. Борода смотрится явно не к месту, и Напалм тщится ее “подкрепить” стрижкой под горшок, очками с толстенными линзами и сетчатой майкой типа тех, в которых обычно ходят мускулистые черные парни, но под такой майкой его удручающе бледная кожа смотрится еще более удручающей. За всю свою жизнь я встречал лишь одного человека, который был еще более непривлекательным с виду, чем этот Напалм, и когда я пытался описывать того человека, мне никто не верил.

На этого Напалма больно смотреть. Сразу хочется чем-то ему помочь. Дать денег на контактные линзы или на новую стрижку. Может быть, посоветовать, как одеваться и как ухаживать за собой. Но я уже вижу, что Напалму ничем не поможешь. Такое уже не лечится.

У него просто по определению не может быть девушки. Да, одинокие женщины на грани отчаяния иной раз бросаются на первого встречного. Женщины могут быть неразборчивыми или же чересчур жалостливыми – но здесь не тот случай. Даже если Напалм соберется заплатить проститутке, ему надо будет еще поискать жрицу любви, которая согласится его обслужить. Бывают мужчины страшные, как смертный грех, но в их уродстве присутствует некий зловещий, интригующий шарм. А Напалм просто никчемно уродлив.

– Кофе будешь? – спрашивает Напалм. У него крупные, кривые зубы, покрытые сплошным желтоватым налетом.

Это вселяет в меня уверенность. Да, меня донимает болезнь, о которой не то чтобы стыдно, но как-то не принято рассказывать посторонним, но мой недуг скрыт под одеждой, и у меня еще есть шанс пробиться. Пусть мне хронически не везет, но я еще не вышел из игры.

– Я вроде как частный предприниматель. У меня своя собственная компания. Мы производим водные лыжи, исключительно на заказ. Для богатых клиентов, – сообщает Напалм. – Может быть, ты даже слышал про нашу фирму.

Мне нравится это гордое “мы”. Мне нравится “может быть, ты даже слышал про нашу фирму”. Мысленно снимаю с ушей лапшу. Потому что Напалм, продающий богатым клиентам водные лыжи, изготовленные на заказ – это не просто сомнительно, это категорически невозможно. Люди, которые могут позволить себе покупать водные лыжи, сделанные на заказ, не будут заказывать их у Напалма. Они вообще не допустят, чтобы он приблизился к ним на расстояние в сто шагов. Сиксто нервно переминается с ноги на ногу. Боится, что Напалм меня отпугнет, и я передумаю снимать комнату.

– Почему чайник не закипает? – спрашивает Напалм.

– Ты его не включил, – отвечаю я.

Когда раздавали везение, ум, красоту и прочие приятные штуки, Напалма в поле зрения не наблюдалось. Но он все-таки не сдается. Надо отдать ему должное. Он продолжает бороться, хотя надежды уже не осталось. Это требует немалого мужества. И достойно всяческого уважения.

Напалм все-таки сделал мне кофе. Кофе просто кошмарный. Не знаю, что Напалм сделал не так, но пить эту бурду невозможно. Надо бы как-нибудь исхитриться и потихонечку вылить это странное нечто в раковину, но Напалм не сводит с меня глаз и желает общаться.

Что меня больше всего угнетает в моих хронических неудачах, так это количество времени и усилий, потраченных на то, чтобы добиться хотя бы каких-то успехов. Я изучил все инструкции. Я им следовал неукоснительно. Рукопожатие должно быть твердым. Когда разговариваешь с человеком, смотри ему в глаза. Не пропускай свою очередь покупать выпивку на всю компанию в баре. Помогай мыть посуду. Говори правду. Предлагай помощь соседским старушкам. Не забывай о днях рождениях друзей. Вежливость – прежде всего. Не трать деньги на всякую ерунду. Не садись за руль в пьяном виде. Сортируй мусор. И что в итоге?! Все равно, что купить компьютер, подключить его, следуя всем инструкциям, убить на это весь день, а компьютер так и не заработает. Но его можно хотя бы встряхнуть или в сердцах пнуть ногой. А свою жизнь не встряхнешь и не пнешь.

Я решительно пресекаю эти размышления, как недостойную слабость. Хватит слез и соплей. Иди к своей цели. Напрямую к обожествлению. По сравнению с тем же Напалмом ты уже усвистел далеко вперед.

– Давай я тебе покажу окрестности, – предлагает Напалм. – Как владелец компании, я могу брать выходной, когда захочу.

Прежний Тиндейл Корбетт сейчас бы вежливо согласился.

– Нет, спасибо. Мне завтра рано вставать, так что хочу лечь пораньше.

Моя комната – абсолютно пустая и белая. Есть в ней какая-то возвышенная чистота. И это весьма символично. Огромное белое чрево, которое произведет на свет нечто великое. Хотя насчет кровати Сиксто, пожалуй, был прав. Пол бетонный и очень холодный. Даже два-три одеяла никак не спасут. Но мне нужна своя база. И я не хочу тратить деньги на номер в мотеле.

Приношу из коридора какую-то дверь, которую еще не навесили на петли. Беру там же пустые банки из-под краски и сооружаю импровизированную кровать. Как ни странно, но получилось вполне удобно, но я все равно не могу заснуть. Лежу, ворочаюсь с боку на бок.

И вовсе не из-за кровати. Меня часто мучает бессонница.

Лежу, размышляю о мести. Я всю жизнь честно платил налоги, и мои родители тоже платили налоги. А потом мать заболела, и ее положили в больницу, вот только в больнице ее не лечили. Там вообще ничего не делали. То есть, что получается? Ты всю жизнь платишь налоги и не получаешь вообще ничего. Нет, даже не так: ты получаешь дерьмо на палочке. Мой начальник всегда недовольно кривился, когда я просил дать мне отгул, чтобы съездить к матери в больницу. А потом, когда меня увольняли, мне припомнили эти отгулы.

Я размышляю о мести. Это опять проявление слабости, при-чем совершенно бессмысленной. Гони от себя эти мысли. Не трать понапрасну душевные силы. Иди к своей цели. Не отвлекайся. Но ярость клокочет внутри, ярость рвется наружу. Меня распирает от злобы. Гнев прорывается рассерженным пердежом. Перед мысленным взором вновь и вновь предстает очень даже заманчивая картина с участием моего бывшего начальства и разъяренного меня с железным прутом в руке. Месть колонизирует наши мысли. Все истории по телевизору, в фильмах, в книгах – в девяти случаях из десяти это истории о мести. Почему? Потому что в реальности отмщение не осуществляется никогда. Атак хоть почитать, посмотреть…

Я засыпаю, пытаясь решить, кого я найду и убью в первую очередь, если цивилизация рухнет.

Просыпаюсь с рассветом, совершенно разбитый. Что я здесь делаю? Сплю на снятой с петель двери, вдали от дома, и хочу обмануть всех и каждого, представившись Господом Богом.

Я читаю молитву. Потому что ничего другого мне не остается. Я молюсь не за себя. Я молюсь за всех. Прошу Господа Бога, чтобы он навел в мире порядок, и все стало правильно и справедливо. Да, конечно, пусть он спасет меня. Но пусть он спасет и всех остальных. Почему мы должны непременно пройти через это… через это… через все это… почему обязательно нужно, чтобы нас давили и попирали ногами? Но тут я неискренен, потому что в глубине души мне вовсе не хочется справедливости и порядка для всех. А хочется лишь для себя.

Иду умываться, долго разглядываю себя в зеркале. Проницательные наблюдатели, постоянно следящие за состоянием Тиндейла Корбетта, сразу же понимают, что объект наблюдения дошел до ручки. Я предложил бы такой заголовок: “Портрет человека на грани срыва”. Устраиваюсь на толчке в отчаянной попытке избавиться от безысходности.

Напалм ждет меня на кухне.

– Хочешь кофе? А вафель? Я пеку классные вафли.

– Спасибо, но я спешу. У меня встреча.

Мне нужно составить хотя бы примерный план действий. А думать лучше на сытый желудок. Сажусь в машину, собираюсь поехать куда-нибудь, где кормят вкусно и дорого. Завожу мотор, и тут мимо меня проезжает чернокожий подросток, голый по пояс. Он едет на велосипеде, вообще не держась за руль, потому что обе руки у него заняты. Он что-то нюхает на ходу. Я смотрю ему вслед и завидую белой завистью. Потому что ему хорошо. Он приятно проводит время. Велосипед совершенно “убитый”, штаны у парня все в дырках, но ему хорошо. Он не парится по пустякам. Все дело в твоем отношении. Если тебе все равно, то тебе все равно.

По дороге на Оушен-драйв я вновь задумываюсь о самоубийстве, но теплое солнце на открытой террасе и яйца “Бенедиктин” с хорошо прожаренным беконом быстро поднимаютмне настроение. Мне нужно составить подробный план, как стать Богом. Как именно? Как быстрее? Как лучше? Стоит ли сосредоточиться исключительно на том, чтобы добиться признания в качестве Господа Бога, или же стоит подумать еще и о деньгах? Даже в режиме жесткой экономии уже через несколько месяцев я останусь вообще без гроша.

В общем, надо как следует все обдумать.

Из-за столика справа поднимается вполне интересная дама. Ей уже хорошо за тридцать, ее время проходит, в ее взгляде – печаль и горечь, приметы неумолимого времени. Но она элегантно одета, ухожена и по-прежнему уверенно демонстрирует свою грудь. У нее те же проблемы, что и у Напалма: безысходность, сомнение, крушение всех надежд, одиночество, сухая кожа. Но она путешествует первым классом. Все-таки женщинам проще, а красивым – в особенности. Как бы все ни повернулось, эта дама, которую я разглядываю в ресторане, вряд ли умрет в одиночестве и нищете. Я знал нескольких красивых женщин, которые были несчастны и даже очень несчастны, но я не знал ни одной, которая была бы одинокой или отчаянно бедной.

Женщина достает кошелек и открывает его так неловко, что вся мелочь высыпается на пол. Я поднимаю и отдаю ей две монетки, закатившиеся под мой столик. Вот неплохая возможность начать разговор. Завязать знакомство. Мы могли бы с ней встретиться, выпить кофе или, может, чего покрепче, узнать друг друга поближе, воспылать страстью, заняться сексом… и что потом?

Я улыбаюсь и ухожу, не заплатив.

Глава 2

Это очень непросто – найти работу.

Выбор отнюдь не велик. У меня нет разрешения на работу, а это значит, что меня могут взять далеко не везде. Но даже если бы мне удалось выправить поддельные документы, все равно пришлось бы изрядно побегать, прежде чем где-то устроиться. Но мне просто необходимо найти работу. Мне надо чем-то отвлечься. Потому что я знаю, как легко погрузиться в рефлексию и довести себя до полного отвращения к жизни.

Меня уже почти берут в сувенирную лавку, где продаются футболки и прочее барахло для туристов. Но пропавший продавец, которого уже и не ждали, появляется как раз в тот момент, когда мне объясняют, как работает кассовый аппарат. Еще два дня беготни, и я все же устраиваюсь на работу: продавцом прохладительных напитков и легких закусок в крошечной будке на самом немодном участке пляжа.

Первый день на работе. Открываю палатку. Настроение бодрое. На улице пасмурно и для Майами – прохладно. На моем попечении: три огромных коробки с мороженым, лимонад, кока-кола, булочки и гамбургеры. Владелец палатки, мистер Ансари, дает мне пять долларов мелочью – на сдачу – и уходит, забрав у меня залог в пятьдесят долларов и предупредив, что если я попытаюсь его обмануть, он разыщет меня и прикончит собственноручно.

Народу на пляже немного. Желающих перекусить – и того меньше. Минут через сорок к палатке подходит шарообразная тетка с пятилетним ребенком. Ее возмущает, что у меня всего три разных вида мороженого. Тетка страшная, как смертный грех. А я давно замечаю, что люди с уродливой внешностью всегда впадают в одну из двух крайностей: либо буквально искрятся весельем, либо, наоборот, изливаются желчью, обиженные на весь свет.

Плюс к тому, на свете нет более жестокого и безжалостного существа, чем мать с мелким ребенком. Эта конкретная тетка, она из породы работающих мамашек. Сегодня у нее выходной, а погода испортилась. Как назло! И выбор мороженого невелик. Всего три сорта! Возмутительно! Посовещавшись с ребенком, она выбирает фисташковое.

Я беру новую коробку, снимаю крышку. Есть в этом что-то необычайно приятное: открывать новую коробку с мороженым. Беру металлический круглый скребок – и сталкиваюсь с непредвиденной проблемой. Мороженое смерзлось в лед и решительно не поддается скребку. Обычно у меня всегда получалось хотя бы снять “стружку”. Даже с мороженого прямо из морозилки. Но это фисташковое – оно вообще твердокаменное. Не знаю, что они делали с этой коробкой. Видимо, подвергали какой-то особенно экстремальной глубокой заморозке в течение нескольких лет.

Я улыбаюсь. Всегда улыбайся.

– Как-то сильно замерзло, – говорю я, надеясь, что женщина проникнется и скажет: “Хорошо, мы пока погуляем и подойдем через десять минут”. Но она не проникается. Я решаю поставить коробку с мороженым на плитку для подогревания гамбургеров, но то ли плитка вообще не работает, то ли мне не хватает способностей ее включить. Снова беру скребок и пытаюсь хоть что-нибудь наковырять. Жму со всей силы.

Скребок покрывается жирным налетом по краешку. Продолжаю скрести. Я уже весь вспотел. Это точно мороженое, а не что-то другое?!

Женщина наблюдает за мной с выражением брезгливого презрения. Уж лучше бы она психанула и разоралась. Я ни в чем не виноват, но ее это мало волнует.

– А где мороженое? – вполне предсказуемо интересуется ребенок.

– Подожди, зайчик. Дядя сейчас тебе сделает мороженое, – отвечает ему мамаша. Вот что меня поражает в детях. Они верят. Верят, что дядя сделает мороженое. Верят, что люди умеют летать.

Я с такой силой давлю на скребок, что у меня темнеет в глазах, а скребок гнется. Чисто из любопытства проверяю и две остальные коробки. Как камень. Улыбаюсь мамаше. Если тебе не везет, это уже навсегда.

Глава 3

Неудача с мороженым окончательно убеждает меня, что пора прекращать маяться дурью. У меня есть высокая цель, вот к ней и надо стремиться. А деньги появятся. Непременно появятся. Не разменивайся на мелочи. Не отвлекайся на всякую ерунду.

Размышляя о том, как бы намекнуть миру о своей предполагаемой божественности, вспоминаю простую истину, что церковь сильна людской верой, ибо лишь истинно верующие способны к тому, чтобы воспринять и оценить деяния Господа (зачем тратить время на тех, кто вообще даже не верит в Бога?). Я обхожу несколько местных церквей, чтобы составить себе представление об общей набожности жителей Майами. Вывод неутешительный: похоже, для исполнения задуманной миссии мне придется изрядно поднапрячься.

Как получить то, что хочешь? Можно упорно работать, чтобы создать, заслужить или купить вожделенную вещь. Собирать по крупинкам. День за днем, месяц за месяцем, год за годом. А можно просто пойти и украсть это самое “то, что хочешь”, созданное кем-то другим.

Крупные церкви, они всегда хорошо организованы, там работают опытные, высококвалифицированные проповедники. Как и всякий успешный бизнес, они надежно защищены от поползновений наглых конкурентов. Собор Пресвятой девы Марии – предприятие, организованное с размахом. Прежде чем я смогу замахнуться на что-то подобное, пройдет много лет. Это та же финансовая пирамида: сначала платишь и только потом получаешь. Кроме того, у меня есть подозрение, что католическая церковь не слишком обрадуется, если Господь вдруг объявится во плоти и начнет подрывать ее авторитет.

С другой стороны, небольшие приходы различных сектантских церквей действительно мелковаты и слишком бедны, чтобы кто-то на них позарился. Плюс к тому, тамошние прихожане явно страдают расстройствами психики. Но отцы-основатели этих сект все равно очень ревниво оберегают свои конгрегации.

Весь день я брожу по Чудесной Миле в Корал-Гейблсе. Ник-то не знает, почему эта улица так называется. Хотя весьма вероятно, что продавцы в магазинчиках, куда я заглядывал, пробыли в Майами лишь на пару недель дольше меня. Чудесная Миля – это сплошные роскошные магазины. Но ничего выдающегося, а уж тем более чудесного там нет. Интересно, а если я разыграю чудо прямо посреди Чудесной Мили – это, наверное, будет не слишком оригинально? Но, с другой стороны, журна-листам такая идея должна понравиться. А с прессой надо дружить. Она нам еще пригодится.

Сворачиваю в переулок и захожу в заведение “Книжки и книжки”, которое принимаю за бар с эксцентричным названием. В общем-то, я не ошибся. Но там действительно продаются еще и книжки. Может быть, у них найдутся какие-нибудь небольшие брошюрки, типа “Как стать Богом за десять дней”?

Я устал. Я весь мокрый. Рассматривать книжки не хочется. Сажусь за столик и заказываю себе пива. Долгая прогулка выжала из меня все силы. К тому же утром я чуть ли не целый час колотил по боксерской груше, которую прикупил у Пройдохи Дейва. С разрешения Сиксто я вбил отвертку в ветку дерева во дворе и повесил там грушу.

Я в первый раз в жизни попробовал бить по боксерской груше. И мне сразу понравилось. Даже очень. Видимо, во мне всегда была скрытая склонность к насилию. Я избил эту грушу до полного бесчувствия. Прямые и боковые удары, удары снизу и с разворота (исполнение было убогим, что и не удивительно, но я все равно получил массу удовольствия). Мне самому было странно, что мне так понравилось лупить эту дуру. И еще мне было странно, что никто не пришел и не заставил меня прекратить. Потому что когда тебе что-то нравится, непременно найдется кто-то, кто скажет, что этого делать нельзя.

Сразу оговорюсь, что моя склонность к насилию направлена исключительно на неодушевленные предметы. Я дрался всего-то два раза в жизни. В первый раз – в школе, когда мне было шесть. Кто-то из мальчишек хотел забрать у меня мой новенький стул, а взамен отдать свой: скрипучий и старый. Я вцепился в свой стул мертвой хваткой, и тут в класс вошла наша училка. Вместо того, чтобы пресечь безобразие, она сказала: “Ладно, тяните. Посмотрим, кто из вас сильнее”. Я выиграл и получил свой стул обратно. Но мне было невесело. Мне было невесело, потому что я понял: мы живем в мире, где всем правит грубая сила.

Пиво приносит высокая стройная блондинка. Обычно я не обращаю внимания на привлекательных барменш, главным образом потому, что привлекательные барменши обычно не обращают внимания на меня. К привлекательным барменшам пристают бойкие, обаятельные, сексуально озабоченные клиенты. А я не такой.

Сексапильные барменши горды, холодны и неприступны, как горные вершины. А эта блондинка, она так трогательно суетится над каждым заказом. И это лишь добавляет ей прелести. Судя по скромному платью, не открывающему ничего лишнего, она скорее всего студентка. И ее взяли сюда на работу минут пятнадцать назад. Она любезна, внимательна и дружелюбна, и очень старается хорошо делать свою работу. И вовсе не потому, что за это ей платят, а потому что она такая сама по себе.

Когда человек что-то делает с душой, это всегда привлекательно. Я бы даже сказал, сексуально. Ненавижу небрежность и леность. Мы мило болтаем, и меня вдруг пробивает дрожь. Внезапный приступ тоски. Я вдруг очень остро осознаю, как меня угнетает мое одиночество. Мне уже не хочется становиться Богом. Мне хочется прожить всю жизнь с этой барменшей. Я даже согласен работать грузчиком на каком-нибудь складе, за мизерную зарплату. Я согласен на что угодно, лишь бы быть с ней.

– Может быть, вы согласитесь со мной поужинать? – Я задаю этот вопрос без малейшей надежды на успех. Но если бы я промолчал, если бы даже не попытался спросить, я бы потом еще долго терзался горькими сожалениями.

– Если бы я не была замужем…

Думаю, насчет “замужа” она солгала. Но это был вежливый способ отказать нежелательному кавалеру в моем лице. Счастливое будущее, которое я успел себе нафантазировать, отправилось туда же, куда отправляются все несбывшиеся мечты и неиспользованные возможности. Как ни странно, но я ни капельки не расстроен. Дрожь унялась. Но если тебя не особенно волнует, что тебе скажут “нет”, стало быть, ты не так уж и рвешься услышать “да”.

Я быстро просматриваю книжки в отделе “Религия”, но там нет ничего с четким и ясным названием: “Как одурачить людей, представившись Господом Богом”. Собственно, я и не очень надеялся.

По дороге домой я умудряюсь заблудиться. Жутко хочется есть. Неподалеку от центра захожу в неприметный кубинский ресторанчик с единственной официанткой унылого вида и меню на одном ламинированном листочке. Заведение предельно гигиенично, из категории “максимально упрощенной влажной уборки”. Здесь даже стулья, и те пластмассовые. Быстро просматриваю меню и заказываю свиную отбивную.

В общем, нехитрое блюдо. Но здесь его готовят так вкусно, что это даже немного пугает. Так не бывает. Это ненормально. Я уже и не помню, когда в последний раз ел такую вкуснятину. На гарнир подают самое обыкновенное картофельное пюре, но я в жизни не пробовал пюре вкуснее. Это действительно чудо. Из тех бесполезных чудес, которые пусть иногда, но случаются.

Эти маленькие чудеса случаются, когда ты получаешь именно то, что хочешь – причем обычно ты даже не знаешь, чего именно хочешь. Потом ты пробуешь повторить этот приятный опыт и по-прежнему получаешь немалое удовольствие, но первый раз навсегда остается самым лучшим – потому что совершенство неповторимо. И совершенство вдвойне совершеннее, когда ты не ждешь ничего такого.

До меня доносятся обрывки разговора за соседним столиком. Пожилой дядька беседует с двумя уродливыми сестричками. Они не просто непривлекательны и некрасивы: они уродливы по-настоящему. Причем такое уже не лечится. Ни пластической хирургией, ни упорными занятиями фитнесом, ни самыми лучшими имплантатами.

Хотя у них все не так плохо, как у Напалма. Это еще не конец света. Вполне вероятно, что у обеих сестричек есть заботливые и любящие мужья, неплохая работа, дети, которыми можно гордиться. Но ни один посторонний мужчина не помчится домой со всех ног, чтобы подрочить, вспоминая о встрече с прелестными сестрами. Женщины любят порассуждать о любви, нежности, красивых чувствах и о том, какая гадость эти фотографии, но большинству женщин в глубине души нравится, когда мужчины пускают на них слюну. Но этим сестричкам такое не светит. Это несправедливо. Потому что тут ничего нельзя сделать, как ты ни бейся. Например, если ты бедный, или, допустим, не слишком умный, или родился в аграрной глубинке – при желании это можно исправить. Ну, или чем-нибудь компенсировать. А такое не компенсируешь уже ничем.

Это несправедливо в том же смысле, как несправедливо родиться без рук. Это уже непоправимо. И это уже навсегда. Однорукие или безногие люди часто пытаются утверждать, что они не особо страдают из-за своих физических недостатков. Но вы им не верьте. Я был бы в ярости на их месте. Я и так уже пребываю на грани бешенства от собственной жизни, при том, что я никакой не калека, и руки-ноги у меня на месте. Те, кто верят в реинкарнацию, говорят, что все наши страдания и беды- это наказание за некие проступки, совершенные в прошлой жизни. Сам я в это не верю, но это отличное объяснение. Люди страдают не просто так. Каждому воздается по заслугам. На все есть причина. Вот, что пугает нас больше всего. Больше любого, сколь угодно сурового наказания. Беспричинный удар из темноты – совершенно бессмысленный и случайный.

Пожилой дядька с двумя безобразными сестричками, он не просто так дядька. Он при Божеском деле. Лицо духовного звания. Одет во все черное. Короткие рукава. Высокий жесткий воротник. Сам весь сморщенный, как сморчок, лысеющий, безнадежно старомодный. Но при огромном распятии на груди, покрытом люминесцентной краской.

– А как усердно вы молитесь здесь, в Корал-Гейблсе? – вопрошает он.

Он обрабатывает свою публику. Очень старательно и упорно. А это значит, что он не особенно преуспевающий проповедник. Тот же лама держался с непробиваемым безразличием человека, который ездит по городу на дорогущей спортивной машине последней модели и знает, что его никто не обгонит. Может быть, кто-то и попытается с ним потягаться, но все равно не обгонит. Хорошему коммивояжеру не надо притворяться, что ему все равно: ему действительно все равно.

Безобразные сестрички вроде бы даже слегка оживляются, слушая дядьку с оранжевым крестом. Все трое встают, направляются к выходу. Я как раз допиваю свой кофе – ну, то, что здесь выдается за кофе. Сижу, размышляю, стоит ли мне догнать этого дядьку. Он оставил на столе какие-то брошюрки. Если ты оставляешь брошюрки в таких заведениях, значит, твои дела плохи. Я читаю: “Бесплатный медицинский осмотр души. Обращайтесь к иерофанту Джину Грейвзу”.

Я оставляю на столике щедрые чаевые, но официантка подавлена, и, похоже, ее уже ничего не радует. У меня почему-то всегда возникает странное желание быть дружелюбным с официантками, таксистами или администраторшами в отелях. Хочется как-то их подбодрить. Сказать, что я очень их понимаю. Им целыми днями приходится общаться с законченными придурками, но я не такой. Нет, не такой. Мне хочется нравиться людям. Почему?

Наконец возвращаюсь к Сиксто, где меня ждет Напалм.

– Мне тут попалась рекламная брошюрка автопоезда Шарк-Велли в Эверглейдсе, – радостно сообщает он и предлагает съездить туда на выходные. Я всерьез размышляю о том, чтобы принять приглашение. В общем-то, парк Эверглейдс – интересное место. И у меня нет никаких планов на выходные. И почему бы действительно не съездить, не посмотреть?

Хотя, как ни стыдно мне в этом признаться, мне как-то не хочется, чтобы меня видели вместе с Напалмом. Потому что я буду стесняться такого общества. Если бы мы познакомились с ним еще в школе, я бы скорее вошел в горящее здание, чем показался на людях в компании с Напалмом. Но с возрастом начинаешь осознавать, что если поблизости обретаются люди, которые явно тебя не стоят, это все-таки не смертельно. Потому что все понимают, что эти явные неудачники никак не могут быть твоими друзьями. Они просто тянутся к тебе, желая приобщиться к чему-то лучшему в этой жизни. Кастовость существует, и никуда от этого не деться. Лучшие игроки в моем гольф-клубе едва кивали мне при встрече. Почему? Потому что им было без надобности со мной здороваться. С меня было нечего поиметь. Они активно общались с другими хорошими игроками или просто с влиятельными людьми. Вежливость – она только для тех, кто может быть нам чем-то полезным. А остальные обойдутся.

У меня у самого куча проблем. Но я еще не безнадежен. А вот у Напалма совсем все плохо. Хотя, может быть, я ошибаюсь. Он моложе меня лет на пять, и, может быть, когда ему стукнет сорок, он будет безумно счастливым и преуспевающим человеком. И список его имущества не ограничится малым количеством одежды и хроническим заболеванием, о котором не принято рассказывать посторонним.

Что я могу сделать для Напалма? Как Тиндейл: без понятия. Как Бог: без понятия. Неужели я не сумею ему помочь? Конечно, сумею. Вот только не знаю как. Наверное, мне надо подумать о том, чтобы выработать долгосрочную стратегию в качестве Господа Бога. У меня же должна быть какая-то позиция по вопросам запущенных случаев типа Напалма.

Звонят в дверь. Иду открывать. Это Пройдоха Дейв.

– Я тут подумал… надо бы показать тебе город. Местные достопримечательности, все дела. Пройтись по клубам, развеяться.

Я на секунду задумываюсь, а не позвать ли с нами Напалма. Но я знаю, что он согласится, поэтому тихо прикрываю за собой дверь и на цыпочках пробираюсь к машине Пройдохи Дейва.

Мы едем в клуб, но там у входа – изрядная очередь, и нам приходится ждать минут пять, если не больше, хотя имя Пройдохи Дейва есть в списке гостей, и еще очень рано, и клуб практически пуст. У входа дежурят два вышибалы-кубинца.

– Слон на g2, – говорит один.

– Слон на g2? Ты что, совсем с дуба рухнул? Ты уверен?

– Уверен, уверен. Сам ты рухнул.

– Ладно. Тогда пешка на с5.

– Это все плохо кончится, maricon. Ты же сам первый наложишь в штаны. В общем, так. Рокировка, и можешь брать слона.

Они играют в шахматы в уме. Тоже неплохой способ провести время, пока нас всех маринуют в очереди, чтобы клуб не опорочил свою репутацию. Если впустить посетителей сразу – это, видимо, некозырно. В респектабельных клубах такое не практикуется.

Я действительно тронут, что Пройдоха Дейв взял на себя труд вывести меня в свет. Он радушен и щедр. Мы берем выпивку четыре раза, и он платит за три. Пройдоха Дейв любит поговорить. Говорит много, с воодушевлением, взахлеб. Хотя о чем говорит – непонятно. Музыка грохочет, а Дейв произносит слова очень быстро и постоянно размахивает руками. Трудно изображать интерес и внимание, когда ты не слышишь, что тебе говорят, но я улыбаюсь и активно киваю в надежде, что когда-нибудь он заткнется, и можно будет спокойно разглядывать женщин и потихонечку выпивать.

Мне удается расслышать кусок о чернокожих женщинах:

– Чернокожие женщины. Чернокожие женщины. Они сделают для тебя все. Все что захочешь.

И потом, чуть попозже:

– Электромагнетизм… они его просто не понимают. Они не въезжают…

Я уже несколько раз намекаю Пройдохе Дейву, что страшно устал и мне надо домой. Он меня слышит, но в то же время как будто не слышит. То, что я говорю, – неуместно и неинтересно.

В конце концов я понимаю, что слишком пьян, и уже в общем нет смысла отказываться, когда Дейв предлагает выпить еще по стаканчику. И нет смысла рваться домой. Я так напился, что меня наверняка ограбят, разденут практически догола, изобьют и бросят в канаве, а я не то чтобы этого не замечу, но мне будет уже все равно. А Пройдоха Дейв все разглагольствует.

В шесть утра мы остаемся единственными посетителями, и нас выгоняют из клуба. И тут у Дейва звонит мобильный. Это его жена. Он пытается ее успокоить. Использует извечный прием всех мужей, которые хотят хоть на время сбежать из-под надзора бдительных жен: “Он только недавно приехал в город и ничего здесь не знает. Я помогаю ему освоиться”. Теперь я начинаю тихо его ненавидеть. Дело не в том, чтобы помочь мне освоиться. Ему просто хотелось сорваться с привязи. Среди моих знакомых есть немало точно таких же мужей, замученных тяжкой неволей: они назначают деловые встречи в барах, причем на всю деловую встречу уходит не больше пятнадцати минут, после чего начинается конкретная пьянка с друзьями или любовные игрища с секретаршей – часа на три, – но при этом им не приходится врать женам насчет деловой встречи.

Пройдоха Дейв бодр и весел, как будто вечер еще только начинается, Я оглядываюсь в поисках такси. Такси не видно. И у меня, кстати, нет денег. Не осталось ни цента.

– Я тебя очень прошу. Пожалуйста. Отвези меня домой.

– Только после завтрака. Тут поблизости есть совершенно волшебное место, где подают лучшие в городе завтраки.

– Нет, правда. Мне надо лечь спать.

– После завтрака. Хороший завтрак – это хороший задел для хорошего сна.

Мы идем по пустынной улице. Пройдоха Дейв не умолкает ни на секунду. Он уже запыхался, но все равно продолжает увлеченно рассказывать о выборах на Гаити, и будь у меня пистолет, я бы сейчас застрелился. Может быть, это мое наказание за то, что я не позвал с нами Напалма. И это даже по-своему утешительно, поскольку предполагает, что справедливость с неослабным вниманием следит за повседневными событиями нашей жизни. Но вот что забавно: наказание бывает всегда, а вот вознаграждения что-то не видно…

К нам робко подходит какой-то мужик с ослепительно рыжими волосами и говорит:

– Извините…

Я не знаю, что он собирался сказать. И уже никогда не узнаю. Потому что Пройдоха Дейв бьет его со всей силы. То есть, я предполагаю, что Дейв его бьет, потому что слышится громкий хруст, и уже в следующую секунду рыжий мужик лежит на земле в позе помятого половичка. Я даже не понял, как это произошло. Уважительно смотрю на Дейва. Ничего себе скорость!

Дейв наклоняется и подбирает нож, выпавший из руки рыжего. Ножа я тоже не видел, пока Дейв его не поднял. Потом Дейв лезет к себе в карман и достает какие-то бумаги.

– Я хочу, чтобы ты уяснил, – говорит Дейв незадачливому грабителю, который лежит на земле и практически не шевелится, – что я не какой-то придурок и лох. Вот мой банковский отчет. Видишь? Я спрашиваю. Ты видишь? Это мои деньги. Они все мои. А это… – Дейв разворачивает очередной листок и сует его под нос рыжему мужику. – Это мой докторский диплом. Я защитил диссертацию по Карибам. Ты вообще слово такое знаешь – диссертация? Так что, вот. Я не только сильнее тебя. Но еще и умнее, и богаче. Я говорю Дейву:

– Слушай, пора по домам.

– Нет, – отвечает мне Дейв, – никакой идиот не испортит мне завтрак.

Он раздевает грабителя догола и швыряет его одежду через кирпичную стену.

Всю дорогу до ресторана Пройдоха Дейв возмущается, что его постоянно пытаются ограбить.

– Я знаю людей, которые живут в этом городе уже лет двадцать, и им ни разу даже не нахамили. А меня постоянно пытаются грабануть. С периодичностью раз в две недели!

В общем-то я даже знаю почему. Как это часто бывает с очень опасными людьми, Пройдоха Дейв вовсе не выглядит опасным. Среднего роста, достаточно хлипкого телосложения. В компании пьяного в хлам бочкообразного дядечки в моем лице. Расклад очень даже заманчивый.

И вот мы уже в ресторане. Несмотря на мои категорические протесты, Дейв заказывает для меня эквадорский омлет, после чего вновь пускается в пространные рассуждения о черном расизме, диктатуре Франсуа Дювалье на Гаити и о том, как Папа Док пытался объявить себя Богом. Причем я понимаю, что часть про Бога мне бы надо послушать внимательно, но я не могу.

– Власть – это наркотик, который губит сильнейших, – заключает Пройдоха Дейв. – А ты почему не ешь омлет?

– Я не хочу есть.

– Ты никуда не уйдешь, пока не доешь весь омлет.

И Дейв не шутит. Я сижу, ковыряюсь в омлете вилкой, а Дейв читает мне лекцию о роли армии на Гаити:

– Гаити – самая маленькая демократия. У них там только один избиратель: армия.

Я пытаюсь попросить официантку, чтобы она вызвала мне такси, но Дейв пресекает мою попытку. Он что-то говорит по-испански, и официантка улыбается. К счастью, Дейв отлучается в туалет, и я быстро выбрасываю омлет в мусорное ведро.

– Ну, все. Пора по домам, – говорю я с облегчением, когда мы выходим на улицу.

У меня все плывет перед глазами.

– Ну, у тебя и видок! – восклицает Пройдоха Дейв. – Как посмотришь, так вздрогнешь. Тебе обязательно надо побриться. Могу поспорить, тебя ни разу не брили в цирюльне. По-старомодному. Так, как надо.

Я в отчаянии верчу головой, высматривая такси. Одно проезжает мимо, но оно занято. Там уже есть пассажир.

– Ты обещал, – говорю я и сам понимаю, что это звучит как-то глупо.

Ну, как будто я шестилетний мальчишка.

– Вот побреешься и поедешь домой в лучшем виде. Ты просто не знаешь, как это бодрит, когда тебя бреет мастер. А я знаю лучшего брадобрея во всем Майами.

Мы садимся в машину Дейва и едем. Он подвозит меня к заведению под названием: “ХОЧЕШЬ ПОДРАТЬСЯ?”. У меня что, уже белая горячка? Галлюцинации? Меньше всего мне сейчас хочется драться.

– Кому пришло в голову назвать парикмахерскую “Хочешь подраться?”.

– Это Майами. Здесь все делают, что хотят. Собственно, поэтому я и хотел за тобой присмотреть. А то тут разный бывает народ. Попадаются совсем бесноватые личности. С виду вроде приличные, серьезные люди, все семейные, все упорно работают, ходят в церковь. А потом приезжают сюда, и у них что-то в мозгах переклинивает. Получается, как в кино, когда у вроде бы нормальных людей вдруг отрастают рога и копыта. Пара дней в этом городе, и эти серьезные, приличные дядьки окапываются в мотелях в окружении пустых бутылок и голых девок, и предаются всяким нехорошим излишествам. Этот город – просто сосредоточие безумия. Когда эти психи на самолетах разрушили Всемирный торговый центр в Нью-Йорке, знаешь, что говорили у нас тут, в Майами? Без наших там не обошлось. Не знаю уж каким образом, но без наших там не обошлось. Все маньяки и психи так или иначе причастны к Майами.

Мы с Дейвом садимся в кресла, и пока с нас соскабливают щетину, мы смотрим последний раунд боя Тайсона с Холмсом. На огромных экранах, установленных под потолком. Потом по просьбе Дейва нам ставят “Грохот в джунглях”, легендарный поединок Мохаммеда Али с Джорджем Форменом. Дейв глядит на экран, открыв рот, с такой неподдельной, по-детски восторженной радостью, что я уже не могу на него злиться. Это действительно очень приятно: наблюдать за человеком, который искренне радуется какому-нибудь пустяку. Но я все равно засыпаю. Мне тепло и уютно, и кресло такое удобное и мягкое.

Дейв трясет меня за плечо:

– Ну что, еще по одной? На посошок?

На следующий день, с утра пораньше, я еду в Церковь тяжеловооруженного Христа, которая располагается в самом бедном районе Майами-Бич, куда еще не добрались вездесущие миллиардеры. Буквально в трех кварталах отсюда высятся небоскребы: сплошная сталь и стекло. А тут, в непосредственной близости, только здание сгоревшего ресторана через дорогу и ряд пустующих обветшавших коттеджей с наглухо заколоченными ставнями. Ставлю машину без всяких проблем. Места хватает в избытке.

Над входом в церковь красуется фреска. Мастерски сделанное изображение Иисуса Христа, который выглядит… ну, как Иисус, только в руках у него – винтовка с непропорционально большим магазином. Само здание не представляет собой ничего особенного. Сборная “коробка”, прозаически прямоугольная и невзрачная. Какое-то все закопченное и неровно покрашенное. Такую церковь будет несложно прибрать к рукам. Дела у здешних святых отцов явно идут не особенно успешно. И вряд ли у них есть ретивые иждивенцы, готовые яростно защищать свою кормушку.

Дверь открывается. Пока все идет хорошо. Собственно, так и должно быть. Но когда я вхожу, мне сразу становится ясно, что здесь просто нечего красть. Две-три вазы с цветами. Две невысокие стопки псалтырей. Скамьи в пять рядов. Стало быть, максимальное число прихожан – человек шестьдесят.

Я направляюсь к двери, на которой висит табличка “Кабинет иерофанта”. Для того чтобы что-то продать, существует две основных тактики: ты продаешь (или создаешь видимость, что продаешь) очень задешево. Это действительно действенный аргумент, но есть еще одна хитрость. Ты настойчиво намекаешь потенциальному клиенту, что у тебя есть товар и получше. Нечто по-настоящему уникальное. Какой смысл называться “отцом” или же “преподобным”?! Это избитый прием. Как только ни изображают Иисуса Христа: с детьми, котятами, птицами, солнечными лучами, букетами роз. Но я ни разу не видел, чтобы Христа изображали с огнестрельным оружием в руках.

Все утро я думал о том, что, может быть, стоит провести предварительные изыскания, составить четкий и ясный план… но лень всегда побеждает. Зачем долго думать? Уже пора действовать. Давить и выкручивать руки. Иерофант моет окно. Оборачивается ко мне, вопросительно смотрит. Видимо, решает, что я турист, который заблудился и хочет спросить дорогу, или сотрудник муниципалитета, явившийся разбираться с вопросом о задолженности по коммунальным услугам. Но я ни тот, ни другой. Я – то самое выгодное приобретение, о котором мечтает любая церковь. Я тот, кто нуждается в наставлении на путь истинный. Потенциальный прихожанин.

– Мне надо поговорить о душе… о моей душе.

– Я сейчас занят, – отвечает иерофант.

– Но мне надо поговорить. Я совершил тяжкий грех…

Я многозначительно умолкаю, желая выдержать паузу, но иерофант реагирует мгновенно:

– Вы кого-то убили?

В его голосе – столько надежды, что сразу становится ясно: раскаявшийся убийца стоит номером первым в его списке желаний. Мне неприятно, что я был к этому не готов. В принципе, придумать несуществующий труп в некоей далекой стране – это не так уж и сложно, но внутренний голос подсказывает, что лучше не отступать от заранее заготовленной истории о темной бездне, что бередит мою душу и неудержимо влечет к себе.

– Нет, – говорю я и сразу же добавляю: – Пока нет. – Это нетрудно добавить. – Меня тянет в бездну. – И это не ложь.

– Как твое имя, сын мой?

– Тиндейл.

С близкого расстояния сразу заметно, что иерофант – мужчина крепкого телосложения. Видимо, бывший военный, еще сохранивший армейскую выправку. У него дешевые очки. Он почти лысый, но остатки волос просто пострижены ежиком, а не зачесаны на лысую черепушку в жалкой попытке скрыть очевидное. На полке стоит эмблема Корпуса морской пехоты. Значит, я не ошибся. Он действительно бывший военный, да еще и морской пехотинец. Настоящий боец, пусть и в прошлом. А вот я не боец, и именно поэтому я им восхищаюсь.

Впрочем, бойцовский характер далеко не всегда помогает в жизни. Я замечал это не раз. Хотя мне вспоминается один случай… В нашем гольф-клубе был такой Гас. Приходил играть каждый день. В холод, в дождь, в любую погоду. Инструкторы сколотили на нем целое состояние. Он был просто маньяк. И он очень старался. Но у него все равно не получалось. В смысле гольфа он был безнадежен. У него выигрывал даже я. Честолюбивые замыслы Гаса были достаточно скромными: выступать за наш клуб в местных соревнованиях. Он готовился к этому долгие годы. Я вполне искренне им восхищался, потому что он не сдавался. Потому что когда ты делаешь успехи, это тебя вдохновляет и подталкивает к новым свершениям, но когда у тебя ничего не выходит, а ты все равно продолжаешь бороться – это достойно всяческого уважения. Гас все же дождался своего часа. Сборная клуба практически в полном составе провалилась под землю (новая площадка; заброшенный старый рудник, о котором все благополучно забыли), и пока наши лучшие игроки лежали в больнице, Гасу доверили представлять клуб на местном чемпионате. Но это скорее исключение из правил.

– Тиндейл, нас всех тянет в бездну. Вся наша жизнь – непрестанная борьба. Буквально пару месяцев назад ко мне пришел молодой человек. Дэн. Дэном правила бездна. Насилие и воровство, злоупотребление алкоголем и наркотическими веществами. На протяжении многих лет. Но он встал на колени и изменил свою жизнь.

В кабинете стоит гардероб. Его дверца слегка приоткрыта, и видны вешалки, на которых висят рубашки. Даже отсюда, издалека, я вижу, что все рубашки тщательно выглажены и аккуратно развешены каждая на свою вешалку. Сам я изрядный неряха и раздолбай, и люди, которые умеют поддерживать порядок и соблюдать дисциплину, приводят меня чуть ли не в благоговейный трепет. До отъезда в Майами мне каждый день приходилось себя заставлять чистить зубы. Для меня это было целое дело.

– Дэн встал на колени и поднялся с колен уже совершенно другим человеком. Он даже нашел время помириться со своими тремя сыновьями… хотя примирение было недолгим, потому что буквально на следующий день его задавило грузоподъемником.

Может быть, я чего-то не понимаю, но, по-моему, история о Дэне и грузоподъемнике-убийце – это не самая лучшая реклама. Иерофант предлагает мне сесть и рассказать о себе. Я выдаю ему тщательно отредактированную историю своей жизни. Нельзя выдавать все и сразу. Пусть останется какая-то тайна. Тонкий намек на толстые обстоятельства.

– Даже не знаю, почему я пришел к вам сюда, – говорю я в заключение. – Как будто что-то меня позвало.

– У нас есть специальные техники для очищения души, – отвечает иерофант. – Тиндейл, мы очистим твой дух от скверны: от недовольства и тьмы. Можем начать прямо сейчас.

Я не ел уже двое суток. Но чувствую себя замечательно, как ни странно. Разумеется, когда ты постишься сознательно и добровольно, как я сейчас – это совсем не одно и то же, когда ты не ешь потому, что с тобой приключилось несчастье или у тебя банально нет денег.

Я затеял поститься, чтобы произвести впечатление на иерофанта. Да, я мог бы его обмануть и лишь делать вид, что пощусь, но святость овладевает человеком. Плюс к тому, мне не приходится тратиться на еду, а это действительно изрядная экономия, поскольку я, в основном, трачу деньги именно на еду. Да и слегка похудеть тоже бы не помешало. Тем более что с моим пузом я все равно сильно не исхудаю.

Я очень быстро стал “правой рукой” иерофанта. На самом деле буквально за вечер. Да и кто бы отказался от ревностного неофита и старательного помощника, который работает за бесплатно? Я наплел ему про бездну и про то, как брошюра с информацией о его церкви попалась мне на глаза в самый что ни есть подходящий момент. Как раз тогда, когда мне это было особенно нужно.

Иерофант мне поверил. Почему? Потому что хотел поверить. Кому же не хочется заполучить в свое распоряжение человека, который во всем соглашается с тобой, который уверен, чтр ты всегда прав, который делает для тебя все, что хочешь, и не просит за это денег? Я сказал ему, что только недавно приехал в город и остановился у друзей, и тем самым сразу пресек все ростки любопытства, почему я нигде не работаю и почему у меня нет денег, но зато есть куча свободного времени.

Я отдал себя в его полное распоряжение. Хожу забирать его вещи из химчистки. Чиню протекающую крышу. В Церкви тяжеловооруженного Христа все идет замечательно (его арсенал состоит из бронебойного самоотречения, пуленепробиваемого служения ближним и снарядов слова Божьего убойной силы), хотя я пока не понимаю, как приспособить все это для достижения моей цели, тем более что среднее количество прихожан вполне может вместиться в легковой автомобиль. Но у меня ощущение, что я все делаю правильно. И создаю себе ореол святости: “О, Тиндейл, он всегда помогает людям”. И уже очень скоро люди заметят сияние этого ореола.

Но вот что любопытно: я постился всего двое суток, но при этом ужасно ослаб. Иду во двор, к своей груше. Наношу пару ударов. Я очень слаб. По крайней мере, физически.

Сиксто выходит во двор.

– Тиндейл, ты никуда не пойдешь после обеда?

За последние пару недель я неплохо узнал своего домовладельца. Сиксто, наверное, единственный человек во всем Майами, который на самом деле родился в Майами. Его отец бежал с Кубы, когда Фидель Кастро… ну в общем понятно. Все выходные Сиксто с сестрой проводили в Эверглейдсе, собирая и разбирая винтовки с завязанными глазами.

– Да, дружище, каждые выходные мы ели змей и жуков и взрывали кусты и коряги пластиковыми бомбами, которые делали дома в ванной. И отец всегда злился и психовал, потому что я так и не научился стрелять. Сеструха стреляла гораздо лучше. Била прямо в туз пик с четырех сотен шагов, что при свете, что ночью – без разницы.

– А чем она занимается теперь?

– Маркетинговыми исследованиями для компании, производящей корма для собак.

Когда Сиксто сказал, что ему надоело играть в партизан, и ему жалко тратить на это время, отец перестал с ним разговаривать. И не разговаривал пять лет. Они помирились только тогда, когда Сиксто клятвенно пообещал пристрелить Кастро, если представится такая возможность, а если Фидель умрет раньше, то Сиксто непременно поедет на Кубу и обоссыт ему всю могилу.

– Мне тут должны кое-что подвезти, и мне нужно, чтобы кто-то встретил курьера.

Сиксто подходит поближе и смотрит на меня как-то странно.

– Тиндеэээээйл… – тянет он, а потом умолкает и отступает на шаг назад. Смотрит по-прежнему странно. С ним явно что-то не так. Я бросаюсь к нему, но не успеваю: Сиксто падает, начинает кататься по земле у самого края бассейна и плюхается в воду. Бассейн у нас небольшой, но все же достаточно глубокий. И эпилептик, с которым случился припадок, может там утонуть.

На самом деле, это очень непросто – вытащить Сиксто из бассейна. Если бы он был крупнее, он бы точно захлебнулся. Я кладу его на спину, лезу пальцами ему в рот, пытаюсь нащупать язык, но его рвет, и у меня ничего не выходит. Однако вполне очевидно, что Сиксто жив и может дышать.

Я перепуган до полусмерти, я сам едва не утонул. Но Сиксто значительно хуже, чем мне. Впрочем, это и не удивительно.

– Все хорошо, – шепчет он, но его всего колотит.

Чуть позже мы сидим с Сиксто на кухне и пьем ром “Бар-банкур”.

– Надо было предупредить тебя о припадках… – говорит Сиксто, – но, знаешь… это так неприятно.

Я его понимаю и очень сочувствую. Когда-то у меня была девушка, и у нее иногда случались слабо выраженные эпилептические припадки. Она ужасно этого стеснялась, хотя, как ни стыдно мне в этом признаться, я всегда втайне надеялся, что с ней случится припадок во время секса. Мне просто хотелось увидеть, как это будет. Я даже подумываю о том, чтобы рассказать Сиксто о моем собственном недомогании, о котором не то чтобы стыдно, но как-то неловко рассказывать посторонним – в качестве дружеской поддержки и утешения, чтобы он не думал, что ему одному плохо, а всем вокруг хорошо, – но решаю, что лучше не надо. Есть вещи, о которых не стоит рассказывать вообще никому.

– Надо вообще осушить этот бассейн, – говорит Сиксто. – Все равно в нем никто не купается. – Теперь он ненавидит бассейн, хотя это полный абсурд. – Я думаю, ты понимаешь, что я – твой должник. Мы, кубинцы, умеем быть благодарными. Благодарность для нас – не пустой звук.

Он произносит все это с таким лицом, что сразу становится ясно: ему искренне хочется, чтобы такого понятия вовсе не существовало в природе.

– Можешь просить все что хочешь.

– Да мне в общем-то ничего и не нужно. Разве что только найти работу. Хотя бы на полставки. Лишние деньги – они никогда не лишние. В твоей компании не нужен помощник?

Сиксто страдальчески стонет.

– Это и есть твоя просьба?

Глава 4

Толкаю дверь, и она открывается. Иду сквозь темноту, ориентируясь на звуки музыки. Я теперь кокаиновый барыга. Иными словами, удачливый драг дилер. Будем надеяться.

– Существует лишь два типа дилеров, – разъяснил мне Сиксто. – Есть неудачливые. Жизнь у них сложная, но интересная. Они стреляют. В них тоже стреляют. Их ловит полиция. Их же подруги на них и доносят. Их показывают по телевизору. В тюрьме они делают всякие странные вещи для суровых больших мужиков. На протяжении долгих лет. Если они доживают до окончания срока, то пишут веселые, занимательные мемуары. Это которые неудачливые. А есть еще и удачливые. Жизнь удачливых дилеров не увлекательна и скучна. В ней

еще меньше волнующих событий, чем в жизни разносчика пиццы или почтальона. Почтальона хотя бы кусают собаки, а разносчика пиццы насилуют скучающие домохозяйки. И не только домохозяйки.

Сиксто взял меня в дело, но это не значит, что он сразу выложил мне все секреты.

Я вообще ничего не знаю.

Я не знаю, на кого он работает. Не знаю, откуда он достает порошок. Моя работа проста: забрать у Сиксто пакеты с товаром, передать их нужным людям и принести Сиксто деньги. Часто бывает, что никаких денег мне не дают. На самом деле Сиксто поручил мне самую скучную часть работы. Да, он многим рискует, но, как он сам мне признался, он сейчас учится на психотерапевта, и у него просто нет времени мотаться по городу и развозить препарат.

И в общем он прав. Это похоже на то, как если бы я возвращал книжки в библиотеку. Сиксто ведет дела только со старыми, проверенными знакомыми и отпускает товар только оптом. Каждая партия – размером с кирпич. Вот как сейчас.

– Это клуб, – объясняет мне Сиксто. – Он не то чтобы закрытый, но очень модный. Настолько модный, что они не нуждаются в рекламе. Но если сумеешь найти, где вход, тебя, может быть, пустят.

Найти, где вход, было непросто. Потому что на двери не было не то что названия клуба, а даже номера дома.

Вхожу в большой танцевальный зал с баром в дальнем конце. Наверное, это все-таки клуб. Либо клуб, либо цирк.

За барной стойкой стоит человек. Надо думать, бармен. Вдобавок к многочисленным татуировкам, бармен являет собой образец экстремального пирсинга: лицо сплошь утыкано шипами в виде металлических сталактитов и сталагмитов. Но все это мы уже видели. Он побрит налысо. В кожу на голове как-то вставлены тонкие резиновые полоски ярко-синего цвета. В целом это похоже на парик из синих дредов, только сделанный очень небрежно. Как будто он вырезал эти ленточки собственноручно, но потом ему это наскучило, и он доделывал их кое-как, лишь бы поскорее закончить. Одни полоски – чуть толще волоса, другие – толщиной с палец. Одни – короткие, другие – длинные.

Может быть, при других обстоятельствах это смотрелось бы как концептуальная модная прическа, но только не в сочетании с лицом двадцатилетнего задрота в россыпи юношеских угрей. Рядом со стойкой располагается диджейская будка, и за пультом сидит обезьяна. Очень маленькая обезьяна, но с большим пистолетом.

Похоже, это настоящий дерринджер, и обезьяна носит его в усыпанной блестками кобуре. Кстати сказать, зверюга мастерски меняет диски. Сразу видно, что у нее большой опыт и набитая рука. Двое здоровенных парней у стойки смотрят на обезьяну неприязненно и напряженно – совсем не так, как люди обычно смотрят на обезьяну за пультом диджея, что, по идее, должно быть забавно и служить неплохим развлечением для публики.

– А у нее есть разрешение на ношение огнестрельного оружия? – спрашиваю я, улыбаясь.

– Это, бля, обезьяна. За каким хером ей разрешение? – отвечает бармен таким тоном, которому явно не учат на курсах барменов. – А ты вообще кто такой?

– Я вообще-то к Бертранду.

– А он что, тебя ждет?

Я изо всех сил борюсь с искушением съязвить, а то и вовсе дать ему в рыло. Когда постишься, твой дух воспаряет, подобно канюку, но сам ты становишься нервным и раздражительным. С одним барменом я бы справился, как нечего делать, но эти двое громил у стойки… для меня они явно великоваты. Тем более что тому, кто стремится к святости, не пристало размахивать кулаками. Но я объясню, что меня так взбесило. Когда я работал торговым агентом, мне приходилось постоянно встречаться с людьми. И сколько я себя помню, я всегда договаривался о встрече. И это правильно. Если ты хочешь, чтобы человек сделал тебе одолжение, нужно произвести на него самое благоприятное впечатление, и поэтому не стоит являться без предупреждения. И вот что странно: среди наших клиентов попадалось немало придурков с явно завышенным самомнением, но хуже всего были их секретарши.

Но сейчас не Бертранд делал мне одолжение. Сейчас я делал ему одолжение. У меня с собой столько всего интересного, что этого хватит, чтобы у всего клуба на несколько дней онемели десны.

– Да, он меня ждет, – говорю я, улыбаясь.

Всегда улыбайся.

Кабинет Бертранда располагается на втором этаже. Когда я вхожу, Бертранд разговаривает по телефону, и поскольку он там один, я вынимаю из сумки “кирпич” и показываю ему. Он машет мне, чтобы я заходил.

– Это очень простой вопрос, – говорит он в телефон. – Очень-очень простой вопрос. Что им мешало спросить у меня?

Вот что им мешало спросить? Почему они не спросили меня? Почему? Неужели так сложно – спросить?! Они задают мне вопрос, я им отвечаю. Ведь это не сложно? Правда, не сложно?

И почему же они не спросили меня?

Я стою у окна и смотрю на Майами. Вижу свет, вижу крыши домов. Я люблю этот город. Я смотрю на него уже десять минут, пока Бертранд продолжает орать в телефонную трубку, и хотя мне действительно нравится этот город, мне приходится усиленно делать вид, что мне просто страсть как интересно смотреть на Майами, и что меня вовсе не напрягает стоять и ждать.

– Ладно, согласен. “Опиумный рай”, он большой. То есть, для нас с тобой – да, большой, но объективно он все-таки не самый большой. Просто он кажется больше из-за планировки. Но если взять “Минт”, то по площади он больше, чем “Опиумный рай”. Он не смотрится больше, но он действительно больше. Нет… нет, нет. Я не говорю, что “Минт” намного больше. Но все-таки больше. Нет, нет, нет. Ладно, возьмем, например, “Кробар”. По размерам он точно такой же, как “Опиумный сад”. Да, точно такой же. Если считать все лестницы…

Жестами я показываю Бертранду, что мне бы хотелось скорее отдать ему этот кирпич и идти по своим делам. Но Бертранд машет рукой, мол, подожди.

Я вновь оборачиваюсь к окну и старательно делаю вид, что любуюсь городскими красотами и совсем не киплю от злости. Вспоминаю своего старого шефа, Бамфорда, и только теперь, по прошествии трех лет, понимаю, зачем Лоудер спрашивал номер его телефона.

Смысл некоторых событий и разговоров доходит до меня лишь спустя год, три года, пять лет, десять лет, двадцать лет. Я не знаю, почему так происходит, но ответ неожиданно возникает сам собой.

Бамфорд был человеком серьезным и деловым. Лишенным всяческих сантиментов. Когда его жена сошла с ума – не просто сделалась чуточку странной, а по-настоящему лишилась рассудка, безнадежно и необратимо, – он взял на работе отгул на неделю (и оформил его за счет отпуска). Всего на неделю. Определил жену в клинику, детей – в интернат, и не сказал никому ни слова. Я всегда восхищался людьми, которые умеют справляться с ударами судьбы и не жалуются на жизнь, потому что я сам этого не умею.

Если Бамфорд называл тебя обалдуем, это считалось высшей похвалой. Скажем, в таком вот контексте: “Так ты, обалдуй, все-таки смог заключить эту сделку? Подумать только!”. Так Бамфорд разговаривал с теми, кто ему нравились. А с теми, кто ему не нравились, не разговаривал вовсе. Да, он был родом из Йоркшира. С другой стороны, если он был неправ, ты мог просто послать его куда подальше. Он был из породы начальников, которые практически вымерли уже тогда. Бамфорда у нас любили. Он был таким, каким, по нашему разумению, должен быть Господь Бог: суровым, но справедливым.

Когда Бамфорд выходил на пенсию, прощальный банкет в его честь, пожалуй, впервые заставил меня усомниться в том, что механизмы Вселенной работают без перебоев. Что происходит, когда человек выходит на пенсию, проработав в компании тридцать лет и, в сущности, эту компанию создав? Сослуживцы устраивают для него банкет и дарят прощальный подарок. Банкет прошел безупречно. Все сотрудники компании явились в полном составе. Коллеги, которые не выносили друг друга на дух, общались, как лучшие друзья. Еда была выше всяких похвал. Бамфорду подарили дорогой “пылесборник” для украшения каминной полки. Лоудер, наш новый шеф, пожал Бамфорду руку и сказал: “Мы обязательно созвонимся и пообедаем вместе”.

Обычно, когда человек говорит: “Мы обязательно созвонимся и пообедаем вместе” или “Мы обязательно созвонимся и сходим куда-нибудь выпить”, – это означает прямо противоположное. С точностью до наоборот. Если ты хочешь с кем-нибудь пообедать или душевно посидеть в баре, почему не договориться о встрече сразу? Зачем откладывать на потом? Это практически то же самое, как привычка некоторых индивидуумов обращаться к тебе “мой друг”. Причем, все эти персонажи, которые называют тебя “мой друг”, они тебе не друзья. Это люди, которые тебя грабят и убивают или как раз собираются убить и ограбить. “Друг мой, тебе не о чем беспокоиться”. Когда вы слышите эту фразу, надо сразу срываться и бежать со всех ног.

Но больше всего меня напугало то, что в ту же секунду, когда Бамфорд ушел из ресторана, его как будто не стало. Все принялись обсуждать свои дела, преследуя собственные интересы, а о Бамфорде просто забыли. Он для них превратился в ничто. Собственно, все мы ничто в масштабах мироздания, но это не слишком приятно, когда тебе напоминают о том, как ты мал и ничтожен. Это было похоже на генеральную репетицию смерти.

И что самое странное, несмотря на дежурное “Мы обязательно созвонимся и пообедаем вместе”, Лоудер действительно пригласил Бамфорда на обед. Уже в следующем месяце.

Все в компании знали, что Лоудер в свое время загремел под суд по обвинению в расхищении имущества компании, поскольку в его квартире обнаружилось изрядное количество этого самого расхищенного имущества. Правда, в пользу Лоудера свидетельствовал тот факт, что украденные товары были припрятаны в комнате его квартиранта, который тоже работал в нашей компании. Бамфорд пришел на судебное слушанье и дал показания в защиту Лоудера, хотя мы так и не поняли: то ли он действительно был уверен в невиновности Лоудера, то ли ему не хотелось терять своего лучшего торгового агента.

В день, когда должен был состояться обед, я увидел Бамфорда в приемной и поздоровался с ним. Бамфорд, насколько я понял, ждал Лоудера, а я видел, как Лоудер вышел из здания минут пять назад, и подумал, что, наверное, надо сказать об этом Бамфорду, но потом рассудил, что это не мое дело. Тем более, я думал, что Лоудер скоро вернется. Новая секретарша в приемной тоже промолчала. Когда ее брали на это место, ей дали четкие указания: никому не рассказывать о перемещениях персонала, – и поэтому она не могла сказать Бамфорду, что Лоудер ушел на обед, и что его секретарь-референт тоже ушла на обед. В общем никто не сказал Бамфорду, что про него просто забыли.

Бамфорд прождал целый час, потому что он был не из тех, кто легко сдается. И все сотрудники компании, проходившие через приемную, видели, как он сидит и ждет Лоудера. Обед так и не состоялся. И что самое странное: я расстроился из-за этого гораздо больше, чем сам Бамфорд. Поведение Лоудера меня искренне возмутило. Лоудер питал симпатию к Бамфорду (если ты негодяй и мерзавец, это еще не значит, что ты не способен испытывать добрые чувства) и забыл про него вовсе не потому, что специально хотел забыть, а потому, что ему было незачем его помнить. Бамфорд перешел в разряд людей-невидимок, из знакомства с которыми нельзя извлечь никакой выгоды.

Спустя где-то год в разговоре всплыло имя Бамфорда, и Лоудер сказал мне:

– Все-таки надо бы нам с ним пообедать. У тебя есть номер его домашнего?

Вопрос меня озадачил. Все знали номер домашнего телефона Бамфорда. Он уже сорок лет жил в том же доме.

И только теперь до меня дошло, что Лоудер просто искал себе оправдание. Ему очень хотелось думать, что найти номер Бамфорда бьшо очень непросто: при таком раскладе у него еще оставалась возможность убедить себя в том, что он не законченная скотина. Имя Лоудера в моем “черном списке” на случай крушения цивилизации стоит в числе первых.

Я смотрю на часы. Бертранд треплется по телефону уже сорок минут.

– Хорошо, хорошо. Потолки у них выше. Потолки в “Минте” выше, но какая от этого польза? Нет, если вынести всю мебель…

Моя работа проста: отдать человеку пакет. Но Бертранд явно испытывает судьбу. Мне неприятно, когда меня принимают за пустое место. Если бы Бертранд сказал: “извини” или “ты подожди, я сейчас”, – это было бы другое дело. Я расстегиваю штаны и делаю пи-пи в кадку с фикусом, потому что уже не могу терпеть, и еще потому, что надеюсь тем самым привлечь внимание Бертранда. Но Бертранд ничего не видит. Я выхожу из его кабинета. Он этого не замечает.

Внизу бармен орет на двоих дуболомов.

– Да, обезьяну надо кормить! Но обезьяна хотя бы работает!

– Мы тоже работали, – отвечает один дуболом.

– На прошлой неделе у нас было пятнадцать человек! – орет бармен. – Пятнадцать! И десять из этих пятнадцати – мои друзья.

– Ты нас уволить не можешь, – говорит второй дуболом. – вот если бы ты нам платил, тогда – да. Но ты нам не платишь, а значит, не можешь уволить.

– Я вас не увольняю. Я просто даю возможность кому-то еще проявить себя за вертушкой.

– Обезьяна не справится.

– Ну, да. Она долго училась работать с пультом. Почти два часа! Но у нее начало получаться, и я еще с ней поработаю, по тренирую…

Обезьяна зевает. Открывает огромную книгу в кожаном переплете, вроде как даже Библию. Ловко вырывает страницу и начинает умело скручивать косяк с травкой, высыпанной из мешочка. Потом берет зажигалку, прикуривает, делает глубокую затяжку и благостно выдыхает дым. Видимо, закон, запрещающий хранение и потребление марихуаны, не распространяется на обезьян. Как и необходимость иметь лицензию на ношение огнестрельного оружия.

Все, с меня хватит. Я выхожу на улицу. Стою, греюсь на солнышке и размышляю о том, куда бы пойти, чтобы съесть дорогой сэндвич, за который я не собираюсь платить, и тут из клуба выходят те самые два дуболома и пытаются хлопнуть дверью. Только у них ничего не выходит, потому что на двери стоит доводчик. Они подходят ко мне. Мне становится страшно. Кажется, меня собираются грабить.

– Он нас уволил, – сообщает мне один из них.

Может, он принял меня за кого-то из своих знакомых? Со мной это бывает. Издержки обычной, непримечательной внешности. Они оба – в белых футболках с изображением виноградной грозди. У того, кто ко мне обратился, совершенно безумные разноцветные бакенбарды: одна выкрашена в ярко-красный, другая – в желтый.

