Мавлютова Галия Сергеевна

Цветок душевного стриптиза

Часть I

Костер ведьмы

Глава 1

Марк Горов. Марк. Горов. Гора. Горе. Мор. Марево. Слишком много «р». Р-р-р. Все рычит, изворачивается, переплетается, будто внутри этого имени, глубоко внизу, под спудом, скрыто нечто горбатое и зловещее и оно стремится вылезти наверх, преодолевая трудности. Наверное, это «нечто» к тому же очень большое и громоздкое, этакое жирное существо, обожающее пожирать молоденьких девушек, их подают Горову на большом блюде. Обнаженными. На завтрак. Бр-р-р. Жуткая картинка. Я никогда не видела этого страшного человека, зато наслышана о нем, по городу ходят разные слухи, в них нет ни одного доброго слова, зато сконцентрировано слишком много ненависти. Все неприличные эпитеты, какие существуют на свете, по обыкновению добавляются к этому имени. С неприкрытым удовольствием и вслух. Всем хочется унизить Марка Горова, хотя бы заочно. Я уже не могу слышать ругательства, скверные слова, анекдоты и оскорбления, пронзающие острыми жалами незнакомого мне человека. Надоело, опротивело, в ушах навязло злополучное имя, кажется, что оно навеки застряло в моем сознании. Маркгоровмаркгоровмаркгоровмаркгоров. Все вокруг пропиталось Марком Горовым, даже воздух стал плотным и сумеречным.

Так вот. Все по порядку. Этот злобный пожиратель хрупких девичьих тел по имени Марк Горов является владельцем нашей компании. «Максихаус». Строительные товары для дома и дачи. Прошу любить и покупать. Мы изготавливаем и продаем высококачественную продукцию. Всем коллективом. Инвесторы западные, рынок российский. Еще недавно мы все процветали. И сотрудники, и «Максихаус», и западные инвесторы. И даже Марк Горов. Мы были на плаву. И вдруг что-то изменилось. Непонятно – где. То ли в воздухе, то ли в политике, то ли в реальной действительности. К слову сказать, я ничегошеньки не понимаю в этой самой реальной действительности. Запуталась в ней, как в лесу. Заблудилась. Какие-то налоги, конкуренция, маркетинг, мониторинг. Скучно. Пресно. Не греет. Разумеется, я все понимаю и при этом ничего не понимаю одновременно. И вникать во все это мне не хочется. А все потому, что я хочу замуж. Давно хочу. Вот хочу замуж, и все тут. Хоть на куски меня режьте. В конце концов, вполне нормальное желание для благовоспитанной девушки. Я же не хочу стать наркоманкой или богемной тусовщицей. Не хочу. Не приведи господи, пронеси такую беду стороной. Я хочу выйти замуж. Это такая малость в нашей быстротекущей жизни. Именно поэтому меня не интересует политика и мониторинг, реальность и маркетинг. А зловещий Марк Горов пробуждает во мне лишь негативные эмоции. И этот ужасный человек решил вдруг продать наш общий «Максихаус». Не весь «Хаус», конечно, а отдельную его часть. Горов искренне считает, что наш общий «Хаус» – его собственность и он имеет право распоряжаться им, сообразуясь с личными пристрастиями и настроениями. Ан нет. Вовсе нет. Мы все считаем «Макси» своим очагом. У нас здесь пенаты. Тепло. Светло. Сытно. Пахнет пирогами. Вкусно. На первом этаже бизнес-центра уютно расположилось корпоративное кафе. За небольшие деньги можно отлично пообедать, без изжоги и диареи. И зарплату в «Максихаусе» дают вовремя. Никогда не задерживают. Хорошо. Стабильно. Привычно. Теплое, питательное, вполне комфортабельное болото. Сотрудники привыкли к «Хаусу». Любят его гораздо больше, чем дом родной. А теперь все мы остались за бортом жизни. Этот мерзкий Горов распорядился уволить всех сотрудников, не имеющих отношения к строительным материалам. Как для дома, так и для дачи.

Черт. Черт. Черт.

Именно я и не имею отношения к этим самым материалам. Ничего в них не смыслю. Просто ни хрена. Какое ужасное ругательство. Я ведь никогда не ругалась. Вообще. Ни разу. Потому что два года назад окончила филологический факультет. А в «Хаусе» работаю переводчицей. Шаляй-валяй. Так все считают в фирме. К моей профессии принято относиться свысока. Все, дескать, потом исходят, спины гнут на стройках капитализма, хребты, шею сворачивают, а разные дамочки-переводчицы изнывают от скуки. «Не бей стоячего». Так окрестили в «Макси» мою деятельность. А все из-за того, что западные инвесторы редко наезжают в фирму. Изредка кто-то накатывает, неожиданно, внезапно, будто молния сверкнула морозной ночью, меня в срочном порядке выдергивают, будто репку, из офиса и вызывают в приемную. Надо спешить, перескакивать через ступеньки, чтобы прибыть на место дислокации вовремя. Далее следуют долгие часы сидения. Томительные минуты ожидания. Обычно на экстренных переговорах находится кто-то шибко грамотный и образованный, и мои знания и помощь остаются невостребованными. И вышколенные секретари чересчур вежливо, в изысканной и галантной форме выпроваживают меня за порог приемной. Дескать, идите-ка, барышня хорошая, отсюда подобру-поздорову. Куда подальше. А лучше в свой офис. И ждите вызова. Именно по этой причине я так и не встретилась с Марком Горовым и не имела возможности полюбезничать с нашими симпатичными инвесторами. Женихи из золотой серии прошли стороной. Косяком. Как рыба в нерест. Девчонки намедни рассказывали, что один из иностранных акционеров – вполне завидная партия для холостой русской барышни. Молод, свободен, умен, хорош собой, к тому же в совершенстве владеет русским языком. Отличный кандидат в мужья, и зачем он наш родной язык выучил – делать ему больше нечего. Однажды на меня налетел настоящий смерч, и не где-нибудь, а в приемной «Макси». Когда я робко приоткрыла дверь, на меня налетело целое полчище мужчин, сбило с ног. От страху я чуть не умерла. Какой-то мужчина из толпы бережно поднял меня, подержал в воздухе и прислонил к стене, а затем пересадил в кресло. Я совсем не помню его лица, лишь запомнила его руки. Такие добрые, заботливые руки, мужские, надежные, мне бы такие. Я бы вышла за них замуж. Но, видимо, не судьба.

Моими профессиональными обязанностями в «Макси» до сих ужасных пор были переводы. С ума можно сойти. Документы, рекламации, доклады. Скука смертная. Спина уже сгорбилась от переводов. А теперь я вообще осталась без работы. Новым владельцам старые переводчицы не нужны. Но я ведь вовсе не старая. Очень даже молоденькая, юная, свежая, но, вероятно, у новых хозяев собственные толмачи имеются. Их много. На любой вкус. Только кликни, сразу на зов примчатся. Шумной стаей.

Все началось неожиданно. Беда свалилась, как снег на голову летом, в жару. В самое пекло. Первой уволили Наташку Вавилову. Это наша гордость. Всеобщая любимица. Звезда. Настоящая, не искусственная, и не фабричная какая-то, у Наташки и впрямь на голове сияет корона. Платиновая заколка. Звезда накопила денег и купила украшение в модном бутике – по случаю, на распродаже. Затем долго училась стильно закалывать волосы. Вид у Наташки величавый и гордый, королевский, одним словом. И непревзойденная звезда Вавилова оказалась первой в списках на вылет. Даже стильная заколка не помогла. Я долго утешала Наташку, баюкая на руках тренированное звездное тело с растерзанной душой.

– Наташ, почему они так с тобой поступили? – спросила я, тоскуя от собственной беспомощности.

В моей груди шевелилась слабая надежда, что меня-то как раз и не уволят. Это других выкидывают на улицу без выходного пособия. А лично меня никакая трагедия не коснется. А чуть позже я замуж выйду. Уже не до беды будет.

Так все думают. До поры до времени. Ведь горе с другими случилось, с чужими, незнакомыми людьми. Лишь бы не со мной. И я ничем не хуже социума. В голове такие же мысли, как у всех. А Вавилова вновь содрогнулась от рыданий на моих слабых руках. Потряслась, потряслась и вдруг выдала на-гора информацию. Она такое сказала, лучше бы уж занималась привычным делом, продолжала бы рыдать и трястись. Вволю, хоть до умопомрачения, главное, молча. У меня зубы застучали от ужаса, едва Наташка заговорила.

– Это Черников всех увольняет. Сволочь. Его проделки. Денис уволил нашу секретаршу раньше меня. Помнишь, в приемной работала, Юлей зовут. Она чуть с ума не сошла. Приходит на работу, а на ее месте уже другая сидит, девица какая-то незнакомая. И даже не разговаривает. Юля сразу к Черникову. А он от нее спрятался. Так и не вышел к ней. Ну, вызвали Юлю в кадры, и там ей всучили конверт с зарплатой за последние две недели, а пропуск отобрали. Потом оказалось, что Черников обучал новую девушку, даже на курсы устроил, а Юле ничего не сказал. И не предупредил об увольнении. Вот такие дела в «Хаусе» творятся.

– Вот скотина этот Черников, – сказала я.

И неожиданно для себя заплакала. А вдруг со мной так же поступят. Уволят без предупреждения. Ведь я не являюсь носителем ценного вклада в денежные потоки «Хауса». Моя работа убыточна по сути. Все иностранные капиталисты давно выучили русский язык. Вызубрили его назубок. И они не хотят видеть лишнего человека на переговорах. Нет человека – нет проблемы. И никакого вам промышленного шпионажа.

– Ладно, я пойду, Настя, извини меня, что-то я расслабилась, – сказала Вавилова и выпрямилась, краем мизинца поправила драгоценную булавку и сразу превратилась в королеву. В зареванную и чумазую, но – королеву.

– А куда ты? – сказала я и тут же прикусила язык.

Какое мне дело, зачем спросила, эгоистка проклятая, ведь все равно ничем не смогу помочь Наташке. У Вавиловой высокая квалификация, ей трудно будет устроиться куда-либо. В городе все знают, что Наташка Вавилова почти четыре года отработала в «Максихаусе». Теперь придется нашей звезде побегать, пошустрить, что-то объясняя потенциальным работодателям. А что – непонятно. Вероятно, нечто нечленораздельное и невразумительное. Это раньше просто было – разослала по фирмам резюме и сидишь себе ровно, в потолок плюешь, а тебе тут же позвонят и предложат работу на приличных условиях. Сейчас многое изменилось. Везде. Повсюду. В воздухе. В политике. В реальности. В этом я ничего не понимаю. Не девичьего ума дело. Я вздохнула. А Вавилова сделала слабую попытку улыбнуться.

– Ничего, Настя, не волнуйся за меня, что-нибудь придумаю, все устроится, – сказала звезда и, вяло взмахнув рукой на прощание, неуклюже поковыляла к выходу.

Я тупо смотрела ей в спину. Вавилова долго переговаривалась с охранником. О чем они могут так долго разговаривать, а-а, все понятно, замороженный соглядатай без пропуска вертушку не включает. А Наташкин пропуск уже в отделе кадров валяется. Магнитный такой, подлежит уничтожению. Я бросилась на помощь, надо же выручить звезду из неприятной ситуации. Но, увы, моя выручка не понадобилась. Наташка благополучно вырулила из бизнес-центра. Пока Вавилова беседовала с охранником, она приобрела былой уверенный вид. Бывшая звезда выплыла из здания королевской поступью. Жестокосердные кадровики лишь на время вывели Наташку из душевного равновесия. А я побрела в офис. Мое рабочее место находится на втором этаже. Весь день дышу кондиционированным воздухом в компании юных модераторов. Модераторы – это юноши и девушки из отдела рекламы. Они вечно суетятся, волнуются, бегают, как заведенные, снуют, будто челноки в швейной машине. Подбрасывают конкурентам взрывпакеты, гадят на рекламных плакатах, хулят строительные товары других компаний, дескать, в «Хаусе» все самое лучшее. Покупайте только наши товары. А то в морду получите ненароком. С рекламщиками весело. Кофе, шоколад, пепси. Нездоровая пища, но я обильно употребляю разные вредные напитки, с аппетитом трескаю шоколадные батончики, изготовленные в виде мастерков и молотков, то есть активно поедаю добро, оставшееся от увеселительных рекламных мероприятий. Модераторы тоже загрустили. Им не до веселья. После увольнения их совершенно точно не примут на работу в конкурирующую фирму. Вежливо напомнят о взрывпакетах, о неприличных надписях на щитах, в общем, модераторам есть о чем задуматься. Они же ничего делать не умеют, только глумиться и пакостить за спиной у конкурентов. Я открыла словарь, попыталась выучить два новых слова. Каждый день заряжаю мозги. Загружаю в них по два слова. Весь день повторяю. Пытаюсь пополнить словарный запас. Но мои мозги временно заклинило. В них внедрялись только плохие слова. Ругательные. Как я ни старалась выудить из головы хотя бы одно доброе словечко, ничего не получалось. Мозги отказывались трудиться полноценно. Они искали выхлопа. Сквернословили даже на страницах словаря. Это ужасно. Я закрыла словарь. Посмотрела на часы. Пять. Можно собираться. Открыла сумочку. Покопалась, выискивая на дне разные тюбики. Помада есть. Красить губы не буду. У меня траур. Тушь есть. Ресницы оставлю в покое. Траур же. Понимать надо.

– Посмотрите в окно, вон грузчики пошли, их тоже кинули, – пронзительно заорал один из модераторов.

Самый веселый парень из всей компании, самый задорный, я считала его глупым и взбалмошным. А он узрел в окне вселенскую несправедливость. Я выглянула. Ужаснулась. Сжалась. Грузчики толпой уходили из «Макси». Что-то грустное и печальное исходило от их сгорбленных спин. Пейзаж за окном – как на картинах передвижников в Русском музее. Ничего страшного. Молодые ребята. Найдут работу. Грузить – не переводить. И я отошла от окна. Подальше от негатива. Нельзя подпитывать организм чужими отрицательными эмоциями. И внутренне скорчилась от нехорошего ощущения. Несладко живется на свете эгоисткам. Не видеть, не слышать, не чувствовать, лишь бы не расстраиваться. Но моим терзаниям не суждено было обрести новый виток развития. Раздалась телефонная трель. Пронзительная. Жуткая. Мистическая. Это местный коммутатор. Пришлось снять трубку. Лучше бы я этого не делала.

– Розанова, зайдите в восьмую комнату, – сказал женский голос, грудной, низкий.

И трубка загадочно утихла. Ни гудка, ни голоса. Я поняла, что настала моя очередь. Сейчас мне вручат пресловутый конверт. Тощий на ощупь. С зарплатой за две недели. Без выходного пособия. В нашем «Хаусе» нет профсоюза. Даже пожаловаться некому. Я поплелась в отдел кадров. Постучалась. Никто не ответил. Я заглянула в кабинет. За столом – молодой парень, грузный, большой, как слон, но злой. А слоны разве бывают добрые? И куда подевался женский голос? Спрятался, видимо. От греха подальше.

– Анастасия Николаевна, проходите, – сказал «слон». – Распишитесь, вот здесь и здесь.

– А здесь за что? – сказала я зачем-то.

– Трудовую книжку получили? – вопросом ответил кадровик. – Вот и распишитесь.

И зачем они забирали мою трудовую книжку, лежала бы она спокойненько дома, меньше бы бумаг пришлось заполнять при увольнении. Мысль колыхнулась и погасла, как восковая свечка. Догорела. Даже раздражения не было. Смешно. Меня увольняют, а я не плачу. Не переживаю. А ведь все плачут. Когда увольняют из большой компании – это плохо. И не просто плохо, это ужасно. На другую работу устроиться трудно. Почти невозможно. В трудовой книжке стоит тайный знак. Он мигает, как проблесковый маячок. Смотрите. Не пропустите. Этот человек не сам уволился. Его уволили. По сокращению. Не берите его на работу. И все. Будто границу закрыли на замок. Сиди теперь дома и жди своего часа. А во всем виноват Марк Горов. Человек-скала. Ведь согласно его распоряжению всех увольняют из компании. Всех без разбору. И меня в том числе. Я вспомнила Наташкины стенания и сдержала комок в горле. С трудом. Комок рвался на волю. Прямо на стол грузного кадровика. Я получила трудовую книжку и диетический конверт, но пересчитывать деньги не стала. Гордость не позволила. Положила на стол пропуск. И молча вышла. Слезы кипели, угрожая хлынуть бурной рекой изо всех щелей. Ничего. Ничего страшного не случилось. Когда-нибудь уволят и этого пухлого кадровика. У него тоже работа – не бей лежачего.

Глава 2

Я выключила компьютер. Мое резюме ушло в столицу, разъехалось, разлетелось по городам и весям. В Питере и без меня много переводчиков всяких-разных. Их очень много развелось. Как перхоти. Чтобы прилично содержать дом, дачу, нормально питаться и хотя бы изредка отдыхать, мне срочно требовалась высокооплачиваемая работа. Таких мест в Северной столице не было. У нас не разбежишься. Маленький город. Почти городок. В Питере нужно кого-то подсиживать, ждать, ходить, договариваться, в общем, терпеть издержки безработного существования. В столице проще. Там много работы. Много денег. Поеду жить в столицу. Но на мое резюме никто пока не откликнулся, видимо, и в Москве стало тесно от безработных.

Приехала мама, чтобы оказать мне моральную поддержку. Радостно поругала Марка Горова. Грустно поплакала. Побродила по квартире. А потом сказала, обняв меня за плечи: «Настя, я тебя поддержу. Не отчаивайся. Помогу. Не брошу тебя на произвол судьбы. Ты у меня одна на всем свете. Я же у тебя работающая мать. А не какая-то там лентяйка».

В эту минуту мне стало легко на душе. У меня есть тыл. Крепкий. Можно собирать армию. А пока придется укреплять боевые позиции.

– Спасибо, мама, – сказала я и отвернулась, чтобы скрыть обильные слезы.

Они не текли, не сочились, слезы струились, будто в квартире внезапно началось наводнение. Наверное, это от чрезмерного употребления вредной модераторской жидкости. Мама ушла. А я еще долго сидела и перебирала в уме всевозможные варианты. Хорошо, что я не сирота и у меня есть работающая мама. Она ведь неплохо зарабатывает. Недавно купила машину. Смело рулит по жизни. Придется сесть маме на шею. Неприятно, конечно. А если бы я была одна на свете…

В этом месте мои глаза вновь наполнились слезами. Откуда они берутся? У меня явно нарушен водно-солевой баланс в организме. Я набрала номер. Руки дрожали от волнения. Трубка намокла, а я вся отсырела. Сейчас соседи прибегут. Начнут жаловаться на протечку. А я не лью воду, просто сижу и тихо плачу. Тихо, но бурно.

– Мам, спасибо тебе, что ты есть у меня, спасибо, родная, помни, что я тебя люблю, сильно-сильно, помни, ладно, мам, – бормотала я, вытирая слезы тыльной стороной ладони.

– Настя, успокойся, все будет хорошо, ты у меня талантливая, умная девочка. В жизни всякое бывает, успокойся, не плачь. Возьми себя в руки, прими разумное решение и действуй. Действуй, несмотря ни на что, – от маминых слов потеплело на душе.

Все будет хорошо. Вот и хорошо. И слезы мгновенно высохли. У меня есть мама. Подруги. Наташка Вавилова не в счет. Она сама является потерпевшей стороной. Ей тоже помощь требуется. Есть Ира Акимова. Замужняя Ира. Счастливая Ира. Акимова искренне любит меня. И еще есть Вера. Моя давняя подруга. Со студенческих лет дружим. Вера всем и всему завидует. Во всем найдет предмет зависти. Но она любит меня. Если мы долго не видимся, скучает. Внутри Веры сидит голодный червяк и поедает ее изнутри. Она страдает от чрезмерной завистливости, будто больна хроническим неизлечимым заболеванием. С каждым годом болезнь становится опаснее. Метастазы разрастаются. Но мы считаемся подругами, Вера черпает во мне силы, я являюсь для нее источником вдохновения, любимая наперсница работает в коммерческом издательстве. А там всегда нужны переводчики. Вдруг Вера поможет мне, пристроит, она ведь не такая плохая. Нет. Нельзя. Стоп-сигнал. К Вере нельзя обращаться за помощью. Она откажет, еще посмеется надо мной. Мысленно, разумеется. Она живет в ногу со временем. Сейчас все так делают. Думают, что все беды случаются с другими людьми, не с ними. Лучше позвоню Ирине. Акимова поможет мне хотя бы морально, похулит Марка Горова, поругает Черникова. А мне станет легче на душе. А Вере бесполезно звонить. Я набрала акимовский номер.

– Ир, как дела, куда ты пропала?

Недавно Акимова родила ребенка. Сначала хитрая женщина быстренько соорудила первого малыша, затем, не задерживаясь и не задумываясь, второго. Муж Коля не успел перекреститься. Вздохнуть вздохнул, а выдохнуть не успел. Акимова родила бы и третьего, назло свекрови, но, видимо, Колина мамаша активно воспротивилась столь буйному размножению сыновьего семени.

– Ой, не спрашивай, все как обычно, как всегда, ничего нового, дом, дела, заботы, дети, Коля, мамаша, посуда, пеленки, и так круглые сутки, – затараторила Ирина без остановки. Я едва слышно вздохнула. Ирина уже выпала из обоймы. Она не сможет мне помочь преодолеть даже сотню метров жизненного пути. Сейчас перечислит семейные тяготы по списку, ни одного пункта не пропустит, пожалуется на свекровь, дескать, совсем заела, утомительно перечислит недостатки мужа, и на этом монолог будет исчерпан. Чем вынудит меня изобразить безумный восторг по поводу бурного процветания семейного клана. Я уже сожалела, что позвонила ей.

– Лучше ты расскажи о себе, Настя, как дела, замуж не собираешься? – оглушительно раздалось в ухе.

Оказывается, Ирина давно закончила свой монолог. А я витаю в потустороннем мире. Не слушаю подругу. А жаль. Может, что-то увлекательное пропустила. Теперь уже не наверстать. Поезд ушел. Монолог останется тайной. Разговор двух глухонемых. Нынче все так разговаривают. Никто никого не слышит.

– Ир, а ты кого-нибудь из наших видишь? – спросила я, не надеясь услышать положительный ответ.

Да кому сейчас интересна Акимова – с двумя младенцами на руках, с двумя нахлебниками на плечах. В нахлебники я записала Ирину свекровь и мужа Колю. Коля уже давно сидит без работы. Нет. Перевод неточный. Муж Коля не сидит. Он лежит на диване. Даже не встает. А Акимова ему утку подносит. Эту сногсшибательную новость я узнала от Вавиловой в ту пору, когда в «Макси» еще никого не увольняли в массовом порядке. Молодец Ирина. Кормилица. Мать Тереза. Мне захотелось срочно отключить телефон. Не хочу никакого сочувствия, ни от кого. Не могу никого слышать и видеть. Буду сидеть в своем коконе. Без работы. В гордом одиночестве. И никто мне не нужен. Сама пробьюсь наверх, как юный и упрямый росток. Но я почему-то не отключилась. Не знаю – почему. И то, что я услышала, перевернуло всю мою жизнь. Но я еще не знала, что моя жизнь когда-нибудь встанет на рельсы. Сейчас мой поезд валялся на обочине, разбитый вдребезги.

– Всех наших видела, я вчера в «Максихаус» за детским пособием ездила, – сказала Акимова.

Ирина замолчала, видимо, паузу выдерживала. Мне захотелось уяснить: дескать, а что, пособие всем желающим выдают, может, и мне что-нибудь положено, – но Ирина уже продолжила громкое вещание. Просто мегафон, а не подруга.

– Пособие по беременности получила. На второго, младшенького. Социалка выделила. В бухгалтерии на меня посмотрели, как на врага народа. Прямо пристрелить хотели. А когда деньги выдавали, так у них даже руки тряслись от жадности. Как будто они свои собственные бабки транжирят на чужих детей. Точно-точно, Настя, словно они сами совсем не женщины. И замуж не выйдут. И рожать никогда не будут. Обидно до слез. Я даже разревелась, не сдержалась.

– А у них врожденное бесплодие, – неловко пошутила я, вызывая в памяти серые бухгалтерские внешности, но ни одного лица так и не припомнила. – А что там «Максихаус», на месте стоит, не падает?

– Ой, да что с ним случится-то, Настя, стоит на месте, никуда не делся, процветает. Всех наших уволили, они вещи собирают. И еще – я видела Черникова, он такой крутой стал, богатый, деньги, наверное, в мешки складывает, – вздохнула Акимова.

Простодушная Ирина явно завидовала Денису Михайловичу Черникову, точнее, подруга тайно мечтала о том, чтобы на месте господина управляющего компанией немедленно очутился муж Коля. Самый незадачливый супруг на свете. Телефонная трубка завздыхала с неприкрытой завистью.

– Черников мне по секрету такую вещь рассказал, умереть можно. Но я ему детьми поклялась, что никому не расскажу. Никому. Даже тебе, Настя. Он с меня слово взял, что я молчать буду, как рыба.

Я вытаращила глаза. С каких это пор Денис Михайлович Черников поверяет тайны вечно декретной Акимовой? Я представила коридоры «Максихауса» и двух шепчущихся людей. Самый красивый мужчина планеты коршуном навис над грузной женщиной и о чем-то таинственно нашептывает на любопытное ушко, опасливо озираясь по сторонам. Да не может такого быть по определению. А почему бы и нет? Может. Запросто может. На этом свете и не такое случается. Черников – тоже человек. В фирме развелись разные интриги, склоки, сплетни, не компания, а змеиный клубок, бизнес-центр превратился в современный серпентарий, нормальному человеку невозможно вынести даже один день в жестком обхвате щупальцев незримых конкурентов. Задохнуться можно. Кислороду не хватает. Легкие захлопнулись. У всех сотрудников компании одновременно. Даже скрытному Черникову захотелось с кем-то поделиться грустью. Я вновь улыбнулась. Вряд ли Денис Михайлович Черников в трезвом уме и ясной памяти смог бы доверить Ирине Капитоновне Акимовой важные сведения. Даже в минуту глубокой задумчивости.

– Ир, ну что он мог тебе такого рассказать, разве байку какую или анекдот из жизни кормящих матерей, – сказала я, больше не надеясь услышать что-либо разумное. Мысленно же ругала самое себя самым нещадным образом. Зачем набрала номер, только даром трачу драгоценное время.

– Ты, Настя, не веришь мне, все хамишь, а я ради тебя старалась, – в момент обиделась Акимова.

Ирина громко всхлипнула. А я вдруг спохватилась, даже испугалась немного, ведь Ирина – кормящая мать, у нее же молоко пропасть может, а я ей разные гадости вдуваю через трубку.

– Извини, дорогая, у меня есть еще дела, – торопливо сказала я, меняя тональность разговора, давая понять бывшей подруге, что наша беседа подошла к финалу.

Пора и честь знать. Мне еще резюме надо разослать. По странам ближнего зарубежья. Вдруг на Украине для меня приличное местечко найдется. С пышной зарплатой. С салом в придачу.

– Настя, ты все такая же бессердечная, какой была, такой и осталась, – залилась слезами подруга.

Даже моя трубка взмокла от потусторонних слез. Ирина громко рыдала, а я немного покраснела, щеки разгорелись. Жаль, что никто не видел. Я еще не утратила способности краснеть. Хороший признак, славный, он явно указывает на врожденную скромность обладательницы совести.

– Ир, ну успокойся, пожалуйста, я не хотела тебя обидеть, – сказала я, умирая от комплекса вины.

Умеет Акимова навесить на человека тяжкий крест покаяния. Не разучилась за время декретного отпуска. И квалификацию не утратила. Ей хорошо. Ирину не уволят. Беременных вообще не увольняют. До выхода из декретного отпуска. Как я хочу замуж! Кто бы знал. Сидишь себе в декрете, кормишь грудью младенца, и тебе ни до кого нет никакого дела. Красота!

– Настя, но мне так хочется тебе рассказать, – сказала вдруг Ирина.

В трубке сразу наступили покой и тишина. Облака рассеялись. Тучи прошли стороной. Разговор двух женщин обычно сводится к одной и той же теме. К мужским секретам. А у Ирины нормальная женская натура. Типичная, обыкновенная. Ирина Акимова ничем не отличается от других женщин. Чужой секрет сидит в Ирине, вылезает из нее, пучится, и она не знает, на кого его излить. Семья и дети не избавили Ирину от женского начала. А я случайно попала в переплет: теперь либо я становлюсь обладателем чужой тайны, либо умираю от всепоглощающего любопытства. Если не захочу выведать тайну, не выслушаю подругу, так и сойду в могилу, изнывая от интереса и жажды познания. Умирать в неведении мне жутко не хотелось. Я вмиг забыла про свои беды. И подругу стало жаль: сидит бедная Ирка дома, воюет со свекровью, с неработающим мужем, возится с детишками, опустилась, одомашнилась, а ей так хочется ощущения жизни в социуме, опьянения от коллизий и страстей, а все это добро Ирине еще долго не светит. Как, впрочем, и мне. Но Ирина мучается. Тайна распирает Акимову изнутри. Давит на мозжечок. Упирается в желудок. Так и последнего здоровья нетрудно лишиться. И я сжалилась над кормящей подругой.

– Ладно, говори, а то тебя разорвет на куски, я еще и виноватой останусь, – сказала я.

Я долго сожалела потом, что не остановилась вовремя. Всегда знала, что становиться обладательницей важной информации чрезвычайно опасно для жизни, но мое знание было абстрагированным, опосредованным. И вот теперь я убедилась на себе. Поставила опыт.

– Настя, – прошипела Ирина, – Коля проснулся, я перейду на кухню, а то он услышит и мне от него попадет.

– А что, ты ему ничего не сказала до сих пор? – удивилась я.

Муж да жена – одна сатана. Неужели у Акимовой есть секреты от собственного мужа?

– Ничего он не знает, ему не положено знать, не дорос еще, – зловеще прошипело в ухе.

Муж Коля вымахал выше двух метров, рост два двадцать, кажется, или два десять – какая разница. В общем, гигант мысли. Но до обладания женскими секретами, по мнению добродетельной супруги, Коля все-таки не дорос. В ухе не только шипело, еще что-то звенело и гремело в отдалении, будто в акимовской квартире громыхала артиллерийская канонада. Наверное, Иринина свекровь отстреливалась от варварского нашествия откуда-нибудь из туалета, надеясь пересидеть трудные времена. Колина мама всегда была против женитьбы сына. Любая претендентка на место невестки вызывала у нее рвотный рефлекс, а любое вторжение в маленький мирок, состоящий из мамы и сына, приравнивался к вражескому ополчению.

– Как же ты удержалась до сих пор, а если бы я тебе не позвонила, ты бы лопнула, как резиновый шар? – сказала я, болтая ногой от нетерпения.

Мне уже надоело вымучивать тайну, хотелось швырнуть трубку на пол и заняться поиском разумного маршрута, решить для себя, как жить дальше. Точнее, как благополучно выплыть из лабиринта проблем.

– Ой, Настя, точно лопнула бы, ты права. Я уже собиралась тебе звонить, – ясно и тихо раздалось в трубке.

Канонада утихла. Звуки утратили очертания. Картинка прояснилась. Ирина вошла на кухню и плотно прикрыла дверь. Мы остались втроем: я, моя подруга и наша общая тайна. Акимову убить мало за такие пытки. Мне не пережить эти мучения. Я ведь тоже женщина, хоть и незамужняя, бездетная, а с недавних пор еще и безработная.

– Да говори же ты, наконец, – взмолилась я, сгорая от любопытства, от меня уже дым повалил во все стороны. Вот какое любопытство во мне Акимова разбудила.

– Сейчас чаю налью, – сказала Акимова, и опять поплыли, потекли различные звуки. Звякнула посуда, полилась вода, громко рявкнуло радио, залилось многоголосьем и испуганно умолкло, чайная ложечка душераздирающе заскребла по дну чашки. Я закатила глаза. Да она с ума сведет меня. Развела китайскую церемонию. Я же умираю от ожидания. Сейчас сгорю, скончаюсь. И лапки кверху. А она чашками брякает. Это же надо уродиться такой идиоткой. Акимова патологически неисправима. Она была, есть и навеки останется умопомрачительной дурой.

– Ир, ну говори, а то я отключусь, – сказала я, надеясь, что легкий шантаж не помешает мне в достижении заветной цели.

Все было попусту. Шантаж не помог. Акимова тщательным образом готовилась к процедуре. Ирину можно было понять: она давно не болтала с подругами по телефону, не встречалась с друзьями и коллегами. Никто из компании не удосужился навестить Ирину после рождения второго ребенка. Из отдела кадров «Хауса» прислали в роддом цветочки, пакеты и забыли о сотруднице, будто она не ребенка родила, а в ящик сыграла. Умерла. Закончилась. Нет больше Акимовой. А она есть. Никуда не делась. Живет и здравствует. Хочет дружить, общаться, разговаривать, получать удовольствие от беседы, хотя бы по телефону. И мне стало стыдно. Могла бы уже навестить подругу, а не изводиться, сидя с прижатой к уху трубкой и онемевшей от неустанного качания ногой. Нервы ни к черту. Я попыталась успокоиться. Представила кухню со старинной горкой, стол с цветистой скатертью, чашку с горячим чаем, сахарницу, розетку с прозрачным вареньем, серебряную ложечку с витой ручкой. У Колиной мамы повсюду в доме старинное серебро. Муж Коля когда-то слыл богатым женихом, это сейчас он – временно неработающий, то есть БОЗ. Без определенных занятий. БОМЖ – это лицо без определенного места жительства. А Коля – типичный БОЗ, его недавно поперли из «Максихауса», кстати, уволили Николая по настоятельной рекомендации Дениса Черникова. Но Акимова не знает, по чьей инициативе муж остался без работы. Исходя из незнания и бабьего простодушия, Ирина проникновенно прижимается к холодному плечу Дениса Михайловича в момент получения детского пособия. Марк Горов олицетворяет собой образ врага всего коллектива компании. Горов все забирает. Отбирает. Выгоняет на улицу. А Денис Михайлович Черников вызывает у сотрудников доверие и нежность. Вдруг в будущем пригодится, когда-нибудь, ведь рано или поздно мужу Коле придется искать работу. Одна Ирина всю ораву не прокормит. Нет. Не прокормит. И я настроилась на нужную волну, приготовилась слушать женскую исповедь. Приподняла уши. Враги и друзья иногда меняются местами. Так устроена жизнь.

– Настя, Черников сказал мне по секрету, что он давно тебя любит и даже не прочь жениться на тебе. Ты слушаешь? – сказала Акимова, а я онемела. Эфир вновь заполнился звуками, что-то загремело, забренчало, застучало. – Закройте дверь, мама, я сказала!

Еще раз что-то стукнуло, громыхнуло, и посторонние звуки исчезли, – видимо, оскорбленная в лучших чувствах акимовская свекровь смиренно удалилась, нещадно грохнув на прощанье дверью. Назло невестке. А приходила мама на контрольную проверку. Это же не свекровь, а целый генерал семейных войск.

– Настя, ты куда пропала, слышишь меня? – сказала Ирина, и я молча кивнула.

А что я еще могла делать? Слушала подругу, разумеется, говорить уже не могла, не было слов, они закончились, иссякли. Все силы нервы съели. Началось интенсивное истощение.

– Так вот, мне кажется, что Черников специально мне это сказал, чтобы я передала тебе эту новость, а ты как думаешь? – бешено протараторила Ирина, а я вся съежилась.

Давно витали надо мной мухи подозрения, но, как могла, я отбивалась от них. Предчувствия могут обмануть. Не обманули. Денис Михайлович Черников решился открыть мне свое жестокое сердце посредством других людей. Использует любые возможности. Ловкач. Выжига. Деляга.

– Думаю, что, – глухо проворчала я, – быть женой Цезаря может только работник бухгалтерии. Им это к лицу. Всему коллективу. Разом.

– Опять прикалываешься, Настя, а я считаю, ты радоваться должна, обеими руками держаться за свое счастье. У тебя сейчас плохие дела. Совсем плохие. А ты не хочешь соломку под себя подстелить. Тебя никто не возьмет на работу в Питере. Никто. Черников намекнул мне, Настя, что тебе надо выйти за него замуж, иначе он тебя слопает. И что ты вообще теряешь, у вас же раньше были с ним какие-то отношения, – почти захлебывалась от нахлынувшего общения Ирина.

Акимова спешила выговорить секрет. Она хотела завершить удачную комбинацию. Торопилась, будто избавлялась от ценного груза. Сваха как-никак. А я внутренне взбесилась. Злой вестник нам не брат. И не сестра. Я уже ненавидела Акимову. И одновременно была благодарна ей, ведь дурные вести ниспосланы мне сверху. Они пришли от кормящей матери. Ни обиды, ни злобы, ни гнева во мне не было. Где-то внутри проснулось волнение. Сначала я не поняла, что со мной происходит: стресс, ярость? Нет. Я дура. Настоящая дура. Баба. Глупая женщина.

– Глупая женщина, – сказала я, пытаясь обрести равновесие в своей душе, с трудом переваривая услышанное, – дура-баба, идиотка.

– Настя-я-я, – в трубке опять что-то зазвенело, на сей раз бестолково задребезжал голос Акимовой, – ты говори, да не заговаривайся. Зачем ругаешься плохими словами, ведь ты филолог по образованию?

– Ой, Ир, прости, пожалуйста, родная моя, это я себя ругаю, а от моего образования и следа не осталось, в голове никаких мыслей, одни ругательства, прости меня, – сказала я, прибавив нам с подругой немного родственных отношений.

Немного прибавила. Всего каплю. Для достоверности. Сработало. Как часы. Ирина обмякла. Набат заткнулся.

– Не ругай себя, Анастасия, по фэн-шую запрещено себя бичевать, надо постоянно хвалить собственную персону, лицо, фигуру, дом, мебель, тогда счастье валом повалит. Как манна небесная с неба посыплется. Мне тут книгу с фэн-шуями подсунули в книжном магазине. Я наизусть выучила все заповеди. Теперь живу и дышу сообразно восточной пропаганде, – сказала Акимова и куда-то исчезла.

Наверное, Ирина зажала трубку ладонью и дает указания младенцу, в какую сторону повернуть головку, чтобы получить бутылочку с молоком. Муж Коля и его мамаша плевали на акимовские указания, они неуправляемые, оба без руля и без ветрил. Ирина может раздавать инструкции только собственным детям. Одному чуть больше года, второй только что из роддома. Зато оба – послушные солдаты. Верные оруженосцы. Акимовой явно требовались мои комментарии. Иначе она не сможет передать донесение Черникову. Но шпионские страсти уже утихли.

– Ир, а как дети, не болеют, здоровы? – крикнула я в онемевшую трубку, но там уже было глухо и пусто.

Ирина Акимова давно пребывала в лоне семьи, она выговорилась, освободила свой организм от чужого секрета. А я отключила сотовый, выдернула телефонный шнур из розетки. Избавилась от всякой связи с внешним миром, мне больше не нужны посредники при передаче дурных новостей. Итак. Все сначала. По порядку. Всеми фибрами души я хотела избавиться от назойливой связи, забыть Черникова, навсегда вычеркнуть его из своей жизни. Вырезать. Хирургическим методом. Лишь бы отсечь все лишнее. И выбросить на помойку. Мы не можем быть вдвоем. Мы не любим друг друга. Нам было весело поначалу, затем наступило охлаждение. Настоящее оледенение. Денис почему-то обожал заниматься любовью в нетривиальных местах. На ковре, в ванной комнате, на кухне. Однажды он прижал меня к работающей стиральной машине. Я испугалась. Но он нежно привлек меня к себе. Осторожно перенес мое тело, а сам прислонился к подрагивающему аппарату. Я даже не успела сообразить, в чем дело. Все произошло мгновенно. И Черников вошел в меня. Легко и плавно, в такт работающей машине. Будто включилось что-то космическое, нереальное, движения выталкивали меня изнутри и подталкивали снаружи, создавая вокруг неземное блаженство. Я больше не сопротивлялась, ослабела, полностью отдалась его воле. Страх прошел. И вдруг наступил восторг. Все вокруг стало призрачным, отстраненным, зыбким. Я находилась между сознанием и беспамятством, стала невесомой, легкой, прозрачной, меня можно было просмотреть насквозь. Неожиданно я почувствовала внутри себя холод. Будто кто-то втолкнул в меня морозную струю и она создала внутри огромный холодильник. Денис Черников занимался любовью механически. Как стиральная машина. Как сексуальный вибратор. Из него выходил жгучий мороз, застывая во мне ледяными глыбами. Казалось, он жаждал передать холод мне, чтобы самому избавиться от внутренней стужи. Я закричала, оттолкнула Дениса. Мне стало страшно. Ледяной рыцарь. Робот. Станок.

Больше я его не видела. Я старалась не встречаться с ним. Избегала, пряталась. Прикрывала глаза, увидев его неподалеку, будто страус, зарывала голову в песок. И ведь всегда знала – рано или поздно Черников отомстит мне. И он отомстил. Уволил меня. Вторым номером. За номером первым в «черном» списке оказалась Наташка Вавилова, из женщин, имеется в виду. Женщины всегда первыми попадают под социальную гребенку. А теперь Денис Михайлович сделает все, чтобы меня нигде не приняли. Отрекомендует новому работодателю свою бывшую сотрудницу как полагается – по всем канонам мужского самолюбия. Обидно. До слез обидно. И я вновь заплакала. Не помню, как уснула, даже никаких снов не видела. И ничего не ощущала, кроме обиды. Во мне жила обида. На всех мужчин в этом городе. В этой стране. На этой планете. И все равно я хотела замуж. Мне не нужна карьера. Я хочу детей. Много. Очень много. Хочу сидеть на кухне и звонить занятым подругам. И чтобы свекровь громко хлопала дверью: дескать, хватит болтовней заниматься. Просто мечтаю стать замужней женщиной. Но пока у меня ничего нет – ни работы, ни мужа, ни семьи. Нет детей. И не предвидится. Даже в проекте. Одна мама. На всем белом свете. И я решительно вскочила на ноги. Хватит валяться в постели. Уже утро. Пора приниматься за поиски фарватера.