– Взял вместо нас обезьяну, – говорит другой. – Обезьяну по кличке Вонючка.

Если бы меня уволили с работы, а на мое место взяли обезьяну, и особенно – обезьяну по кличке Вонючка, – я бы не стал сообщать об этом первому встречному.

– И стриптиз здесь ни при чем. Люди приходят не за стриптизом. Они приходят послушать музыку. Без музыки нет никакого стриптиза. Даже самые классные телки без музыки не покатят. А что обезьяна понимает в музыке?!

– Ага, – говорю я сочувственно, пытаясь вложить в это слово все то, что им хочется услышать. Им лет по двадцать. Оба – здоровые амбалы, крепкие и мускулистые. Они стоят очень близко ко мне, практически – вплотную. И вроде как загораживают мне дорогу. Это что, такая преамбула к избиению и ограблению?

– А ты – дилер Бертранда, да?

– Нет, – говорю я и сам поражаюсь, как убедительно я это сказал. Отрицание, возмущение, удивление, тонкий намек на угрозу – все, как положено.

– Я так и знал, – говорит один из дуболомов. – Я сразу понял, что ты – его дилер.

– У тебя же обширные связи, да?

– Нет.

– Да ладно, дружище. Ты из какого картеля? На кого ты работаешь?

– Ни на кого не работаю.

– Мы хотим работать с серьезными людьми.

– Мы хотим работать с серьезными людьми, – повторяет второй дуболом. – А не с какими-то обезьянами.

Тот, который с разноцветными бакенбардами, запускает руку в карман. Я напрягаюсь на пару секунд, но у него слишком темные джинсы, и если бы в кармане было какое-то оружие, это было бы заметно сразу.

– Я – Гамей, – говорит он. – А это – Мускат.

Он вручает мне помятую визитку, на которой написано: “Диджей Гамей и диджей Мускат – боги ритма”.

– Вот, – говорит второй и вручает мне еще одну визитку, на которой написано: “Диджей Мускат и диджей Гамей – боги ритма”.

До меня даже не сразу доходит, что они и вправду такие тупые. Да, молодости свойственно грешить глупостью, но тут дело явно не в молодости. Лично я никогда не рассматривал диджейство как настоящую профессию. Где тут умения, где мастерство, где предприимчивость, где творческое мышление? Накупаешь пластинок – либо в ближайшем магазинчике звукозаписи, либо с доставкой на дом по Интернету, – и ставишь их на проигрывателе. Бесспорно, тут все-таки требуются хотя бы какие-то технические умения: к примеру, включить проигрыватель в розетку, – но, если честно, Вонючка, мне кажется, справится лучше, чем эти двое.

– Дай нам шанс, – говорит Гамей.

– Ребята, я работаю в местной церкви.

– Дай нам шанс, – говорит Мускат и встает на колени. – Звони, когда захочешь. В любое время. Мы хотим заниматься серьезным делом. Мы хотим, чтобы о нас знали по всей стране.

– Спасибо, ребята. Если мне вдруг понадобятся диджей, я позвоню вам в первую очередь, – говорю я, быстро сажусь в машину и еду прочь. Теперь я всерьез опасаюсь за Бертранда.

Может быть, мой уход повлечет за собой всяческие нехорошие последствия? Может быть, там у них назревает кровопролитие?

Еду обратно к Сиксто. Всю дорогу активно потею от страха. Я действительно не уверен, правильно ли поступил. Я ведь не знаю всех тонкостей этой профессии. Сиксто – большой человек в Майами. Ремонт дома, где Сиксто сдает квартиры – это всего лишь одно из средств отмывания денег для его боссов. Покупается полуразрушенный дом, в доме делается дорогущий ремонт, а потом дом продается за очень большие деньги, поскольку наружная и внутренняя отделка осуществлялась по высшему классу – все легально, не подкопаешься. Сиксто сдает там квартиры, чтобы у него были деньги на карманные расходы. Да, я спас ему жизнь, но это вовсе не значит, что теперь я могу делать все, что хочу, и мне за это ничего не будет. Однако когда я рассказываю Сиксто обо всем, что случилось (опустив эпизод с цветочным горшком), он говорит:

– Ну, и ладно. Бертранд всегда меня раздражал. На удивление противный тип. Мы как-нибудь без него обойдемся. Надо было уходить сразу.

Иерофант Грейвз пригласил меня поехать с ним. Это, бесспорно, был знак одобрения. Признание того, что мое ученичество началось. Мы едем в Опа-Лока, навестить одну семью, которая не относится к пастве Церкви тяжеловооруженного Христа. Это бывшие соседи бывших соседей иерофанта, но сейчас эти люди нуждаются в утешении. Иерофант сидит за рулем, я – на переднем сиденье. Сижу, рассматриваю четки, которые иерофант прикрепил к приборной панели, чтобы можно было читать молитвы, стоя в пробках. Молитвы – важная часть всякой религии. Все религии отличаются друг от друга, но я не знаю ни одной, в которой верующим не надо молиться. Религиозный обряд. Обрядовая религиозность. Признак истинного благочестия.

Я стал большим почитателем иерофанта. Меня восхищает его стойкость и твердость характера. Он тоже вечный неудачник, как и я сам, но он положил тридцать лет жизни на то, чтобы создать свою церковь со средним числом прихожан в двадцать душ. Он человек заурядный, не слишком умный, и вряд ли добьется чего-то большего. Но у него поразительная сила духа, и это достойно всяческого уважения.

Иерофант говорит о конце света и о задницах монашек. Он – из того поколения, для которого юмор неотделим от монашек и фермерских дочек. Но мы уже подъезжаем. Пора прекращать разговоры о задницах и конце света, выходить из машины и идти в дом, где умирает маленький ребенок.

Мы пришли утешать людей в горе. Это действительно очень большое горе. Вселенская несправедливость, не имеющая оправдания. Иерофант, бывший сержант морской пехоты, может гордиться своей отвагой: он бесстрашно высаживается на берег страдания и бросается в самую горячую точку.

Локетты – молодая семейная пара. Балвин – безработный игрок в хай-алай. Его жена Нина работает санитарным инспектором пищевых продуктов, но хочет уволиться, чтобы ухаживать за Эстер, их трехлетней дочуркой. У Эстер лейкемия, и жить ей осталось не больше нескольких месяцев.

Разумеется, мы с иерофантом ничем не можем помочь их горю. Здесь уже ничего не исправишь. Но иерофант умеет найти правильные слова – слова утешения и поддержки. Я его слушаю и действительно преисполняюсь уверенности и оптимизма. Люди, как правило, слышат то, что им хочется услышать, и когда кто-то уверенно повторяет нам вновь и вновь, что не надо терять надежды: может быть, все образуется, – это не то чтобы утешает, но хотя бы не дает впасть в отчаяние.

Быть циничным и даже бесчестным – это в общем несложно. Тут есть только одна проблема: как бы ты ни старался, у тебя все равно не получится стать законченным циником. Я не люблю детей. Потому что, как правило, дети шумные и вонючие. Все свое время ты тратишь на то, чтобы их накормить, а потом проследить, чтобы они не испачкали штаны, и при этом ты должен любить их без памяти и тихо млеть в их присутствии.

Но Эстер – действительно очаровательная малышка. Сидит в своем уголке, тихо играет с какими-то странными фишками на деревянной доске, улыбается. С виду – здоровый, счастливый ребенок. Неужели нам всем при рождении дается столько чистой и искренней радости? И куда эта радость девается потом? Эстер буквально лучится радостью, и даже я на мгновение почти растворяюсь в этом сиянии, но потом вспоминаю о ее болезни, и мне становится нехорошо. Если бы я мог, я бы отдал этой девочке свою жизнь (во всяком случае, в то мгновение я искренне верил, что именно так бы я и поступил, но кто знает… может быть, если бы такое действительно было возможно, я бы в последний момент испугался и пошел на попятный) , главным образом, потому что мне все равно этой жизни осталось не так уж и много, и потому что Эстер – такая светлая и хорошая в отличие от меня или иерофанта, – не потратит жизнь зря.

Мы уходим. Я иду весь подавленный и унылый. Да, я знаю, жизнь – сложная штука, но от этого знания мне не легче. Кстати, за сегодняшний день иерофант еще больше вырос в моих глазах. Легко рассуждать о сочувствии и душевной щедрости, когда в небе радостно светит солнце, а на твоем счету в банке лежит изрядная сумма денег, а когда у тебя самого столько проблем, очень трудно найти в себе силы, чтобы сопереживать другим людям. Может быть, он действительно чем-то помог. Но даже если и нет, он хотя бы пытался. А это уже кое-что.

На обратном пути иерофант предлагает заехать в супермаркет. По дороге как раз есть “Publix”. Совершая покупки прилюдно, необходимо блюсти благочестие, потому что ты никогда не знаешь, кто заглянет в твою корзинку. Иерофант закупается на неделю, и его тележка буквально завалена замороженными свиными отбивными, а в моей корзинке – только батон хлеба и одинокая папайя по сниженной цене. Когда бережливость входит в привычку, ты уже не считаешь, что в чем-то себя ограничиваешь, а те редкие исключения, когда ты бездумно транжиришь деньги, становятся маленьким праздником и приносят еще больше радости.

Мы становимся в очередь к кассе, и за четыре ряда от нас я замечаю четырех кришнаитов. Я ни разу не видел, чтобы последователи Кришны ходили в супермаркеты поодиночке. Видимо, они всегда ходят группами, как минимум, из четырех человек: один кришнаит знает дорогу до супермаркета, второй знает дорогу из супермаркета, третий возит тележку, а четвертый ведет переговоры с кассиршей.

– Не смотри на них, – шепчет мне иерофант. – Веди себя естественно.

Мы уже выложили наши покупки на ленту у кассы. Интересно, а что в моем случае означает “вести себя естественно”? Вести себя, как безработный торговый агент по продажам осветительного оборудования? Вести себя, как безработный торговый агент по продажам осветительного оборудования, который ведет себя так, словно он Господь Бог?

Выходим из магазина, загружаем покупки в багажник. Но иерофант не торопится сесть в машину. Он аккуратно замазывает номерные знаки густым слоем грязи. Говорит, чтобы я сел за руль, а сам внимательно осматривает гараж. Садится на переднее пассажирское сиденье, достает из бардачка темные очки и бейсболку с эмблемой “Miami Heat”. Надевает очки и бейсболку, снова роется в бардачке, достает еще одну пару темных очков, вручает их мне, а потом достает пистолет.

– Тиндейл, ты видишь тут камеры слежения? Я не вижу.

Я смотрю по сторонам. Вроде бы камер действительно нет. А если даже и есть, я их не вижу.

– Когда я скажу, сразу же заводи мотор и езжай, – говорит иерофант, и его тон явно предвещает недоброе.

Появляются кришнаиты с тележкой, начинают перекладывать покупки в свой микроавтобус. Иерофант приподнимает пистолет и говорит:

– Двадцать второго калибра. Самое что на есть подходящее оружия для слуги Божьего.

У меня ощущение, что я сейчас наложу в штаны. Я уже совершил преступлений лет на двадцать в тюрьме особо строгого режима, и если мне все-таки суждено угодить за решетку, пусть это случится по моей вине, а не по вине кого-то другого. Мы подъезжаем поближе к кришнаитам, иерофант высовывается из окна и трижды стреляет, целясь в бок микроавтобуса. Как я понимаю, он не собирается никого убивать. Просто хочет припугнуть этих красавцев. Я жму на газ, и мы уносимся прочь.

– Прошу прощения, – говорит иерофант. – Ничего не могу с собой поделать. Знаешь, это как в школе. В каждом классе есть мальчик, которого все дразнят и бьют, и тебе его жалко. Но иногда так бывает, что этот мальчик, которого все бьют, он настолько противный, что тебе тоже хочется его пнуть.

Собственно, я ничего не имею против (при условии, что мне не придется за это сидеть). Даже если бы иерофант порубил их в капусту бензопилой, я бы и слова ему не сказал. Потому что мне нравится иерофант. Потому что в последнее время меня вообще мало что трогает. И еще потому, что я до сих пор не забыл, как меня обсчитали в кришнаитском ресторане, содрав за какой-то убогий морковный салат цену обеда из трех блюд с десертом.

– Сей жалкий грешник всячески одобряет иерофанта и верит в его правоту.

Мы возвращаемся в церковь и сразу идем на кухню делать сандвичи с индюшатиной. Сегодня вечером будем кормить бездомных.

– Поедем попозже, – говорит мне иерофант. – В шесть двенадцать их кормит Гектор.

Мы подъезжаем к месту, где бездомные собираются на бесплатную кормежку, примерно в шесть двадцать. Два оборванца вгрызаются в кулебяки гигантских размеров, от которых даже на таком расстоянии умопомрачительно пахнет мясом и сочным бульоном. Еще с полдюжины бездомных стоят чуть поодаль и смотрят на едоков с неприкрытой завистью.

Я спрашиваю:

– А где этот Гектор?

Иерофант отвечает:

– Он был в шесть двенадцать. Уже уехал. Если народ собирается в шесть двенадцать, Гектор накормит хоть тысячу человек. У него есть практически все. Однажды он даже привез икру и горячие тосты с маслом. Но горе тому, кто придет в шесть шестнадцать. Одни говорят, что Гектор ненавидит кормить бездомных. Другие – что он ненавидит непунктуальность.

Гектор провел две недели в открытом море. Плыл на плоту с Кубы и сбился с курса. Умирая от голода, буквально на последнем дыхании, он заключил сделку с богами сантерии*: не дайте мне умереть, и всю оставшуюся жизнь я каждый день буду кормить голодных. Его спасли рыбаки с рыболовецкого судна. Это случилось ровно в 18.12. Буквально через минуту после того, как Гектор обратился к богам.

– Он сдержал свою клятву, – говорит иерофант. – Но с богами сантерии и нельзя по-другому. Это серьезные ребята. С такими не шутят. Даже я их боюсь, хотя в них не верю. Так что Гектор теперь каждый день кормит голодных, и не оскудевает рука дающего, хотя злые языки болтают, что хотя Гектор дал

клятву ежедневно кормить голодных, он благоразумно не уточнил, сколько времени в день будет тратить на это кормление.

Я работаю с иерофантом уже больше месяца и, должен признаться, до сих пор не понимаю, на чем стоит его церковь – или, вернее, чем она отличается от основных массово-христианских церквей, за исключением того обстоятельства, что это его церковь. Буквально на днях он забрал из типографии новые листовки с броским слоганом: “Рай по средствам: чего вы ждете?” Я предложил раздавать их вместе с едой, но иерофант сказал, что не надо.

* Сантерия – религия потомков древнего народа йоруба, живущих на Кубе и в других странах, сохранившая важнейшие африканские элементы. Она позволяет смертным напрямую говорить с божествами (оришами) и слушать их наставления. Вероучение сантерия основано на Библии и устных преданиях африканцев, сочетая элементы традиционных верований и католицизма. В сантерии сложно переплетены христианские представления о боге и политеистический пантеон ориша. – Здесь и далее примеч. пер.

– Это уже будет жульничество, – сказал он. – Если они захотят узнать больше, они знают, кто я и где меня можно найти.

Сандвичи с индюшатиной идут на ура. Верный способ обнаружить бездомного или психа в Майами – примечать людей в зимней одежде. Эти парни всегда ходят в зимнем, даже в самую лютую жару (да, в основном, это мужчины, что лишний раз говорит в пользу женщин). Я разглядываю этих людей. Тут собрались и совсем старики, которым действительно необходимо поесть, и мужики помоложе. Нищета им пока что в новинку, и, похоже, она их не слишком печалит. Но все равно это приятно: сделать что-то полезное.

– Классные ботинки, – говорит мне один из бомжей.

У меня самые обыкновенные ботинки, просто мы иногда забываем, что человек может скатиться до того состояния, когда “неубитая” обувь, которая не распадается на ходу, уже смотрится классно.

Ко мне подходит высокий чернокожий мужик. Про себя я немедленно нарекаю его Пророком. Персонаж, надо сказать, колоритный. Он носит шляпу и опирается на роскошную трость, вырезанную из какого-то темного сучковатого дерева. Его одежда разодрана так симметрично, как будто над ней поработал искусный мастер по превращению одежды в лохмотья. Лица не видно, потому что его закрывают темные очки, надетые прямо на противогаз – наиболее характерную деталь его облика. Я так думаю, вряд ли он носит противогаз, чтобы спастись от своей собственной едкой вони, от которой у меня щиплет в носу и слезятся глаза, поскольку природа в своей бесконечной милости одарила нас невосприимчивостью к собственному благоуханию. Может быть, он пытается защититься от выхлопных газов? Хотя, по-моему, это странно. Когда у тебя нет работы, нет денег, нет дома, а та одежда, которая есть, может считаться одеждой весьма условно, тебя уж никак не должна заботить чистота окружающей среды.

Он держит спину так прямо, что, глядя на него, я невольно расправляю плечи. С годами нас тянет к земле, спина гнется под грузом прожитых лет. Я даю ему сандвич с индюшатиной. Он озадаченно смотрит на сандвич, как будто это какой-нибудь заводной кролик.

Сандвич с индюшатиной предельно прост в приготовлении – индюшатина, зеленый салат, помидор, хлеб и масло, – но получается вкусно. Лично мне нравится. Белый парень с аф-ропрической и в черном пальто (хотя под пальто он практически голый) спрашивает, с чем сандвич.

Я отвечаю:

– С индюшатиной.

– А я хочу с ветчиной, – говорит он.

Интересно, а у Христа были такие же проблемы с рыбами и хлебами? Народ капризно кривился и требовал сыра и буженины?

Велико искушение ответить этому парню в стиле моего прежнего босса, мистера Ансари: “Жить хочешь? Вот и бери, что дают, пока я добрый”. Но я так не могу. Я даю ему другой сандвич. Он тоже с индюшатиной, но так плотно завернут в пленку, что сразу и не поймешь, что там внутри.

– Вот, пожалуйста, – говорю я.

Он идет прочь, даже не развернув сандвич. Говори людям то, что им хочется услышать. Долго этот прием не работает, но в первое время срабатывает безотказно.

Только один из бомжей говорит нам “спасибо”. Он говорит:

– Классный сандвич.

Молоденький мальчик, он совсем не похож на бомжа. Он похож на измученного студента, у которого нет средств, чтобы нормально питаться.

– Эй, Глист, – окликает его тот парень, которому понравились мои ботинки. – Ты чего там застрял? Пошли!

Я с удивлением вижу, что к нам приближается Пройдоха Дейв. Он тоже слегка удивился, увидев меня.

– Его здесь нет, – говорит иерофант Дейву.

Как я и подозревал, Пройдоха Дейв знает всех в городе.

Судя по напряженному выражению Дейва, он очень не хочет пускаться в пространные объяснения, зачем он здесь. Поэтому я и не спрашиваю.

– Как жизнь?

– Неплохо. Как у тебя?

– Замечательно, – говорю я. Иерофант уже раздает последние сандвичи. – Кстати, хотел у тебя спросить… Ты, случайно, не знаешь каких-нибудь не очень честных врачей?

Я уверен, что Дейв таких знает.

– Нет, – отвечает он. И больше не говорит ничего.

Как-то он подозрительно быстро сказал это “нет”. Мне бы хотелось услышать что-нибудь вроде: “Э… надо подумать” или “Может быть…”

– Ты не знаешь ни одного не особенно честного врача?

Вообще это глупо: переспрашивать человека, когда он только что дал тебе четкий и ясный ответ, – но я на собственном опыте убедился, что если задать тот же самый вопрос несколько раз подряд, иногда можно добиться ответа, более-менее близкого к тому, который тебе изначально хотелось услышать. Скажем, с четвертой попытки.

– Нет, – отвечает Пройдоха Дейв, пресекая первую же попытку в зародыше. – Давай созвонимся в ближайшее время и сходим куда-нибудь выпить.

Теперь моей главной задачей должно стать скорейшее обожествление меня. Я уже заслужил репутацию таинственного аскета, который не курит, не пьет, не ширяется, не гоняется за женщинами и молоденькими мальчиками; и который почти не ест (во всяком случае, при свидетелях). Терпеливый, спокойный, доброжелательный, всегда готовый мыть окна и распространять брошюрки. Исправно посещающий церковь. Практически святой.

Культ божественного масштаба начинается с чудес. Несколько скромных, не слишком “публичных” чудес – это как раз то, что нужно.

Исцеление больных – вот типичный образчик такого чуда. Входит в стандартный набор умений любого бога. Если бы я мог исцелить Эстер, это было бы здорово. Но есть одна небольшая проблема: я этого не могу. И не хочу пробуждать в людях напрасные надежды. На самом деле, исцеление больных – не самая легкая задача. Да, случается, что неходячие инвалиды поднимаются с колясок или онкологические больные чудесным образом побеждают свою болезнь, но изобразить неходячего инвалида, к которому прямо во время воскресной мессы внезапно вернулась способность ходить – это ведь проще простого. А что касается тех, кто действительно болен, у них нередко случаются улучшения, несмотря на все старания врачей (но только не в случае с моим хроническим недугом, о котором не то чтобы стыдно, но как-то не принято рассказывать посторонним).

Но исцеление больных – человекоугодное дело.

Оно импонирует людям.

Самый простой способ вылечиться от болезни – это вылечится от болезни, которой не существует. Значит, мне нужен больной. Не мошенник, играющий роль больного. Потому что любое мошенничество чревато разоблачением. Мне нужен “честный” больной, который искренне верит в свою болезнь, и для которого исцеление станет подлинным чудом.

Убеждать человека, что он тяжело и смертельно болен – это жестоко и в общем-то непростительно. Но вполне допустимо, если объект убеждения – адвокат или банкир. Так что мне нужен не слишком высокоморальный врач, который сумеет уговорить пациента, обратившегося к нему с насморком или сыпью, сдать кровь на анализ. Разумеется, таким пациентом должен стать непременно банкир или кто-то, кто категорически неприятен врачу – и непременно мужчина. (Детей и женщин никто не трогает.) Результаты анализов будут неутешительными. Результаты повторных анализов подтвердят страшный диагноз. И вот тут в дело вступит таинственный аскет, порекомендованный доктором в качестве духовного наставника. И алле-оп! Надо будет еще раз спросить у Пройдохи Дейва о его знакомствах среди медицинских работников.

Я иду вниз, в общий холл на первом этаже, где две симпатичные девочки моют пол. Обе практические голые – на обеих надеты лишь микроскопические трусики от бикини. О таком повороте событий ты мечтаешь в шестнадцать лет, но в сорок с лишним уже прекращаешь мечтать, потому что теперь-то ты знаешь, что с тобой никогда не случится чего-то подобного, а если даже случится, у тебя все равно не получится этим воспользоваться.

– А вы тот самый святой? – спрашивает одна из девчонок.

Значит, мои старания не напрасны. Мне приятно услышать, что моя скромная персона излучает сияние святости, хотя в данный конкретный момент эта святость изрядно подпорчена тем, что я не могу оторвать взгляд от их голых грудей. Впрочем, девочки не смущаются.

– Сиксто много о вас рассказывал, – говорит другая. Если учесть, какую работу я выполняю для Сиксто, он скорее всего просто смеялся. – А вы правда спите на двери? Кстати, я Трикси, а это Патти.

Пытаясь сберечь свою святость, я ретируюсь к себе. Чуть позже, когда девчонки уходят – мне было слышно, как они уходили, – я спускаюсь на кухню, чтобы перекусить.

– Я только что встретил твоих уборщиц, – говорю я Сиксто, когда он появляется на кухне.

– Ага, зла на них не хватает.

– Почему?

– Я разрешил, чтобы Патти ходила сюда убираться. А она притащила с собой подружку. О подружке мы не договаривались.

Сиксто объясняет, что Патти – младшая сестра его девушки. И эта Патти уже несколько месяцев достает его слезными просьбами насчет порошка. Сиксто считает, что это не очень порядочно: продавать кокаин младшей сестре своей девушки. И тем более непорядочно – угощать просто так. Но Патти и вправду его достала, и он согласился отсыпать ей “сахарку” в обмен на работу по дому.

– Чтобы привить уважение к труду, – поясняет Сиксто.

Он никак не рассчитывал, что Патти приведет с собой подружку. Ему это совсем не понравилось. И еще меньше ему понравилось, когда девицы принялись раздеваться, чтобы не испачкать одежду.

– Я им сказал, чтобы они оделись. Я их очень просил одеться. Но нет. Им, видите ли, не хотелось испачкать одежду. А когда ты пытаешься воспитывать двух пятнадцатилеток с голыми сиськами, тебя просто не воспринимают всерьез.

– Им что, правда, пятнадцать?

Сиксто уныло глядит себе под ноги.

– И чего я вообще с ней связался? Оно мне надо? У меня тут не благотворительная организация.

Мне представляется такая картина: два десятка полуголых пятнадцатилетних красоток дерутся за право мыть пол в нашем холле, чтобы получить порцию снежка. Вся школа в полном составе толпится у наших дверей.

Когда тебе сорок с чем-то, ты уже не испытываешь горьких разочарований, в основном, потому, что давно успокоился и перестал ждать чего-то от жизни. Но меня не покидает тревожное ощущение, что на один шаг вперед приходится десять шагов назад. Девушка Сиксто не поймет, что когда ее младшая сестра мыла полы в доме Сиксто, в голом виде и под кокаином (а именно так его девушка все и воспримет, и никакие трусики от бикини не послужат Сиксто оправданием), это была дисциплинарная мера, призванная привить уважение к труду. За такое тут могут влепить срок до пяти сотен лет в тюрьме особо строго режима. Вот что бывает, когда ты пытаешься помогать людям.

По дороге к иерофанту я размышляю о том, что эти мои эскапады с белым порошком могут закончиться очень плачевно. Мне самому удивительно, что нас еще не арестовали. Сейчас пятница, вторая половина дня. Может быть, в полиции решили подождать до утра понедельника. Что я могу предпринять в этой связи? Ничего.

Мы встречаемся с иерофантом в общественном бассейне. Иерофант отслужил три срока действительной военной службы во Вьетнаме (больше было нельзя) и получает вполне приличную военную пенсию, так что он мог бы безбедно существовать где-нибудь на побережье, пусть и не на таком шикарном, как здесь, во Флориде. Жить в собственном трейлере, ловить рыбу и предаваться блаженному безделью. Но почти все свои деньги он вкладывает в церковь и работает на полставки кассиром в бассейне. Его энергия поражает, и особенно, если учесть, что его здешней зарплаты вряд ли хватает даже на газеты.

К кассе подходят три шарообразные дамы средних лет.

– А вы откуда? – спрашивает иерофант. Сразу понятно, что они не из Майами.

– Из Толедо, – отвечает одна из них.

– А как усердно вы молитесь там, в Толедо?

На футболке иерофанта красуется надпись: “Работай прилежнее – миллионы людей на социальном обеспечении рассчитывают на тебя”. На голове у него бейсболка. Кто-то носит бейсболки, потому что это модно. Кто-то – потому, что болеет за определенную команду. Иерофант носит бейсболку, потому что это практичный и недорогой головной убор.

К кассе подходит женщина с младенцем на руках. При ней – еще четверо малышей. Причем, двое из них совсем мелкие. Она очень бедная. Она целыми днями считает и пересчитывает гроши и прикидывает свои покупательские возможности.

– Привет, – говорит она. – У вас есть семейные тарифы?

Или, может быть, скидки для многодетных?

Разумеется, ни семейных тарифов, ни скидок тут нет. Эта женщина на грани отчаяния. Ей грозит полная нищета. Ее муж уехал на заработки за границу, и там внезапно скончался. Страховки, понятное дело, не было. Женщина осталась вдовой с пятью детьми. Она провела за рулем несколько дней, чтобы приехать сюда и немного развеяться. Остановилась с детьми у каких-то друзей, где им приходится спать на полу. Теперь мне понятно, почему в Библии так много фрагментов о проявлении доброты к вдовам и сиротам. Потому что это действительно ужасно. Ты понимаешь, насколько тяжелой и страшной бывает жизнь, но это не самое приятное знание. Оно не приносит ни пользы, ни радости. Ну, как будто ты наступил на собачью какашку. Хочется поскорее вытереть ногу Иерофант пропускает их всех за два детских билета. Я им горжусь.

– Каждый может сломаться, – говорит иерофант. – У каждого свой предел прочности, только его всегда определяют не правильно.

Кстати, вот что забавно: кто громче всех рассуждает о том, что надо заботиться о ближних и всячески им помогать? Самые закоренелые эгоисты! На работе мне приходилось общаться с представителями профсоюзов, и все эти товарищи – практически без исключения – были самыми жадными, самыми эгоистичными, самыми мерзкими из всех мерзавцев, с которыми мне доводилось встречаться. Вы бы видели, сколько они тратят денег! Остерегайтесь красивых слов о справедливости и братстве. Люди, которые громко кричат о готовности помочь, они только кричать и умеют. А такие, как иерофант – те, которые искренне убеждены, что человек должен рассчитывать лишь на себя и не ждать помощи от других, – вот они-то как раз и помогут тому, кто нуждается в помощи…

Я просыпаюсь с рассветом и усердно молюсь.

Молюсь за всех. Даже не за себя. Вот насколько чисты и усердны мои молитвы. Я молюсь каждое утро, я не стесняюсь просить у Бога, чтобы он сделал мир лучше. Потому что тот мир, в котором мы живем, повергает меня в тихий ужас. И я пока что не вижу никаких перемен к лучшему. В какой-то момент мне приходит в голову, что нас, наверное, много таких – тех, кто молятся Богу и обращаются к нему с той же просьбой, – и если бы молитвы имели какую-то силу, мы бы это заметили, правда? С другой стороны, если что-то не срабатывает для тебя, это еще не значит, что оно не срабатывает для кого-то другого. Если бы мне пришлось зажигать огонь с помощью трения, скорее всего я бы только натер на руках мозоли. Но у меня все равно оставался бы шанс на успех.

Завтрак приводит меня в чувство. Пончик вселяет уверенность, кофе бодрит и способствует твердости духа. Пришло время творить чудеса. Время лучиться божественной святостью.

Нужно как-то намекнуть иерофанту о моем превосходстве. Он будет главным свидетелем моей божественности, поэтому он должен узнать от меня нечто ошеломительное. Стало быть, для начала мне нужен хотя бы минимальный запас ошеломительной информации.

Я иду в “Кафку”, в Интернет-кафе, сажусь за компьютер и пытаюсь найти что-нибудь стоящее в сети. Буквально сразу же натыкаюсь на интервью с иерофантом, которое взяла некая Вирджиния Готорн, журналистка, освещавшая лекции ламы. Похоже, религия – ее страсть. Надо будет иметь в виду эту Вирджинию и при случае заняться ее “культивацией”.

Потом я сажусь в машину и еду в Церковь тяжеловооруженного Христа. Беру метлу и подметаю полы, хотя я подмел их буквально вчера. В кабинете иерофанта я оставляю на верхней полке перьевую ручку откровенно фаллической формы, которая должна обеспечить мне первоначальную ошеломительную информацию.

На следующий день я еду в церковь пораньше, чтобы разобрать почту. На случай, если там вдруг окажется некая ошеломительная информация. К сожалению, в почте нет писем, уведомляющих иерофанта о скором приезде давнего родственника или друга, с которым он потерял связь лет пятнадцать назад. Никаких новостей о богатом наследстве. Вообще ничего интересного. Счета и рекламные листовки от какого-то магазина садового инвентаря. А поскольку я вскрывал конверты не слишком умело, мне пришлось выбросить на помойку всю утреннюю корреспонденцию, чтобы скрыть “следы преступления”.

Потом я иду в кабинет иерофанта и забираю свою перьевую ручку, которая на самом деле не ручка, а диктофон, рассчитанный на восемь часов беспрерывной работы в режиме записи. Восемь часов беспрерывной записи – это, конечно, неплохо. Проблема в том, что потом нужно будет прослушивать запись. И опять ничего интересного.

Зато теперь я знаю, что иерофант часто вздыхает, когда остается один. С интервалом примерно в три-пять минут – тяжкий вздох. Шелест бумаги. Снова вздох. Когда ты понимаешь, что уверенные в себе люди на самом деле не так уж уверены в себе, это вселяет уверенность, но уже очень скоро эти тяжкие вздохи стали меня раздражать. А еще иерофант постоянно чешется, хотя я так и не понял, где именно.

И вот, наконец, разговор. Иерофант сообщает кому-то по телефону, что сегодня он купил часы. Зашел в магазин, посмотрел, сколько стоят часы, которые ему хотелось купить, потом сходил в еще один магазин, где та же самая модель стоила на сотню долларов больше. Иерофант вернулся в первый магазин и купил часы.

Не самый значительный случай из жизни, к тому же иерофант не слишком хороший рассказчик. И в разговоре с “Митчеллом”, и в разговоре с “Эллен” он подробно описывает, как он выразил свое возмущение продавцу во втором магазине, мол, в первом магазине точно такие же часы стоят на сотню дешевле, и как он выразил свое удивление продавцу из первого магазина, что во втором магазине те же самые часы стоят на сотню дороже (и я не утрирую).

Я понимаю, что это неправильно и нечестно: насмехаться над чьим-то чужим остроумием (а вернее, отсутствием такового), когда ты украдкой подслушиваешь разговор, не предназначенный для твоих ушей, – но скорее всего это был первый и последний раз. Вряд ли я буду и дальше подслушивать разговоры иерофанта. И не из каких-то этических соображений. Просто это действительно скучно. Я шпионил за иерофантом в течение четырех с половиной часов, и чуть не умер от скуки.

– Видишь эти часы? – спрашивает иерофант на следующий день и пересказывает мне историю о том, что в том месте, где он их купил, они стоили на сотню долларов дешевле, чем во всех остальных магазинах. Я борюсь с искушением высказаться в том смысле, что он заходил только в один из “всех остальных магазинов”, и если бы он заглянул куда-то еще, то вполне вероятно, что там те же часы продавались бы еще дешевле – скажем, на сто двадцать долларов. Хотя нет, это вряд ли. Все-таки рынок диктует какие-то ограничения на разброс цен.

Но тут все равно не угадаешь. Какой бы удачной ни представлялась тебе покупка, наверняка где-то есть магазин, где та же вещь стоит гораздо дешевле. Но лень всегда побеждает. Рано или поздно. Ты же не будешь в течение полугода бегать по магазинам и сравнивать цены?

Допустим, ты “убьешь” неделю на поиски наиболее выгодного предложения, обойдешь около сорока часовых магазинов и в итоге найдешь часы, которые стоят на сто – даже пусть на сто двадцать – долларов меньпхе, но при этом потратишь свое драгоценное время. И окупит ли эта сотня твои усилия? Тут действительно не угадаешь. Собственно, это меня и пугает: в одном магазине часы стоят, допустим, сто долларов. А в другом те же часы – уже двести. Похоже, что это какой-то сговор. Происки тайной организации, имя которой – весь мир.

– Тиндейл, надо бы починить вентилятор.

Иерофант просит меня подержать стремянку, пока он будет чинить вентилятор под потолком. Кондиционеров у нас в церкви нет (слишком дорого и хлопотно), зато есть пять лопастных вентиляторов (гораздо дешевле и хлопотнее). Я держу стремянку, иерофант грязно ругается и богохульствует, и меня вдруг пробирает убойная мысль о тщете всего сущего, когда я осознаю, что происходит: я держу шаткую лестницу, в обветшавшем строении в самом дешевом районе Майами, а наверху этой лестницы стоит явно чокнутый святой отец, бывший морской пехотинец, и пытается чинить вентилятор такой древней конструкции, что он мог бы украсить собой коллекцию любого исторического музея.

Это моя работа: держать хлипкую стремянку. Причем за эту работу мне не платят ни цента. Отчаяние накрывает меня с головой.

Пытаюсь отвлечься, представляя себе, как я поубиваю всех тех, кто мне неприятен. Но сейчас этот прием не работает. Потому что я знаю, что привычка расправляться с врагами в воображении – это признак слабости. Утешение для тех, кто все время проигрывает. Для тех, кто всегда – побежденная сторона. Я не смогу никого убить, как бы мне этого ни хотелось. Взять того же Лоудера. Я частенько себе представляю, как избиваю его железным прутом, очень кстати подвернувшимся под руку. Но если бы дошло до дела, я бы не смог даже наступить ему на ногу. Мне никогда не увидеть его сломленным и несчастным. У меня нет возможности отомстить. Нет и не будет. Я вспоминаю всех тех, кто насрал мне на голову… Мне ни разу не представилась возможность с ними расквитаться. Никто из них так и не выскочил на проезжую часть прямо перед моей машиной – темной дождливой ночью при отсутствии свидетелей.

Да, мне ни разу не удавалось свести счеты с теми, кто портил мне жизнь. Но с другой стороны, я ни разу не сделал ничего хорошего тем людям, которые сделали много хорошего мне. Да, таких было немного. Я бы даже сказал, удручающе немного. Раз, два, и обчелся. (И это я не считаю родителей и близких родственников.) Вот, к примеру, Бамфорд. Он меня вытащил из дерьма. Он меня спас. А я всего лишь сказал “спасибо”. А что такое “спасибо”? Пустой звук.

И чем все закончилось? Вот я в Майами, придавленный чувством собственного ничтожества, держу шаткую стремянку, размышляю о собственном бессилии и страдаю от обострения хронического недуга, о котором не то чтобы стыдно, но как-то не принято рассказывать посторонним. Я никто и ничто.

Я приехал сюда без какого бы то ни было багажа. У меня, нет ничего, что могло бы меня поддержать. Но, с другой стороны, у меня нет ничего, что может стать мне помехой. Я как будто родился заново. Начал жизнь с чистого листа. И не важно, что я делал раньше. Я мог всю жизнь поить молоком уличных кошек и помогать престарелым, а мог жарить живых щенков в микроволновке и душить беспомощных стариков. Но сейчас это вообще никого не волнует. Твои моральные принципы – это не та валюта, за которую можно хоть что-то купить.

– А расскажи про Вьетнам, – обращаюсь я к иерофанту. – Как там было, вообще?

– Жарко, – отвечает он. Я жду продолжения, но иерофант молчит.

– А ты был в джунглях?

– Да.

Я жду. Иерофант молчит, сосредоточенно чинит вентилятор. Через две минуты я пробую снова:

– И что там было?

– У меня сгнил ремешок от часов. Там все гниет. Форма.

Исподнее. Яйца. Все.

И опять – тишина. Наконец вентилятор под потолком дергается и начинает крутиться.

Иерофант собирает инструменты в ящик.

– Знаешь, что меня больше всего поразило там, во Вьетнаме?

– Не знаю. А что?

– Там было множество баров и публичных домов. Буквально на каждом шагу. И там был один бар, он назывался “Громадные карлики”. Я туда не заходил. Но вот ответь мне, Тиндейл: если они там и вправду все были громадными карликами, как бы ты их отличил от нормальных людей?

Я кладу диктофон в виде ручки на верхнюю книжную полку и еду домой. Уже в машине у меня вдруг случается приступ зверского голода. Мысли о пище земной недостойны святого, но я настолько “убит” и подавлен, что решаю хотя бы на сегодня забыть о святости. Пытаюсь придумать, где бы мне пообедать.

Тут поблизости есть одна грязная забегаловка, где заправляет какой-то засаленный потный тип. Один раз я туда заглянул, но испугался и сразу сбежал. Вообще-то я человек небрезгливый, но всему есть предел. Однако сейчас я настолько голоден, что мне уже все равно, что съесть и где. Я захожу в это засаленное заведение и беру сандвич с курицей.

Вгрызаясь в этот дешевый сандвич, я понимаю, как сильно я ошибался. Мясо прожарено идеально. Мягкое, сочное, оно буквально тает во рту. Свежайшее масло, ароматная булочка. Хрустящий лист салата. Очень простой, но при этом непревзойденный сандвич, приготовленный с искренним уважением к репутации сандвичей с жареной курицей. Честь и хвала свежим, качественным продуктам и мастерству человека, способного приготовить по-настоящему вкусную, восхитительную еду.

Разумеется, любая работа предполагает какие-то усилия со стороны человека, выполняющего работу. Но, как правило, все мы стремимся облегчить себе жизнь и не делаем больше того, что положено. Потому что мы знаем: как бы мы ни надрывались, этого все равно не оценят. Так зачем надрываться?! Конечно, есть люди, которые искренне болеют за дело, но таких – считанные единицы. Взять, например, этот сандвич. Хлеб мог бы быть черствым, куриное мясо – жилистым и пересушенным или, наоборот, чересчур жирным. Но булочка свежая, курица – выше всяких похвал. Этот парень, владелец закусочной, наверняка поднимается чуть свет, чтобы хорошо сделать свою работу, но ему никогда не стать первым среди многочисленных продавцов условно съедобной курятины. Когда-нибудь он заболеет, или состарится, или попросту разорится, и никто даже не вспомнит о его маленьком кулинарном триумфе домашнего приготовления. Я салютую его героизму, его отваге и несгибаемой силе духа.

– Отличный сандвич, – говорю я ему.

Он пожимает плечами и протирает прилавок засаленной тряпкой.

Эта нечаянная радость, принявшая облик вкуснейшего сандвича с курицей, возвращает мне веру в жизнь. И больше всего меня радует, что я в данном случае явно остался в выигрыше. Я дал творцу сандвича несколько центов, а он одарил меня благословением.

С возрастом ты понимаешь, что чувства подобны погоде: отчаяние, ярость, восторг – все проходит (хотя и не всегда – бесследно). Это знание не особенно утешает. Точно также, как мысли, что холод и дождь непременно когда-нибудь закончатся, не помогают воспрянуть духом, когда ты бродишь по холоду под дождем.

Как-то все это странно. Держишь расшатанную стремянку: настроение на нуле. Ешь вкусный сандвич с курицей: и мир кажется светлым и радостным.

Мне бы хотелось уметь контролировать свое настроение. Презрительно кривиться на восхитительный сандвич с курицей. Не впадать во вселенскую тоску по поводу шатких стремянок. Но я этого не умею. Может быть, с этого и начинается святость. Когда ты учишься получать удовольствие от сандвича с курицей при отсутствии сандвича с курицей. Но если ты обладаешь способностью получать удовольствие от сандвича с курицей без того, чтобы съесть этот сандвич, то какой тогда смысл в самом сандвиче? И какой смысл от него отказываться?

Я покупаю еще два сандвича, чтобы съесть их дома на ужин. И при этом я осознаю, что удовольствие будет уже не таким, каким оно было в самый первый раз.

Глава 5

Рассвет пинком вышибает дверь сна. Я открываю глаза и усердно молюсь. Молюсь за всех и за каждого. Еще до того, как встаю с постели. А потом – постепенно – себялюбие берет свое.

Потому что мы все – эгоисты.

И мы все думам в первую очередь о себе.

Как у меня получается жить? Вот вопрос. Но каков будет ответ? Как у меня получается жить? Мне бы очень хотелось понять. Допустим, вчера меня просто “убило”, что мне приходится держать рахитичную стремянку для эксцентричного бывшего морпеха, причем забесплатно, gratis*, но, может быть, я на большее и не способен. Может быть, это уже мой предел, и я зря считаю себя неудачником. Может быть, с точки зрения многих, я действительно смотрюсь неудачником, а на самом-то деле мне сказочно повезло, и я избежал многих бед и напастей, и достиг своего триумфа.

Но нам не дано это знать. Жалко, что не существует “горячей линии” Господа Бога. А то можно было бы ему позвонить и спросить: “Как у меня получается жить?” Это было бы интересно. Хотя, если бы вам вдруг представилась такая возможность, вы бы ей воспользовались? Или нет? А вдруг ответ будет совсем не таким, какой вы хотите услышать?

* бесплатно, даром {лат.).

В своей жизни я совершил только две крупных ошибки: слишком много и слишком мало. Слишком много решимости и слишком мало решимости. Слишком много доверия к людям и слишком мало доверия к людям. Слишком много оптимизма и слишком мало оптимизма. Или, если хотите, я совершил лишь одну ошибку: я все делан не так, как надо. Потому что не мог правильно соразмерить.

Помнится, Бамфорд всегда говорил, что победа – это не радостное парение над финишной чертой, когда все соперники остаются далеко позади. Победа, по Бамфорду, это когда ты ползешь на четвереньках, матерясь и стирая ладони в кровь, а соперники яростно вгрызаются тебе в лодыжки. Если так, получается, я уже на пути к победе. Потому что я точно ползу на карачках.

Я собираюсь приехать в церковь пораньше, чтобы прослушать, что записалось на ручку.

Прямо на подъездной дорожке сидит собака. Сидит и радостно гадит, пофыркивая от удовольствия. Какая-то старая мелкая шавка, помесь корги и непонятно кого еще. Почему старые мелкие собачонки всегда так отчаянно лезут в драку? Хозяин собаки стоит чуть поодаль и курит с мечтательным видом. Я знаю эту породу собачников: они слишком ленивы, чтобы гулять со своими питомцами, и поэтому они просто выводят собаку на улицу, спускают с поводка и позволяют ей срать где попало.

Даже не знаю, с какой такой радости я попытался воззвать к благоразумию этого человека. Я так и думал, что это будет ошибкой. Но я почему-то решил, что хозяин собаки живет где-то неподалеку, и ему вряд ли захочется портить отношения с соседями. Может быть, это во мне пробивается святость. Не знаю.

Как бы там ни было, я обращаюсь к нему:

– Может, не стоит спускать собаку с поводка?

Я улыбаюсь. Всегда улыбайся.

– А вам что за дело до моей собаки? – огрызается этот мужик. И сразу понятно, что это за человек. Надутый, самовлюбленный болван с гипертрофированным самомнением. Зацикленный на осознании собственной важности. Бюрократ. Ввиду отсутствия каких бы то ни было талантов он не смог стать банкиром или коммерсантом, но, в общем, неплохо устроился на “теплом местечке” и выполняет работу, где не важны результаты, а важен процесс, но при этом он хорошо зарабатывает и может позволить себе хорошо отдохнуть. Может быть, он консультант по лекарственным средствам или какой-нибудь правозащитник. В общем, кто-то, кто может бить себя в грудь и кричать, что он не является частью системы, но при этом он обеспечит себе очень даже безбедное существование.

У него дома есть несколько дисков с музыкой конголезского пальцевого пианино. Исключительно для того, чтобы показать всем знакомым, что он – человек широкого кругозора и открыт для восприятия других (как правило, второстепенных) культур. Он любит долго и нудно порассуждать о загрязнении окружающей среды, о преступлениях правительства, о многонациональных компаниях, о тяжелых условиях труда на полулегальных предприятиях в странах Азии, о борьбе с малярией, но при этом он курит и позволяет своей собаке гадить в чужом дворе, на чужой подъездной дорожке. Удивительно, как быстро в душе разгорается ненависть.

Собака, явно страдающая ожирением и больная, так что прыгать она не может, пытается наброситься на мою ногу и лает со всей бешеной злобой, на какую способна.

– Что с тобой, маленький? – Мужик обращается к своей собаке, словно к маленькому ребенку: сюсюкая чуть ли не нараспев. Это общее свойство всех хозяев собак-психопатов. Они никогда не извиняются. Никогда.

– Если… – Я все же хочу поднять тему собачьего дерьма на чужих подъездных дорожках, но тут собака меня кусает. Не то чтобы сильно, но все равно больно. Я смотрю на хозяина, жду извинений. Смотрю и жду. Жду и смотрю. Он подносит сигарету к губам и делает очередную затяжку.

– Ваша собака меня укусила.

– Нет, не укусила.

Он мог бы сказать это так, чтобы сразу же стало понятно, что он нагло врет и просто снимает с себя всю ответственность за поступки своей собаки. На случай, если мои адвокаты – как минимум, двое – затаились в ближайших кустах. Но нет. Хотя его дурная собака укусила меня у него на глазах, как говорится, среди бела дня, он искренне в это не верит. И он возмущен до глубины души, что кто-то возводит напраслину на его славного, милого песика.

Я так зол, что не могу даже нормально ударить. Бью его кулаком по лицу, а это неправильно. Потому что удар получается слабым, а я обжигаю костяшки пальцев о горящую сигарету. Но я должен был дать ему в репу. После того, как собака этого дятла нагадила у меня во дворе, потом набросилась на меня и укусила, а он сам заявил, что я лжец, просто тихо уйти – это было бы преступлением.

И вот что поразительно: судя по удивленному взгляду хозяина собаки, он никак не ожидал получить от меня по морде. И хотя я ударил его в состоянии аффекта, при этом какая-то часть моего сознания буквально за долю секунды просчитала все варианты и выдала результат: я ничем не рискую, если ударю этого человека.

И действительно, он не пытается дать мне сдачи. Он вообще “притухает”, а его собака отходит на безопасное расстояние, поджав куцый хвост.

Я сажусь в машину и еду в церковь. Я по-прежнему взбешен, так что даже не замечаю, что проезжаю на красный свет. Меня страшно бесит, что мне приходится жить на одной планете с такими придурками. Меня бесит, что я не могу ничего изменить. Если бы я не ударил его, я бы злился на себя за то, что не врезал ему по морде. Но вот я врезал ему по морде, и все равно злюсь на себя.

Конечно, если бы я не ударил его, я бы злился гораздо больше. Но теперь этот дятел будет рассказывать всем и каждому, кто готов слушать, что он тихо-мирно выгуливал своего песика, и тут на него вдруг набросился какой-то псих (то есть, я) и избил до полусмерти, и куда катится мир, если человек не может спокойно пойти погулять с собакой?! И ведь все будут ему сочувствовать! При одной только мысли об этом я впадаю в неистовство, и мне хочется вернуться и дать ему в репу еще раз.

Кипя праведным гневом, пытаюсь прослушать запись на ручке, которая диктофон. На этот раз мне удалось записать кое-что поинтереснее. Иерофант сообщает кому-то, что собирается съездить в Род-Айленд. Потом, уже в следующем разговоре, он рассуждает об инвестициях в рыбную ферму. Речь идет о какой-то кобии. Как я понимаю, это морская рыба, которую очень легко разводить, поскольку она неприхотлива и нуждается лишь в регулярном кормлении и просторном бассейне с теплой водой. Я как раз пытаюсь придумать, как бы половчее ввернуть в разговор эти сведения – в непринужденной манере всевидящего и всеведущего богоподобного существа, – и тут в кабинет входит иерофант.

– Доброе утро, Тиндейл. Может быть, мне нужно будет уехать на пару дней. В Род-Айленд.

Два часа напряженного прослушивания – коту под хвост.

Я вспоминаю статью из одной местной газеты, где было написано, что иерофант родился в Род-Айленде, и решаю использовать информацию по назначению.

– Хочешь вернуться к истокам, Джин? В тебе есть что-то такое… что-то от уроженца Род-Айленда.

– Это вряд ли. Я вообще-то из Кливленда.

Не верьте тому, что пишут в газетах. Делаю глубокий вдох, отпиваю кофе.

Ладно, попробуем подойти с другой стороны.

– Джин, слушай, мне сегодня приснился сон про тебя и про рыбу. Ты был как Иисус и накормил тысячи людей одной рыбой. И все насытились. А ты при этом разбогател. Мне даже приснилось название рыбы. Такое смешное название… то ли корпия, то ли копия, то ли кобия… как-то так.

Иерофант вздыхает. Снимает очки, протирает их.

– Я знал, что так все и будет. Но так всегда и бывает. Тиндейл, сынок, в Майами такого добра – выше крыши, но ты лучше в это не лезь, хорошо? И не пытайся исправить мир. Все равно у тебя ничего не получится. Даже будь ты пришельцем с другой планеты.

– Нет, я…

– Не говори ничего, Тиндейл. Я все понимаю, правда. Мы все – слабые люди. Мы все грешим. Давай лучше помолимся.

Мне приходится выслушать длинную проповедь о наркотиках, после чего мы с иерофантом идем на кухню – делать сандвичи для бездомных. Когда мы складируем сандвичи в машину, на другой стороне улицы затевается шумная ссора. Два черных парня, одна черная женщина. Страсти явно накаляются. Один из парней бьет женщину по лицу. Не кулаком, а ладонью. Но, судя по звуку, удар получается очень неслабый.

Эта троица стоит на достаточном расстоянии от нашей машины, так что у нас есть возможность сделать вид, что ничего не происходит. На самом деле между ними и нами есть еще двое сикхов, которые сосредоточенно разгружают машину. Эти сикхи полностью поглощены своим делом и ничего вокруг не замечают. И потом, мы же не знаем, почему этот парень ударил женщину. Может быть, она сама напросилась (тут ведь не угадаешь). Я не хочу лезть в чужие дела, которые никаким боком меня не касаются. Но иерофант расправляет плечи и говорит:

– Пойдем разберемся.

Он решительно направляется к этой троице. Меньше всего мне охота идти разбираться. Эти ребята – они оба огромные, как шкафы. Каждый из них, если что, легко размажет меня по асфальту. А их там двое. Я вырос в большом городе, так что я знаю, когда можно лезть в драку, а когда лучше не стоит. Но если я не пойду, иерофант решит, что я трус. А мне очень не хочется потерять уважение этого человека.

У меня ломит челюсть, как будто мне уже сунули в репу. Я плетусь следом за иерофантом, стараясь держаться на таком расстоянии, чтобы он был уверен, что я иду за ним, но чтобы те двое амбалов не сразу поняли, что мы вместе. Я уговариваю себя, что эти ребята не будут нас избивать. Если нам повезет, то нас просто пристрелят. Я очень надеюсь, что иерофант не скажет ничего глупого или провокационного. Например, что бить женщину – нехорошо.

Он улыбается.

– Вам, случайно, не надо ли помолиться? Если надо, тут рядом есть церковь. Мы всегда рады, когда люди приходят молиться.

Такого они явно не ожидали. Женщина посылает нас к черту. Парни смеются: их злость испарилась.

Мы возвращаемся к нашей машине. Мне вдруг приходит в голову, что у иерофанта есть одно неоспоримое преимущество: возраст. Будь ему лет двадцать – то есть, столько же, сколько этим ребятам, – что бы он ни сказал, они бы восприняли это как вызов и отделали бы иерофанта по полной программе. Но он для них – призрачное существо из иного мира. Интересно, а сам иерофант это осознает?

Я возвращаюсь домой и снова прослушиваю всю запись. Разговор о кобии вполне недвусмысленный. Кобия ждет не дождется, когда ее начнут разводить на рыбной ферме. Иерофант – человек мужественный и решительный, но у него явно поехала крыша.

Глава 6

Я уже начинаю склоняться к тому, чтобы признать свое поражение на фронте всеведения, но у меня есть один неоценимый талант: я не умею сдаваться. Не могу себе это позволить. В конце концов Бог я или не Бог?! На следующий день я опять слушаю запись на ручке, которая диктофон. Только на этот раз я захватил с собой перочинный ножик, чтобы легонько тыкать себя острием, когда я начну засыпать от скуки, слушая вздохи и звуки почесывания.

Слушаю разговор о сигмоидоскопии. Звучит очень серьезно и очень по-медицински. Голос иерофанта – беспрецедентно печален. Лезу в “Google”, набираю в строке поиска “сигмоидоскопия”, и выясняю, что это “диагностическое исследование внутренней части толстой кишки, позволяющее выявить причину диареи, болей в животе, запора, желудочно-кишечного кровотечения и т.д.”. Эта самая сигмоидоскопия производится с помощью сигмоидоскопа, каковой представляет собой короткую гибкую трубку со световодом на конце и вводится внутрь через прямую кишку. Или проще сказать, через задний проход. Стало быть, у иерофанта проблемы с кишечником. Если это серьезно, если он скоропостижно скончается… это будет мне помощью или помехой? Меня радует моя бессердечность.

Я пытаюсь придумать, как бы так хитро поднять в разговоре тему сигмоидоскопии, но ничего не придумывается. Либо ты обладаешь сверхъестественным знанием, либо не обладаешь.

– Знаешь, Джин, у меня нехорошее предчувствие. Я бы не стал ничего говорить, но мне приснился тревожный сон, и теперь я за тебя беспокоюсь. Мне приснилось, что у тебя очень серьезные проблемы с кишечником. Конечно, ты скажешь, что я ненормальный. Но, может быть, все-таки сходишь проверишься? – Говорю я иерофанту, когда он заходит в церковь.

– Я уже проверялся. Месяц назад. Напугал всех врачей своим железным здоровьем. Так что забудь о своих предчувствиях.

По тридцать отжиманий каждое утро – и все проблемы с кишечником решены. Так что со мной все в порядке. А вот мама совсем разболелась.

“Теперь понятно, откуда взялась сигмоидоскопия”, – думаю я про себя.

– Сказать по правде, она умирает.

Его мама сейчас в больнице. Она вообще не встает с постели. Врачи говорят, что ее положение безнадежно. Иерофант едет в Кливленд, чтобы заботиться о своей маме и быть рядом с ней до конца. В такой ситуации многие люди найдут себе тысячу оправданий, чтобы не мчаться к постели умирающей, а, например, послать деньги. У иерофанта ужасный вкус, он не умеет одеваться и не умеет шутить (юмор морских пехотинцев – это новый эталон безвкусицы), но он очень хороший человек. Душевный, порядочный и бесстрашный. Я действительно им восхищаюсь. Именно из-за своей безупречной порядочности он сумел создать небольшую церковь с весьма ограниченным числом прихожан, которую он теперь отдает мне. Причем отдает просто так. И вот что странно: вроде бы я получил, что хотел, но при этом я сам же пытаюсь испортить себе всю малину.

– А нельзя перевезти маму сюда? – говорю я и сам понимаю, что при таком повороте событий мое продвижение существенно замедлится.

– Она всю жизнь прожила в Кливленде, ни разу не выезжала из города. Вряд ли она сейчас осознает, где находится и что вообще происходит, но ее нельзя забирать из Кливленда.

Это будет неправильно. Я знаю: если бы мама была в сознании, она бы сказала, что хочет умереть на родной земле.

Иерофант не ищет легких путей.

– Это все так тяжело, – продолжает он. – Ей помогают подруги, но теперь за ней нужен непрестанный уход. Круглые сутки. Мне очень не хочется оставлять свою паству, но у меня просто нет выбора. Знаешь, Тиндейл, многие предлагали мне помощь, но, в основном, это были всего лишь слова. Редко когда доходило до дела. Ты – единственный, кто действительно мне помогал. Всегда был рядом, когда ты нужен. И никогда ничего не просил. Таких людей мало. Считанные единицы. И теперь я могу спокойно поехать к маме, потому я знаю: ты останешься здесь и заменишь меня. Я могу на тебя положиться.

Итак, полномочия переданы мне официально. Теперь у меня своя церковь. Но мне почему-то не весело. Я себя чувствую виноватым. Меня очень тронуло, что иерофант мне доверяет. Я даже чуть не прослезился. Почему мы всегда получаем то, чего хотим, совсем не так, как хотим? Он назначает меня подиерофантом, первым в истории церкви.

– Дашь мне какой-нибудь ценный совет? Ну, что надо делать?

– Ничего, – говорит иерофант. – Ничего делать не надо.

– В каком смысле?

– Не пытайся быть пастором. Не управляй церковью. Это самое лучшее, что я могу посоветовать. Ничего делать не надо.

Да, и еще одна вещь: если миссис Барродейл пригласит тебя на обед, не ходи. Она совсем не умеет готовить.

На следующий день я снова слушаю запись на ручке, которая диктофон. Иерофант объясняет кому-то, что он едет в Кливленд ухаживать за больной матерью.

– Нет, церковь я не закрываю. У меня есть помощник, который присмотрит за церковью. Он слегка странный. Я не уверен, что он хорошо справится. Но надо дать ему шанс.

Это мое наказание зато, что я пытаюсь шпионить. Все-таки это не очень приятно: узнать, что тебя ценят не так высоко, как тебе бы хотелось. Хотя, с другой стороны, если подумать… это действительно трогательно, что иерофант сомневается в моих способностях, но все-таки верит в меня и готов дать мне шанс проявить себя.

В общем пора завязывать с всеведением.

Всезнающий Бог из меня никакой.

Просыпаюсь в холодном поту. За окном еще темно. Живот болит так, словно чья-то невидимая рука вырывает мне внутренности. Лежу, свернувшись в позе эмбриона. Мне больно и плохо. Чувствую себя совершенно потерянным и раздавленным. Начинаю громко стонать, позабыв всякую гордость. Может быть, мы все потеряны и раздавлены, и фокус в том, чтобы абстрагироваться и не чувствовать этого. Но сейчас, лежа на снятой с петель двери, в пустой комнате, с парой сотен долларов в кошельке и при перспективе уже в скором времени стать духовным наставником горстки майамских старперов, я это чувствую как-то особенно пронзительно.

Я усердно молюсь. Молюсь за всех нас. Потому что – а что еще делать?

Не стоит слишком внимательно изучать свою паству. Потому что, как правило, это унылое зрелище. Удручающее и безрадостное. Иерофант оставил мне тексты своих величайших хитов, чтобы я их зачитывал прихожанам в его отсутствие. И меня это вполне устраивает, поскольку у меня нет никакого желания убивать время жизни на сочинение воскресных проповедей.

Теперь, когда иерофант Грейвз уехал, я не только провожу церковные службы, но и веду “прием граждан” по окончании богослужения. Правда, меня немного смущает, что когда я иду в кабинет, за мной следом тянется чуть ли не половина всех прихожан, бывших в церкви. Я не знаю, как это понимать: то ли они так сильно верят в меня, то ли не так уж сильно верят в иерофанта.

Первой заходит миссис Шеперд со своим сыном Питером. Миссис Шеперд – коренастая, неинтересная женщина с вечно унылым лицом. Она работает уборщицей сразу в нескольких церквях, подметает полы, приносит и расставляет цветы. И, чего уж там, будем смотреть правде в глаза: это работа хотя и нужная, но уж никак не престижная. И не каждый за нее возьмется. Я сам несколько раз подметал полы в церкви, когда там собирался народ. Исключительно, чтобы продемонстрировать, какой я смиренный и непритязательный человек. Но, как говорится, хорошенького понемножку.

Я сердечно здороваюсь и предлагаю ей сесть, поскольку мне хочется (и иерофант бы меня поддержал, я уверен), чтобы уборка в церкви и покупка цветов продолжалась без перебоев. Она вновь представляет мне своего сына, крепкого парня, который работает “пляжным мальчиком” в отеле – раздает отдыхающим пляжные полотенца. Они оба до неприличия веселы и жизнерадостны, так что с их стороны никаких затруднений вроде бы не предвидится.

– Мы надеялись, что вы сможете нам помочь.

– Разумеется, – говорю я. – Это моя работа.

Пока все идет нормально. Заверения в добрых намерениях – они вообще ничего не стоят. Но они должны быть предельно лаконичны.

– Мы уже спрашивали иерофанта, но он сказал “нет”.

Мне становится страшно. Вполне очевидно, что все не так радужно, как я надеялся. Сейчас они скажут мне что-то такое, что явно мне не понравится. Больше того, у меня из-за этого могут быть неприятности с иерофантом. Это ловушка. Я улыбаюсь.

– И по какому же поводу он сказал “нет”?

– Мы с Питером хотим пожениться.

Парень – точная копия матери. Неужели, он…

– Питер – приемный ребенок, да?

– Что за глупости вы говорите?! – В голосе миссис Шеперд слышится искреннее возмущение. Я на мгновение теряю дар речи и таращусь на маму с сыном. Их безразличие к освященным веками традициям – церковным, культурным и законодательным, – поражает. У меня просто нет слов. Может быть, это подстроено специально? Может быть, это какое-то испытание, придуманное иерофантом? Военная хитрость?

– А зачем вам жениться?

– Мой муж умер в прошлом году. И мне бы хотелось опять выйти замуж, еще раз.

Я вдруг понимаю, что вообще ничего не понимаю. Взять хоть этих Шепердов. С виду – самые обычные люди. Вообще ничего выдающегося. Но ведь что-то у них в головах происходит… Что-то же ими движет… Что именно? Непроходимая глупость? Не знаю и знать не хочу. Мир – страшное место. Меня он пугает.

Я улыбаюсь. Всегда улыбайся.

– Рона, мне надо подумать над этим вопросом.

На самом деле я уже все обдумал. Если иерофант вернется через неделю – ну, пусть даже две, – тогда я снимаю с себя всю ответственность. Если он задержится в Кливленде больше, чем на две недели, тогда мне, наверное, придется заключить сделку с Шепердами. Мне нужно, чтобы миссис Шеперд убиралась в церкви. Что бы ни происходило в семействе Шепердов, оно уже происходит, и мое благословение все равно ничего не изменит.

Когда они уходят, я размышляю о предназначении таких людей. Наверняка у них есть свое место в общем плане бытия. Может быть, очень важное место. Допустим, случится какая-нибудь совершенно ужасная глобальная катастрофа, и почти все человечество вымрет. Мы с вами точно погибнем, потому что рехнемся от потрясения. Потому что мы слишком разборчивы и брезгливы, чтобы выжить любой ценой. А вот Шеперды будут плодиться и размножаться, пока не заселят всю Землю и пока Мать-Природа вновь не одарит людей интеллектом. Миссис Шеперд и ее сын – это наши резервные копии.

Следующей входит престарелая миссис Гарсия. Моя работа – сочувственно слушать, но даже я устаю слушать жалобный вой продолжительностью в полчаса. Как выясняется, миссис Гарсия страдает от злодеяний соседской кошки, которая гадит у нее в саду, обрывает ее растения и охотится на ее колибри. После Шепердов я искренне радуюсь, что мне приходится иметь дело с самой обыкновенной житейской проблемой. Я советую миссис Гарсия усердно молиться, а про себя думаю так: “Если я не смогу разобраться с какой-то паршивой кошкой, тогда мне уж точно придется забыть о божественных притязаниях”. Записав все приметы злокозненной кошки, я вежливо выпроваживаю старушку за дверь.

Последними входят Рейнольдсы. Майк и Сью. Семейная пара со средним достатком и среднего возраста. Совершенно нормальные люди, что, безусловно, не может не радовать. Майк – коренастый и невысокий. Будь он ниже на несколько дюймов, он мог бы сделать успешную карьеру лилипута. Кстати, мы с ним во многом похожи. В каком-то смысле он – это я. Он работает на водопроводной станции, занимает какую-то не особенно высокую должность, и я доподлинно знаю, что выше ему никогда не подняться. Он слишком прилежен и трудолюбив. Наверняка пашет, как вол, с утра до ночи, причем старается прийти на работу пораньше. Отдает этой работе всего себя – за весьма скромное жалованье. Но его никогда не повысят в должности. Я прямо вижу, как он сидит вечерами при свете лампы и читает специализированные журналы, чтобы быть в курсе новейших тенденций в управлении водохозяйственной деятельностью – чтобы повысить свой уровень знаний, чтобы начальство это оценило. Но его все равно никогда не повысят.