Глава 3

Мне давно никто не звонит. Стационарный телефон упорно молчит. Сотовый загадочно притих. Тишина. Полное забвение, друзья забыли обо мне, будто я умерла, меня уже нет на белом свете. Пора обзаводиться новыми связями. Список знакомых можно пополнить, новых друзей можно найти на тусовке. Легко. Пойду в «Европейскую». Там многолюдно. Угарно. Лживо. Невидимой ложью окутано все в этом старинном зале, начиная от люстры и стен, заканчивая оборками модных юбок записных красавиц славного города Питера. Жеманные лица укрыты вуалью зависти. Но великолепный зал и не такое видывал на своем веку. Его когда-то построили для большой и непрекращающейся игры в непреодолимый обман. Я стояла у входа в зал, ослепительный и сверкающий, одинокая и грустная, вся в белом, словно юная грузинская принцесса. Я приложила прохладные пальцы к ключицам и почувствовала тепло. Изнутри шло излучение. Жизненная энергия просилась наружу. Она клокотала, бурлила, пенилась. Это моя молодость радовалась, плясала и пела, она не хотела страдать и плакать, тосковать и мучиться, молодость требовала, жаждала, молила о счастье. Буду работать над собой. Стану повторять волшебные слова, как молитву. Я богатая, умная, красивая, молодая и успешная. У меня все хорошо. Жеманная публика видит лишь внешний облик. Внутренний мир спрячу за пазуху. Он станет моим оружием. Как пистолет. В «Европейской» сезонный бал в разгаре. Дамы повернули головы, встали в профиль, одна к одной, не головы – шляпы, это же не бал – шляпное пати, неожиданно, но не смертельно. Мужчин в зале мало. В дальнем углу владелец конкурирующей фирмы с супругой. А мне уже по барабану чужие конкуренты. Пусть теперь голова болит у «Максихауса». А вот какой-то хлыщ в льняном костюме. Серый цвет. Мятая ткань. И изрядно помятое лицо в тон костюму. Тоже сойдет для шляпного вечера. Хлыщам здесь самое место. В углу крутится вечный тусовщик, наголо бритый, в сережках, перстнях и заколках. Весь блестит. Целиком блестит, с ног до головы, будто жиром намазанный, и лысина сияет, будто ее начистили наждаком, и заколки сверкают фальшивым блеском. Рядом с тусовщиком высится его юная жена. Полная девушка, заметно в теле, даже на глаз, не то чтобы на ощупь. По соседству грустят двое одинаковых мачо. И эти блестящие, оба вспотели от напряжения, ведь кругом столько дамского запаха. Воздух плотно пропитан духами. Не перенюхать за один раз. А вот несколько престарелых плейбоев. В «Европейской» всегда так. Мужчины выглядят колоритно, но не импозантно. Дамы старались выглядеть сногсшибательно и перестарались. Выглядят, как всегда выглядят. Тоже блестят, а блеск у всех неестественный, ненастоящий. За версту заметна фальшь, лишь у некоторых тускло мерцают настоящие бриллианты. В разных местах. Но все мимо кассы. Истинных знатоков, кто смог бы оценить настоящую стоимость камней, в зале не видно. Прячутся по домам, отсиживаются, брезгуют. В моду вошло новое поветрие – не посещать публичные мероприятия, дескать, неинтеллигентно. Некруто. Негламурно. Не высший свет. Отстой. Пена. Ценители высокого и прекрасного ходят только в закрытые клубы. Я тряхнула головой. Здорово во мне желчь разыгралась. Не по возрасту. Пора включаться в компанию. Бодрым шагом направилась к дамской стайке в шляпках-таблетках. Поодаль расположились женщины в шляпах с широкими полями. Развесистые перья. Перчатки. Вуали. Боа. Туда не пойду. Опасно для жизни. Слишком шикарно. Разведут.

– Добрый вечер, – сказала я довольно приветливо.

Московские тусовки разительно отличаются от питерских, в столице друг друга в лицо не знают, вместе проводят вечернее и ночное время и тут же забывают, с кем выпивали, когда и сколько, утром физиономию собутыльника и не вспомнят, при встрече не узнают и не поздороваются. Москва большая, там народу много, а в Питере каждая собака за углом и та виляет хвостом: мол, привет, как дела? В северном городе все сложно. Все друг друга знают, все знакомы, когда-то квасили вместе, дрались, любили. Кто-то по школе знаком, кто-то по даче, то учились в одном классе, то в паре работали, сестра одного вышла замуж за приятеля другого, а подруга подруги оказывается женой корыстного начальника. И так далее. Все известные фамилии в городе на слуху, висят на ушах населения развесистыми сережками. Да и фамилий-то всего штук триста от силы в воздухе витает. Остальным место в табели о рангах строго заказано. Город разделен на кланы. А верховный клан сидит наверху и наблюдает. Зорко следит, чтобы чужие и нахальные за границу хлебных мест не заходили. Демаркационная линия. Шаг влево – огонь! Шаг вправо – шквальный огонь. Шаг прямо – бомбовый удар. И чужак терпит-терпит, а потом смиренно перебирается в столицу. Там проще. Жизнь дороже – понятное дело. Столица все сжирает, что дает. Иногда даже больше забирает, чем награждает. На то она и столица. Права у нее такие, полномочия большие, царские. Зато простору больше. Никто никого не знает. Свой или чужой – какая разница, придет время, и конкурент проглотит рядом сидящего, не подавится. Еще вчера вечером вместе выпивали, братались, сестрились, роднились, а утром легко спустили собутыльника в унитаз. Так ему и надо. Потому как – не суйся с суконным рылом в калашный ряд.

На мое приветствие никто не ответил, лишь мельком взглянули. Немудрено. Сразу видно, мой белый костюмчик по достоинству оценили. Чужая индивидуальность в женском наряде пришлась не по вкусу. Все дамское внимание обращено на хлыща в сером мятом костюме. Сухой, как жердь, желчный, с впалыми щеками, с редкими волосами, но сколько же в этом мужчине апломба, господи ты боже мой! Я встала рядом, прислушиваясь к беседе, в глубине души надеясь, вдруг что-нибудь умное услышу. Чужой ум пропустить не хочется. Это такая редкость в наш скудный век хип-хопа и хот-дога.

– Не читаю Донцову, не переношу Маринину, Акунина, обожаю Набокова, – изливался хлыщ, – телевизор не смотрю. А что там смотреть? Очередной «Дом» с какой-нибудь Ксюшей? Противно.

– Противно-противно, негламурно, – шумно загалдели дамы, поправляя шляпки со вспотевших лбов, на затылки. Бесполезное занятие. Шляпки плотным кольцом охватили дамские головы. И не сдвинуть тесные оковы даже танком. Прилипли намертво. Женщины взмахивали буклетами, будто держали в руках японские веера. Жарко. Душно. В зале не работал кондиционер, видимо, сломался, не выдержал дамского удушья.

– Когда я слышу современную песню в исполнении какой-нибудь Наташки из «Фабрики звезд», меня тошнит, – честно признался помятый господин.

Я неприкрыто злилась. Откровения светского льва не радовали. Все так, согласна. Мне самой не нравятся разные там «Дома» и «Няни», и я совсем не читаю модных писательниц и авторов. Признаю только писателей. И меня тошнит от пошлости в любом виде. Но ее много. Она навалилась отовсюду. Давит со всех сторон. Всех тошнит. Всю страну. Но слушать и смотреть что-то надо. Не зря же изобретатели придумали телевизор и радио. И без песни жить нельзя на свете, скучно без нее. К тому же, услышали бы Ксюша и Наташка излияния эстета в сером, вот они оттянулись бы на желчном господине. Вволю. Досыта.

– В бизнесе суровые законы, – продолжал серый эстет, – там нет сантиментов.

Пока злилась, упустила нить разговора. Пусть хлыщ разглагольствует о чем угодно, лишь бы не переключался на другую волну. А я направила стопы в другой угол. Может быть, там отыщу смысл сегодняшнего дня. С кем-нибудь познакомлюсь. И нечаянно найду работу. Неожиданно мне поступит предложение. За бокалом вина. Смех, да и только. Ну кто мне предложит работу в этом зале? Здесь одни тусовщики. Можно подумать, работа валяется на полу, не ленись – подбирай. Время лишь убиваю понапрасну. И мама не звонит, куда-то запропастилась. Где мой телефон? В сумочке. На дне. Но со дна сумочки ничего не доносилось. Ни звука. Даже мама меня забросила. Не беспокоится. Вообще-то напрасно злюсь, мама знает, в каких краях болтается единственная дочь. Я же предупредила ее: дескать, вечером иду на тусовку.

– Иди, развлекайся, Настя, отдыхай, – сухим и бесстрастным тоном сказала мама.

Она явно сердилась, маму раздражало мое легкомысленное отношение к быстротекущей жизни.

– Мама, вдруг я там увижу кого-нибудь из знакомых, заодно отдохну, расслаблюсь, я давно нигде не была, – сказала я, изнывая от желания нагрубить родительнице.

– Да, я забыла, ты же у нас очень устала, тебе отдохнуть пора, – съязвила мама.

Все-таки не удержалась. Пошла на скандал. До зубов вооружилась агрессией.

– Мама, ты чем-то недовольна? – задала я риторический вопрос.

А в ответ тишина. Разумеется, ответ я уже знала. Единственная дочь и та неудачница. Ни мужа, ни работы. Иногда мне кажется, мама страстно желает выдать меня замуж, чтобы сбыть с рук. За кого угодно, даже за слепоглухонемого капитана дальнего плавания. Мне очень хочется выйти замуж, лишь бы мама успокоилась. Я послушала короткие гудки и отправилась на тусовку. В общем, живу светской жизнью, смотрю на людей. Между прочим, все присутствующие дамы в этом великолепном зале – бизнесвумены. Легкомысленные шляпки делают их слегка придурковатыми, но все эти женщины являются владелицами магазинов и салонов красоты, спортивных клубов и бензоколонок, лавок и ларьков. Не все женщины, разумеется, имеют отношение к среднему бизнесу. Есть побочные женщины, нагло прибившиеся к женскому предпринимательскому движению, именно к ним я и принадлежу. И не бизнесвумен, и не жена олигарха. И я ничего не умею, даже в бизнес не играю. Профессия у меня сложная, скучная. И совсем непрестижная, видимо, на большее я не способна. Зал переполнен, будто корзина с грибами. Душно. Много народу с улицы. Кого здесь только нет: фотографини и корреспондентки, журналистки и репортерши, есть еще разные редакторши и портнихи, парикмахерши и визажистки. Свой круг. Узкий. Сами стрижем, красим, мажем и тренируем. Сами фотографируем, пишем, и сами печатаем. Сами смотрим и читаем. Все сами делаем. Своими руками. Женский клуб. Родные лица. Престарелые звезды, увядшие примадонны, юные материалистки. И все в одном флаконе. Но я не могу работать стилистом. Я не умею фотографировать. И я не являюсь супругой олигарха. Мне не нашлось удобного места среди успешных женщин. Надо сгонять в туалет. Там есть большое зеркало, хочу внимательно рассмотреть лицо, вдруг глубокие переживания о разъединенности окружающего мира оставили на нем страшные следы в виде продольных морщин. О поперечных следах мне не хотелось задумываться. В туалете было тихо. Пусто. Я подергала дверь. Закрыто. Что там делают? Ни звука. Я поторчала у зеркала, построила рожицы, погримасничала. Тишина уплотнилась. Может, мне показалось? Дверь заклинило, я вновь подергала – глухо. Внутри кто-то есть. Мне не показалось. Послышался шум, смех, в туалет вошли еще две девушки. Никого не видят вокруг. Глаза закрыты попоной, незримой, но надменной. Ринулись к дверям. Налегли плечом. Бесполезно. Тогда обе распахнули глаза и раздвинули губы, натягивая на лицо приветливые улыбки. Разглядели постороннего человека, разули глаза, скинули попону.

– Вы тоже? – спросили они в один голос, будто уже где-то репетировали речь.

– Тоже, – сказала я.

И ответно оскалила зубы. Агрессивно получилось. Мощно. В новом веке хищные женщины вошли в моду. А вечная красота устарела. Она никому не интересна. Я тоже решила стать хищницей, как все, вышло здорово. Девицы обалдели, а собственную жабу слегка придушили. И мигом протрезвели.

– Давно ждете? – спросили они.

Сказали опять в один голос. Какие-то неразлучные девушки. Неразлейвода. Даже физиономии у них одинаковые.

– Давно, – я сердито отвернулась к зеркалу.

Ненавижу женские туалеты. До тошноты. Вообще не переношу. Вечно возле женского туалета торчит толпа странных теток. Что они делают возле уписанного горшка – непонятно, чай из него пьют, что ли? В филармонии, в театре, в кинотеатре, где угодно, если есть женский туалет, там всегда торчит огромный хвост из женских причесок. Смешно, но мне лично бывает не до смеха. И я посещаю исключительно мужские туалеты. Прошу какого-нибудь дядьку покараулить и мчусь справить нужду, стремительно справляю и так же стремительно испаряюсь из зоны мужского внимания. Оглушительно звякнула щеколда. Двери кабинок открылись одновременно. Появились две девушки. Несчастные. Заплаканные. Красные носы. Зато наряды – зашибись, шелковые платья от Versace, шикарные туфли от Christian Louboutin, на каждой забабахано по пять тысяч у.е. Всего десять. На двоих. Было бы от чего рыдать в присутствии унитаза. Это публика должна плакать от восторга. На нее же весь эффект рассчитан. Не поднимая зареванных глаз, бедные девушки удалились. Две оставшиеся девицы переглянулись с явным пониманием. А я почувствовала себя идиоткой. Мне расхотелось в туалет. Я расщедрилась и милостиво кивнула девушкам: дескать, пропускаю вперед. Уступаю дорогу. Они сунулись в сумочки и вытащили по аптечному пакетику. Вновь звякнули щеколдами. И в туалете наступила тишина, а во мне проснулось озарение. Господи, да они же кокаин вбивают. В обе ноздри. По килограмму в каждую. По штуке у.е. однозначно. Противно и противозаконно. Я пулей вылетела из дамской комнаты. Уныло побродила по залу. Нашла еду. Равнодушно поковырялась. Неохотно пожевала. Вечные тарталетки, жаркое из говядины, рыба под соусом. Шашлык на спичках. Что-то новенькое. Повара сменили в «Европейской», что ли? Светскую тусовку кормит сухими шашлыками, жесткими, как подошва. Ко мне подошел серый хлыщ. Видимо, надоел богатым теткам в шляпках, ищет новых и благодарных слушателей. Сейчас затянет нудную песню, как его тошнит от социума, от современной культуры. Меня тоже тошнит. Между прочим, я случайно попала в житейский переплет. С некоторых пор нахожусь в бедственном положении. Но я же ем жесткий шашлык. И не жалуюсь на социум.

– Хотите вина? – спросил хлыщ.

Злобствующему господину в сером костюме даже выпить не с кем. У меня тоже нет компании. Все одна да одна. Даже выпивку не с кем разделить. И вдруг нашелся товарищ по несчастью. Весь в сером, а я в белом. Два сапога. Два одиночества. Надо поддержать тостующего.

– Хош-шуу, – прошамкала я набитым ртом.

Настоящая светская львица. Скоро стану знаковой фигурой.

– Я принесу. – Хлыщ огляделся по сторонам и тихо свистнул официанту.

Точно так, я не ошиблась. Он свистнул, тонко, едва слышно. Но официант мгновенно уловил, услышал птичий зов, подлетел к нам с подносом. Поднес выпивку сначала мне, затем хлыщу. Я выбрала красное вино. Понюхала. В нос ударил пряный аромат солнца… Из бокала пахло счастьем и летом. Божоле. Я отставила тарелку с шашлыком и тарталетками и принялась за вино. Вкусно, радостно. Хлыщ с интересом наблюдал за моим изысканным гурманством.

– Любите красное вино? – сказал он, покручивая ножку бокала.

Позер несчастный. Если хочешь выпить – пей. А не крути ножками, заодно глазками. Я окончательно рассердилась на хлыща. Невозможно вытерпеть. Меня изводила злость. Зачем я разговариваю с этим мужчиной, зачем мне встретились эти нарядные девушки в туалете, зачем я притащила свое тело на этот женский праздник? Мне стало жаль себя, безумно жаль. Зачем, для чего все это? Бессмыслица. Абсурд. Пальцы дрогнули. Бокал накренился. Вино вылилось. Тонкая алая струйка безошибочно выбрала объект попадания. Мишенью послужил серый костюм господина эстета. Хлыщ смертельно побледнел. Я попала в точку. Он ненавидит пятна. С детства. Я тоже ненавижу пятна. Разного вида и разного рода, а винные в особенности. Сегодня я нажила себе врага, нечаянно нажила. И такое случается на этом свете.

– Ради бога, ничего не нужно, не парьтесь, – отмахнулся хлыщ от моей салфетки.

Господин раздраженно дернул головой и спешно направился к выходу. Развлеклась Анастасия Николаевна Розанова, от всей души повеселилась. Новых друзей завела, знакомства, полезными связями обложилась со всех сторон. Так мне и надо. Мужчина в сером костюме с разбегу налетел на стайку женщин в шляпах с широкими полями, видимо, его на мелкие куски разбирала дьявольская злоба, он никого не видел и острым серым клином врезался в гущу потных тел. Дамы окружили его, схватили и куда-то поволокли. Так ему и надо, как и мне, поделом нам. Я перенесла горечь на другого человека и неожиданно успокоилась. Покой пришел сам по себе. Появился откуда-то сверху. Вдруг наступила ясность. Во всем. Не бывает ничего случайного, все, что происходит с нами, все предопределено. Высшие силы распоряжаются нашими мыслями и душами. Мне нужно было появиться здесь. А зачем и для чего, для горя или радости, я узнаю позже, гораздо позже. Я поставила пустой бокал на поднос официанту и удалилась. На прощание окинула взглядом зал. Высокопоставленные гости сбились в кучку, напоминая табун породистых лошадей. Они не имели права переступать табу. Их держало в жесткой узде кольцо запретов. Изредка к ним подводили нужных людей, и тогда породистые вступали в переговоры, решали сложные задачи, устраивали сделки, будто совершали бег по кругу. Они назначали и опускали, возвышали и унижали, прославляли и ошельмовывали. У них были права и полномочия. Так они думали. Это было написано на их лицах. Остальные благоговейно наблюдали за избранными. Между правообладающими и не обладающими им пролегала глубокая пропасть. Бездонная. Непреодолимая. Изредка над пропастью пролетала какая-то круглая дама. Она была между правом и бесправием. Между. Около. Рядом. Ближе ее не допустят. Одновременно круглая дама являлась олицетворением вселенского пространства. Она устраивала мировой порядок в этом зале. Заодно пристраивала нужных людей. Но меня не было в этом списке. Я оказалась лишней на празднике жизни. А развлечение все-таки получилось, я впихала в себя массу впечатлений, почти насильно, вместе с тарталетками. А с господином в сером мне негде столкнуться. У нас разные рельсы. Он из другого теста. Из другого круга. В моем окружении такие мужчины не водятся. Наши дороги расходятся. Диаметрально. Параллельно. Я лишь нечаянно вылила на незнакомого мужчину бокал вина. Всякое может случиться. С каждым.

Глава 4

Это случилось давно. Два года назад. А будто тысячу лет прошло. Я только что окончила университет и пришла на работу в «Максихаус». Тогда все было просто – отправила резюме, меня пригласили на собеседование, предложили занять вакансию. Я согласилась. Меня приняли. Ввели в штат. На работе я никого не знала, всех боялась, пугливо вздрагивала, если ко мне обращались с просьбой. Великий Черников обратил на меня внимание на корпоративной вечеринке. Кругом все веселились, танцевали, а я стояла в углу. Испуганная серая мышка. На праздник меня притащила добрая, как солнечный день, Ирина Акимова. Она в то время еще не была беременной и даже не помышляла о замужестве. Ирина плясала цыганочку. А серая мышь Анастасия пряталась в уголке. И тут ко мне подошел Денис Михайлович. И публика затаила дыхание. Черников славился в «Максихаусе» как завзятый ловелас. Красавец, умница, богач. Все девчонки сохли по нему. Лишь я оставалась равнодушной к обольстительным чарам начальника. Всех беспокоил вопрос: а почему Черников до сих пор один? Ему уже тридцать восемь. Еще тридцать восемь. Голубые глаза, бездонные, влекущие. Прекрасный любовник. Это написано было на лице Черникова крупными буквами. По всем этажам бизнес-центра ходили легенды об искусной изощренности Черникова в постели. Маг, чародей, да и только. А я так думаю: путной женщины на него не нашлось в свое время. Она бы отучила его по бабам бегать.

– Скучаем? – спросил Денис Михайлович.

– Нет. Просто стою, смотрю, как народ веселится, – сказала я и слегка отпрянула в сторону.

– Хотите шампанского? – не отставал Черников.

– Нет, спасибо, – сказала я и снова сделала шаг в сторону.

«Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь». Магия Черникова на меня не подействовала. Абсолютно. Но мир зачастую бывает жестоким по отношению к юным барышням. И тогда Денис Михайлович использовал иную тактику, старую, как наша древняя планета, – Черников привык употреблять в дело все мыслимые и немыслимые способы на пути достижения цели. Почему-то в тот раз мишенью для воплощения мужских амбиций оказалась я – простая перевод-чица. Новая сотрудница. Все кругом казались мне странными, чужими, если не сказать больше – враждебно настроенными. Я никого толком не знала. Еще ни с кем не познакомилась. Это потом я со всеми подружилась, мы стали одной семьей. А в тот злополучный вечер я была одна, совсем одна. И Черников воспользовался моей неопытностью. Он принес мне шампанское, заставил выпить целый бокал. Уговорил, нажал, надавил на больную мозоль, воздействовал на мое чувство страха. Я краснела, икала, вздрагивала, но одолела угощение, выпила яду, называется. А утром проснулась в постели Черникова. Помню жуткое ощущение стыда. Жуткое и жгучее. Но Денис не рефлексировал в отличие от меня, бодрый и трезвый, он принес мне горячего чаю, холодного шампанского, каких-то закусок, и мы продолжили вечеринку. Веселье затянулось на три дня. Денис очаровал меня. Он и впрямь был искусным любовником. Мою неопытность он как бы не заметил. Денис играл со мной, как с котенком. Черников исполнял две роли – дирижера и музыканта, он заставил мое тело звучать, откликаться на желания, слышать его, чувствовать. Я влюбилась в Черникова всерьез и надолго. У нас завязался роман. Больше всех радовалась мама. Она уже не хотела заполучить в родственники слепоглухонемого капитана дальнего плавания. Маму вполне устраивал управляющий директор компании «Максихаус». А мы с Денисом никого не слушали. Дни и ночи напролет проводили в постели, то у него, то у меня. И нам было все нипочем, пока я не отрезвела. Шампанское выветрилось, дурман ушел, сознание прояснилось. Я стала замечать в Черникове недостатки. А чуть позже поняла, что не люблю его, категорически не люблю. А он не любит меня. Ему нравится заниматься со мной любовью. Я устраиваю Дениса как потенциальная супруга. И все. За этим желанием ничего не было – ни любви, ни ненависти, одно равнодушие. Просто я вписывалась в схему конструкции. Послушная и верная жена, в меру примитивная, в меру симпатичная. Именно по этой шкале оценивал меня Денис Михайлович. Опытный соблазнитель заблуждался. Однажды я ощутила в себе лед. Как раковая опухоль, ледяные наросты заполняли мое тело. А Черников излучал искусственное счастье, каждую минуту звонил, беспокоился, волновался. Кажется, он боялся потерять меня. И потерял. Я ушла из его жизни, не выдержала, сломалась, всегда была мерзлячкой. Да, я хочу выйти замуж, но за любимого мужчину. Ледяной рыцарь не для меня. Это был бы неравный брак, слишком неравный, настоящий мезальянс. И вот прошло два года. Нет. Не два года. Миновало тысячу лет. Никто в «Максихаусе» так и не узнал, что между нами произошло. Мы сумели скрыть от окружающих наши неглубокие отношения. Но Черников затаил злобу. Он искал случай, чтобы выместить обиду, сполна отплатить за причиненное унижение. И случай не заставил себя долго ждать. Ему помог в этом неведомый мне Марк Горов. С его помощью Черников уничтожил меня, раздавил, будто муху. Мне больше нечего делать в Питере. Надо двигаться в столицу. Там много народу, очень много, можно легко затеряться в толпе. И никакой Черников не достанет. И вдруг мне пришел ответ из Москвы, наконец-то. На миллион моих резюме откликнулась всего одна московская компания, ей срочно требовался переводчик. Мама выделила деньги на дорогу, собрала вещи, и я отправилась на Московский вокзал. Постояла у памятника Петру Великому. Попрощалась с ним, поклонилась. Достала билет, посмотрела номер вагона. Тринадцатый. Вот это да. Счастливый номер попался, мне во всем везет. Грязный и длинный поезд. Жуткое амбре, титан с углями, густой пар от кипятка, сквозняк в тамбуре. В купе уже были пассажиры. На верхней полке лежал юноша, а на нижней вальяжно развалился молодой мужчина. Две полки оставались пустыми. Я поморщилась. Нахождение в закрытом пространстве с незнакомыми людьми для меня лично приравнивается к камере пыток. Дурной запах, трухлявая пыль от матрацев. А на самолет у меня нет денег, мне приходится экономить. Придется вытерпеть мучения. Ведь впереди меня ждет столичная жизнь, интенсивный ритм, продвинутый социум. Питер давно превратился в провинцию, его окончательно сгубили кланы и местечковые интересы. В Москве на каждом углу подстерегают новые знакомства, нужные связи. Может, в столице я встречу свою судьбу и выйду, наконец, замуж? А маму заберу к себе. Непременно заберу. Нечего ей в Питере делать.

– Вы хотите занять нижнюю полку? – навис над ухом мужской голос.

Неожиданно навис, я даже вздрогнула, обернулась. Солидный господин, пока он будет взбираться на верхнюю полку, его суставы в порошок сотрутся. Сверху песок посыплется. Такой Эверест ему явно не по силам.

– А вам не сложно взбираться наверх? – спросила я и покраснела.

Разве можно задавать подобные вопросы солидному господину? Категорически нельзя. Обидится мужчина, непременно обидится.

– Нет, не сложно, я всегда готов услужить даме, – сказал мужчина и улыбнулся.

«Дама» приподняла левое плечо в знак благодарности. И взглянула на номер полки. Тринадцать. Тринадцатый вагон, тринадцатое место. Это уже слишком. Даже для безработной девушки. Я помрачнела.

– Извините, вы уступили мне место потому, что не хотите спать на тринадцатой полке? – спросила я.

В эту минуту я ненавидела весь мужской мир с его принципами, взглядами, установками, суевериями, в конце концов.

– Что вы, нет, конечно, я же сказал, что всегда уступаю дамам место, пропускаю их вперед, – ответил персональный пенсионер и кочетом взлетел на верхнюю полку. Для пенсионера слишком легко взлетел. Зря я на него ополчилась. Вежливый мужчина оказался, благородный. В Питере все такие. Поеду на тринадцатом месте. Не возвращаться же домой по мистическим показателям. Странное ощущение, ты еще в городе, но тебя уже нет. Какое-то вечное между, около, поодаль. Межпространственное состояние. Попутчики незаметно уснули, неразговорчивые попались, не пили водку, как умалишенные, не долдонили о спорте. Сразу завалились спать, не храпят, не сопят, тихие, неслышные, будто и не мужчины вовсе. Я немного поворочалась на жестком ложе. Неудобно, пыльно. Гораздо приятнее летать самолетом. С другой стороны, авиация постоянно подводит. То в воздухе самолет взорвется, то на землю со всей силы бабахнется, потом еще долго обломки подбирают по всей округе. Земля ведь твердая. Поезд – самый безопасный вид транспорта. Под стук колес я задремала.

И мне приснился дивный сон, вещий. Передо мной стоял незнакомый мужчина. Красивый, умный, сильный. Мне показалось, что я никогда не видела его в реальной жизни. Может, видела мельком. Не знаю точно. Странно, но во сне я знала, что вижу сон. И мужчина говорил мне о своей любви. А я нежно касалась его руки. Отличная рука, мужская, надежная. Я пугалась, отдергивала руку, краснела, извинялась, оправдывалась, что коснулась нечаянно. Но мужчина и сам хотел прикасаться ко мне, но не смел. И он радовался моим наивным хитростям. Мы будто переливали друг в друга энергию. И мне хотелось взлететь, высоко взлететь, воспарить птицей, добраться до самых звезд… А незнакомец ласково прикасался ко мне, к моей руке. Мы словно играли нашими руками. И нам было хорошо. Мы были счастливы. И я проснулась с ощущением великого восторга. В окно пробивалось солнце. Яркое, игривое, задорное, юное. Оно заливало узкое купе жаркими лучами. Скоро все изменится. Я стану сильной и независимой. В столице встречу свою судьбу, обрету любовь, выйду, наконец, замуж. Но кто этот прекрасный незнакомец из моего дивного сна? Вот бы сон в руку, в столице я непременно встречусь с незнакомцем из сновидения. Вроде бы я не встречала его наяву. Это не актер, не звезда, не модный продюсер. И почему он пришел ко мне в поезд, в тринадцатый вагон, на тринадцатую полку? Улыбчивое лицо, крепкая рука, мягкая и ласковая ладонь. Уютные пальцы, родные, будто я знала их всегда, помню каждую косточку, выемку, впадинку на этих руках. Я сжала ладони, переплела пальцы. Крепко сжала. Руки запомнили ласковое прикосновение. Незнакомец остался во мне, в моих руках. Навсегда.

Поезд подошел к столице. Пока я разбирала свой сон на части и эпизоды, по колесику, по винтику, состав уже подкатил к платформе. Послышался металлический скрежет, визг, скрип, и состав замер, застыл. Попутчики незаметно испарились, словно тени в полдень, будто их никогда не было в купе. Я вышла на перрон и зажмурилась. Солнце, столичное солнце, в Питере такого не бывает. Огненное светило взобралось на июльскую вершину, презрев законы природы. На дворе конец октября, а в столице по-летнему жарко. Я расстегнула куртку, бросила кепку в кофр. Обойдусь без гостиницы. Прямо с вокзала поеду к работодателю. Иначе тепленькое местечко уплывет в чужие руки. Надо поторопиться за удачей, а то она сбежит, непременно сбежит, капризная, манерная, жантильная удача. На вокзале повсюду валялись бомжи и нищие, грязные, нахальные, липкие. Примета времени. Эталон эпохи. Едкий запах застарелой мочи и свежего кала. Повсюду серые лица, усталые глаза, злые милиционеры, пассажиры, дотла утомленные мегаполисной жизнью. Столичные нравы, что поделаешь. В московском метро уныло и скучно. На лицах пассажиров глубокая печать озабоченности. Кажется, заденешь кого-нибудь плечом нечаянно, сразу по физиономии получишь за то, что ненароком прервала нить долгих и бесплодных размышлений. Я никого не задела, осторожно обошла людской поток, как нечто опасное и кровожадное, и вышла в «Сокольниках». Почти центр столицы, значит, компания процветает. Аренда здесь высокая, бешеная, много вывесок, рекламы, огней. Вечно спешащие москвичи. Опять бомжи и нищие. Кажется, они повсюду, будто преследуют меня всеми сорока ногами. Я вошла в здание бизнес-центра. Подошла к охраннику и представилась. Розанова Анастасия. Без отчества. Меня ждут. Приглашали. И пропуск приготовили.

– Паспорт, – процедил сотрудник службы безопасности. Хмурый, тусклый, вялый. В глазах скука смертная.

– Минуту, – сказала я и полезла в сумочку.

Паспорта не было. Как не было и кошелька. Все остальное болталось на дне сумочки. Разные там помады и тюбики. И еще я нащупала сотовый. Спасибо за телефон, оставили, видимо, не добрались. Связь с внешним миром мне еще пригодится. Полный экстрим. Пока я глазела на столицу, меня подло обокрали, обчистили, наверное, бомжи. Не зря же они меня преследовали по пятам.

– Извините, паспорта нет, кажется, у меня украли документы и деньги, – прошептала я, пытаясь заглянуть в глаза охраннику.

Но у него не было глаз. На их месте зияли черные дыры. Пустые, полые.

– Проходите, девушка, не загораживайте проход, не мешайте, – сказал охранник и грубо оттер меня плечом к выходу.

Слезы вскипели, но я удержала шлюзы. Ничего страшного не случилось. Я пыталась успокоиться. Меня могли обокрасть в поезде. На вокзале. В метро. Где угодно. Страшный мегаполис. Бездумный, бездушный. Но у меня есть сотовый. Связь с окружающим миром на дне сумочки завалялась. Я набрала номер.

– Игорь Юрьевич, доброе утро, извините, добрый день. Я Розанова. Анастасия Николаевна. Стою внизу, возле охраны. У меня украли паспорт. На вокзале. В поезде. На улице, – я перечисляла возможные варианты.

Вариантов много было. А во мне бушевал стресс, в голове что-то шумело и звенело. От страха, от неожиданности, от обиды. Неприятно. Почему именно я оказалась в экстремальной ситуации? Поезд большой, пассажиров много, а кому-то приглянулся именно мой паспорт. Денег немного было, хоть это радует. Ворам не повезло.

– Где-где? – сказал работодатель.

Его зовут Игорь Юрьевич. Он написал мне письмо. Мое пространное резюме заинтересовало его. Но без паспорта я никому не нужна. Столица не принимает в свое чрево людей без документов.

– Не знаю, где, – всхлипнула я, – в поезде, наверное. Меня охранник не пропускает.

– Сейчас спущусь, подождите, – сказал Игорь Юрьевич.

И в моей душе тотчас запели птицы. Все отлично. Всякое бывает на белом свете. Пока есть на земле хорошие люди, человечеству не угрожает повальное вымирание. Сейчас придет Игорь Юрьевич и что-нибудь придумает. Он же мужчина. А у меня есть билет. Использованный. С моей фамилией. Есть телефон. Я могу позвонить маме, и она подтвердит, что я являюсь единственным ребенком в семье Розановых.

– Добрый день, вы – Анастасия Николаевна? – прошелестело над ухом.

Я подняла голову и обомлела. Головокружение. Обморок. Коматоз. Ступор. Все нервные и смертельные состояния прошли сквозь мой организм, прошагали через него, как солдаты, четко, чеканно, строем. Передо мной стоял хлыщ в сером костюме. Тот самый. Из «Европейской». Хлыщ с первого кивка узнал меня, надо же, запомнил случайный эпизод. Он же не идиот, все-таки в крупной компании работает. Руководитель проекта. И пятно на том же месте, и костюм все тот же. Кажется, пятно привыкло к новой среде обитания, сроднилось с ним.

– К сожалению, вы опоздали, мы уже приняли на работу сотрудника. Понимаете, нашу компанию купил Марк Горов, вы слышали что-нибудь о нем? – сказал Игорь Юрьевич.

Я кивнула. Слышала. Знаю. Настрадалась от него. Сухой тон. Скрипучие слова. Песок. Серый и липкий песок. Хлыщ не мог произвести на свет другие слова. По определению. Я облила его вином. Посадила пятно на серый костюм. Ехала в тринадцатом вагоне. На тринадцатом месте. Откуда же взяться пониманию? В пустыне его не бывает. Там даже воды нет. Все высохло.

– Так вот, Марк Горов создал новую концепцию развития нашей корпорации. Высокие технологии, западные программы. Мы уже приняли на работу специалиста с дипломом Гарварда. Извините, что пришлось вас побеспокоить. Извините, пожалуйста, Анастасия Николаевна.

Какой вежливый мужчина, культурный, воспитанный, не зря в столице проживает. И зачем я на него бокал с вином опрокинула? Теперь все кончилось. Мне даже в Питер не на что вернуться. Деньги украли. И билет без паспорта не купить. Я смотрела на Игоря Юрьевича с ненавистью, мне хотелось нагрубить ему, выкрикнуть злые слова, дескать, а зачем ты меня в столицу позвал? Ведь я надеялась, верила, выехала по приглашению. Но я сдержалась. Не нахамила, не нагрубила, хамством горю не поможешь. Вдруг этот Игорь Юрьевич встретится на моем пути еще раз, ведь однажды я его видела, зачем плодить великое зло на планете? Можно обойтись без упреков. Игорь Юрьевич отвел взгляд, видимо, догадался, прочитал мои мысли. Экстрасенс, эстет.

– Вот вам деньги на обратный билет, возвращать не нужно, – сказал он и ушел.

Игорь Юрьевич не попрощался. На то он и хлыщ, они же всегда выше условностей. С непринужденной легкостью работодатель избавился от ненужного элемента. Я разжала кулак. Тысяча рублей. Плацкартное место. Общий вагон. Ничего страшного, как-нибудь доберусь до Питера. Куплю билет у перекупщиков. Они документов не спрашивают. Мой паспорт им без надобности. Лишь бы до дома добраться. А дома и стены помогают. Нечего задаром по столицам обретаться. Все равно денег больше нет. Красть у меня больше нечего.

Глава 5

Унылое настроение. Осень. Пронзительно ясный воздух. Синее небо, солнце. В моей душе до сих пор живет дивный сон. Будто таинственный незнакомец вселился в меня. Навсегда. Я была не одна. И одна. И еще вместе со мной жили мои проблемы. Попытки устроиться на работу через знакомых не увенчались успехом. Мама волновалась, но не подавала виду. Держала стойку. Ира Акимова усиленно сватала меня за Черникова.

– Ир, я не буду ему звонить и не выйду за него замуж, – отнекивалась я.

Как могла, я отбивалась от нападок настойчивой подруги.

– Настя, позвони, Денис ждет твоего звонка, тебе надо выходить замуж. Или – не надо? – настоятельно талдычила Ирина.

Она долбила по темечку. Каждый день, капля за каплей. Не иначе заказ от Черникова получила. И заодно аванс, и немалый, а теперь отрабатывает, что-то уж слишком старается.

– Да пошел он куда подальше, – сказала я, отбивая очередную атаку.

– Ну и сиди одна-одинешенька, соси лапу. Работы нет. Поклонников на горизонте что-то не видно. Можно подумать, женихи в очередь выстроились, смотри, Настя, разбросаешься хорошими парнями, потом никто замуж не возьмет, – шантажировала Акимова.

– Я не люблю Черникова и не смогу с ним жить под одной крышей, есть из одной тарелки, спать в одной постели, – сказала я, испытывая приступ тошноты.

Воображение нарисовало яркую картинку. Черников нежно гладит мою руку, сжимает, ласкает. Я сжала кулак. Не позволю. Моя рука принадлежит незнакомцу из сна, явившемуся ко мне ночью в вагоне под номером тринадцать.

– Дура ты, Настя, зачем тебе есть с ним из одной тарелки? Никто этого не делает. Тарелки у всех разные, и все нормальные люди давно спят раздельно, спать с ним вместе совсем необязательно. Сделаешь отдельные спальни, – настойчиво увещевала Акимова.

– Ир, отстань, а, – сказала я.

И я повесила трубку. Ирку Акимову вычеркну из списка благодетелей, отработанный материал, она мне не помощница. Кто там у нас идет следующим номером – Вера? Нужно набраться храбрости и позвонить нелюбимой подруге, откинув чувство собственного достоинства, как старое пальто. Мне трудно позвонить, рука дрожит. Неловко, стыдно одалживаться. Как заставить себя набрать номер твердой рукой, без дрожи в пальцах? Друзья должны помогать друг другу в тяжелых обстоятельствах. И пусть они в чем-то заблуждаются, ошибаются, но они встретились когда-то на жизненной дороге, вместе идут по временному отрезку, значит, обязаны протянуть руку помощи попавшему в беду. У Веры в доме собираются солидные люди. Они дружат с мужем Веры. Все гости – разные там продюсеры, режиссеры, банкиры и олигархи. Позвоню и напрошусь на вечеринку. Вдруг мне повезет, и я с кем-нибудь познакомлюсь. Соблазню какого-нибудь важного господина глубоким декольте. И найду себе работу. А может, встречу там таинственного незнакомца из сна или человека, похожего на него хотя бы слегка – поворотом головы, ласковым прищуром глаз. Нет, это невозможно, такие люди существуют в природе в единственном экземпляре.

Звонить Вере не хотелось, не люблю я эту Веру, но нужно перешагнуть через себя. Ведь я должна жить дальше, а в жизни труднее всего преодолевать собственное самолюбие. И преодоление требуется во всем – в работе, дружбе, любви. Работа осталась позади. Любви нет. Женихи закончились. Подруги замужем. Все давно и плотно сидят дома. У подруг одни и те же разговоры – денег не хватает, дети не слушаются, короче, тоска зеленая, муть голубая. Зато Вера соответствует всем современным параметрам красоты и успеха. Высокая – метр семьдесят шесть – симпатичная блондинка, глаза миндалевидные, осиная талия, длинные ноги, все при ней. Есть на что посмотреть и что потрогать. Но это еще не все, ведь телесных достоинств мало. Моя подруга ловко объезжает успех. Вера – искусная наездница. Она с рождения гонится за успехом, иногда догоняет. Мчится стремглав с плеткой в руке. Вера жутко боится прослыть простодушной, быть хуже других, пуще всего на свете она страшится упустить удачу. Современный мир взмок в гонке за благополучием. Бежит, бежит и никак не добежит до финиша. Определить меру успеха трудно, практически невозможно, поэтому финиша как такового не существует. Все равно у кого-то где-то что-то будет больше, шире, лучше, длиннее. И планка опять стала выше. И вновь тщеславный мир со всех ног пускается в погоню за абстрактным фетишем, подстегивая нагайкой уязвленное самолюбие.

– Бай, Вера, – буркнула я в мембрану, преодолевая разбушевавшееся эго.

Моя тонкая душа изрядно бунтовала, а насилие над личностью не проходит бесследно, причем любое насилие, даже самое микроскопическое. Вера тщательно следит за первоочередностью прозвонов. Кто кому первым позвонил, кто что подарил, когда поздравил, куда пригласил, все строго отслеживается, фиксируется. Пропускается через фильтр. У Веры есть муж, всем мужьям муж. Самый лучший муж на свете, первостатейный. Виктор Редник – модный драматург, высокооплачиваемый, дорогостоящий, у него самое брендовое лицо из всех драматургов. В семье всегда уйма денег. Жизнь в драматургическом очаге раскатана на широкую ногу. Вера и сама пишет дамские романы. А модный муж аккуратным почерком переписывает шедевр, и читательницам жутко нравится, особенно в начале процесса. Я не разговариваю с Верой на литературные темы. Если скажу подруге случайно правду, чистую правду, и ничего кроме голой правды, мне не с кем будет проводить свободное время. А я нынче числюсь свободной женщиной.

– Настя, ты? – спрашивает Вера после долгой паузы.

А я молчу. Пытаюсь соорудить тайну. Из пустяка. Понятное дело, что звоню я, но на вопрос нужно отвечать, а у меня внутри уже завелась злость, будто сверчок. Я пережидаю, терплю, борюсь с раздражением, пусть злость схлынет.

– А я тебе звонила, – сообщила Вера в молчаливую трубку.

Подруга не дождалась ответа. И она мне не звонила. Врет. Зачем? Непонятно.

– Я тебе тоже звонила, – сообщила я.

Тоже вру. Обман налицо. Зачем вру? Не знаю. Для парности, наверное. Чтобы не скучно было.

– Когда? – напевно протянула Вера. – На трубку?

– А-а-га, – радостно поддакнула я, – сорвался звонок, видимо.

– Давай встретимся, – бесцветным голосом предложила Вера.

И наступило молчание. Я судорожно соображаю, стоит ли отключаться. Ведь современная связь – дело ненадежное.

– Куда ты пропала? – громко возникает в моем ухе Вера.

– А я думала, что это ты пропала, – ловко парирую я.

– А я посуду мою, у меня теперь посудомоечная, – Верин голос опять куда-то уполз. Наверное, в посудомоечную машину. А у меня окончательно испортилось настроение. Напрасно боролась с самолюбием, ничего из моей затеи не вышло.

– Новую книгу продала? – спросила я.

Я уже сожалела о том, что набрала номер. Теперь мне не отключиться, придется выдерживать балаган чужого тщеславия до конца. Лучше бы занималась поиском удобных вариантов в одиночестве.

– Да, продала в одно издательство, там, Настя, мурыжат по полгода, денег не платят, обманывают, за нос водят, еле-еле бабки выдернула, – едва слышалось сквозь оглушительный шум.

То ли Верин голос звенел от нахлынувшей удачи, то ли вода шумела, отмывая писательские и драматургические тарелки, но у меня создалось впечатление, что я слышу лишь обрывки слов, без окончаний, ударений и даже без всякого смысла.

– Давай встретимся, – вдруг громом грянуло в ухе.

С ударением и смыслом. Как барабан. Тамтам.

– Давай, – сказала я.

И уныло потянула носом. Попала Настя, опять попала в переплет.

– Я сейчас приеду к тебе, – еще громче грянуло в перепонках.

Где-то за трубкой что-то грохнуло, звякнуло, застучало. Словно отбойный молоток. Налицо взрыв творческого самолюбия.