Почему они ходят к нам в церковь? Я отчаянно борюсь с искушением сказать этим людям, чтобы они подобрали себе более подходящую религию. В чем их проблема? В том, что Майка никак не повысят на службе?

– Наша дочь, Алекса… – начинает Майк и умолкает на полуслове.

– Мы не знаем, что делать, – вступает Сью.

История стара, как мир. У дочки есть парень. Из разряда скверных мальчишек. Дочке Алексе сейчас шестнадцать, и она по уши влюбилась в соседского байкера, пресловутого скверного мальчишку с кучей вредных привычек. К тому же он на три года старше Алексы. Эти соседские байкеры, они всегда старше своих подруг, потому что женщины, как правило, взрослеют раньше, а в юном возрасте эти два-три-четыре года разницы имеют решающее значение – хотя бы в том плане, что они означают опыт и наличие полезных знаний, где достать травку и в каком баре наливают спиртное несовершеннолетним.

Я искренне сочувствую Рейнольдсам. Шестнадцать лет ты растишь дочь, холишь ее и лелеешь, души в ней не чаешь, оберегаешь от всех опасностей, читаешь ей на ночь сказки, помогаешь делать домашние задания, хотя сам устал за день и голова совершенно не варит; ты не можешь позволить себе записаться в хороший гольф-клуб, потому что тебе нужны деньги, чтобы дочка ходила в кружок игры на гитаре, ты отстаиваешь бесконечные очереди, чтобы купить самые лучшие и дорогие лекарства, ты постоянно чем-нибудь жертвуешь ради своего ребенка, потому что ты знаешь: дочь – это единственная непреходящая ценность в мире, где все устроено несправедливо и где тебя никогда не повысят по службе. А потом твоя милая, славная девочка бросает школу, тратит все свои сбережения (бабушкино наследство) на покупку одежды для соседского байкера, исчезает из дома на несколько дней и наверняка позволяет этому самому байкеру делать с собой всякие непотребства.

Рейнольдсы уже перепробовали все родительские меры воздействия: ругань, слезные просьбы и подкуп.

Но Алекса сейчас в том возрасте, когда все эти меры не действуют. Будь она чуть помладше, родители смогли бы применить силу в рамках действующего законодательства. Будь она чуть постарше, ее можно было бы подкупить трехмесячным туром по странам Европы или поездкой в Индию. Рейнольдсы находятся в заведомо проигрышном положении, потому что сражаются с самой могучей силой вселенной: с удовольствием от пылкого секса. Общение с друзьями, походы по магазинам, кино и музыка (об учебе или работе по дому мы даже не упоминаем) – все эти радости жизни тускнеют и блекнут, когда юная девушка открывает для себя запретные прелести плотской любви.

Я очень хочу помочь Рейнольдсам, хотя сомневаюсь, что у меня что-то получится. Разговаривать с дочкой заведомо бесполезно. Уж если даже родители не сумели сдержать ее пылкий порыв, мне и подавно не светит. Но Космо, ее так сказать возлюбленный, мастер внедрения в юных дев… Рейнольдсы дают мне номер его телефона. Я обещаю поговорить с ним по душам.

Первая попытка встретиться с Космо не имеет успеха. У него “много дел”, и “нет времени”. В общем, я так и думал, что он будет мне несимпатичен, но после нашего телефонного разговора моя к нему антипатия развивается в стойкую неприязнь. Я уважаю лишь тех людей, которые говорят правду, а если врут, то искусно. Если бы Космо сразу послал меня нецензурно, он бы значительно вырос в моих глазах. Рейнольдсы рассказали мне, что у этого Космо нет никаких определенных занятий – ну, помимо того, что он заправляет их дочке. Он нигде не работает и не учится, живет по друзьям и питается тем, что находит в чужих холодильниках.

К моему несказанному удивлению, когда через несколько дней я звоню ему снова, он соглашается встретиться.

– Только не надо меня утомлять, – говорит он. – И захватите бутылочку рома “Барбанкур”.

Я так думаю, он согласился на встречу, потому что ему льстит внимание к его персоне: что на борьбу с его фаллосом призвали святого отца. И еще потому, что ему больше нечем заняться. Да и бутылочка рома, она никогда не бывает лишней. Тем более на халяву.

Он называет мне адрес. Я сажусь в машину и еду (несколько раз сбившись с пути в традиционной майамской манере), а когда приезжаю, останавливаюсь в растерянности и дважды сверяюсь с бумажкой, где записан адрес. Это новый и, наверное, самый дорогой квартал в Норт-Бич. Говорят, что в Майами – самый перспективный в мире рынок недвижимости, и я думаю, что этому можно верить. На всякий случай еще раз сверяю адрес. Да, все правильно. Видимо, Космо либо гостит у друзей, либо присматривает за чьими-нибудь аквариумными рыбками, потому что он точно не может позволить себе квартиру в таком районе. Когда я подхожу к подъезду, оттуда выходит весьма привлекательная риелторша.

Поднимаюсь на нужный этаж, звоню в дверь.

Я вообще без понятия, что говорить.

Дверь открывает полуодетый Космо. Приглашает меня в квартиру. Квартира пустая, без мебели. У меня сразу мелькает догадка, что Космо, наверное, заправляет и риелторше тоже, и, как говорится, пользуясь знакомством, живет в не проданных квартирах. Работа торговым агентом не дает практически никаких преимуществ, но у торговых агентов со стажем развивается очень полезная способность. Мы хорошо разбираемся в людях. Я надеюсь, что Космо скажет или сделает что-то такое, что даст мне возможность его “раскусить” и надавить на его слабое место, но он не дает мне никаких зацепок. Я обращаю внимание на черную кожаную куртку, которая небрежно валяется на полу (Рейнольдсы говорили, что она стоит тысячу долларов).

– А где мой ром? – интересуется Космо.

– Прошу прощения, – отвечаю я. – У меня просто нет денег. Мне нельзя их иметь.

Я произношу это с большим удовольствием, потому что фраза звучит очень благочестиво. И к тому же, это наглая ложь. Космо угрюмо молчит, а потом говорит:

– Какой вы нудный, Ваше Святейшество. Вы меня утомляете, – и идет на балкон. На перилах балкона сидит еще один великовозрастный обалдуй, лодырь и тунеядец. При ближайшем рассмотрении выясняется, что он сидит без штанов. То есть, нет. Штаны есть, но они спущены ниже колен.

– Ну чего? Он принес ром? – спрашивает он у Космо.

Космо тоже спускает штаны и пристраивает свою голую задницу над перилами балкона, так что она свешивается наружу. На самом деле, это очень опасно. Если учесть, что мы на двенадцатом этаже. Космо и его приятель испражняются на спортивные машины, припаркованные внизу. Не самая легкая цель – на таком расстоянии.

– Так чего вы пришли? Отнимаете у меня время… – говорит Космо, усаживаясь поудобнее.

Я отвечаю с едва уловимой угрозой в голосе:

– Из-за вас огорчаются люди.

– Это уже их проблемы. Может быть, все-таки сходите и принесете нам выпить?

Он отчаянно тужится, выжимая из себя снаряд.

– Если ты сеешь горе, оно к тебе же потом и вернется, – говорю я угрюмо.

Космо кряхтит и таки высирает какашку.

– Не попал, – объявляет его приятель.

– А эти машины внизу… вы знаете тех, кому они принадлежат?

– Вы меня утомляете. Вам еще не пора уходить?

Космо, он не такой крутой, каким хочет казаться. Да, он кое-что повидал в этой жизни, он, по сути, законченный преступник, но в большом городе, где людей походя убивают за пару сотен долларов, он вообще никто. Мелкая сошка. В Либерти-Сити его бы мгновенно размазали по стенке. Он тощий и хилый, и, по идее, я должен с ним справиться в драке, поскольку я тяжелее на полсотни фунтов. Сегодня утром, когда я колотил по боксерской груше, меня опять удивили собственные ощущения. Это было приятно, знакомо… и вообще восхитительно. Я всерьез подумываю о том, чтобы набить Космо морду.

– Ты любишь Алексу?

– Вообще-то я не однолюб.

Разумеется, нет. Наверняка его vasa deferintia* востребован круглосуточно. Его соратник-сосратник качает головой. Ему явно не терпится услышать, что я на это отвечу.

Если бы не этот приятель, проблема Рейнольдсов решилась бы в две секунды. Я бы просто как следует врезал Космо, и он бы сорвался с насеста. Но я рад, что он не один. Потому что скорее всего я бы струсил и ничего бы не сделал. И я рад, что мне не приходится переживать за свое вероятное малодушие.

– Если им надо, чтобы я с ней не встречался, это можно устроить. Но только за двадцать штук баксов. На меньшее я не согласен. Она сладкая девочка, дарит мне дорогие подарки, и у нее дырочка узкая, как карандашная точилка, а это, знаешь, прикольно. Так им и передайте: двадцать штук баксов, и между

нами все кончено.

Что-то я сомневаюсь, что у Рейнольдсов есть лишние двадцать штук баксов. Но даже если бы у них были такие деньги и они бы решили откупиться от Космо, я, опять же, сомневаюсь, что тот исполнил бы свои обязательства по договору.

– А зачем им платить двадцать штук, если мотоциклетная авария стоит всего одну? Ты молодой и здоровый бугай, из тебя выйдет отличный донор внутренних органов.

В первый раз в жизни я угрожаю убить человека. Ощущения восхитительные! Космо явно не ожидал такого поворота событий. Он явно нервничает.

– У папаши Алексы не хватит духу даже запарковаться в неположенном месте, не говоря уж о том, чтобы кого-то убить.

– Да, у папаши Алексы не хватит. А у кого-то другого хватит.

* семявыносящий сосуд {лат.).

Я знаю, о чем сейчас думает Космо. Он не верит своим ушам. Какой-то старый пердун (в моем лице) угрожает его убить! Может быть, я представляю достаточно странную церковь, но я все-таки вроде как из духовенства и, по идее, должен способствовать распространению слова Божьего, учить состраданию и смирению, гневно клеймить внебрачные связи, каковые есть непотребство и мерзкий блуд, но уж никак не угрожать человеку убийством.

Он явно злится, и мне приходится признать, что я, может быть, и не справлюсь с ним, если дело дойдет до драки. Но он тоже не слишком уверен в себе. Мы живем по закону джунглей. Выживает сильнейший. И пойди пойми, кто тут сильнейший. Ход мыслей Космо предельно ясен: к тебе приходит какой-то старый хрыч и угрожает расправой, скорее всего это просто слова, и вряд ли дело дойдет до дела, потому что упомянутый старый хрыч с виду не так уж и грозен, но что, если его слова – не простая угроза? Что, если старый придурок и вправду немерено крут? Видимость часто бывает обманчивой, тут уж не угадаешь. А угадаешь неправильно – и тебя сразу сожрут. С некоторым запозданием мне пришла мысль, что Космо на пару со своим приятелем вполне могут сбросить меня с балкона. Не нарочно – на “нарочно” им просто не хватит духу, – но вдруг им захочется меня припугнуть, и это может закончиться очень плачевно. С другой стороны, от таких отморозков можно ожидать чего угодно.

Однако я рассчитал все правильно. Космо махает руками и в течение десяти минут всячески меня материт и оскорбляет – насколько это вообще возможно при его ограниченном словарном запасе. Но при этом он держит дистанцию. Пока он неистовствует, я произвожу мысленный переучет своего нового пристрастия к рисковым азартным играм. Вообще-то это не самое лучшее хобби. Но мне нравится.

– У меня есть друзья. У меня есть друзья, – продолжает орать Космо.

– Нет у тебя никаких друзей, – возражаю я. Это беспроигрышный вариант ответа, поскольку наличие надежных друзей – это слабое место даже у самых непрошибаемых эгоистов с большим самомнением.

Выхожу на улицу, включаю мобильник. Я понимаю, в чем была моя ошибка: я снова пытался решать проблемы с позиций здравого смысла. Да, с кошкой и Космо следует разобраться. Но не надо рассматривать их как проблему. Для Бога нет ничего невозможного. Если ты всемогущий Господь, ты можешь делать все что угодно.

Звоню диджеям Гамею и Мускату. Я чуть не выбросил их визитки, потому что не думал, что у меня может возникнуть необходимость обращаться к таким имбецилам по какой-либо надобности. Просто сказочные идиоты. Говорящие растения, что тот, что другой. Но, работая торговым агентом, я усвоил одно важное правило: знакомства и связи решают все, и если в данный конкретный момент у тебя нет необходимости в идиотах, это не значит, что они не понадобятся тебе в будущем.

И самое главное: эти два идиота – здоровенные амбалы, намного крупнее и тяжелее Космо. Если люди хотят работать на крупную международную преступную организацию, им следует быть готовым к тому, что иногда им придется быть грубыми и нелюбезными. А Гамей с Мускатом, насколько я понял, прямо-таки рвутся работать на крупную международную преступную организацию. Вот пусть и думают, что они на нее работают.

– Отличный костюм, Тиндейл. Вообще классно выглядишь, – говорит Гамей, когда они с Мускатом заходят ко мне.

Как лесть это смотрится жалко, но попытка засчитана. Я выдаю дебиловатым диджеям стопку бумаги и говорю, чтобы они написали свои автобиографии – как минимум, на тысячу слов – и составили список двадцати родственников и друзей, с именами, фамилиями и адресами.

Они пришли в предвкушении великих дел, а теперь вдруг растерялись.

– А зачем? – тупо спрашивает Гамей.

– Это задание. А задания не обсуждаются. Вы не задаете никаких вопросов. Вообще никаких. В идеале вы просто идете и делаете, что вам скажут. Без единого слова. Просто идете и делаете. А если нет, то до свидания.

– Ага, понятно, – кивает Мускат. – Полный тоталитаризм.

Они делят листы и садятся писать. Я себя чувствую злодеем-убийцей маленьких детей. Но мне нужно проверить степень их дебилизма. Мне как-то сомнительно, что эти Гамей и Мускат вообще знают буквы и умеют писать – разве что расписаться на чеке. Опять же, нужно проверить, умеют ли они считать до тысячи и смогут ли выжать из себя эту самую тысячу слов. Им на вид лет по двадцать, не больше, так что их жизненный опыт не столь богат и обширен. Все анкеты, которые ты заполняешь, желая устроиться на работу, специально составлены так, чтобы унизить соискателя и оскорбить его самолюбие, а мне в голову пришла гениальная идея: усложнить задачу, так чтобы Гамей с Мускатом сами придумывали вопросы.

Сказать по правде, это была не моя идея. Я ее позаимствовал из рассказа своего бывшего соседа, высланного из Ирака, где его долго держали в тюрьме и пытали, потом притворно казнили, после чего депортировали вместе с дочерью. Всех остальных членов его семьи, кроме него самого и той самой дочери, казнили по-настоящему. Так вот, однажды он дал мне совет, как пытать людей. Причем, мне и в голову не приходило, что я когда-нибудь воспользуюсь этим советом и применю его по назначению. “Прежде чем приступать к избиению, они заставляли тебя писать. Тебе давали бумагу и ручку и заставляли писать о себе, и будь ты хоть тысячу раз умен и осторожен, ты все равно проговаривался. Всегда”. В конце концов он задушил свою дочь, потому что, с его точки зрения, она одевалась нескромно.

Пока Гамей и Мускат пишут свое сочинение, я решаю поплавать в бассейне. Патти и Трикси как раз выбрались из воды и начали одеваться. Гамей и Мускат пребывают в прострации. Их и без того ограниченные способности к построению слов в предложения угасают уже окончательно. Они сейчас переживают мощнейший приступ благоговейного оцепенения в присутствии Мечты с большой буквы… огромный дом, обнаженные нимфы, скачущие по саду. Все именно так, как им представлялось в фантазиях. Я принципиально не знакомлю диджеев с девочками. Хорошенького понемножку.

Проплавав в бассейне полчаса, я возвращаюсь к Гамею с Мускатом и вижу, что они не написали и двух строк. Похоже, просто держать ручку в руке – это уже предел их возможностей.

– Тиндейл, а чем я буду у вас заниматься лет через пять? – спрашивает Гамей.

– А что я вам говорил насчет не задавать никаких вопросов?

– Я не спрашиваю, нет, не спрашиваю. Просто мне любопытно. Когда нам поручат серьезное дело? Ну там, типа кого-нибудь грохнуть?

По общему мнению, процесс старения предполагает, помимо прочего, полное неприятие ценностей подрастающего поколения. С точки зрения взрослого, зрелого человека, молодежь ни на что не годится. Молодежь – это сплошные дебилы, которые слушают кошмарную музыку и разговаривают на каком-то своем, совершенно нелепом жаргоне. Я лично считаю, что счастливые исключения бывают. Причем, не так уж и редко. Однако никто не убедит меня в том, что Гамей с Мускатом – не безнадежные дебилы. Я говорю им еще раз, чтобы они написали свои биографии, и ухожу на прогулку.

Возвращаюсь часа через два. Гамей с Мускатом явно чувствуют себя неуютно. Сидят и страдают, как два ламантина в песочнице. Но это нормально: для того чтобы сделать людей счастливыми, сначала их надо сделать несчастными. Как говорится, весьма пользительно. Их автобиографии прискорбно кратки. Мускат нарисовал у себя на листочке улыбающуюся рожицу. Должно быть, в надежде унять мою ярость.

Я до сих пор не уверен, что им можно доверить решение хотя бы кошачьей проблемы миссис Гарсия, не говоря уж о деле Космо. Но кроме этих двоих дебилов у меня больше никого нет. Легко добиться успеха, когда у тебя адекватные помощники. А вот Будда? Пророк Мухаммед? Иисус Христос? Им тоже приходилось работать с безмозглыми идиотами? Скорее всего, да. Каждый может работать с умными, талантливыми людьми.

А ты попробуй организовать имбецилов! Так происходит отбор: кто пророк и просветитель, а кто просто примазался.

Для устрашения Гамея с Мускатом – чтобы они в должной мере прониклись серьезностью происходящего, – я велю им поставить по отпечатку пальца на бумажки с автобиографиями, потом фотографирую их обоих на камеру Сиксто. Потом фотографирую их глаза – крупным планом. Поясняю, что это нужно для опознания по радужной оболочке глаза. Строго предупреждаю, что их могут убить или посадить в тюрьму. Диджеи сидят с безмятежным видом. Это глупость или крутизна? Разумеется, глупость. Я даже подумываю о том, чтобы научить их тайному рукопожатию, но решаю, что лучше не надо. А то они точно вляпаются в неприятности.

– Прежде, чем вы войдете в семью, вам придется пройти долгий путь, – говорю я. – Главное зарубите себе на носу: я – хозяин арены. Если я щелкну кнутом и скажу “Алле-гоп!”, вы сразу скачете на одной ножке. Без разговоров. – Я заставляю обоих прыгать на одной ножке в течение трех минут без остановки. Они тяжелые, грузные. Явно не в лучшей физической форме. Под конец третьей минуты оба уже задыхаются. В общем жалкое зрелище.

Я объясняю им, что надо сделать. Медленно, с расстановкой, простыми словами. Особо подчеркиваю, что при выполнении этих задач от них требуется благоразумие, надежность и осторожность.

– Мы тебя не запалим, – говорит Гамей.

– Мы тебя не запалим, – повторяет Мускат.

Кажется, я понимаю, что они имеют в виду. Они сидят, наблюдают за тем, как я наблюдаю за ними, наблюдающими за мной.

– Хорошо. Вы свободны.

Они растерянно переглядываются.

– А это… ну, то, что нам надо сделать… – неуверенно начинает Гамей. – Может, ты нам все запишешь? Ну, на бумажке. Это что, вроде как кодовые названия… ну, насчет девчонки и кошки?

Глава 7

Прошло два дня. Я дал диджеям исчерпывающую информацию по Космо и кошке. Потом я был занят богоугодно-церковными делами и размышлениями о сотворении чудес. Сфабриковать чудо нетрудно – трудно сфабриковать его хорошо.

Под вечер второго дня я задумался, где там Гамей с Мускатом. По идее, они должны были уже появиться и доложить об исполнении. Бегать за ними я не собираюсь – это было бы недостойно большого босса, да и вообще несолидно, – однако меня раздражает, что они даже не удосужились позвонить, сообщить о своем полном провале и хотя бы извиниться. Настоящие большие боссы настоящей преступной организации вряд ли бы потерпели подобное разгильдяйство.

И все-таки – чисто из любопытства – звоню Гамею.

– И что там у вас?

– Все просто супер, – отвечает он.

– Вы уже поговорили с Космо?

– Еще нет, но уже собираемся.

– А что там с кошкой?

– Буквально завтра займемся.

– А что вы делали целых два дня?

– Ну, вчера я весь день провалялся. Я вообще-то не пью.

Видимо, кто-то подлил мне спиртное в сок. Мне было плохо. Я весь день проболел. А сегодня мне нужно было к Роксане. Она моя парикмахерша. Завтра она уезжает в отпуск. Хотела меня передать Нурине, которая тоже классно стрижет. Ну, как передать… только на время. Пока самой Роксаны не будет в городе.

Но я сказал “нет”. Свои волосы я доверяю только Роксане. Так я ей и сказал. Да, Нурина отлично стрижет, но я хочу стричься только у своего мастера…

– Гамей, послушай меня. Хорошо?

– Не вопрос.

– У вас двоих есть еще сутки, чтобы исполнить работу. Ровно двадцать четыре часа. Время пошло.

– Эй, погоди. Такие дела так вот сходу не делаются. Тут надо прикинуть, как все провернуть, чтобы не проколоться.

Я так зол, что мне надо прилечь. Да, если по правде, то этих двоих идиотов, на самом деле, не проверяют на предмет вступления в крупную международную преступную организацию, но они-то об этом не знают. Я вспоминаю о том, сколько я пресмыкался, чтобы получить приглашение только на собеседование по поводу вероятного приема меня на работу – не говоря уж о том, чтобы получить собственно работу, – и мне хочется рвать и метать. Меня бесит подобное раздолбайство.

Гамей с Мускатом звонят мне на следующий день, ближе к вечеру.

– А можно уже прекратить? – спрашивает Гамей.

– Что прекратить?

– Мы уже два часа ждем на улице у магазина.

Они не смогли найти Космо. Они не смогли найти кошку и совершенно выбились из сил после двух-трех часов “напряженной” работы. Я злюсь на себя, что вообще обратился к этим двоим дебиловатым диджеям, чья фантазия черпает вдохновение в карте вин. И чего, интересно, я ждал?

– Мы тебя не палим, ты не думай. Мы просто не можем его найти.

– Прекращайте, когда хотите. Но вы сразу выходите из игры.

Мне приходится напомнить себе, что я не плачу им денег.

Чтобы как-то унять свою ярость, иду прогуляться по пляжу. Вижу группу подростков, которые открывают для себя запрещенные радости распития пива и пьяного буйства. Они даже не подозревают, насколько все это не оригинально, банально и заурядно. Да, для них это внове. А мне давно уже скучно и неинтересно. А уж Господу Богу все это наскучило еще раньше. Он уже не досадует на человечество, не скорбит при виде наших нелепых выходок – ему просто скучно. Все, что нам кажется важным, волнующим, увлекательным и захватывающим… все, что нас бесит и злит… Богу это давно уже неинтересно.

Первый поцелуй. Ярость, когда узнаешь, что тебя злостно обманывают. Восторг, когда разгоняешь свой “Нортон коммандо” и мчишься по трассе. Желание во чтобы то ни стало добиться того, чтобы тебе сделали нормальную фотку на паспорт; выйти замуж за собственного сына; отбелить белье так, чтобы оно было действительно белым. Злость на некомпетентных врачей, которые вообще ничего не знают, и непонятно зачем нужны. Бешенство, когда тебе не возвращают долги. Все эти мелкие житейские радости или досадные неприятности. Пережаренный гусь к праздничному обеду. Изучение содомии на практике. Неожиданное появление старого друга, с которым ты давно потерял связь. Тихая грусть, когда приходится выбрасывать любимый пиджак, потому что он такой старый, что его уже стыдно носить. Удовольствие, когда избиваешь врага. Жаркие споры о том, что это: соболь или куница. Кольраби или кормовая свекла. Куда повернуть: налево или направо. Все та же старая песня. Меняются лишь исполнители.

В тот же день, ближе к вечеру, взбодрившись после сеанса с боксерской грушей, я прохаживаюсь по Вашингтон-авеню с жестяной коробкой для сбора пожертвований на церковь, захожу в кафе и вижу Гамея с Мускатом. Вместо того чтобы искать Космо, эти два обалдуя сидят в кафе и пытаются обольщать симпатичную, но очевидно несовершеннолетнюю девицу и ее толстую подружку.

Я слишком устал, у меня просто нет сил в полной мере предаться чувству горького разочарования в людях, и тем не менее… Во-первых: умные люди никогда не попадаются. Во-вторых: когда тебе самому пятнадцать, и ты пялишь пятнадцатилетнюю девочку, это естественно и нормально. Когда тебе сорок, и ты пялишь пятнадцатилетнюю девочку, в этом есть некий по-декадентски распутный шик. Но когда тебе двадцать, а ей – пятнадцать, это значит, что ты человек никчемный. Хуже того: Гамею с Мускатом явно не удается произвести впечатление на девчонок.

Диджеи меня не видят, и я потихонечку выхожу из кафе, пока меня не заметили. В любой уважающей себя настоящей преступной организации этим двоим уже давно переломали бы ноги, а я могу только устроить им головомойку, что никак не сделает мне чести, поскольку тот, кто ругается и орет, выглядит вовсе не грозно, а крайне нелепо. Я выхожу из кафе. Если кто-то считает себя умнее тебя, иногда лучше его в этом не разубеждать. Потому что себе дороже.

Глава 8

Я поставил большой жирный крест на Гамее с Мускатом. Они снова пропали на несколько дней, и я больше им не звонил. И вот по прошествии недели, читая “Miami Herald”, я натыкаюсь на маленькую статейку о перестрелке в районе, где живет миссис Гарсия. Двое неизвестных обстреляли дом мистера Дага Соломона, 76-летнего бывшего кассира на контрольном посту на въезде на платную автомагистраль, а ныне пенсионера и коллекционера огнестрельного оружия. Вот что сказал репортеру мистер Соломон: “Пятьдесят четыре года я ждал, когда мне представится случай защитить свою семью, и оно того стоило”. Мистер Соломон настойчиво утверждает, что он произвел тридцать четыре выстрела по автомобилю таинственных злоумышленников, когда они спешно покидали поле сражения. Мистер Соломон не получил ни единого ранения. Не пострадали и члены его семьи, которых в тот день вообще не было дома, потому что они гостили у родственников в Вермонте.

Я звоню миссис Гарсия. Как выясняется, мистер Соломон – ее сосед и владелец той самой зловредной кошки. Этого я и боялся. Я выражаю сочувствие миссис Гарсии. Когда я просил этих двоих имбецилов разобраться с кошкой, мне представлялось, что ее просто поймают и увезут миль за тридцать от дома. В худшем случае, накормят отравленной печенкой. Беру себе на заметку: впредь надо будет давать указания конкретнее. Впрочем, кошка уже никого не заботит. Миссис Гарсия решила переехать и сейчас продает дом.

Гамей с Мускатом, как я понимаю, уже мертвы, или валяются в реанимации, или сидят в тюрьме. Весь день я жду, когда ко мне явятся из полиции, и размышляю о том, стоит ли говорить Сиксто о том, что моими стараниями – хотя, разумеется, не нарочно – его международный кокаиновый бизнес рискует сделаться объектом пристального внимания сил обеспечения правопорядка.

Это извечная дилемма, с которой приходится сталкиваться человеку, когда он, попросту говоря, облажался. Очень часто положение спасает чистосердечное признание своей дурости и забывчивости. Люди, как правило, готовы простить человека, если он сам признается, что был неправ. Может быть, они будут сердиться, но все-таки оценят твою смелость и искренность. Это особенно верно в отношении мелких проколов. Например, ты забываешь поздравить кого-нибудь с днем рождения. Позвони ему на следующий день, извинись и скажи, что ты дятел, потому что забыл о его дне рождении. Если ты виноват, то не бойся признать свою вину. Будь мужчиной.

Однако когда прокалываешься по-крупному, скажем, заделываешь ребенка сестре своей жены, как-то очень не хочется признаваться в своих ошибках. Хочется, наоборот, сидеть тихо и надеяться, что пронесет: что тебе как-то удастся разрешить эту проблему и не навлечь на себя громы и молнии. Это, конечно же, лотерея. Потому что, если не пронесет, громы и молнии грянут с удвоенной силой. Я весь в сомнениях. Я не сплю до рассвета. Но ничего не рассказываю Сиксто.

Аутром, когда я спускаюсь на кухню, чтобы выпить чаю, я вижу там незнакомую смуглую, широкоплечую женщину. Она делает себе сандвич.

– Привет, я Гулин, – говорит она с сильным иностранным акцентом и улыбается. Вроде бы непринужденно, но все-таки немного натянуто. Я так и не понял, что это за акцент. Я замечаю две больших картонных коробки. Похоже, у нас появилась новая соседка.

Сиксто объясняет, что Гулин – подруга его сестры, которая раньше жила в Лос-Анджелесе, а теперь ей пришлось переехать. Сиксто отнюдь не в восторге, что у него появился еще один квартирант.

– Моя сестра… – шипит он и делает вид, что душит себя двумя руками.

– А она знает… ну, про твой бизнес? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает Сиксто. – Сестра вообще ничего не знает. Так что мне не о чем беспокоиться. В отличие от Гулин. Если бы она осталась в Лос-Анджелесе, ее бы там точно грохнули.

Подъезжает машина. Это строители привезли новые окна. Даже отсюда, на расстоянии в тридцать футов, видно, что новые окна не подойдут по размеру. Сиксто открывает окно и кричит:

– Это вы что привезли?!

Строители растерянно смотрят на окна, как будто видят их в первый раз, и изображают искреннее удивление с громкими вздохами и пожиманием плечами. Потом они уезжают.

А потом я вижу кошку. Черную, с белыми лапками. Я не люблю кошек. Они дерут мебель, царапаются, плохо пахнут, и у меня на них аллергия. Но эта кошка, похоже, умная. Держится на почтительном расстоянии и не пытается ни с кем подружиться. Сиксто вновь делает вид, что душит себя обеими руками.

Я еду в церковь. Вхожу в кабинет иерофанта, и тут звонит телефон.

Беру трубку и с удивлением слышу, что это Гамей.

– Он у нас. Мы его взяли, – радостно объявляет диджей. Я подумываю, не спросить ли его про кошку и про перестрелку, но потом понимаю, что мне это неинтересно.

– Встретимся в восемь, – говорю я и объясняю, где именно. Я приезжаю на место раньше минут на двадцать, взбудораженный неожиданной продуктивностью своих горе-махинаторов. В половине девятого их еще нет. Я себя сдерживаю: не звоню. Речь идет о похищении. Мало ли, что может случиться.

Неверный расчет времени, пробки на улицах, да что угодно.

Они все-таки появляются. В пять минут десятого.

– Вы опоздали, – говорю я строго. Не то чтобы меня это сильно волнует, но дисциплина есть дисциплина.

– Мы даже раньше приехали, – говорит Гамей. – Ты сказал в девять.

Я мог бы взбеситься, но, может быть, я действительно сказал “в девять”, хотя я больше доверяю своей памяти, нежели памяти Гамея. Отныне и впредь надо будет записывать все разговоры на диктофон. У диджеев новый автомобиль. Как я понимаю, дедушка-снайпер изрядно подпортил их прежнюю тачку.

– Мы тебя не палим, ты не думай. Просто столько всего навалилось за эти дни, прямо жуть и мрак, – продолжает Гамей. На самом деле меня не волнует, что там было с Гамеем и как тяжела и скорбна его жизнь. Так что я вроде как слушаю его излияния, а сам мысленно репетирую проповедь для Космо. Даже не проповедь, а угрожающую тираду. Это будет не столько внушение, сколько последнее предупреждение: если он не уедет из города уже сегодня, его скормят аллигаторам. А когда Космо уедет, одной проблемой станет меньше. Одна молитва дойдет-таки до ушей Господа Бога – стараниями Тиндейла.

Приняв важную позу, машу рукой диджеям, чтобы открывали багажник, куда они упаковали Космо.

Они открывают багажник.

Оттуда высовывается голова.

Голова явно в бешенстве, и ее можно понять.

– Ну, что? – говорю я Гамею. – Может, ты нас познакомишь?

– Назвать тебя прямо твоим настоящим именем, Тиндейл?

– Почему нет?

– Тиндейл, это Космо. Э… Космо, это Тиндейл.

Я говорю:

– Это не Космо.

– Я не Космо, – говорит голова. Голова совсем не похожа на Космо. Кстати, ее обладатель держится на удивление спокойно для жертвы насильственного похищения. На самом деле “спокойно” – это неверное слово. Он рассержен и зол. – Я говорил им, что я не Космо.

Гамей с Мускатом таращатся друг на друга с таким обиженным видом, как будто их преднамеренно обманули, причем самым что ни на есть злостным образом. Потом каждый из них решает взвалить всю вину на другого, но у них просто нет времени, чтобы сочинить вразумительную историю.

– Я даже не знаю, как так получилось, – бормочет Гамей.

Я знаю, как так получилось, и мог бы им объяснить, что если бы садовая улитка могла двигать фигуры, она обыграла бы их в шахматы за пять ходов, только это уже ничего не даст. Потому что такое не лечится.

– Мы ведь хотели взять Космо, – говорит Мускат.

– Мы очень хотели взять Космо, – повторяет Гамей. – Наверное, я так понимаю… наверное, сегодня мы уже точно не вступим в организацию. Мускат, ну, ты дятел. Это все из-за тебя.

– Из-за меня?!

– Да ты вообще ни на что не годишься!

– Прошу прощения, – говорю я голове и закрываю багажник, вежливо и аккуратно, насколько это вообще возможно приданных обстоятельствах. После чего сообщаю Гамею с Мускатом – на случай, если у них вдруг возникли какие-то сомнения, – что им еще далеко до того вожделенного момента, когда их имена занесут в платежную ведомость.

– Тиндейл, давай проведем испытание на чили, – не унимается Гамей. – Я тебе покажу, кто тут самый крутой. – Он достает из кармана крошечную стеклянную баночку, вынимает из нее длинный зеленый стручок перца чили, кладет в рот и глотает. Морщится, но лишь слегка. Он спокоен и невозмутим.

Мускат берет стручок перца, кладет в рот и раскусывает.

Уже в следующую секунду Мускат лежит на земле, тихо стонет и обливается слезами. Несомненно, когда взрослый мужик горько плачет, в этом есть что-то жалкое и недостойное. Минут через десять Мускат приходит в себя и встает.

– Ну, и кто из нас круче? – вопрошает Гамей.

– Ты круче, – хрипит Мускат.

Может быть, Гамей и круче Муската (на мой взгляд, не такое уж и выдающееся достижение), но я уверен, что он попросту сжульничал. Да, он тупой, как бревно, но в нем есть хотя бы зачатки хитрости. Каким-то образом он выбрал менее острый чили. Может быть, даже заранее позаботился о том, чтобы именно этот стручок потерял свою остроту. С возрастом, безусловно, становишься мудрее и проницательнее, хотя, если честно, способность понять, что один идиот надувает другого в идиотском турнире по поеданию перца чили – это все-таки не та мудрость, которая может помочь мне добиться успеха в жизни.

Я велю им вывернуть карманы. Отбираю у них сорок два доллара и шестьдесят центов, отдаю все деньги голове и строго-настрого наказываю диджеям увезти голову подальше отсюда, выпустить и извиниться. Причем выпустить в таком месте, где у головы будет возможность поймать или вызвать такси.

Возвращаюсь домой, падаю спать. Засыпаю мгновенно, но тут звонит телефон. Это Гамей.

– Тиндейл, я только хотел сказать… этот Мускат… этот Мускат… Я говорил этому недоумку: “Это не тот чувак”. Тиндейл?

– Да?

– Если надо, чтобы я… ну, в общем, это… чтобы я разобрался с Мускатом, ну, в смысле, чтобы он больше не создавал нам проблем… ну, ты понимаешь… разобраться с ним раз и навсегда, ты только скажи. Я все сделаю в лучшем виде.

– Гамей, ты больше мне не звони. Никогда.

Только-только я засыпаю опять, телефон звонит снова. Это Мускат.

– Тиндейл, я только хотел сказать… этот придурок Гамей… этот, бля, идиот… он вечно чего-нибудь накосячит. Я только хотел сказать, что я по-прежнему ваш человек. На сто пятьдесят процентов. Я сделаю все, что ты скажешь. И если надо, что бы я разобрался с Гамеем… ну, ты понимаешь… чтобы, типа,

он больше нас не подставлял, все дела… в общем, можешь рассчитывать на меня. На сто пятьдесят процентов. На двести процентов.

– А на триста?

– На триста десять. Я тебя не запалю.

– Мускат, ты больше мне не звони. Никогда.

На этот раз я отключаю телефон.

Проходит два дня. Я спускаюсь на кухню, чтобы приготовить себе святой завтрак, и вижу такую картину: строители сгрудились вокруг телевизора и смотрят какую-то комедию. Они пьют пиво, которое подозрительно напоминает пиво из холодильника Сиксто.

Я молчу, ничего не говорю. Беру свежий номер “Miami Herald”, лежащий у телефона, и сажусь читать.

– Эй, – кричит мне один из рабочих. – Я вообще-то ее читаю.

Интересно, как можно читать сложенную газету, которая лежит в десяти шагах у тебя за спиной? Но по утрам я предпочитаю не ввязываться в словопрения и поэтому тихо иду к себе.

Когда после обеда я выхожу из дома, строители слушают диск из коллекции Сиксто. Через час я возвращаюсь, и строителей уже нет. Я пью чай на кухне, читаю газету и вижу большую статью в разделе криминальной хроники. Двумя неизвестными был похищен сын мэра Майами-Бич. Кстати, в статье ничего не написано о деньгах, выданных ему на такси. Как-то даже обидно.

Так что, когда ближе к вечеру мне звонит Гамей и сообщает, что они взяли Космо (”теперь точно он; мы проверили удостоверение личности”), я склоняюсь к тому, чтоб отменить всю операцию. Но впереди все-таки брезжит едва заметный, пока еще тусклый проблеск успеха. Если ты что-то решил, то иди до конца. Не давай сбить себя с курса.

Сажусь в машину, но она не заводится. Звоню Гамею, но попадаю на автоответчик. Звоню Мускату – и вновь попадаю на автоответчик.

Беру такси, приезжаю на место встречи – ехать, кстати, неблизко, и на счетчике набегает немалая сумма, – но Гамея с Мускатом там нет. Если бы я приехал на собственной машине, я бы давно развернулся и уехать прочь. Атак я сижу – дожидаюсь своих бойцов. Они все-таки приезжают. С опозданием на полтора часа. Говорят, что никак не могли найти нужный поворот. Я очень устал. Я недоволен и зол.

К моему несказанному удивлению, они вытаскивают из багажника Космо. Больше того: он в наручниках. Мы находимся в темном, уединенном… я даже не знаю, как это назвать… совершенно заброшенном уголке Флориды. И Космо – в наручниках – стоит передо мной на карачках. Все именно так, как мне и хотелось. Космо дрожит мелкой дрожью, но при виде меня малость приободряется.

– Это ты, – говорит он. – Ты ничего мне не сделаешь. Не посмеешь.

Блажен, кто верует. Памятуя рассказы моего бывшего соседа, высланного из Ирака – рассказы об унижении человеческого достоинства, – я велю Гамею с Мускатом помочиться на Космо. Мускат стесняется и говорит, что не может, когда все смотрят. Гамей, он побойчее. Он кое-что из себя выжимает. Но Космо перекатывается по земле и увертывается от тонкой журчащей струйки. Если что-то вдруг не получается, как задумано, есть хорошая тактика: делай вид, что все получилось. Так что я, как ни в чем не бывало, продолжаю кампанию по устрашению и увещеванию Космо.

– Космо, тебе надо уехать. Езжай, куда хочешь. Только по дальше от Флориды.

Я достаю пистолет иерофанта. У пистолета двадцать второго калибра есть только один недостаток: он небольшой и поэтому смотрится, как игрушечный. Как будто это сюрприз из пачки с овсяными хлопьями или модная штучка из сумки девочки старшего школьного возраста. Кстати, профессиональные убийцы очень даже уважают пистолеты двадцать второго калибра, но я сомневаюсь, что Космо об этом знает.

– Это святое оружие, – говорю я, импровизируя на тему высказываний иерофанта. – Двадцать второго калибра. Самое что ни на есть подходящее оружие для слуги Божьего, потому что оно служит для наказания грешников, но в отличие от сорок четвертого калибра, такое оружие бьет только по грешнику, и пуля не продырявливает три стены у него за спиной, не задевает садовника и не убивает ребенка на велосипеде в полумиле от места действия.

Наши взгляды встречаются, и Космо усмехается:

– Все равно ты меня не застрелишь.

В этом-то вся и проблема: в наши дни люди не воспринимают религию всерьез. Стараниями многочисленных слабохарактерных, худосочных и мягкосердечных тюфяков, проповедующих всепрощение и любовь к ближнему, религия стала олицетворением слабости и безволия. Тем не менее надо отдать должное смелости Космо. Может быть, это простая бравада, но если кто-то взял на себя труд тебе угрожать, то можно хотя бы из вежливости сделать вид, что тебе хоть немножечко страшно. На месте Космо, даже если он не воспринимает меня всерьез, я бы не стал нарываться. Я бы сказал: “Да, конечно. Как скажешь”. А потом – уже после того, как с меня снимут наручники и отпустят, – я бы просто забил и забыл.

– Зря ты это сказал, Космо. Очень зря. Даже если я не собирался в тебя стрелять, то теперь, хочешь не хочешь, придется выстрелить. Чтобы ты понял, что я не шучу.

– Нет, ты не выстрелишь.

Он едва не оказался прав. Я трижды промазал. Я хотел выстрелить ему в ногу, по пальцам. Так, чтобы было больно, но при этом он бы точно не умер от потери крови. Пришлось приказать Гамею с Мускатом, чтобы они сели на него сверху. Ну, чтобы он прекратил извиваться, и я мог спокойно прострелить ему ногу. Через ботинок.

Удивительно то, что Космо действительно удивился, что я все-таки выстрелил.

– Зачем ты выстрелил? Почему? – воет он, морщась от боли.

Когда мы уезжаем, я испытываю самые противоречивые чувства. Отчасти я очень доволен собой, что, как оказалось, я все же способен на какие-то решительные действия. Отчасти мне грустно, что мы живем в мире, где все решает оружие. Мы бросили Космо, что называется, посреди чистого поля, в дремучей глуши, что в качестве карательной санкции может выйти даже посерьезней, чем легкое огнестрельное ранение. Интересно, что он теперь будет делать? Подожмет хвост и потихоньку уедет из города или взбесится, раздобудет себе автомат и придет ко мне мстить? В принципе, он на такое способен. Но кто не рискует, тот не пьет шампанского.

Миль через пять у нас глохнет мотор. Вырубилось электричество. Спустя два часа мы по-прежнему торчим на пустынном шоссе рядом с мертвой машиной, а механики из автосервиса звонят нам каждые пятнадцать минут и сообщают, что не могут нас найти. Сам я не разбираюсь в устройстве автомобиля. Знаю лишь самые очевидные, общеизвестные вещи, которые в данном случае не спасают. Мускат и Гамей знают не больше меня. Мы стоим, тупо смотрим на двигатель, потому что обычно так делают все, кто столкнулся с проблемой неисправного оборудования, которое категорически не работает, а как его починить, ты не знаешь. И вот ты стоишь с мужественно-суровым видом и задумчиво смотришь на неработающую железяку, делая вид, что обдумываешь всевозможные решения этой проблемы, а на самом-то деле ты просто ждешь, когда приедет ремонтная бригада. Никому неприятно чувствовать себя неумелым тупицей. Это неслабая пощечина нашей суровой мужественности, и поэтому мы старательно изображаем умное лицо. Пресловутую хорошую мину при плохой игре.

Мимо проезжает автобус, как раз в сторону Майами. Он едет быстро, но я все-таки успеваю разглядеть в окне Космо. Неприятный момент. Если бы у меня было, куда и к чему возвращаться, я бы, наверное, бросил все и вернулся. Вот прямо сейчас.

Нам самим удается уехать лишь через два часа после прибытия ремонтной бригады. Я с трудом перебарываю искушение пристрелить механиков. Это было бы вполне справедливо. И наверняка помогло бы существенно повысить качество сервиса – ведь они там обращают внимание на отзывы потребителей. Меня держит только одно: если я их пристрелю, это вряд ли будет способствовать моему обожествлению. Иди прямиком к своей цели, малыш. Не давай сбить себя с намеченного пути.

Я добираюсь до дома уже ближе к ночи. Захожу в кухню, чтобы чего-нибудь съесть, и наблюдаю такую картину: один из строителей, кажется, плотник, сидит в нашей кухне в компании с полуголой прелестницей, смотрит телик и пьет пиво, которое вновь подозрительно напоминает пиво из холодильника Сиксто. Плотник явно не рад моему появлению. Он делает вид, что забыл инструмент, и поспешно уходит вместе со смущенной красоткой. У Сиксто остались еще две-три свободные комнаты, без жильцов, и плотник, видимо, проворачивал нехитрую операцию под кодовым названием “пойдем, я тебе покажу, какой у меня замечательным дом”. Меня бесит, что этот умник, который даже здесь не живет, изображает из себя крутого домовладельца. Ну, ничего. С этим я разберусь.

Пытаюсь придумать, какое бы сотворить чудо. Хождение по воде отвергаю сразу: слишком сложно и как-то избито. Как представление, конечно, эффектно, но что в этом толку? Исцеление безнадежных больных, возвращение зрения слепым, воскрешение мертвых – вот чудеса, которые не останутся незамеченными. Вот услуги, которые действительно востребованы населением.

Иду на кухню, чтобы приготовить себе святой завтрак. Гулин стоит на шатающейся табуретке и пытается поменять лампу дневного света под потолком. Я предлагаю помочь, потому что именно так и должны поступать вежливые, обходительные мужчины, а еще потому, что, проработав пятнадцать лет в осветительном бизнесе, я научился хотя бы менять люминесцентные лампы.

Как выясняется, там какие-то хитрые крепления, с которыми я не могу разобраться. Так что я рад, что мне хватило ума промолчать о своем пятнадцатилетнем стаже в осветительном бизнесе.

Мы с Гулин пьем чай и рассказываем друг другу о себе (я продавал электрические приборы). Она из Турции. Работала в школе учительницей младших классов. А потом, десять лет назад, решила переселиться в Лос-Анджелес. Без разрешения на работу, без работы, без связей, без друзей, с тремя сотнями долларов в кармане и примерно таким же запасом английских слов. Те, кто знают Лос-Анджелес, должны понимать, что этой женщине надо поставить памятник. Гулин рассказывает мне о людях, у которых она работала няней. Присматривала за детьми. Это были богатые и знаменитые люди – и все, как один, неприятные. Потом Гулин вышла замуж. За турка.

– Мы поехали в Лас-Вегас, в свадебное путешествие. Свадебное путешествие – это была замечательная идея. А замужество – как-то не очень.

Ее муж работал охранником. Об охранниках говорят всякое, но никогда не говорят хорошо.

– Вы развелись?

– Я не могу развестись.

Гулин объясняет, что ей пришлось просто исчезнуть, бежать из Лос-Анджелеса, потому что иначе муж бы точно ее убил. В устах многих женщин это звучало бы неубедительно, но я сразу верю Гулин. Вполне очевидно, что молодая особа, сумевшая самостоятельно выжить в Лос-Анджелесе, не относится к тому истеричному типу женщин, которые склонны к преувеличениям и безо всякой причины впадают в панику.

– Он несчастный человек. Он никогда бы не смог смириться с тем, что я от него ушла.

Я понимаю.

Ее муж – это я. Я это знаю. Ты приезжаешь в Америку, работаешь до посинения, годами питаешься макаронами, обжаренными с тертым сыром, и консервированным шпинатом, но вместо того, чтобы добиться успехов хотя бы на уровне своих односельчан, тоже уехавших жить в Америку – например, стать большим человеком, как двоюродный братец Мехмет, – ты сидишь на паршивой работе без каких бы то ни было перспектив и зарабатываешь гроши, которых едва хватает на гамбургеры, на кино по воскресеньям и на поездку домой раз в два года, хотя ты все равно никуда не ездишь, потому что тебе стыдно перед родней за свою полную несостоятельность. Единственный плюс – это твоя жена, которая давно тебе осточертела, но она все-таки остается твоей женой. Когда ты понимаешь, что жизнь, по сути, закончилась, и ничего интересного уже не будет, никаких достижений и радостей, у тебя есть три варианта, как с этим справляться: можно сдаться и искать утешения в телевизоре и крепких спиртных напитках, можно плюнуть на все и пуститься в безумную авантюру (как сделал я), а можно озлобиться на весь свет и заставить других платить за твое собственное бессилие.

Уже не в первый раз я отмечаю, что женщины крепче мужчин. Если у них что-то не получается или получается не совсем так, как им хочется, они знают, как с этим бороться. И умеют бороться. А мужчины по большей части не знают и не умеют. Решение Гулин: просто исчезнуть, – было самым практичным и самым мудрым. И единственно правильным. Обратиться в полицию? Он вам угрожал? Нет. Он вас бьет? Нет. Он хоть раз бросился на человека в ярости? Нет. Почему вы решили, что он вас убьет? Потому что я его знаю. В полиции почешутся только тогда, когда ее мозги разлетятся по комнате.

Гулин – высокая, широкоплечая. Крепкого телосложения. Что называется, мощная женщина. Настолько мощная, что я даже не знаю, как с такой заниматься сексом. Мне представляется что-то яростное, жесткое, в положении “раком”. Но это именно что умозрительные, теоретические рассуждения, по-скольку святость действительно входит в привычку. Я потихонечку воспаряю в небесные выси, освобождаясь от земных материй и рабской зависимости от порывов собственного члена.

Разумеется, зрелый возраст способствует воздержанию. Когда ты мужик и тебе восемнадцать, ты только и делаешь, что поедаешь курицу-гриль и совокупляешься со всем, что движется, но когда тебе сорок, ты, в общем, прекрасно обходишься и без секса (есть – хорошо, нет – и не надо), и в этом, собственно, и заключается злая ирония судьбы, поскольку основной смысл моей хитрой затеи с обожествлением состоит в том, чтобы обеспечить себе бесконечные удовольствия и приятности.

Наконец проявляется иерофант.

– У тебя сердце служителя, – говорит он, когда я заверяю его, что у его прихожан все в порядке. Он звонит из Кливленда и сообщает, что вернется еще нескоро. Его маме по-прежнему очень плохо. Голос у иерофанта усталый. Он упоминает евангелистов, которые пытаются переманить его к себе.

– Они здесь шестьдесят седьмые в списке наиболее популярных церквей. Мне всегда хотелось попасть в этот список.

Хотя самого по себе Господа Бога уже должно быть достаточно. Надо ли божьему человеку стремиться в эти популярные церкви, где всем заправляют закоренелые марафетчики и блудодеи?! Это все суета и томление духа. Господа Бога должно быть достаточно. Нам с тобой, Тиндейл, должно быть достаточно только Бога. И ты доказал, что достоин доверия. Хоть ты и не шустрый, но, главное, не показушный.

– А это хорошо?

– Показушники у меня уже были. Такие все из себя деловые, активные – куда деваться. Но исключительно на словах.

Пустозвоны, они пустозвоны и есть. Наобещают с три короба, а потом исчезают, не выполнив ни одного обещания. Или мне приходилось гнать их взашей. А ты обстоятельный, медлительный, как черепаха, ответственный и надежный. И если берешься за дело, то доводишь его до конца.

Я действительно тронут, что иерофант в меня верит. “Медлительный, как черепаха” – не совсем та похвала, которую мне бы хотелось услышать в свой адрес, но когда тебя хвалят, это всегда приятно.

– Нам надо придумать, как привлечь к церкви новых людей, людей совершенно нерелигиозных и даже неверующих, – размышляет вслух иерофант. – Может, нам стоит создать молодежную христианскую организацию. В общем-то неплохой способ попасть в этот список наиболее посещаемых церквей.

Неплохой способ продвинуться вперед.

Нам? Он имеет в виду, что я должен все бросить и начать увещевать малолетних бандитов, чтобы они отказались от всего самого интересного и приятного.

– Отличная мысль. Я как раз вчера думал об этом. И мне показалось, что это действительно будет большой шаг вперед.

– Вот именно, Тиндейл. Мы должны продвигаться вперед. Только ты там осторожнее. Остерегайся громадных карликов.

Почему все считают, что все, как один, непременно должны продвигаться вперед? А если там впереди – обрыв глубиной в сотню футов, и падать придется на острые камни? А за спиной – теплый дом и уютная мягкая постель? И что там за пафосный список наиболее популярных церквей? Я вообще не понимаю, в чем тут проблема. Что мешает тебе говорить, что твоя церковь – самая что ни на есть популярная? Если ты обращаешься к верующим людям, твоего слова должно быть достаточно. А если потребуется подтверждение, “расшугай” свою паству на пару недель так, чтобы потом количество прихожан возросло с четырех человек до сорока четырех. В итоге получишь прирост на тысячу процентов. И пусть кто-то попробует побить твой рекорд.

Вернется ли иерофант к своей церкви? Или евангелисты его переманят к себе? Он, конечно, боец. Но даже самый отчаянный боец может выбиться из сил. Такое случается сплошь и рядом. Например, со спортсменами. Сегодня ты чемпион мира, а назавтра не можешь подняться с постели. То же самое верно и для проповедников.

Иерофанту сейчас шестьдесят шесть, и, встав у руля по причине вынужденного отсутствия главного кормчего, я могу со всей ответственностью заявить: у его церкви нет будущего. И если евангелисты в Огайо предлагают ему скромную должность сержанта-инструктора, но с хорошей зарплатой, то почему бы ему не принять предложение? Меня бы это вполне устроило.

Я вспоминаю свои постоянные неудачи дома. Как все-таки классно, что я теперь здесь! По-прежнему без гроша в кармане, но зато при деле. В религиозном бизнесе. На теплом солнышке.

Почему дома мне вечно сопутствовала неудача? Почему я не мог ничего добиться? И если вы скажете: “Тиндейл, старина, для того чтобы чего-то добиться, надо хоть что-то делать”, – я отве-чу: “А разве я ничего не делал?” На самом деле, я делал много чего. Я пытался устроиться на новое место. Проходил собеседования, заполнял бесконечные анкеты. Три месяца я изучал арабский – на случай, если меня возьмут на работу в Дубай. Три месяца я изучал чешский – на случай, если меня возьмут на работу в новый офис, открывшийся в Праге. Я ходил в надлежащий гольф-клуб, причем членство в клубе стоило очень недешево. Собственно, это меня и бесит. Я мог бы вообще ничего не делать, мог бы существенно сэкономить, и результат был бы точно таким же. Вернее полное отсутствие результата.

Рейнольдсы приходят поздравить меня с исчезновением Космо. Он уехал из города.

– Как вам это удалось? – спрашивают они.

Я скромно пожимаю плечами. Рейнольдсы принесли цветы для церкви. Огромный, яркий, явно недешевый букет. Лучше бы отдали деньгами. Мне давно нужно сменить гардероб. Подобрать себе что-то, что больше подходит под стиль Майами. Но все равно я доволен, что сделал доброе дело. Как говорится, пустячок, а приятно.

Возвращаюсь домой. Гулин с встревоженным видом бродит по саду.

У нее потерялся кот, Ориноко. Сбежал, когда строители меняли окна. Вообще-то я не люблю кошек, но Ориноко – хороший кот. Воспитанный и добродушный. Я даже гладил его украдкой, когда этого никто не видел. Ориноко, он что-то знает. Кошки несут в себе некую древнюю мудрость. Они знают какой-то секрет.

Хотя у меня никогда не было кошек, и сам я их не люблю, я авторитетно, со знанием дела заверяю Гулин, что ей не о чем волноваться. Даже не знаю, почему мы так любим уверенно рассуждать о вещах, в которых не понимаем вообще ничего.

Гамей звонит мне на мобильный.

– Тиндейл, слушай, такое дело… Я сейчас составляю себе расписание дел на ближайшую неделю. Мне там не надо выделить какой-то день на вступительную церемонию?

– Гамей? Ты меня вообще не слушаешь, да?

– Нет, сотрапего, я просто хотел уточнить… А то, если ты вдруг запланируешь что-то такое, а я в тот день буду занят, это получится нехорошо. Вот я и хотел под тебя подстроиться.

– Гамей, ты больше мне не звони. Никогда.

– Хорошо. Понял, понял. Полный тоталитаризм. Я только хотел сказать… если количество мест ограничено, ну, типа… если вы можете взять только кого-то одного… а двоих взять не можете… в общем, это не проблема. Мускат, он такой неосторожный. Когда чистит свой пистолет.

– Я сейчас вешаю трубку. Я тебя предупреждаю, чтобы ты понял: меня не слышно не потому, что связь неожиданно оборвалась. Просто я вешаю трубку.

Они с Мускатом ждут какой-то награды за то, что им удалось сделать что-то, как надо? Чего они ждут? Почетной медали? Комплекта формы? Брошюрку “Краткое руководство для начинающих бандитов, вступающих в международную преступную организацию”? Я не знаю, что делать с диджеями. Сначала мне показалось, что привлечь их к решению проблемы с Космо – это удачная мысль. И только теперь до меня дошло, что эта сладкая парочка может создать мне проблемы гораздо серьезней, чем Космо. Когда люди думают, что их обманули, им это очень не нравится. И особенно, когда их действительно обманули. Если Гамей с Мускатом узнают, что я никакой не дон Карлеоне, а просто-напросто проходимец из Старого света, мне может сильно непоздоровиться. У меня снова звонит мобильный.

– Тиндейл, привет, это Мускат. Я что звоню… ведь мы с Гамеем выполнили задание? Ну, ты помнишь… что ты нас просил… Как будто я мог забыть, что заказал им похищение. Видимо, меня считают крутым злодеем. Прямо-таки дьяволом во плоти. Я даже польщен.

– Я просто хотел сказать… мы действительно благодарны, что ты дал нам шанс. Спасибо, что вспомнил о нас, и знаешь… если вдруг надо будет кого-нибудь припугнуть… ну так, застращать по-серьезному… ты имей нас в виду… то есть, не нас, а меня. Мы в общем-то не обсуждали вопрос оплаты, но если что, я готов поначалу…

Я говорю Мускату, что придется чуть-чуть подождать.

– Делать что-то, оно несложно. А вот не делать вообще ничего – это гораздо сложнее. Может быть, я позвоню уже завтра. Может быть, через полгода. Если не сможете дождаться, если не сможете соблюдать дисциплину, значит, вы выбываете из игры.

Может, диджеи проявят-таки нетерпение. Или, может быть, их арестуют.

Когда у тебя есть работа, тебе волей-неволей приходится просыпаться в какое-то определенное время и подниматься с постели. И я считаю, что это плюс. Когда тебя ничто не заставляет вставать с постели, нередко бывает, что тебе очень трудно заставить себя подняться. Почти каждое утро я подолгу валяюсь в постели и усердно молюсь, хотя и не верю в Бога. Молюсь о том, чтобы все были счастливы.

Мне бы очень хотелось, чтобы все были счастливы. За исключением нескольких серийных убийц и маньяков, моих бывших работодателей и банкиров. Мне действительно хочется, чтобы все были счастливы. Почему нельзя раздать счастье всем людям? Ну, или хотя бы большинству из нас? Почему жизнь непременно должна быть такой тяжелой? У нас есть все для нормальной, вполне себе сносной жизни. Это как с одиночеством. Как-то даже смешно, что оно вообще существует, потому что каким бы ты ни был странным, извращенным и всеми непонятым, все равно где-то есть человек, точно такой же, как ты; или, если угодно, где-то есть человек, совсем на тебя не похожий.

Я усердно молюсь, потому что мне больше нечего делать, а потом понимаю, что мне хочется чаю. На кухне встречаю Гулин. Она унылая и подавленная. Из-за Ориноко.

– Пятый день его нет.

На самом деле я не сомневаюсь, что Ориноко постигла печальная судьба всех домашних котов, убежавших из дома: либо он попал под машину, либо его съели какие-нибудь иммигранты с причудливыми кулинарными пристрастиями. Но, разумеется, я молчу. Гулин уже обошла всю округу, расспросила соседей, развесила объявления на столбах, но Ориноко так и не нашелся.

– И что мне делать? – вздыхает Гулин. Она такая несчастная, и именно потому, что она пытается это скрывать и не просит о помощи, я вызываюсь помочь ей в поисках. Гулин дает мне фотографию Ориноко, и я отправляюсь в район к северу от дома Сиксто, куда Гулин еще не ходила. Я приступаю к расспросам прохожих, и только потом до меня доходит, что мои действия со стороны могут выглядеть подозрительно.

Это явно дешевый район. С районом Сиксто его не сравнить. В общем не самое “хлебное место” для грабителей и воров, и все-таки я сомневаюсь, что местные жители поверят, что я и вправду ищу кота. Наверняка меня заподозрят в чем-нибудь нехорошем. И, разумеется, так оно и получается. Вот не стоило предаваться унынию и думать всякие пессимистичные думы. Это было ошибкой. Все-таки странно устроен мир: мысли, проникнутые оптимизмом, типа “я обязательно выиграю в лотерею”, “меня примут на эту работу”, “этот антикварный платяной шкаф будет отлично смотреться у меня в спальне”, редко когда воплощаются в реальность, а мысли типа “я обязательно найду неприятностей на свою задницу” сбываются практически сразу.

Невысокий мужчина крепкого телосложения поливает лужайку. Я обращаюсь к нему, спрашиваю про кота, и в ответ получаю озадаченный, недоуменный взгляд. Мужик совсем не говорит по-английски, а я не так хорошо говорю по-испански, чтобы преодолеть языковой барьер хотя бы с помощью смеси этих двух языков. Я показываю ему фотографию Ориноко, и вместо того, чтобы покачать головой, он делает мне знаки, мол, иди за мной.

Мы заходим задом, проходим по заднему двору, где разбит самый что ни на есть настоящий сад, идем по узкой тропинке к сараю. Улицы отсюда не видно, и нас тоже не видно с улицы. От этого мне неуютно и как-то тревожно, но я спросил про кота, и если сейчас развернуться и пойти назад, это будет уже как-то глуно.

Мужик заходит в сарай, я иду следом. В картонной коробке – пять рыжих котят. Мужик наклоняется, берет двух котят и протягивает их мне, мол, забирай. Вот только котят мне сейчас не хватает для полного счастья. Я улыбаюсь, качаю головой и говорю:

– Нет.

“Нет” – стопроцентно международное слово, известное миллиардам жителей Земли. Его понимают и в Анкоридже, и на мысе Горн. Но понимание – это не всегда хорошо. К этому первоначальному “нет” я добавляю “спасибо”, но “нет” уже сделало свое дело.

Мужик, натурально, впадает в бешенство. Он жутко злится, разве что пар не идет из ушей. Я даже подозреваю, что у него уже были причины для злости – еще до того, как я начал к нему приставать со своими расспросами. Он орет благим матом. Потом на миг умолкает и снова орет, причем по сравнению с этим ором первая порция кажется робким и вежливым шепотом. Его ярость вряд ли была бы сильнее, даже если бы я убил всю его семью. Я потихонечку пячусь к выходу, изо всех сил улыбаясь, и тут мужик достает пистолет, хватает меня за волосы и сует ствол мне в ухо. Это, наверное, больно. Только я ничего не чувствую, потому что впал в полное оцепенение от страха.

Тут возникает целый ряд вопросов. Почему он так взъярился? Может быть, он считает, что я оскорбил его котят и, следовательно, его самого? Что, отказавшись забрать котят, я таким образом метафорически плюнул ему в лицо? Почему он держит огнестрельное оружие в сарае с котятами? Или он просто предусмотрительный человек, который заранее запрятал заряженные пистолеты по всему дому и всему двору – в потайных, но удобных местах?

Мне в жизни не было так страшно. Я понимаю, что сейчас меня пристрелят, и, натурально, обделываюсь в штаны. Хотя от страха этого не замечаю. Вернее, замечаю, но мне все равно. Мужик продолжает орать. Он орет и орет, и до меня постепенно доходит, что он не будет меня убивать. Не потому, что он уважает чужую жизнь, и не из страха перед наказанием. Просто если он меня застрелит, ему придется потом прятать тело, тратить свое драгоценное время, копать яму в саду или везти мою мертвую тушку куда-нибудь в лес за городом. Я не знаю этого человека, но знаю, что именно так он сейчас и рассуждает.

Дорога домой получается не самой приятной.

– Что с тобой? Что случилось? – спрашивает Гулин на следующий день, увидев мое распухшее ухо. Я ничего не рассказываю о своем давешнем приключении, потому что меня до сих пор трясет. Вряд ли я доживу до того дня, когда смогу посмеяться над этим случаем.

Сиксто беседует со строителями, стараясь не повышать голос:

– Я всего лишь хочу, чтобы окна были похожи. Я не прошу, чтобы новые окна были точно такими же, один в один, вплоть до молекулярной структуры, но пусть они будут хотя бы похожи. Чтобы среднестатистический наблюдатель не заметил никакой разницы, ну, скажем, с двадцати шагов.

Мне как-то сомнительно, что его просьба дошла до строителей.

Вдобавок к распухшему уху, у меня влажные трусы. Потому что наша сушильная машина сломалась. Я как раз размышляю над новой теорией, что в жизни нет счастья, поскольку счастье – понятие мифологическое, наряду с единорогами и огнедышащими драконами, и тут у меня звонит телефон. Это Гамей с Мускатом.

– Я же сказал, чтобы вы мне не звонили.

– Тиндейл, а мы не по делу звоним. Нет, не по делу. Просто хотим пригласить тебя выпить. Ну, там… кофе. Или, может, чего покрепче. Посидим, поболтаем. Ну, так… по-дружески.