– Ну, приезжай, – согласно шепнула я в онемевшую трубку, презирая себя за малодушие. Было за что возненавидеть собственное безволие. Презренная жалость сумела вползти в мое одинокое сердце. Я пожалела себя. Решила одолжиться у подруги. Ничего она не сделает. Ничем мне не поможет. Не тот человек. Но дело уже сделано. Противно до рвоты. Я осмотрела кухню. Бивуак женщины, крепость, траншея. Можно спокойно обороняться от врагов. Мой холодильник до отказа забит заморскими продуктами. А у меня пропал аппетит. Престижные продукты остались с давних и благополучных времен, когда у меня еще была работа. Раньше я отоваривалась исключительно в супермаркетах. Это нынче чрезвычайно модно. В супермаркеты ходят семьями, компаниями, ватагами. Ездят по огромным залам на тележках. Выбирают себе корм. Вообще-то удобно, сытно, но не очень съестно. Генная инженерия перестаралась. С виду вкусно, а внутри вредно. Еда быстро выходит из строя. Через день продукты из супермаркета заметно ссыхаются, морщатся, тускнеют. Пока я оглядывала свое обиталище, раздался оглушительный звонок. Все звонки я распознаю с первой трели. Вера звонит оглушительно и стремительно, дескать, открывайте немедленно, не могу больше стоять, все горит внутри. Пожар, костер, пламя. Посижу немного с вами, побегу дальше. Срочно нужно бежать за удачей, иначе она скроется за горизонтом. Мама звонит по-родственному, как-то очень привычно музыкально, будто убаюкивает. Ира Акимова трезвонит бережно, осторожно, словно детским колокольчиком звенит. Вечная кормящая мать всех обездоленных.

Вера примчалась на крыльях, видимо, в одном месте здорово припекло, соскучилась. Раньше подруга любила наезжать ко мне, когда у нее случались проблемы. И она всласть оттягивалась, слушая мои рекомендации по выходу из кризиса. К счастью, экономических сбоев у Веры не бывает. Мою подругу сложно загнать в бездну. Она сама кого угодно загонит в преисподнюю. А вдруг из моей затеи что-нибудь все-таки получится? И Вера поможет мне. Друзья должны подставлять локоть в беде, и не только локоть, но и руку, и плечо, и спину. Даже ногу, в общем, кто на что способен. Так принято в нашей стране. Если мы не будем помогать один другому, то быстро вымрем. Быстро и незаметно.

– Держи, это тебе. – Вера озабоченно сует мне в руки букет цветов, будто застарелый долг отдает.

Древняя традиция. Существует общее мнение, будто я люблю роскошные букеты. И Вера строго соблюдает ритуал дарения. Я ставлю розы в вазу. Наливаю воду. Высокий бокал с ножкой. Красиво. Лучше бы эти цветы мне привез таинственный незнакомец из дивного сна. Господи, наваждение какое-то. С ума схожу, что ли. Раньше меня повсюду бомжи преследовали, теперь сновидения наяву грезятся. Я едва не заплакала от горя. И тут же взяла себя в руки. Подтянулась. Слезы мгновенно высохли. Превосходный аутотренинг. Психологический прием высокого класса. Вполне сгодится вместо рюмки коньяка.

– Как жизнь молодая? – спросила Вера и тут же забыла, о чем спрашивала.

Подруга юлой завертелась по кухне, видимо, выглядывала новые признаки чужого превосходства, желая немедленно прикарманить, тайком уворовать, чтобы завести точь-в-точь такие же порядки у себя в доме. Нельзя же отставать от подруг. Надо держать марку, бренд, имидж. Что там еще держат? Ах да, рейтинг. А он никак удержаться не может. Все время падает и падает. Подруга присела, молчит, ждет. Веру можно удивить лишь чужой неприятностью. Сейчас начну свой рассказ, пусть порадуется.

– А меня с работы уволили, – сказала я.

– Да ты что! – воскликнула Вера, нервно потирая ладони.

В тоне преуспевающей женщины много радости и иронии. Коктейль из дамских чувств. Вера не так глупа. Она понимает, что я не просто так позвонила, явно буду взывать о помощи.

– Компанию продали, всех сотрудников поголовно увольняют, одного за другим, только Ирке Акимовой повезло, она в декретном отпуске по уходу за ребенком, – негромко сказала я, исподволь наблюдая за Вериной реакцией.

– Да ты что! – снова воскликнула Вера, и радостно как-то воскликнула. Моя лучшая подруга не смогла удержать рвущегося наружу удовольствия. – Вот это новость, а когда компанию продали?

– Продали давно, а увольняют сейчас, – проворковала я, мысленно удивляясь женской беспардонности.

Подруга пришла ко мне домой, мы давно не виделись, она хочет поделиться со мной своими проблемами. Наверное, Вера жаждет получить определенную порцию сострадания от меня и, не стесняясь, выставляет напоказ бурную радость по поводу моего увольнения. Да, у меня случилась неприятность. Но это же временное затмение. Когда-нибудь все получится. И будет еще лучше. Состоится. Выйдет. Все будет хорошо, пока восходит солнце.

– Что у тебя с книгой? – сказала я.

Еще один буйный возглас, и мне не выдержать, сорвусь с тормозов.

– Книга давно вышла, критики вообще не обратили внимания, пресса молчит, в продажу не пускают, сплошные интриги, – подруга обрушила на меня поток жалоб.

Настоящий водопад женских стенаний. Ниагара слез. Можно утонуть в слезной лаве.

– Бизнес такой, – сказала я, предприняв робкую попытку обелить издателей и распространителей, – тебе больше писать надо, на машину зарабатывать, тебе очень пойдет «Ягуар» голубого цвета, у тебя же есть голубой костюм, – сказала я, причем сказала довольно миролюбивым тоном: дескать, мы еще увидим небо в алмазах.

Может быть, встретимся с ними на смертном одре. Когда эти алмазы нам задарма не нужны будут.

– И костюм, и пальто, – горько всхлипнула Вера.

Этого еще не хватало. Сейчас разольется рекой разливанной часа на три.

– Вот-вот, ты больше думай, и «Ягуар» твоим станет. Сейчас модно наворачивать на круг нужные мысли. Будто в маслобойке крутишь простоквашу вместо сливок, и все равно получается масло. И все мечты сбываются. Как по мановению волшебной палочки. Ешь давай, – я поставила тарелки на стол.

Я знаю, чем можно ублажить мятущуюся душу нервной подруги: нужно подсунуть прямо под нос плакальщице и страдалице овальное блюдо необъятных размеров, расписанное непременно мелкими цветочками. Какими-нибудь там анютиными глазками, васильками, ромашками, одуванчиками. А на этом блюде горой возвышается жареная картошка, душистая, ароматная, и истерзанная женская душа не устоит перед аппетитным кушаньем. Вера набросилась на угощение, пригубила наливочку, затем отставила одну рюмку, решительно взялась за другую и залпом выпила коньяк, смело выпила, удало, по-боевому. Именно таким образом расправляются со стрессом успешные женщины. Убивают его наповал, чтобы в следующий раз неповадно было. В кухне поселилось молчание. И никакой вам бури, смятения дамских чувств. Тишина и умиротворение. Кто-то мне рассказал, что есть народное поверье – к определенному случаю сжигать в доме свечу определенного цвета. К примеру, синие свечи используют при бессоннице. Они защищают спящего от дурных снов, галлюцинаций, лунатизма. Синий огонь вызывает пророческие сны. Я накупила себе синих свечей, много, целую коробку, жгу их перед сном, по несколько штук в один раз. Хочу вновь увидеть незнакомца. А сразу после ухода Веры зажгу коричневую свечу, их сжигают, чтобы очистить дом от злых сил. Белую зажгу сейчас. Белый цвет защищает от зависти. Так люди говорят. Я достала бронзовый подсвечник и зажгла свечку. Пламя неровно заколыхалось, Вера в зыбком свете напоминала колдунью, в одной руке торчит вилка, будто грозный трезубец, в другой рюмка с коньяком.

– Осталась еще картошечка? – спросила Вера, а я вздрогнула.

Вот это аппетит, любой мужчина позавидует. На женский стресс никакой картошки не хватит.

– Есть немного, а ты разве не на диете? – сказала я, сгребая со сковороды остатки картошки в овальное блюдо.

– На диете, но ты же вкусно картошку делаешь, у меня так не получается, – с неприкрытой завистью сказала Вера.

Завистница в любом навозе отыщет зерно. Как курица. И картошка у меня самая вкусная, и кухня необыкновенная. Все у Веры есть в этой жизни, а вот этих двух мелочей явно не хватает. Суть женской дружбы заключается в соревновании. Вечная гонка. Непрерывное состязание. Кто кого и когда объедет на кривой козе. Главное направление в этом хитром деле – как бы не упустить ответственный момент. Вера достала длинный мундштук и закурила, а мне уже надоело изображать из себя хозяйку дома. Хотелось в койку, в уют, и чтобы не пахло табаком и алкоголем, и с наслаждением вдохнуть запах свежевыглаженной наволочки и пижамы, и обязательно сжечь синюю свечу перед сном. И заодно коричневую. И спокойно уснуть, дав себе зарок увидеться во сне с моим незнакомцем… И он обязательно приснится. Влюбленный и любящий, надежный и преданный, настоящий. Мой любимый мужчина.

Насытившаяся Вера засиделась в гостях, припозднилась, она что-то рассказывала об интригах, о несбывшихся творческих планах. Длинный и тонкий мундштук весело подплясывал в такт дамской болтовне. Я не слушала, молча кивала, дескать, согласна, всех сочинителей без разбору нужно немедленно отправить в дальние лагеря без права переписки. Именно так составляются заговоры и пишутся доносы. Один говорит. Второй молчит и кивает. А третьему, отсутствующему, – крышка. В данном случае болтала одна, не слушала и кивала вторая, а обоюдные приговоры мы выносили неизвестным мне людям. Наконец картошка подошла к финишной прямой. Опустевшая бутылка коньяка сиротливо пузырилась на краю стола. Густой дым клубами носился по кухне, а пепельница напоминала вокзальную урну.

– Ты на такси? – сказала я, прервав Верин монолог.

– За мной Витечка заедет, он сегодня в футбол играет, – сообщила Вера каким-то особым супружеским тоном, дескать, в личном имуществе водится не только брендовый муж с бешеными гонорарами, на него налагаются также и другие обязанности, хозяйственные, шоферские, к примеру.

– Д-да, как интересно, а где? – сказала я и вздрогнула.

Вот зачем спросила, лишний вопрос, пустое слово. Сейчас включится фонтан и польется вода о футбольном клубе, непременно закрытом, только для исключительных членов и так далее. Монолог на полчаса, не выдержу пытки, умру. Необходимо прекратить поток душевных излияний. Мне не удалось выполнить намеченный пункт плана, я так и не напросилась на вечеринку к Вере, практически невозможно было пробраться в монолог, подруга не давала воли моему языку. Бесплодные попытки завязать дружескую беседу окончательно загнали меня в тупик. Вера болтала языком, ногами, мундштуком. Все качалось, раскачивалось, металось по стенам, неудержимо подстегиваемое зыбким пламенем свечи.

– Вер, а ты мне книжку-то привезла? – с трудом вклинилась я в эпицентр вселенской болтанки.

Чтобы преодолеть пучину женского словоизвержения, нужно огорошить женщину сзади, зайти с тыла. И вдарить залпом изо всех орудий женского лукавства. Произойдет химическая реакция. И все будет хорошо.

– Привезла, – смутилась Вера.

Подруга покраснела. Точно, я не ошиблась. Щеки вспыхнули алым румянцем. Красиво, ничего не скажешь. Смущение к лицу любой женщине. Даже хищнице с острыми когтями.

– А почему молчишь, не показываешь? – я подскочила к Вере, изо всех сил пытаясь изобразить заинтересованность.

– Ты же не любишь читать современных авторов, вот и молчу, – сказала подруга и вышла в холл.

Продолжая утопать в авторском смущении, Вера с видимой охотой покопалась в пятнистой сумке, смахивающей на дорожную, и достала из вместительных недр модного кофра книгу в пестрой обложке. Взгляд невольно выхватил название. «Костер ведьмы». Круто замешано. Ярко горит пламя женского творчества, синим огнем. Все сжигает на своем пути.

– Ой, спасибо, дорогая, пиши больше и чаще, чтобы на тачку хватило, – засмеялась я, прижимая локтем шедевр женской мысли.

Вера больше не делала попыток вернуться на кухню. Она взглянула на стол из холла с глубоким сожалением и взялась за плащ. Не простой плащ, а голубой, сияющий, модный. Шикарная хламида.

– Красивый плащ, тебе идет, – сказала я, незаметно для подруги засовывая ценный подарок за платяной шкаф.

От глаз подальше, из памяти вон. За шкафом у меня вмонтирована авангардная полочка, она предназначена для всякого барахла, туда я складываю забытые гостями зонтики, платки, шарфы, шапки и перчатки. Иногда накопленное барахло выходит за пределы разумного существования, самостоятельно сползает на пол, среди ночи с оглушительным шумом обрушивается вместе с полочкой. Тогда я окончательно теряю терпение и в спешке, как попало, собираю забытые вещи, скомкав, бросаю в пакеты и выношу на помойку. За пять минут все это разлетается по чужим рукам, вездесущие бомжи жадно расхватывают перчатки и шарфики, зонтики и шляпки. Куда они девают это добро – непонятно. Книга, созданная неуемной супружеской парой, временно поселилась на полке вместе с забытыми вещами. Вера бросилась мне на шею и шумно поцеловала. Я невольно отстранилась. Тут уж не до поцелуев.

– Спасибо, Вера, ты скрасила мое одиночество, – я подлила густой сироп в чрезмерно сладкую жидкость.

Получился перенасыщенный раствор. Мне хотелось напомнить подруге, что я временно осталась без работы, у меня наступили лихие времена. И что у меня нет в наличии брендового мужа, кстати, никакого мужа у меня нет, даже самого захудалого. Подруга шутливо погрозила мне пальцем. Палец безжизненно помотался в воздухе.

– Блефуешь, Настя, что-то мне с трудом верится в твое одиночество, – сказала Вера.

Подруга, изящно лавируя на высоченных каблуках, манерно покрутилась перед зеркалом, провела указательным пальцем по брови, поправила оттопыренным мизинцем ресницы. Красивая, стройная женщина, молодая, но, при всех этих несомненных достоинствах, глубоко и непоправимо несчастная. Мне вдруг стало жаль Веру. Она не живет, не наслаждается жизнью, Вера пребывает в постоянном напряжении. Ей всегда плохо. Потому что у людей все лучше. Всегда. При всех обстоятельствах. На короткое время она затыкает прожорливую пасть зависти каким-нибудь лакомым куском, но всего лишь на миг. Когда мгновение проходит, Вера вновь исходит слюной. Соседи купили новую машину. Подруге подарили шубу. Сослуживица выиграла в лотерею. И бессонная ночь обеспечена. Жизнь проиграна. До конца. Надо начинать все заново, выстраивать новую пирамиду, взбираться на вершину. Может быть, женская зависть – двигатель прогресса, действенный стимул для усовершенствования человеческого общества? Вера неожиданно вклинилась в мой сложный мыслительный процесс.

– А ты когда машину поменяешь? Твоя совсем уже старенькая, – ненавязчиво проехалась закадычная подруга по моему самолюбию.

– Скоро уже, на будущей неделе, я присмотрела себе серебристый «Форд», скорее всего в кредит возьму, – важным тоном изрекла я, раскидывая на невидимом экране виртуальные карты.

Спекулятивный пасьянс удался. Вера побледнела. Провела рукой по волосам. Прическу испортила, настроение. Тонус упал. Безнадежный какой-то этот тонус, все падает. Кстати, тотчас вспомнила, обретая короткую мысленную радость. Падает не только рейтинг. Тонус тоже можно уронить. В одно мгновение. А поднять его трудно. Вера так и не справилась с волнением.

– А я… а мне… а мы… – нервно забормотала Вера, вновь сбиваясь на плачущий лад.

Даже запуталась в шикарном плаще. Рукава беспомощно заболтались в воздухе. Роскошный плащ превратился в пугало.

– Будет тебе «Ягуар», будет, не горюй, Вера, ты молодая, все успеешь, – весело сказала я, пытаясь приободрить свою неутешную подругу, одновременно выпроваживая ее за дверь.

Я тихонько подталкивала узкую голубую спину к выходу. Быстрее, еще быстрее, как можно быстрее… Все. Финал. Площадка. Лифт. Я нажала на кнопку лифта. Вера была безутешна, молчалива, печальна. Она натужно, хрипло дышала. Неужели все закончилось? Сейчас приедет лифт и я отправлю печальную подругу в объятия скучающего мужа, а сама останусь одна и примусь предсказывать собственную судьбу. Одиночество – не такая уж плохая штука. В этом я сегодня удостоверилась, но замуж все равно хочется. И я выйду. Обязательно выйду замуж. За того таинственного незнакомца из далекого сна. И не стану просить Веру об одолжении. Не пойду к ней на вечеринку, обойдусь. А Вере не по зубам «Ягуар», мы обе это знали. И мы врали друг другу. Я откровенно лгала, чтобы больно ударить по развращенному самолюбию подруги. А она принимала мои лживые утешения и при этом абсолютно не верила мне. Она знала, что я вру, обманываю, пускаю пыль в глаза, откровенно льщу. Любая женская дружба имеет свою цену. До сегодняшнего вечера наша дружба стоила три копейки в базарный день. В данную минуту она не стоила ничего. Гроша ломаного не дадут за такую вот дружбу. Даже на том свете. Лифт сквалыжно прогромыхал вниз. Увез мою завистливую подругу в забвение. А я осталась стоять на площадке. Мне было стыдно, очень стыдно. Внутри меня роились мрачные мысли. Я откупилась от подруги, избавилась. Я напоминала себе хлыща в сером костюме, такая же, как он, и ничем не отличаюсь от изнуренного эстета в сером, мы с московским проходимцем будто брат с сестрой кровные, единокровные. Нет. Не так. Опять вру. Все мы – люди одного поколения и с пеленок привыкли врать самим себе, любимым, родным, коллегам, прохожим… Нам так проще жить. Врем и не задумываемся о последствиях, вообще не думаем, куда заведет ложь, какие плоды вырастут в результате словесного гибрида.

Я замерзла. Продрогла. Горестные размышления завели меня в тупик. Пустые мысли, никчемные. На лестничной площадке поселился жуткий сквозняк, напоминая, что на дворе осень, холодная и чистая. Я зашла в квартиру и громко хлопнула дверью. Прежде всего нужно убрать квартиру, все вычистить, вымыть, отскоблить и непременно сжечь белую свечу. И еще коричневую. И синюю не забыть. И голубую. Зеленую. Розовую. Зажгу разноцветные свечи, устрою праздник для истомленной души. Изгоню злых духов, зазову в дом добрых ангелов. И заживем мы с ними припеваючи. День и ночь – сутки прочь. Так приговаривала мама в детстве, когда я изнывала от нетерпения в ожидании утренней елки в детском садике. На кухне по-хулигански болтались шторы. Холодно. «День, как белая невеста, ночь, как фрак на аферисте». В квартиру втихомолку пробрался сквозняк, ему надоело одиночество на лестничной площадке. Уже конец октября. Северный ветер, штормовое предупреждение. Я оставила окно открытым, чтобы проветрить прокуренную кухню. Задергивая шторы, я заметила пятно. Присмотрелась. И ахнула. Это была дырка. Величиной с палец. Дырка от сигареты. Вера оставила мне след своей черной зависти. Она сделала это назло. Я прислушалась к себе. Обиды не было. Я заслужила это пятно. Ведь я ничем не отличаюсь от Веры. И я не лучше своей подруги. Гораздо хуже. Я сильнее Веры и пользуюсь этим качеством совершенно беззастенчиво. Но теперь все кончено. Вера никогда не переступит порог моего дома. Я избавлю себя от возможности раскладывать пасьянс из чужого, пусть и уязвленного самолюбия. И пусть мое отторжение прибавит еще одну порцию одиночества. Пусть. Я справлюсь. Я сильная. Зато меня больше не будет мучить совесть. Я перестану играть в странную игру, забавляясь чужими амбициями. У меня больше не будет такой возможности. Нельзя позволять своим инстинктам быть сильнее разума.

Я зажгла свечи, много свечей. Коричневые, синие, зеленые… Квартира превратилась в уголок шамана. Костер ведьмы. Я сжигала собственную злость и неустроенность, храбро расправлялась с неудовлетворенностью и одиночеством. Все хорошо. У меня есть надежда. В моем окне горят свечи. Они призывают на свет мотыльков любви и счастья. В оконном стекле бились невидимые крылья. Я сняла испорченную штору, повесила новую. Вымыла пол, пропылесосила ковры и диваны. Когда квартира засияла чистотой и уютом, я набрала ванну и долго нежилась в теплой воде, рассматривая свое изображение в зеркале, – стены и потолок в ванной комнате были зеркальными. Можно видеть себя в любом ракурсе. Я люблю рассматривать свое отражение, будто вижу другую женщину, не себя, будто совершается таинственный процесс знакомства и я вижу эту незнакомку впервые. Когда вода стала прохладной, я встала и завернулась в полотенце. Я заказала себе чудесный сон. Запрограммировала его. И мне приснился прекрасный незнакомец. Синяя свеча сгорела, оставив после себя мистический след. Все неприятное позади. Теперь можно подумать о насущном.

Глава 6

О насущном я размышляла долго, и от напряженных мыслей возникла легкая мигрень. Ничего толкового я так и не придумала, а жаль, только голову вывела из строя. Деньги катастрофически заканчивались. Мама подкинула очередную порцию финансов. Надо было оплачивать счета. Машина сиротливо стояла во дворе. Ехать некуда. Меня никуда не приглашали. Город будто вымер. Никто не звонил мне. И я никому не звонила, ждала, авось что-нибудь проклюнется. Проклюнулось наконец. Позвонила незабвенная подруга Вера.

– Привет, Настя, – глухим голосом изрекла Вера.

– Привет-привет, как дела, в каком состоянии творческая жизнь? – сказала я.

Лучше озадачить незначительным вопросом собеседницу в начале диалога. Тогда разговор плавно перекочует в монолог.

– Книгу прочитала? – сказала Вера.

По тону я поняла, лучше не отнекиваться, а сказать правду. Правду, и ничего, кроме правды.

– Конечно. Сразу же. За ночь проглотила, не оторваться было. Книга понравилась, очень, отличная книга, просто супер, – сказала я, обмирая от страха: сейчас Вера задаст сакраментальный вопрос.

Что она и сделала, задала свой сакраментальный вопрос. А я покрылась испариной.

– А кто тебе больше понравился? – вполне хитроумный ход.

Не называя имен героев книги, Вера пытается выудить из меня информацию. Вникает в суть. Хочет поймать меня в ловушку. Надо выкрутиться. Зачем? Не знаю.

– Главная героиня похожа на тебя, она – сильная и умная женщина, образованная, стильная, просто супер, героиня поразит воображение читателя, непременно поразит, – уверенным голосом затараторила я.

Если Вера пишет женские романы, значит, главная героиня книги тоже женщина. А у женщины-автора все женские образы похожи на создателя. Пигмалион сильно смахивает на Галатею. И наоборот.

– Здорово, – сказала Вера и замолчала. Наступила пауза. Тягостная, томительная. – Придешь на день рождения?

– Н-не знаю, – пробормотала я.

Я дала себе зарок, клятву, сожгла целый короб разноцветных свечей, понесла финансовые затраты, можно сказать. Больше никаких отношений с Верой. Она прожгла мне штору. У меня плохая и завистливая подруга, просто ужасная, нелюбимая, но на день рождения Веры придут именитые гости. Как же без свадебных генералов, никак не обойтись. Придут всякие продюсеры, режиссеры, банкиры. Далее по списку. И все они являются потенциальными работодателями. Придется идти на компромисс, как на войну, на фронт, в ополчение.

– Приду, – сказала я.

Коротко и ясно сказала, дескать, от добра добра не ищут. Зовут – надо идти. Значит, моей судьбе так заблагорассудилось. Я хотела напроситься сама, но передумала. Хотела сжечь мосты, ничего не получилось. Приглашение поступило помимо моей воли. Придется пойти.

– А что тебе подарить? – спросила я, прикидывая, сколько денег у меня осталось.

На подарок любимой подруге придется одолжиться у мамы, бедная, она так много работает, устает. Мало того что мама содержит взрослую дочь, так ей еще предстоит потратиться на подарки дочерним подругам. Ничего, скоро у меня все утрясется и я сторицей возмещу долг.

– Не знаю, – сказала Вера каким-то вероломным тоном.

Но она знала. И не хотела признаваться. Я догадалась.

– Хочешь, подарю абонемент на фитнес? – предложила я.

И жутко испугалась. Шестьсот баксов. Абонемент на три месяца. Весь мой финансовый запас ухнется. Никакой мамы не хватит.

– Ой, не надо, я купила недавно, – сказала Вера.

А у меня отлегло, ошибочка вышла. Промахнулась с догадкой. Будто камень с души упал. Мой экономический баланс останется незыблемым. И маме не придется раскошеливаться.

– Что-нибудь придумаю, – сказала я.

А не подарить ли любимой подруге литературную энциклопедию? Пусть читает и мучается. Вдруг польза выйдет? А у меня все наладится, утрясется. Я знала это. Чувствовала. Надежда вылезала из меня, словно уже переросла хозяйку. Она выделилась в отдельную субстанцию. А предчувствия никогда не обманывают женщину, особенно хорошие предчувствия. Это мне мама по секрету рассказала.

Глава 7

Я опоздала. Вечеринка подходила к завершению, гости изрядно подвыпили. В квартире было шумно, балаганно, амбициозно, чересчур пафосно. Возбужденные голоса, красные одутловатые лица, грязные тарелки, обилие стопок и фужеров. Я нарочно опоздала, явилась к шапочному разбору. Иначе пришлось бы высиживать время, ждать, когда гости захмелеют. Они-то расслаблялись, отдыхали, а я пришла искать работу. Есть разница? Разумеется, есть, в малой части, но присутствует.

– Вер, извини, задержалась на переговорах, – сказала я, скрывая смущение.

Стыдно даже перед собой, хитрю, изворачиваюсь, пытаюсь ловчить, а все ради куска хлеба, ведь я не была на переговорах. Пускаю обществу пыль в глаза. Затуманиваю ситуацию, чтобы не выглядеть в глазах окружающих бедной Золушкой.

– Проходи-проходи-проходи, – сказала Вера.

Что-то моя творческая подруга не особо гостеприимна. Мрачная, хмурая, бюст наружу. Колени наголо, руки обнажены. Все напоказ. Вроде и не рада моему появлению. В чем дело? Вера свернула в гостиную. Я прошла за ней. Гости остались позади. Неужели мои предчувствия обманули меня? И мудрая мама ошиблась. Да, произошла очередная ошибка в расчетах. На диване сидел Черников. Собственной персоной. Денис Михайлович внимательно разглядывал каталог. Какой чрезмерный интерес. Наверное, ищет себе невесту среди фотомоделей. Засиделся в женихах, скоро ведь тридцать девять. Уже не за горами, а впереди одинокая старость. Стакан воды подать будет некому.

– Привет, – сказала я и присела рядом.

– А-а, это ты, Настя, привет, – сказал Черников и уткнулся в каталог своим красивым носом.

Вот и открылся секрет. Тайна вылезла на поверхность. Вера не хотела приглашать меня на вечеринку, но некто заставил проявить гостеприимство. Этот «некто» был Черников. Не заставил, конечно, легонько намекнул. А желания Черникова свято исполняются, ведь «Максихаус» является спонсором нового фильма Редника. Тесная связь, почти родственная. Верин муж не способен отказать кормильцу в пустячной просьбе. А Вера не смогла отказать мужу. Получился круг, блин, почти ком. Сейчас Денис Михайлович примется меня спаивать. У него по этой части большой опыт имеется. Не дамся. У меня здоровый образ жизни. Пиво пить – здоровью вредить. И так далее.

– Денис, зачем ты меня так подло уволил? – спросила я, когда дверь за Верой закрылась.

– Нет, это не я тебя уволил, а Марк Горов, это его распоряжение, – ответил Черников. – А у тебя, Настя, очень плохие дела. Ты пропадешь, тебе в одиночку не справиться. Лучше выходи за меня замуж.

– С ума ты сошел, – сказала я.

Совсем из ума выжил Черников, а ведь не совсем старый мужчина. Всего тридцать восемь. Но скоро тридцать девять. Кстати, а почему бы и нет, почему бы и не выйти? Все выходят когда-нибудь замуж. Акимова вышла просто так, без любви. И счастлива. Ирина отхватила Колю на той злополучной корпоративной вечеринке, на которой отплясывала цыганочку. Бедный Коля не заметил, как попался на удочку знойной Кармен весом в девяносто восемь килограммов. Ира сразу залетела. Прямо после вечеринки. И Коле пришлось срочно жениться. А Вера вышла по расчету. И тоже счастлива. Наполовину. А мой незнакомец из железнодорожных снов никогда не материализуется. Он же не старик Хоттабыч. В конце концов, его можно любить втайне от всех. Виртуальная любовь. Параллельный мир. Абстрактный мужчина. Это так модно – любить виртуального субъекта неземной любовью.

– Нет, Черников, не пойду за тебя замуж, не зови, я же тебя совсем не люблю, ни капельки, – сказала я.

А мысленно уже согласилась на предложение, Черников это понял. Денис обрадовался. Ведь я сдалась без боя. Он был уверен, что я начну сопротивляться, отговариваться, отбиваться, а я взяла и согласилась. Мысленно. Виртуально. Нынче в моде все параллельное.

Я натянуто помолчала. Затем поднялась и, не прощаясь, вышла. Последнее слово оставила за собой. Черников мечтает видеть меня каждый день, в халате, босиком. Когда-нибудь увидит, но не сейчас. Мне необходимо подумать, чтобы принять окончательное решение. И вдруг память стала экраном, белым полотном. И на нем замелькали картинки из прошлого. В пору нашего романа все шло гладко, отношения были ровными, слегка прохладными, но однажды Денис по-звериному закружился по комнате, преследуя меня, он испугал меня своим взглядом. Дикий, бессмысленный взгляд, ничего не выражающие глаза, равнодушные, пустые, сумрачные. Я ничего не поняла сначала, затем догадка тонким лезвием полоснула сознание. Дениса обуревала животная похоть, он шел на меня, будто хотел поймать в силки. Охотник, сильный, умный, опасный, настоящий враг, а я – его жертва. Дичь. Лань. Глупая и легкомысленная. Я закричала. Денис прыгнул на меня и зажал рот ладонью. Изящная мужская кисть превратилась в жесткий замок. В наручники. Денис плотно сомкнул не только мой рот, глаза ничего не видели, я не могла дышать. Он истово ласкал мое тело, не давая вдохнуть даже глоток воздуха. Его движения были размеренными, методичными. Я чувствовала ласки, ощущала, тело тонко реагировало на прикосновения, каждый нерв, казалось, трепетал, но я уже задыхалась. Тело сотрясалось от удушья. Сознание покидало меня. Я ослабела от борьбы. И когда я почувствовала приближение конца, Денис овладел мной. Позже, когда я очнулась, он просил у меня прощения, стоял на коленях, целовал руки, даже влажнел глазами: дескать, не знаю, что такое нашло вдруг. Темное начало, мрак в конце тоннеля. Но я-то знала, что он все проделал нарочно, сознательно, Денис жаждал получить удовольствие от бесчувственного тела, от бессознательного состояния. Моего состояния. Он хотел получить женское тело в безвозмездное пользование в полном отрыве от сознания. Если вспомнить все перипетии наших отношений, наберется целая авоська обвинений и обид. Можно забыть старые слезы. Ведь жизнь продолжается. Черников мог измениться за это время. Разлука способна вразумить любого негодяя. Я вздохнула, мало мне было неприятностей. Новая напасть свалилась на меня в доме подруги. Я тихонько засунула литературную энциклопедию за Верин шкаф. Книгу за книгу. Алаверды. Восточный обычай. Тихонько притворила за собой дверь. И исчезла в осенней ночи.

Я не хотела ни о чем думать. Старалась забыть страшные картинки из прошлого на белом полотне моей памяти. И ночью мне приснился мой дивный сон. И вновь я касалась родной руки незнакомца. Его энергия переливалась в меня. И я становилась сильнее, увереннее. А житейское решение отодвигалось все дальше и дальше.

А утром все началось заново: счета, деньги, поиски работы, звонки, беготня, бесплодные ожидания, мамины скрытые слезы. От последнего хотелось взвыть, громко, тупо, по-бабьи. Но я крепче сжимала зубы и бегала по кругу. Как белка в колесе. Бесполезный труд. Отказ следовал за отказом. Откат за откатом. И я сломалась. Как моя машина. Я громко заплакала. Все равно во дворе никого не было. Машина отказывалась работать. Она не реагировала на мои прикосновения. Груда железа за ночь вконец омертвела. Неодушевленное тело. Хладный труп. Никчемный аппарат. Я пыталась разговаривать с ней, нежно гладила, даже немножко поколдовала. Больше всего меня вдохновил процесс колдовства. Полезное занятие, вроде утренней гимнастики. Правда, мне пришлось исполнить нечто вроде шаманского танца. Я довольно резво побегала вокруг автомобиля, размахивая руками, воображая себя магом и экстрасенсом международного класса. Варвара-кудесница. Нарезала таким образом восемь кругов, надоело. Я с силой пнула колесо и прислонилась к ледяному металлическому боку, сияющему лакированной корочкой. Придется добираться до окраины Питера вплавь. Вчера настойчиво сообщали об очередном штормовом предупреждении. Я живу в центре города, а все бизнес-центры почему-то переехали в спальные районы. Не все, разумеется, некоторые по-прежнему торчат на Невском, но они во мне не нуждаются, ни во мне, ни в моих высококвалифицированных переводческих услугах. На небе собрались темные тучи, даже не тучи, целые тучищи. Ненавязчиво покрапывал мелкий дождик, рассеиваясь в сером воздухе водяной пылью. Через несколько мгновений тяжелое небо прольется ушатом стылой воды. Октябрьский дождь по обыкновению заряжается небесным ведомством на две недели. По специальному приказу, и батарейки свежие, а драйв космический. И я уныло поплелась на остановку. Придется вызывать автомеханика на дом. Вызов домашнего лекаря обойдется в копеечку. И я опять всплакнула, но уже тихонько, чтобы не вспугнуть редких прохожих. Если в Питере с неба льется вода, жизнь в городе основательно замирает. На остановках можно увидеть малое число самых дисциплинированных жителей города. Все остальные нежатся в постелях. Глубокой осенью все дни нужно проводить в кровати. Тепло, уютно, лежишь себе весь день, лежишь, за окном непогода, кто-то мерзнет под дождем, несчастный, а ты все лежишь себе под ласковым одеялом и тихонько усмехаешься от раздирающей жалости к работникам медицины, милиции, ко всем пожарным, летчикам и другим рыцарям разных круглосуточных служб. Сегодня мне крупно не повезло. Я оказалась самым дисциплинированным жителем славного города Питера. И попала под мерзкий дождь. Машина отказалась тащиться в непогоду на край города. Она почему-то сильно невзлюбила поездки. Постоянно ломается, капризничает, нервничает. Не буду вызывать механика, не горит, можно использовать общественный транспорт. Слезы высохли, но по щекам упрямо ползли капли дождя, соленые, холодные, пронзительные. Я руками растерла капли по лицу и почти успокоилась. Истерика прошла. Во всем виноваты мои мистические сны, наваждение изматывает душу и организм. В ожидании маршрутки я решила заняться самокопанием. Довольно изнурительное занятие. Понятное дело. Чем еще может заполнить пустую голову продрогшая женщина в осеннюю стужу на безлюдной остановке? Я разительно отличаюсь от своих современниц, не смотрю сериалы, ненавижу всякие ужасные «Дома» под разными номерами, телевизор вообще не включаю. Ничего не читаю, не интересуюсь политикой. Газеты брезгливо откладываю в сторону, мне не нравится реклама. И совсем несимпатичны разные красочные тексты. Ненавистны абсолютно все глянцевые обложки. Иногда мне кажется, что мы живем в эпоху всеобщего пиара. Все кругом только и делают, что пиарятся с утра до ночи. Кто угодно, как угодно, каким угодно способом. Даже самый распоследний бомж пиарит самого себя. Он показывает всем нам, дуракам обывателям, какой он, этот разнузданный бомж, весь раскрутой и расхристанный. И мы все должны ему подражать. Все повсеместно, от мала до велика. От этого расхристанного бомжа не отстают и остальные звезды. Они ведут себя ничуть не лучше. Каждый и каждая ощущает себя звездой вселенского масштаба. Куда ни плюнь, непременно попадешь в звезду. Беда с этими звездами. Жизни от них никакой. Везде все сияет и горит. Меня тошнит от всеобщего и всепоглощающего пиара. Хочется жить толковой и осмысленной жизнью, по совести, но по совести не получается, без компромиссов не обойтись. Иначе нельзя. Современный ритм барабанит по затылку металлическим ломом. Я все время живу в кредит. Жду, когда наступит благословенный миг. Надеюсь на лучшие времена. А мне нужно жить сейчас, сегодня, сию минуту, прямо на остановке. Я жутко разозлилась на себя, на обстоятельства. И тут же ко мне подскочила маршрутка, нервная, почти пустая, скособоченная какая-то. Я с трудом пролезла в салон. Прокуренный до костей водитель, синюшного вида, хрипло кашлял, перхал, стонал и задыхался, астматик, наверное. Я хотела вынырнуть обратно, в осеннюю хмарь и влагу, но передумала. Перспектива мерзнуть на остановке еще сорок минут не прельщала. Рискну, поеду, а там посмотрим. У меня ведь с утра были большие планы. Я собралась на переговоры с работодателем. И куда судьба забросит меня, туда и попаду.

– На Октябрьской остановите, пожалуйста, – сказала я, рассматривая дурацкие плакаты. Этими самописными бумажками обклеен весь салон. И надписи на них тоже какие-то дурацкие: «Говорите громче, водитель глухой», «Не стучите дверью, в ответ получите по мозгам». Грязный салон, никакого настроения. Водитель вдруг глухо зарычал. Но я не испугалась. Ему просто надоело кашлять. Хоть бы кто подсел по дороге. А то я все одна да одна. Кругом одна. Дома одна, в машине всегда одна и даже в маршрутке оказалась в одиночестве, не считая кашляющего шофера. Машина будто подслушала мои мысли, вдруг резко затормозила. Под звуки хриплого кашля я вышла под проливной дождь. Хотелось плакать, громко, навзрыд, но… И без того кругом вода, мокро, сыро, зябко. Неуютно, хочется под одеяло. Весь кислород поглотила слякоть и автомобильная гарь, дышать нечем. А я привыкла дышать приличным воздухом. В моей квартире и машине установлены кондиционеры. Для воды использую мощные фильтры. Еду покупаю в супермаркетах. Я давно не живу естественной жизнью, много лет мой организм впитывает все искусственное, я потребляю очищенный воздух, пью ненатуральную воду, питаюсь генетически модифицированной едой, периодически вступаю в виртуальные отношения, при этом хочу, чтобы моя душа пребывала в гармонии с моим телом, а они действуют вразнобой. Тело жаждет ласки, душа требует согласия и перемирия. И никакого консенсуса. Вот мне и снятся дурацкие сны, населенные прекрасными незнакомцами. А как живут все остальные, те, у кого нет кондиционеров и фильтров, параллельных отношений и супермаркетов, автомобилей и офисов, что они чувствуют? Наверное, лютой ненавистью ненавидят меня, Веру, Черникова, Акимову, ведь у нас все это искусственное добро имеется, и нам есть что терять в этом мире. Есть, ведь у нас всего много. Сначала мы покорили мир. Подчинили его себе. Взрастили на искусственной почве. Сделали своей собственностью. И теперь нам всем плохо, скучно, невыносимо. Мы ненавидим друг друга. Боимся. И каждый в отдельности боится самого себя. Мы следим за передвижениями соперника. Ревнуем его к успеху. Страшимся упустить удачу. Съедаем один другого заживо. Все вместе это называется одним емким словом – «конкуренция». Не приведи господи, а вдруг нам всем когда-нибудь придется питаться обычной едой из дешевого универсама и вдыхать осенний воздух, пропитанный густым смогом и промозглой сыростью? Меня съедает страх – неужели мне придется опуститься на одну ступеньку ниже, ведь не хочется утратить привычный образ жизни. Можно устроиться на любую работу, легко. Но мне нельзя терять социальный статус. Боюсь, ведь тогда я не смогу покупать еду в супермаркетах, ездить на дорогом бензине, одеваться в модном бутике, посещать фитнес-клуб и так далее. Мне есть что терять. И мне страшно.

Я стояла на остановке, а дождь обильно поливал меня естественной влагой, зонта у меня не было, давно выбросила все зонты, привыкла обходиться без них, думала, мне больше не пригодится пресловутый предмет обывательского обихода. Ведь у меня есть машина. И ледяной дождь минует мою персону, обойдет стороной. Но он настиг меня. И не в самый лучший период моей жизни.

Вдруг захотелось солнца. Много-много солнца, добра и света. Но мир выглядел серым и мрачным, под стать осенней слякоти. Придется пожить в промозглом сумраке еще некоторое время. Потерплю немного. Слезы струились по моему лицу, смешиваясь с каплями дождя. Странная смесь, смешная. И руки мокрые, все в слезах и дожде. Надо добраться до очередного бизнес-центра. Он стоит напротив, там мне обещали работу. Но я изначально не верю в счастливый исход. И не могу прийти к работодателю промокшей до нитки. Не могу, меня не поймут. Благополучный социум не нуждается в убогих и пеших, плаксивых и ноющих.

– Настя, милая моя, ты замерзла? – сказал Черников, а я испуганно шарахнулась в сторону. Протянутая мужская рука безвольно повисла в воздухе. Денис Михайлович растерянно развел руками. Потерянный жест, утраченное мгновение. Пока я размышляла о разбитой реальности, Черниковский «Лексус» бесшумно подкатил на стоянку, так же неслышно чмокнула дверца. Черников явно шпионил за мной. Следил, крался за мной по пятам, а я упустила свой шанс. Можно было изобразить глазами тоскующее влечение, сыграть роль сильной женщины. Момент миновал, я упустила чудное мгновение. Рассеянность – не самое лучшее боевое качество при неблаговидных обстоятельствах.

– Денис, ты меня напугал. Я совсем замерзла, промокла насквозь, видишь, вздрагиваю от малейшего шороха, пугаюсь, как мышь, – сердито проговорила я.

Мне казалось, я делаю Черникову выговор, а в реальности просто чирикала, словно молоденький воробей. Налицо явное несовпадение суровой реальности с бойким воображением. Кажется, Черников подкарауливает меня на остановках, следит за мной. Надо бы прояснить ситуацию, прогнать Черникова из моей жизни. Навсегда. Я легонько прикоснулась к его руке. Хотелось простить его и проститься с ним. Но я испуганно отдернула руку. Горячий огонь проник в меня. Черников неожиданно растаял. Кто-то растопил лед в его душе. Неужели это мне удалось разогреть ледяного принца? А если холодный и неумолимый рыцарь алчности все-таки способен любить, и он жаждет ответного чувства, а я не могу откликнуться, неблагодарная? Нет, я не люблю его, совсем не люблю, категорически не люблю. Я не могу себя заставить полюбить чужого человека. У меня уже есть возлюбленный, есть, он живет в моем сердце. А его сердце растворилось в моем. Навсегда. Я видела его во сне, чувствовала, прикасалась. Черников схватил мою руку и поцеловал. Горячие губы оставили на влажной коже маленький костер, будто кто-то другой поймал маленьким зеркальцем незримый солнечный лучик и прожег во мне пылающую дырку. Я потерла руку, пламя погасло, но огонь растекался по телу горячей волной. Тело не забыло нежных прикосновений. Оно ответило на мужской призыв. Опасные игры я затеяла, себе во вред. Спящая совесть не замедлила высунуться из норки. Она тихо дремала, пока было спокойно, но лишь на горизонте появились грозовые тучи, она тут же выползла на поверхность, разожгла щеки огнем стыда, заныла в виске тупым гвоздем отчаяния. Где взять меру добра и зла, в каком месте отыскать, с какого дна достать? Я провела ладонью по лицу, будто смывала с себя тайный грех. Стряхнула дождевые капли, растерла стыд по лицу вместе со слезами. Черников откровенно любовался мной, наслаждаясь зрелищем.