Гамею явно не светит сделать карьеру на поприще убедительной лжи. А я-то надеялся, что эта сладкая парочка оставит меня в покое хотя бы на пару недель. Похоже, придется прибегнуть к решительным действиям, чтобы избавиться от дид-жеев, а не ждать, пока они “притухнут” сами.

Гамей с Мускатом предлагают встретиться в “Догме”, модном заведении, специализирующемся на хот-догах. Мы договариваемся о времени.

– Теперь займемся сушильной машиной, – объявляет Сиксто и берет телефонную трубку.

Я варю себе кофе и слушаю, как Сиксто беседует по телефону: “Сколько, когда, прошу прощения, сколько”. Я сочувствую Сиксто от всей души. Я даже не представляю, как люди нашего возраста, а то и младше, справляются с управлением целой страной. Как Сиксто умудряется управлять своим домом – это выше моего понимания.

– Цены просто грабительские, – возмущается Сиксто. – А еще говорят, что страну губят наркокартели! Техник придет завтра в три. Кто-нибудь будет дома?

– Зачем тебе техник? – говорит Гулин. – Скорее всего там полетел блок управления. Надо просто купить новую плату и заменить. Хочешь, я этим займусь?

Мы с Сиксто таращимся друг на друга, как два малолетних двоечника, которые вдруг обнаружили, что их домашнее задание волшебным образом само записалась в тетрадках.

– Э… – говорит Сиксто. – Буду очень признателен.

– Хорошо, я все сделаю, – говорит Гулин.

Как ни странно, но Гамей с Мускатом уже ждут меня в “Дог-ме”. Это явно недобрый знак.

– Я рад, что вы мне позвонили, – говорю я, когда поблизости нет никого, кто мог бы это услышать. “Я рад, что вы мне позвонили” – дежурная фраза, которая всегда говорится в тех случаях, когда верно обратное. Этому меня научил Бамфорд.

Отличный прием, чтобы сбить собеседника с толку. Главное, произнести это искренне, безо всякого сарказма. В противном случае прием не сработает. И еще: обязательно улыбнуться.

Всегда улыбайся и говори “спасибо”, когда тебе вручают корзину с дерьмом. Тогда тот, кто вручает, может и призадуматься.

С чего бы ты вдруг так обрадовался дерьму? Может, оно не такое уж и дерьмо? Пусть он терзается в сомнениях. А поквитаться с ним можно и позже, когда он повернется к тебе спиной.

Я смотрю на Гамея с Мускатом, многозначительно прищурившись:

– Может так получиться, что будет война.

Меня очень тревожит, что их совсем не тревожит подобная перспектива.

– Мы всегда готовы, – говорит Гамей.

– Ты же знаешь, – говорит Мускат.

– Вы должны откопать… инструменты.

Я вручаю им карту, которую нарисовал собственноручно. На ней обозначено место, где якобы зарыто оружие. В Эверглейдсе. Я долго думал, насколько запутанной и не подробной должна быть карта. Если она будет совсем уж невнятной, Гамей с Мускатом могут заподозрить, что я хочу их одурачить. С другой стороны, если там будет много деталей, эти двое наверняка прибегут ко мне, чтобы сообщить, что в трехстах ярдах к северу от сувенирной лавки с фарфоровыми крокодильчиками нет никакого сожженного молнией дуба. Моя задача: отправить их в Эверглейдс, чтобы они там пошарились по болотам дня три-четыре, пока им все это не надоест, или пока кто-нибудь не получит травму и они не решат бросить эту затею с международной преступной организацией.

Гамей с Мускатом буквально дрожат от восторга. Наверное, в каждом из нас живет затаенное желание знать какой-то секрет, известный только немногим избранным, и заниматься чем-нибудь тайным и незаконным, и особенно если за это неплохо платят.

– Это очень ответственное испытание, – говорю я и встаю, поскольку не собираюсь платить за выпивку. И вдруг неожиданно для себя добавляю: – Так что вы уж постарайтесь. Ну, чтобы не запалиться.

Возвращаюсь к Сиксто. Гулин в гараже чинит сушилку. Видимо, у нее что-то не получается – она с явным неодобрением рассматривает новый блок управления, – но сразу понятно, что в конечном итоге у нее все получится. На Гулин – ярко-красная футболка без рукавов. На правом плече видна татуировка: стилизованная птица. Наверное, какой-нибудь символ. Жизни? Или, может быть, смерти? У нас как-то не принято расспрашивать о татуировках.

Меня удивляет, что у Гулин есть татуировка. Она производит впечатление женщины, которая не одобряет подобные легкомысленные украшения. У нее не проколоты уши, и насколько я понимаю – хотя я, конечно, не специалист, – она практически не пользуется косметикой.

– А я вот совсем не разбираюсь в технике, – говорю я. Просто так, для поддержания разговора.

Я смотрю на Гулин, как она чинит сушильную машину, и чувствую себя униженным. Я бы в жизни не смог починить сушилку. Тут нужно знать и уметь столько всего! Во-первых, ты должен знать, что такое блок управления. Во-вторых, тебе надо найти магазин, где продаются эти самые блоки. Найти блок управления в магазине, где продаются эти самые блоки. Купить именно тот, какой нужен. Купить именно тот, какой нужен, по наиболее подходящей цене. Купить тот, какой нужен, по подходящей цене и в рабочем состоянии. Открыть сушильную машину. Снять старый блок, и так далее. Я бы сломался еще на первом этапе. В технике я полный ноль. Однако есть шанс, что мой проект с обожествлением все-таки воплотится в жизнь, потому что его воплощение не требует технических знаний и умения работать отверткой.

Даже не знаю, что лучше: остаться с Гулин в качестве “команды поддержки” или тихонько уйти, чтобы не мешать человеку заниматься делом. Решаю все-таки задержаться на пару ? минут, а там уже – по обстановке.

– Это несложно, – говорит она. – Совсем несложно.

– Как у тебя с поисками работы?

– Пока никак. Везде нужны связи, знакомства.

– А чем бы ты хотела заниматься?

– Чем бы я хотела заниматься? – Гулин внимательно изучает инструкцию по установке печатной платы. – Я бы хотела стать журналистом. Но я знаю, что этого не будет. Везде нужны связи, знакомства.

Это верно. Разумеется, обвинять всех и вся, сетовать на обстоятельства и считать, что тебе все должны, – это типичное поведение ленивых, бездеятельных, унылых людей, которые только и делают, что жалуются на жизнь. Я ничего не добился. У меня нет того. У меня нет этого. Я бедный, несчастный, и никто меня не ценит. Но Гулин, она не такая. У нее есть характер. И она – человек слова. Когда вы в последний раз видели, чтобы кто-нибудь выполнил свое обещание? Вот так, чтобы сказал – и сделал? А Гулин сказала, что починит сушилку, и уже через четыре часа она сидит в гараже и меняет печатную плату. И когда она говорит, что везде нужны связи – это не горестные стенания, а простая констатация факта. Суровая правда жизни. В этом и заключается разница между людьми: кто-то сидит в пыльном гараже и бьется над установкой печатной платы в сушильной машине (причем, человеку за это не платят; он это делает для того, чтобы кто-то другой не тратился на ремонт), а кто-то сидит в роскошном кабинете и ковыряет в носу, но при этом его часовая зарплата соизмерима со стоимостью автомобиля. Школьный приятель. Двоюродный дядя. Случайный попутчик в поезде.

Разумеется, для того чтобы выиграть в лотерею, нужно хотя бы купить лотерейный билет. Но тут тоже, как повезет. Можно работать с зари до зари, чтобы купить целую пачку билетов – если ты задался целью все-таки выиграть в лотерею. Можно купить целую пачку билетов и не выиграть ничего.

Глава 9

Ориноко вернулся понурый и недовольный. Я не сержусь на кота: где бы он ни был, что бы с ним ни случилось, это не его вина. Ориноко – не из тех котов, которые сами ищут себе неприятностей. Гулин очень рада, что он вернулся, но слегка раздосадована, потому что ей предложили работу – присматривать за детьми, – но у нее нет машины, а дорога до места занимает в общей сложности три часа: на автобусе и пешком. Гулин – крепкая женщина, она это выдержит. Но она должна приходить на работу рано и просто физически не успеет приехать к назначенному часу, а ее потенциальные работодатели хотят взять няню на полный рабочий день, но без проживания по месту работы.

У Гулин нет денег, чтобы снять квартиру поближе (Сиксто не берет с нее плату за комнату, пока она не найдет работу). Свою машину она оставила в Лос-Анджелесе, поскольку машину легко отследить. Она прилетела в Орландо на самолете, взяла машину в прокате, доехала до Майами, оставила вещи у Сиксто, потом поехала в Тампу и вернула машину в тамошнем офисе – чтобы замести следы.

Меня это бесит. Есть замечательный человек, что вообще очень большая редкость: человек очень хороший, приятный во всех отношениях, готовый много и напряженно работать за какие-то смешные деньги, и он не может добраться до места работы. И пока Гулин не изыщет возможность добираться до места работы, у нее просто не будет денег, чтобы туда добираться. Получается замкнутый крут. Гулин – единственный человек в этом доме, кто хочет честно устроиться на работу, но все обстоятельства против нее.

– Когда нужно, ты можешь брать мою машину, – говорю я.

У Сиксто две машины, но вторая сейчас у каких-то друзей, которые взяли ее на время и неизвестно когда вернут.

– Нет, – отвечает Гулин.

Она отказалась два раза. Но она и вправду в отчаянном положении, так что два раза – это уже предел. На самом деле мне не сильно нужна машина. Я всегда могу доехать, куда мне надо, на общественном транспорте. Общественный транспорт – это не так уж и страшно и даже удобно, хотя здесь, в Майами, как и во всех остальных городах, этот вид транспорта как-то особенно привлекает различного рода психов, отмороженных наркоманов и хамоватых грубиянов. Каждый раз, когда едешь в автобусе или в метро, рядом с тобой непременно окажется, как минимум, один клинический идиот. Причем эти придурки, они всегда очень громкие. Они не умеют просто говорить, им обязательно надо орать. Впрочем, я никогда не против пройтись пешком, в отличие от большинства жителей Майами, которые скорее простоят полчаса в пробках, чем дойдут до нужного места за пять минут.

Гулин едет проверить маршрут до места предполагаемой работы. Как только она уходит, появляется Сиксто. Внимательно рассматривает новые окна. Проводит пальцем по краске на раме.

– Такое впечатление, что они там заново изобретали конструкцию окон. Сколько обычно уходит времени, чтобы заменить два окна? А они провозились четыре месяца! А ведь я ззял этих клоунов по рекомендации.

Не знаю, оттуда взялась эта мысль, но я ее высказал. И сразу же пожалел об этом:

– А ты проверил? Они открываются?

Сиксто совсем не умеет показательно злиться – редкое качество для кубинца. Он не кричит, не матерится, не размахивает руками, не швыряет о стену бьющиеся предметы. Он только слегка кривит губы и начинает дышать в учащенном ритме, когда выясняется, что окна не открываются.

– Знаешь, что самое обидное? Я мог бы устроить, чтобы их попросту грохнули. Один телефонный звонок, в город приедет умелец – раз-два, и готово. Заказывайте панихиду. Вот что самое обидное. Один телефонный звонок. Один звонок. Я действительно могу устроить, чтобы их всех отправили к праотцам. Без вопросов. Но мне приходится себя сдерживать.

Он ходит по кухне из угла в угол, учащенно дышит через нос и зловеще кивает головой. Наверное, ведет воображаемый разговор с рабочими, менявшими окна. Причем это явно не дружеская беседа.

Глава 10

На углу Коллинз-авеню голый по пояс мужчина с рельефными мышцами на груди, одетый в белые матросские “клеши”, раздает прохожим запаянные пакетики. Я тоже беру один. Я все время беру рекламные листовки и пакетики с образцами продукции у уличных распространителей, потому что если человеку хоть раз доводилось выполнять эту неблагодарную работу, он до конца своих дней будет брать всю рекламную макулатуру, которую ему всучивают на улице.

В пакетике переливается какая-то прозрачная вязкая жидкость. Интимная смазка, согласно надписи на упаковке. Поскольку в ближайшее время я не собираюсь заниматься анальным сексом, мне не очень понятно, что делать с этим неожиданным подарком.

Захожу в ресторан при отеле “Лоуз”, ублажаю себя двумя чашками латте и неожиданно приличным сандвичем с тунцом “а ля нисуаз” и уже собираюсь потихоньку уйти, не заплатив, как вдруг у меня в кармане звонит мобильный. Это Гамей с Мускатом. Они не звонили уже неделю, и я радостно заключил, что они отказались от своей навязчивой идеи вступить в международную преступную организацию.

– Инструменты у нас, – сообщает Гамей с гордостью шестнадцатилетнего героя-любовника, который за одну ночь оприходовал трех королев красоты.

Я озадачен. И не иначе, как сдуру, говорю Гамею, чтобы они с Мускатом приезжали в церковь. Диджеи затаскивают ко мне в кабинет огромный металлический ящик, который едва удерживают вдвоем. Потом на пару минут выходят и возвращаются еще с двумя ящиками, поменьше. Пот течет с них ручьями.. Они молчат. Просто смотрят на меня и лыбятся.

Мне волей-неволей приходится подойти и открыть верхний ящик. Внутри лежит что-то тяжелое и непонятное, завернутое в черную мешковину. Я разворачиваю плотную ткань и вижу полностью собранный автомат. Если все ящики заполнены доверху, то здесь в общей сложности будет три дюжины стволов. Как бы мне ни хотелось считать себя человеком, у которого на все есть готовый ответ, конкретно сейчас у меня просто нет слов.

– Это было непросто, – сияет Гамей. – Ты только не обижайся, дружище, но твоя карта была не совсем чтобы правильной. Но мы все равно справились в лучшем виде.

Я рассматриваю автомат. Вообще-то я не люблю огнестрельное оружие. Говорят, что людей убивают не пули, а люди. Но это неверно. Люди хотят убивать людей, но убивают именно пули. Да, я немного устал от жизни, но эта штука у меня в руках – она меня пугает. Эта тяжесть лежит за пределами моих возможностей и интересов. В этих ящиках содержится опасность и противозаконность, выходящая за рамки их емкости.

– Ребята, вы не оправдали моих ожиданий, – говорю я задумчиво.

Диджеи растерянно переглядываются. Может быть, это такой специфический юмор, принятый в международных преступных организациях?

– Это чужое, не наше. Я не знаю, где вы это взяли, но мой вам совет: сейчас же верните все это на место, потому что хозяева этих стволов наверняка сильно рассердятся, если вдруг обнаружат пропажу. Люди, которые прячут оружие, печально известны отсутствием чувства юмора. И еще у них есть неприятная привычка пристреливать бывших диджеев.

– Мускат, ты опять накосячил, – говорит Гамей. – Вечно мы из-за тебя попадаем.

– Из-за меня? – переспрашивает Мускат.

Мне, разумеется, неинтересно выслушивать, как они изворачиваются, пытаясь свалить всю вину на товарища, но волей-неволей приходится слушать.

– Ты же вообще ни на что не годишься, только зря тратишь время Тиндейла. Зачем тебе лезть в это дело?! Оно потому что не для слабаков! – Гамей стремительно выбегает из кабинета и возвращается через минуту с какой-то маленькой коробочкой в руках. – Я думал, мы вроде как разобрались, кто круче. – Он открывает коробку, в которой сидят два скорпиона. – Ладно, проверим еще раз. – Он берет одного скорпиона и заводит руку за спину, с явным намерением засунуть несчастное насекомое себе в штаны.

– Может, не надо, – говорит Мускат. Но Гамей преспокойно сует скорпиона себе в штаны, а потом садится на стул. Раздается противный хруст. Гамей сидит с довольным выражением на лице. Я искренне сочувствую скорпиону. Гамей резко выдыхает, издает тихий возглас, как будто он только что опрокинул стопку текилы, потом встает, заводит руку за спину и вынимает из штанов останки раздавленного насекомого.

В юности я любил помечтать о будущем, но такая картина не могла бы привидеться мне даже в самых безумных фантазиях: я сижу в кабинете при захудалой, чахнущей на корню церкви и тщетно пытаюсь придумать, как бы половчее выдать себя за Бога, причем сижу я не просто так, а в окружении целого огнестрельного арсенала и в компании двух никчемных дебилов, один из которых давит задницей скорпиона, пытаясь тем самым добиться, чтобы его приняли в несуществующую международную преступную организацию. Бурные аплодисменты госпоже Непредсказуемости.

Я размышляю над этим спектаклем. Нормальные люди обычно не носят с собой скорпионов. Значит, это действительно был спектакль – показательное выступление, причем подготовленное заранее. Я опять не могу догадаться, в чем тут подвох, но даже не сомневаюсь, что Гамей снова сжульничал. Он бы не стал подвергать себя реальной опасности – это не его стиль. И то, что он выбрал того скорпиона, который по-больше, лишний раз подтверждает мою догадку. Гамей явно схитрил. Во-первых, не все скорпионы одинаково ядовиты. Во-вторых, их можно доить для получения яда – точно так же, как змей. Я знаю, что говорю. У меня был сосед, который вложился в развитие компании по производству зажимов-фиксаторов для скорпионов, чтобы те не сбегали во время дойки. В-третьих, яд скорпионов опасен, только когда проникает под кожу. Если отрезать у скорпиона жало – даже не полностью, а самый кончик, – насекомое просто не сможет проткнуть кожу жертвы и впрыснуть яд. А у нас, как мы помним, не было возможности внимательно рассмотреть скорпиона до того, как Гамей раздавил его задницей.

– Ну, и кто из нас круче?

– Ты круче, – признает Мускат. – Но с головой у тебя явно похуже.

У Гамея хватает наглости предложить оставшегося скорпиона мне.

Я еще раз повторяю диджеям, что оружие надо вернуть на место. Хотя знаю, что скорее всего они никуда не поедут и просто задвинут ящики со стволами себе под кровать. Но мне хочется, чтобы они поскорее ушли.

– Меньше знаешь, крепче спишь, – говорю я. – Так что я ничего не знаю и знать не хочу.

Диджеи мрачнеют. Им явно не улыбается перспектива тащить тяжеленные ящики обратно к машине. Для больших, крепких парней эти двое на редкость ленивы.

– И не звоните мне больше, – говорю я им вдогонку. Мне уже представляется поспешный отъезд из страны. Или, кто знает, как все обернется: может быть, мне повезет, и я встречу старость на теплом местечке в тюремной библиотеке.

Говорят, утро вечера мудренее. И действительно, если как следует выспаться, жизнь представляется в более радужном свете. Но только не в те периоды, когда все рушится – причем при полном отсутствии всяческих перспектив. Денег нет, взять их неоткуда, ты убит и раздавлен. И вообще все плохо. В ту ночь я никак не мог заснуть, и мне пришлось потихоньку залезть в бар Сиксто, чтобы принять пару рюмок “снотворного”. А поскольку я почти не пью, меня срубило буквально с двух рюмок. Так что у трезвого образа жизни есть свои неоспоримые преимущества.

Иду умываться и вижу свое отражение в зеркале. Вид у меня совершенно безумный. Может быть, я действительно схожу с ума. Утешает только одно: когда человек сходит с ума, он сам от этого не страдает.

Еду в церковь. На автопилоте. Как будто это не я, а безжизненная заводная игрушка. Выполняю какие-то пасторские обязанности. Но опять же на автопилоте. Все происходит как будто помимо меня. В церкви нет никого, и я очень надеюсь, что мне не придется сегодня вести прием прихожан, нуждающихся в утешении и наставлении. Когда я уже собираюсь домой, появляются Рейнольдсы. Может, они принесли мне подарок? Ну, в знак благодарности. Потому что, каким бы ты ни был смиренным, и кротким, и готовым пожертвовать всем ради ближнего, в глубине души ты все равно ждешь и надеешься, что кто-то оценит твои старания и вручит тебе чек на изрядную сумму.

Вид у Рейнольдсов какой-то потерянный и унылый. Они долго мнутся, прежде чем перейти к делу.

– Мы очень вам благодарны, Тиндейл. Очень-очень. Вы не подумайте, будто мы неблагодарны. Но понимаете… Вы только не смейтесь, но нам бы хотелось, чтобы Космо вернулся. Вы не сможете его вернуть?

Мне совсем не смешно. И я даже не злюсь, потому что, когда человека сжигают на костре, он уже не особенно огорчится, если кто-то из толпы на площади решит подкинуть в огонь дровишек. Нет, он уже не огорчится. Разве что, может быть, удивится, увидев, кто именно бросил в его костер лишнюю пару поленьев.

Алекса, дочка Рейнольдсов, окончательно отбилась от рук. Стала вообще невменяемой. Ведет себя еще хуже, чем раньше. И поэтому Рейнольдсам нужно, чтобы Космо вернулся. Жизнь задает нам немало вопросов, но лишь один из них по-настоящему важен: можно ли изменить свою судьбу, или все в жизни предопределено, и, как ни бейся, ты все равно ничего не изменишь? Что мне делать? Продолжать бороться или сдаться прямо сейчас? Если ты неудачник, то это уже навсегда? Ты так и будешь все время проигрывать? Или ты просто еще не дошел до своей победы?

– Я попробую что-нибудь сделать, – говорю я Рейнольд сам, потому что мне хочется, чтобы они поскорее ушли. – Но я не могу ничего обещать.

Уходя, Рейнольде забыл газету. Я беру ее и начинаю читать. Просто чтобы отвлечься о горестных размышлений о своей безотрадной жизни. На первой странице – большая статья о странном, загадочном похищении супруги и дочери (старшего школьного возраста) комиссара полиции округа Дейд. По дороге из Эверглейдса они были похищены двумя неизвестными молодыми мужчинами – белыми, крепкого телосложения. Похитители не пытались ограбить женщин и не домогались до них сексуально, а просто выдали им лопаты и заставили копать ямы в течение двух дней. По словам потерпевших, похитители называли друг друга “Гамми” и “Муски”.

Я не стал читать дальше.

Никогда, никогда не работайте с людьми.

Я уже начинаю свыкаться со своим состоянием полной и окончательной безысходности – и даже, как говорится, вхожу во вкус, – и тут неожиданно случается что-то хорошее.

Я раздаю бездомным сандвичи с индюшатиной, и вдруг кто-то трогает меня за плечо. Это молодой парень по прозвищу Глист. Он отдает мне мой бумажник, который, наверное, выпал у меня из кармана. Я удивлен и раздражен. Раздражен потому, что когда человек окончательно определяется со своей жизненной философией и принимает доктрину полной и окончательной мизантропии, ему, безусловно, не слишком понравится, когда происходит что-то такое, что подвергает сомнению истинность выбранной им философии. Потому что он вновь задается вопросом: а вдруг добро все-таки существует? И опять начинает задумываться и сомневаться. А на раздумья уходит так много времени… Религия хороша тем, что она не допускает сомнений и дает готовые ответы на все вопросы, так что тебе не приходится думать, отчаянно напрягая мозги, и доходить до всего самому. По крайней мере это дает экономию времени и сил. В каком-то смысле религия похожа на шопинг: если ты сам не знаешь, чего тебе надо, ты можешь убить целый день на покупку, ну, скажем, штанов. А если ты точно знаешь, что ищешь, то купишь искомое за десять минут.

А вообще это бессмысленно и бесполезно: один порядочный человек на весь Майами все равно ничего не изменит. А ты себя чувствуешь виноватым. Потому что ты искренне убежден, что чей-то добрый поступок – это, по сути, ничто. Как будто людская порядочность вообще ничего не значит (хотя она и вправду ничего не значит).

Возвращаюсь в церковь. Собираюсь войти и закрыть за собой дверь, но следом за мной идет женщина лет пятидесяти с небольшим. Помогать людям – опасно. Когда ты объявляешь о том, что готов помогать, это сразу же создает неудобства: люди приходят просить о помощи. Причем о помощи просят не только те, кто действительно в ней нуждается. Хотя конкретно сейчас я этому даже рад. Это подтверждает мою теорию “плюс на минус”. На каждую прибыль есть свой убыток. Где-то найдешь, где-то потеряешь. Мне вернули бумажник, и это приятно. Но теперь мне придется долго и нудно общаться с противной теткой по имени Марыся.

Вообще-то эта Марыся не ходит к нам в церковь. Я ни разу не видел ее на службах. А я помню в лицо всех своих прихожан. Впрочем, чего уж греха таить, прихожан Церкви тяжеловооруженного Христа запомнить нетрудно. Я так думаю, она пришла, потому что во всех остальных церквях – которые лучше, солиднее и пользуются большим авторитетом по сравнению с нашей, – ей указали на дверь. Она и вправду какая-то… противная. Из тех людей, которые буквально созданы для того, чтобы всех раздражать. Она говорит с каким-то непонятным европейским акцентом, причем говорит очень громко и грамматически правильно, чтобы подчеркнуть, как хорошо она знает английский. Иностранцы, которые изучают английский, обычно относятся к какой-то из двух основных категорий: либо это таксисты, чей словарный запас ограничен набором “рабочих” фраз, позволяющих переговорить с клиентом о плате за проезд, либо это старательные зануды, основная задача которых – похвастать своими выдающимися достижениями.

– Я ехала мимо и увидела вашу церковь, примыкающую к…

Примыкающую? Когда вы в последний раз слышали, чтобы люди употребляли в разговоре слово “примыкающий”? Может, я жил слишком замкнуто и не замечал ничего вокруг? Может, я просто не в курсе, что “примыкающий” снова вошел в словарь повседневного общения?

Когда эта Марыся вошла, я посмотрел на часы, потому что сразу наметил себе: выделить ей минут десять, после чего объявить, что мне нужно бежать по делам. Я уже в энный раз повторяю: “Простите, мне нужно идти”, – но она меня даже не слышит. Я понимаю, что мне от нее просто так не отделаться. Я старательно изображаю досаду: хмурю лоб, делаю недовольное лицо, – но тщетно. Марыся – вся в своем горе.

Она очень переживает за своего двухлетнего внука, у которого проблемы с пищеварением. Я всегда думал, что говорить о детском запоре в течение пятидесяти минут, не умолкая ни на секунду – это физически невозможно. Если бы мне предложили сто тысяч долларов за то, чтобы я почти час вдохновенно рассказывал о детском запоре, я бы, конечно же, попытался что-то такое изобразить, но я бы выдохся на десятой минуте, если не раньше. А Марыся говорит уже пятьдесят минут. Действительно не умолкая ни на секунду. Хотя во многом она повторяется. Я так понимаю, она владеет какой-то особой дыхательной техникой, позволяющей говорить и дышать одновременно. Она действительно проговорила ровно пятьдесят минут. Я засек время. Безусловно, физиологические отправления – немаловажная часть человеческой жизни, но пятьдесят минут страстного монолога на дефекационные темы, с моей точки зрения, это уже перебор. Да, я согласен, моя работа – сочувственно слушать. Но сейчас я себя чувствую каким-то пищеварительным ферментом.

– Далее копролит проходит…

Я примерно догадываюсь, что такое копролит, но сомневаюсь, что врач, который пользует малыша, хотя бы слышал такое слово. Марыся – из тех матерей (или бабушек), спастись от которых практически невозможно, разве что попытаться сбежать на край света. Да и то не факт, что поможет.

Она действительно очень противная. Она меня раздражает. И, я уверен, не только меня. А ведь она не была такой изначально. В детстве она была милым ребенком. И вовсе не собиралась становиться противной докучливой теткой. Не мечтала об этом, не посещала специальные курсы. Быть может, она совершала ошибки. Принимала неверные решения. Но кто из нас без греха? Да, наверное, она могла бы бороться с собой упорнее, чтобы не дать себе превратиться в назойливую зануду, которая только и делает, что ноет и жалуется на жизнь, но, опять же, много вы знаете людей, которые не сдались? И если нет надежды на спасение, значит, надежды нет вовсе. На секунду я проникаюсь к ней искренней жалостью. Но лишь на секунду.

Обычно когда мне приходится выслушивать жалобы и нытье, я “отключаюсь”, погружаюсь в себя, размышляю о чем-то своем – в общем провожу время с пользой. Причем собеседник этого не замечает, потому что занудам, зацикленным на своих проблемах, даже не важно, слушают их или нет. Истинным нытикам хочется именно что поныть, и чтобы им не мешали предаваться этому бесконечному нытью. Но сейчас я не могу отключиться. Эта женщина, она слишком громкая и настырная. И я не знаю, как ее можно заткнуть. Я всерьез подумываю о том, чтобы инсценировать сердечный приступ, но тут у этой Марыси звонит телефон. Кажется, мне повезло. Ее вызывают по какому-то важному делу, требующему ее немедленного присутствия.

– Вы ведь можете помолиться, чтобы у моего внука наладилась эвакуация каловых масс? – спрашивает она.

Разумеется, я могу помолиться. И тут же озвучиваю просьбу к Богу дать передышку маленькому Леону. Перед тем, как уйти, Марыся дает мне свою визитку. Я удивлен. Я-то думал, что она – младший библиотекарь в какой-нибудь провинциальной читальне, а она оказалась вице-президентом нефтяной компании.

В связи с чем у меня сразу же возникает ряд мыслей.

Мысль первая: эта женщина ничего не знает о нефти и нефтяном бизнесе. Вы только не думайте, что я слишком категоричен и берусь делать поспешные выводы о человеке, б которым общался не больше часа, причем темой общения был исключительно запор. И тем не менее я знаю, что Марыся разбирается в нефтяном бизнесе едва ли не хуже меня. А я в этом бизнесе не разбираюсь вообще.

Мысль вторая: превращать жизнь в спортивное состязание – занятие неблагодарное, и тем не менее есть прирожденные победители, а есть те, кто всегда будет проигрывать. Несмотря ни на что. Как бы ты ни стремился к победе. Это суровая правда жизни. То, что Марыся ничего не знает о нефти, еще не значит, что она не может быть вице-президентом нефтяной компании. Очень даже может! Таков стиль нашего времени. Сейчас на рынке труда наблюдается большое движение, и невежество потенциального сотрудника давно не является препятствием для получения должности. То, что я проработал пятнадцать лет в одной и той же компании – это было почти ненормально. Разумеется, я пытался сменить работу, но это уже другая история. Невежество, оно повсюду: юристы, которые не разбираются в юриспруденции, врачи, которые не разбираются в медицине, и т.д., и т.п.

У меня были соседи. Их дочь устроилась подработать на лето. Девочкой на побегушках в какой-то рекламной компании. Ее брали на две недели. Через три месяца она стала директором компании, и вовсе не потому, что была жутко талантливой или стремилась к карьерному росту любой ценой и шла к намеченной цели, сметая все на своем пути. Просто был ряд обстоятельств: пошла волна увольнений по собственному желанию, несчастных случайностей, беременностей, шумных ссор с хлопаньем дверью, – и в итоге дочка соседей возглавила компанию, хотя ее вовсе не интересовала реклама и рекламный бизнес. Она стала директором исключительно потому, что кто-то же должен управлять компанией. А больше вроде как было некому.

Марыся уходит. Может, все дело в том, что у нее слишком высокий голос.

Как-то вечером я возвращаюсь домой очень поздно и вижу в доме напротив, на втором этаже, освещенное окно в обрамлении темноты. Вся комната – как на ладони. Двое – он и она – занимаются любовью. То ли они воспылали такой бурной страстью, что забыли задернуть шторы, то ли их возбуждает, когда на них смотрят.

Комнаты в этом доме сдаются туристам на малый срок. Первым я узнаю мужчину. Это новый бойфренд моей бывшей жены. Мне хорошо видно, как он наяривает, ублажая партнершу. У него характерный высокий лоб и прическа, похожая на побритое зеленое насаждение. При более пристальном рассмотрении выясняется, что женщина, которую он одаряет столь пылким вниманием – моя бывшая жена. Я ее не сразу узнал. Потому что с того места, где я стою, мне ее плохо видно. И еще потому, что она изменила прическу. Женщины вечно меняют свой внешний облик, а потом обижаются, если их не узнают. Помнится, с Нельсоном был такой случай: он снял девушку в баре и повел ее в отель. Уже взялся за ключ, собираясь открыть дверь в номер, и тут девушка сообщила, кто она такая. Это была младшая сестра жены Нельсона (которую он видел мельком раза два-три, не больше). “Я сразу понял, что это ты”, – тут же нашелся Нельсон и делано рассмеялся, но эта попытка выдать все за веселый розыгрыш не спасла его от страшной кары.

Иду на кухню, готовлю себе скромный ужин холостяка: тост без всего. Поднимаюсь к себе, смотрю в окно. Моя бывшая со своим новым по-прежнему предаются разнузданному разврату. Я мог бы взбеситься по этому поводу. Не потому, что они там занимаются этим самым, а потому, что из миллиона квартир, которые сдаются внаем в этом городе, они выбрали именно эту. Прямо напротив моего дома. Это практически невероятное совпадение. Я бы мог заподозрить, что моя бывшая сделала это специально. Но я точно знаю, что, если бы она узнала о нашем соседстве, она бы пришла в такой ужас, по сравнению с которым мой ужас – это вообще ничто. Ситуация действительно абсурдная. И это наводит на мысли о провокации. Мироздание подстроило это нарочно – чтобы вывести меня из себя. Нет ничего хуже хаоса. А если тебя не особенно расстраивают неудачи, значит, все не так плохо. Неудача будет неудачей, только если ты сам ее воспринимаешь в подобном качестве. На самом деле это очень непросто – заставить себя не расстраиваться. Но если ты овладеешь этим искусством, жить станет проще.

Я ничего не имею против нового друга Ди. У него свое дело: предприятие по разведению божьих коровок. Поначалу я думал, что у него явно что-то не то с головой – пока не узнал, что садоводы закупают божьих коровок в больших количествах, чтобы те уничтожали вредных насекомых. Компания у него небольшая, в штате человек двадцать. Он никогда не будет богатым настолько, чтобы снарядить свою собственную частную армию, о чем все мальчишки мечтают в юности. Но у него хороший, стабильный доход. Он может позволить себе дважды в год отдохнуть за границей. У него большой дом с большим садом. Я так думаю, Ди предпочла бы солидного, пожилого банкира, которым не стыдно похвастаться перед подругами. Потому что когда твой бойфренд занимается разведением божьих коровок, в этом все-таки есть неизбежный комический элемент. Но нельзя получить все и сразу.

На Ди я тоже не злюсь. Ей хочется быть счастливой. Нормальное человеческое желание. С ее точки зрения, я был явно не тем человеком, который мог сделать ее счастливой. Мне грустно и горько, потому что мне нечего ей сказать, и мы даже не можем встречаться время от времени, чтобы посидеть где-нибудь в баре и выпить. У меня не так много друзей и знакомых, с кем я могу посмеяться и вспомнить о прошлом, и с каждым годом их становится все меньше и меньше. Но я рад, что они обрели свое счастье. Потому что, чем больше счастья в окружающем мире, тем лучше для всех.

Самое печальное в этой жизни: ты никого не заставишь относиться к тебе с симпатией, не говоря уж о том, чтобы заставить кого-то тебя полюбить. Как говорится, насильно мил не будешь.

Быть может, проблема во мне самом? Я давно размышляю об этом, уже много лет.

В юности все кажется проще. Ты рассуждаешь примерно так: вот когда я закончу школу, все будет просто отлично. Когда у нас что-то получится с этой девчонкой, все будет отлично. Когда я получу эту работу, все будет отлично. Когда я женюсь, все будет отлично. А в итоге все плохо. Я давно пытаюсь понять, в чем тут дело. Почему так происходит? Это что, невезение? Или общее правило, о котором мне не удосужились рассказать? Какую я пропустил страницу в руководстве “Как жить”? Почему у меня все не так, как должно быть? Может быть, дело во мне? Может, я делаю что-то неправильно? Или я слишком ленив? Я не знаю. И уже начинаю всерьез опасаться, что никогда не узнаю.

Остается одно: запастись терпением и ждать подходящего случая. Действие – это всего лишь ускоренное ожидание. И туг уже ничего не поделаешь. Запасайся терпением и жди.

Звонит иерофант. Его матери стало хуже. И он ей ничем не сумеет помочь. Все, что он может сделать: просто быть рядом и держать ее за руку.

– У нее было сильное воспаление. Инфекция. Врачи не верили, что она выживет. Думали, это конец.

Он еще не дошел до той стадии, когда к вышесказанному добавляют: “Может быть, для нее это было бы лучше”. Обычно, когда люди так говорят, они имеют в виду, что так было бы лучше для них. Иногда это действительно лучше, но мы все притворяемся, все до единого. Мы соблюдаем приличия. И в этом, наверное, наша беда. Потому что притворство, оно разрушает личность даже вернее, чем наркотики. Просто взять и уйти – это честнее. Просто уйти – это универсальное средство.

Потом звонят из полицейского управления Саут-бич. Миссис Шеперд, наша уборщица, арестована по обвинению в воровстве. Я озадачен и хочу выяснить все поподробнее, но мне говорят, что это нетелефонный разговор.

Я уже собираюсь домой, но тут приходит миссис Блатт, которая живет неподалеку от церкви. Приносит очередную корзину кабачков. У нее есть какая-то собственность за городом. Очевидно, секретная кабачковая ферма. Миссис Блатт – добрая женщина, и это так мило с ее стороны, что она не забывает о ближних, но всю последнюю неделю мы с Сиксто и Гулин питаемся исключительно кабачками. Да, я люблю кабачки, но всему есть предел. Щедрые дары миссис Блатт отправляются в мусорное ведро.

Звоню Пройдохе Дейву, хочу спросить у него совета.

– Встретимся в управлении, – говорит он.

Я стою перед входом в полицейское управление, дожидаюсь Пройдоху Дейва. Из-за угла доносится зычный голос уличного проповедника. Он распевает ритмичный псалом. Речь идет о вечном проклятии и адовых муках:

– Адский огонь, он горит и не гаснет. Господу грешники не угодны. Ему нужны победители, ибо их есть царствие небесное.

Хорошая строчка. Надо будет запомнить и слямзить. Я хочу посмотреть на проповедника. Иду в ту сторону, заворачиваю за угол и вижу, что проповедника нет. Голос, записанный на пленку, доносится из динамика переносного кассетника, который стоит прямо на тротуаре. Его охраняет Пророк. Неподвижный, как статуя. Невозмутимый и строгий, в своем неизменном противогазе. Обычно уличные проповедники делятся на две основных категории: это либо навязчивые, но тихие зануды, которые механически отрабатывают свою ежедневную повинность, либо рьяные фанатики с явными умственными расстройствами, которые бросаются на прохожих. Но я ни разу не видел, чтобы проповедник проигрывал свою проповедь в записи. По-истине, лень – двигатель прогресса.

– Бог действительна хочет помочь. Господь хочет тебе помочь. У него большой опыт – четыре миллиарда лет. Он может дать тебе все, что ты хочешь, прямо сейчас. Просите, и дано будет вам; ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят. Представители Господа Бога в Майами – сестры Фиксико.

Что еще за сестры Фиксико?

Появляется Пройдоха Дейв. Я стою у патрульной машины, припаркованной перед входом в управление.

– Одну секундочку, – говорит Дейв. Достает из кармана крошечную мельничку для специй и вымалывает на капот полицейской машины какой-то белый порошок. Наработанным быстрым движением оформляет рассыпанный порошок в две дорожки с помощью лезвия опасной бритвы с золотой инкрустацией на ручке. Достает металлическую трубочку в форме стилизованного пылесоса и занюхивает первую дорожку. Он предлагает мне угоститься, но я молча качаю головой. Дейв пожимает плечами и употребляет вторую дорожку.

Полицейских поблизости не наблюдается, но все равно это безумие в чистом виде. С Нельсоном было почти то же самое, только теперь – в сто раз хуже. Но мне почему-то не страшно. Видимо, от безысходности.

– Вот чего мне не хватало, – говорит Дейв, шмыгая носом. – Кстати, ты слышал историю про украденный полицейский участок? Был один маленький полицейский участок в какой-то богом забытой, глухой провинции. Где-то в Латинской Америке. По субботам и воскресеньям они не работали.

И вот как-то раз в понедельник утром приходят сотрудники на работу, а участка на месте нет. В смысле, здания нет. Остался только фундамент. Стены, входная дверь, окна, мебель, электропроводка, крыша, крыльцо, вывеска и табличка с часами работы – все исчезло. Кто-то украл весь участок. В смысле, здание, где он располагался. Этот такой майамский анекдот. Его рассказывают по-разному. То есть, история – всегда та же самая, но место действия меняется в зависимости оттого, кто рассказывает. Если рассказывают колумбийцы, то речь идет об эквадорцах. Типа, какие они, эквадорцы, нищие и вороватые. Эквадорцы рассказывают ту же историю о колумбийцах. Уругвайцы – о парагвайцах. В общем, ты понимаешь.

Проповедь за углом резко умолкает. Интересно, что там происходит? Пророк переставляет кассету?

– В тот день он будет суров и жесток и не проявит божественной милости, – снова включается зычный, раскатистый голос. – Но ты всегда должен помнить: плотники требуют денег… автомеханики требуют денег… стоматологи требуют денег… электрические компании требуют денег… А Бог работает бесплатно… Бог доставляет спасение на дом, и тебе не надо платить за доставку. Сестры Фиксико – уполномоченные представители Господа Бога. Обращайтесь прямо сейчас.

Отличная фраза. “Бог работает бесплатно”. Сразу сбивает цену на общедоступный рай иерофанта, который хотя и по средствам каждому, но все-таки не дармовой. В принципе, это метод кнута и пряника. Ты предлагаешь покой и счастье, но приправляешь все это страхом.

– Я представлюсь как твой юридический консультант, – говорит Дейв, когда мы заходим в управление.

– А ты изучал юриспруденцию? – интересуюсь я.

Дейв обиженно хмурится.

Нас приглашают в кабинет. Сейчас мы узнаем, за что они арестовали миссис Шеперд.

Полицейские бывают разные. Есть вполне дружелюбные и добродушные. Но к полицейским из Майами это не относится. Они меня пугают. Все, как один – здоровенные, угрюмые дядьки, которые пристрелят тебя, не задумываясь, если ты дашь им повод. И, в принципе, я их понимаю. И ни в коем случае не упрекаю. Когда вокруг столько озлобленных психов с огнестрельным оружием, не говоря уже о многочисленных идиотах при полном отсутствии мозгов, по-другому просто нельзя.

А еще этот “знающий” взгляд! Они смотрят так, словно видят тебя насквозь. “Мы все знаем. Сегодня мы тебя не арестуем, но мы все знаем”. И они в чем-то правы. Кто из нас не пытался так или иначе уклониться от уплаты налогов или не покуривал травку в кругу друзей? Хотя, насколько я понимаю, изображать из себя Всевышнего – это не такое уж страшное преступление.

Миссис Шеперд упорно не признает за собой никакой вины. Но мне кажется, она рада, что я пришел. Я представляюсь под-иерофантом Церкви тяжеловооруженного Христа. Дейв представляется юридическим консультантом под-иерофанта Церкви тяжеловооруженного Христа. Я надел свой единственный приличный костюм, но святость я не излучаю. Мельком взглянув на свое отражение в стеклянной двери, я понимаю, что похож на владельца прогоревшего клуба (что, безусловно, не может не радовать, если учесть, что я был совладельцем феерически прогоревшего клуба). Дейв похож на гангстера-психопата, которому светит пожизненное заключение по статье за убийство при отягчающих обстоятельствах.

Однако инспектор проявляет терпимость. Он улыбается Дейву той самой улыбкой “мы все про вас знаем”. Миссис Шеперд взяли с поличным на кладбище Вудлон.

Теперь понятно, откуда миссис Шеперд брала цветы, которые приносила в церковь. Воровала их с кладбища. Скорее всего это сошло бы ей с рук, если бы в преддверии Рождества она не решила спилить маленькую молодую сосну – тупым электрическим ножом для разделки индейки.

Я вижу, что даже Дейв – человек, который занюхивает кокаин с капота полицейской машины – этого не одобряет. Так и вправду нельзя. Я не верю в Бога. Во всяком случае, не верю в некую высшую разумную силу, которую сильно волнует, ешь ли ты устриц и прочих моллюсков и какой рукой вытираешь задницу. Но если жизнь после смерти действительно существует и каждому воздается по делам его… Ты обворовывал мертвых, срал в душу скорбящим? У тебя могут быть очень большие проблемы. Будь я Господом Богом, я бы точно брал на заметку все подобные проявления человеческой низости.

Разумеется, у них нет доказательств, что это именно миссис Шеперд воровала цветы с надгробий на протяжении последних двух лет, хотя смотрители кладбища уже давно знают ее в лицо, а сама миссис Шеперд, к несчастью, не может назвать ни одного из усопших, чьи могилы она якобы навещает. Но полицейским нужна отчетность, чтобы все видели, как усердно они работают и противодействуют воровству, и поэтому миссис Шеперд предлагают сознаться, упирая на то, что чистосердечное признание облегчит ее участь, и у нее будут реальные шансы отделаться легким испугом, в худшем случае – общественным порицанием.

– Но иерофант говорил, что так можно. Я бы сама никогда не додумалась. Это он мне велел, – заявляет миссис Шеперд, предавая хорошего человека без малейших сомнений, не говоря уже об угрызениях совести. Меня всегда восхищали такие люди. В смысле, это ведь тоже надо уметь. И не каждый на это способен. – И вы тоже мне говорили, что это можно, – добав-ляет миссис Шеперд, обернувшись ко мне.

Я сражен наповал.

– Это прискорбный… прискорбный случай прискорбного недоразумения… недопонимания… в прискорбном смысле, – резюмирует Дейв. – Инспектор Блейн, а вы любите Майлза Дэвиса?

Мы покупаем пачку билетов на “Спасателей на ринге”, ежегодное благотворительное мероприятие, боксерский турнир между сборными полицейского управления и пожарной команды. Пройдоха Дейв сердечно прощается с инспектором и обещает презентовать ему неизвестные записи Майлза Дэвиса, не выходившие на официальных альбомах – композиции того периода, когда Дэвис был сутенером своей жены.

– Вам нужно это послушать. Майлза Дэвиса вообще нужно слушать как можно больше. Да! Я запишу вам сборник. Ну, что? Пойдем чего-нибудь выпьем?

Я пытаюсь придумать какие-нибудь убедительные отговорки.

– Нет, нет, нет. У меня сегодня день рождения. Я хочу выпить в приятной компании. Так что пойдем. Это будет твой подарок.

Дейв тащит меня в свой любимый бар с длинным названием “Три писателя тратят последние деньги”. Когда ты почти ничего не ешь и вообще не употребляешь спиртное, в этом есть свои плюсы. Но есть и очень существенный минус: если ты все-таки выпьешь, тебя развезет с одной рюмки. Я хочу взять минералку, но Дейв упорно настаивает на том, что в его день рождения мы будем пить “Барбанкур”. После трех порций рома я превращаюсь в аморфную массу, отдаленно похожую на человека. Дейв читает мне лекцию по истории Гаити в период с 1920-го по 1935-й год. Он говорит вдохновенно и громко, но я не особенно прислушиваюсь. Потом мы знакомимся с приятной улыбчивой дамой, у которой своя небольшая фирма – она занимается продажей разделительных подушечек для педикюра, – и Дейв заставляет меня выпить еще два стакана рома.

Когда сидишь выпиваешь с приятелем в модном баре, ты уж никак не ожидаешь, что тебя прикуют наручниками к арматуре. Вот почему я не сразу соображаю, что происходит, когда Дейв надевает мне на запястье наручник и пристегивает к фигурной чугунной решетке, окружающей нашу кабинку. Видимо, это какой-то прикол. Я жду объяснений.

– Признавайся, – говорит Дейв. – Ведь ты собирался сбежать домой.

Да, я думал об этом. Хотя, если вспомнить мою кровать и вообще всю обстановку, а вернее, отсутствие таковой, понятие “дом” как-то теряет свою привлекательность. И тем не менее я собирался дождаться, когда Дейв пойдет в туалет, и потихонечку смыться: то есть, рвануть со всех ног на улицу и поймать такси. Мне не очень понятно, зачем ему надо, чтобы я непременно остался с ним. Дейв – из тех компанейских парней, которые входят в бар и уже через десять минут непринужденно болтают со всеми, кто там сидит.

– Насчет дня рождения ты сочинил? Он у тебя не сегодня, да?

– Ну, да.

– Зачем ты меня приковал наручником?

– С тобой приятно общаться. Приятная компания – это большая редкость. Хотя конкретно сегодня ты меня огорчаешь.

Какой-то мужик лет шестидесяти с небольшим – крепкий, широкоплечий, с помятым лицом – пристально смотрит на Дейва.

– Вы, случайно, не бывший боксер?

Дейв кивает, и Майк подсаживается к нам за столик. Майк приехал в Майами из Саванны, специально чтобы посмотреть на мемориальную доску на дверях помещения бывшего спортзала на Пятой улице. Этот зал, судя по разговору Дейва и Майка, в свое время был очень известен в боксерском мире.

Мне удивительно, как при таком тусклом освещении, под оглушительный грохот музыки, в клубах сигаретного дыма, Майк сумел распознать в Дейве бывшего боксера – притом, что Дейв сидит в полумраке, пьет ром “Барбанкур”, читает мне лекцию по истории торговых тарифов на Карибах в период с 1880-го по 1932-й год и никак не проявляет себя в качестве бывшего профессионального спортсмена. Но Дейв ни капельки не удивлен. Они с Майком обсуждают историю бокса и вспоминают боксеров-тяжеловесов, блиставших на ринге с 1947-го по 1974-й год.

Бокс – это не просто вид спорта. В каком-то смысле это религия. Любители гольфа могут часами рассказывать о Шотландии и о сплавах, которые используются в их клюшках, но, по сути, все это скучно и мало кому интересно. Но бокс – совершенно другое дело. Может быть, потому что он требует жертв. Я знал людей, занимавшихся боксом. У них у всех были травмы: легкие контузии, сломанные носы, рассеченные брови, которые им зашивали. И тем не менее они продолжали заниматься боксом. Есть в этом что-то от темного культа с добровольными человеческими жертвоприношениями.

Дейв возвращается к прерванной лекции по истории Гаити с 1780-го по 1815-й год. Потом переходит к политической истории Колумбии в период с 1920-го по 1952-й год. Говорит очень подробно, со знанием дела. В бар входит тихий китаец, продающий пиратские DVD, в связи с чем разговор переходит на обсуждение, какая из биографий Боба Дилана может считаться лучшей и нужен ли Майку сборник Фрэнка Синатры. В процессе Дейв успевает поругаться с каким-то ямайцем.

– Пока ты пялил свою сестрицу в зарослях сахарного тростника, мы читали Пруста.

Майк работает в небольшой фирме, производящей устройства возврата мячей для гольфа. Мне интересно, нет ли у него с собой образцов продукции, потому что мне еще не попадалось устройство возврата мячей, которое бы работало нормально. Я надеюсь перевести разговор на интересную мне тему, поскольку у нас уже вроде как установился какой-то контакт, хотя Майк сидит со скучающе-кислым видом, что дает основания предположить, что никаких щедрых даров не предвидится.

– Ты как, вообще, в смысле развлечься? Думаешь вдарить по девочкам, Майк? – интересуется Дейв по окончании краткого обсуждения русских абсурдистов 1930-х годов.

– Нет.

– Ты женат?

– Да. То есть, нет. То есть, я был женат. Но жена умерла.

– Извини, я не знал. А давно?

– Вот вчера.

Мы уже выпили вполне достаточно для установления доверительных отношений, и Майк рассказывает нам с Дейвом, что он убил свою жену, и теперь не знает, куда девать тело. Сейчас оно у него в машине, которая стоит на улице перед баром.

Мы с Дейвом сочувственно киваем. Мы его понимаем. Так не бывает, чтобы женатый мужчина хотя бы однажды не подумал о том, чтобы не прикончить свою благоверную. Самое главное: все-таки взять себя в руки и никого не убить. Чаще всего эти мысли возникают в процессе развода. Ты очень надеешься, что жену переедет трамвай, потому что так будет быстрее, дешевле и чище, чем разводиться. И подобный исход событий избавит тебя от гнетущих мыслей о собственной несостоятельности.

Майк решил съездить в Майами, погреться на солнышке пару дней, прежде чем сдаться полиции или покончить с собой. Мы с ним знакомы не больше часа, но он нам нравится. Хороший мужик, честный и прямодушный. Он просто сорвался и ударил жену. Причем ударил всего один раз. После того, как она сломала зонт о его голову. И теперь он страдает, его гнетет чувство вины. Ему сейчас плохо, по-настоящему плохо. И чтобы хоть как-то облегчить душу, он признался в содеянном случайным собутыльникам в баре.

– И что ему делать, Тиндейл? Что ты ему посоветуешь? Ты же у нас пастырь духовный, вот и давай, помоги человеку, – говорит Дейв. – Наставь на путь истинный. Тиндейл, он практически святой отец. Под-иерофант Церкви тяжеловооруженного Христа, – объясняет он Майку и делает многозначительное лицо, как будто это поистине почетная и важная должность, которую доверят далеко не каждому. Мне не нравится, что Дейв

переводит стрелки на меня, хотя я понимаю, что он специально затягивает предисловие и дает мне лишние две-три секунды, чтобы сообразить, что говорить.

– Ну… – тяну я в надежде, что вслед за этим у меня само собой сложится что-нибудь умное. Иногда так бывает. По чистой случайности ты говоришь что-то умное – первое, что приходит на ум. Иногда, но не сейчас. – Ну… – повторяю я и окончательно выдыхаюсь.

Когда ты пытаешься изображать из себя врачевателя душ, тебе приходится распутывать узлы, распутать которые в принципе невозможно. Собственно, в этом и состоит главное неудобство. Майк тактично не замечает, что я прикован наручниками к решетке. Я не знаю, что говорить. Я искренне сочувствую этому человеку. Когда наступает трындец, это видно невооруженным глазом. В тюрьме Майку будет несладко. Тюрьма – явно неподходящее место для пожилого интеллигентного директора собственной маленькой фирмы.

– Содержание заключенных стоит немалых денег, – рассуждает Майк вслух. – Я не хочу, чтобы на меня тратились деньги налогоплательщиков. Ваши деньги, добытые тяжким трудом.

В общем, похоже, что самоубийство – это самое оптимальное решение. Дейв настоятельно рекомендует податься в бега, поскольку теперь каждый день на свободе можно рассматривать как бесценный подарок судьбы. Но Майк хочет понести заслуженное наказание. И чем суровее оно будет, тем лучше. Существует единственный способ разрешить эту безвыходную ситуацию. Но я не смогу воскресить его жену.

– Ты не отчаивайся, – говорю я ему. – Не сдавайся. Жизнь – штука непредсказуемая. Может быть, все еще образуется.

Сам я в это не верю. Просто хочу поддержать человека в беде. Потому что, когда человек катится в пропасть, нужно хотя бы попробовать его удержать – ну, если ты не питаешь к нему какой-то особенной неприязни.

– Не отчаивайся. Ты же не знаешь, что будет завтра.

– Я расскажу вам историю про своего дядю, – говорит Дейв. -У него были серьезные проблемы с женой. И вот просыпается он как-то утром, выходит из дома и видит два трупа.

На подъездной дорожке, чуть ли не на крыльце его дома.

Мне не очень понятно, почему Дейв решил рассказать нам эту историю. Двое мертвых мужчин, которых его дядя обнаружил у своего крыльца – они убили друг друга. Зарезали насмерть. Одного дядя узнал: это был наемный убийца, которому он “заказал” свою благоверную. А вторым – если судить по тому, как изменилось лицо супруги, когда она вышла на улицу и увидела два хладных трупа, – вероятно, был киллер, которому она “заказала” его самого. После этого все встало на свои места, атмосфера в семье разрядилась, дядя с женой зажили душа в душу и в прошлом году справили юбилей – сорок лет семейной жизни.

В два часа ночи Дейву звонит человек, у которого неожиданно образовался вагон-рефрижератор, забитый бараньими отбивными. Общим весом в три тонны.

– Вот оно, главное неудобство, когда носишь имя Пройдоха Дейв. Я имею в виду, и куда мне три тонны бараньих отбивных? Ладно, не вешай трубку. – Он исчезает на кухне, возвращается через пару минут и объявляет, ужасно довольный собой: – Сегодня мы не платим за ужин.

На улице уже светает. С меня снимают наручник. Пройдоха Дейв предлагает Майку юридическую поддержку – набивается в адвокаты, – и обещает записать сборник Орнетта Коулмена. Он настоятельно рекомендует полицейское управление Саут-бич, как самое лучшее из всех управлений в Майами, куда можно пойти с повинной – на случай, если Майк все же решит сдаться полиции.

Мы с Пройдохой Дейвом провожаем Майка до машины. Как оказалось, у Майка с собой есть одно “представительское” устройство возврата мячей. Мне все-таки удалось упомянуть в разговоре, что я люблю гольф, и играю, и состою в клубе, но мне ни разу не попадалось устройство возврата, которое работало бы нормально. Майкл тут же принялся меня уговаривать, чтобы я непременно забрал агрегат, который лежит у него в машине, поскольку ему эта штука уже не нужна. Я не отнекиваюсь. Мне проще принять этот подарок и дать Майку возможность проявить щедрость – в качестве первого шага для искупления вины, – хотя, если честно, мне как-то неловко принимать подарки от человека, который всерьез вознамерился наложить на себя руки или сдаться полиции и сесть в тюрьму, причем скорее всего пожизненно. Но с другой стороны… хорошее устройство возврата мячей на дороге не валяется.

Также меня беспокоит, что это устройство лежит в багажнике вместе с трупом убитой жены. Машина Майка – громадный джип-внедорожник – стоит на каком-то заброшенном пустыре в трех кварталах от клуба. Это весьма показательно. Он бросил машину на пустыре, чтобы не платить за парковку. Привычка – вторая натура. Майк достает с заднего сиденья устройство возврата мячей.

– Я незлой человек, но могу разозлиться, если ты не отдашь мне ключи от машины, – заявляет какой-то мужик с пистолетом, взявшийся неизвестно откуда. Только теперь до меня доходит, что мы стоим в темном пустынном проулке, на каких-то задворках, вдалеке от жилых домов, и даже если потом кто-нибудь очень сознательный не поленится сообщить в полицию о трех неизвестных, застреленных насмерть, то сейчас у нас нет ни малейшего шанса, что какой-нибудь случайный прохожий спугнет грабителя. Не говоря уж о том, чтобы прийти к нам на помощь.

Я боюсь, что Майк бросится на мужика с пистолетом, чтобы геройски получить пулю при попытке разоружить преступника в одиночку. И мне кажется, будь Майк один, он бы, наверное, так и сделал. И еще я боюсь, что Дейв тоже будет геройствовать.

– Это все из-за тебя, – упрекаю я Дейва.

Он пожимает плечами:

– А я тебе говорил.

– Сынок, тебе не нужна эта машина, – говорит Майк грабителю тоном доброго дедушки.

– А ты, типа, большой знаток? Типа, ты знаешь, лучше меня, что мне нужно, а что не нужно?!

Разумеется, вооруженный грабитель, который пытается угнать у тебя машину, не вызывает симпатии. Но, как и в любом другом деле, машину можно угнать профессионально, а можно – по-идиотски. Также можно понять человека, который идет на преступление от отчаяния. Но этот урод наслаждается процессом.

– И все-таки тебе лучше не брать эту машину, – говорит Майк. – И на то есть причина.

– И какая же это причина? – интересуется угонщик. – Типа, что всякое преступление обязательно будет наказано? И что преступник всегда остается в проигрыше? А по мне так и вовсе не в проигрыше, а в выигрыше. Ну, что? Развлекайте меня, я жду.

– Прошу прощения? – не понимает Майк.

– Развлеките меня. Расскажите смешной анекдот, спойте песенку. В общем, придумайте что-нибудь. А то вы какие-то скучные. Я вот думаю, может, мне вас пристрелить? Заодно и развлечемся.

Это неумолимый закон природы? Жизнь обязательно должна состоять из одних унижений? У меня нет ни слуха, ни голоса. Плюс к тому, я не знаю ни одной песни. Разве что, если напрячься, могу вспомнить несколько первых куплетов. Майк запевает что-то знакомое – эту песню я слышал не раз, хотя и не знаю ее названия, – уверенным, хорошо поставленным ба-сом. Угонщик стоит недовольный. Ему явно неймется. Хочется как-то до нас докопаться. Но он получил то, что хотел.

– Это что у тебя? – он указывает пистолетом на агрегат у меня в руках.

– Устройство возврата мячей для гольфа. Эта такая специальная штука для…

– Оно нормально работает? – перебивает меня угонщик. – А то все, которые мне попадались, были какие-то кривые.

– Это тоже слегка кривовато…

Он не поддается на эту уловку. Я отдаю ему агрегат. Он садится в машину.

– А деньги вам не нужны? – интересуется Дейв. – Вам дать кошелек?

– Я что, похож на идиота? Если бы я хотер денег, я бы так и сказал, типа, гоните деньги.

– Как же вы не хотите денег?! Это смешно! Так не бывает!

Наверное, вы просто забыли, а теперь притворяетесь, что деньги вам не нужны, – говорит Дейв. Я молчу. Дейв достает из бумажника пачку долларовых банкнот и машет ими, зажав в кулаке. Майк делает шаг вперед. С явным намерением продолжать уговоры. Но Дейв кладет руку ему на плечо: – Не надо. Отдай ему эту машину. Пусть забирает.

Угонщик пытается завести мотор, но у него ничего не выходит.

– Жалкое зрелище, – комментирует Дейв. – Душераздирающее зрелище. Человек угоняет машину и не может ее завести. Это ж каким надо быть дебилом…

Майку приходится показать незадачливому грабителю, как поворачивать ключ зажигания.

– Вообще-то я добрый и чуткий, – заявляет угонщик, когда ему наконец удается завести мотор. – Просто у каждого своя работа. А у меня нет проблем с самооценкой.

Мы провожаем глазами джип. Когда он скрывается за поворотом, Дейв обращается к Майку:

– Знаешь, когда ты заявишь в полицию об угоне, вовсе не обязательно упоминать, что жена была уже мертвой, когда ты ее видел в последний раз.

– Муж вечно плакался на жизнь, – говорит Гулин. Она стоит у плиты, печет блинчики. У нее замечательное настроение. В ее словах нет ни горечи, ни раздражения – лишь сожаление и тихая грусть.

Я симпатизирую ее мужу. На людях ты можешь быть крутым и сильным, но дома можно расслабиться, свернуться калачиком и вволю поплакать, когда тебя никто не видит. Однако женатому человеку практически негде скрыться. Даже у себя дома. Грязное белье, странные привычки, разнообразные недомогания и хронические недуги, о которых не то чтобы стыдно, но как-то не принято рассказывать посторонним. Все на виду.

Отчаяние. Зачем оно нужно? Какой в нем смысл? Боль – это понятно. Она выполняет защитную функцию. Учит нас избегать опасностей: не совать руки в огонь, не есть неудобоваримые продукты, не выпрыгивать из окна с третьего этажа. Отчаяние встает на пути неодолимой стеной. Это эмоциональный сорняк: он опутывает тебя и мешает идти. Непроглядная тьма. Безысходность. Говорят, что во всем можно найти свои плюсы. Может быть. Но с одним уточнением: во всем, кроме отчаяния.

Брак Гулин рассыпался прахом, бывший муж хочет ее убить, но она держится. Не унывает. Хотя, когда распадается семья, это всегда неприятно и больно. И люди, как правило, переживают по этому поводу. Даже если они сами были инициаторами разрыва. Даже если их брак был обречен с самого начала. Тут как с простудой: кто-то простужается чаще, кто-то – реже, но я не знаю ни одного человека, который хотя бы раз в жизни не слег с простудой. Так что Гулин, наверное, тоже страдает. Просто по ней этого не заметно. Потому что она не из тех, кто впадает в отчаяние. И она не зациклена на своих проблемах.

Гулин угощает меня и Напалма своими блинчиками. Ее хорошее настроение отчасти объясняется тем, что она устроилась на работу. Причем с проживанием на месте. Ее наниматель неизлечимо болен, наполовину парализован, и при нем уже состоит целый штат медсестер и сиделок, которые дежурят по расписанию. Ему нужен помощник для бизнеса, который всегда будет рядом. Круглосуточно, семь дней в неделю. То есть, Гулин не просто сиделка, а вроде как секретарь. Хотя и сиделка тоже. Лично я никогда бы не смог ухаживать за лежачим больным. Это тягостно и тоскливо. Но Гулин это не пугает.

– Ничего, в жизни всякое может случиться.

Я уверен, что Гулин отлично справится с этой работой. Но на что ей рассчитывать? Каково будет вознаграждение? Ее наниматель долго не протянет, а когда он умрет, ей придется снова искать работу, тратить время и силы. Как бы классно она ни справлялась с подобной работой раньше, ей снова придется доказывать, что она это может. В принципе, должность помощника или секретаря – это очень неплохо, но в случае с Гулин она не дает никаких перспектив. Когда человек устраивается на работу, он так или иначе рассчитывает, что начальство заметит его старания. Он надеется на повышение, на прибавку к зарплате. А на что надеяться Гулин? Даже если ей удастся устроиться на новое место практически сразу, ей вряд ли зачтется тот опыт, который она приобрела на предыдущей работе.

Гулин редко готовит, потому что, похоже, она почти ничего не ест. Она в джинсах и белой футболке. В общем, нормальный наряд. Но это самые дешевые джинсы и самая дешевая футболка, которую только можно достать в этой части света. Я считаю себя неплохим человеком, но мне почему-то всегда неловко и даже стыдно, когда я встречаю кого-то, кто явно сильнее и крепче меня; кто умеет жить скромно, и при этом не плачется и не жалуется, а наоборот, улыбается и радуется жизни; кто умеет и знает гораздо больше; кто во всех отношениях лучше меня – скажем проще.

– Мы будем скучать по тебе, – говорит Напалм и тянет руку за четвертым блинчиком.

– Я буду вас навещать, – отвечает Гулин. Она попросила Сиксто оставить ей комнату. На всякий случай. Вдруг там что-то сорвется, с ее нанимателем. Напалм уже вызвался присматривать за Ориноко. Я беру уже пятый блинчик. Я почти не участвую в разговоре. Не люблю говорить с набитым ртом.

– Тиндейл, ты не хочешь задать мне вопрос? – спрашивает Гулин. – Сегодня – особенный вечер. Сегодня и только сегодня ты можешь задать мне любой вопрос. И я не обижусь.