– Тебе идет дождь, ты прекрасна, водяная принцесса, – сказал Денис, – так бы и смотрел на тебя всю жизнь.

И я вновь смутилась. Оказывается, внутри плотоядного Черникова скрывается вполне поэтическая натура. Да он почти что романтик и песенник, может, ему тоже волшебные сны снятся? Прозрачная девушка и замкнутый рыцарь. Плохая партия.

– Холодно, мне очень холодно, я замерзла, – пробормотала я, отступая от него подальше.

Мне не хотелось испытывать собственный организм на прочность.

– Идем в машину, ты вся дрожишь, – сказал Черников и, подхватив меня под руку, потащил к машине, а я не сопротивлялась.

Ведь сама же затеяла разговор, надо было бежать от элегантного «Лексуса»… Прочь от нелюбимого, подальше от него. Как выбраться из лабиринта противоречий, кто бы надоумил. В машине было удобно, комфортно. Именно так, удобно и комфортно. Легкая музыка, кондиционер, приятный аромат чистоты и опрятности. Будто в природе вообще не существуют грязные носки, потные подмышки, перхоть, нечистоты, бомжи и нищие. Я на мгновение ощутила себя рекламной дивой. Представила Черникова и себя на фотосессии, перед нами объективы и камеры. Много горячего и яркого света. Юпитеры, поклонники, восторг публики. А уже завтра мы оба проснемся знаменитыми. Две звезды. Мужчина и женщина. Звездная пара. Глянцевые журналы, экраны телевизоров, пустые улыбки. Мыло, духи, прокладки, майонез, бульонные кубики. Черникову немедленно поступит предложение рекламировать мужские трусы. Семейные, в мелкий цветочек, ситцевые. Я затряслась от безудержного смеха. Кажется, у меня начиналась истерика. Денис удивленно взглянул на меня.

– Ты смеешься? – удивился Черников.

А что я делаю – смеюсь, разумеется. Пришлось быстро скорчить серьезную мину.

– Представляю, скольких дамочек ты обнимал в этом роскошном лимузине, – чуть-чуть пококетничала я.

Самую малость подразнила мужчину, пошутила, не рыдать же от отчаяния.

– Зря ты, Настя, смеешься, – сказал Черников, поворачивая ключ зажигания, – все никак не повзрослеешь. А давно пора бы. Нам поговорить надо, куда поедем?

– В «Европу», хочу выпить чашку горячего капуччино, а то кругом слякоть, осень, непогода, хандра… – сказала я, невольно вздыхая.

Надо бы выяснить, почему он оказался на остановке. Но ужасно лень с ним разговаривать, ведь мне хотелось ехать совсем в другой машине. Во сне, вместе с таинственным незнакомцем. И чтобы он всегда был рядом, всегда. И ехать с ним долго-долго, целую вечность. Куда глаза глядят, в будущее. Быть вместе с ним до самой смерти. Может, мне приснились эти слова, неужели счастье возможно лишь во сне? И ведь незнакомец никогда не обещал мне вечности. И не говорил о любви. Нет. Говорил. Наяву. Не во сне. Это было. Это есть. Со мной, во мне, с нами. В космосе.

– Денис Михайлович, я хочу спросить тебя первой, – сказала я, устраиваясь поудобнее.

Свернулась калачиком, повернула лицо к мужчине. Красавец, мужественное лицо, слегка нагловатое. Даже смотреть приятно. И разговаривать с ним приятно. И молчать. А любить его тошно и противно почему-то.

– О чем? – усмехнулся Черников.

– Зачем ты уволил меня, даже не предупредил заранее, почему следишь за мной, подсылаешь ко мне с уговорами Акимову и Веру, это что, интрига века, брачный заговор, постельный переворот? – сказала я и постучала кулачком по колену.

Сердито так постучала, значительно. Черников внимательно посмотрел на кулачок, колено, затем перевел взгляд на меня. Я выдержала паузу. Смотрела, не отрываясь, в его глаза, голубые, бездонные, глубокие. Какой красивый мужчина. Женское сердце может не выдержать. Оно вмиг сомлеет от такой красоты.

– Настя, я тебя не увольнял, не усложняй наши и без того сложные отношения. Это Марк Горов распорядился уволить всех сотрудников, не имеющих отношения к строительным материалам. А на Октябрьской набережной у нас есть офис. В бизнес-центре. И я случайно тебя увидел, понимаешь ты, совершенно случайно. Был на совещании. Смотрю, ты на остановке стоишь, вся скорчилась от холода. Несчастная, одинокая. Город пустой, и ты одна на весь город. Промокла, продрогла, как бездомная собака, – вполне убедительно сказал Черников, высматривая место для парковки.

И я немедленно заткнулась. Ничего не поняла из объяснений, еще больше запуталась. Зато вдруг выяснилось, что у Черникова есть сердце, живое, горячее. У входа в отель нас по-собачьи обнюхали две юные девчушки в коротких плащах. Тучные такие девушки, громоздкие, как два платяных шкафа. Из-под плащей виднелись трусики, стринги, разноцветные. Девицы последовали за нами, видимо, им красивый Черников сильно приглянулся. Видный мужчина, элитный. Теперь девушки от нас не отстанут. Будут рассматривать его, не отрывая четырех глаз. В холле никого не было. Пустое кафе, безлюдно, тихо. Я почти утонула в низком кресле. Черников много преуспел в жизни. У него может быть тысяча женщин, помани лишь Денис Михайлович пальцем, вон девчонки как уставились, но я знала его слабость. Ахиллесову пяту, маленькую тайну. Денис Михайлович никогда не станет победителем. Разумеется, он сумеет легко украсть, отнять, но победить он не сможет. И сохранить украденное ему не по силам, слишком слаб. Настоящих победителей на планете мало. Они рождаются нечасто. Редкая особь, вымирающая. Тучные девчушки уселись неподалеку, уставились на Черникова немигающими глазами, будто впервые увидели потрясающего мужчину. Два пышных бюста горделиво возвышались над столиками. Девушки принялись напропалую соблазнять Черникова. Кажется, Денис Михайлович равнодушен к полным женщинам. Он смотрел на меня, а я упрямо разглядывала настойчивых девиц. Полезное занятие для глаз и для всей компании в целом, весьма поучительное.

– Милая моя девочка, ты мне очень дорога, – напыщенно сказал Черников, а я полыхнула огнем стыда.

Ненавижу объяснения в таком тоне. Они взывают к чувствам, которых у меня нет.

– Знаю, Денис Михайлович, ты нежно ко мне относишься, но мы с тобой давно разошлись во взглядах на жизнь и совместное имущество поделили, я даже твои трусы выбросила на помойку, – сказала я, пытаясь превратить объяснение в любви в пошлую шутку: дескать, какая у нас с тобой любовь, сплошной прикол.

– Не прикидывайся глупенькой, – вспылил Черников, – ты меня достаточно помучила. Не принимайся за старое.

– И в мыслях не держу на тебя зла. Ты мне не враг, – возразила я, – просто нас развела жизнь. Судьбы у нас с тобой разные. Я не хочу тебя мучить. Желаю тебе полного удовлетворения собой и обстоятельствами. Ты еще встретишь прекрасную женщину и найдешь в ней покой и счастье, – монотонно долбила я, старательно втискивая в разговор вековые ценности. А вековые ценности давно превратились в моральные издержки. И они не желали никуда втискиваться.

– Тебе некуда деваться, Анастасия, – надменно процедил Черников, – ты зря мотаешься по бизнес-центрам. Только время тратишь попусту. Тебя нигде не возьмут на работу. Не шути со мной.

– Да нет, – слабо запротестовала я, – я не шучу. У меня к тебе есть предложение, хорошее предложение. Сейчас принесут кофе, я согреюсь, соберусь с силами и приступлю к обсуждению вопроса, а заодно к обольщению. Согласны, Денис Михайлович? – сказала я, подмигивая двум толстым барышням в черных плащах.

Несчастные девушки содрогнулись, они ждали сигнала от мужчины. Женский посыл лишь нарушил спокойное существование бюстов, те неравномерно зашевелились, задрожали, сотрясая воздух гостиницы частой вибрацией. Еще один обвал в городе. Сейчас здание обрушится, а мы с Черниковым навеки останемся под грудой обломков. Вместе с бюстами. Такая перспектива не входила в мои планы. Я отвернулась от девушек. Пусть атакуют господина Черникова всеми своими мощными зарядами. Денис Михайлович вполне благосклонно отнесся к моему обещанию. Он молчал, улыбался, смотрел на меня. Официантка принесла две пузатые чашки с ароматным кофе, густая пена едва не перевешивалась на краях, пузырьки лопались, искрились, создавая иллюзию праздничного фейерверка. Я согрелась, оттаяла, подумала, что Черников все уже решил за меня. Надо согласиться, принять его предложение. Можно быть замужем за нелюбимым человеком и ждать встречи с незнакомцем. А вдруг он никогда не появится наяву, будет приходить ко мне только ночью, во сне. И я стану жить двойной жизнью.

– Денис, – сказала я, впуская в голос как можно больше придыхания, делая его загадочным, чарующим, – Денис, я не могу без работы. Неужели в «Максихаусе» не найдется для меня приличного места? Ты же тепло ко мне относишься, я знаю. Помоги мне, Денис, я погибаю. Мне нельзя утратить успешность, я не могу опуститься ниже своего уровня. Я слишком много работала, чтобы достичь успеха.

Я произносила совсем не те слова, думала об одном, говорила о другом. Соглашаясь на замужество, просила Черникова устроить меня на работу. Подсознание руководило моими мыслями.

Денис взял мою руку, бережно сжал, долго держал в своих ладонях, он молчал, пристально смотрел в мои глаза, пытаясь проникнуть в мои мысли. Кажется, проник. Не отпуская руки, сказал:

– Настя, не глупи, тебе совсем не нужно работать. Нигде. Ни в «Максихаусе», ни в столице. Твоя карьера закончилась. Давно закончилась.

– Денис, прекрати, ты лжешь, такого не может быть, зачем ты мне говоришь такие слова, зачем?

Я выдернула руку, потрясла кистью, будто обожглась. Больно, очень больно. Посмотрела на пухлых девиц, чтобы успокоиться. Монументальное сидение девушек и впрямь подействовало успокаивающе. Они сидели не шевелясь, как каменные, будто дали клятву оставаться в холле гостиницы до третьего пришествия. Пока голубоглазый мужчина не обратит на бюсты благосклонного внимания.

– Денис Михайлович, тебя пожирают глазами две интересные девушки. Посмотри на них, улыбнись, подари несчастным малую толику счастья, – сказала я, чтобы хоть что-нибудь сказать. Только не молчать.

Черников нервно передернулся, посмотрел на девушек, улыбнулся. Синие глаза излучали надежду и нежность. И случилось чудо. Два бюста радостно отреагировали на лучик удачи. Затряслись, заволновались… Счастье состоялось, день удался. А Денис скривился.

– Ты, Настя, живешь в замкнутом мире, ты – идеалистка, пойми, твоя карьера никому не нужна. Даже тебе. Женщина не должна работать вообще, нормальная женщина обязана сидеть дома и рожать детей, – с горечью сказал Черников. – Ты ненормальная. Сумасшедшая.

Мужская логика, прямая, как палка. Посмотрел бы Черников на тех женщин, что укладывают продукцию «Максихауса» на складах компании. Хотя бы разок обратил внимание на этих несчастных «карьеристок».

– Я не сумасшедшая, абсолютно нормальная, и я не живу в замкнутом мире и не хочу сидеть дома, – сказала я, отмахиваясь от дурных слов.

Я уже не хотела замуж. И никто не заставит меня рожать детей. Такая постановка вопроса не для меня. А дурные слова не пристанут ко мне. Не прилипнут. Оговор, плохие слова, злые наветы, как осенние мухи, назойливые и жирные, тучные и неповоротливые, быстро умирают от легкого взмаха, от небрежного жеста. Главное – не придавать им значения. Они уже мертвы, пусты и печальны, как могильный тлен.

– Твоя карьера закончилась, поверь мне, Настя, если хочешь, я разложу перед тобой все карты. Предскажу твою будущую жизнь, это не такой уж большой секрет. Хочешь?

Черников решительно двинул чашку на середину столика. Сплел пальцы рук, сжал губы. Надменный и тонкий, изящный и неповторимый. Наверное, когда-нибудь я буду сильно сожалеть о том, что пренебрегла его чувствами, наверное.

– Хочу, Денис Михайлович, я не боюсь правды, у меня хватит смелости выслушать тебя, – сказала я, мысленно пытаясь понять, что происходит.

Я хотела услышать правду, но мне было страшно. Я боялась услышать плохие предсказания. Почему Черников хочет жениться на мне? Он же не любит меня. Я не чувствую его, не вижу, не слышу, будто разговариваю с посторонним человеком. Как можно связывать судьбу с ним, ведь красивый мужчина принадлежит обществу. Его сердце открыто для всеобщего поклонения. Неужели Черникову настолько одиноко в этом мире?

– Так вот, дорогая моя девочка, – сказал Черников и вновь забрал мою руку к себе, прижал к колену, согревая меня своим холодным теплом, – твоя карьера настолько глупа и смешна, что не стоит о ней задумываться. Чем ты занималась в «Максихаусе» целых два года – переводила чужие доклады, пересылала на Запад документы компании? Это и есть карьера женщины в твоем понимании? Не глупи, девочка, послушайся меня, через несколько лет твоя красота увянет. У женщины короткий срок годности, женская особь – скоропортящийся товар. Запомни эту истину, моя принцесса. Через три года ты превратишься в старородящую женщину.

– Денис! – заорала я, не обращая внимания на бармена и официантов, девушек и бюсты, будто вообще никого не было вокруг. А мы с Черниковым остались вдвоем на необитаемом острове. – Денис, остановись, не продолжай. Прошу тебя. Замолчи. Пожалуйста.

– Ты хотела услышать правду? Так слушай, внимай, девочка моя, – сказал Черников и притиснул мою руку к колену.

Будто хотел соединить две конечности – мужскую и женскую – в одну, монолитную.

– Говори, я слушаю, – покорно сказала я и добавила вторую руку, пусть держит, мне не жалко.

Я положила ладони на мужское колено. Мне хотелось ощутить чужое тело, любое. Я могла бы прикоснуться к двум девицам, лишь бы не быть одной. У меня не было сил встретить обнаженную донага правду в полном одиночестве.

– Так вот, милая моя принцесса, дело в том, что через несколько лет тебя ожидает глубокое и отчаянное одиночество, на тебя уже не будут обращать внимание. Ты станешь вялой, скучной и неинтересной, а твоя молодость закончится, и ты поймешь, что упустила свой шанс. Но будет поздно. Любой товар имеет свою цену. Молодость можно продать, пока она востребована. Если ты не опомнишься, ты пожалеешь о том, что не приняла моего предложения. Мне очень одиноко в этом мире. У меня нет на этой планете ни одного близкого человека. Ты для меня самое родное существо. Если ты уйдешь из моей жизни, я погибну.

Черников говорил и одновременно гладил мои руки. Денис будто жаждал выговориться. Так хочет выговориться преступник, ожидающий смертную казнь. И я была единственным человеком в этом городе, кому Черников мог довериться. Ни разу не была в роли исповедника. И ни единого разу не являлась существом. Ни разу. Всегда была человеком. Мне хотелось убежать подальше от проклятого места, забыть обо всем, заткнуть уши, ничего не слышать. Мне не нужна жестокая правда, зачем она мне, я прекрасно обходилась без нее до сегодняшнего дня. И дальше обойдусь.

– Ты красивый и богатый, ловкий и успешный, зачем тебе я? Ты можешь купить любую женщину – модель, актрису, звезду. Сейчас все продается. И стоит не так уж дорого, цена плевая, все обесценилось в этом мире, – сказала я.

Я смотрела на Черникова и ненавидела его. Себя. Жизнь. Планету. Зачем все это, для чего, сплошная бессмыслица, неужели все земное создано для уничтожения любви?

– Мы лишние люди в этом мире. Оба. Мы чересчур поздно родились. Или слишком рано. Но мы не созданы для земной жизни. Я не смогу купить любовь. И ты не можешь, Настя. Мы лишние. Поверь, нам будет хорошо вместе. Я не стану тебе мешать. И никогда не потревожу тебя, – сказал Денис.

Его голос дрожал. Голос был полон горечи. Черников страстно любил меня в эту минуту. Верил мне. Доверял. И очень хотел, чтобы я стала его верной напарницей. И мы бы с ним активно торговали фирмами, продавали, перепродавали, наживали профит, рекламировали трусы и прокладки разных мастей и марок, вместе бы занимались шулерством, мошенничеством, вымогательством. Отличная пара. И сели бы вместе. В одну камеру. Ужасная перспектива. Некрасивая, нехорошая. Я брезгливо поморщилась. Два шулера в одной упряжке не могут бежать в одном направлении. Они не приспособлены к делу. И постоянно разбегаются в разные стороны. Как тараканы.

– И что дальше? Мы станем жить с тобой под одной крышей, но в разных комнатах, Денис Михайлович, так, что ли, получается? А встречаться будем исключительно за границей, на отдыхе, на Канарах. Ты под ручку с любовницей, а я с любовником, – сказала я, кривясь от отвращения, правда, у меня несколько грубовато вышло.

Кажется, я слишком быстро научилась разговаривать, как настоящая подельница. В данную минуту мы создавали подставную фирму. У нас завязывались экономические отношения. Ведь я должна была стать опорой для Черникова, подставкой, костылем. Потому что он никого в этом мире не любит. Кажется, он не любит даже самого себя.

– О-о, – простонал Черников, – не так грубо, Настя, милая моя, у нас могут сложиться индифферентные отношения. Легкая отстраненность, интеллигентная недосказанность. Мы не переступим границы допустимого, не так ли, принцесса?

– Прекрати называть меня принцессой, немедленно прекрати и никогда не называй меня так, – сказала я.

Я держала свои руки на коленях Дениса, острыми коготочками, по-кошачьи, мягко и цепко, и заодно предавала себя, свою жизнь. Не предавала, продавала, стараясь выжать высокую цену. Пропадать, так с музыкой.

– Хорошо-хорошо, только не волнуйся, – криво усмехнулся Черников.

Денис был на седьмом небе, но не от счастья, от удовлетворения. Все-таки добился желаемого результата, выиграл раунд, получил выгоду. Я еще не дала согласия, а он уже торжествовал победу.

– Ты являешься совладельцем компании? – спросила я, осторожно вытягивая руки из цепких шулерских лап.

Знали бы девицы-шкафы, с кем и о чем я разговариваю, обе свалились бы с кресел.

– Да, с недавних пор я являюсь совладельцем компании «Максихаус», мы работаем с Марком Горовым, у нас с ним равные доли, но часть компании продана, и у нас есть третий совладелец, это западный инвестор, – сказал Черников.

Опять этот противный Марк Горов. Он повсюду. Даже в «Европейской» от него некуда деться.

– Отлично, Денис, ты и впрямь богатый человек, а тебе не противно, ты же знаешь, что я не люблю тебя? Преуспевающий мужчина, все время на виду, на просмотре, под микроскопом. В обществе будут знать, что у нас с тобой брак по расчету.

– Нет, не противно, если имеешь дело с большими деньгами, вообще не должно быть противно. Деньги не пахнут, не смердят трупами. И бабки дороже любой любви, самой неземной. Дороже дружбы. Деньги нужно суметь сохранить. Именно для этого нужны доверенные люди в окружении. И чтобы деньги не пропали, не ушли из моих рук, мне нужна приличная и верная женщина рядом. Я вижу эту женщину в тебе, моя принцесса, – сказал Денис и улыбнулся.

Денис был чист и светел, как ангел. Ведь он доверился мне. Черников говорил правду. В первый раз в своей жизни. Черникову срочно требовался верный сторож для больших денег. Сторожевой пес, отлично обученный, тренированный. Это было что-то новое в наших сложных отношениях.

– Я думаю иначе, если вообще о чем-то думаю, – пробормотала я, – деньги не могут быть дороже человека, дороже любви и дружбы. Можно отобрать у человека все, но у него останутся его мозги, знания, ум, жизненный опыт, понятия о чести и совести. Останется желание любить, иметь друзей. Потому что любой человек жаждет понимания, страстно хочет, чтобы его поняли, наконец. А без любви и дружбы невозможно понять другого человека. Это огромное богатство, оно дороже любых денег.

– Ты не права, Настя, категорически не права, подумай, ты идешь со мной или нет, и на каких условиях, хорошо подумай и ответь мне. Позвони мне, обязательно. Позвонишь? – сказал Черников и потянулся за моей рукой.

Зачем он ко мне цепляется, зачем ему сдались девичьи конечности? Ведь деньги дороже человека, а человек конкретно состоит из органов и суставов. В одной человеческой кисти тридцать две косточки. Они бесценны, уникальны, неповторимы. Можно запечатлеть хрупкую женскую кисть на полотне. И картина останется в вечности, а деньги – деньги перейдут в другое качество. Превратятся в труху. А вот алчность, наверное, останется. Она ведь сидит внутри человека. Как ржавчина, едкая и грубая, будто синильная кислота, и эта кислота разъедает душу. Когда-нибудь ржавчина окончательно съест тонкое нематериальное начало. Это точно. А жаль. Алчность переживет человека. Но сначала пожрет его вместе с потрохами.

– Денис, если я все-таки соглашусь выйти за тебя замуж, ты, наверное, будешь выдавать мне деньги по тарифу. Каждое утро. Как на бензоколонке. Отдельный счет. Сводная ведомость. Станешь подсчитывать баланс, сколько бесценных бабок ушло на содержание любимой женщины, – сказала я, разглядывая его лицо.

У меня больше не было ненависти, не осталось и жалости. Я презирала этого мужчину, глубоко презирала. В одно мгновение дивный красавец трансформировался в безобразного, неказистого, убогого мерзавца. Последний бомж был для меня прекраснее в эту минуту, чем этот милый и роскошный негодяй.