Честное слово. Любой вопрос.

Это вполне очевидный флирт.

Мне бы очень хотелось спросить: “Как стать таким же, как ты? Что нужно сделать, чтобы стать таким же, как ты? Я могу что-нибудь сделать?” Но я знаю, что это такие вопросы, на которые нет ответов. Вернее, они есть, только все отрицательные.

Нет. Никак. Ничего.

Но я все же придумал вопрос.

– В чем смысл жизни?

Гулин смеется.

– Так в чем смысл жизни?

– Я сказала, ты можешь задать мне любой вопрос. Но не обещала, что я на него отвечу.

Я бы не назвал Гулин красивой женщиной: у нее слишком жесткое лицо и массивная фигура. Но она симпатичная. Очень приятная внешне. Да, наверное, это самое точное определение. Красота – это не главное, на самом деле. Но для того чтобы это понять, нужно время. Понимание приходит с годами, а годы уходят.

– Я хотел с тобой поговорить. – Судя по голосу Пройдохи Дейва, у него явно что-то случилось. – Хотел попросить тебя об услуге. Ты же теперь кормишь бездомных, вместо иерофанта. И я хотел попросить… если ты вдруг увидишь одного человека… ну, чтобы ты мне сообщил.

– Да, конечно. – Я только рад оказать Дейву услугу. После всего, что он для меня сделал.

Дейв кладет передо мной фотографию.

– Вот он, этот человек.

Мужчина на снимке радостно улыбается, салютуя фотографу бутылкой пива.

– А кто это?

– Мой брат.

Теперь, когда Дейв сказал мне про брата, я вижу, что они действительно очень похожи. Только брат явно потяжелее. Такой громадный толстяк. Но семейное сходство вполне очевидно. Те же глаза, те же брови домиком.

– Да. Мой брат. Он… у него… у него были большие проблемы. Большие проблемы. Я не знаю, где он теперь. Мы с ним не общались уже полгода. Он вообще потерялся. Вполне мог податься в бомжи. Так что, если ты вдруг увидишь его, когда будешь кормить бездомных, дай мне знать, хорошо? Я буду очень

тебе обязан. Да, очень обязан. Его зовут Горас. Гораций.

– Он старший брат?

– Да. Он… он меня научил боксу. Мы с ним остались вдвоем, без родителей. Он… он заботился обо мне.

На словах “он заботился обо мне” у Дейва срывается голос. Больше он не говорит ничего. Сидит и рыдает. Я передаю ему бумажную салфетку (в кабинете иерофанта всегда есть запас бумажных салфеток). Дейв делает глубокий вдох и пытается взять себя в руки.

– Не знаю, что на меня нашло. Разрыдался, как истеричная барышня… Распустил нюни. Что ты теперь обо мне подумаешь?

Дейв боится, что я перестану его уважать, потому что он проявил слабость и дал волю слезам. Но я-то знаю, что в рейтинге силы духа отстаю от него пунктов на двести, если не больше. Он был боксером, дрался на ринге с мощными, свирепыми, хорошо подготовленными соперниками, главной задачей которых было серьезно его покалечить или даже убить. Но он выстоял. Не дал себя сломить. Я бы точно сломался. Потому что я слабый. А Дейв, он сильный. Хотя и у сильных людей есть свои слабые места. Кстати, любопытная тема для размышлений. Например, крутой парень, который ничтоже сумняшеся прирежет случайного прохожего за горстку мелочи, почему-то смущается и не может выдавить из себя ни слова, когда видит девушку, в которую влюблен. При всей своей крутизне он стесняется пригласить девушку на танец. Почему так происходит? Откуда такая несообразность? Хотя, разумеется, если кто-то всерьез озабочен своей крутизной, это как раз показатель, что он ни разу не крут. Тот, кто действительно круче всех, никогда не считает себя крутым.

– Каждый может сорваться. И потом, я же пастор. Духовник. При мне плакать не стыдно.

– Никакой ты не пастор.

– Еще какой пастор! Ты просто не знаешь.

– Горас был слишком добрым и великодушным. Многие люди, оказавшиеся на улице, попали туда потому, что совершили какую-то ошибку. Горас был слишком великодушным.

Он мог бы жить у меня, но ему не хотелось меня стеснять.

Потом Дейв говорит, что может меня познакомить с одним врачом. Он из Бразилии. Хирург по пластическим операциям. Не очень честный, как я и просил. Мне не хватает духу ответить Дейву, что я передумал. Для осуществления задуманного мною чуда мне не нужен нечестный врач. А нужен, наоборот, честный.

– Этот парень, который врач, тот еще прощелыга. Не знаю, что там у тебя за дела, но если будешь к нему обращаться, я тебе очень советую поторопиться. Ему явно недолго ходить на свободе.

Я увидел собаку, только когда она подошла совсем близко. Если вас спросят, что делать, когда на вас нападает огромный агрессивный пес, вы, я думаю, сможете предложить несколько действенных способов самозащиты, но когда агрессивный огромный пес нападает на самом деле, у вас просто нет времени, чтобы спокойно обдумать план действий.

Нас разделяет буквально пять-шесть шагов. Пес яростно лает. Огромная, свирепая зверюга. Этакий пес-культурист, набитый стероидами и сырыми бифштексами. Я медленно пячусь, стараясь не делать резких движений. Я где-то читал, что к собакам нельзя поворачиваться спиной. И нельзя убегать. Я пячусь, пес наступает. Но дистанцию не сокращает. Похоже, он не собирается нападать. До меня постепенно доходит, что зверь вовсе не злой и не настолько опасный, как мне показалось сначала: он просто делает то, что, по его разумению, должен делать всякий уважающий себя пес. Наверное, он просто выбежал со двора через дырку в заборе или через незапертую калитку и решил, что часть улицы, примыкающая к забору, это тоже его территория.

Краем глаза я вижу, что Дейв проворно забрался на дерево, на которое я бы не смог вскарабкаться даже с помощью лестницы.

– Вот так всегда и бывает, стоит забыть пистолет в машине.

Дейв поставил машину за углом. Мы как раз шли к тому самому бесчестному бразильцу, когда на нас выскочил этот пес. Кстати, пес перестал лаять и теперь просто смотрит на меня.

Он – на меня, я – на него. Видно, что зверь очень сильный, с крепкими мышцами. Видимо, он и вправду сбежал со двора, и я даже рад, что Дейв забыл пистолет в машине, потому что пес ни в чем не виноват. Виноват его хозяин.

Собак я люблю. То есть, конечно, не всех подряд. Собаки бывают разные. Иногда попадаются очень противные, злобные, шумные, с гадким характером. Они, разумеется, не вызывают симпатии. Даже наоборот. Но, в общем и целом, собак я люблю. И даже не потому, что они преданы человеку, а потому что собаки, в отличие от кошек, готовы служить, причем делают это охотно. И, самое главное, собаки не боятся казаться смешными – опять же, в отличие от кошек. Собаки с готовностью выставляют себя в глупом свете, чтобы посмешить стаю. Собака – друг человека. А для чего человеку друзья? Для того чтобы рядом был кто-то, кто нас понимает. Кто всегда нас поддержит. Да, безусловно. Но безрассудства и глупости близких друзей – они нужны нам не меньше, чем их понимание и поддержка. Напился в хлам и обольстил прекрасную даму, страшную, как смертный грех? Втайне от жены потратил все сбережения на сувениры с символикой любимого спортивного клуба (которые оказались подделкой)? Взялся менять электропроводку и в результате устроил пожар? Мы всегда благодарны тому, кто дает нам возможность как следует посмеяться. Каждый должен совершить свою долю глупостей, выступив клоуном для окружающих.

Пес стоит и облизывается. Мы с ним таращимся друг на друга. Псу явно скучно. Мы оба не знаем, что делать дальше. Я даже не буду пытаться вернуться к машине – ни за что не решусь пройти мимо этого лохматого чудовища, – но, с другой стороны, не могу же я вечно пятиться задом. В общем, надо что-то решать.

– Когда я найду хозяина… – шипит Дейв со своей ветки. Я вижу, какое у него лицо, и понимаю, что то состояние, которое я полагал для себя крайней степенью ярости, было всего лишь гипертрофированным недовольством: чрезмерной досадой и не более того. Ярость Дейва – это ядерный взрыв. Глобальный катаклизм. Стихийная сила, которая сметает все на своем пути и не видит особой разницы между мишенью и всем остальным.

Во дворе перед домом, который слева, появляется пудель. Со своей безопасной позиции с той стороны сетчатой изгороди он заливисто лает и браво бросается на металлическую сетку. Наше чудовище даже не соизволило взглянуть в сторону этой кудлатой мелочи. Через пару минут во двор выбегает хозяйка пуделя и пытается увести его в дом.

Я кричу ей:

– Вы не знаете, чья это собака?

– Нет, – отвечает она с крыльца.

– А вы не могли бы позвонить… ну, чтобы этого пса забрали? – Я указываю на чудовище.

– Нет. Это не моя собака, – отвечает хозяйка пуделя. Вот так все и закончится. Конец света наступит не из-за того, что какой-нибудь гениальный злодей-мизантроп вдруг решит уничтожить весь мир и придумает, как это сделать. Все будет значительно проще: какой-то ленивый придурок не закроет калитку, и мы все погибнем. Потому что лень всегда побеждает.

Я пытаюсь придумать, как выйти из этого тупикового положения, и тут мимо нас проезжает велосипедист. Причем он ошибочно принимает меня за человека с собакой, а не за человека, которому угрожает собака. Чудовище с лаем бросается следом за велосипедистом, довольное, что у него появилась цель.

Дейв слезает с дерева. Минут десять, не меньше, он рыщет по всей округе, в надежде найти хозяина пса. Его поиски не увенчиваются успехом. Наверное, это и к лучшему. Кстати, как оказалось, мы зря проездили. Бразильца не было дома. На обратном пути до машины Дейв угрюмо молчит.

На стене висит огромный плакат. С плаката таращатся две седовласые бабульки. Вид у обеих смущенный и даже немного испуганный, как будто они не привыкли фотографироваться. Надпись под фотографией сообщает:

“Сестры Фиксико – официальные дилеры Господа Бога”.

– Это крошечная деревенька на востоке Турции. – Гулин рассказывает о поселке, где она родилась. – Скучное, тихое место. В таком месте ты либо живешь всю жизнь, либо сбегаешь оттуда при первой возможности и уже никогда не возвращаешься. – Пару лет Гулин проработала там учительницей младших классов, а потом уехала. – Зимы очень суровые. Иногда весь поселок заносит снегом. Я сильно переживаю за маму.

Хочу забрать ее сюда, но знаешь… деньги и виза… В общем, тут есть свои сложности.

Я готовлю безотказное блюдо, которое невозможно испортить при всем желании; спагетти по-болонски.

Даже если ты не умеешь варить спагетти и делать соус, все равно в общем и целом должно получиться вполне съедобно (разве что за исключением тех случаев, когда спагетти берется готовить Напалм). Я наблюдаю за тем, как в кастрюле кипит вода, слушаю Гулин и размышляю о том, что в последнее время меня одолевают какие-то странные, неправильные воспоминания. Настойчивые воспоминания о несущественных мелочах, о которых (сколько я себя помню) я не помнил вообще никогда. Воспоминания не о событиях, а скорее об отсутствии всяких событий: о том, как я поднимаюсь по лестницам, стою в очередях в супермаркетах, иду по каким-то пустым коридорам, – тусклые, скучные, незначительные эпизоды, которые вдруг вырываются из глубин памяти и поднимаются на поверхность крошечными пузырьками. На удивление яркая скука. Искрометное извержение унылого однообразия. Может быть, я умираю?

– Сиксто говорит, что ты любишь кормить людей.

– Я?! Да я вообще не умею готовить!

– Нет, я имею в виду, что ты кормишь бездомных, раздаешь им еду. Пытаешься помогать людям.

– Хотя это бессмысленно, – говорю я с неожиданной горечью.

– Да, я знаю. И поэтому то, что ты делаешь, так чудесно.

Мы едим спагетти. Я вижу газету, открытую на странице “Развлечения и досуг”, и вдруг понимаю, что у меня не было ни одного настоящего выходного с тех пор, как я приехал в Майами. Ни дня без усиленных размышлений, без волнений по поводу грядущих чудес – ни единого вечера отдыха от себя.

– Может быть, сходим в кино?

– Да, конечно.

– Тогда выбирай, – говорю я, передавая газету Гулин. К счастью, она выбирает фильм, который я выбрал бы сам. Это так раздражает, когда приходится целый час спорить о том, на какой фильм пойти, но на каждого не угодишь, и кто-то один все равно останется недовольным, и потом будет дуться весь вечер и обиженно бубнить, что его заставляют смотреть кино, которое ему совершенно неинтересно. Когда собираешься пойти в кино, очень важно найти подходящую компанию. Давным-давно у меня был роман, который закончился именно из-за несходства во мнениях по поводу кинематографа. У Карлы была совершенно роскошная грудь – самая лучшая из всех, за которые мне удалось подержаться за сорок лет жизни, – но наш роман завершился в тот вечер, когда мы пошли на какой-то французский фильм. Я даже не помню, как он назывался. Помню только, что это был просто кошмарный вечер. Ехать пришлось через весь город. Стоянка у кинотеатра оказалась платной, причем цену там заломили немереную. Фильм, как я и подозревал, был до неприличия претенциозным. Но Кар-ла была от него в восторге. Я видел единственный способ разрешить это непреодолимое разногласие. И мы с Карлой расстались.

Когда становишься старше, у тебя радикально меняются взгляды. Теперь мне не важен сам фильм. Поход я кино я рассматриваю скорее как возможность на время забыть о своих проблемах. Как было бы здорово, если бы у человека была кнопка ВЫКЛ. Нажимаешь на кнопку – и вообще ни о чем не думаешь, отключаешь все мысли на целый день… но, к сожалению, такой кнопки нет.

Фильм нам понравился.

– Начало было немного затянутым, – говорит Гулин. – Но мне очень понравился тот эпизод со столом. Он действительно очень смешной.

Лично мне эпизод со столом не показался особенно смешным, но мне уже ясно, что у нас с Гулин во многом похожие вкусы. Так что мы можем ходить в кино вместе.

По дороге домой, на Линкольн-роуд, к нам пристает бородатый нищий. Он совсем старый, весь какой-то несчастный и, похоже, действительно сильно нуждается в деньгах. Когда идешь с женщиной, тебе проще подать попрошайке – чтобы не выглядеть бессердечным сквалыгой. Но я никогда не даю денег нищим. Не люблю нищих по той же причине, по какой не люблю адвокатов и банкиров – они все стремятся нажиться за чужой счет.

– Дайте пару монет на облегчение страданий, у меня передозировка реальности, – просит нищий и делает честные глаза. Вроде как мы должны оценить его искренность.

Мы проходим мимо. Я делаю вид, что поглощен разговором. Мы с Гулин как раз обсуждаем, какую комедию можно назвать самой смешной за всю историю кинематографа. И тут Гулин говорит мне:

– Прошу прощения. Я не подаю нищим. У меня не так много денег, и они нелегко мне достаются. Мне уже надо ехать.

Мой начальник всегда просыпается ни свет ни заря. И сразу же начинает работать.

Я частенько задумываюсь, в чем причина моего феерического невезения. И прихожу к выводу, что все мои трудности и неудачи объясняются достаточно просто. Корень всех зол – моя нелюбовь к шоколаду. Желание быть таким же, как все – это нормальное человеческое стремление. А я еще не встречал человека, который бы не любил шоколад. Я знал людей, равнодушных к шоколаду: есть – хорошо, нет – и не надо. Я знал людей, которые не едят шоколад, потому что вообще не едят сладкого. Но я не встречал ни одного человека, который бы категорически не любил шоколад так, как я. Просто за то, что у шоколада такой шоколадный вкус.

Выходит, я – жертва вселенского заговора любителей шоколада? А что? Я бы не удивился. Это такой очень хитрый и ловкий заговор. Его невозможно раскрыть. Потому что тебе никогда не скажут: “Мы не берем вас на работу, потому что никто ни разу не видел, как вы едите шоколад”. А я сам никогда не решусь заговорить об этом, потому что мне очень не хочется, чтобы меня сторонились, как прокаженного. Хотя, похоже, моя неприязнь к шоколаду все-таки накладывает некий невидимый отпечаток, который, похоже, чувствуется и отпугивает людей.

Особенно тяжело было в детстве. Взрослым все же позволено иметь некоторые причуды. Как говорится, у каждого свои тараканы. “Я не люблю современную музыку. Слушаю только оперу восемнадцатого века”. “Я не ем ничего красного”. “По понедельникам я не ношу трусы”. Но не любить шоколад, будучи маленьким мальчиком, – это было действительно тяжко.

На день рождения Нельсона, когда ему исполнилось шесть лет, нас всей толпой повели в кинотеатр, смотреть фильм про войну. Это был замечательный фильм. Много взрывов и крови. В общем всего, что так нравится шестилетним мальчишкам. При входе в зрительный зал нам всем вручили по вафельному рожку с шоколадным мороженым. Считалось, что мы все его обожаем. Я был неглупым ребенком и сразу понял, что мороженое нам дали в честь дня рождения как особое лакомство и поэтому не мог просто выкинуть его в урну или отдать кому-нибудь из друзей. Если бы родители Нельсона увидели, как я обхожусь с угощением, они бы расстроились или вообще рассердились, потому что считали своей задачей устроить нам настоящий праздник, пресловутое “приятное времяпровождение”. Собственно, в этом и был смысл похода в кино и раздачи мороженого.

Когда свет в зале погас и кино началось, я хотел потихонечку бросить мороженое под кресло, но побоялся, что после сеанса, когда включат свет, кто-нибудь это заметит, и меня заругают за то, что я мусорю. Конечно, можно было бы сказать, что я уронил мороженое случайно, но тогда все бы решили, что я неуклюжий придурок. Или, еще того хуже, купили бы мне другое шоколадное мороженое.

В общем я положил мороженое в карман.

И на протяжении всего фильма вместо того, чтобы смотреть на экран и наслаждаться процессом, я мучительно соображал, что делать с мороженым, которое таяло в кармане. Я был в своем самом нарядном, праздничном пиджаке. Мы очень долго его выбирали, обошли все окрестные магазины, я перемерил тысячу пиджаков, а потом, уже дома, мама прочла мне длинную лекцию на тему “Как нужно беречь дорогие вещи”. Я уже представлял, что скажет мама, когда обнаружит у меня в кармане растаявшее шоколадное мороженое. Представлял – и заранее боялся. Будь я немного постарше, я бы, наверное, встал, и пошел в туалет, и спокойно бы выбросил это мороженое в мусорную корзину. Но мне было шесть лет, и поэтому я остался сидеть на месте. Я сидел и надеялся, что мороженое не растает и не испачкает мне пиджак. Иными словами, я изо всех сил притворялся, что ничего страшного не происходит, как это часто бывает, когда нам приходится сталкиваться с неприятными, затруднительными ситуациями: мы отчаянно храбримся и делаем вид, что все не так плохо, как кажется.

Когда праздник закончился, я сказал “большое спасибо” родителям Нельсона, как меня научили мои мама с папой, и поплелся домой. Мне было так страшно, что я едва держался на ногах, но мама взяла мой пиджак и повесила в шкаф без единого слова. Может быть, она сделала это специально? Чтобы я подольше помучался? Как бы там ни было, она ничего не сказала о шоколадном мороженом, а я был только рад, что мне дали отсрочку.

Утром, когда я проснулся, на меня не обрушилась гневная речь о мороженом и испорченном пиджаке. Боясь поверить своему счастью, я залез в шкаф и внимательно осмотрел пиджак. К моему несказанному удивлению, на нем не было ни единого пятнышка, Я запустил руку в карман: там было сухо и чисто. Никакой липкой массы. Ни растаявшего мороженого, ни размокшего вафельного рожка, ни обертки. Таинственным образом все исчезло. Как будто там ничего и не было.

Наверняка все объясняется очень просто. Мороженое стибрил сосед, с которым мы сидели рядом в кинотеатре. Я не клал мороженое в карман: просто подумал, что положил, а на самом деле бросил его на пол. Мама выбросила мороженое и быстро вычистила пиджак, но не стала ругаться, потому что даже у самых ярых поборников строгой дисциплины иногда случаются приступы неудержимого добродушия. И так далее, и тому подобное.

Но я до сих пор верю, что меня спасло чудо.

Бесполезное чудо. Маленькое, незаметное волшебство.

Когда речь заходит о чуде, нам представляется что-то величественно-грандиозное, поражающее своей мощью: что-то, что потрясает самые основы бытия. Воскрешение мертвых. Невероятное спасение, когда человек выживает в авиакатастрофе, в которой вообще невозможно выжить. И мы верим, что так бывает. Но почему-то никто не верит в крошечные чудеса – или, как я их называю, бесполезные чудеса, – которые, на самом деле, ни на что не влияют. Допустим, это действительно было чудо, и некая волшебная сила сделала так, что мороженое исчезло у меня из кармана, и я избежал неминуемого наказания. Но реальность от этого не изменилась. Если бы мне хватило ума не класть мороженое в карман, результат был бы точно таким же.

Я знаю еще один похожий случай.

С Нельсоном тоже однажды случилось маленькое чудо. Его отец был на редкость спокойным и снисходительным человеком. Наверное, отчасти поэтому Нельсон и сделался отъявленным хулиганом. Что он только не творил! А потом очень изобретательно врал, выгораживая себя. И долгое время отец ему верил. Например, когда Нельсон продал отцовскую коллекцию редких джазовых записей, он божился и клялся, что их украли. Видимо, ночью вор проник в дом и забрал все пластинки. В другой раз Нельсон решил изготовить в домашних условиях коктейль Молотова – и сжег отцовскую машину. Сжег не нарочно, потому что она была новой и очень нравилась самому Нельсону. Разумеется, отцу было сказано, что машину поджег незнакомый дяденька, проходивший мимо. Наверное, какой-нибудь псих.

Но в какой-то момент отец Нельсона понял, что все, что ему говорили о сыне – это чистая правда, а что говорил ему сын – откровенное вранье. Как это часто бывает с мягкими и снисходительными людьми, вдруг осознавшими, что их долгое время водили за нос, пользуясь их добротой, отец Нельсона пришел в ярость. На беднягу Нельсона обрушилась сокрушительная лавина наказаний за все прошлые проступки. Причем это случилось как раз тогда, когда Нельсону понадобился отцовский фотоаппарат для школьного научно-исследовательского проекта.

Это был дорогой полупрофессиональный фотоаппарат, самой новой модели. Отец никогда бы не дал его Нельсону, если бы не школьный научный проект (кстати, Нельсон учился весьма посредственно). Разумеется, Нельсону была прочитана длинная лекция с особым упором на то, что фотоаппарат надо вернуть в целости и сохранности. Если с ним что-то случится, никакие истории о вооруженных грабителях, налетах вражеских бомбардировщиков и насильственном похищении марсианами не принимаются ни в качестве оправдания, ни в качестве смягчающих обстоятельств.

Нельсон отправился в центр, сфотографировал все, что нужно, спустился в метро и поехал домой. Вышел на станции пересадки, перешел на свою линию и вдруг почувствовал, что чего-то не хватает.

Не хватало фотоаппарата. Нельсон чуть не сгорел со стыда за свою глупость. В вагоне метро он положил фотоаппарат на свободное сиденье рядом с собой. Потом увидел роскошную блондинку. Она сидела как раз напротив. Всю дорогу Нельсон таращился на нее, едва не проехал нужную остановку, но все же поднялся и вышел. На автопилоте.

Вообще-то Нельсон был не из пугливых, но сейчас он испугался. По сравнению с его обычными, совершенно безумными выдумками, правдивый и честный ответ: “Я забыл фотоаппарат в метро”, – прозвучал бы вполне убедительно. Только от этого будет не легче. Тем более что Нельсон гордился своими способностями сочинять фантастические истории.

Взять, к примеру, его шедевральное: “Папа, честное слово, там была пума. Это она потоптала твои нарциссы”. Об этом даже писали в городской газете. Статья называлась “Пумы в городе?”. Обратите внимание на вопросительный знак в конце заголовка. Это такой журналистский прием, явно указывающий на то, что Нельсон наврал с три короба, и его выдумки про пуму – это действительно выдумки. И тем не менее о нем написали в газете. И даже напечатали его фотографию.

Отец Нельсона был мелковат для взрослого мужчины. Щупленький, невысокого роста, вовсе не грозный. Перспектива получить взбучку от худосочного учителя музыки вовсе не кажется устрашающей, а скорее – смешной. Но когда ты уверен, что взбучки не избежать, тут уже не до смеха. Даже одна-единственная оса, залетевшая в комнату, способна посеять панику. Ас осой справиться легче, чем с худосочным учителем музыки. Тем более с учителем музыки, пребывающим в крайней степени раздражения.

Мы все мечтаем о том, чтобы уйти из дома и жить без родителей, самостоятельной жизнью. Но одно дело – уйти по собственному желанию, и совершенно другое – когда тебя выгоняют, да еще придают ускорение пинками. Задыхаясь от ужаса, Нельсон носился по станциям метро в безумной надежде разыскать потерянный фотоаппарат. Обращался в бюро находок. Пытался придумать, как добыть точно такой же фотоаппарат – пусть даже для этого придется пойти на отчаянное преступление.

Наконец Нельсон сдался и поехал домой, чтобы успеть забрать зубную щетку и кое-что из одежды, пока отец не вернулся с работы. Выходя из вагона на своей станции, он рассеянно взглянул на соседнее сиденье – и там лежал фотоаппарат. Причем не какой-то другой точно такой же модели. Это был именно отцовский фотоаппарат. Тот самый, потерянный три часа назад. С пленкой Нельсона и фотографиями, отснятыми в городе.

После этого случая Нельсон не то чтобы угомонился, но значительно приутих.

Я работаю над тем, чтобы сократить свои проповеди до необходимого минимума.

Говорить кратко и по существу – вот путь к успеху. Короткая, но наполненная содержанием проповедь воздействует на людские умы и души сильнее, чем длинные невразумительные разглагольствования ни о чем. А если твоим прихожанам хочется продолжения, пусть приходят на следующей неделе. Когда я в первый раз отпустил прихожан через десять минут – скажу для сравнения, что проповеди иерофанта длятся не менее получаса, – на их лицах читалась несомненная благодарность. С другой стороны, когда проповедь слишком короткая, это тоже нехорошо. Когда человек наряжается и идет в церковь, ему, естественно, хочется получить компенсацию за беспокойство. Герт однажды сказал: “У тебя хорошо получается, Тиндейл. Но до иерофанта тебе еще далеко”.

– А теперь обменяемся рукопожатиями, в знак мира и дружбы, – говорю я.

Мои прихожане улыбаются и пожимают друг другу руки. Они все знакомы. Все давно знают друг друга, так что рукопожатия нужны не для того, чтобы побороть стеснительность и установить дружеские контакты. Это такой ритуал. Обряд ради обряда. Пастор должен заботиться о том, чтобы его паства не заскучала. Людей нужно чем-то занять, чтобы они тоже участвовали в процессе. Пусть прихожане встают, и садятся, и снова встают и произносят хором “аллилуйя”. Во-первых, это не дает им заснуть. А во-вторых укрепляет их чувство общности. Для того чтобы шоу было успешным, зрители должны ощущать сопричастность к действию. То же самое происходит и на концертах, когда выступающий комик говорит зрителям: “А теперь ущипните за задницу соседа слева”. Если они выполняют твои команды, значит, ты “зацепил” аудиторию.

Я слежу за посещаемостью и даже считаю, сколько человек присутствует на службе. Сегодня народу немного. Всего-то девять человек, и я не сказал бы, что эти люди – самые богатые и влиятельные в нашем городе. Я еще несколько раз заставляю их встать и сесть. Для общего тонуса и стимуляции сердечнососудистой деятельности. Но, несмотря на все мои попытки расшевелить аудиторию, миссис Шеперд (она сидит в первом ряду) застыла, как изваяние, с открытым ртом. Я даже всерьез опасаюсь, что ей в рот влетит муха. Она сидит с совершенно непроницаемым видом, так что мне непонятно, то ли ей скучно, то ли она засыпает, то ли ее смущают мои слова, то ли вообще раздражают.

За ней сидит молодой человек. Его волосы в высохшей корке геля стоят торчком. Я его раньше не видел. По идее, мне надо радоваться, что у нас появляются новые лица. Но этот парень… он разговаривает с Рейнольдсами. Причем, именно разговаривает. Я сам, бывало, томился скукой на всяческих конференциях и семинарах и отпускал приглушенные замечания или шутки, обращаясь к соседям, но этот Гель-Волосы-Дыбом говорит громче меня.

Я умолкаю, оборвав проповедь на середине.

Рейнольдсы сидят, точно каменные истуканы, и Гель-Волосы-Дыбом переключается на улыбчивого Луиса. Если бы за улыбку давали деньги, Луис уже давно бы купил себе небольшую страну. Я так думаю, даже если бы ему отрезали ногу – бензопилой, без наркоза, – он все равно бы не перестал улыбаться. Но, несмотря на свою неизменную улыбку, Луис (младший архивариус в каком-то проекте по истории Кубы, хотя сам он чилиец) – очень несчастный человек. Только об этом мало кто знает. Для того чтобы это понять, нужно узнать Луиса поближе. Гель-Волосы-Дыбом продолжает громогласно вещать. Он предлагает Луису наушники:

– Я играю в одной классной группе. Мы довольно известная команда. Вот, послушай нашу демку.

Это вранье. Если человек играет в известной рок-группе, он не станет таскаться по полупустым церквям (а точнее, пустым на три четверти) и похваляться своими успехами перед младшим архивариусом исторического проекта. Обычно, когда человека застают за каким-то не самым культурным занятием – например, он украдкой дрочит, вывалив член из штанов, и т.п., – ему становится неловко и стыдно, и он быстренько прекращает свои безобразия. Но только не этот Гель-Волосы-Дыбом. В конце концов он замечает, что на него все смотрят. Но вместо того, чтобы заткнуться, он лезет в сумку и достает какой-то журнал.

– Я тут написал небольшую статейку о нашей группе, – объявляет он, пользуясь всеобщим вниманием. – В ней как раз объясняется, почему мы такие классные.

Он начинает читать статью вслух.

Но почему именно у меня в церкви? Почему не на Оушен-драйв, где гуляют юные прелестницы из Де-Мойна, которые еще западают на что-то подобное? Я прошу Геля-Волосы-Дыбом выйти за дверь. Обещаю ему, что обязательно послушаю демку его замечательной группы и даже порекомендую их музыку своим знакомым. Но только по окончании службы.

– Разумеется, здесь тебе всегда рады. Просто церковная служба – не совсем подходящее время для рекламы своей рок-группы. – Я сам удивляюсь, как деликатно и мягко звучит мой голос.

Но Гель-Волосы-Дыбом не внемлет. Он ведет себя просто по-хамски.

– А что ты мне сделаешь, старый дед? Динозавр несчастный…

Старым дедом меня еще не называли.

Я давно свыкся с мыслью, что я уже далеко не молод. Но сегодня меня в первый раз обозвали старым. Да, по сравнению с семнадцатилетним Гелем-Волосы-Дыбом, я действительно динозавр, давным-давно вымерший и разложившийся. Когда человеку уже за сорок, по меркам многих это считается старостью. И я действительно несчастный, это Гель верно заметил. И все-таки это было несправедливое замечание. Потому что я очень стараюсь скрывать свое фундаментальное отчаяние. Таково любопытное свойство всех оскорблений: они бывают обидными, потому что не соответствуют истине (”старый дед, динозавр несчастный”), или, наоборот, соответствуют истине (”старый дед, динозавр несчастный”), или же соответствуют только отчасти. Меня задели даже не столько слова Геля-Волосы-Дыбом, сколько его презрительный тон.

– Тебе лучше уйти, – говорю я спокойно и даже с сочувствием, как и положено пастору. Кажется, из меня получается неплохой святой отец. Но, как сие ни прискорбно, сейчас мало кто ценит сочувствие и доброту. Мы живем по законам джунглей.

– А ты попробуй меня заставить, – кричит он и потрясает кулаком у меня перед носом. Вот так всегда и бывает. Кто-то плохо справляется с воспитанием своих детей, а все остальные должны за это расплачиваться. На самом деле мне просто смешно. Меня умиляет уверенность всех подростков, что это они изобрели насилие. Тем более что этот Гель-Волосы-Дыбом такой худосочный, что я, если плюну, перешибу его одним плевком.

Отложив святость в сторону, я смотрю ему прямо в глаза и бью кулаком в живот. Он падает на пол, как послушный дрессированный пес при команде “лежать”. У меня до сих пор побаливает рука после того случая с хамоватым хозяином корги. На этот раз я поборол искушение ударить в глаз. На лице слишком много костей.

Гель-Волосы-Дыбом часто проигрывал в драках и поэтому знает, что, если тебя “положили”, то лучше лежать. Он свернулся калачиком, подтянув колени к груди. Хотя я бил не так сильно, чтобы он тут корчился от боли. Очень хочется пнуть его по ребрам, но это будет уже не по-божески. Мы уже выяснили отношения, и я очень надеюсь, что это послужит ему уроком.

Мне немного стыдно за свою несдержанность. Но в общем-то я доволен собой. Ощущение, надо признаться, странное. И скорее неприятное. По отдельности было бы вполне нормально, но смесь удовольствия и стыда – не самый лучший коктейль.

– Ты только не комплексуй, – добавляю я. – Сильному проиграть не зазорно.

Что лучше: встать или остаться лежать? Вопрос интересный. И на него нет однозначного ответа. Со мной было что-то похожее. Во время кризиса с японскими сизыми дубками.

– Надо мыслить позитивно, – сказала тогда жена. У жен всегда есть наготове ценный совет. Жены, как правило, уверены, что они знают, как жить мужьям, лучше, чем сами мужья.

Может быть.

Я изо всех сил старался мыслить позитивно. Я был в полном отчаянии, когда поехал разруливать кризисную ситуацию с этими сизыми дубками. И, видимо, от безысходности мыслил категорически позитивно. Я был бодр и весел. Причем, это было не напускное веселье. Я был уверен, что приеду на место и сумею найти решение, приемлемое для всех, и все будут не то чтобы довольны и счастливы, но хотя бы не станут сильно сердиться. А потом мы все разъедемся по домам, хорошо выспимся и назавтра даже не вспомним об этих треклятых дубках.

Я ненавижу банкиров. Всегда ненавидел. Но однажды мне удалось получить крупный заказ от одного очень солидного банка. При моем непосредственном участии банк заключил договор с нашей фирмой на поставку осветительного оборудования для нового здания их главного офиса. Поначалу я был страшно рад. Это была моя самая крупная сделка. Банк не скупился на средства, отвалил кучу денег. Они хотели все самое лучшее: самый мраморный мрамор и самый хрустальный хрусталь, – и вместо того чтобы приобрести экзотических рыбок и хорошие искусственные растения для оформления холла, они заказали в Японии какие-то миниатюрные сизые дубы. Чтобы не “как у всех”.

Разумеется, эти дубы были редкими и безумно дорогими растениями, занесенными во все Красные книги, и, как потом оказалось, их покупка и импорт произошли с нарушением всех международных законов и правил, так что владельцам банка грозил крупный штраф и прочие малоприятные санкции вплоть до тюремного заключения (дубы, даже миниатюрные – растения заметные, сразу бросающиеся в глаза, и в этом их главный минус).

Этот конфуз с дубами мог бы меня позабавить (я человек не злорадный, просто очень уж не люблю банкиров), если бы не одно невеселое обстоятельство. Деревья погибли. Засохли. А точнее поджарились. Как утверждали, под нашими лампами. Но, когда я заключал договор и расписывал технические характеристики, мне никто не говорил про дубы. И вообще мне сомнительно, что кто-то из банковских служащих дал себе труд поинтересоваться, как надо ухаживать за приобретаемыми растениями.

Никто бы не смог доказать, что деревья погибли именно из-за наших ламп, но надо было найти кого-то, на кого можно свалить всю вину, и так получилось, что козлом отпущения стал я. Я подумывал о том, чтобы выдвинуть такой аргумент: если дубы зачахли, перегревшись под парой ламп, скорее всего это были изначально больные, нежизнеспособные растения, – но решил, что подобная аргументация мне не поможет.

Я не буду оправдываться. Не буду пытаться свалить вину на кого-то еще.

Я предложу им скидку по счету (который они, будучи крупной финансовой организацией, до сих пор еще не оплатили).

Менеджер банка, с которым я вел переговоры, встретил меня воплем ярости и мощным апперкотом.

Итак, возвращаемся к нашему вопросу. Что лучше: встать или остаться лежать? Нельсон и ребята из нашей школьной компании сказали бы, что настоящие парни никогда не сдаются. Потому что на улице действуют свои законы, и если ты лег, то тебя запинают ногами. И хорошо, если удастся отделаться парочкой сломанных ребер и легким сотрясением мозга. Хотя, с другой стороны, если ты чувствуешь, что не встанешь, тогда лучше лежи.

Встать я в общем-то мог. Но остался лежать. Потому что, во-первых, настроился на позитивные мысли и никак не ожидал апперкота. Во-вторых, я вырос в большом городе и могу распознать человека, с которым лучше не связываться, потому что я все равно не сумею его “положить”. Если бы все это происходило на людях, мне было бы стыдно и очень неловко. Но мы были одни у него в кабинете. И я остался лежать на полу. Тем более, если бы я встал – лишь затем, чтобы снова упасть, если он вдруг решит дать мне в челюсть еще раз, – это все равно не решило бы нашу проблему и не ускорило бы выплату по счету, который наша компания выставила банку.

В общем я рассудил, что вставать мне не надо. В интересах обеих заинтересованных сторон. Я лежал на полу, а менеджер банка кричал, брызжа слюной, что я разрушил его карьеру. Напомню, что все это происходило на территории солидного финансового предприятия, а я тихо радовался, что меня не запинали до смерти.

Удивительно, как быстро мы избавляемся от налета цивилизованности. На самом деле, все это очень печально. В периоды финансового процветания – ну, или хотя бы благополучия, – мы охотно уступаем места старушкам в общественном транспорте, но если вдруг возникает угроза лишиться работы, пенсии, премиальных, всего пакета материального счастья, мы превращаемся в диких зверей, готовых грызть глотки и убивать, лишь бы у нас не отняли наш кусок сытного пирога. Конечно, есть исключения. Но их очень мало.

Говорят, что когда человек сдается, он тем самым калечит свой дух. Каждая уступка, каждый отказ от борьбы – это маленький шаг на пути к разрушению себя. Почему я остался лежать на полу? Из-за трусости, благоразумия или лени? Или из-за всего вместе? Я так и не понял. Ни тогда, ни теперь. И уже вряд ли пойму.

Лежу, болею уже второй день. Вчера вообще не вставал с постели. В общем-то выспался и отдохнул. Но лучше от этого мне не стало. Наоборот стало хуже. Болезнь – штука коварная. Она нарушает все планы, заставляет тебя позабыть о своих замыслах и устремлениях. Мне уже ничего не хочется, вообще ничего. Если сейчас положить меня в гроб, заколотить и зарыть в землю, я даже не стану протестовать. Не говоря уж о том, чтобы вопить и отбиваться.

Я спускаюсь на кухню заварить себе чаю, и тут входит Гулин. Я хочу с ней поздороваться, но вместо приветствия выдаю долгую серию надсадного кашля. У меня аж в глазах потемнело, так сильно я кашлял.

– Ты что, болеешь? – спрашивает Гулин.

Вместо ответа я выдаю еще одну порцию надсадного хриплого кашля.

– Лекарства пьешь?

Я киваю.

– Какие лекарства?

– Ну… утром принял парацетамол.

Гулин недовольно хмурится. Мы с ней не виделись почти две недели. Я так понимаю, она зашла проведать Ориноко. На меня вновь нападет приступ жуткого кашля.

Я знаю, что сейчас думает Гулин. Что я безмозглый кретин, который не может позаботиться о собственном здоровье. И, вероятно, она права.

– Сейчас я тебе кое-что принесу.

– Нет, не надо. Мне уже лучше.

Но она уже вышла. Мне очень плохо, я весь больной, у меня нет сил возражать. Сил нет вообще ни на что. Даже на то, чтобы переживать. Но мне все-таки стыдно, что человек, который работает по двенадцать часов в сутки, мчится мне за лекарствами – в своей единственный выходной за последние две недели.

Спустя полчаса мне вручают упаковку пастилок от кашля. Гулин не говорит, сколько стоят таблетки, и категорически отказывается взять деньги. Я знаю, что она покупала эти таблетки не в ближайшей аптеке за углом. Она ездила на самую окраину города, где то же самое лекарство стоит намного дешевле, чем у нас в центре. После первой же пастилки мне становится значительно лучше.

Гулин – удивительная. Да, она добрая и отзывчивая. Но я имею в виду другое. Есть люди, которые знают, как надо. Что покупать, где покупать и когда. А я вот не знаю.

Сижу, рассматриваю содержимое ящика для пожертвований.

Прихожан в Церкви тяжеловооруженного Христа – раз, два и обчелся, и поэтому можно легко догадаться, кто сколько подал. Сегодня в ящике для пожертвований: куча мелких монет (любая церковь – удобная свалка для мелочи) и единственная банкнота более-менее существенного достоинства. Банкнота – от Герта. Герт – единственный наш прихожанин, о котором можно сказать, что он добился успеха в жизни. У него своя небольшая фирма по производству крошечных парашютиков для пробок от шампанского. Парашют крепится к пробке и раскрывается, когда пробка выстреливает из бутылки. Пробка медленно опускается вниз, гости смеются, всем весело. Что мне нравится в Герте, так это его деликатность. Он никогда не унизит других прихожан слишком крупным пожертвованием, чтобы никто не подумал, что он кичится своим богатством. Его пожертвование всегда самое щедрое, но при этом достаточно скромное.

Что должен требовать пастырь духовный от своих верных последователей? Думаю, тут, как и во всем остальном, надо знать меру. Вовсе незачем призывать прихожан собирать авиационные двигатели. Это дорого, хлопотно, и потом – где их хранить? С другой стороны, путь к просветлению духа не должен быть слишком легким. Пусть будет какая-то плата за вход. Клиент должен прочувствовать, что ему дали что-то действительно ценное – что-то такое, что не раздают просто так.

Если бы вы вдруг нашли нечто ценное или по-настоящему важное, вы бы стали делиться со всеми своей находкой? Вы бы сказали об этом сокровище хотя бы кому-нибудь одному? А почему?

Мне очень нравятся истории о европейцах, которые побывали в Америке задолго до Колумба, но предпочитали об этом умалчивать. По-моему, это вполне логично: если ты нашел континент, где много дерева, дичи и рыбы, зачем трезвонить об этом на каждом углу? Как говорится, такая корова нужна самому. Прибережем для дома, для семьи. Впрочем, семья обойдется. Даже если ты вдруг обнаружил что-то не столь грандиозное – скажем, придумал рецепт замечательных гамбургеров, – надо ли посвящать в этот секрет остальных? Пока ты единолично владеешь рецептом, у тебя явное преимущество перед противником: как только ты поделился своей технологией с кем-то еще, тебя прихлопнут при первой возможности.

Листая религиозные брошюрки в “Книжках и книжках” в поисках конструктивных идей, которые можно слямзить, я нахожу интересные факты, подтверждающие мою собственную теорию. Все ранние религии представляли собой закрытые тайные общества. Просветление только для членов клуба. Посторонним вход запрещен. Древнегреческие элевсинские мистерии, которые праздновались в честь богини Деметры, начинались с того, что герольд провозглашал: “Изыдите, непосвященные!”. Тем, кто прошел посвящение, категорически – под страхом смерти – запрещалось выдавать посторонним подробности этого тайного действа (что дает основания предположить, что ничего интересного и загадочного там не было).

Собственно поэтому древние культы и были вытеснены христианством – религией, которая строилась по принципу “сделай сам”. Разумеется, со временем появились священнослужители, то есть, те же жрецы, официальные дилеры Господа Бога. Но это уже неизбежное зло. Тем не менее христианство – действительно гениальное вероучение. Потому что оно устанавливает символ веры: “Я верую”. Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым всем и невидимым, и т.д. Вера – бесплатный подарок от фирмы. А все остальное – уже за отдельную плату.

Даже если и существует какой-то универсальный рецепт счастья, я ни капельки не сомневаюсь, что этим рецептом никто не поделится. Те, кто знают, как правильно жить, держат рот на замке и набивают карманы благами земными.

– Холодный душ – первый шаг к раю, – объявляю я.

Холодный душ – это именно то, что нужно. Я не прошу слишком многого. Но, с другой стороны, это не так уж и мало. Рано или поздно нам всем приходится мыться. И для того чтобы найти душевую кабину, никому не приходится совершать изнурительное паломничество. Для меня лично холодный душ – это изрядное испытание, на которое я решился всего раз в жизни, да и то потому, что у нас отключили горячую воду из-за какой-то аварии в котельной. У меня была важная встреча, а я был грязным, как чушка. Я даже не думал, что это так страшно – мыться холодной водой.

– Холодный душ – подвиг веры, – продолжаю я. Это подвиг, который отделяет тебя от тех, кто не следует вероучению Церкви тяжеловооруженного Христа. Который дает ощущение причастности к кругу избранных. И не требует никаких материальных затрат.

Больше того, привычка принимать холодный душ даже способствует экономии средств – в перспективе. И что еще важно: холодный душ – это понятие растяжимое, содержащее в себе очень удобную неопределенность. Холодный душ на открытом воздухе шведской зимой – это одно, а у себя дома в Майами, где из холодного крана идет вода, которую в других частях света назвали бы теплой, – совершенно другое.

Кстати, эта неопределенность очень удобна и для проповедника. Если кто-то из прихожан вдруг предъявит претензии, что на него не обрушились все обещанные блага вкупе с райскими наслаждениями, всегда можно ответить, что он сам виноват, потому что без должного рвения принимает холодный душ. Мол, принимать душ надо чаще, да и вода может быть похолоднее. Передвижные ворота – гениальное изобретение.

Прихожане, которые опаздывают на проповедь или уходят, не дожидаясь ее окончания, – это досадное неудобство, к которому надо привыкнуть.

Да, подобное отношение бесит. Но так не бывает, чтобы получить все и сразу, тем более когда речь идет о всеобщем внимании; нужно рассчитывать процентное соотношение. Да, меня радует, что три человека, которых я раньше не видел, пришли к нам в церковь, но меня раздражает, что они заявились под самый конец службы, когда ящик для пожертвований уже обошел всех по кругу.

Я только-только успел удивиться, с чего бы двое из этих троих притащили с собой какие-то свернутые в трубочку плакаты, как вдруг меня перебивает грохочущий голос:

– Я доктор Либерии Йямбо. Я выполняю миссионерскую работу. Вы все здесь – приспешники Сатаны.

Обладатель громоподобного голоса – низенький пухленький африканец. Лет под сорок. В ярко-красном церковном облачении. Похоже, это попытка насильственного захвата церкви.

Двое спутников доктора Йямбо теперь развернули свои плакаты и размахивают ими, видимо, с целью придать им вес. На одном плакате написано: “Не поддавайся, не поддавайся, не поддавайся Дьяволу”. Человек, делавший надпись, явно не рассчитал место и размахнулся с призывом, так что слово “Дьявол” пришлось написать мелкими буквами, которые уже не читаются с трех метров. На втором написано: “Ты – прихвостень зла”.

Свита Йямбо – это седая старушка, заслуженный ветеран-пациент психиатрических клиник, и хмурый латинос. Явно не самая сильная группа поддержки. Да, они всюду таскаются с Йямбо, но это даже не статисты, а просто ходячие декорации. Однако сам Йямбо настроен серьезно. Сразу видно, что он крутой дядька, и справиться с ним будет очень непросто. Таковы издержки счастливого детства в относительно благополучной семье с пусть и средним, но все же достатком: тебе не выдержать конкуренции с людьми, которые выросли в нищете и питались раз в два-три дня. Йямбо – боец, которым мне никогда не стать. Как бы я ни старался.

– То, что ты делаешь, это все не во славу Господа, – кричит он и указывает на меня пальцем. Потом обращается к моей пастве: – Это все не во славу Господа. Это богопротивная мерзость. Это работа Нечистого.

Мне даже льстит, что он пытается “захватить” мою церковь. Я вдруг понимаю, как она мне дорога. Несмотря на немногочисленных прихожан и практически невесомый ящик для пожертвований. Я жду, что мои прихожане возмутятся и высмеют Йямбо. Ну, или хотя бы нахмурятся, выражая явное неодобрение. Но нет. Все сидят с таким видом, как будто готовятся насладиться неожиданной развлекательной программой.

– Я, доктор Либерии Йямбо, пришел сюда, дабы открыть вам глаза. Показать вам, что ваш путь неверен, ибо ведет прямо в Геену огненную. Я пришел указать истинный путь, дабы спасти вас от вечных мук.

Этот Либерии – такой же доктор, как моя задница – кандидат философских наук. Честно сказать, я подумывал о том, чтобы приписать себе некое ученое звание, но когда пробиваешься на самый верх, ни к чему волноваться о мирской славе. Это все суета сует и томление духа. Доктор такой-то. Профессор сякой-то. Фельдмаршал имярек.

– Этот человек – слуга Дьявола, который есть зло, – объявляет Йямбо и снова тычет в меня пальцем.

Мои прихожане еще не купились на его пламенные обличения, но они слушают. Мы все одиноки. Каждый – сам за себя. Это суровая правда жизни.

Но я знаю отличный прием, чтобы сбить собеседника с толку. Я научился ему у Бамфорда. Улыбайся. Всегда улыбайся. И говори человеку то, что он хочет услышать.

– А я и не знал, что работаю не на того, на кого надо работать, – говорю я Либерию. – Большое спасибо, что вы потрудились прийти и раскрыть мне глаза. Я очень ценю вашу помощь. Это так благородно с вашей стороны. Может быть, сходим куда-нибудь выпить, а заодно и обсудим, как мне жить дальше?

– Неужели никто не чувствует, как здесь несет серным худом?!

Разумеется, Либерии не может заткнуться сразу. Он должен оставить последнее слово за собой. У него острый приступ неудержимого красноречия. Он вещает еще минут пять. Он – в лавровом венке победителя. Но прихожане разочарованы. Ожидаемого литургического мордобоя не случилось, и народ потихоньку расходится.

Оставив спутников Либерия за дверью, я приглашаю его самого в кабинет иерофанта, стараясь казаться тихим и смиренным. Я знаю, где у иерофанта припрятана пара бутылок израильского вина. Предлагаю Либерию выпить, и – в точности, как иерофант, – он не отказывается пригубить святого вина, “точно такого же, какое пил наш Спаситель”. На мой вкус, это вообще не вино, а какая-то пахучая жидкость для полоскания рта, но сейчас в этом есть своя польза.

– Бог не любит тебя, – объявляет Либерии с улыбкой. – Совершенно не любит, ни капельки.

– А откуда вы знаете?

– Есть в тебе что-то содомское. И Господь очень скоро тебя накажет. Уже очень скоро.

В общем никто и не ждал благодарности за стакан паршивого вина, но откровенная грубость – это уже слишком. Собственно в этом и заключается главное преимущество воинственного, агрессивного хамства: оно разит наповал. Хамство непобедимо, с ним невозможно бороться. Разумеется, есть люди, которые умеют поставить хамов на место. Впрочем, так и должно быть. Что бы ты ни продавал, тебе приходится поднапрячься, чтобы найти покупателей. Не всем нужны кокаин, новый “Порше” или хамство.

Я подливаю Либерию вина, а он показывает мне фотографию какого-то педика, явно не обезображенного интеллектом.

– Смотри. Это Роберт Карадек. Тысяча триста двадцать шесть дней в аду. Этот богопротивный мерзавец горит в аду тысяча триста двадцать шесть дней. В Геенне огненной, в вечных муках. Ты знаешь, что значит вечность за вычетом тысячи и трехсот двадцати шести дней?

– Нет.

– Это целая вечность. Бог любит не всех. Он любит наказывать.

Надо признаться, его рьяный пыл произвел на меня впечатление. Даже при ограниченной аудитории в количестве одного человека (в моем лице) он выкладывается по полной программе. Основательный дядька.

– Из всех моих многочисленных достижений, а их так много, что я сам не помню их всех, но это поистине великие достижения, так вот, самое величайшее из всех моих выдающихся достижений – что я принесу истинную религию в этот город, погрязший в грехе безверия. – Либерии продолжает вдохновенно вещать, упиваясь собой и своей высочайшей миссией, но не забывая при этом периодически обзывать меня “жалким

червем”, или “жалким никчемным червем”, или “четырежды жалким никчемным червем”, не заслуживающим спасения. Он пьет вино большими глотками, как запойный пьянчуга, и опустошает пакетик с соленым арахисом, который я собирался приберечь для себя. На потом.

– Душевно рад познакомиться с бумагорезкой по имени королева Мария, – заявляет Либерии и падает на пол. Его вырубает не с двух стаканов паршивого вина. Его вырубает с двух стаканов паршивого вина, в которое я подмешал наркотик. Я знаю, что это опасно и противозаконно. Но этот Либерии, он какой-то уж слишком противный. И потом, мне плевать. Всю жизнь я пытался быть честным, законопослушным гражданином. И чего я добился в итоге? Вообще ничего не добился.

– Потребители времени… они не равны перед Господом, – бормочет Либерии, лежа на животе носом в пол, пока я раздеваю его догола и защелкиваю у него на запястьях наручники.

У меня большой выбор наркотиков, предназначенных для облегчения процесса, именуемого изнасилованием на свиданиях, и толстая стопка порножурналов с явным уклоном в извращения. Мне их послало само Провидение. Позавчера приходил Герт и долго плакался: “В кого я превращаюсь?! Мне самому страшно!”. В общем-то это обычное человеческое состояние: страшиться того, во что ты превращаешься. Большинство людей так и живут. Герт решил выбросить все “пилюльки” и всю порнографию в надежде выторговать себе спасение души. Я отпустил ему все прегрешения и отпустил с миром, хотя вынести на помойку “пилюльки” и тошнотворные порножурналы – это не метод. Всегда можно пойти и купить себе новые. В ассортименте.

Я переживаю за Герта, хотя он уверяет, что не сделал ничего плохого. Просто он постоянно об этом думает. Мне казалось, что я видел все в этой жизни, но коллекция Герта потрясла даже меня. Есть вещи, которые не приносят тебе вреда. А есть, которые не приносят вообще ничего, кроме вреда. Кокаин. Абсент. Фантазии на тему пыток. Вежливость и порядочность.

Я проверяю карманы Либерия. Нахожу деньги, но в прискорбно малом количестве. Потом еще – маленькую записную книжку, куда Либерии записывает молитвы своего собственного сочинения. “Молитва для тех, кого обругали в общественном транспорте”. “Молитва для тех, кто испытывает затруднения с консервным ножом”. “Молитва для тех, кто обнаружил, что взойти на ледник – это гораздо труднее, чем кажется”. “Молитва для тех, у кого плохо работает телевизор”. “Молитва для тех, кому нахамил газонокосилыцик”. “Молитва для тех, чей духовник был оклеветан многочисленными врагами и был взят под стражу по ложному обвинению в коррупции”.

Как говорится, на Бога надейся, а сам не плошай. Достаю телефон и звони Гамею.

– Для тебя есть работа.

– Классно, что ты позвонил, Тиндейл. Правда, классно. А нельзя отложить это дело до завтра? Я сейчас не могу никуда выходить. Видимо, кто-то подлил мне спиртное в сок. Ну, вчера в баре. Так что я лежу в лежку…

– Ты нужен мне прямо сейчас. И захвати Муската.

– Зачем нам Мускат? Я и сам замечательно справлюсь. Даже не сомневайся.

– Ладно, уговорил. И привези что-нибудь из женского белья.

Когда Гамей узнает, какая ему предстоит работа, он пожалеет, что не взял Муската.

Как я понимаю, этот Либерии – не из тех проповедников, которых сможет остановить одно наркотическое опьянение с последующим ограблением. А я не хочу быть одним из двух псов, дерущихся за кость, на которой почти не осталось мяса. Даже если Либерии выйдет из игры, он все равно может доставить мне ощутимые неудобства. Очень уж он неприятный. И явно любит поскандалить.

Спутники Либериуса ждут его в коридоре. Они не уйдут просто так. Будут ждать хоть до ночи. Апостолы явно не первого сорта, бесхребетные, слабые люди. Но зато преданные и верные. Мне даже завидно.

– Либерии просил передать, что его ждать не нужно. Можете идти.

Старушка озадаченно хмурится:

– А что насчет завтра?

– Он сказал, что встречается с вами в два.

– Где?

– Ну, где обычно.

Они неохотно уходят, постоянно оглядываясь в надежде, что Либерии появится, как ясное солнце, и позовет их назад. Богатые богатеют, несчастные умножают свои несчастья.

Как я и предполагал, Гамей начинает стесняться, когда я велю ему раздеться. Хотя мне непонятно, чего он стесняется. Несмотря на все умственные дефекты, он в отличной физической форме.

– Нет, нет, нет, – протестует Гамей. – Так нельзя. Это неправильно.

Я хочу выбить соперника из борьбы. И делаю ставку на смертный грех, который практически невозможно отмыть с ореола святости. Я не знаю, какое именно вероучение проповедует Либерии, но уверен, что содомия там не поощряется. Секс в христианской традиции – дело грязное и недостойное, а секс мужчины с мужчиной – это вообще непростительное богомерзкое деяние, достойное самой суровой кары. В остальном же святой отец и учитель может погрязнуть в любых грехах, и паства простит ему эти слабости.

Если ты прикарманишь деньги, предназначенные для бедных, и купишь себе дорогой костюм, надо лишь пару недель походить с виноватым, пристыженным видом.

В конце концов, кто из нас не без греха.

Разумеется, никто не дает гарантий, что если кто-то из конкурирующих собратьев по цеху проколется на плотских утехах, что называется, традиционной ориентации – а подобные проколы случаются у большинства проповедников, за очень редкими исключениями, – это укрепит твою позицию. Нередко бывает, что грешник, который раскаялся, преодолел свою слабость и все-таки выбрался из трясины греха и распутства, потом с удвоенным пылом ратует за добродетель. Можно ограбить сиротский приют, перестрелять все население маленького городка, поджечь пару-тройку церквей, но это не значит, что тебе непременно придется оставить стезю проповедничества. Главное, прилюдно покаяться, усердно бия себя кулаками в грудь. Но если тебя уличили в грехе мужеложства, можешь сразу поставить большой жирный крест на карьере духовного пастыря.

– Тиндейл, дружище, ты не понимаешь. Я не хочу этого делать.

– Я все понимаю. Но ты подумай как следует и ответь на один вопрос. Если бы ты был главой крупной международной преступной организации, ты принимал бы к себе всех желающих или проводил бы строгий отбор?

– А что, нельзя просто… ну, типа, просто его убить? – предлагает Гамей.

Вот так и узнаешь о человеке что-то новое и неожиданное. Я вполне понимаю Гамея. Мне бы тоже не захотелось симулировать жесткий секс с пухлым непривлекательным африканским миссионером, но я все равно слегка в шоке. Хотя, если по правде, мне самому нравится эта мысль. И если бы я был уверен, что Гамей сможет осуществить операцию по ликвидации без тяже-лых последствий для психики, я бы, наверное, так и сделал.

– Ты рассуждаешь, как любитель, – говорю я с упреком. – Чего ты жмешься? Я буду фотографировать так, чтобы твое лицо не попало в кадр.

– Но, Тиндейл, я не хочу этого делать.

У меня звонит телефон.

– А, привет, Мускат. Как жизнь? – интересуюсь я с преувеличенным радушием. Гамей отчаянно жестикулирует: “Хорошо, хорошо. Я сделаю все, что ты скажешь”. – Нет, Гамея не видел. Уже давно.

Мне всегда нравилось фотографировать. Чернокожий дядька в дешевом розовом лифчике – замечательная композиция. Вот уж точно: что может быть хуже греха? Только смешной и нелепый грех. Я получаю истинное наслаждение от фотосессии. Использую в качестве реквизита бутылки с ромом, белую пудру, плюшевого медвежонка и прочие вещи, которые, с моей точки зрения, могут усилить эффект вопиющей порочности и унижения. Я велю Гамею отвести Либерия, который все еще пребывает в отключке, в Дейтону и оставить где-нибудь на тихой улице, положив рядом стопку распечатанных снимков. Флорида большая. Я уверен, что Либерии поймет намек.

– А когда мне заплатят? – стонет Гамей. – Ведь мне же заплатят?

– Помнишь, что я говорил насчет строгого отбора? – напоминаю я.

Вечером мне опять звонит Мускат.

– Я давно не виделся с Гамеем. Не хочу говорить про него ничего плохого. Не хочу, чтобы ты что-то такое подумал, Тиндейл, но я своими глазами видел, как он искал в интернете сайт Управления по борьбе с наркотиками. Как бы он нас не подставил.

Глава 11

У меня был сосед, бывший тайный агент. Он научил меня, как добывать информацию. Идешь в ближайший бар. Или в ресторан. Вне зависимости от намеченной цели, будь то офис компании или военная база, где-то поблизости всегда есть заведение, где собираются тамошние сотрудники. На свете есть много всего, без чего человек в состоянии обойтись. Много всего, что не считается предметом первой необходимости. Но всем надо питаться. Всем надо периодически выпивать в приятной компании.

Ты ни к кому не подходишь, не заводишь беседу. Ты делаешь так, чтобы люди сами к тебе обращались. Для этого нужен реквизит. По словам моего соседа, идеальные средства для привлечения людей – это маленький ребенок или собака. “Младенец на руках – лучший инструмент шпиона”. При отсутствии подручных детей и собак можно использовать крупную, броскую вещь, привлекающую внимание, скажем, гитару в чехле или шахматную доску – что-то такое, что провоцирует окружающих отпускать замечания. В течение двух-трех дней я ошиваюсь у входа в крематорий во время обеденного перерыва и наконец примечаю группу из трех человек, направляющихся в восточную шашлычную.

Спустя пять минут я вхожу в заведение. С самой причудливой штуковиной, которая только нашлась в магазине у Дейва. Чучело гангского гавиала, индийского крокодила с такой длинной и узкой мордой, что она напоминает тонкую трубку. Крокодил небольшой, он легко помещается под мышкой. Очень удобно.

Невозмутимая официантка даже не смотрит на моего гавиала. Я заказываю классический шиш-кебаб. Трое работников крематория сидят за соседним столом. Они едят молча, как это бывает, когда ты обедаешь вместе с коллегами, с которыми работаешь в одном отделе и ежедневно обедаешь вместе. Они украдкой поглядывают на гавиала, но от комментариев воздерживаются.

– А он настоящий?

Гавиал все же сработал, но не на ту целевую аудиторию.

Ко мне обращается какой-то дедок. Как я понимаю, пенсионер, у которого куча свободного времени и катастрофически нечем заняться. Я вкратце рассказываю о повадках ганских гавиалов, об их среде обитания и проблемах, с которыми приходится сталкиваться этим животным. Я не хочу говорить слишком много, потому что, во-первых, хочу приберечь информацию для разговора с ребятами из крематория, и, во-вторых, потому что почти ничего не знаю об этих самых гавиалах. Дедок присаживается за мой столик (без приглашения) и начинает рассказывать о какой-то загадочной эпидемии среди питонов в Эверглейдсе, где он раньше работал смотрителем.

– Эти шельмы там прижились. Они, знаешь, какие огромные? Больше, чем крокодилы! Они скоро всех крокодилов сожрут, точно тебе говорю.

Он болтает без умолку десять минут, причем безо всякого поощрения с моей стороны.

Ребята из крематория заканчивают обедать.

“Терпение”, – говорю я себе. Хотя нет, на терпение уже нет времени.

– Можно взять у вас кетчуп? – Я делаю вид, что мой кетчуп засох.

Все, дело сделано.

– Ты же не собираешься съесть своего зверя?

Мы разговорились. Ребята совсем не торопятся возвращаться на работу. Потом двое уходят, но один остается. Представительный дядька с окладистой бородой. Он вообще никуда не торопится. Я говорю, что работаю торговым агентом в одной небольшой фирме. Со смехом рассказываю о том, как кручусь ради того, чтобы заработать не только на хлеб, но и на хлеб с маслом.

– Без дополнительных левых доходов я бы вообще протянул ноги. Честность, конечно, приносит моральное удовлетворение, но одной честностью сыт не будешь.

– Это точно, – соглашается бородач. – Бьешься, бьешься и все равно еле сводишь концы с концами.

В ресторан входит щупленький коротышка-китаец. Предлагает пиратские DVD.

Бородач неодобрительно хмурится.

– Я понимаю, он вряд ли на этом озолотится. Но все равно это неправильно.

Я говорю, что недавно приехал в город и ничего здесь не знаю. Интересуюсь, не знает ли он, где тут можно раздобыть травы.

Он каменеет лицом и поспешно уходит. Законопослушный гражданин. Приятно знать, что такие еще существуют в природе. Но мне от этого мало пользы.

Дейв звонит и сообщает, что тот самый бразильский врач готов встретиться с нами сегодня вечером. Я уже знаю, что нам предстоит загудеть на всю ночь, но у меня нет никаких дел на завтра, и я говорю, что приду.

Мы встречаемся в модном шикарном баре в злачном районе в конце Северо-Западной авеню. Увидев Дейва, официантка пищит от восторга.

– Ты был прав. Ты все точно сказал. Как у тебя получается? А можно я приведу Эми, мою подругу? Она тоже хочет.

Она убегает и приводит еще одну официантку. Дейв берет ее за руку, смотрит ей прямо в глаза и говорит:

– Жак Ижлен. “Insane Clown Posse”. “Graham Central Station”.

Официантки подпрыгивают от счастья и хлопают в ладоши.

К нам подсаживается какой-то Эрик, явный фанат евро-трэша. Он работает в фирме отца, занимается развитием недвижимости. Дейв объясняет Эрику, что вуду – это полная ерунда. Час спустя он объясняет Ави и Макке – двум юным укуркам, которые работают в магазине музыкальных записей, – что с вуду шутки плохи и что однажды он так накурился, что съел три электрических лампочки. Правда, с уксусным соусом.

Бар обретает какую-то особую “барную” атмосферу, когда там сидит Дейв. Я думаю, владельцы ночных питейных заведений должны приплачивать Дейву за то, что он заходит к ним выпить. Он знает, как наслаждаться ночной жизнью города.

Истинный “всадник ночи”. В смысле, скачет всю ночь до утра, а когда ночь подходит к концу, и силы ее на исходе, сам Дейв бодр и весел. И думает, чем бы еще заняться.

– Бразилец, как я понимаю, уже не придет? – уточняю я по прошествии четырех часов ожидания.

– Давай рассмотрим факты. Он лживый мошенник. Мясник. Врач-убийца. Я знаю нескольких человек из известных в узком кругу семей, которые прямо-таки жаждут его прикончить.

Это именно такой человек, о котором ты спрашивал: беспринципный, безнравственный и продажный, неразборчивый в средствах, бесчувственный, жадный до денег маньяк со скальпелем.

Такой человек, если даже дал слово прийти на встречу, вряд ли сочтет себя связанным данным им словом.

Мы выпиваем еще по одной.

– Ну, и что будем делать? – спрашивает Дейв.

– Вообще-то я собирался домой. Уже поздно.

– И что делать дома? Сидеть в одиночестве и скучать?

– Крепкий, здоровый сон по ночам еще никому не вредил.

– Кстати, а как у тебя на личном фронте?

– Да никак.

– Тебе нужно найти себе бабу. А еще лучше – жениться. Тогда можешь трахаться, сколько захочешь. В этом смысле женатым вообще лафа. Обручальное кольцо – оно как магнит для горяченьких штучек. Ты пойми меня правильно. Я обожаю свою жену. Но как только ты женишься, женщины прямо-таки валятся с неба. Бери – не хочу. Вот лично я – не хочу. И не буду. Раньше – да. Случалось, что я себя плохо вел. Но теперь уже

нет. Я не хочу изменять жене. – Дейв разглядывает официантку. – И уж точно не с этой красоткой… слишком тощая, на мой взгляд. – В поле зрения появляется еще одна официантка, с более пышными формами. – Вот ее бы я трахнул. Но я не буду. Раньше – да. А теперь – нет, спасибо.

Дейв поднимается из-за стола и совершает поступок, который, вне всяких сомнений, можно считать проявлением всевозрастающей дружеской близости. Он приспускает штаны с трусами, демонстрируя мне свою левую ягодицу, на которой красуется странный шрам в виде слова “УРОП”.

– Уроп?

– Урод. Мне казалось, что я придумал отличный ход. Спал с двумя молодыми и красивыми одновременно, и их обеих звали Стейси. Очень удобно. Не надо вечно тревожиться, что назовешь девушку не ее именем, а если и назовешь, то никто этого не заметит. И вот представь: я лежу сплю, и вдруг меня будит

кошмарная боль. Я, наверное, подпрыгнул на метр над кроватью. Надо отдать Стейси должное. За ее изобретательность.

Изрезать мой лучший костюм на лапшу или высыпать пачку сахара в бензобак – это было бы слишком банально. А тут человек постарался на славу. Наверняка это было непросто: найти мастерскую, где ей изготовили клеймо, а потом раскалить его докрасна, в домашних условиях.

– А на чем ты прокололся?

– Не знаю. Они мне не сказали. По-моему, это несправедливо. В смысле, они замечательно развлеклись. И уж могли бы мне сказать, на чем я прокололся.

Я хочу домой. Дейв уговаривает меня пойти на какое-то благотворительное мероприятие в гольф-клубе.

– В пользу деток, – говорит он и сует мне листовку с изображением ребенка с больными почками. Даже я не могу отказаться и не поучаствовать в помощи тяжелобольным детям. Это будет не по-людски. Я понимаю, что попаду домой только под утро и что я, видимо, не умею учиться на собственном опыте.

Каждый раз ты клянешься себе не повторять прошлых ошибок – и все равно повторяешь.

Мы выходим на улицу. Там стоит еще один бомж с включенным магнитофоном.

Голос в динамиках громыхает:

– Мы должны сделать выбор. Мы приходим сюда, в этот мир, чтобы сделать свой выбор. Выбирай только правильный путь.

У бомжа на футболке красуется надпись: “Выбирай только правильный путь”. Во мне пробуждается тихая злость. Как будто кто-то захочет выбрать неправильный путь! Ну, если он не клинический идиот. Если бы неправильный путь был обозначен табличкой “Неправильный путь”, никто бы туда и не сунулся.

Проблема в том, что такие таблички никто не ставит. А если даже и ставит, то какие-то невразумительные, явно не вызывающие доверия.

– Сестры Фиксико уже помогли многим людям. Они на ставили их на путь истинный и тем самым спасли их бессмертные души, – гремит голос в динамиках.

– Сестры Фиксико? – озадаченно хмурится Дейв.

– В первый раз слышу.

– Они, наверное, здесь недавно. Похоже, это серьезные конкуренты.

Мы добираемся до гольф-клуба, где проходит благотворительное мероприятие. А меня всю дорогу мучает вопрос: какая разница, где выпивать? Зачем скакать с места на место ради той же самой выпивки? Какой в этом смысл? Официантка бросается к Дейву и обнимает его, как родного.

– Ты был прав. Ты все правильно мне сказал.

– Слишком тощая на мой вкус, – заявляет Пройдоха Дейв, когда мы садимся за столик в самом дальнем углу. Видимо, таково главное предназначение всех официанток и барменш. Они не только разносят еду и подают напитки, но и побуждают клиентов мужского пола размышлять на извечную тему: “Вот этой бы я засандалил. А этой – нет”. Дейв достает из кармана крошечную мельничку и принимается сосредоточенно перемалывать белый порошок. На глазах всего зала. В открытую.

– А может, не надо?

– Слушай, я понимаю, что мы еще плохо друг друга знаем, но ты что, считаешь меня идиотом?

– Нет, но…

– Ты считаешь меня идиотом?

– Ну… – Я указываю взглядом на мельничку у него в руках.

– Ладно, открою тебе секрет. Это аспирин. У меня бывают жуткие мигрени. А так аспирин действует быстрее.

– Ага, понятно.

– Я вообще честный, законопослушный гражданин.

– А как насчет краденых товаров?

– У меня в магазине половина товаров – краденые. Но я их не крал. Это вещи, которые полиция изымает, когда раскрывает кражи. Если не удается найти владельца, вещи распродаются на аукционах. Да, я знаком кое с кем из криминальной среды, я этого не отрицаю, но у меня есть знакомые и среди музейных смотрителей. Да, мне приходится сталкиваться по работе с ребятами из преступного мира, опять же, я этого не отрицаю. Но всем коммерсантам так или иначе приходится иметь дело с ребятами из преступного мира. Да, меня называют Пройдохой. Но это скорее по приколу. Я исправно плачу налоги, а вечером после работы – или утром после гулянки с друзьями – возвращаюсь домой к жене. Так что, наверное, я тебя разочарую. -Э…

– Так что еще неизвестно, кто из нас больший пройдоха, ты или я.

Мы пьем и смотрим благотворительный концерт. Зачем нам о надо? Чтобы вырасти в собственных глазах, ну, как это бывает, когда после большой пьянки мы несколько дней пьем исключительно соки и минералку? Или чтобы казаться лучше в глазах окружающих? Я смотрю на людей, собравшихся в клубе, и даже не сомневаюсь, что уже завтра с утра они вернутся к нормальной жизни: будут обманывать коллег и клиентов, подводить друзей, изменять женам. А как же благотворительность? Допустим, ты искренне хочешь помочь тем, кто нуждается в помощи. И куда обращаться? Кому отдать деньги, чтобы они точно дошли до адресата? Где искать тяжелобольных детей? Дать объявление в газету? А как решить, кто из детей болен серьезнее и больше нуждается в помощи? Если бы я мог изменить этот мир, я бы этим занялся. Вот прямо сейчас.

– Знаешь, что нам действительно нужно? – задает вопрос Дейв.

– Нет, не знаю.

– Получить удовольствие – это легко. Получить удовольствие с кем-то из дружественных официанток Майами – это вообще не вопрос. Когда угодно и где угодно. Что нам нужно, так это… чтобы нас ругали.

– Ругали?

– Ну, да. Конечно, ругань в чрезмерных дозах – тоже не хорошо. Почти так же противно, как когда перепьешь крепкого рома. Когда жена начинает орать, что ты не можешь починить кран в ванной или ворчит, почему ты никак не снесешь на помойку свою любимую красную рубашку, которая уже расползается от старости. Но представь ситуацию: ты уходишь в трехдневный загул, вообще не появляешься дома, спускаешь

все деньги, которые отложены на жизнь в этом месяце, а когда приползаешь домой, жена говорит: “Ничего, милый. Бывает.

Зато ты как следует отдохнул”. По-моему, это ужасно! Где скандалы и ругань, там и есть наш настоящий дом.

Дейв заявляет, что сейчас мы пойдем в какой-то крутой нелегальный бар.

– Тебе надо это увидеть. Это не просто так бар, а нелегальное питейное заведение.

– Мне уже приходилось бывать в нелегальных барах.

– Но такого ты точно не видел.

Я сдаюсь. Мне действительно приходилось бывать в нелегальных барах, и их единственное отличие от легальных заключается в том, что нелегальные бары – значительно хуже. Туда ходят лишь ради того, чтобы приобщиться к запретному. Бар расположен в полуподвале. Оформлен в албанском стиле. Все как один посетители – унылые, донельзя толстые стариканы, не говорящие по-английски. Уже потом, по прошествии долгого времени, я вижу, как сквозь неплотно закрытые жалюзи на окне проникает бледное белесое свечение. Я решаю, что это рассвет. Но, как выясняется, это луна.

Мы выходим на улицу. Дейв заявляет, что мне надо поесть, и он угостит меня ужином. У меня свело шею, так что приходится держать голову вполоборота. Со стороны это смотрится странно, и я не хочу идти в людное место. Ресторан, куда Дейв предлагает зайти, располагается буквально напротив бара, откуда мы только что вышли.

Я пытаюсь отнекиваться:

– Я не пойду в этот сортир.

– Обычно в таких вот, как ты выражаешься, сортирах очень даже неплохо кормят. – Дейв огибает двух обколотых нарков, зависших у двери, и заходит в ресторан с оригинальным названием “Майами”.

Помню, меня поразило, что типично кубинский ресторан в Майами называется “Версаль”, хотя, по идее, его надо было назвать “Гавана”, или “На совесть повешенный команданте”, или “Патриот”.

У меня был сосед – шеф-повар. Он рассказывал, что самый первый ресторан, открытый в Париже, назывался “Лондонская таверна”. Лондонские рестораторы и хозяева клубов имеют привычку именовать свои заведения витиеватыми словосочетаниями, в которых непременно присутствует Париж, Бомбей, Каир или абсолютно любое слово из испанского, французского или арабского языка. Не знаю, как объяснить этот странный феномен, но поверьте мне на слово: будучи в Лондоне, никогда не ходите обедать в ресторан под названием “Лондон”. То же самое верно и для любого другого города. Лондонский “Лондон”, парижский “Париж” и майамский “Майами” лучше всего обходить стороной.

Помимо прочего, если хозяин ресторана, находящегося в Майами, называет свое заведение “Майами”, это говорит о лени и об отсутствии воображения. Ресторан, как оказалось, вьетнамский. Мне доводилось бывать во вьетнамских ресторанах, и среди них попадались такие, где очень даже прилично готовят. Но хорошего сервиса вы там не дождетесь, не говоря уже о светлых, сердечных улыбках. Не знаю, с чем это связано: то ли с трагической историей страны, то ли с трагической историей в жизни хозяев вьетнамских ресторанов, – но мне почему-то всегда казалось, что все официанты, с которыми мне доводилось общаться, потихоньку прикидывали про себя, как бы им так половчее меня убить, чтобы им за это ничего не было.

Как ни странно, но суп нам подали вполне съедобный. Ароматный и острый, так что я даже взбодрился.

– Хочешь, открою тебе свой секрет? – спрашивает Дейв.

– Ну, не знаю. А что за секрет?

– Как сохранить пыл и страсть в браке.

– И в чем секрет?

– Гипноз творит чудеса.

– Гипноз?

– Я посещаю сеансы раз в две-три недели. – Это просто прелестно. – Я ходил к этому гипнотизеру, когда бросал курить. И мне помогло. Словно по волшебству. Я выкуривал две пачки в день, а потом – как отрезало. Даже не хочется закурить. И я подумал, а вдруг оно мне поможет… ну… в смысле

членостояния. Ну, ты понимаешь.

Интересно, оно помогает, потому что действительно помогает, или потому, что ему очень хочется, чтобы оно помогло? Смотрю в окно. Девочка-наркоманка у входа садится на тротуар, готовясь вколоть себе дозу между пальцами ног. Я вырос в большом городе и повидал немало законченных нарков, но таких я еще не видел. Эти двое – не просто конченые люди. Это вообще не люди. В них уже не осталось ничего человеческого.

Мы просим счет. Как выясняется, у нас не осталось наличности, чтобы расплатиться. Старуха с большой неохотой берет кредитную карточку Дейва.

– А это действительно ваша карточка? – вопрошает она, возвратившись.

Дейв достает из кармана удостоверение личности.

– А вас действительно так зовут? – спрашивает въедливая старушенция.

Я читаю имя на карточке. Солейл Д. Магни. В общем, и не удивительно. Ведь у Дейва должно быть и настоящее имя.

– Моему отцу всегда нравились необычные имена.

– А что значит Д.? – не унимается старуха.

– Дейв.

– Странно, – говорит старуха. – У нас есть постоялец, снимает комнату. Его точно так же зовут.

– Не может быть.

– Мы сдаем комнаты наверху. У нас есть постоялец. Его зовут точно так же. И второе имя такое же. Вы и с виду похожи.

– На свете не так много Магни, и уж тем более Солейлов Д., – говорит Дейв. – Или вы просто шутите?

– Странно. Сходите наверх, познакомьтесь с ним сами.

Все это действительно странно. Мы единственные посети

тели в ресторане. Место здесь явно небезопасное, даже если не принимать во внимание двух наркоманов у входа. Мне очень не нравится эта старуха. Она как-то не производит впечатления радушной хозяйки, которой хочется перезнакомить гостей.

Она ведет нас вглубь помещения. Потом – вверх по узкой лестнице. Чем-то жутко воняет, но чем – непонятно. Дейв отступает назад.

Старуха кричит:

– Где вы там?

Дейв заходится долгим надсадным кашлем, чтобы было неслышно, как он достает из кармана пистолет и сует его за пояс. Мне все это очень не нравится. Дейв явно напуган. А когда человек, который всяко покруче тебя, напуган, значит, самое время дрожать от страха. Но меня настораживает другое: Дейв буквально приплясывает от радостного возбуждения.

– Ты же знаешь все эти легенды, да? – шепчет он мне.

– Какие легенды?

– О встрече с самим собой.

– Нет, не знаю. Знаю только, что все они плохо кончаются.

– Это точно.

Я иду следом за ним исключительно потому, что не хочу оставаться один. Мы проходим по темному узкому коридору. Ковер у нас под ногами, как я понимаю, прогнил насквозь.

– Вам сюда, – объявляет старуха, тычет пальцем в обшарпанную дверь и поспешно отступает, что, опять же, наводит на самые тревожные мысли. У меня кружится голова. Я чуть не падаю в обморок от страха. Если кто-то затеет стрельбу в этом тесном коридоре, кого-нибудь точно зацепит.

Дейв делает глубокий вдох, собирается с духом и стучит в дверь. Не то чтобы громко, но и не то чтобы тихо. Мы стоим, ждем. Половицы поскрипывают у нас под ногами. За дверью – ни звука. Полная тишина. Дейв оборачивается к старухе.

– Наверное, он не расслышал, – говорит она. – Постучите еще раз.

– Я уже постучал. Одного раза достаточно.

Уже снаружи, когда мы ловим такси, Дейв наклоняется над канавой, и его рвет.

– Я должен был постучать в эту дверь.

– Что там, вообще, происходило?

– Что-то происходило.

Будучи трусом и слабаком, я восхищаюсь смелыми людьми, хотя кое-кто скажет, что смелость – это еще не залог процветания и успеха, и нередко бывает, что трусость приносит значительно больше пользы. Да, сознавать себя трусом – это не слишком приятно, а иногда так и вовсе невыносимо. Но и владеть яхтой с личным вертолетом на борту – это тоже достаточно хлопотно. Где встать на якоре? Куда причалить? Нужна ли тебе третья горничная? Трус умирает, когда бежит с поля боя; смельчак умирает, когда отважно бросается в битву.

– А ты что, вообще ничего не боишься?

– Еще как боюсь. Есть в этом городе люди, которые пугают меня до усрачки. Я, когда ложусь спать, всегда кладу под кровать пистолет.

И на что мне надеяться? Я видел, как жизнь ломала хороших людей, которые были добрее и лучше меня. Я вижу, что люди, которые гораздо храбрее меня, тоже боятся.

– Ты какой-то расстроенный, – говорит Дейв. – Ты слышал ранние записи Сана Ра? Их явно недооценивают. Я запишу тебе сборник.

Через два дня он звонит мне и говорит, что ездил в тот давешний ресторан. Но там было закрыто. Дейв стучал, звонил, даже кричал – и в итоге уехал ни с чем.

– Замри!

Это первое, что я слышу.

Я только что открыл дверцу и собрался сесть в машину.

– Ни с места, Тиндейл. Стой, где стоишь. Даже не шевелись.

Разумеется, я шевелюсь. Оборачиваюсь и вижу двух полицейских, надвигающихся на меня с пистолетами наголо.

Не скажу, что меня удивляет такой поворот событий. Приступ жгучего страха и злости быстро сменяется спокойствием, потому что теперь все закончилось, и можно сдаваться.

Один из них надевает на меня наручники. Я молчу. Потому что, а что тут скажешь? У них есть все основания взять меня под стражу. Я и не отрицаю свою вину.

– Ты арестован, Тиндейл, – говорит полицейский, как будто это не очевидно и без дополнительных пояснений. Меня вовсе не удивляет, что они называют меня по имени. Это вопрос психологии: почему-то считается, что человеку сложнее стрелять в того, кто называет его по имени.

– Ты арестован, Тиндейл, – говорит второй полицейский.

Я молчу, не говорю ничего. Когда меня выпустят из тюрьмы, я, наверное, буду уже совсем старым. Может быть, мне останется жить всего несколько лет. Я пытаюсь понять, что я чувствую в этой связи.

– Тебе разве не интересно, за что тебя арестовали?

– За что? – Я задаю вопрос чисто из вежливости.

– Тиндейл, тебя арестовали за то, что ты жалкий мерзавец.

Я тупо смотрю на него.

– Тебе предъявлено обвинение по трем пунктам. Во-первых, ты жалкий мерзавец. Во-вторых, ты скупердяй. В-третьих… и это самое тяжкое преступление… ты не сумел оценить по достоинству гениальных диджеев Гамея с Мускатом.

Теперь я вижу Гамея с Мускатом. Они подходят ко мне. Гамей улыбается во все тридцать два зуба, как последний придурок. Впрочем, “как” тут излишне. Мускат выглядит неуверенным. Явно не знает, как себя вести. Повнимательнее приглядевшись к полицейским, я замечаю, что их форма какая-то не такая. Это даже не форма, а скорее костюмы для театрализованного стриптиза. Это не настоящие полицейские. Это актеры, взявшиеся подработать и срубить пару баксов.

– Мы хотели тебя посмешить, – говорит Гамей.

Я не из тех людей, про которых можно сказать: “Он страшен в гневе”. Как говорится, не вышел комплекцией. Но я в жизни не был так зол. Увидев, какое у меня лицо, диджеи сразу сникают.

– Тиндейл, тебе надо было расслабиться, – продолжает Гамей. – А то ты какой-то уж слишком серьезный. Не теряй чувства юмора, брат. Если ты потерял чувство юмора, считай, все. Трындец.

Видимо, я излучаю вполне ощутимые волны ярости, потому что Гамей поворачивается к Мускату и заявляет:

– Я же тебе говорил, что это не самая удачная мысль.

– Ты – мне?!

С меня снимают наручники. Подложные полицейские вручают мне свои визитки, а Гамей с Мускатом срываются с места и бегут прочь. Бегут со всех ног. Я так зол, что меня аж трясет. В таком состоянии не стоит садиться за руль. Я направляюсь к подъезду, и тут во двор входит курьер. У него бандероль для Напалма. Я кое-как расписываюсь на квитанции (у меня дрожат руки, и я с трудом держу ручку), забираю бандероль и захожу в дом.

Поднимаюсь наверх, стучусь в дверь к Напалму. Дверь слег-ка приоткрывается. Сама собой. Краем глаза я вижу какую-то женщину, которая прячется в шкафу.

– Прошу прощения, – говорю я, смутившись, и закрываю дверь.

– Прошу прощения, – кричу я уже из-за двери. – У меня тут бандероль для Напалма.

С той стороны – тишина. Ни звука. Как-то странно все это.

– У вас там все хорошо?

Тишина.

Я стучусь еще раз, для соблюдения приличий, и деликатно приоткрываю дверь. Дверца шкафа почти закрыта, но теперь я понимаю, что это не женщина, а кукла. Огромная кукла, в человеческий рост. С роскошными волосами, ресницами и любовно выделанными отверстиями.

Напалма надо спасать.

Проще всего заявить, что он сам виноват. Мол, он сам выбрал этот изврат. Однако стоит принять во внимание его внешние данные и патологическое невезение. Наверное, у каждого были романы, которые кончались ничем из-за банального недопонимания. Причем мы хотели как лучше, но одно неосторожное слово – и пламень любви погас навсегда. Например, все идет хорошо, просто волшебно, а потом ты говоришь: “У тебя ноги, как у атлета”. Ты имеешь в виду, что у девушки классные, стройные ноги, которые ты можешь облизывать часами. А она принимает твое замечание за намек, что у нее ноги, как у волосатого штангиста. Объяснять и оправдываться бесполезно.

Точно так же, если ты попытаешься затащить даму сердца в постель уже на первом свидании, она может обидеться и больше не станет с тобой встречаться. А другая может обидеться, если ты не попытаешься затащить ее в постель уже на первом свидании. Никогда не знаешь, где тебе не повезет.

Мы все совершаем невольные ошибки: не подумав, едим чеснок, надеваем лиловую рубашку, не зная о том, что любимая девушка ненавидит лиловый цвет, выражаем поддержку не той политической партии. А если тебе не везет каждый раз? Тем более в том, что касается невезения, Напалм даст нам всем сто очков вперед.

Надувные женщины простейших моделей массового производства – это, конечно, кошмар и ужас. Невозможно представить, что кто-то в здравом уме станет использовать это убожество. Но и роскошные куклы, сделанные на заказ, вызывают тревогу и смутное беспокойство, потому что ты все-таки можешь представить, что, если все будет уже совсем плохо… чего только не сделаешь от отчаяния… хотя, разумеется, в воображаемых отношениях есть что-то не очень здоровое и даже опасное. Впрочем, если подумать, практически во всех отношениях присутствует элемент воображения, и нередко весьма ощутимый.

Наверное, у каждого были такие ночи, когда он в отчаянии тискал подушку. И потом, сколькие настоящие живые женщины все равно чуть ли не наполовину сделаны из силикона?

Эти создания тем и опасны, что они могут кое-что дать человеку и вроде как не потребуют ничего взамен. В этом смысле они схожи с наркотиками. Проблема, она не в наркотиках. Проблема скорее в окружающем мире, который сам по себе редко дарит нам радость и удовольствие. Надувная женщина-кукла может дать человеку достаточно, если он так прибит жизнью, что готов сложить лапки и сдаться. Потому что лень побеждает все. Это – единственный неоспоримый закон. Я оставляю бандероль у двери.

– Как ваше здоровье? – интересуется доктор Грир.

Понятно, что это дежурная фраза. Просто формула вежливости. Но меня всегда умиляет, когда врачи задают этот вопрос. Так и хочется им ответить: “Здоровье погано, иначе какого бы хрена я к вам пришел?” Но, разумеется, я себя сдерживаю. Неимоверным усилием воли. Однако конкретно сейчас я абсолютно здоров. Ну, не считая хронического недуга, о котором не то чтобы стыдно, а как-то не принято рассказывать посторонним. Но с этим вопросом я обращался уже к семерым докторам, и медицина пока что бессильна. Так что я даже не буду зря тратить время. Я не за этим сюда пришел.

– У меня болят руки… – Я перечисляю все классические симптомы, предшествующие скорому инфаркту.

Доктор Грир не на шутку встревожен. Среди врачей, как и среди представителей прочих профессий, попадаются недобросовестные халтурщики и ушлые проходимцы, и многие из них идут в медицину исключительно ради денег, но есть врачи, что называется, от Бога – тот же доктор Грир, – которые искренне переживают за своих пациентов и хотят им помочь. Я восхищаюсь такими людьми. Когда ты еще молод и только выходишь в большую жизнь, это нетрудно – любить людей и сочувствовать им, принимая их боль, как свою… но сохранить в себе это великодушие, эту симпатию к людям, когда тебе хорошо за пятьдесят… я считаю, что это немалое достижение.

– Дома мой врач меня предупреждал, что я могу упасть замертво в любую минуту, – продолжаю я. Мне самому неприятно врать Гриру. Он действительно замечательный человек, что в наше время большая редкость.

– Вы курите?

– Да, курю, – снова вру я. – Но немного. По пачке в день.

Я уверен, что, как и все доктора, Грир мысленно увеличил это количество, как минимум, вдвое. По странной иронии судьбы, при всей своей вновь обретенной святости я изрядно похудел и замечательно выгляжу. Но я изучил необходимую медицинскую литературу и готов сжульничать на обследовании. Тем более, если ты говоришь, что у тебя что-то болит, никто не сможет проверить, болит оно или нет.

Я снимаю рубашку, чтобы доктор меня послушал. И еще чтобы продемонстрировать татуировку, которую мне сделали на груди. Она большая, запоминающаяся, и, самое главное, ее нетрудно скопировать. Даже я, при отсутствии всяких художественных талантов, смогу изобразить что-то похожее. Это рыба, символ Иисуса Христа.

Доктор Грир выписывает мне лекарства и дает назначение на обследование. Лекарства я принимать не буду, а вот обследование пройду.

И еще пару раз зайду к доктору, чтобы он запомнил меня, как человека, у которого просто обязан случиться инфаркт.

В принципе, можно было бы просто зайти в бюро ритуальных услуг, объявить, что Церковь тяжеловооруженного Христа собирается сделать большой заказ, и попросить скидку на группу. Но меня беспокоит, что после подобного заявления меня сразу направят к кому-нибудь из начальства. А мне не нужен кто-нибудь из начальства. Потому что он вряд ли захо-чет рисковать своим положением за ту сумму, которую я могу предложить. Мне нужен кто-то из самых обычных сотрудников, причем чем скромнее его должность, тем лучше…

Я уже собираюсь войти, как вдруг дверь открывается, и наружу выходят четверо похоронщиков. Хотя для обеденного перерыва еще рановато, они направляются в кафетерий через дорогу. Я иду следом за ними. По наитию.

Они садятся за столик и ждут, когда подойдет официантка. Вид у них скорбный и мрачный. И вовсе не потому, что того требует их профессия. Когда я ходил на работу, у меня тоже частенько бывало такое лицо: сейчас только двенадцать, рабочий день до пяти, а до пенсии еще тридцать лет.

За ближайшим к ребятам из похоронной конторы столиком сидит симпатичная девушка с маленькой крепкой грудью, выгодно подчеркнутой синей майкой. Один из мрачной четверки (пожалуй, чуть менее мрачный, чем все остальные; кстати, я бы сделал ставку именно на него) наклоняется к девушке и вежливо интересуется:

– Прошу прощения, а вы в курсе, что цены растут?

– Что?

– Цены на похоронные услуги растут с каждым годом. Значительно опережая инфляцию. Закажите пакет услуг прямо сейчас. Оплатите сейчас, умирайте потом. – Он вручает девушке визитку. – С нами похороны веселее.

Девушка встает и уходит.

Двое приятелей предприимчивого похоронщика сидят со скучными лицами и никак не реагируют на его выступление, но третий, который явно постарше и посерьезнее, укоризненно восклицает:

– Дидсбери!

Похоже, он у них главный.

– Ну, мы же должны рекламировать наши услуги.

– Ага, у тебя хорошо получается.

– Она вернется, – уверенно заявляет Дидсбери.

Хотя лично я сомневаюсь. Женщины – существа непреклонные. Если, допустим, женщина решила, что ты никчемный придурок, ты можешь разбиться в лепешку, доказывая обратное, но ее мнение останется неизменным. Ты совершишь невозможное, ты спасешь мир, и все равно ты останешься никчемным придурком, который спас мир.

За другим столиком сидит раздраженная молодая мамаша и пытается игнорировать проблему с гамбургером. Ее сыну лет шесть или семь. Это психованная мать-одиночка, которая встречается с подругой в кафе за обедом. Ей тяжело, она страшно устала. И не только от родительских забот, отнимающих все силы. Она устала вообще, по жизни. От того, что никак не научится делать правильный выбор.

У ребенка спросили, точно ли он хочет есть. Потому что в этом кафе не подают детские порции. После долгого обсуждения меню мальчик выбирает “особый” гамбургер. Это поистине монументальное сооружение, которое подается с гарниром в виде овощного салата.

Ребенок не ест заказанный гамбургер. А гамбургеры, когда остывают, вкуснее не становятся. Ребенок играет с вилкой. Играет с соломинкой для питья. С какой-то электронной игрушкой. Мамаша болтает с подругой и старательно делает вид, что не замечает проблем с гамбургером. Ей хочется отдохнуть, посмеяться с подружкой. Она – хорошая мама. Она заботится о ребенке. Сын попросил гамбургер и получил что хотел. И если сейчас она спросит у сына, почему тот не ест, у них выйдет конфликт, и обед будет испорчен. Она могла бы заставить сына съесть гамбургер. В приказном порядке. Потому что этот несчастный гамбургер – самое дорогое, что есть в меню. И потому что часа через два сын начнет ныть, что ему хочется кушать. Так всегда и бывает: ты все делаешь правильно, но этого мало – от тебя требуют еще и еще.

Я так думаю, она не будет настаивать, чтобы сын съел гамбургер. Потому что лень всегда побеждает.

– Дидсбери, сходи проверь катафалк, – говорит тот похоронщик, который постарше.

– Я ходил в прошлый раз, Джерри. Сходи сам и проверь этот гроб на колесах.

– Я тебе, кажется, говорил: еще раз так обзовешь кадиллак, и ты больше у нас не работаешь.

– Хорошо, хорошо. Стив, сходи посмотри, как там наши похоронные дроги.

Стив внимательно изучает миску с соусом чили, совершенно потерянный и убитый, погруженный в мрачные размышления о безысходности своего безнадежного существования.

– Дидсбери! Я тебя предупреждаю в последний раз…

– Хорошо, хорошо. Ладно, уговорили. Схожу посмотрю, на месте ли наш фургон скорби.

Дидсбери встает и выходит на улицу. Да, это именно тот, кто мне нужен. Белая ворона, паршивая овца. Выждав пару секунд, иду следом за ним. Заворачиваю за угол. Там, в теньке, стоит черный кадиллак. Подступиться к Дидсбери несложно. Но как начать разговор? Тут такой деликатный вопрос…

Я старательно изображаю человека-невидимку, но Дидсбери сразу меня замечает. Он достает сигарету, закуривает и машет мне рукой, мол, иди сюда.

– Классная тачка, скажи! – он по-хозяйски похлопывает по багажнику катафалка.

Я соглашаюсь, что да. Очень классная.

– За ней надо присматривать. Ты, кстати, знаешь, что катафалки – самые угоняемые машины?

– Правда?

– Ага. Молодежь от них тащится. Готы вообще западают, как мухи на плюшку дерьма. Мы ставим самые лучшие противоугонные устройства, но все равно каждый год происходит по два-три угона. Но если хочешь прокатиться, для этого вовсе необязательно умирать или угонять машину. Раз в две недели я приглядываю за небесным такси. Всю субботу и все воскресенье. И если кто-то захочет нанять машину с водителем… ну, для

эффектного появления в гостях или для частной экскурсии интимного свойства… это вообще без проблем.

Похоже, он принимает меня за кладбищенского угонщика.

– Это мой телефон, – он дает мне визитку.

Я улыбаюсь и прячу визитку в карман:

– Спасибо, Дидсбери. Я тебе обязательно позвоню.

Никогда не помогай людям. И я могу объяснить почему. Во-первых, те десять минут, которые ты тратишь на то, чтобы перевести бабушку через дорогу или помочь соседу затащить в дом рояль, можно употребить с большей пользой. Например, для развития своей карьеры. Десять минут там, десять минут здесь – и эти минуты складываются в часы. Преданность – это порок. Если друг попадает в беду, бросай друга в беде. Не трать понапрасну свое драгоценное время. Не давай ценных советов. Не пытайся никого утешать. Не давай денег в долг. Выбирай в друзья тех, кто к чему-то стремится и чего-то достиг. Друзья, которые вечно нуждаются в помощи, будут только помехой.

Если они разберутся со своими проблемами, может быть, ты когда-нибудь возобновишь ваше тесное дружеское общение. Если нет… Что может быть хуже, чем пытаться развеселить человека, у которого умерла жена или который решился покончить с собой? Это нудно и скучно. И к тому же отнимает время. Телевизор – гораздо полезнее, чем вечно плачущиеся друзья. То время, которое ты тратишь на то, чтобы выслушивать их жалобы и нытье, можно потратить и для своей выгоды. Например, подлизаться к кому-нибудь из начальства.

Честность? Порядочность? Это большая афера. Миф, придуманный и раскрученный непорядочными людьми. Всякий, кто пробовал жить честно и правильно, знает, как это тягостно и нерентабельно. Мошенники всячески превозносят и культивируют честность. И это естественно. Если все станут бесчестными, конкуренция будет жесткой. Дурачки и простофили – необходимая составляющая экономического цикла. Они нужны для того, чтобы было кого обманывать.

Что касается заботы об общественных интересах – дело, конечно, хорошее. Пока тебе за него платят. Точно так же и благотворительность. Если ты – штатный сотрудник какой-нибудь благотворительной организации (где тебе положены продолжительные отпуска, солидная пенсия, возмещение расходов), благотворительность можно рассматривать как замеча-тельное и полезное начинание. В противном случае – нет.

И вот доказательство. Попробуйте вспомнить, сколько вы знаете по-настоящему приятных людей, которые занимают высокие посты? Да, я не спорю: и среди больших боссов иногда попадаются не совсем уж законченные мерзавцы, но таких единицы. Это настолько редкое явление, что их можно рассматривать как статистическое отклонение. А действительно славные, милые люди, как правило, не выбиваются в начальники. У них нет ни престижа, ни денег, ни власти.

Я ненавижу богатых. Те, кто родился в богатой семье и всегда был богатым – у них совершенно другие понятия. Если заговорить с ним о том, как тяжело тебе все достается, они вообще не поймут, о чем речь. Как будто ты говоришь на китайском или на древнеарамейском.

А тех, кто сумел разбогатеть, как говорится, своими силами, я не люблю потому, что они страшно этим гордятся и считают своей заслугой. Они напоминают мне тех людей, которые выиграли в лотерею и теперь искренне полагают, что вся лотерея у них под контролем.

Наши взгляды на жизнь определяются самой жизнью. “Каждый может разбогатеть”, – говорил мой богатый сосед. Он был очень неглупым, он много работал и сколотил состояние на перепродаже квартир – в период хаотического колебания цен на рынке недвижимости. “Деньги – ничто”, – часто говаривала моя мама, хотя она выросла в бедной семье. В каком-то смысле, мама была права.

Но у мужчин все иначе. По общему мнению, мужчина просто обязан зарабатывать деньги. Таково его высшее предназначение. Женщины рожают детей. Мужчины “делают деньги”.

Я ненавижу бедных и несчастных. Нет денег? Нет работы? Нет никаких перспектив? Нет сил чего-то добиться в жизни? Живи на пособие по безработице. Заведи четверых, пятерых, шестерых детей, которых вполне можно вырастить на деньги налогоплательщиков. Плоди нищету. А то в мире мало страдальцев. Средний класс тоже не лучше. Предел их мечтаний и главная радость – собственный дом с садом. Честное слово, смешно.

Иерофант не звонит уже больше недели. Наверное, что-то случилось. До того, как исчезнуть, он звонил через день.

Когда вот так пропадает кто-то из знакомых, ты всегда начинаешь тревожиться. Что случилось? Они слишком заняты? Все в делах? У них все так хорошо, что им никто больше не нужен? Или наоборот все плохо? Они тяжело заболели? Может быть, их уже нет в живых? Я из того поколения, в котором мало кто умирает совсем молодым. Да, двое моих друзей юности разбились на мотоцикле. Но это был жуткий несчастный случай.

Тогда нам казалось, что мы бессмертны. А теперь впереди замаячили инфаркты и онкологические заболевания.

Я еду кдому иерофанта. Проверить, все ли в порядке. Представьте себе мою радость, когда я вхожу в дом и вижу в гостиной иерофанта.

Он сидит на диване, и на какую-то долю мгновения мне становится страшно. Потому что мне кажется, что он умер. Он не мог не слышать, как я вошел. Но он даже не шелохнулся. Не обернулся ко мне. Сидит, словно каменное изваяние. Смотрит куда-то в пространство. В глазах – пустота. Не потрясение, не неизбывная усталость. Вообще ничего.

– Джин?

Он оборачивается ко мне.

От него пахнет чем-то прогорклым. Не то чтобы сильно, но все же.

Он долго молчит, а потом говорит:

– И тут уже ничего не скажешь.

– Прошу прощения.

И действительно, что еще можно сказать?

– Она мне сказала: “Бога нет. Потому что, если бы Он был, Он бы не допустил, чтобы я так страдала”.

Я не на шутку перепугался. Это действительно страшно, когда кто-то, кого ты считаешь гораздо сильнее и крепче себя – и он объективно сильнее и крепче, – разбивается вдребезги.

Вся наша жизнь в основном состоит из попыток скрывать и скрываться. Мы скрываем свой запах, свои внешние недостатки. Мы стремимся казаться лучше. Не только снаружи, но и внутри: мы пытаемся скрывать нашу жадность, ненависть, слабость. Цивилизация – это сплошное притворство. Одежда для духа. Туалетная вода для души.

– Я могу чем-то помочь?

– Уходи.

Страдание по-своему притягательно. Часто бывает, что в глубине души людям не хочется, чтобы их утешали. Да и те, кто пытаются утешить страдальца и предлагают ему свою помощь, зачастую бывают излишне самонадеянны в своей уверенности, что они действительно смогут помочь.

Я иду в магазин и покупаю продукты для иерофанта. Оставляю их на кухонном столе. Мне что-то подсказывает, что они так и останутся нетронутыми, но я должен хоть что-нибудь сделать. Мне очень хочется ему помочь. И я ненавижу себя за это. Я сам по уши в дерьме и не знаю, как выплыть, и при этом мне хочется совершить самое трудное, что есть на свете: подарить ближнему веру.

Да, я готовлю большую аферу с целью обмана почтеннейшей публики. Но я буду обманывать тупых, неприятных придурков. Или пусть даже хороших людей – но все равно я не знаю их лично. И не посягаю на их сбережения. Мне не нужно, чтобы люди отдавали мне все до последнего гроша. Я просто хочу, чтобы тех, кто поверит в меня, было много, и чтобы каждый достал из бумажника всего по одной купюре. Скромное, единовременное подношение Тиндейлу. Никто с этого не обеднеет. Тем более что я кое-что предложу им взамен: малую толику надежды.

У меня был сосед, гитарист. На мой взгляд, лучший в мире. Можно оспаривать значение понятия “лучший”, можно оспаривать мою компетенцию в данном вопросе, тем более что я действительно некомпетентен. Но мой сосед был замечательным гитаристом. Входил, как минимум, в первую десятку в мировом рейтинге. Его отец тоже играл на гитаре и преподавал в музыкальной школе, а сам сосед начал учиться играть года в четыре. Он был лучшим из лучших. Несколько профессиональных гитаристов забросили музыку, когда услышали, как он играет. Потому что они сразу поняли, что им самим никогда так не сыграть.

Они забросили музыку, потому что он играл, как Бог, но, несмотря на свою гениальную игру, выступал в маленьких клубах, перед крошечной аудиторией. Он был не то чтобы непризнан. Нет, его знали, его ценили. Но не в той мере, в какой он заслуживал. Его приглашали на студии записывать альбомы, он ездил на заграничные гастроли, его хорошо принимали. Но он не добился успеха. Встал на лестницу, чтобы подняться наверх, но так и остался на нижней ступеньке. Если ты в чем-то хорош, это еще ничего не значит: если мир не узнает, как ты хорош, у тебя ничего не получится. А просто так мир ничего не узнает. Ему нужно все растолковать.

– Похоже, лавочка накрылась. – Сиксто сует мне газету и тычет пальцем в статью о большой облаве на наркоторговцев в Колумбии. Тридцать пять человек арестовано, четверо погибли в перестрелке.

Я спрашиваю:

– Это наши?

– Ага.

– Может, они еще как-то отвертятся. Наймут знающих адвокатов…

– Нет, – говорит Сиксто. – В нашем бизнесе так не бывает. У нас попадаются редко, но уж если попался, и тем более если об этом написано в газетах, тебе уже не отвертеться. Это конец.

Я все думаю, стоит ли намекнуть Сиксто о своих подозрениях, что во всем виновато мое невезение, которое на этот раз погубило одну из крупнейших международных преступных организаций? У каждого есть свои недостатки, и мы не любим об этом распространяться. Но, наверное, я должен признать неприятную правду: я – ходячая катастрофа. За что бы я ни взялся, я буквально притягиваю неприятности. Я и трех месяцев не проработал на этот картель, выполнил несколько разовых поручений в качестве скромного курьера, и вот вам, пожалуйста – большие боссы сидят за решеткой. Но говорить ли об это Сиксто? Он, наверное, расстроится. Дома, в Англии, я работал на достаточно крупную компанию, торговавшую осветительными приборами. Да, меня оттуда уволили. Но через год после этого компания обанкротилась и закрылась. Порча проникла слишком глубоко.

Сиксто, однако, не унывает.

– Все равно я неплохо подзаработал. И, с учетом последних событий, нам достался хороший бонус.

Сиксто считает, что теперь, когда “главные дяди” сидят в тюрьме, вся сеть попросту распадется. И мы сможем оставить себе те деньги, которые ушли бы наверх.

– Сами мы ничего делать не будем. Сперва подождем. Может быть, кто-то появится и потребует отчета. Если появится, мы, как пай-мальчики, отдадим им все деньги, которые с нас причитаются. Если нет, денежки остаются у нас. Ты не волнуйся, я тебе отстегну твою долю. Но я все равно продаю этот дом, по-любому. Пора двигать дальше. Лишние деньги – это неплохо. Деньги вообще не бывают лишними. С помощью них я помогу одному человеку.

В бедах и неудачах есть только одна положительная сторона: они дают нам возможность проявить доброту. Без неприятностей и злоключений у нас было бы меньше возможностей делать хорошие, добрые дела.

– Слушай, я тебя сразу предупреждаю насчет Напалма, – говорю я Пройдохе Дейву, когда мы подъезжаем к дому. – Он такой… смешной с виду.

– Он что, работает клоуном в цирке?

– Просто я тебя предупреждаю. Чтобы ты отреагировал адекватно. Ну, когда ты его увидишь.

– Тиндейл. Ты – классный парень и замечательный друг, но иногда ты как скажешь, хоть стой хоть падай. Как я, по-твоему, отреагирую неадекватно? Буду биться в конвульсиях? Закричу: “Ни хрена себе! В жизни не видел такого урода!”?! За кого ты меня принимаешь?!

Мы выходим из машины. Напалм ждет нас у подъезда. Дейв сгибается пополам. Аж рыдает от смеха.

– Это он над твоим анекдотом. Про младенчика в миксере, – говорю я Напалму, имея в виду анекдот, который он мне рассказал вчера. Дейва буквально трясет от смеха. Он даже не в состоянии пожать руку Напалму.

– Прошу прощения, – говорит он, задыхаясь. – Прошу прощения.

Мы едем в бар, потом – еще в один бар. Я не помню названий ни того, ни другого. Дейв мил и любезен с Напалмом. Даже знакомит его с несколькими интересными женщинами. Но я уже вижу, что моя идея вывести Напалма в свет обречена на провал. Барменша приводит к нашему столику свою подругу, чтобы Дейв “погадал” и ей тоже.

– Это фантастика. Он сходу определяет, какая музыка тебе непременно понравится.

Дейв берет девушку за руку и объявляет:

– Моуз Эллисон. Кинг Плежер. “Раммштайн”.

На Напалма девушки смотрят, как на нашу ручную мартышку.

Когда Напалм отлучается в туалет, Дейв говорит мне:

– Мне никто не поверит. Это неописуемо. В смысле, это не просто уродство в стиле классических страшилищ из фильмов ужасов.

– Ага.

– Это вообще что-то потустороннее. Нечто среднее между смешным и кошмарным. И тут, наверное, уже ничем не поможешь?

– Ага.

– Может, пластическая операция? Ну, хотя бы попробовать…

Дейв обещает Напалму взять на реализацию несколько пар его водных лыж. Мы выходим на улицу.

– Ну и что дальше? – размышляет Дейв вслух. – Обычно, когда мы с Тиндейлом выходим по барам, под конец нас всегда пытаются ограбить.

Как только Дейв произносит последнюю фразу, какой-то мужик в капюшоне подходит к нему со спины и достает пистолет. И это все происходит не на темной автостоянке, а посреди освещенной улицы.

– Джентльмены, я даю вам возможность выгодно вложить деньги. Мне всего-то и нужно две сотни долларов.

– Подождите минуточку. Вы пытаетесь нас ограбить? – уточняет Дейв.

– Нет, я даю вам прекрасную инвестиционную возможность.

– И во что же мы их инвестируем?

– В меня.

– А вы чем занимаетесь?

– Я пою.

– А что мы получим за наши деньги?

– Двойную прибыль.

– А как мы ее заберем?

– Когда я стану знаменитым, вы можете мне написать, и я вышлю вам чек. Меня зовут Тормоз Джо.

– А почему вы не хотите признаться, что вы пытаетесь нас ограбить?

– Потому я что не пытаюсь вас грабить. Я предлагаю прекрасную инвестиционную возможность. Такое бывает один раз в жизни.

– Я тебя предупреждаю, – встревает Напалм. – У меня фотографическая память. Я тебя очень подробно запомнил. И на суде я тебя опознаю.

– А зачем вам тогда пистолет, если вы не пытаетесь нас ограбить?

– Только для самозащиты. У меня столько завистников – вы не поверите. Все, все завидуют моему таланту!

Мимо нас медленно проезжает полицейская машина. Я провожаю ее глазами.

– Послушайте, – говорит Дейв, – я дам вам полтинник, если вы честно признаетесь, что пытаетесь нас ограбить.

– По полтиннику с каждого, минимум. Как капиталовложение. Я и так очень стараюсь пойти вам навстречу.

К моему удивлению Дейв достает из кармана бумажник и отсчитывает три полтинника. На прощание Тормоз Джо презентует нам диск с записями его песен.

– Ты это зачем? Почему? – У меня просто нет слов.

Дейв говорит:

– Я устал. Ты, я надеюсь, не собирался его разоружать?

Раньше меня пытались ограбить раз примерно в полгода. А теперь – каждую неделю. По статистическим данным, обстановка на улицах этого города с каждым годом становится все безопаснее. И все подтверждают, что да. А мне вот “везет” на грабителей. Я их притягиваю, как магнит. Я уже начинаю думать, что он прав.

– Если что, я дам показания в суде, – говорит Напалм.

– На, держи. – Дейв вручает ему диск с песнями Тормоза Джо. – Возьми себе. А то я боюсь, вдруг мне понравится.

Меня это бесит.

Меня бесит, как несправедливо устроен мир. В частности, это касается Напалма. И еще меня бесит, что меня это бесит. Злость за Напалма, она ничего мне не даст. Не продвинет меня ни на дюйм на пути к намеченной цели. Гнев и ярость, как и большинство сильных эмоций, – это только напрасная трата времени.

Кстати, мою озабоченность данной проблемой тоже можно рассматривать как симптом первой стадии сумасшествия. У меня был сосед, которого в конечном итоге забрали в дурку. Так вот, до того, как его увезли, он в течение месяца наблюдал за белками. Он был одержим этими белками, которые грызли орехи в кормушке для птиц у него во дворе. Он вообще ничего не делал, только сидел и смотрел на белок, вместо того чтобы заниматься делами и пытаться спасти свою фирму, пребывавшую на грани банкротства. Беспокойство за ближнего – это всего лишь попытка уйти от своих собственных проблем. Существует немало законных и к тому же бесплатных способов отвлечься от горестных размышлений о своем безысходном злосчастии: не подпускать белок к орехам, смотреть телевизор, лечь спать, принять участие в марафоне, играть на арфе, беспокоиться за других.

Сиксто вручает мне пачку долларов.

– На фронте “а где наши денежки” по-прежнему тихо, – улыбается он.

Я хочу сделать Напалму подарок. Подарить ему то, что останется с ним на всю жизнь: великолепное воспоминание.

Я собираюсь спросить совета у Дейва, но когда выезжаю на бульвар Бискейн, вижу вполне очевидную проститутку, скучающую на углу. Вообще-то я хотел обратиться в эскорт-агентство, потому что уличные проститутки – это явно не высшая категория в данной сфере услуг, но девчонка вполне симпатичная. Далеко не красавица, но так, наверное, даже лучше, потому что все будет смотреться более правдоподобно… и потом, лень всегда побеждает.

Наши взгляды встречаются, я притормаживаю и опускаю стекло.

– Привет, как дела? – Я решаю начать разговор с безопасно-нейтральной фразы.

– Как дела?! Я – блядь, работаю прямо на улице, даю всяким придуркам трахать себя во все дыры за какие-то жалкие пару долларов, чтобы мне было, на что пожрать. И как, по-твоему, мои дела?!

Я поднимаю стекло и еду прочь.

На Линкольн-роуд захожу в кафе выпить кофе. Беру со стой-ки газету и вижу там объявление агентства “Элит-Эскорт”:

“У нас только самое лучшее! Самые красивые, стильные, элитные девушки, которые знают толк в красивой жизни. С такими не стыдно прийти ни в шикарный отель, ни в престижный ночной клуб. Молодость, ум, красота, элегантность, безупречные манеры – все к вашим услугам. Наши девушки ждут состоятельных джентльменов, знающих цену деньгам, своему времени и женской красоте”.

Я вхожу в офис агентства с ощущением полной бесперспективности данного предприятия. Меня не покидает тревожное чувство, что моя затея осчастливить Напалма обречена на провал. Я пытаюсь об этом не думать, но мрачные мысли навязчиво лезут в голову.

Меня встречают на редкость радушно. Когда я говорю, что мне нужна девушка только на час, администратор не делает разочарованное лицо. В ее взгляде нет ни насмешки, ни сдержанного раздражения. Хотя я уверен, что здесь вообще не бывает такого, чтобы сотрудники позволяли себе выказать удивление или досаду по поводу запросов потенциальных клиентов. Когда я вижу их цены, то чуть не падаю в обморок. Разумеется, я был готов к тому, что здесь меня обдерут как липку: это лучшее в городе эскорт-агентство, здесь крутятся очень большие деньги, но мне трудно поверить, что здешние цены могут считаться приемлемыми даже для “состоятельных джентльменов”. С такими расценками сотрудникам агентства просто не остается ничего другого, как быть на редкость радушными.

Я листаю каталог. Несмотря на плотную глянцевую бумагу и мастерские фотографии, есть в нем что-то печальное. Делай что хочешь, зарабатывай деньги как хочешь, но печаль все равно затаилась поблизости. Интересно, неужели здешним клиентам до такой степени хочется перепихнуться? Или им просто нужна компания? Неужели есть люди, которые согласны платить за семяизвержение такие деньги, когда можно дрочить совершенно бесплатно? Я доподлинно знаю, что многие мои сослуживцы брали себе проституток на вечер не потому, что им очень хотелось секса, а потому что им было скучно в чужом, незнакомом городе.

Но не за такую безумную цену. Существует единственный способ общаться с акулами капитализма, которые ломят такие цены.

– А есть у вас кто-то еще дороже? – интересуюсь я.

– Если хотите, можете заплатить по двойному тарифу.

– Я ни в коем случае не хочу вас обидеть, но мне нужна девушка самого высшего класса.

Я потратил полдня на обустройство личной жизни Напалма, и пока – с нулевым результатом. Может, пора уже бросить это гиблое дело? Вся наша жизнь – азартная игра, а в игре мне всегда не везет.

– А я почем знаю?! – возмущается Дейв, когда я звоню ему за советом. – Я что, главный развратник? Пособник распутства и порождение Сатаны?

И все же он рекомендует мне “Сладкие грезы”, а когда я говорю, что стараюсь не для себя, а для Напалма, предлагает “вложиться” и оплатить часть расходов.

В рекламной брошюрке агентства написано:

“Красота, элегантность, обаяние и ум, безупречные манеры и умение поддерживать любую беседу – наши девушки к вашим услугам. Мы воплотим в жизнь все ваши мечты. Строго конфиденциально. Наше кредо: желание клиента – закон. Мы работаем только для вашего удовольствия”.

Смотрю на цены и не верю своим глазам. Похоже, я занялся не тем бизнесом. Здешние пляжи буквально кишат одинокими красотками, желающими поразвлечься. Причем задаром. Просто чтобы развеять скуку. В данном случае речь идет не о продаже услуг. Я всегда подозревал, что люди платят огромные деньги исключительно ради того, чтобы платить эти огромные деньги и получать удовольствие скорее от процесса оплаты, нежели от приобретенного товара.

Меня выдают выпученные глаза и отвисшая челюсть.

– У нас есть девушка du jour.

Отступать уже поздно. Я оплачиваю один час с Шай. Шай – миниатюрная худышка в огромной капитанской фуражке, которая явно ей велика и закрывает почти половину лица. Ее наряд как нельзя лучше подошел бы для шестилетней малышки в разгар жаркого лета. Иными словами, все ее дочерна загорелые прелести выставлены напоказ и прямо-таки бросаются в глаза.

– У меня есть другие наряды. Если хотите, я могу переодеться.

Мы сидим в “Ньюс-кафе”. Я говорю:

– У меня специфический заказ, если вас это заинтересует…

– У всех специфические заказы.

Я нечасто общался с профессиональными проститутками. В принципе, они делятся на две категории: прожженные стервы и невинные жертвы обстоятельств. Шай, несмотря на ее откровенный наряд, больше похоже на инженера или сотрудницу банка. Она спокойна, уверена в себе и явно знает себе цену.

– Вашим работодателям, наверное, не обязательно знать о нашем разговоре…

– Значит, ДВК?

– ДВК?

– Деньги в конверте, в обход бухгалтерии. Можно попробовать договориться.

Я смотрю на ее туфли. В женской обуви я полный профан, но это действительно роскошные туфли. Натуральная кожа, элегантный фасон. Такие туфли, наверное, стоят дороже, чем мой автомобиль. Шай двадцать один, и я даже не сомневаюсь, что к тридцати годам она станет богатой женщиной. Ее сердце отвергнуто за ненадобностью, а может, его вообще не подключали. Когда тебе наплевать на всех, кроме себя, – это предельная степень свободы.

Сидеть за одним столиком с Шай – это приятно. Другие мужчины в кафе с уважением поглядывают на меня. Как будто я что-то значу лишь потому, что сижу за одним столиком с Шай. Сразу видно, что она из избранных. Она может быть моей дочерью, или подругой, или оплаченной проституткой – в данном случае это не важно. Она со мной, и мой статус резко повысился. Восхищение кретинов немногого стоит, и все равно это приятно. Как теплый летний ветерок.

– У меня есть один друг… – Я рассказываю про Напалма, про его патологическое невезение, и объясняю, что мне нужно от Шай.

– Все ясно. ООЛД.

– ООЛД?

– Опыт общения с любимой девушкой.

Ну, конечно: ты искренне веришь, что изобрел нечто новое и небывалое, а потом выясняется, что кто-то уже давно обозначает твое гениальное изобретение простенькой аббревиатурой.

Мы с Шай обсуждаем детали, прорабатываем сценарий, и все это время я пялюсь на ее грудь. Потому что не пялиться невозможно. Юная плоть – это красиво. И о чем, интересно, это говорит? Ну, то, что я пялюсь на грудь юной девушки? Что это: давняя привычка или проявление нестареющего скудоумия? Потому что, если бы я захотел вновь искать общества женщин, я бы в жизни не начал с Шай, в которой столько же нежности и тепла, сколько в колоде для рубки мяса.

У меня было несколько знакомых, вполне преуспевших на жизненном поприще, и вот что меня поражало в них больше всего: это были действительно умные люди, и все они с ранней юности воспринимали жизнь, как некую ужасную данность, в которой нет места для счастья, и не тратили время на то, чтобы стремиться к этому самому счастью. Они не были скучными, мрачными занудами. На самом деле это были очень приятные люди. С ними было приятно общаться. Но я просто не мог представить кого-то из них в состоянии сильного душевного расстройства. Казалось, их вообще ничто не огорчает: ни смерть кого-то из родственников, ни расставание с женой, которая сбежала к кому-то другому. Как будто им ампутировали все чувства. Это были эмоциональные инвалиды. Хотя, разумеется, сами себя таковыми не считали.

Я совершенно не представляю, что Шай будет кого-то любить или о ком-то заботиться. Пусть даже о кошке. К несчастью, во мне самом все еще теплится желание быть счастливым. И кто из нас ошибается? Быть может, любовь и порядочность – это лишь маски, за которыми скрываются высокомерие и эгоизм? А честность – просто залог того, что когда-нибудь мы все же получим что-то взамен?

Мы придумали такой план. Напалм знакомится с Шай, скромной библиотекаршей из Айовы, в последний день ее отпуска. Она “западает” на Напалма, проводит с ним ночь, но перед тем, как уйти, сообщает ему, что ее жених, с которым она крупно поссорилась как раз перед отпуском, позвонил ей и просит вернуться. И хотя с Напалмом она испытала невообразимый экстаз, все-таки они с женихом столько всего пережили вместе, и Шай просто обязана дать ему еще один шанс, бла-бла-бла. Да, она бросит Напалма. Но бросит с любовью, и будет потом изнывать от тоски.

А у Напалма останется воспоминание о сказочной ночи. И еще он поверит, что его тоже можно любить.

– У тебя есть подходящий наряд?

– Ты даже не представляешь, как часто я изображаю скромную библиотекаршу. Все хотят засандалить скромной библиотекарше. ВНД.

Я не прошу разъяснений. Достаю из бумажника фотографию Напалма.

– Да уж, печально, – комментирует Шай.

Мы еще раз обсуждаем цену. Я продолжаю таращиться на роскошную грудь, и мне вдруг приходит в голову, что привлекательность юности – не только в свежести крепкого тела, но и в ее незапятнанной чистоте (последнее, вполне очевидно, не относится к Шай). Когда тебе переваливает за сорок, очень трудно не превратиться в ходячую емкость с ядовитым сарказмом и горечью от бессчетных разочарований.

Мы договариваемся о цене. Цена, кстати сказать, запредельная. Но я все равно соглашаюсь: я убил столько времени на этот проект, что мне уже хочется, чтобы все поскорее закончилось. Шай деловито убирает задаток в сумку.

Вернувшись домой, падаю на колени и усердно молюсь. Это все потому, что надежды нет вовсе, или мы просто ее не видим, или она всегда где-то за горизонтом?

План такой: я договариваюсь с Напалмом, что мы с ним встречаемся после обеда в одном интернет-кафе. У меня не получается прийти на встречу, и Шай ненавязчиво завязывает знакомство.

– Например, притворишься, что у тебя на компьютере что-то зависло, или, допустим, что ты вообще не разбираешься в этих бесовских машинах, или…

– Я знаю, что делать. У меня все под контролем, – перебивает меня Шай. Но я все равно беспокоюсь. Беспокоюсь, что Шай даже в скромно-приглушенном варианте все равно будет слишком роскошна для правдоподобия всей нашей затеи.

И Напалм, как и все мы, упустит тот пресловутый шанс, который дается раз в жизни. Потому что просто не поверит своему счастью.

Утро выдалось пасмурным и угрюмым. Меня попросили провести заупокойную службу в память о брате одного из моих прихожан. Из-за пробки, скопившейся по причине самоубийства, я опоздал. Какой-то мужик выбросился из окна отеля, с десятого этажа. С четырехлетним сыном на руках. Юрист, довольно успешный. Пребывавший до этого в добром здравии. Вот что особенно грустно: вполне обеспеченный человек, молодой и здоровый. Когда больные и старые уходят из жизни по собственной воле, это еще можно понять. Во всех остальных случаях причина скорее всего кроется в том, что у человека нет никого, кто может прикрыть ему спину, поддержать, внимательно выслушать, сказать с искренним чувством: “Да пошли их всех на хуй”, – и по-дружески похлопать по плечу. Да, очень часто бывает, что все упирается в такие простые вещи. Точно так же, как правильное лекарство убивает болезнь, несколько искренних, теплых слов, сказанных правильным человеком в нужное время, могут спасти тебе жизнь.

В молодости мы этого не понимаем. Но с годами становится ясно, что ты устал: может быть, все не так плохо – просто ты страшно устал. И разочаровался. И тебе хочется уберечь от этой напасти своих детей.

Заупокойную службу о брате заказал Уилсон. Я взялся за это с большой неохотой, потому что не помню, чтобы Уилсон хоть раз заходил в Церковь тяжеловооруженного Христа. Я ни разу не видел его на службах, хотя сам Уилсон утверждает, что он там присутствовал. Скорее всего Уилсон, как и большинство из нас, обращается к Богу исключительно в кризисные периоды. Я согласился скорее всего потому, что мне было проще ответить согласием, чем отказом.

По словам Уилсона, его брат не пил, не курил и не баловался наркотиками. Он ходил в секцию спортивного плавания, практически не ел мяса и раз в неделю работал в приюте для бездомных собак в качестве волонтера. Ему было двадцать три года, и он скоропостижно скончался, сидя перед телевизором. Вот так, раз – и все. Подобные случаи заставляют тебя задуматься о тщете всего сущего: какой смысл жить достойно и правильно, если хорошие люди умирают совсем молодыми, а те, кто насилует женщин, грабит прохожих и измывается над детьми, живут долго и счастливо?

Когда я приезжаю на кладбище, там завершаются еще одни похороны.

И тоже – совсем молодой человек.

Студент из хорошей семьи. Погиб в результате несчастного случая. Разрядил огнетушитель. Ему действительно крупно не повезло, если учесть, что в каждый отдельный момент времени сотни тысяч подвыпивших юнцов разряжают огнетушители по всему миру, но еще не было случая, чтобы кто-то от этого умер. Разумеется, этому парню не стоило разряжать огнетушитель себе в рот, то есть, в отличие от брата Уилсона, который вообще ничего не делал, а просто смотрел телевизор, этот горе-пожарник пострадал от собственной глупости… хотя наказание вышло чрезмерно суровым. Интересно, семье Уилсона было бы легче, если бы Харви погиб потому, что ему вдруг приспичило подурачиться с каким-нибудь опасным предметом, например, пожонглировать цепными пилами?

– Наше горе безмерно, а скорбь глубока, – говорю я о человеке, которого не знаю, обращаясь к людям, которых не знаю. – Каким он был, Харви? Он был молодым.

На одном из венков возятся два гигантских жука. Они то ли дерутся, то ли яростно размножаются. Может быть, стоит их шугануть? Неужели их больше никто не заметил? Жуки очень большие и очень шумные. Или это сообщение от природы, что жизнь продолжается?

– Давайте утешим друг друга в печали и скорби, ибо ноша, разделенная на всех, уже не столь тяжела, а утешение в горе мы обретаем среди своих близких.

Я сам удивляюсь своей чувствительности. Раньше я не был таким впечатлительным. И еще я поражаюсь собственному красноречию на своей первой заупокойной службе.

– Я не понимаю, – говорит Уилсон уже потом. – Мой брат жил, как положено. Сосед, который живет напротив, он принимает наркотики и моется раз в полгода. Ему где-то за шесть десят. Он целыми днями сидит на крыльце, надувается пивом и бросает пустые бутылки прямо через голову. С утра до вечера.

И ничего, он живет. А моего брата нет.

– Я тоже не понимаю, Уилсон, – говорю я ему, потому что действительно не понимаю. И потому что не знаю, что еще можно сказать. Наверное, надо как-то утешить Уилсона, но я не могу подобрать нужных слов. Мне самому непонятно, что я здесь делаю: утешаю практически незнакомого человека, да еще и бесплатно. – Но вы должны жить полной жизнью. И использовать ее наилучшим образом. Чтобы брат вами гордился.

У меня получается вполне убедительно. И откуда что берется?

– Я не понимаю, – говорит Уилсон.

Сегодня он повторит это еще не раз. Я потихонечку ухожу. Еду в “Бургер-Кинг”, прямо напротив интернет-кафе, и занимаю удобную позицию у окна, чтобы приглядывать за Шай и Напалмом.

Я боюсь, что все может сорваться. Например, Шай сбежит, взяв задаток. Или Напалм не придет на встречу. Или в кафе вдруг случится пожар. Но я с облегчением вижу, что Шай и Напалм увлеченно о чем-то беседуют. Шай вообще не узнать. Женщины обладают волшебной способностью преображаться до полной неузнаваемости, надев новое платье и сменив прическу. Вчерашняя яркая мега-шлюха сегодня предстала как скромная серая мышка из породы книжных червей.

Собственно, это больше всего и бесит: что иногда у тебя все получается. Время от времени, когда тебе нужен кредит, или ты приглашаешь красивую девушку на свидание, или ищешь работу, ты вдруг получаешь, что хочешь. Хотя, если честно, совсем не рассчитываешь получить. Жизнь подбрасывает неожиданную приятность, чтобы ты не разуверился окончательно и не вышел из игры. Это как выигрыши в казино: небольшая уступка азартному игроку, чтобы он продолжал делать ставки.

Я заказываю гамбургер.

Девушка за стойкой болтает с парнем, который носит из кухни заказы, и дает мне сдачу с двадцатки, хотя я дал ей десятку. То, что мы делаем машинально – так называемые рефлекторные действия, – характеризуют нас красноречивее всяких слов. Я возвращаю девушке деньги. Она озадаченно смотрит на меня. Похоже, ей пора в отпуск. До нее даже не сразу доходит, что я возвращаю ей деньги, хотя мог бы спокойно уйти. Вместе с этими самыми деньгами.

Она даже не говорит мне “спасибо”.

Я проигрываю в любом случае. Если бы я прикарманил деньги, которые мне сунули по ошибке, я бы чувствовал себя скотиной, потому что рассеянной девушке наверняка бы попало за недостающие десять баксов. У меня была одна знакомая кассирша. Работала в небольшом магазине. Я помню, как она рыдала, когда на кассе открылась недостача в несколько центов. С другой стороны, хотя сумма, конечно, смешная – и даже если умножить эти несчастные десять долларов в тысячу раз, все равно это мало для счастья, – я недоволен собой за то, что так легко отказался от легких халявных денег.

За доброту и порядочность надо наказывать. Что стало бы с миром, если бы добрые дела вознаграждались сторицей? Представьте себе, вы проведете час в муниципальной больнице, ободряя одинокого умирающего пациента, а потом вас возьмут на хорошую работу, на ту должность, о которой вы даже не смели мечтать? Вы перечислите пять долларов на счет фонда помощи жертвам голода, а назавтра выиграете в лотерею пять тысяч? Доброта превратится в условие карьерного роста, а щедрость – в крайнее проявление эгоизма.

Доброта должна быть самоценной. Может быть, бедствия, которые валятся на праведных и добродетельных – это и есть доказательство Божественной справедливости? Доброта должна стоить немалых усилий. Она должна ранить и причинять боль. Хотя, если по правде, лично я предпочел бы жить в мире, где пять баксов, отданных на благое дело, возвращаются к тебе пятью штуками, и где у каждого одинокого умирающего больного есть целая куча родных и друзей, которые заботятся о нем и желают добра.

Удостоверившись, что все нормально, я выхожу из закусочной и вижу в доме напротив цветочную лавку. Мне приходит в голову, что никто не дарит цветов Гулин. Цветы – не такой уж и знатный подарок. Они быстро вянут. И, разумеется, Гулин, если очень захочет, может сама купить себе цветы. Но сама – это уже не то. Меня страшно бесит, что Гулин не дарят цветов. Она так много работает… она – самая честная и жизнерадостная из всех нас… она заслуживает того, чтобы ей сделали что-то приятное.

– Добрый день, – улыбается мне продавщица в цветочной лавке. Но я настроен весьма решительно: я не поддамся на это дежурное радушие и не грохну все деньги в роскошный букет.

Вообще, я глубоко убежден, что покупка цветов – это напрасная трата денег. Если хочешь кого-то порадовать, купи красивую декоративную свечку, или коробку шоколадных конфет, или яркий плакат – это будет действительно ощутимый подарок. А цветы слишком недолговечны, через несколько дней их приходится выбрасывать, и, насколько я знаю по опыту, они стоят намного дороже тех же конфет или свечек.

– Вам какие цветы? – спрашивает продавщица.

Я не хочу говорить, что мне нужны самые дешевые. Хотя именно такие мне и нужны. Потому что важна не цена, а сам факт. Как говорится, дорог не подарок, дорого внимание.

Продавщица буквально лучится радушием (когда женщина улыбается тебе такой лучезарной улыбкой, поневоле задаешься вопросом: она такая радушная сама по себе – в природе все-таки встречаются по-настоящему милые и дружелюбные люди, – или она улыбается конкретно тебе, потому что ты ей понравился?).

Я выбираю две веточки мелких гвоздик, и продавщица делает мне скидку. Она заворачивает цветы в хрустящий целлофан, и тут в магазин входит молоденькая девчонка – лет шестнадцать, не больше, – в сопровождении пузатого низкорослого дядечки средних лет. В руках у девчонки – роскошный букет (я даже не знаю, как называются эти цветы), оплетенный какими-то длинными тонкими листьями.

– Я сдала экзамен, – говорит девчонка. – И зашла показать тебе мой букет.

– Красота. Правда? – спрашивает у меня продавщица и ждет, что я соглашусь.

– Да, – отвечаю я, потому что с меня не убудет. К тому же букет и вправду неплох.

– Я просто хотела тебе показать, – говорит девочка с букетом. – Из всей группы сдали только трое, – сообщает она, очень довольная собой.

Я не совсем понимаю, как можно провалить экзамен на курсах аранжировки цветов. Да, лично я не составлю мало-мальски приличный букет, и уж тем более – такой интересный, как у этой девчонки, но если мне объяснят, как это делается, и дадут время потренироваться, у меня вряд ли будут какие-то затруднения на экзамене по флористике.

– Только три человека смогли сдать экзамен, – говорит низкорослый дядечка с такой гордостью в голосе, какая может быть только у любящего отца. Они с дочерью явно не обременены ни большими деньгами, ни большим умом. Я не знаю, как себя вести, и поэтому просто стою – улыбаюсь.

Я рад за них, честное слово. Хорошо, что девочка сдала экзамен. Хорошо, что она нашла занятие по душе и хочет чему-нибудь научиться. Хорошо, что у них с отцом теплые, доверительные отношения. Хорошо, что папа гордится успехами дочери. Но меня все-таки удручает, что люди волнуются по таким пустякам. Подумаешь, великое достижение – собрать букет из цветов и листьев!

– Я просто хотела тебе показать, – повторяет девочка с букетом.

Большинство разговоров – это, по сути, сплошные повторы.

– Очень красивый букет, – говорит продавщица. Она уже не заворачивает мой букетик.

Я с удовольствием радуюсь за других, и мне не жалко сказать человеку доброе слово, но только когда это все не мешает моим делам. Я пришел сюда, чтобы купить цветы, и хочу побыстрее забрать покупку и поехать домой. Может, в какой-нибудь другой день я бы с удовольствием задержался, чтобы поболтать с симпатичными людьми и зарядиться радостным настроением, но сейчас я хочу заплатить и уйти.

Меня всегда поражали люди, у которых совсем нет амбиций. Они ни к чему не стремятся, им вообще ничего не нужно. У меня в школе были такие ребята. Никто из них не хотел стать космонавтом. Они мечтали о том, чтобы работать мойщиками стекол, как их отцы. Я никогда этого не понимал. Честолюбивые замыслы развивают фантазию и не требуют никаких материальных затрат. В этом их главная прелесть. Так почему бы не стремиться к тому, чтобы стать летчиком-испытателем, мастером каратэ, рок-звездой? Зачем ограничивать себя мытьем окон?

С другой стороны, отсутствие генерального плана дает одно неоспоримое преимущество: если ты не планируешь ничего грандиозного, ты по определению не сможешь разочароваться, когда твои планы не воплотятся в жизнь – поскольку их не было вовсе, – хотя я сомневаюсь, что мои “проницательные” современники в состоянии это понять.

Да, я сам никогда не стремился к чему-то конкретному, но я все же тешил себя надеждой, что у меня есть какие-то скрытые таланты, и когда-нибудь они непременно проявятся, и люди оценят мою гениальность, или что годам к двадцати пяти я обязательно разбогатею – так или иначе.

Но большинство из нас, как сие ни прискорбно, не способны практически ни на что. Да, я согласен, многие бедняки не могут выбраться из нищеты, потому что им не представился благоприятный случай. Но ведь есть и немало таких, которые даже и не пытались. В силу собственной слабости и беспомощности. Я вдруг понимаю, что папа с дочкой меня раздражают, потому что они – это я, только в гипертрофированном варианте. Всю жизнь я плыл по течению и ходил по проторенным тропам, не задаваясь вопросом, для чего мне это надо и надо ли вообще.

Что я здесь делаю? Внутри закипает злость. Меня раздражает, что я застрял в этой дурацкой цветочной лавке. Стою, как дурак, жду, когда мне завернут букет, трачу свое драгоценное время, которое можно было бы употребить с большей пользой. Например, на работу над собственным обожествлением. А вместо этого я торчу в цветочной лавке, трачу последние деньги на самые дешевые гвоздики для женщины, с которой едва знаком, после того, как устроил свидание с запредельно дорогой элитной проституткой для мужчины, с которым едва знаком. И в довершении ко всем радостям у меня обострился хронический недуг, о котором не то чтобы стыдно, но как-то не принято рассказывать посторонним. Ощущение пустоты и пронзительной бесполезности стоит комом в горле, так что мне трудно дышать.

– Она просто хотела тебе показать, – говорит гордый отец.

У меня еще остается возможность что-то исправить. Я сам в это не верю, и тем не менее… В каждом из нас – целые залежи зла, которое только и ждет подходящего случая, чтобы проявиться. Если мне скажут: “Ты будешь счастливым, но при условии, что все эти люди, которые находятся вместе с тобой в магазине, умрут прямо сейчас”, – я, разумеется, не соглашусь. Но лишь потому, что мне будет не слишком приятно вспоминать о том, какой ценой мне досталось это самое счастье. То есть, на самом деле я все равно не смогу быть счастливым. Потому что я все же надеюсь в глубине души, что счастья можно добиться, не прибегая к таким жутким методам.

Но если мне скажут: “Ты будешь мучиться страшными болями до тех пор, пока не умрут эти трое, то есть, пока они живы, ты будешь страдать”, – сколько я продержусь? Десять секунд? Десять часов? Десять дней?

– Спасибо, что вы нашли время зайти, – улыбается продавщица, которая так до сих пор и не завернула мои цветы. – Букет правда очень хороший. – В ее голосе нет и намека на неискренность. При том, что она тут не просто торчит за прилавком, а занимается делом, ведет торговлю, и это здорово, что она отвлекается от своих непосредственных обязанностей, что бы сказать доброе слово людям, от которых нет никакой пользы

с коммерческой точки зрения. У нее доброе сердце, и именно поэтому она так и будет всю жизнь работать в крошечной лавке и никогда не откроет свой собственный цветочный салон.

Лишь на обратном пути до меня доходит, что надо было сначала проверить, будет ли Гулин дома сегодня вечером. Она бывает у Сиксто далеко не каждый день. Боюсь, что цветы пропадут, но я должен был их купить, пока порыв не иссяк. Как выясняется, Гулин сегодня не будет.

Я усердно молюсь. За всех нас. На всякий случай.

В работе духовного пастыря меня больше всего утомляет, что прихожане ждут от тебя длинных пространных речей и неизменной готовности поддерживать душеспасительную беседу. В этом смысле богам и святым мудрецам значительно проще: им даже положено монументально безмолвствовать. А пастырь, по мнению паствы, должен без умолку говорить и жечь глаголом сердца людей. Также по окончании службы он должен сердечно прощаться лично с каждым из прихожан. И, разумеется, помнить, как всех зовут, чем они занимаются и где живут.

– Деяния святых Апостолов, глава 11, стих 14, – говорит Бен.

Это так раздражает, когда все кому не лень цитируют Святое Писание! Бен ждет ответа. Я молчу и улыбаюсь. Делаю вид, будто знаю, что он имеет в виду.

Поначалу я решил, что, как главе Церкви, мне нужно хотя бы пролистать Библию – ну, чтобы быть в курсе, – а потом рассудил, что не стоит тратить на это время, поскольку среди прихожан непременно найдутся въедливые педанты типа того же Бена, которые изучили Святое Писание вдоль и поперек, и мне в этом смысле за ними уже не угнаться. Я выучил несколько универсальных цитат, которые можно использовать в качестве глубокомысленного ответа на любой вопрос от “Хотите попробовать редиску?” до “Существует ли ад?”. Но эти цитаты я приберегаю на случаи крайней духовно-наставнической необходимости.

– Я тоже священнослужитель, – сообщает мне Бен с явным намеком. Как я понимаю, его раздражает, что такой откровенный бездельник, как я, стоит во главе целой церкви (пусть даже такой захудалой), но при этом он жаждет общения с братом по духу – мы с ним оба посредники между божественным небом и грешной землей.

Он жалуется на некую Джорджию, хорошенькую прихожан-ку, которая появляется в церкви раз в год по обещанию, а когда появляется, то бесстыдно сверкает сосками размером с чайные блюдца, поскольку питает пристрастие к прозрачным майкам. Я много думал над этим вопросом, и он до сих пор остается для меня загадкой: женщины действительно не понимают, что прозрачные майки и вправду прозрачные, или им просто нравится дразнить мужиков, поощряя их к онанизму? Я сочувственно киваю, хотя лично мне кажется, что у нас в церкви наоборот не хватает прозрачных маек. В смысле, я был бы не против, если бы их было больше. Мне так и хочется посоветовать Бену, чтобы он отправлялся домой и как следует подрочил. И тогда ему наверняка станет легче. Самообслуживание – это поистине дар Божий. Может быть, самая великая из всех Божьих милостей.

Но, разумеется, я молчу.

Когда мы прощаемся с миссис Барродейл, ее дочь заявляет:

– Бог такой скучный.

Миссис Барродейл смущается и краснеет. И не потому, что ее дочка сказала неправду. А как раз потому, что девочка права. Религия в основном штука скучная. Как и вся наша жизнь. Пока не становится занимательной и интересной. И тебе хочется лишь одного: чтобы она вновь поскучнела – и как можно скорее.

Вместо того, чтобы болтать с прихожанами, мне бы надо заняться делом. Сотворить пару-тройку чудес. Я уже закрываю церковь, и тут ко мне подлетает Герт.

– Это чудо, – шепчет он, запыхавшись, и сует мне под нос какую-то кружку.

– Где?

– Я ехал по улице, пил кофе… я иногда позволяю себе выпить кофе прямо за рулем… и вдруг этому придурку на грузовике взбрело в голову перестроиться на мою полосу. А я ехал медленно, потому что пил кофе. Но если бы я ехал хоть чуть быстрее…

Его трясет мелкой дрожью.

– Так что случилось?

– Почти каждое утро я прохожу мимо бездомного парня, и каждый раз думаю, что надо бы купить ему что-нибудь покушать. Сегодня я тоже спешил, как всегда, но сказал себе: “Слушай, ты все время спешишь. Ты каждый раз говоришь себе, что обязательно купишь ему сандвич с сыром, но до дела так и не доходит”. И тогда я решил, что сегодня я уж точно куплю ему сандвич. Я подошел к нему и спросил: “Хочешь есть?” А он

сказал: “Нет, приятель, спасибо. Но я хочу кофе. Латте”. Ладно, я покупаю ему латте, раз он хочет латте. Мне уже надо ехать, потому что я страшно опаздываю. Но я покупаю латте и себе. Ну, как-то вдруг захотелось. Сажусь в машину, переливаю латте в свою кружку, потому что я ненавижу эти пластиковые стаканчики из автоматов. Я не люблю безответственность. Я еду медленно и осторожно, потому что пью кофе за рулем. Я, конечно, слежу за дорогой, но внимание-то все равно рассеяно. А потом тот придурок на грузовике резко решил перестроиться на мою полосу. И смел две машины. Одна из них загорелась. Я жму на тормоз, останавливаются буквально в нескольких дюймах от горящей машины. Кофе, конечно, выплескивается. И на кружке получается лицо. Ну, изображение. И я понимаю, что это чудо. Меня спас кофе!

Он показывает мне кружку. Выплеснувшаяся пенка застыла изображением лица бородатого мужчины с длинными волосами. Причем это не просто подтеки и пятна, которые складываются в приблизительную картинку, если смотреть на них под определенным углом с определенного расстояния – это именно изображение Христа. Как будто его нарисовали специально. Кстати, вот интересный вопрос: почему Иисуса Христа традиционно изображают высоким, худым, длинноволосым красавцем. Почему не лысым пухленьким коротышкой?

– Надо сообщить об этом в газеты, – говорю я.

Герт воодушевленно кивает.

– Да, да.

Вообще-то я пошутил, но я уже вижу, что Герт именно так и поступит. В принципе можно связаться с Вирджинией. Это та журналистка, которая пишет о всяких религиозных событиях. На редкость противная дама с кислым, вечно недовольным лицом. Но в любом случае нашей церкви не помешает немного рекламы, и хотя декоративный рисунок на кружке – это не совсем то, что я себе представлял, когда думал о чуде… в конце концов, начать можно и с малого.

Я говорю, чтобы Герт сам позвонил Вирджинии, потому что не могу заставить себя пересказать этот случай с Иисусом из кофейной пенки. К моему несказанному удивлению, Вирджиния приезжает немедленно. Должно быть, сегодня не самый богатый на новости день.

– Так вы считаете, что это божественное вмешательство? – спрашивает Вирджиния. Вид у нее скептический. Ее распирает от чувства собственного превосходства. Но это ее обычное состояние как говорится, базовая конфигурация. Но Герт этого не замечает Он слегка не в себе от пережитого потрясения. И не удивительно: он действительно чудом избежал аварии, в которой погибло три человека – и сам был на волосок от смерти.

Вирджинии это неинтересно. Она мечтала совсем о другом: писать Сенсационные репортажи для крупной, солидной газеты. Причем по возможности подальше от Майами. Это было бы справедливо Вирджиния – умная тетка. Умная, решительная и безжалостная. Но даже этого мало. Я ни капельки не сомневаюсь, что она ничем не хуже, чем большинство репортеров, освещающих события мирового масштаба: голод, войну или чрезмерную активность президентского пениса. Она умеет и хочет работать. Но этого мало.

Она считает себя лучше многих. И, наверное, не без оснований. Но дело в том, что далеко не все дипломированные журналисту пробиваются наверх. Каждому хочется заполучить шоколадный батончик, но число этих батончиков ограничено. Собственно, в этом-то и проблема: шоколадок на всех не хватает, и приходится либо довольствоваться чем-то другим, либо тихо страдать от того, что нет в жизни счастья.

На прощание Вирджиния пожимает мне руку.

С таким видом, словно я ей донельзя противен. И вообще все ей противно.

Вечером по дороге домой я включаю в машине радио и с удивлением слышу, что Герт выступает в какой-то местной передаче. Теперь он заявляет, что всегда помогал неимущим и кормил, за свой счет бездомных.

Приезжаю домой. Напалм на кухне смотрит телевизор, и я вновь слышу пронзительный голос Герта. Стало быть, история с чудесной кружкой уже просочилась на местное телевидение. Напалм сидит, уткнувшись в экран, а я украдкой наблюдаю за ним. Пытаюсь найти хоть какие-то признаки изменений, которые, по идее, должны были произойти. Напалм встает и идет к холодильнику я наблюдаю за ним. Может быть, у него будет более решительная походка. Или он будет приплясывать на ходу. Или тихонько насвистывать себе под нос. Напалм наливает себе ананасовый сок. Как ни в чем не бывало. Как будто это не он провел выходные с одной из самых роскошных проституток Майами.

Я не выдерживаю и спрашиваю:

– Как жизнь? Что нового?

– Да все по-старому. Жизнь нормально, – говорит он и плетется к лестнице, волоча ноги. Что-то у них не заладилось с Шай? Но даже если у них ничего не вышло, хотя бы как-то это должно было проявиться: недовольство, отчаяние, обломки разбитых надежд, сверкающие осколки восторга, – все что угодно, но только не эта пресная апатия. Меня распирает от любопытства, но я не лезу к Напалму с расспросами. Боюсь,

что он может что-то заподозрить.

У каждого есть свои сложности, свои трагедии и проблемы. А есть трагедии и проблемы, общие для всех: и для робкого четырнадцатилетнего подростка из заштатного провинциального городка, где самая страшная опасность, которая может грозить человеку – это злющие агрессивные комары, и для юной красотки, восходящей кинозвезды с целым штатом телохранителей. Я говорю о проблеме общения с людьми, и особенно с теми, которые нам симпатичны. Дело только в масштабе. Кто-то играет за высшую лигу, кто-то – за дворовую команду. Но комплексы у всех одинаковые. Каждый из нас хоть однажды да сделал что-нибудь нехорошее: кто-то бессовестно допил последний пакет с ананасовым соком, кто-то убил надоевшую жену. Дело опять же в масштабе.

Я не могу понять даже себя, а других людей не понимаю вообще.

Звоню Шай, договариваюсь о встрече. Завтра, в кафе. Я хочу знать подробности.

Я уже засыпаю, и тут кто-то стучится в дверь. Это Сиксто. Пришел сообщить, что Герта показывают по центральному телевидению.

Меня удивляет и даже бесит, что из-за такого пустячного случая поднялось столько шума. Тут поневоле задумаешься: зачем ломать голову, пытаясь измыслить великое чудо, если кофейная пенка на кружке вызывает такой ажиотаж?! Впрочем, с другой стороны, я доволен. Любая шумиха – это реклама для церкви. А значит, и для меня. Герт – это так, для разогрева. Главный номер программы еще впереди.

Пытаюсь хотя бы примерно прикинуть, сколько времени, если считать за всю жизнь, мне приходится тратить на ожидание: на стояние в очередях перед кассами кинотеатров, на попытки привлечь внимание официанток в ресторанах, на ожидание женщин, которые вечно опаздывают. Получается несколько месяцев, если не лет. Несколько месяцев жизни, потраченных впустую! Если ты человек пунктуальный, тогда готовься к тому, что ты так и будешь всю жизнь ждать других. То же самое относится к великодушным порывам. Если ты помогаешь другим, не жди благодарности. За редкими исключениями, никто этого не оценит. Не помогай никому – и избежишь горьких разочарований, не давай денег в долг – и обезопасишь себя от того, что тебе их не вернут. Может быть, в старые времена, если ты жил в маленьком городке, где все друг друга знали, еще можно было бы надеяться, что люди запомнят твою доброту или просто не захотят прослыть неблагодарными, но сейчас все по-другому.

Шай опоздала на десять минут.

– Ну, и как все прошло?

– Знаешь, если с погашенным светом, все не так плохо.

– Ты сказала ему, что у вас ничего не получится?

– Нет.

Теперь я сержусь. Почему люди не могут нормально делать свою работу?! Тем более, когда все заранее оговорено. За что я тогда отдал деньги?!

– Но ведь мы договаривались…

– Мне не пришлось прибегать к нашей душещипательной истории, потому что он сам меня бросил.

– Как так?

– Сказал: “Извини, но у нас ничего не получится”. Попросил не обижаться.

– А ты что сказала?

– Я сказала, что мне очень жаль. И пожелала ему счастья.

Я сижу совершенно пришибленный.

Шай говорит:

– Сделай мне одолжение. Напиши на моей веб-странице хвалебный отзыв. Придумай там что-нибудь поинтереснее, хорошо?

Шай уходит. Я прислушиваюсь к разговору у барной стойки. Крупный бритоголовый мужчина беседует с хозяином заведения.

– Дайте мне шанс, – говорит бритоголовый. Ему очень нужна работа.

– Прошу прощения, – отвечает ресторатор.

– Только дурак не возьмет меня на работу, – говорит бритоголовый, – а вы не похожи на дурака.

Видимо, предполагалось, что это шутка. Но прозвучало, как грубость. Такие вещи надо уметь говорить с очаровательной улыбкой. В противном случае эта претензия на остроумие выйдет не самой удачной. В другой ситуации, с другим собеседником, при хорошем раскладе это могло бы сработать. А тут мужик явно сглупил. Но разве это его вина? Если ты, например, лопоухий, разве это твоя вина?

– Прошу прощения, – отвечает хозяин. Он, кстати, умеет вести разговор. Просто отказывает, не называя причину. Потому что, если назвать причину, у собеседника появится повод для опровержения.

– Послушайте, я докажу, что хочу и умею работать, – говорит бритоголовый. – Давайте я поработаю один вечер бесплатно, и вы поймете, что я лучший повар.

– Прошу прощения, – хозяин уходит, ничуть не смущаясь.

Сострадание – это болезнь. От него надо лечиться. Но мне очень хочется как-то помочь этому мужику. Он не пошел попрошайничать. Он действительно хочет работать. И пытается устроиться на работу. Большая редкость по нынешним временам. А вообще сострадание – разновидность высокомерия. Господь свидетель, я не могу помочь даже себе самому, так с чего я решил, что сумею помочь другим? Я смотрю на этого мужика. Он – это я. Еще один безнадежный неудачник сорока с чем-то лет. При полном отсутствии всяческих перспектив.

Мне вдруг приходит в голову, что в Церкви тяжеловооруженного Христа никак не охвачена область мирских развлечений. А тут в общем есть, где развернуться. Почему бы нам не устроить маленькую вечеринку, безотносительно всякой религии? Пикник с барбекю? Скромный банкет? Со всякими вкусностями, чтобы завлекать пилигримов?

– Я слышал, вы ищете работу, – обращаюсь я к бритоголовому.

– Да, ищу, только никак не найду. Я Шафран. Все меня так называют.

Мы пожимаем друг другу руки, и я беру у него номер телефона.

– Вы из тех, кто разбирается что к чему и соображает своей головой, – говорит он. – Большая редкость по нынешним временам.

Видимо, это был комплимент. Но комплимент, сказанный таким тоном, воспринимается как оскорбление.

– И это неправда, что я пытался избить всех своих работодателей, – заверяет меня бритоголовый.

По дороге домой я вижу практически бездыханное тело, распростертое на тротуаре в странной изломанной позе. Судя по живописным лохмотьям, это самый обыкновенный бомж. Просто валяется пьяный. А что, если нет? Я уже проехал вперед до конца квартала. И хочу ехать дальше, но не могу. Разворачиваюсь, еду обратно. Глушу мотор, выхожу из машины. Склоняюсь над стариком, беру его руку, пытаюсь нащупать пульс. Пульса нет. Кожа холодная и восковая.

Мимо проходят три черных подростка.

– Он что, дохлый? – спрашивают со смехом.

Когда человек пройдет мимо и не предложит помочь – это еще как-то можно понять. Но зачем же смеяться?! Достаю телефон, вызываю скорую.

Скорая подъезжает минут через пятнадцать. Врачи с подозрением поглядывают на тело, лежащее на тротуаре.

– Это вы нас вызывали? – спрашивают у меня чуть ли не обвиняющим тоном.

Они настороженно озираются, словно боятся, что на них кто-то набросится. С большой неохотой подходят к телу. В принципе, мне уже можно ехать. Но я остаюсь. Я теперь вроде как отвечаю за этого старика. Врачи что-то делают с ним, и через пару минут он открывает глаза. Он не умирал от сердечного приступа, а просто напился и лег проспаться.

– Этот мужчина о вас беспокоился, – говорит кто-то из врачей, указывая на меня. Старый алкаш даже и не глядит в мою сторону, не говоря уже о том, чтобы сказать мне “спасибо”. Зря я так распсиховался на тех чернокожих ребят. Они были правы, а я неправ. Проходи мимо и смейся. Такова жизнь.

Я договорился с Гертом, что он придет на воскресную службу и расскажет о своей чудесной кружке. Однако в субботу вечером, когда я уже собираюсь закрывать церковь и ехать домой, Герт звонит мне на мобильный и говорит, что его завтра не будет.

– Ты только не обижайся, Тиндейл. Но с таким чудом мне нужна церковь побольше. Я теперь буду работать с сестрами Фиксико.

– Что за сестры Фиксико?

Герт даже не отвечает, просто вешает трубку.

Я выхожу на улицу и вижу, что, несмотря на столь поздний час, на фасаде огромного здания рядом со зданием нашей церкви ведутся какие-то оформительские работы. Здание действительно очень большое. Судя по архитектуре, в двадцатых годах это был помпезный кинотеатр, который потом переделали под торговые площади для магазина туристических товаров. Но магазин быстро закрылся за нерентабельностью, и с тех пор здание пустовало и потихонечку приходило в негодность. Я, кстати, подумывал о том, чтобы выкупить этот бесхозный дворец – ну, когда я уже развернусь в качестве Господа Бога, – и превратить его в новый, просторный дом Церкви тяжеловооруженного Христа. Но тут откуда ни возьмись появилась бригада рабочих и активно взялась за ремонт. Причем работы велись с поразительной скоростью, чуть ли не круглосуточно. Это Майами. Здешние темпы строительства бьют все рекорды. И все-таки мне любопытно, кто наши новые соседи.

Бригадир дает команду, и на фасаде зажигается надпись. Гигантские буквы, синий неоновый свет. “Храм беспредельного изобилия”. Теперь, когда надпись зажглась, под ней высветился плакат на огромном рекламном щите: “Все, что ты хочешь, и даже больше. Не ограничивай себя в желаниях. Сестры Фиксико – официальные дилеры Господа Бога”.

На этот раз я сам звоню Дейву и предлагаю пройтись по барам.

– Мне патологически не везет.

– Все так говорят, – отвечает мне Дейв. – Каждый считает себя настоящим гигантом в постели, и каждый уверен, что ему никогда не везет.

– Но мне действительно не везет. Не в том смысле, что я раз в полгода ломаю ногу, или вот возвращаюсь домой с работы и вижу, что мой дом сгорел, а всю семью съели дикие звери, сбежавшие из зоопарка. До такого пока еще не доходило. Просто мне не везет по жизни. Как будто кто-то сидит наверху и следит, чтобы мне не перепала хоть капля везения.

– Так, давай без истерик.

– Хорошо. Я тебе докажу.

Мы идем в супермаркет, я беру два кочана капусты и отдаю один Дейву. Прошу его выбрать мне кассу, куда мне встать в очередь. А он должен встать в очередь к другой кассе. Очереди небольшие: по два человека и там, и там. Дейв со своим кочаном капусты подходит к кассе уже через три минуты, благополучно расплачивается и ждет меня. А я не продвинулся ни на дюйм. К тому же дама, стоящая передо мной, громко ругается с кассиршей по поводу просроченного купона на скидку, и это, похоже, надолго. Дейв делает мне знак, чтобы я перешел на другую кассу, где стоит только один покупатель, которому уже пробивают покупки. Как только я подхожу, кассовый аппарат “умирает”, и кассирша пытается вызвать старшего кассира, чтобы тот разобрался, как устранить неисправность. Но старший кассир пропал без вести. От нечего делать я таращусь на маму и дочку у соседней кассы. Дочке лет восемнадцать, маме – около сорока. Удивительно, как меняются вкусы. Дочка мне неинтересна совсем, а вот мама – очень даже достойный объект для эротических фантазий. Через пятнадцать минут мне все-таки удается расплатиться за свою капусту.

– Ну, и что это доказывает? – усмехается Дейв.

– Ладно, давай проведем еще один эксперимент.

В Макдоналдсе Дейв получает заказ через две с половиной минуты. Девочка за “моей” кассой куда-то уходит и пропадает минут на пять, и в общей сложности мне приходится ждать своего гамбургера почти десять минут. В торговом центре Дейв покупает кислотно-желтую футболку за тридцать четыре секунды. У меня на покупку такой же футболки уходит двадцать две минуты. Я заставляю Дейва приобрести два лотерейных билета и угадать числа. Дейв ничего не выигрывает, но у него два совпадения. В том билете, который достался мне, нет ни одного правильного числа.

– Да, интересно, – задумчиво изрекает Дейв. – А ты точно не делаешь это нарочно?

На следующий день мы идем в казино. Вообще-то я не играю в азартные игры. Занятие, с моей точки зрения, донельзя скучное. Конечно, если ты можешь позволить себе делать огромные ставки и выигрывать или проигрывать целые состояния, тогда это действительно увлекательно и интересно, но у меня просто нет таких денег. И какой тогда смысл ходить в казино? Чтобы все время проигрывать понемножку и в стотысячный раз наблюдать тот же самый процесс?

Мы садимся за столик с рулеткой. Я ставлю на черное, Дейв – на красное. Я играю фишками по доллару, чтобы растянуть проигрыш. Дейв взял себе фишки по пять долларов. Я выигрываю дважды, потому что, как объясняет Дейв, так не бывает, чтобы человеку вообще никогда не везло, и еще потому, что мое невезение или везение в данном случае действует с поправкой на везение и невезение других игроков, собравшихся за тем же столом. Сам Дейв выигрывает шестнадцать раз.

– Это надо использовать, – говорит он. – Нужно придумать что-то такое… ну, чтобы четко и ясно: либо так, либо так.

И никаких посторонних влияний! Скажем, спортивный тотализатор. Да! Баскетбол! “Майами Хит”! Они играют – мы делаем ставки. Главное, не особенно увлекаться. Потому что, если мы будем выигрывать слишком много, то с твоим невезением это самое невезение запросто превратится в везение, и тогда мы вообще перестанем выигрывать при больших ставках.

Кажется, я понимаю, что он имеет в виду. Теперь мы с ним ходим к букмекерам регулярно. Я делаю ставки на безоговорочных фаворитов. Дейв ставит на тех, кто не имеет практически никаких шансов. Я проигрываю, он выигрывает – не так чтобы много, но и не так чтобы мало. Он хочет, чтобы я забирал половину выигрыша, но я боюсь, что тогда все накроется. Я беру скромные десять процентов. Похоже, мое неизменное невезение закрывает глаза на такую мелочь, и система работает безотказно. А у меня появился источник дохода.

– Да, я и не отрицаю. У меня были вспышки неконтролируемой ярости. Были случаи рукоприкладства. И неоднократно. Давай сразу все проясним. Я ничего не скрываю. Что было, то было. Но это все в прошлом, ну, ты понимаешь… Это было давно. Я тогда был молодым и горячим. И да, мог дать в репу.

Но лишь для того, чтобы меня уважали, чтобы со мной считались. А вовсе не потому, что мне это нравилось. Мне это вовсе не нравилось. А людям только дай повод, чтобы поговорить… ну, ты сам знаешь, как это бывает… поговорить люди любят. Раздувают из мухи слона. Все, что они говорят, надо делить как минимум на десять, – уверяет меня Шафран.

Я подумал, что Церкви тяжеловооруженного Христа не хватает задора. Благочестие и святость – это, конечно, хорошее дело. Но во всем надо знать меру. А то как-то мы скучно живем. Никаких развлекательных мероприятий, никакого веселья… Нужно что-то придумать! Устроить гуляние, например. Вечеринку на свежем воздухе, с угощением и барбекю. С барбекю и с прозрачными майками. Теперь, когда у меня появились какие-то деньги, я могу нанять повара, чтобы он делал сандвичи для бездомных. И еще я могу закатить небольшой банкет для своей паствы. В конце концов, люди должны развлекаться!

– Так что, если ты что-то такое слышал, дели на десять, – продолжает Шафран.

– Я вообще ничего не слышал, честное слово.

Я смотрю на его голые руки. В жизни не видел, чтобы у человека было столько татуировок.

– Что, и про бланманже тоже не слышал?

– Нет.

– Наверняка слышал. Не может быть, чтобы не слышал.

Только дели все на десять. Как минимум.

– Когда вы сможете приступить к работе?

– Да когда скажешь. Старина Шафран, бывший грабитель и вор, любит работать.

– Завтра в восемь, нормально?

– Слушай, друг, я бы с радостью, но у меня завтра как раз в это время занятия в группе психологической разрядки. Нас учат, как контролировать гнев. Ты же понимаешь, как это важно: держать под контролем свой гнев.

– В пятницу?

– В пятницу я записался к врачу. У меня что-то с ногой непонятное, даже не знаю, как объяснить. Вроде бы не болит, но там что-то мешает, в лодыжке. Ты сам знаешь, какая у нас медицина. Я три месяца ждал своей очереди на прием. Я так вот и мучаюсь с этой ногой с того раза… ну, был один случай…

но я даже не буду рассказывать. В пересказе оно звучит страшно, хотя в общем-то ничего там особенного и не было.

– В субботу?

– В любую другую субботу – всегда пожалуйста. Но на этой неделе я жду доставку. У меня холодильник сломался, пришлось купить новый. Вот, должны привезти. Обещали, что прямо с утра, но ты же знаешь, как это бывает. Эти деятели из отдела доставки, они врут похуже политиков: обещают одно, а на деле выходит совсем другое. Хрен его знает, когда они там приедут. А в Майами без холодильника не обойтись, сам понимаешь.

– В Майами без холодильника точно не обойтись. Ладно, а в воскресенье?

– Можно и в воскресенье, но обычно я по воскресеньям встречаюсь с детьми. То есть, меня никто не обязывает с ними встречаться, но моя бывшая – та еще стерва, так что это единственный день на неделе, когда я могу с ними встретиться. У меня два мальчишки, а мальчикам нужен отец. Ну, должен же кто-то их научить, как держать под контролем свои вспышки ярости, и вообще… твердая мужская рука, правильное воспитание… чтобы они выросли добропорядочными людьми и держались подальше от всякого криминала… ну, там, вооруженный грабеж, все дела. Но если ты будешь настаивать, я, конечно, могу…

– А в понедельник?

– В понедельник – нормально. Сам уже жду не дождусь, когда можно будет начать работать. Хотя, нет. Погоди. Слушай, ты не поверишь. В понедельник должен прийти мастер из энергосбытовой компании. Будет подключать электричество. У нас вышло недоразумение с оплатой электроэнергии, а эти дятлы из ЭСК, они не забыли тот давний случай, хотя прошло уже столько лет… И бесполезно им что-то доказывать. Они все равно не поверят, что я осознал и исправился. Но мы там разобрались, и электричество мне подключат. Вот только хрен его знает, когда он придет, этот мастер. Я просил, а они мне сказали:

“В течение дня”. Так что придется сидеть и ждать. Эй, погоди…

не надо так на меня смотреть.

– А как я смотрю?

– Да вот так. Думаешь, я ничего не вижу? У тебя на лице все написано. И ты, кстати, не первый. Смотришь и думаешь про себя: “Может быть, он и исправился, этот бывший грабитель и вор, но то, что он там говорит о своих кулинарных способностях, это точно туфта. Никакой он не повар”. Раньше, когда я был молодым и горячим, я сразу бил за такое в морду.

Потому что обидно, когда тебя не считают за человека. Но я уже далеко не молод, мне сорок четыре. И я знаю цену свободе.

Мне очень не хочется ее потерять. И поэтому сейчас я сдержусь и не впечатаю тебя рылом в стол, чтобы ты перестал так смотреть. Потому что это неправильно. Ты меня совершенно не знаешь, а берешься судить.

– Шафран…

– Нет. Я же вижу, что ты сомневаешься. И не надо мне врать, я не хочу слышать ложь от служителя Господа, но я вижу, что ты сомневаешься. Но я тебе докажу. В следующий вторник я приду и приготовлю тебе феерический обед, ну, если маме будет получше, хотя в последнее время у нее что-то нехорошо со здоровьем, ну, ты понимаешь, она уже пожилая, и у нее была очень нелегкая жизнь. Уж сколько она за меня волновалась, ну, пока я не исправился… бедная мама… но в следующий вторник я приготовлю тебе фантастический обед, причем совершенно бесплатно. Ты понимаешь? Бесплатно. Это значит, что я не возьму с тебя денег. Я сделаю все за “спасибо”.

– Хорошо. Значит, жду вас во вторник.

– Во вторник я буду.

Во вторник он не появился. И потом тоже не появился. Собственно, я и не сомневался, что так и будет. Мне, конечно, приятно, что я оказался прав, но, как обычно, пользы от этого никакой.

Я угощаю Дидсбери пивом.

Мы сидим в “Кокосовой роще”, в небольшом непримечательном баре. Я не хочу, чтобы Дидсбери подумал, что у меня все карманы набиты деньгами, но мне нужна его помощь в осуществлении чуда. Я решил не размениваться по мелочам. Чудо будет одно, но зато грандиозное. Воскрешение из мертвых должно обратить на себя внимание. А уж если меня не заметят и после такого, тогда я сдаюсь.

– Так когда тебе нужен наш гроб на колесах? – спрашивает Дидсбери.

– Мне не нужен ваш гроб на колесах. Но мне нужна твоя помощь. У меня есть к тебе предложение…

– Ты что, некрофил?! – Он резко встает, собираясь уйти.

– Нет-нет-нет. Просто мне нужен свежий покойник, в презентабельном состоянии. На пару часов. А потом я верну его в целости сохранности.

– А зачем тебе свежий покойник?

– Мне нужно прикинуться мертвым.

– Ну, так прикинься. Задержи дыхание, ну, я не знаю…

– Мне нужно свидетельство о смерти. Но это не к спеху. Я могу подождать, пока у вас не появится клиент, более-менее похожий на меня. И останется только найти врача, который меня освидетельствует.

– У меня могут быть неприятности.

Я называю цену. Говорю ему, что не шучу. Судя по выражению его лица, он будет дрожать и бояться, но все равно скажет “да”.

Он называет другую цену. Она больше моей, но совсем не намного. Впрочем, сейчас речь идет не о деньгах – речь идет об уверенности, об ощущении контроля над ситуацией.

– Я бы в жизни не взялся за это дело, но у меня мама болеет, а эти врачи…

Может быть, это правда. Может быть, нет. Мне как-то без разницы. У Дидсбери огромные руки, и очень длинные большие пальцы. Я в первый раз вижу такие пальцы: почти в два раза длиннее, чем обычно. Как будто их нарастили специально. Из него получилась бы замечательная обезьяна. Он никогда бы не падал с деревьев.

– И дай мне честное слово, что ты не будешь… ну, заниматься всякими безобразиями. Я не то чтобы очень высокоморальный, но есть вещи, которые категорически неприемлемы.

– Даю тебе честное слово. Никаких безобразий. Можешь даже присутствовать, если хочешь, чтобы лично проконтролировать.

Дидсбери явно в сомнениях, но я уже вижу, что он себя уговорил.

– Даже не знаю, – задумчиво тянет он. – А тебе точно не нужен наш представительский труповоз?

– Точно не нужен.

– А надгробные камни на солнечных батареях? У меня большой выбор.

– Мне такое не нужно, – говорю я. – Но у меня есть приятель, который, я думаю, их возьмет.

Я вхожу в мрачное здание похоронной конторы и невольно задаюсь вопросом, как я буду потом вспоминать этот момент: как прелюдию к новому увлекательному и захватывающему этапу моего жизненного пути или как начало еще более безрадостного и унылого периода? И почему я не люблю шоколад?!

– Да не напрягайся ты так, – говорит Дидсбери. Видимо, у меня на лице отражаются все беспокойные мысли. – Никто сюда не придет. Все спокойно и тихо. Во время праздников люди не умирают.

Я все-таки решился на это безумное предприятие, хотя теперь мне не хочется этого делать, потому что я просто не вижу, какой в этом толк. Ноя решил довести начатое до конца. Потому что мне кажется, что я должен пройти через что-то подобное. Я ни разу в жизни не рисковал по-крупному – так чтобы пан или пропал, – и, наверное, поэтому так ничего и не добился. Как говорится, кто не рискует, тот не пьет шампанского.

Дидсбери представляет мне мистера Йетса. Он геолог, недавно приехал в Майами. Где и отдал Бог душу. Мистер Йетс, для друзей и бальзамировщика – просто Дон. Не сказать, чтобы он очень похож на меня. Но и не то чтобы совсем непохож. Мы с ним одного роста, и у него тоже очень короткая стрижка.

Мы загружаем его в легкий одежный шкафчик, и я чувствую мимолетный укол вины. То, что мы делаем – это неправильно. Самому Дону уже все равно, но такой поворот событий вряд ли понравился бы его родным и близким. Хотя в том, чтобы “прогулять” мертвое тело, нет ничего аморального или даже противозаконного (я думал об этом и пришел к выводу, что, если нас вдруг поймают, меня не смогут ни в чем обвинить, поскольку мы обращаемся с Доном со всем подобающим уважением).

Мы кладем шкафчик в багажник микроавтобуса. Шкафчик нужен для маскировки, чтобы никто не подумал, что мы перевозим покойника. Меня всегда раздражало, что я такой беспрос-ветно средний: среднего роста, среднего телосложения и, одно время, среднего достатка (как мне теперь не хватает последнего, кто бы знал!). Мне всегда хотелось, чтобы во мне было хоть что-нибудь примечательное, выдающееся: красивый голос, умение ровно повесить полки или приготовить роскошное жаркое из баранины, способность сходу назвать столицы всех стран мира.

Но теперь, когда мы с Дидсбери таскаем Дона, я тихо радуюсь про себя, что у меня рост не шесть футов два дюйма. По коридору мы везем шкафчик с телом на тележке-каталке, но от подъезда до машины нам приходится нести его на руках. Дидсбери – крепкий мужик, и он привык таскать тяжести. А я чуть не падаю в обморок от напряжения. Вот будет весело, если я свалюсь замертво в процессе кражи мертвого тела. Прямо сюжет для чернушного анекдота!

– Тебе нравится твоя работа? – интересуюсь я в плане установления теплых душевных отношений с подельником.

Дидсбери заводит мотор.

– Да нормальная работа. Не хуже любой другой. Все мы делаем вид, что нам здорово и хорошо, а на самом-то деле мы все ненавидим друг друга.

Я все жду, когда же нас остановят, но все проходит на удивление гладко. Кто-нибудь из коллег Дидсбери мог бы вернуться в контору за забытой книжкой, но этого не происходит. Нас мог бы остановить полицейский и проверить багажник микроавтобуса, но и этого не происходит. Либо тебе все сходит с рук, либо нет. И от тебя это никак не зависит.

Мы заносим шкафчик ко мне в комнату. Дидсбери насвистывает, я кряхчу и задыхаюсь. Он спокоен, как слон, хотя именно ему (а не мне) есть что терять, если наша афера раскроется. Мы аккуратно кладем шкафчик на пол, и я делаю мысленную заметку, что надо будет как-то “порадовать” Дона: послать цветы на его похороны или перечислить какую-то сумму денег на счет его любимой благотворительной организации.

– В общем, как договаривались, – говорит Дидсбери. – Я все-таки пригляжу за Доном. Мне так будет спокойнее.

Дидсбери – сын фермера. Я не знаю, почему фермеров считают тупыми и простоватыми дурачками. Они совсем не тупые и вовсе не дураки. Потому что дурак просто не сможет вести фермерское хозяйство, ведь в данном случае человек работает на саму природу, а это строгий работодатель, который не прощает ошибок.

Кое-что надо подправить. У Дона волосатая грудь, и мне приходится его побрить. Не только грудь, но и голову. Поскольку я бреюсь налысо. Я рисую на груди Дона рыбу – точно такую же, как моя татуировка, – надеваю на него мои шорты с эмблемой клуба “Майами Долфинс” и ухожу из дома в другой одежде, темных очках и бейсболке. И кого вы там видели?

– У тебя есть шесть часов, – напоминает мне Дидсбери и проверяет кондиционер, чтобы тот был включен на полную мощность. Теперь Сиксто, как обеспокоенный друг, вызовет “Скорую” и позвонит моему врачу. Я потратил немало времени на обработку доктора Грира, известного тем, что он – единственный доктор в Майами, который выезжает к пациентам на дом. Интересно, приедет он или нет? Или пришлет вместо себя

какого-нибудь равнодушного заместителя?

Я иду в бар в соседнем квартале. Очень хочется пить. Это все из-за нервов. Ну, и после таскания тяжестей. В баре пусто. Бармена за стойкой не наблюдается. Я пытаюсь его позвать, но бармен то ли не слышит, то ли у него есть занятия поинтереснее, чем обслуживать редких клиентов.

– Возьми бурбон, – говорит хриплый голос у меня за спиной.

– Спасибо, но лучше бы минералки.

– Я не говорил, что я угощаю. Я сказал, чтобы ты сам взял бурбон. Не могу пить в одиночку, а Стэн, он вообще не считается за человека.

Мой неожиданный собеседник – иссохший, морщинистый алконавт, а упомянутый Стэн – еще более иссохший и морщинистый алконавт. Он издает громкий храп наподобие смеха – открыв рот, в котором всего лишь два зуба, да и те явно держатся на честном слове, – и хлопает себя по бедру, как бы желая показать всякому случайному наблюдателю, что у него тяжкий приступ неудержимого веселья.

Их нездоровая бледность выдает уроженцев студеных северных краев. Они похожи на беспробудных пьяниц в третьем поколении, которые сразу умрут, если выйдут на свежий воздух. Они здесь абсолютно не к месту, как две селедки на бархатном кресле.

– Мне, пожалуйста, минеральной воды, – кричу я бармену, который появился в пределах видимости. Он озадаченно смотрит и не понимает, что от него хотят.

– Стэн. Стэн! Стэн! У нас тут трус и слабак. У нас тут человек, который хочет… жить вечно.

– Нет, я просто хочу выпить стакан воды.

Стэн, я так думаю, сейчас бы просто обоссался от смеха, если бы не критическое обезвоживание проспиртованного организма.

– Нет, я знаю таких, как ты, – продолжает главный алконавт. Тот, который не Стэн. – Ты хочешь жить вечно. Мол, мое тело – мой храм, все дела. Ты – трус и слабак, которому хочется быть бессмертным. Пьешь минеральную водичку и грызешь сельдерей, будто кролик. Да ты и есть кролик! Трусливый кролик!

Бармен, видимо, не привыкший к подобным заказам, как-то уж слишком долго открывает бутылку с минеральной водой – причем, я уверен, что эта вода будет стоить явно дороже самого дорогого пива, – и ищет стакан. В другой ситуации я бы уже давно плюнул и ушел, но мне очень хочется пить.

– Кишка у тебя тонка пить бурбон. Да ты вообще не мужик! Настоящий мужик не боится пропустить стаканчик в честь Костлявой с косой. Вот нам со Стэном вообще все по фигу. Мы хотим пить, и пьем, и ничего не боимся. Потому что мы с ним мужики! И яйца у нас, как арбузы!

Стэн ржет, как простуженный конь. Чуть ли не падает со стула. Ему нужен ремень безопасности. Во избежание травм.

Бармен куда-то ушел. Очень неторопливо. Видимо, отправился на поиски стакана. Я всего лишь хочу выпить воды, за которую готов заплатить. Вот я, вот вода. Почему мы не можем незамедлительно воссоединиться? Хороший бармен все-таки должен обладать минимальным набором умений и навыков, необходимых для этой работы.

– Я знаю, что ты сейчас думаешь. Вот жалкий пьянчуга, который в жизни вообще ничего не видел, кроме донца бутылки. Наверняка он несчастлив в любви. И у него нет ни гроша. Вот он и пьет. От вечного недовольства. Пьет, потому что у него нет ни будущего, ни друзей. Никого, кто его выслушает и поймет. Кроме этой пиявки по имени Стэн, который давно уже пропил остатки мозгов.

– Ну… – У меня нет настроения вступать в беседу с философствующим пропойцей.

– Но ты неправ. Нет, неправ. Я доволен и счастлив. Зуб даю, я гораздо счастливее тебя. Я пью вовсе не потому, что у меня в жизни нет счастья. Не потому, что мне хочется забыться. Я пью потому, что мне нравится пить. Да, нравится! И если я прямо сегодня помру, мне плевать. Я помру, улыбаясь, потому что я счастлив. А ты – кролик, лакающий минералку, ты унылый несчастный и жалкий. Только и делаешь, что плачешься и дрожишь. У тебя на лице все написано.

Бармен все же вернулся после долгих и продолжительных поисков дольки лимона, и теперь наливает мне воду в стакан. Я сажусь за столик в углу, подальше от сладкой парочки алконавтов, причем сажусь к ним спиной, давая тем самым понять, что я не расположен к беседе.

– Думаешь, я неудачник… жалкий пьянчуга… мастер по невезению… сижу, хорохорюсь, утверждаю, что все у меня хорошо, хотя на самом-то деле все плохо, и жизнь у меня не сложилась, и вообще я вроде как и не живу, а существую… но я тебе вот что скажу, дружище… У меня все хорошо. Лучше и не бывает. И я скажу почему. Я, потому что, владелец этого заведения.

Стэн все-таки падает со стула. И не может подняться обратно.

– Я не вру. Правда, не вру. Это мой бар. Здесь все мое. Это вообще удивительная история. Хочешь услышать удивительную историю? Я сейчас расскажу. У меня был двоюродный брат.

Барри. Так вот, этот Барри всегда ходил грустный, с унылой мордой. Не было у него никакой радости в жизни. Он, кстати, не пил, но зато ненавидел меня. Потому что, в отличие от него, я всегда был доволен и счастлив. Меня это не парило… ну, его отношение… но меня донимали его замечания о том, что я много бухаю, и вообще ничего не делаю, и живу за счет своих женщин, которые покупают мне выпивку и вообще… в конце концов меня это достало. Потому что он слишком громко высказывался. Слишком громко и часто.

Стэн, расположившийся на полу, поднимает вверх руку с растопыренными пальцами. Типа “дай пять”.

– Барри не пил. Он вообще был положительный, много работал. Вкалывал от зари до зари, но счастливее от этого не становился. Он начинал с бедности, как и я. Но он был упорный, брался за любую работу… помощником официанта, младшим посудомойщиком… копил деньги на колледж. У него два диплома. Один – инженера-электрика, второй – что-то там по компьютерам. Кажется, по компьютерам. Но я точно не помню. Я не вникал, мне оно как-то без надобности. Потом он открыл свое дело, тоже что-то с компьютерами. Я даже не знаю, чем он там занимался. Мне опять же без надобности. Он как-то попробовал мне объяснить, но я не особенно слушал. Но дело пошло. Он очень даже неплохо поднялся. Не настолько, конечно, чтобы его рожу печатали на обложках журналов. По крайней мере таких журналов, которые стоит читать. Но денежки у него появились. А вот семью братец Барри так и не создал. Ни жены, ни детей. То ли от жадности, то ли был слишком занят своими делами, то ли ему это было вообще не надо… Да мне, собственно, все равно. Я к тому говорю, что у Барри не было никого из родных и близких. Никого, кроме меня.

И сама мысль о том, что если вдруг что случится, все его деньги достанутся мне, приводила его в тихий ужас. Потому что, хотя он ни капельки не сомневался, что мое беспробудное пьянство очень быстро загонит меня в могилу, и я отброшу копыта первым, у него все равно появлялись такие мысли… ну, что вдруг самолет разобьется… или что он отравится несвежими устрицами… одна трагическая случайность – и все деньги, нажитые тяжким трудом, достанутся старому алкашу, то есть мне. Он все грозился, что отпишет все выдрам. “Все мои деньги останутся выдрам, – так он мне говорил. Очень громко и очень часто. – Все до последнего цента”. Он собирался построить выдрарий… или как оно там называется… в общем, типа приюта для диких выдр с трудной судьбой. Он мне часто об этом рассказывал, хотя он меня ненавидел. Я бы вообще прекратил с ним общаться, но он сам мне звонил. Постоянно. В основном для того, чтобы рассказывать мне об этих страдалицах-выдрах. Он все ждал, когда я психану. Ну, по поводу выдр. Неужели старого алкаша не волнует судьба бедных зверюшек?! А мне было насрать. Я был доволен и счастлив, и меня вовсе не волновали какие-то драные выдры. А потом братец Барри подхватил какого-то редкого кишечного паразита. Видимо, от своих выдр. Про него даже писали статьи в медицинских журналах. Это была прямо сенсация! А потом Барри умер. Я даже погоревал… все-таки семья есть семья… и мне в общем-то нравилось, когда он звонил и рассказывал о выдрах, которые прошли трудную школу жизни на своих больных лапах. И тут выясняется, что с завещанием Барри есть одна небольшая проблема. Проблема в том, что все свои деньги брат заработал сам. И трясся над ними – страшное дело. Как я уже говорил, он начинал с глухой бедности и не любил тратить деньги. Он бы зубами достал десять центов из кучи говна. Я так думаю, он до конца тырил туалетную бумагу из гостиничных номеров. В общем выдрам хрен что досталось – зверики обломились, а я получил этот бар, где я сам себе постоянный клиент. Но я не хочу, чтобы ты думал, что вся эта радость досталась мне исключительно благодаря деньгам. Вот спроси меня, что бы я делал, если бы не получил эти деньги, а брат осчастливил бы пару десятков несчастных выдр.

– И что бы ты делал?

– Я бы все равно пил. Просто уже не такими темпами.

Стэн бьется в конвульсиях от смеха, хотя я уверен, что он слышал эту историю уже тысячу раз. Я встаю и иду к выходу.

– Эй, все равно ты не будешь жить вечно. Хлопни бурбона, и пусть цирроз печени знает, кто из вас главный.

Я все думаю, как бы мне убить время, пока я мертвый. Может быть, стоит поехать в церковь или еще куда-нибудь, где меня знают? Пребывание в двух местах одновременно – это хороший фокус. С другой стороны, я могу все испортить. Типа, он не мог в это время быть мертвым, потому что как раз в это время его видели в “Пабликсе”, причем даже есть запись с камер наблюдения.

Иду в парк, сажусь на скамейку. Сижу, греюсь на солнышке. Вот она, самая главная радость жизни: очень трудно все время тревожиться и оставаться несчастным. У меня звонит мобильный. Это Дидсбери.

– Все, дружище, ты мертв, как бревно. Присоединился к бездыханному, неподвижному большинству. Готов лечь в землю и спать вечным сном.

Это так странно, когда получаешь, что хочешь. Очень непривычное ощущение. После первого приступа радости появляются сомнения: неужели действительно все получилось? А потом радость тускнеет и блекнет, и ты понимаешь, что ждал чего-то другого и думал, что все будет намного прекраснее и удивительнее.

Мы с Дидсбери убираем Дона (который прекрасно справился со своими обязанностями по временному замещению меня) обратно в шкафчик и возвращаем в дом скорби. Под аккомпанемент моего отчаянного кряхтения. Потом я жду еще пару часов и инсценирую воскрешение. Звоню доктору Гриру, прошу приехать. Чувствую себя неуютно. Мне, правда, очень неловко.

– Прошу прощения за беспокойство, но, кажется, я не умер.

– Это мы еще посмотрим.

Я сижу в шортах с эмблемой “Майами Долфинс” (не в тех, которые были на Доне, а в других, точно таких же) и с голой грудью, так чтобы была видна татуировка.

– Как-то вы изменились… Совсем на себя не похожи.

Мне кажется, или в его взгляде действительно сквозит подозрение?

– Как вы себя чувствуете?

– Вроде бы хорошо, только немного устал. – Мне действительно неудобно, что я трачу время хорошего человека и замечательного врача.

– Вы что-нибудь помните?

– Нет. Вчера я лег спать, а сейчас вот проснулся.

– Вот это я называю “крепкий, здоровый сон”. Кстати, вы помните, что я вам говорил? Вам надо сбрасывать вес. Я еще ни разу так не ошибался, но, как говорится, и на старуху бывает проруха. Вы уверены, что вам не подсыпали порошка зомби?

Какой смысл делать что-то необыкновенное, если об этом никто не знает? Разумеется, есть ситуации, когда выдающееся деяние – это само по себе награда. Например, переспать с сотней самых красивых женщин на свете за тридцать дней. Хотя большинство из нас все-таки предпочли бы, чтобы об этом стало известно широкой общественности. А если вы в совершенстве владеете дюжиной языков? Или можете задержать дыхание и вообще не дышать девять минут? Конечно, вам хочется, чтобы другие об этом узнали, и чтобы они оценили ваше усердие и талант.

Вирджиния сидит с выражением не нарочитого презрения на лице. Я напоминаю себе, что она презирает весь мир, и не принимаю ее хмурый вид исключительно на свой счет. Ей явно не хочется тратить время на беседу с патологическим неудачником, который даже не смог нормально умереть. И ее можно понять!

– Я смотрю, вокруг вашей церкви творится много чего интересного. Значит, вы умерли?

– Так мне сказали.

– И надолго?

– Никто точно не знает. Наверное, где-то на сутки.

– Хорошо, мистер Корбетт. Расскажите о своих впечатлениях.

Разумеется, я заранее продумал ответ.

– Я даже не знаю… Это трудно описать словами. Когда пытаешься описать неземной опыт земными средствами выражения… с тем же успехом можно пытаться… – Я умолкаю на пару секунд, как будто подыскивая сравнение, хотя я давно все придумал и теперь просто держу паузу. -… Превратить майонез в музыку. То, что я испытал… его не уместишь в простые слова.

– Вы видели свет?

– Нет. Понимаете, свет – это физическое явление. Нечто из материального мира. Это было что-то похожее на свет, но не свет.

– Гм. А еще что-нибудь можете рассказать?

– Ну… – Я снова делаю паузу, чтобы подчеркнуть важность момента. Сейчас будет раздача бесплатной надежды.

Надежда – единственный наркотик, который приносит лишь благо. – Как я уже говорил, этот опыт нельзя описать в терминах, обозначающих физические явления, но я почувствовал. .. мир и покой.

– А что вас вернуло?

– Я сам вернулся. Решил, что моя работа еще не закончена.

– Гм. А в чем заключается эта работа?

– Мне нужно помочь многим людям и донести до них свое учение.

– Гм. А что за учение?

– Не ждите награды.

Почему-то теперь это звучит, как несусветная глупость. Моя блестящая мудрость дохнет прямо на лету, как насекомое, обрызганное репеллентом. Вирджиния что-то строчит у себя в блокноте и больше не задает никаких вопросов. Фотограф снимает меня для газеты и зевает с риском вывихнуть челюсть. Он делает всего один снимок, после чего сразу уходит.

Я интересуюсь:

– И когда ждать статью?

– Скоро будет. Но я тут ничего не решаю.

Иерофант не впал в кому, но он не шевелится и вообще не разговаривает. Его состояние нагоняет на докторов скуку. Докторам нравится создавать иллюзию бурной деятельности: выносить безошибочные суждения, давать рекомендации и выписывать рецепты, – но на свете не существует лекарства, которое борется с капитуляцией, когда человек уже все для себя решил и рассудил, что игра больше не стоит свеч. К тому же врачи не любят возиться с пациентами в возрасте: все равно старость уже не лечится. Когда тебе нет тридцати и ты приходишь к врачу с жалобами на неважное самочувствие – то есть, на что-то не столь очевидное, как сломанная нога, – тебе говорят, что это вирус: “Лежите в постели, пейте лекарство”. А после сорока все валят на возраст. (”А чего вы хотели? Вы уже вышли на финишную прямую”.)

Иерофант ничего не ест. И уже очень давно не моется. От него плохо пахнет. Как я понимаю, он не менял эту синюю рубашку уже три дня. И наверняка то же самое касается и остальных предметов одежды.

Я предлагаю:

– Давай я схожу за продуктами и приготовлю тебе поесть?

Он меня слышит, это видно по глазам. Слышит, но не реагирует.

Я спрашиваю:

– Как ты себя чувствуешь?

Вполне очевидно, что он себя чувствует плохо, но я надеюсь, что мой вопрос даст толчок если не к разговору, то хотя бы к ответной реплике.

– Пить хочешь?

В ответ – тишина. Вчера я оставил на столе стакан воды, и сегодня стакан был пустым, но я все равно опасаюсь, как бы у иерофанта не было обезвоживания (что вряд ли прибавит ему бодрости духа).

Сразу после развода я от нечего делать пошел на какую-то вечеринку. За компанию с соседом, с которым мы были едва знакомы. Я отлучился в сортир, а когда вышел, мой спутник куда-то пропал, и я остался совсем один среди незнакомых людей. Их было много, и все они говорили без умолку, разбившись по парам, причем у меня было стойкое ощущение, что они говорят на неизвестном мне языке. Я не мог вставить ни слова. Да, мне и раньше случалось бывать в ситуациях, когда я чувствовал себя неловко: иногда стеснялся, иногда просто не знал, что говорить, – но в данном случае речь шла не о том. Эти люди давно знали друг друга, у них сложился свой круг, в котором мне не было места. Меня никто не обижал. Народ собрался дружелюбный. Но между нами зияла пропасть, которую я не мог преодолеть. Точно так же, как синий цвет не может быть оранжевым, уже в силу того, что он синий. У меня было такое чувство, как будто я обернут в слой целлофана толщиной в целый дюйм. Наверное, каждый из нас (шоколад мы в расчет не берем) хоть раз в жизни испытывал что-то подобное: ты оказался не там. Не в той комнате, не в том доме. Не на той планете.

Но я понимаю иерофанта. Я сам был близок к тому же. Когда ты упорно молчишь, потому что не видишь смысла в общении.

Я говорю:

– Ну, хорошо.

Иерофант сидит босой. Я беру спички, вставляю ему между пальцами ног и поджигаю. Пару секунд иерофант просто смотрит, как они горят. Потом начинает ерзать на стуле. Я задуваю огонь.

Спустя пять минут он говорит:

– Черт, Тиндейл, мне же больно.

И опять умолкает.

Я решаю, что его надо как-то вытаскивать. Он хотел, чтобы Церковь тяжеловооруженного Христа попала в список наиболее популярных церквей. Значит, так тому и быть. С воскресением из мертвых в качестве главной рекламной кампании.

Кстати, о воскресении! Как там мое чудо?

Я безуспешно пытаюсь поймать Вирджинию.

Однако одно из немногих преимуществ маленькой паствы заключается в том, что при малом количестве человек увеличить число прихожан и поднять посещаемость церкви не составляет особого труда. Достаточно просто позвать на службу Гамея с Мускатом – и уже есть прирост почти в десять процентов. Плюс к тому, из-за своей массивной комплекции они заняли много места и сразу “создали массовость”. Кроме того, они привели с собой четверых “друзей”, похожих на перепуганных скейтбордистов, которых силой загнали сюда с улицы. Собственно, так оно и было. Но считается количество человек, а получают ли зрители удовольствие – в данном случае это не важно. К тому же полчаса в церкви еще никому не повредило. Во всяком случае всерьез и надолго.

– Тиндейл, дружище, ты это… не думай, что мы боимся запачкать руки. Может, надо кого-нибудь грохнуть? Ты только скажи, – завывает Гамей, делая страдальческое лицо.

– У вас другая задача. Ваша задача: привести еще десять верующих в следующее воскресенье. – Я снова читаю им краткую лекцию о необходимости соблюдать дисциплину. С особым упором на то, что если они не выполнят это задание, их уже точно никуда не возьмут.

– А может, надо припугнуть конкурентов? Ну, там… слегка подпалить, все дела, – продолжает Гамей. Я уже понял, что Гамей не просто питает пагубное пристрастие к насилию. У него явно чешутся руки и зудит в одном месте.

– Приведите побольше людей в следующее воскресенье.

– Знаешь, Тиндейл, уже как-то парит работать за так. Мы уже столько всего для тебя провернули и не получили вообще ни гроша. Я бы лучше пошел упаковщиком в “Пабликс”. Пусть даже и доллар в час… все-таки лучше, чем вообще ничего.

Гамей смотрит мне прямо в глаза, и его взгляд горит ненавистью. Ощущение малоприятное. Ну, как если бы у тебя дома жил крокодил или питон. Вроде бы все мило и славно, а потом в один прекрасный день до тебя вдруг доходит, что твой питомец подрос, и уже не получится спустить его в унитаз. Он стал большим и опасным и реально способен тебя сожрать. И он, похоже, тебя не любит.

– А какие проблемы? Потому что я сразу хочу прояснить ситуацию: если вдруг у тебя есть проблемы, я тебе искренне сочувствую. Но это, как говорится, твои проблемы.

На самом деле, мне бы стоило опасаться Гамея, потому что он может меня положить с одного удара, так что я долго не встану. Но если он меня ударит, у меня будет отличный повод не принять его в нашу мифическую международную преступную организацию. Конечно, получится не очень красиво, но я все-таки склоняюсь к тому, чтобы прибегнуть к старой испытанной технике под названием “отложим поиск решения на потом”. Только теперь, когда боссам Сиксто настал капут, мне пришло в голову, что я мог бы отделаться от диджеев, посадив их в самолет и отправив в реальную международную преступную организацию.

– Что ты, Тиндейл! Никаких проблем нет! С чего бы им взяться, проблемам? Просто нам хочется, чтобы… ну, ты понимаешь… чтобы и нам тоже было хорошо.

– Это жизнь, мальчики. Привыкайте!

По прошествии недели, а именно в следующую субботу, уже под вечер, я сижу у себя в кабинете и размышляю над двумя вопросами одновременно: почему в местной газете до сих пор не появилась статья о моем чуде и в какой ресторан пригласить старшего счетовода – счетчика поголовья, как я его про себя называю. У чиновников из счетной комиссии, составляющей список наиболее посещаемых церквей, есть свои тайные агенты, которые под видом простых горожан ходят на службы и смотрят, много ли человек собралось на богослужение. Но сейчас речь идет об официальном подсчете, о котором меня оповестили заблаговременно.

Взятка – как лесть. На нее покупаются практически все. Даже если сразу понятно, что это сплошное лицемерие в корыстных целях, нам льстит сам факт, что кто-то взял на себя труд нам польстить. То же самое относится и к взятке. Взятка срабатывает всегда. Может быть, не совсем так, как ты рассчитывал, или даже совсем не так, и в результате ты все равно не добиваешься чего хочешь, но взятка “прокатывает” всегда. Однако нужно уметь правильно дать на лапу: ненарочито, культурно и соблюдая приличия. Да, я буду всячески обхаживать старшего счетовода и постараюсь устроить все так, чтобы для него это был незабываемый вечер, но при этом мне нужно выбрать такой ресторан, где цена за бутылку вина не потревожит счетоводову совесть.

В кабинет врывается Мускат и достает пистолет из-за пояса джинсов.

Сейчас я умру.

У меня просто нет времени на сожаления или страх. Глаза щиплет от слез, но я все-таки различаю надпись на футболке Муската: “Здесь мастерски трахались лучшие телки”. Надпись, которая гарантированно исключает всякую вероятность даже самого поверхностного знакомства с представительницами противоположного пола.

Несмотря на свою монументальную глупость, Мускат все-таки сообразил, что я вожу его за нос и использую, как рабскую рабочую силу (хотя результаты его труда были в высшей степени неудовлетворительными, и будь он и вправду моим рабом, я бы давно его продал практически за бесценок или обменял бы на кофеварку). Он слишком глуп – и в данный момент слишком зол, – чтобы предвидеть последствия своих действий. Он убьет меня, точно убьет. Кстати, я думал, что это будет Гамей, но снова ошибся. Меня пристрелит Мускат, это написано у него на лице. Ну, что ж. Так тому и быть.

А потом он сникает, теряет запал.

– Я честный человек, – объявляет он.

Я пытаюсь что-то сказать, но у меня пропал голос.

– Я честный человек, – повторяет Мускат. Я по-прежнему не в состоянии участвовать в диалоге, так что я вовсе не против, чтобы он повторялся. – У меня есть права. Ты должен меня отпустить.

– Как скажешь, – хриплю я, но, наверное, слишком тихо, и меня просто не слышно. Я всегда надеялся, что в случае смертельной опасности мне хватит смелости сохранять хладнокровие, но голос явно меня подводит.

– Ты должен меня отпустить. И не вздумай меня преследовать. Я хочу, чтобы ты понял. Я выхожу из игры, насовсем. И ты должен меня отпустить. И еще дай мне слово, что не будешь меня преследовать. И не будешь пытаться снова втянуть меня в свои дела. Я обещаю, что никому ничего не скажу. Я не буду на вас доносить. Смотри, у меня рот на замке. Никому – ни слова! Я хочу просто жить и радоваться жизни. Я в любом случае выхожу из игры. И ты меня не остановишь, даже и не пытайся. Не пытайся мне помешать, иначе мне придется сделать тебе очень больно.

У меня наконец прорезается голос:

– Мускат, я всегда тебе симпатизировал. – Фраза поистине беспроигрышная. С ее помощью всегда можно слегка разрядить напряженность, даже если оба участника разговора подозревают, что это неправда. – Если ты дашь мне слово, что ты уйдешь и никогда – никогда! – не вернешься, я смогу разрулить это дело с большими боссами. В конце концов, ты еще не прошел посвящение. Вот если бы ты был допущен к секретной

информации, тут разговор был бы другой. Атак ты вполне волен уйти.

– Спасибо, Тиндейл, дружище. Ты – настоящий мужик.

Теперь я тебе по гроб жизни обязан, можешь не сомневаться. – Мускат опускает пистолет. По-моему, он сейчас разрыдается. – Может, мы как-нибудь встретимся, сходим куда-нибудь выпить? Все-таки у нас очень особенные отношения, и не хотелось бы их терять.

– Я бы с большим удовольствием продолжил наше знакомство, но для тебя это опасно.

– Понял, отвял. Прости меня, Тиндейл, я все понимаю… ты теряешь отличного бойца… и, наверное, сильно расстроился… но я нашел кое-что получше, чем махаться на улицах, добывая себе уважение и богатство. Подожди, я сейчас.

Мускат исчезает за дверью.

Я очень надеюсь, что он не вернется. Но он возвращается. Вместе с мелкой черноволосой девчонкой. Совсем молоденькой, но все же совершеннолетней.

– Это Мария.

Она пожимает мне руку. С искренней, доброй улыбкой. Похоже, приятная девочка. Я не совсем понимаю, чем ей мог приглянуться Мускат, но это не мое дело.

– Я переезжаю в Айдахо, к Марии. Будем с ней разводить кур. Это так интересно, на самом деле. Большинство людей не понимает, что интересного может быть в курах…

– Мускат, тебе действительно лучше уехать подальше от сюда.

– Ну, да. Ты когда-нибудь пробовал яйца от курицы, выращенной по старинке, в экологически чистых условиях?

– Было очень приятно с тобой познакомиться, Мария.

Мускат тянет ее за собой к двери. Наверное, надо было спросить у него про Гамея, но мне не хочется задерживать человека на пути в Айдахо. Да, иной раз такое случается: проблемы решаются сами собой.

Однако спустя две минуты Мускат возвращается:

– Тиндейл, дружище, я просто хотел объяснить, что это действительно настоящее.

– Не надо. Я все понимаю. Правда, я понимаю. – Я легонько подталкиваю его к двери, навстречу новому будущему.

– Она самая лучшая, правда. Я имею в виду… та уборщица у вас в доме, Трикси. У меня на нее сразу встало. Я прямо слюной исходил, так хотел ей заправить. А тут другое. С ней я полностью переменился. Это она меня изменила. Она у нас главная, она все решает, и, знаешь, мне это нравится. Она выбирает, как мне одеваться, она мне все объяснила. Я теперь знаю о курах, и как их разводят. Жалко, что мамы уже нет в живых. Я бы хотел познакомить ее с Марией. Но я уверен, что когда мы поженимся, мама посмотрит на нас с небес и порадуется.

Вот что удивительно: почему-то считается, что покойные родители непременно должны с умилением глядеть на тебя с небес или даже незримо присутствовать рядом, когда у тебя происходит какое-то счастливое событие: свадьба, рождение ребенка, победа любимой футбольной команды, – но при этом их никогда не бывает поблизости, когда ты бьешь слабого, или воруешь в магазине бутылку водки, или пялишь жену лучшего друга.

Я настойчиво выпихиваю Муската за дверь, но он упирается и не уходит.

– Тиндейл, понимаешь, какое дело… я думаю, ты должен знать. – Он смотрит в пол. – Гамей, он не будет вступать в вашу организацию.

– Тоже займется разведением кур?

– Нет. Он уже точно ничем не займется.

– В каком смысле?

– В смысле, он типа умер.

– Как умер?!

– Хороший вопрос, Тиндейл. Тут все зависит, с какой стороны посмотреть. Забавно, что ты упомянул про кур. По сути, он выиграл наш с ним спор. Ну, кто мужик, а кто мокрая курица. Он все доказывал, что он круче. Я был за рулем, он стоял на дороге. Я просто хотел посмотреть, как он отпрыгнет в сторону, потому что я был уверен, что он отпрыгнет. Ну, в смысле… что обычно делают люди, когда на них прет здоровенный джип?

– Стараются побыстрее убраться с дороги.

– Вот! Только он никуда не убрался. Он ехал первым, и я отпрыгнул. Потому что я понял: он точно не остановится. И я сказал себе, что тоже не остановлюсь. Он стоял на дороге. С таким уверенным видом. Ну, как будто он не сомневался, что я обязательно остановлюсь. Так и упал под колеса. С уверенным видом до самого конца. И потом тоже… ну, в смысле, даже когда он уже не дышал, вид у него был уверенный. Я так на

него разозлился! Убил бы на месте! Я потом целый день просидел в полицейском участке, объясняя, как так получилось.

Если бы он не лежал на проезжей части посреди шоссе, где вообще не должно быть никаких пешеходов… и не будь он накачан кислотой и коксом по самые уши, я бы сейчас куковал в тюряге, точно тебе говорю. И можно было бы распрощаться с Айдахо и новой жизнью.

– Как… неудачно. – Я тщательно подбираю слова, потому что у меня все равно не получится изобразить истинное сожаление. Я считаю, что это нечестно: врать больше, чем необходимо. Интересно, а Мускат сказал мне всю правду об этом не счастье с Гамеем?

– Да, может быть, он был и круче меня, но не круче, чем “Дженерал Моторс”.

Я крепко жму руку Мускату, типа: “Всего хорошего и удачи”, – и он наконец-то уходит. Наслаждаясь непривычным для себя ощущением, когда все получается именно так, как ты хочешь, я сажусь за стол…

Вы не поверите, но минут через пять Мускат снова врывается ко мне в кабинет и сует мне фотографию с изображением курицы:

– Красный род-айленд. Нет, правда, попробуй.

Теперь он уходит уже насовсем.

Яркий свет. Много света. Это больше похоже на гала-концерт или на церемонию вручения “Оскара”, но уж никак не на церковную службу. Меня поражает количество народа. Причем, судя по виду, в основном это люди вполне успешные. Не какие-то жалкие безвольные неудачники, недовольные жизнью, как это обычно бывает во всякой религии. А здесь только прожекторы и акустическая система стоят раза в два больше, чем все достояние Церкви тяжеловооруженного Христа.

Это донельзя обидно и вообще возмутительно. И особенно, если учесть, что все это великолепие располагается буквально в двадцати шагах от нашей двери. Прямо какое-то издевательство! Я даже подумал, что стоило открыть нашу церковь – распахнуть двери в прямом и переносном смысле. И тогда кто-то из их прихожан наверняка завернул бы к нам, пусть даже и по ошибке.

Я протискиваюсь сквозь плотные ряды машин на стоянке и захожу внутрь. Вернее, внутрь меня вносит людской поток. В вестибюле висят огромные плакаты. На одном из плакатов написано: “Роскошь – бесплатно!”. Это не навязчивая реклама с целью продать товар. Это насильственная раздача слонов. Я вхожу в зал и вижу Локеттов. Они сидят в первом ряду вместе с Эстер, их трехлетней дочуркой.

Надо признаться, я подумывал о том, чтобы им позвонить. Но потом испугался. Побоялся услышать дурные известия. Эстер выглядит вполне здоровой, но безысходность на лицах ее родителей наводит на мысли, что все по-прежнему плохо. В проходе рядом с Локкетами сидят четверо инвалидов в колясках. И вообще зрители в первых рядах явно не отличаются завидным здоровьем. Такое впечатление, что их привезли сюда прямо с больничных коек.

Это беспроигрышный вариант. Даже если кто-то из них не дотянет до завтрашнего утра, ты все равно прослывешь человеком добрейшей души, который сочувствует недужным и слабым и утешает их в горестях и печалях – да и кто там помнит в лицо всех больных?! С другой стороны, если кто-то излечится от паралича или конечной стадии рака силой собственной воли, ты сорвешь большой куш, приписав это чудо себе. Все дело в процентном соотношении. Тут действует тот же закон вероятности, который всегда дает шанс на успех: например, если ты клеишься к девушкам на вечеринке, надо стараться охватить по возможности больше девиц, потому что хотя бы одна из них непременно напьется, или отчаянно заскучает, или ухватится за единственную возможность подцепить мужика – и согласится пойти с тобой.

Я лично считаю, что нет ничего недостойного в том, чтобы вводить в заблуждение здоровых, дееспособных людей. Они дают тебе деньги, ты даешь им иллюзию. Вполне справедливый обмен. Тем более, что хорошая иллюзия – это красиво и интересно. Но откровенно обманывать больных и слабых – это, простите, уже паскудство.

Я машу рукой Рейнольдсам. Они машут в ответ, но как-то натужно и сковано. Как обычно ведут себя люди, когда их застали со спущенными штанами. Вирджиния хмурится и вертит в руках свой блокнот. Она мне ни разу не перезвонила. Я ждал, когда же появится ее статья. Ждал день, потом – еще день. Ничего. Я плюнул и сдался? Ни в коем случае! Я позвонил Вирджинии. Потом позвонил еще раз. И еще. Однажды я даже застал ее дома, но она мне сказала, что не знает, когда будет статья. Редактор пока молчит. Так она мне сказала. А могла бы и просто послать подальше.

Я звонил ей еще три раза. Оставил три сообщения на автоответчике. Одно сообщение еще можно пропустить. Или просто о нем забыть. В напряженные дни можно забыть и о двух сообщениях. Если ты звонишь человеку четыре раза и каждый раз оставляешь сообщения на автоответчике, ты рискуешь показаться излишне навязчивым. Поэтому я оставил ей три сооб-щения. Но она так и не перезвонила.

Я плюнул и сдался? Нет! Я позвонил на местное радио и телевидение. Пообщался с несколькими журналистами, которых вроде бы заинтересовала моя история. Но освещения в СМИ так и не состоялось. Я сделал заказ в типографии. Мне напечатали листовки с рассказом о моем воскрешении из мертвых. Я раздал эти листовки своим прихожанам на воскресной службе. И опять – тишина.

Такое впечатление, что сестры Фиксико раздают всем желающим деньги бесплатно. Я замечаю Джорджию в паре рядов впереди. В “Храме беспредельного изобилия” нет проблем с прозрачными майками. Рядом с Джорджией сидит Луис.

Я проиграл. С точки зрения представителей прессы мое чудо не дотянуло даже до объявления о пропавшей собаке. Все мои прихожане сбежали в другую церковь. Я проиграл. Это конец. Но мне уже все равно. Мне все равно, потому что у меня есть характер и гордость, как подобает мужчине. И я смогу продержаться пару часов. А рыдать и подумывать о самоубийстве я буду завтра.

Часто бывает, что, вспоминая о прошлом, ты понимаешь, где именно был неправ, и в чем заключалась твоя ошибка. Но иногда ты оглядываешься назад и не можешь понять, почему у тебя ничего не вышло. Что я сделал не так? Почему не сумел удержать свою паству, не говоря уж о том, чтобы ее приумножить?

Что хуже: проиграть с треском или быть на волосок от победы и все-таки остаться ни с чем? Даже будучи опытным специалистом по неудачам, я не знаю ответа на этот вопрос. Когда проигрываешь подчистую, и особенно если тебе ненавязчиво дали понять, как ты ничтожен и никому не интересен – да, это больно и унизительно, но потом боль проходит, и можно забыть обо всем и жить дальше. Но если ты не дотянул до победы совсем немножко, ты потом будешь долго терзаться вопросом: “А если бы?..”

Мне машет какой-то парень. Приглядевшись, я узнаю Глиста, молодого бомжа, который совсем на бомжа не похож. Прежде всего потому, что он осознает этот мир и себя в этом мире – в отличие от остальных бездомных, которые ходят с рассеянным, отсутствующим видом, словно они вообще где-то не здесь.

Я подхожу к нему, мы пожимаем друг другу руки. У него на удивление чистая рука. Я бы даже сказал, безупречно чистая. Я сажусь рядом с ним, потому что святой человек должен быть рядом с несчастными, сирыми и убогими. Хотя этот парень совсем не похож на несчастного, сирого и убогого. Наоборот, он одет чисто и элегантно. Его рубашка при ближайшем рассмотрении оказывается чуть ли не шелковой. От него пахнет душистым мылом или каким-то одеколоном.

Я сажусь рядом с Глистом, хотя у меня появляется мысль из серии: “Скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты”. Посмотри, кто сидит напротив тебя за столом в гостях, и сразу будет понятно, кто ты. У меня был сосед, что называется, преуспевающий человек, и несколько раз я пытался зазвать его в гости. Он никогда не отказывался, но ни разу ко мне не пришел.

И все-таки странно. Глист как-то уж слишком ухожен. Его рубашка совсем-совсем новая, явно куплена чуть ли не сегодня утром. Видимо, дни его бомжевания благополучно закончились. Я уже собираюсь спросить его, отчего вдруг такая разительная перемена, но тут свет в зале гаснет, и начинается представление.

Звучит приятная музыка, и я понимаю, что не стоит даже пытаться соперничать с этим великолепием. Нас с иерофантом не просто обошли на круг и оставили далеко позади. Мы вообще недостаточно хороши для того, чтобы с нами соревноваться.

Проповедник выходит на сцену и начинает вещать. Отличная дикция, белоснежные зубы, великолепный костюм. Сами сестры Фиксико, Марджи и Арджи, сидят в глубине сцены на “тронных” креслах и взирают на происходящее. Вообще-то я подозревал, что этих милых старушек нанял такой же деятель, как я – только более предприимчивый, беспринципный и не-разборчивый в средствах, – чтобы они изображали двух добрых бабушек, которые вяжут крючком, заваривают чаек и старательно делают вид, что жизнь прекрасна и удивительна. Но теперь я вижу, что ошибался.

Декорация – как раз проповедник, а старушки – реальная сила. Они из тех редких людей, которые сразу же располагают к себе, даже если ты не обмолвился с ними ни словом. Они излучают радушие и доброту (а это всегда согревает душу, когда ты встречаешься с такими людьми, вот только по-настоящему добрые люди, как правило, не имеют ни денег, ни власти). А есть еще люди, которые просто сочатся злобой. Но там все тоже неоднозначно.

Сестры Фиксико меня пугают.

Хрестоматийные добрые бабушки в толстых очках в роговой оправе – их глаза как-то странно блестят. Как глаза хищных насекомых. Эти милые старушки сожрут тебя заживо, причем безо всяких эмоций. Они затеяли все это не для того, чтобы просто обманывать наивных беспозвоночных… здесь есть что-то еще. Не просто бесчестное и непорядочное, а по-настоящему нездоровое. И что еще интересно: никто, кроме меня, этого не замечает.

Люди слушают проповедь с восхищением и уважительным вниманием, и я уже начинаю сомневаться в правильности собственных суждений, как это бывает всегда, когда твое мнение резко расходится с мнением абсолютного большинства.

– Бог говорил с Марджи и Арджи, – объявляет проповедник.

Хороший ход. Этак фамильярно, как бы даже вскользь упомянуть громкое имя. Бог говорил. Сам Господь всемогущий, мой близкий друг, частенько заходит ко мне поболтать о житейских делах. Господь всемогущий дает мне полезные советы. Говорит мне, что надо делать. И что сказать вам, чтобы вы все это делали и жили правильно. И самое главное, всякие возражения заведомо обречены на провал. Да, ты ничем не докажешь, что Бог действительно с тобой говорил. Но ведь и никто не докажет, что Он с тобой не говорил. Всякое в жизни бывает. Например, выйдешь в булочную на углу и встретишь там знаменитого киноактера. Вероятность, конечно, мала. Но она существует.

– Бог сказал сестрам, что они обладают особым даром. Бог сказал, что они обладают талантом помогать другим.

Велико искушение встать и выкрикнуть: “Я этого не говорил!” Но это будет неверная тактика, которая сразу поставит крест на моей карьере Господа Бога.

– У сестер Фиксико были соседи, такие же, как большинство из вас, – продолжает вещать проповедник. – Они беспокоились о неоплаченных счетах, переживали за близких, тревожились за собственное здоровье. И сестры принялись помогать этим людям. Помогать своей верой. Теперь у этих соседей есть все, а сестры Фиксико готовы открыть вам свой главный секрет.

Это известный рекламный трюк. Когда ты говоришь, что владеешь каким-то секретом и готов рассказать о нем всем и каждому, это вовсе не значит, что ты и вправду откроешь какой-то секрет. Но если сделать все правильно, люди поверят, что этот секрет существует, и что им действительно выпало редкое счастье приобщиться к некоей тайне, известной лишь посвященным. Проповедник садится на стул. Снова играет приятная музыка, причем играет “вживую”. Камерный хор и ансамбль из пяти музыкантов. Это очень хорошие музыканты. Я невольно притоптываю ногой в такт мелодии.

Потом музыка умолкает, и на сцену выходит Герт. Он рассказывает о своем суде с кофейной кружкой. Вполне очевидно, что он не чувствует себя виноватым, что переметнулся в другую церковь. Он доволен и счастлив.

– Благодаря сестрам Фиксико мои дела пошли в гору, а сердце переполняется радостью. Я даже не знаю, как мне их благодарить.

Глист наклоняется и шепчет мне на ухо:

– Они – зло в чистом виде.

Теперь Глист мой друг. Друг навек. Меня восхищает его рассудительность. Меня восхищает уверенность, с которой он произнес эту фразу. Получилось так емко и так лаконично. Лучше уже и не скажешь. Мы сидим до конца действа, а потом вместе выходим.

– Нам надо поговорить. Может, зайдете ко мне? – предлагает Глист.

Я соглашаюсь. Все равно у меня нет никаких других дел. Удача явно улыбнулась Глисту. Мы садимся в машину (старая, раздолбанная колымага, но тем не менее это машина) и едем на пляж. А вернее, на один из великого множества крошечных искусственных островков, отданных под жилые застройки. Охранник выходит из будки и поднимает шлагбаум. Мы проезжаем на охраняемую территорию.

Что происходит?

Мы подъезжаем к красивому частному дому. Видимо, Глист устроился сторожем у каких-нибудь богатеев. Или, может быть, он тут живет в качестве приживальщика и в буквальном смысле слова рвет задницу ради куска хлеба и крыши над головой. В общем-то это не самый богатый дом из тех, где мне приходилось бывать, но и далеко не самый бедный. Три спальни, но зато очень просторные. Элегантная мебель, на стенах – яркие, броские картины. Сад, дощатая пристань, моторный катер. Будь у меня такой дом, я бы заперся в нем и скакал бы от счастья всю оставшуюся жизнь.

– А чей это дом?

– Мой, – отвечает Глист. Горничная предлагает напитки. – Надеюсь, вас не особенно беспокоят вопросы честности или нечестности.

– Нет, не особенно.

– В свое оправдание скажу лишь одно: когда я был бездомным, я действительно был бездомным. То есть, все было честно. А этот дом я купил в прошлом месяце.

– Выиграли в лотерею?

– Нет, я родился в богатой семье. Даже когда я жил на улице, у меня были деньги, просто я ими не пользовался… Даже не прикасался к ним, да. Я всегда был богат, просто до неприличия богат. Вам, наверное, будет смешно, но мне было действительно любопытно, как люди будут ко мне относиться, если у меня нет денег.

– Как к дерьму на лопате?

– Вот, вы все понимаете. Но это было… полезно и познавательно. Убежать от себя, от привычной жизни.

– Вы действительно жили на улице?

– О, да. Два месяца. – Глист отпивает коктейль из своего бокала. Это очень хороший, мастерски приготовленный коктейль. У меня точно такой же, поэтому я знаю, о чем говорю. – Могло быть и хуже. По крайней мере у нас тепло, и ты не рискуешь замерзнуть насмерть. И у меня была теплая куртка. Но поначалу мне было трудно. Помню, однажды ночью я проснулся оттого, что на меня кто-то ссыт. Еще один бомж. Во всем Майами он не нашел другого места, где можно отлить. Кроме как на меня. Вот так я и жил. Пару раз я едва не сломался. Если бы у меня при себе были деньги или кредитка, я бы точно пошел в отель. Когда я вернул вам бумажник, я плакал. Буквально рыдал. Но все равно… это было очень познавательно.

– Что именно?

– Как быстро ты ко всему привыкаешь. На удивление быстро. Не умываться. Не мыться. Когда после всей эпопеи с бомжами я в первый раз принял нормальную ванну, на воде была корка грязи. Как болотная ряска. Кажется, там даже были какие-то водоросли. В общем, я понял, что мне больше нравится, когда меня любят не за красивые глаза, а за туго набитый кошелек. Но я хотел поговорить о другом. Хочу предложить вам

работу. Надеюсь, вас не оскорбит предложение высокооплачиваемой работы?

– Что за работа?

– Я хочу, чтобы вы… как бы это получше сказать? С точки зрения сочувствия и помощи ближнему, эта работа идет вразрез с каким бы то ни было сочувствием и великодушием. Мне бы хотелось, чтобы вы… я попробую подобрать верное слово… чтобы вы уничтожили сестер Фиксико.

– Водить машину, – говорит Дейв. – Большинство из нас никогда не задумывается, что это значит – водить машину.

Для большинства из нас автомобиль – никак не роскошь, а насущная необходимость. Без автомобиля мы вообще никуда. Но никто не задумывается, что машина – смертельно опасная штука. Такая же опасная, как “кольт” сорок пятого калибра. Нет, не как “кольт”. Как М16. “Кольтом” не разорвешь человека на две половины. Смерть и увечья. Взять хоть войну во Вьетнаме. Война класса люкс, пятизвездочная война. Танки, самолеты… Десять лет боевых действий, пятьдесят тысяч погибших американцев, вся эта шумиха, сыр-бор, тарарам… Ежегодно на дорогах Америки в автоавариях гибнет не меньше людей. И ничего. Все молчат. Никто не устраивает демонстрации протеста.

Мы идем по Коллинз-авеню, в тихом безлюдном квартале. Идем на выставку картин подруги троюродного брата Дейва. И вдруг из-за угла выходит мужик. Кроме нас троих, на улице нет ни души. Во всяком случае в пределах трех-четырех кварталов. Я всерьез опасаюсь, что нас опять будут грабить, но при ближайшем рассмотрении выясняется, что потенциальный грабитель – низкорослый тщедушный дедок, опирающийся на палочку.

Мы подходим поближе, и теперь я вижу, что дедок одет в облегающую майку без рукавов. О вкусах, конечно, не спорят, но когда тебе хорошо за восемьдесят, я считаю, не стоит носить одежду, которая привлекает внимание к твоим иссохшим морщинистым рукам. В этом возрасте пора бы подумать и о душе. Мы уже собираемся пройти мимо, как вдруг дедок хрипло кричит:

– Гоните деньги, придурки!

Дейв выразительно смотрит на меня.

Дедок еле держится на ногах. Кажется, он еще и слепой на один глаз. Зубов во рту не наблюдается. С виду ему уже под девяносто. И он явно не отличался высоким ростом и крепким телосложением даже в расцвете лет. А теперь и вообще высох, как мумия. Мы аккуратно обходим его, а он надрывно кричит нам вслед:

– Гоните деньги, уроды. Если вы не дадите мне денег, я скажу фараонам, что вы меня ограбили. – Он достает из кармана вставную челюсть с трещиной посередине, как будто ее разбили кулаком. Потом падает на землю и громко кричит. Зовет на помощь.

Дейв лезет в карман, вынимает бумажник и бросает его дедку.

– Вот скажи, что со мной не так? – задает он риторический вопрос.

– Вы просто слюнтяи. Вообще даже не мужики. Даже не можете посмеяться над тем, как отколошматили старого пердуна.

Мы идем дальше.

– Что? – говорит Дейв. – Ты думал, я стану с ним драться?! Большое спасибо. Жена говорит, что я сам нарываюсь. Я ее спрашиваю: “Что значит, сам нарываюсь?!” А она: “Раз тебя постоянно грабят, значит, ты делаешь что-то такое, что привлекает грабителей”. “Что я такого делаю? Вот скажи, что я делаю, что привлекает грабителей”. А она говорит: “Я не знаю, что именно. Но ведь что-то же их привлекает. Иначе тебя бы не грабили, правильно? Так что ты прекращай, пока тебя вообще не прибили”. Принимать все, как есть – это полезное умение.

Но и опасное тоже. Потому что принять – это часто почти то же самое, что уступить. Ты принимаешь, ты уступаешь и в итоге сдаешься. Поэтому тут надо быть аккуратнее. Но есть вещи, которые надо просто принять и смириться. Например, я смирился с тем, что не сумел спасти брата. И с тем, что меня постоянно грабят. Видимо, я таким уродился. Да.

Дейв говорит, что отныне и впредь будет носить с собой второй бумажник с просроченными кредитными картами и гаитянскими банкнотами на общую сумму в два цента максимум.

– Я даже подумывал обзавестись портфелем “с сюрпризом”. Ну, знаешь… когда грабителя бьет током. Или ему отрывает пальцы. Мне очень нравилась эта идея. Ба-бах – и нет пальцев! Но вместо такого портфеля я сделал карточки. И кладу их в бумажник. Вот, смотри.

Он протягивает мне карточку.

“Ты на неверном пути. Ты думаешь, что продвигаешься вперед. Но на самом деле стоишь на месте. Ты крадешь не у других – ты крадешь у себя. Ты крадешь свое будущее. Приходи в Церковь тяжеловооруженного Христа. Мы знаем, как тебе помочь”.

– М-да, на месте грабителя я бы очень удивился…

– Ну, ты же хотел привлечь в церковь побольше народу. – Дейв смотрит на океан. На горизонте маячит большой корабль, почти неразличимый на таком расстоянии. – Вопрос выживания. Его важность явно переоценивают.

Он отдает мне мою долю последнего выигрыша.

Теперь я работаю на сестер Фиксико. Стою перед входом в “Омни”, проигрываю на магнитофоне кассету с записью их обращения и раздаю прохожим рекламные листовки. При этом втайне надеюсь, что ко мне подойдет полицейский и прогонит отсюда взашей. Но, к несчастью, служителей культа у нас принято полностью игнорировать.

– А вы сами-то в это верите? – интересуется кто-то из тех, кому я пытаюсь всучить листовку.

На язык так и просится: “Разумеется, нет. Каким надо быть идиотом, чтобы поверить в такую бредятину?! И, да, я полностью с вами согласен, этой бумажкой даже не подотрешь себе задницу. Потому что она слишком плотная”. Но я, конечно же, сдерживаю свой порыв и говорю:

– Пусть этот день принесет вам удачу и прибыль, сэр.

Я говорю это искренне. У меня замечательное настроение. И мне действительно хочется, чтобы этот день принес людям удачу и прибыль. Но только не сестрам Фиксико.

На самом деле меня подмывает устроить открытую диверсию в войсках Фиксико, но я снова сдерживаю свой порыв. А то неровен час кто-то окажется поблизости… Например, Кэлвин, наш бригадир. Кэлвин – прирожденный подхалим. Пресмыкающееся животное. Вечно на четвертых-пятых ролях. Выше по вертикали управления ему не подняться. Потому что он просто не справится. Но ему нравится командовать и брать на себя не особо большую ответственность. Таким образом он ощущает свою сопричастность к великому делу. Я думаю, он был бы счастлив, работая в банке менеджером низшего звена или стреляя в затылок пленным, захваченным в ходе какой-нибудь локальной войны между национальными группами, но обстоятельства привели его в войско сестричек Фиксико, где он дослужился до бригадира, надзирающего за работой простых солдат – то есть, нас, уличных рядовых.

Кэлвин сразу же сделал мне выговор, что я как-то не так стою. “Не так стоишь!”, – рявкнул он. Я расправил плечи, решив, что ему не понравилось, как я горблюсь. Хотя я не горбился. “Не так стоишь!” Я еще больше отвел плечи назад, аж прямо весь выгнулся. Грудь колесом, все дела.

Первое правило успешного руководства гласит: нужно четко и ясно разъяснить подчиненным, что именно ты от них требуешь.

– Не так стоишь! – надрывается Кэлвин. Некоторые почему-то уверены, что “громче” значит “яснее”. Очень хочется дать ему в репу. Но я все-таки кое-чему научился. Например, работать с людьми, которых искренне ненавижу. Кстати, очень полезное умение.

Он тычет пальцем в мою левую ногу.

– Выпрями вот эту ногу.

Вообще-то, на этой ноге я стою, так что она прямая по определению. Я пытаюсь распрямить ее еще больше, но ничего не происходит, потому что это физически невозможно: выпрямить ногу, которая и без того прямая.

– Я сказал, выпрями ногу! – орет Кэлвин.

Я не могу ее выпрямить еще больше, к тому же, насколько я вижу – а это все-таки мои ноги, так что мне всяко виднее, – она согнута не больше, чем правая.

Я улыбаюсь. Всегда улыбайся. Я не понимаю, почему Кэлвин орет на меня благим матом. Бомжи, которые работали на бабулек Фиксико в самом начале, они вообще не умели держаться по-человечески – в смысле осанки, походки и прочего, – спотыкались на каждом шагу, падали на тротуар, ничуть не стесняясь, чесали яйца и ходили в засохшей блевотине с головы до ног. Это что, новая политика режима Фиксико, или травля отдельно взятого меня? Может быть, я им не подхожу? Может, они хотят от меня избавиться? С чего бы Кэлвин ко мне привязался? Это же просто смешно! Даже в армии никого не заботят прямые ноги. Во всяком случае не до такой степени.

Во мне медленно закипает злость. Да и кого бы не взбесил откровенный наезд со стороны неудачливого адвоката по имени Кэлвин, слабовольного недоумка на десять лет младше тебя, настолько тупого, что он принимает сестричек Фиксико всерьез?! И вот это дремучее чмо еще будет на меня орать?!

Но я не бью ему морду. Я не пытаюсь с ним спорить. Я улыбаюсь. Улыбаюсь вполне даже искренне, потому что пообещал себе, что, когда все закончится, я не поленюсь разыскать Кэлвина. И вот тогда я его изобью от души, цинично и злобно. Может быть, даже ногами. В конце концов, надо же доставлять себе маленькие приятности. Как-то себя вознаграждать. Я не хочу ненавидеть еще и Кэлвина. Мне и так есть, кого ненавидеть. Претендентов достаточно. Но иногда надо сделать над собой усилие и принять вызов. Пока Кэлвин выговаривает мне в том смысле, что я неправильно держу руки, я улыбаюсь и представляю себе, как он будет рыдать и молить о пощаде.

Кэлвина трудно не заметить: он очень высокий и всегда ходит в темных костюмах, даже в такую жару. Я смотрю по сторонам. Кэлвина нигде не видно, что не может не радовать.

Я стою перед входом в “Омни”, наблюдаю за птицами. Сидят на крышах, греются на солнышке – красота! И тут подъезжает черный лимузин. Останавливается напротив, на той стороне улицы. Стекло в окне опускается, и я вижу одну из сестричек Фиксико. Она внимательно смотрит на меня.

Думаю, это Марджи, которая старшая. Хотя их практически невозможно различить – даже вблизи, потому что они одеваются одинаково и носят одинаковые прически. Но Марджи чуть толще, и у нее более обвислые щеки.

Мне кажется, или она и вправду что-то подозревает? Наверняка задается вопросом, почему я согласился пойти к ней чуть ли не мальчиком на побегушках. Я бы на ее месте сразу же заподозрил неладное: с какой такой радости под-иерофант другой церкви вдруг переметнулся к явным конкурентам? Но я хорошо исполняю свою работу. Делаю в точности то, что мне говорят. Я, наверное, самый вменяемый и наиболее квалифицированный раздатчик рекламных листовок во всей империи сестер Фиксико. Марджи, она далеко не дура. Она понимает, что здесь есть какой-то подвох, и наверняка наблюдает за мной – ищет, к чему бы придраться. Но придраться как раз и не к чему. Я всегда был хорошим работником. Может быть, не самым лучшим, но и не самым плохим. А сейчас я еще и стара-юсь. Очень стараюсь.

Лимузин едет прочь. Марджи чует опасность, но не может ее разглядеть. Сестры Фиксико не знают, в чем заключается мой главный талант. Я – прирожденный деструктор. Одним только своим присутствием я могу уничтожить любую организацию, на которую работаю. Но, к счастью, это неявный талант, и его очень непросто разглядеть.

Разумеется, я не смогу ничего доказать, но результаты говорят сами за себя. “Разогнать” прихожан Церкви тяжеловооруженного Христа – само по себе невеликое достижение, но развалить крупную международную преступную организацию меньше, чем за полгода – это действительно очень неплохо. Большие боссы в своих одиночках в Боготе уже, наверное, отчаялись понять, на чем же они прокололись. Может, они выделяли недостаточно средств на подкуп политиков и нужных людей? Или их “сдал” кто-то из своих? Или они наступили кому-то на больную мозоль? И они никогда не додумаются, что их загубил никому не известный курьер из Майами, выполнявший редкие разовые поручения. Да, я не спорю, чтобы развалить компанию, торговавшую осветительными приборами, мне потребовался не один год, но скорее всего мне тогда приходилось преодолевать противодействующее везение моих более удачливых сослуживцев.

Я никуда не спешу. Все равно у меня нет никаких других дел.

Так что теперь я сдаюсь. На самом деле это вовсе не грустно. Наоборот, даже радостно. Я уже смирился с тем, что мне не стать Господом Богом. Я еще не знаю, что буду делать, но одно знаю точно: я не буду предпринимать никаких действий исключительно ради того, чтобы утешать себя мыслью, что я не сижу сложа руки, а делаю хотя бы что-то. Моя задача на данный момент – разобраться с сестрами Фиксико. Говорят, что любовь окрыляет и придает человеку силы. Однако ненависть тоже поддерживает и питает, пусть даже потом иногда проявляются малоприятные побочные действия.

Сестры Фиксико начинали в Лос-Анджелесе. Потом потихонечку перебрались на восток, охватили Нью-Мексико, Техас, Луизиану, Тампу и теперь вот Майами, таинственным образом приобретая влияние и наращивая капитал по пути. Глист видел, как они обращаются с бездомными, и это повергло его в тихий ужас. Равно, как и их философия “отдавай, чтобы получить больше”, которая в приложении к подчиненным означала исключительно “отдавай”. Глист пару дней проработал на сестер Фиксико включальщиком-выключальщиком магнитофона на улице, после чего был уволен.

– Мне сказали, что я задаю слишком много вопросов, – объяснил мне Глист. – А я задал только один вопрос: “На что идут деньги?”

Глист рассказал мне, что парня, который не вернул магнитофон (это самые дешевые модели, так что их вряд ли выгодно перепродашь), потом нашли мертвым. Разумеется, у тех, кто живет на улице, средняя продолжительность жизни будет явно поменьше, чем у обычных граждан, и тем не менее…

– Я думаю, вы понимаете, что если вы мне поможете в это деле, я в долгу не останусь, – сказал мне Глист. – Ну, знаете, как говорится, всякий труд должен быть оплачен. И оплачен достойно.

– Если честно, не знаю. Мне еще никогда так настойчиво не предлагали высокооплачиваемую работу.

– Так вы принимаете мое предложение?

– Нет.

Я объяснил Глисту, что меня нельзя привлекать напрямую. Ну, если он хочет осуществить свои планы по уничтожению сестер Фиксико. Я буду действовать в одиночку, в качестве ходячего проклятия, и подряжусь поработать на сестер Фиксико как бы по собственной инициативе.

– Я не понимаю, – нахмурился Глист.

– Это не важно. Мы всегда гордились, что не идем ортодоксальным путем в Церкви тяжеловооруженного Христа. Но я знаю, как применить ваши деньги с пользой.

Я объяснил Глисту, что его деньги можно пустить на поддержку иерофанта, на рекламу ЦВХ, и самое главное – на то, чтобы вырвать Локкетов и Эстер из цепких лапок сестер Фиксико. Глист связался с каким-то известным нью-йоркским врачом, который считается лучшим в стране специалистом по лейкемии. Если кто-то и может помочь Эстер, так только он. И к тому же Нью-Йорк далеко от Майами.

Я специально стою на солнце. Мне действительно это нравится.

– Хочешь об этом поговорить? – спрашивает Сиксто.

– Нет, не хочу, – отвечаю я.

– Точно?

– Точно.

– Может быть, я посоветую что-нибудь дельное.

Сиксто ужасно доволен собой. Теперь он у нас дипломированный психотерапевт, что бы это ни значило. Он убирает в картонные коробки свою лучшую посуду и ждет не дождется, когда можно будет заняться практикой.

– Мне не нужны дельные советы. Мне нужна новая жизнь.

– Может быть, я смогу сделать так, чтобы ты взглянул на свою жизнь по-новому.

– Сиксто, я тебе очень признателен за предложение. Но есть одна небольшая проблема… я не такой идиот, чтобы верить в подобный идиотизм.

Сиксто задумчиво смотрит на пустые коробки и на оставшиеся безделушки. Мы редко приходим домой. Мы приходим к собранию мебели, среди которого спим. К вещам, собирающим пыль. Для большинства из нас “дом” – это коллекция любимых пылесборников. Я ни в коем случае не иронизирую. Мне бы тоже хотелось, чтобы у меня была своя коллекция вещей, к которым можно было бы возвращаться. Это действительно греет душу. Даже больше, чем мы готовы признать.

Постоянные неудачи – это, по сути, норма жизни. Прежде чем сдаться, ты еще как-то пытаешься что-то сделать. Хотя бы перебороть свою лень. Но невезение не переборешь при всем желании. Клуб неудачников – это всемирная организация. Большинство наших попыток кончаются неудачей. И все успешные попытки в конечном итоге тоже кончаются неудачей. Просто ты забываешь об этом, окрыленный успехом. У меня была соседка – владелица небольшой фирмы, торгующей по почтовым заказам. Я не помню точную цифру, но, кажется, она говорила, что, если они получают ответ от 0,1 % всех получателей рекламных писем, это уже хорошо.

Входит Напалм. Я внимательно смотрю на него. Ничего.

– Привет, Напалм, – говорит Сиксто. – Мы как раз обсуждаем будущее человечества. У человечества нет надежды.

Эта фраза вообще ничего не значит. С тем же успехом он мог бы сказать: “А ты заметил, что у меня на лице есть нос?”

Напалм открывает холодильник, достает ананасовый сок. Переливает в большой бокал. И уходит к себе. Не проронив ни единого слова.

– Расскажи о своей самой безумной любви, – просит Сиксто.

Даже не знаю, почему я ему отвечаю. Может быть, он и правда неплохой психолог. Или просто умеет “разговорить” человека.

– Она была совершенно безумной.

– А какая она была, эта женщина? И как все закончилось? И почему?

– Она была очень красивая. И умная. И у нее был восхитительный нос. Просто великолепный нос.

– И?..

– Она переехала в другой город. Я написал ей длинное письмо. О своей совершенно безумной любви. На хорошей, дорогой бумаге. Я написал… и это была центровая фраза… я написал, что из миллиардов людей на планете я выбрал именно ее.

– И что было потом?

– Письмо до нее не дошло. Вернее, дошло с опозданием.

Мама пересылала ей почту. Но забыла письмо у себя в машине. Оно почти год пролежало в бардачке, а потом мама его нашла и переслала предмету моей любви. Она мне позвонила. Ну, эта женщина. Моя безумная страсть. И сказала, что ей было очень приятно прочитать это письмо. – И?..

– Я уже был женат. Она позвонила через два дня после свадьбы.

– Как-то ты слишком легко сдаешься.

– Я не сдавался. Я говорил с ее мамой. “Вы получили мое письмо?” “Да, конечно”. “Вы переслали его своей дочери?” “Да, конечно”. Я думал, она получила письмо. Просто ей это было не нужно.

– Я бы взбесился.

– Я и взбесился. Помнится, я жутко злился. Мы всегда жалеем о несбывшемся. Вся наша жизнь – это сотни упущенных возможностей, и мы всегда задаемся вопросом, а как бы оно повернулось, сложись все иначе? Но теперь я утешаюсь мыслью, что пути, по которым мне не случилось пройти, наверняка были бы не лучше тех, по которым я все-таки прошел.

– И что, мысль действительно утешает?

– Меня утешает.

Сиксто вынимает из шкафа длинную стальную штуковину, какое-то навороченное кулинарное приспособление непонятного назначения. Наверняка недешевое.

– Знаешь, что самое страшное? Я не только не помню, когда и зачем покупал эту дуру. Но я даже не знаю, для чего оно нужно.

Он бросает стальную штуковину в коробку, а я тихо радуюсь, что у меня нет практически ничего из вещей.

– Так ты узнал некую жизненно важную истину, которой хочется поделиться со всеми и каждым? – интересуюсь я.

– Ты имеешь в виду, чтобы я описал весь свой опыт… все тридцать два года жизни на этой планете в одном предложении? Ну, как если бы мне дали десять секунд, чтобы сообщить человечеству некую вселенскую истину?

– Типа того.

Сиксто пару секунд молчит, размышляет. А потом выдает:

– Кошки, как правило, не любят, когда их сушат в микроволновке.

Глава 12

– Вы – дешевый извращенец. У вас явная склонность к дешевым извратам, а вы смеетесь, – говорит проходящая мимо женщина, по виду которой явно не скажешь, что она вообще может знать такие слова. Хотя, может быть, у ее мужа извраты как раз дорогие – кто знает?

– Нравственные нормы, они для того и нужны, чтобы их нарушать, – отвечает ее спутник.

Поскольку из всех уличных зазывал, работающих на сестричек Фиксико, я очень быстро стал лучшим по сбору пожертвований, меня повысили и перевели в Саут-Бич.

Кэлвин жутко взбесился по этому поводу, но деньги есть деньги, и Кэлвин к тому же не знает, что мне редко когда подают на улице. Деньги в ящике для пожертвований – я их докладываю из собственного кармана. И не сказать, чтобы докладываю помногу. Тем более в этом смысле у меня нет никаких конкурентов: подавляющее большинство так озабочено своим кошельком, что они скорее сожрут долларовую бумажку без соли, чем кому-нибудь ее отдадут.

Плюс к тому деньги, которые я вкладываю в сестер Фиксико, в конечном итоге загубят их дело. Потому что они побывали в руках у Тиндейла и, соответственно, протиндейлились. Повезет ли мне с невезением? Или не повезет с везением? С какой стороны лучше смотреть на проблему? Кэлвин явно пытается меня “подловить”. Все ищет, к чему бы придраться, вот только придраться-то не к чему. Нормально делать свою работу – это весьма изощренный и действенный способ досадить начальству. Когда ты делаешь именно то, что тебе говорят, это доводит начальников до безумия. Разумеется, не всегда и не всяких начальников. И тем не менее…

Кстати, я не считаю, что зря трачу время. Я загорел дочерна, и у меня в кармане лежит листок, на котором записан домашний адрес Кэлвина. Меня греет мысль, что я знаю, где его найти.

Если вам поневоле приходится часами болтаться на улице, самое лучшее место для таких вынужденных прогулок – это, конечно же, Линкольн-роуд. Интересные с виду прохожие, хорошие рестораны. Ко мне подходит пожилой мужчина, одетый в белую ночную рубашку и белые шлепанцы. Вряд ли этот наряд – заявка на принадлежность к некоему модному течению.

Он держит в руках две огромных сигары и коробок спичек. Радостно предлагает мне одну сигару, говорит что-то по-испански. Я не понимаю, что именно… Я вежливо отказываюсь. Он продолжает настаивать. Добродушно, но твердо. Я беру у него сигару.

Мы курим сигары, и он что-то лопочет по-испански, оживленно размахивая руками. Наверное, рассказывает о прошлом. Я так и не понял: то ли он знает, что я не понимаю ни слова, то ли принимает меня за любителя слушать чужие исповеди… Я приблизительно догадываюсь, о чем речь. Он сам кубинец, и сейчас вылез в окно – то ли из дома дочери, то ли из больнич-ной палаты, где ему не разрешают курить. Он продолжает свой вдохновенный монолог, энергично размахивая руками (хотя сразу видно, что он очень болен). Болтает без умолку в течение получаса, потом пожимает мне руку, говорит “спасибо” и уходит, шаркая ногами.

Я продолжаю разглядывать воинов армии моды, марширующих мимо, и вспоминаю вчерашний сандвич с морским окунем, который я взял в “Книжках и книжках”. Это был потрясающий сандвич. Окуня, видимо, выловили буквально за пару часов до того, как он попал в руки к повару. Повар был настоящим мастером своего дела. Но самое главное – это, конечно, чесночный соус на оливковом масле. Просто божественный соус! Пища богов!

Сейчас, когда я уже отказался от всех претензий на святость, я не вижу причины, почему бы мне не получить удовольствие от мастерски приготовленного сандвича с морским окунем. С другой стороны, взрослому дяденьке как-то не очень прилично пищать от восторга по такому, по сути, ничтожному поводу. Мне даже стыдно за себя, что я весь день думаю только об этом сандвиче. Собственно, я сегодня пришел на Линкольн-роуд исключительно ради морского окуня.

Но сегодня его нет в меню. Так что не зря я вчера смаковал каждый кусочек. Лови момент! Наслаждайся, пока есть возможность! Я долго думаю, что выбрать, и в итоге беру тунца, маринованного в соке лайма. Только я приступаю к еде, как у меня звонит телефон.

– Ты, наверное, еще не слышал, – говорит Дейв.

– А что я должен был слышать?

– Ты не поверишь… Это невероятно… В жизни не догадаешься, что случилось!

Когда тебе говорят “ты не поверишь”, тут все зависит от того, кто именно это сказал. Есть люди, чье невероятное, на самом деле, весьма предсказуемо и совершенно не интересно. Но невероятное Пройдохи Дейва – это наверняка что-то с чем-то.

– И что случилось?

– Нет, ты догадайся!

– Да ты просто скажи.

– Такие новости просто так не говорят. Я хочу, чтобы ты хорошо попросил. Ну, хотя бы скажи “пожалуйста”.

– Нет.

– Ну, хотя бы “пожалуйста”.

– Нет. Вон как тебя распирает. Явно не терпится мне все рассказать. Так что тебе это нужно больше, чем мне.

– Тебе тоже нужно.

– Ну, так давай говори.

– Нет, ты догадайся!

– Людвиг Ван Бетховен, Элвис Пресли и Пабло Эскобар, все трое живы-здоровы, владеют сетью химчисток в Нью-Джерси и всячески процветают.

– Нет, все еще лучше. Сестры Фиксико… Дейв умолкает и ждет, когда я спрошу:

– Что сестры Фиксико?

– Сестры Фиксико… – Он вновь выдерживает театральную паузу. – Их только что арестовали.

Я смеюсь. Громко и долго. Дейв, я чувствую, аж дрожит. Так ему хочется, чтобы я спросил, за что. Но я не спрашиваю.

– Как ты думаешь, за что? – не выдерживает Дейв.

– За мошенничество?

– Нет, еще лучше. Что у нас лучше мошенничества?

– Я не знаю. А что у нас лучше мошенничества?

– Убийство.

Я понимаю, что в этом нет ничего смешного, но продолжаю смеяться.

– Подожди, – продолжает Дейв. – Это еще не все. А что еще лучше, чем обвинение в убийстве?

– Ладно, сдаюсь.

– Двенадцать обвинений в убийстве.

На самом деле, там полный набор обвинений: от неуплаченных штрафов за парковку в неположенном месте и уклонения от налогов до убийства. Плюс тому – всякие “вкусные” подробности. Например, стартовый капитал Фиксико происходит из выплат по страховым полисам. Полиса на страхование жизни были оформлены на лос-анджелесских бомжей, среди которых вдруг началась массовая “эпидемия” гибели под колесами автомобилей. Причем ни один из водителей этих автомобилей не остановился на месте происшествия, и кто были эти водители – неизвестно. Мне с трудом верится, что сестрички Фиксико смогли собрать деньги подобным образом. Лично я, сколько ни бился, так и не смог заставить свою страховую компанию оплатить мне ремонт крыши, в которой действительно были огромные дыры.

– Одно обвинение в убийстве, – говорит Дейв. – Каждый дурак может отмазаться. Два или три обвинения в убийстве – знающий адвокат всегда найдет способы откупиться. Но двенадцать? Двенадцать – это уже серьезно. Можно сразу сказать:

“До свидания, свободная жизнь!”. Sayonara, auf Wiedersehen, aloha и adieu! Да! Ты сколько времени на них проработал?

– Почти три недели.

– Тиндейл, ты страшный человек. С тобой опасно водить знакомство.

Наверняка вы мне скажете: “Тиндейл, дружище, полиция их “пасла” не один год, прежде чем предъявить обвинения”. Хорошо, ладно. Но я знаю правду.

Я буквально рыдаю от смеха. Можно сколько угодно ворчать и жаловаться на жизнь, но всем нам иногда выпадает возможность от души посмеяться. Я швыряю магнитофон и брошюрки в урну. Больше они не нужны.

Достаю из кармана листочек с адресом. Ну, Кэлвин, держись!

– Здравствуй, Тиндейл, – говорит иерофант.

Он всегда был худым, как скелет, а теперь похудел еще больше. Но он хотя бы стал прежним иерофантом, бывшим морским пехотинцем и вообще крутым дядькой. Он протискивается среди картонных коробок, составленных в коридоре.

Сиксто продал дом, и теперь собирается переезжать. Во-первых, ему захотелось сменить обстановку, а во-вторых, переехав в другое место, Сиксто вернее избежит неловких вопросов о деньгах, буде таковые возникнут в Латинской Америке. Я вообще не представляю, что буду делать. Когда надо было кого-нибудь изничтожить, это как-то наполняло жизнь смыслом. Во всяком случае, у меня был хороший стимул вставать по утрам.

– Для человека, который умер, ты замечательно выглядишь, – говорит иерофант.

Мое воскрешение не потрясло мир. О нем знали очень немногие: Сиксто, Дидсбери, доктор Грир, Вирджиния, несколько журналистов, которых я донимал своим потусторонним переживанием. Мне до сих пор непонятно, что я сделал не так. Даже теперь раз в два-три дня где-нибудь появляются упоминания о Герте с его чудо-кружкой: в газете, в журнале, на веб-сайте. Но я нигде не встречал ни единого упоминания обо мне. Может, мне надо было пытаться сохранить происшедшее в тайне? Но, как говорится, насильно мил не будешь. Хотя обидно… Я устроил такое чудо, и никому нет до этого дела.

– Ты тоже, Джин. Замечательно выглядишь. – И я говорю это искренне, потому что оно так и есть. В основном.

– Ну, я стараюсь. Я уже старый. И от этого уже никуда не денешься. Вот говоришь, говоришь молодым, как плохо быть старым, только они почему-то не слушают – и продолжают стареть. С годами становишься сентиментальным, слезливым. Я давно не смотрю телевизор. Не читаю газет. Не хочу знать никаких новостей, потому что все новости – о том, как люди страдают. Это невыносимо, я не могу… Вижу на улице объявление, написанное детской рукой. Потерялась любимая собачка. Я вижу такое, и мне хочется разрыдаться – такой я старый. Я не смотрю даже спортивные каналы, хотя раньше очень любил. Не могу… потому что там тоже… в худшем случае кто-то ломает ногу, в лучшем – кто-то проигрывает. Даже в спорте. Он достает из кармана последний номер “В мире науки”.

– Вот только его и читаю. Наука – единственный безопасный предмет. Мюоны не плачут.

Сиксто был щедр. Теперь у меня есть небольшой капитал. Прожиточный минимум на год вперед. То есть, я при деньгах и по-прежнему – с хроническим недутом, о котором не то чтобы стыдно, но как-то не принято рассказывать посторонним. И вообще без понятия, что делать дальше.

– Нам тебя не хватает, Тиндейл, – говорит иерофант. – В смысле, в церкви. Я понимаю, у каждого свои дела. И я в чужие дела не лезу. Я не знаю, почему ты больше к нам не заходишь, но я пришел, чтобы сказать: я на тебя не в обиде. Ну, что ты стал работать на этих Фиксико. Они многих людей обманули.

Ты такой не один. Я просто хочу, чтобы ты знал: мы всегда тебе рады в Церкви тяжеловооруженного Христа. И теперь мы на семьдесят втором месте в списке самых посещаемых и популярных церквей.

Разумеется, деньги Глиста очень этому поспособствовали. В церкви установили кондиционеры. Развернули программу по привлечению молодежи. Майк открыл детскую секцию бокса, причем желающих – хоть отбавляй. “Детям нравится организованное насилие”. Иерофант проводит занятия клуба естественных наук, в основном – физики и химии (постоянно что-то взрывает). Прихожанам более старшего возраста очень понравилось воскресное барбекю, а домашние торты на чаепитиях в недавно открывшемся классе по изучению Библии удостоились многочисленных восторженных отзывов в местных газетах и помогли нескольким бывшим грабителям встать на путь истинный. Локкеты публично поблагодарили ЦТХ за помощь в лечении Эстер, которая, похоже, пошла на поправку.

– Мы уже думаем о том, чтобы приобрести здание попросторнее, – говорит иерофант. – “Храм беспредельного изобилия”, видимо, скоро освободит помещение.

– Джин, мне было приятно с тобой работать. Я у тебя многому научился, ты мне очень помог… но сейчас у меня появились другие планы.

Я боюсь, что он спросит, какие именно. Потому что я так и не смог придумать ничего убедительного. Но он лишь улыбается и уходит.

Напалм уже переехал. Даже не попрощался. Мне бы хотелось сделать вид, что меня это нисколечко не задело – и я действительно не особенно переживаю, но это всегда обидно, когда ты протягиваешь человеку руку помощи, а он этого даже не замечает. В общем-то, это хорошая тема для размышления. И я непременно об этом подумаю и проанализирую свою обиду. Но не сейчас.

Дверь в комнату Гулин открыта. Все ее вещи аккуратно уложены в картонные коробки. У меня самого очень мало вещей, так что мне почти нечего упаковывать. Но все равно: надо упаковать то, что есть, и принять хоть какое-то решение. Я думаю о Гулин. Увижу ли я ее до отъезда? И тут раздаются шаги, и Гулин входит в кухню.

– Привет. – Кажется, она рада меня видеть. Это очень приятно, когда кто-то рад тебя видеть. – Как жизнь?

Я отвечаю:

– Отлично. Ты когда переезжаешь?

– Уже совсем скоро. А ты не хочешь спросить, что у меня нового?

– Что у тебя нового?

– Я теперь миллионерша!

Я жду продолжения шутки, но, кажется, это не шутка.

– Босс оставил мне по завещанию ранчо. И пятьдесят акров земли.

Я смеюсь. Даже не знаю, что здесь смешного, но я буквально рыдаю от смеха. Гулин все-таки обхитрила систему. Это действительно лучшая новость за последние несколько лет!

Я понимаю, почему босс решил сделать Гулин такой щедрый подарок. В шестнадцать лет он ушел из дома, и с тех пор вообще не общался с родителями. Приехал из Иллинойса во Флориду. Открыл сеть кинотеатров. Возможно, решающим фактором было то, что он гей. Это была совершенно другая эпоха – середина сороковых, – и тогдашние родители скорее удавили бы сына своими руками, чем смирились с его принадлежностью к сексуальным меньшинствам. Хотя, может быть, дело не в этом. Иногда у людей просто не получается найти общий язык. В Гулин он увидел себя: одинокого, неприкаянного человека, которому не на кого положиться, который всего добивается сам – не потому, что он весь из себя независимый и гордый, а потому что ему просто неоткуда ждать поддержки и помощи. На самом деле таких людей очень мало. У большинства есть семья, или хорошие, надежные друзья, или какие-то сбережения на черный день. И очень немногие решаются в одиночку шагнуть в неизвестность. Я-то уж точно не из таких. Я приехал сюда исключительно потому, что мне нечего было терять. Меня ничто не держало. Мне не пришлось учить иностранный язык. У меня были какие-то деньги.

– Да, я теперь миллионерша, – говорит Гулин, – и мне не на что жить.

Гулин стала владелицей ранчо в пятидесяти милях от Майами, но у нее нет денег на его содержание. Лично я бы немедленно продал и дом, и землю, и все хозяйство, но, как показывает практика, мои решения часто оказываются неверными.

– Нужно придумать, откуда взять денег, – продолжает Гулин. – Раньше там была куриная ферма.

В жизни есть множество недочетов и недоработок, и один из них – это отсутствие отбивок, ярких музыкальных заставок, предупреждающих, что сейчас в твоей жизни случится что-то по-настоящему важное. Самые важные, решающие события обычно неотличимы от самых обыкновенных, давно привычных событий. Хороший друг или кто-то из родственников надевает пальто и уходит, тихо прикрыв за собой дверь, как он это делал уже сотни раз, и ничто не подсказывает тебе, что сегодня ты видишь этого человека в последний раз, и что это прощание – триста шестьдесят пятое по счету, – станет тем самым, после которого все изменится навсегда, хотя оно было точно таким же, как и все предыдущие триста шестьдесят четыре.

Я рад, что мне представилась возможность попрощаться с Гулин.

– Я бы не отказалась взять квартиранта. Ты, кстати, не ищешь квартиру, Тиндейл?

Ориноко пристроен на заднем сиденье. Обычно кошки не любят, когда их сажают в коробку, но Ориноко, как всегда, спокоен и важен. Это очень послушный кот, и при этом исполненный чувства собственного достоинства, как знаменитость, дающая автограф. Наверняка Ориноко – это какой-нибудь древний мудрец, переродившийся в кошачьем теле. Каждый раз, когда я смотрю на этого кота, я ощущаю свою ничтожность – потому что он явно лучше меня разбирается в жизни.

Не горячись. Сохраняй спокойствие. Это все, что ты можешь реально сделать. Спокойно ждать своего часа. Конечно, всегда есть опасность, что спокойствие переродится в полный отказ от борьбы, и ты решишь сдаться. Но все равно по-другому никак не получится. Надо просто спокойно ждать, когда тебе выпадет шанс. Может быть, я упустил не одну замечательную возможность. Может, я делал не то, что хотел, и если бы я мог выбирать, то выбрал бы что-то другое, но мне было весело. Я хорошо провел время. Разрушитель компаний, торгующих осветительными приборами, истребитель крупных международных преступных организаций, низвергатель мошенников от религии – это все я. Во всяком случае, у меня была миссия, и я ее выполнил. Всегда приятно осознавать, что ты выполнил свою задачу.

Не горячись. Сохраняй спокойствие. Или хотя бы делай вид, что сохраняешь спокойствие. Настоящее и напускное спокойствие – это почти что одно и то же. Что ждет нас в будущем? Мы с Ориноко смеемся. Я дотрагиваюсь до сережки с бриллиантом, которую теперь ношу в левом ухе в память о Майами. Этот город меня кое-чему научил, и я, надеюсь, усвоил урок: старайся быть твердым, спокойным и терпеливым, как алмаз, ждущий в недрах земли. Я интересуюсь:

– А Ориноко, он вообще породистый или нет?

– Да какой там породистый?! – отвечает Гулин. – Обычный черный кот. Я взяла его из приюта для брошенных животных. Кто-то выкинул его на улицу. Бывают же бессердечные люди!

Я кладу чемодан в багажник, и меня переполняет странное чувство. Почти позабытое ощущение, которого я не испытывал уже много лет: я еду домой.

Мы уже попрощались со всеми, с кем хотели попрощаться. Пройдоха Дейв подарил мне компакт-диск со сборником музыки, которую он записал специально для меня. Этот диск играет сейчас в машине. Мы едем на юг, в сторону Флорида-сити. Исполнитель, которого я не знаю, поет о том, как хорошо быть везучим. Мне вдруг приходит в голову, что невезение – гадкая, неприглядная сестра удачи – тоже может помочь человеку найти свое предназначение.

– Идиот, – комментирует Гулин, когда ее подрезает какой-то идиот. Она не ругается, лишь констатирует факт. Гулин мастерски водит машину, спокойно, уверенно. Когда едешь в удобной, мощной машине, под ярким солнцем, с хорошим водителем – это дает ощущение, что ты приближаешься к цели.

Несмотря на хронический недуг, о котором не то чтобы стыдно, но как-то не принято рассказывать посторонним, я смотрю в будущее с радостью и восторгом. Что ждет меня впереди? На мне – модная шелковая рубашка, подаренная Глистом. Подходящий наряд для “низвергателя царств” – человека, который способен в одиночку разрушить целую империю, будь то большая торговая компания или крупная международная преступная организация. Хотя об этом никто не узнает. А если даже узнает, то не поверит. Но мне все равно. Солнце светит, и мне все равно. Может быть, это всего лишь житейская мелочь, но и житейские мелочи часто бывают полезными – например, одноразовые носовые платки.

Я размышляю о будущем и о вечности. Если подумать, то вечность – это не так уж и долго. Потому что понятие “долго” – это понятие времени, а в вечности времени не существует. Вполне вероятно, что вечность – лишь мимолетное ощущение. Мгновение, когда ты надеваешь темные очки. Или мчишься по трассе под ярким солнцем, и на тебе – новая модная шелковая рубашка. В самом деле, что хорошего в этом мире? Почему мир обязательно должен быть таким огромным, суетным и захламленным, переполненным какими-то странными персонажами, которые тебе вовсе не интересны, когда в итоге все сводится к нескольким близким людям или даже к одному-единственному человеку?

Рядом с Гулин у меня всегда поднимается настроение. Ее оптимизм заразителен. Нет, “оптимизм” – не совсем верное слово. Все-таки Гулин – не дура. Она не питает иллюзий, что все непременно будет хорошо. Но она твердо уверена в своих силах. Она знает: что бы ни случилось, со всем можно справиться. И это, наверное, самое главное.

Глядя на дорогу, Гулин говорит:

– Ну что, Тиндейл? Тебе никогда не хотелось завести детей?

Content

Тибор Фишер
Классно быть Богом (Good to Be God)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12