– О-о, только не это, Настя, милая, пожалей меня и свои нервы, лучше посмотри, какое вымя, какие окорока, – сказал Черников и повернулся к внимающим девушкам.

Будущий муж плавно вырулил, ловко ушел от опасного места, избавился от неловкого разговора. Девчонки вспыхнули, как две свечки. Черников говорил громко, даже официанты обернулись, но девушкам хоть бы что, они лишь ярко зарделись от выраженного мужского внимания. Денис Михайлович все видит вокруг себя, подбирает, разглаживает, очищает от пятен и аккуратно кладет в свой карман. Гобсек, Скупой рыцарь, Плюшкин. Нет, Черников вовсе не ледяной рыцарь, он мелкий скупердяй. Все под себя сгребает: и повышенный женский интерес, и преуспевающую компанию, и отчаявшуюся женщину, оставшуюся без работы и средств к существованию.

– Эксгибиционизм нынче в большой моде, как у девушек, так и у юношей, он какой-то слишком повсеместный стал, – пробормотала я сквозь зубы, спеша выбраться на улицу. Нестерпимо душно, мне не хватало воздуха. Зубы стиснуты, желваки ходуном ходят. Сейчас упаду, у меня больше нет сил выносить этого негодяя. Где мое мужество, сила и храбрость? Надо выдержать пытку, откопать со дна души остатки терпения. Напрасно я убеждаю себя в том, что я сильная. Нет. Я не сильная. Вообще на земле нет сильных и слабых людей. Есть ленивые люди, и они не желают в определенный отрезок времени поработать лопатой. Это ведь трудная работа. Сколько нужно эмоций перелопатить, чтобы докопаться до терпения.

– Это точно, это нынче модно, – подтвердил Черников, нежно поддерживая меня под локоть, – тебя подвезти?

– Не нужно, нет-нет, я пройдусь пешком, мне надо подумать над твоим предложением. Ты ведь меня замуж приглашаешь, как будто в тюрьму сажаешь, я все правильно поняла?! – сказала я, не спрашивая, а утверждая.

И я заранее знала ответ. Так и вышло.

– Не в тюрьму, зачем в тюрьму, я тебя в клетку приглашаю, а что в этом плохого? Клетка-то золотая, любая девушка тебе позавидует, – удивился Черников, он замедлил шаг, полуобернулся ко мне, словно спешил договорить неоконченную фразу. – Я ведь люблю тебя. Глупая ты, Настя. Несмышленая еще. Кутенок. Можешь не сомневаться в моих чувствах. А ты… Ты привыкнешь. Когда-нибудь. К хорошему быстро привыкают. Особенно женщины. Одной тебе нельзя быть. Ты много горя натерпишься. А ты, Настя, хрупкая и тонкая девушка. Не сможешь одна жить.

– И ты уверен, Черников, что я соглашусь? – сказала я, опять-таки зная ответ на свой вопрос.

– Уверен, – сказал Черников.

И он замолчал. Денис Михайлович обдумывал ситуацию. Все-таки Черников немного колебался. Он не был уверен на сто процентов. И на этом спасибо.

Я закрыла глаза. Не хотела больше видеть Дениса Черникова. Он мне опротивел до тошноты, и вместе с ним – весь белый свет. Реальность, окружающий мир – все вдруг стало ненавистным, противным, муторным. Не стало смысла, появилась пустота. Все было. И ничего не было.

А до Октябрьской набережной в тот день я так и не добралась.

Глава 8

Я ненавидела Марка Горова лютой ненавистью. Сволочь, редкая сволочь. Этот человек вынуждал меня плохо говорить, плохо думать и даже плохо жить. От Горова исходило только дурное, грязное, плохое. Из-за него мне очень трудно сейчас. Благодаря стараниям этого чудовища мне придется опуститься на ступеньку ниже, мой социальный статус резко упал из-за пресловутого Марка Горова.

Итак. Все по порядку. Падает не только рейтинг. Может упасть тонус. И заодно статус. И чего они все падают и падают? Я никогда не выйду замуж за Черникова. Мне противно продаваться. Ощущения не из лучших. Кажется, наконец я приняла разумное решение. Разумнее не бывает. Живут же люди. Работают. И не умирают от пониженного статуса. Это же не кровяное давление. Ничего со мной не случится. Меня не убудет. Стану покупать продукты в соседнем ларьке, ездить по городу на маршрутках. Превращусь в обычную девушку, бедную и честную. Я пошла на соседнюю улицу, нашла там маленький фитнес-клуб и нанялась администратором. У меня даже трудовую книжку не спросили. Она им была без надобности. А содержание предложили не ахти какое. Шесть тысяч в месяц плюс бонусы и премиальные. Прожить можно. Нелегко будет протянуть. После моей зарплаты в «Макси» мое нынешнее содержание резко сократилось до мини. В компании мне неплохо платили по нынешним временам. Тридцать восемь без налогов. Хватало на бензин, супермаркет и дорогой фитнес. И на отдых в Тунисе. А на Австралию пришлось одалживаться у мамы. Зато сейчас у меня просто бешеные деньги. Шесть тысяч российскими рублями. Не разбежишься. Можно оплатить счета и навсегда забыть про машину. Видели бы меня клиентки из моего клуба. Умерли бы разом. Все без исключения. Но не от зависти. От ужаса. Я позвонила маме.

– Мам, у меня все нормально. Я устроилась. Кем и куда? Ну, это, в клуб, администратором, здесь недалеко, рядом, – сказала я.

Нет. Не сказала. Прошептала. Но мама все слышала.

– Я сейчас приеду, – сказала мама.

Она тоже говорила шепотом. Мы обе потеряли голос. В одно время. Я положила трубку и задумалась. Что же такого я сделала, что мама потеряла голос? Я же не пошла на панель. Ничего не украла. Никого не убила. Просто опустилась на одну социальную ступеньку ниже, чем полагалось по статусу.

Надо что-нибудь приготовить. Хоть какой-нибудь обед. Но сил не было. Вся энергия вышла, полностью истрачена на скат по социальной лестнице, сегодня я опустилась на одну ступеньку ниже.

– Настя, ты не будешь работать администратором в клубе, – сказала мама, когда я открыла дверь.

Она зацепилась плащом за ручку. Сердито дернула, послышался треск, и мама заплакала, жалобно, не скрываясь от меня.

– Мам, почему, скажи мне? – сказала я, вытаскивая мамин плащ из заключения.

– Ты училась в специальной школе, окончила ее с золотой медалью, университет с красным дипломом. Я не позволю тебе работать в фитнес-клубе простым администратором. Не позволю.

Мама почти кричала. Она взывала к моей гордости. Она пробуждала мое самолюбие.

– Я привезла деньги. Ты больше не будешь ходить пешком. Вызови механика, пусть починит машину. Тебе нельзя терять статус. Ты купишь абонемент в свой клуб. На шесть месяцев. И прекрати экономить. Ты начнешь вести привычный образ жизни. У меня нет лишней дочери. У меня одна дочь. Я живу ради тебя. Мы выдержим эту ситуацию. Выстоим. Вместе. Я возьму еще одну халтуру, но не дам тебя в обиду, – у мамы появился голос.

Она больше не шептала. Мама будто выступала на митинге от имени всех российских матерей. А я тихо заплакала.

– Мам, ну это же временно, – сказала я.

– Не бывает ничего временного. Безысходность засасывает. Это болото. Трясина. Застой. Ты не пойдешь на временную работу. Никогда. У нас ничего не случилось. Ты отдохнешь. Пойдешь на курсы, подтянешь язык, это полезно для мозговой деятельности. И у тебя не будет времени на размышления. Мы выстоим. Нас двое, – мама обняла меня.

Она уже не плакала. И я притихла. Золотая у нас мама. Есть такая реклама. А в душе кошки скреблись. От умиления. От наплыва родственных чувств. Хорошо, что у меня есть золотая мама, драгоценная. Моя милая и любимая. Я говорила мысленно, но мама все слышала. У нее для меня есть третье ухо. Она всегда слышит мои немые слова.

– Мам, мне Черников предложение сделал, торопит меня с ответом, как ты на это дело смотришь, – сказала я, утыкаясь в мамины колени, – ты же хочешь, чтобы я быстрее замуж вышла.

– Настя, думай сама, решай. – Мама погладила меня по затылку, а я тихонько поцеловала материнское колено. – Ты же не любишь его. А с нелюбимым жить непросто. Я прожила с твоим отцом много лет, а разлюбила в один день. И в тот же день выставила его. Не смогла даже смотреть на него. Настя, подумай хорошенько, не спеши. Я тебя не отговариваю. И не уговариваю. Денис Михайлович – мужчина богатый, а с такими людьми сложно строить семью. Он старше тебя. А ты же совсем девочка, маленькая еще, подумай, Настя, решай, но не торопись. Ты не будешь больше экономить, трястись над каждой копейкой. Я избавлю тебя от нужды. И ты не бросишься в замужество, как в омут, чтобы не страдать от безденежья. А в остальном полагайся на себя, слушай свое сердце, как оно подскажет, так и поступай. Я тебя не оставлю. Не спеши жить, Настя. Успеешь. Наживешься. Я так хочу, чтобы ты была счастливой. Хоть с Денисом, хоть с кем угодно.

Мы долго сидели в темноте, обнявшись, молчали, вздыхали, но не плакали. Потом мама уехала. Деньги оставила на столике. В конверте. Я больше не нуждалась. У меня были средства к существованию. На шесть месяцев. Можно было спокойно жить, не нервничать, не изводиться, вести привычный образ жизни. В конце концов, я могу реанимировать отношения с Черниковым. Нужно реанимировать наш роман, попробовать начать все заново. Ведь я когда-то была в него влюблена. Тысячу лет назад. Можно вновь наладить нарушенную связь, чтобы понять человека. Вполне вероятно, что в нем говорит мужская бравада, а сам он прячется за грубыми и бестолковыми словами. Мужчины часто так поступают. Они играют с окружающим миром в прятки. У меня было смягчающее обстоятельство. Я очень хотела замуж. Очень. Я мечтала о ребенке, маленьком, смешливом карапузе. И я позвонила Денису. Он сразу приехал. И мы закружились в обновленном ритме. Денис довольно мило ухаживал. Черников принял мой женский призыв за чистую монету. Он видел во мне будущую спутницу жизни. И относился ко мне как к собственности. А я кружилась в вихре безудержной свободы. Я пыталась понять Дениса. Прочитать его. Ведь скоро мы станем одной семьей. Я приму мужа как данность. Мне придется изменить фамилию. Денис будет для меня родным человеком, больше, чем отец. Однажды я застала его за чтением. Денис с упоением читал «Костер ведьмы».

– Интересно? – я заглянула в книжку.

– Занимательно, – буркнул он, не отрываясь.

– О чем книга? – спросила я, щекоча под мышкой будущего супруга.

– О любви и ненависти, – сказал Черников, оскаливая зубы.

Денис не переносит щекотки. Он набросился на меня, играя, а я испуганно сжалась: сейчас загрызет. Съест и косточек не оставит. И вдруг мне открылась его сущность, будто тайная заслонка приподнялась на миг, обнажив его внутренности в разрезе. Душа – темная и мрачная, опутанная комплексами, как проволоками. Сердце – холодное, не сердце, а мускулистый кусок оледеневших прожилок и вен. С ним сложно. Я всегда буду ощущать исходящую от него опасность. Выйдя за него замуж, я получу вечное удовольствие проживать на одной территории с врагом. Ни шагу без приказа. Денис всегда останется для меня чужим. Черников отшвырнул ногой книгу, чтобы ничто нам не помешало, изменил выражение глаз на приторно-игривое и привлек меня к себе. Хищник исчез. Вместо разбойника на ковре лежал искусный любовник. Сейчас он покажет мастер-класс. Двадцать минут непринужденного секса рядом с «Костром ведьмы». Прекрасный соус, острый, заманчиво возбуждает, но можно легко сгореть заживо. Изнутри. С ковра мы сползли на голый пол. Денис не переносит тривиальный секс, он не любит заниматься любовью на кровати. И всегда выбирает неизведанные места. Любит путешествовать по квартире в поиске укромных местечек. И всегда находит. С ним легко и свободно. Совсем не стыдно. Это подкупает. Но и отстраняет. Отпугивает. Черникову будет легко с любой женщиной. Не только со мной. Я также останусь для Дениса неизведанной планетой. Мы оба холодны друг к другу. В нас нет любви. Мы не любим и не доверяем один другому. Нам нельзя быть вместе. И все-таки я выйду за Дениса замуж. Больше не за кого. Не оставаться же в одиночестве. Ведь все женщины являются скоропортящимся товаром. Типа осетрины второй свежести. Я притворилась, будто испытываю восторг. Но Денис не повелся. Он устроил целое представление. Спектакль о половом влечении. Без капельки любви. Денис очень старался. Мне стало жаль его. Черников не хочет уронить мужское достоинство. Постоянно думает о том, как бы не упасть своим красивым лицом в грязь. А я обнаружила еще один падающий предмет. В мире столько всего зыбкого, непостоянного, скользящего по поверхности. Все люди живут по простой схеме. Они не задумываются о том, что и где падает, когда и в каком количестве. А я постоянно наблюдаю падение жизненных комет. Рушится оземь рейтинг, тонус, а теперь вот мужское достоинство с трудом держится на плаву. Недавно мой статус упал. С горной вершины прямо в канаву. Со всего размаху. Мама не разрешает мне падать. И никогда не позволит уронить мой статус ниже положенного уровня. А мне нужно самой выкарабкиваться из канавы. В замужестве я обрету самостоятельность. Уверенность. И больше не буду зависеть от маминых указаний. Я стану замужней женщиной. Рожу ребенка. Двух. Трех. Пятерых. Я хочу иметь много детей. Целый выводок. Смешно и нелепо отказываться от бесподобного мужчины. Обо всем этом и думала я во время полового акта.

– Ты не со мной, не здесь, ты далеко от меня, – сказал Денис, отрываясь от меня.

Наконец-то все закончилось. Спектакль подошел к концу. Занавес опустился. Еще один опускающийся предмет. Пора заняться исчислением падающих и опускающихся вещей. Им конца и краю не видно. Я промолчала. Черников молча оделся и ушел. Стукнула дверь. Обиделся, не встретил понимания. Восторги публики прошли стороной. Как летний дождь. Я посмотрела в зеркало. Какая-то незнакомая девушка. Юная, невинная. А во взгляде бездна цинизма. Разве можно заводить детей от нелюбимого мужчины? Можно и нужно, если этот мужчина богат и умен, красив и успешен. Меня не поймут, если я откажусь от своего удела. Никто не поймет. Общество осудит меня. Легкая отстраненность. Интеллигентная недосказанность. Ты этого хотел, Денис Черников? Так получи сполна желаемое. И наслаждайся.

И я поехала на фитнес. Как истинная бездельница. Я уже готовила себя к будущей жизни. Ломки на тайбо, затем йога, латино. Три часа подряд. Здорово. Если долгое время не ходишь на работу, мозги усыхают. Словарный запас уходит на дно сознания. Кажется, что ты нигде не училась, ничего не читала, ни о чем не думала. И все равно мне было легко и спокойно. Во мне жил небольшой секрет. Я оставалась одна и, засыпая, мысленно отдавала себе приказ. Задавала ночную программу. И мне снился мой дивный сон. Ко мне приходил таинственный незнакомец. Он прикасался к моей руке, а я к его, и мы были бесплотны, невесомы, воздушны. Бестелесные существа, будто встретились случайно два марсианина. Мы любили друг друга космической любовью. И сердце заходилось от непереносимого восторга. Казалось, оно не выдержит, разобьется, разлетится на мельчайшие кусочки. И я просыпалась с ощущением великого счастья. Мне было хорошо. Во сне я жила реальной жизнью. И Денис Черников больше не тревожил меня. Он проходил мимо моего сознания. Не касался души. Он получал лишь мое тело. Оно больше не принадлежало мне. Я его продала. Дорого. И получила хорошую выгоду. С процентами. Я стала самостоятельной и уверенной. И больше не нуждалась в инструкциях. Я собиралась замуж. Моя мечта подошла к логическому завершению. А впереди алела финишная ленточка. Она была уже близко. Я стояла у цели. Смотрела вперед. И видела маленьких ребятишек. Их было много. Очень много. Целый выводок. Стайка смешливых карапузов. Это были мои дети.

Глава 9

Праздная жизнь текла размеренно, она убивала полезное время, расстреливала его из автоматов, уничтожала напалмом. Я не обращала внимания на часы. Раньше все было по-другому, я боялась опоздать на работу, на свидание, на встречу, на переговоры. Считала минуты. Смотрела на часы. Нынешнее безделье превратило меня в манекен. А манекены ничего не чувствуют. Ни времени, ни жестокости, ни удовольствия. На то они и манекены – бесчувственные истуканы. Совместная жизнь быстро прискучила моему жениху, Черников все чаще стал пропадать на работе. Первые радости прошли. Денис все распланировал. По минутам. Свадьба должна была состояться через месяц. Регистрация брака пройдет во Дворце бракосочетаний на Английской набережной. Затем праздничный обед, плавно перетекающий в ужин, вкусное и съедобное мероприятие заказано в двух дорогих ресторанах. Уже известны номера и марки автомобилей, фамилии водителей, подготовленных для перевозки подвыпивших гостей. Я никого не включила в список приглашенных. С моей стороны будет только мама. А свидетельницей предстанет Ирка Акимова. Все. Больше у меня никого нет. Так я думала. И напрасно, как оказалось. Сначала позвонила Наташка Вавилова. Потом приехала, нагрянула: радостная, возбужденная, сияющая. Долго чмокала меня в обе щеки, звонко, сочно. Я даже не отстранялась. Наташка Вавилова – симпатичная девчонка, искренняя, чистая. С ней приятно целоваться.

– А я замуж выхожу, Настя, – сказала Наташа.

– И кто этот счастливец? – улыбнулась я.

Вавилова всегда хотела замуж. Безумно хотела. И вот свершилось. Заветная мечта исполнилась.

– А-а, так себе женишок, из Москвы, простой российский менеджер средней руки. Зато столичная штучка. Вот у тебя Черников, жених – всем на зависть. Ты такую рыбину отхватила, Настя. Молодец!

Да уж. Обзавидуешься. Черников всем девчонкам глаза застил. Богатый, умный, ловкий. Это я мысленно.

– А где ты с ним познакомилась? Столицу, что ли, навещала? – сказала я, терзаясь смутными догадками.

– Н-нет, что ты, этот зануда Марк Горов выкупил одну московскую компанию, я туда ездила еще по делам «Максихауса». Пока меня не уволили. Так вот, там я познакомилась с мужчиной средних лет. Неплохой, в сущности, дядька. Небогатый, конечно, но жить можно. Я же долго без работы сидела. Никуда меня не принимали, отовсюду отшивали, после «Максихауса» все пути были заказаны. Что мне еще оставалось делать? Только замуж прогуляться. Ты что, не рада за меня, Настена? – крикнула Наташка и бросилась ко мне на шею.

Я отступила в сторону. Задушит. Непременно задушит.

– А жениха случайно не Игорем ли Юрьевичем зовут? – усмехнулась я.

Хмырь в сером все успел, пострел. И в столице реально обустроился, и светскую жизнь не забывает, и невесту в Питере присмотрел. Винное пятно на пиджаке небось до сих пор не вывел. Ждет, когда Наташка возьмется наводить порядок в холостяцком хозяйстве.

– Да, жениха Игорем зовут. А ты откуда знаешь? Никто в городе не знает, а ты, как ведьма, по глазам читаешь или по губам? Признавайся, Настя, как на духу, – нервно захихикала Вавилова.

– Шаманю понемногу, видишь, сколько свечей в квартире, и все разноцветные. Синие, красные, коричневые. Костры жгу по ночам, я же ведьма. Давай бананы жарить? Вкусно, пальчики оближешь, – я уже вертела во все стороны сковородой.

Пусть хоть Наташка будет счастлива. Хотя по глазам подружки видно, что она не особенно рвется в столицу. Просто радуется переменам в жизни.

– Наташка, не горюй, стерпится-слюбится. Привыкнешь помаленьку. Хочешь коньячку? – я перевела печальный разговор в безопасное русло.

Так будет спокойнее. И мне, и Наташке. Мир тесен. Авось свидимся. Когда-нибудь. Вавилова уезжала от меня чуть-чуть пьяненькая, грустная и задумчивая. Мы долго обнимались. Молча, истово. Ночью я немного поплакала, слегка, не размазываясь. А на следующий день позвонила Вера.

– Привет, – сказала она, что-то усиленно прожевывая.

В трубке слышалась мощная работа челюстей. Чавк-чавк. Чавк. Видимо, мембрана усиливает звуковые эффекты физиологического процесса.

– Привет, – вздохнула я.

– Че, замуж выходишь, что ли? – сказала чавкающая трубка.

– М-м, – помычала я.

– Секретничаешь, не хочешь на свадьбу пригласить, – съязвила Вера.

Она уже прожевала жесткий кусок. Трубка больше не чавкала.

– М-м-м, – я добавила немного мычания.

Я не могла выдавить из себя ни единого слова. Вошла в ступор.

– А нас твой Черников пригласил. Вон прислал с водителем два приглашения, – зло хихикнула Вера.

Я покраснела. Разумеется, я не видела, как покраснела, лишь почувствовала, как мои щеки заполыхали огнем. Настоящий костер ведьмы, пропитанный любовью и ненавистью. Повисло неловкое молчание. Даже эфир затих. Никакого треска, писка, приглушенных голосов, отдаленной музыки.

– Настя, а ты знаешь, ведь Черников целую комбинацию разработал, чтобы тебя подсечь, рыбка ты наша золотая, – сказала Вера.

Я упрямо молчала, будто соглашалась с Верой. Разумеется, Черников разработал хитрую комбинацию. Он же сам мне все объяснил, поделился помыслами, честно рассказал о сокровенном. Насколько мог – честно. Я отлично знаю, на что иду. Ведь я согласилась с ним, выгодно продала товар. Черников прав. Женщины являются скоропортящимся продуктом. Судя по Вере, мгновенно портящимся. Не внешне. Внутренне.

– Денис специально тебя под увольнение подвел. Подставил. Тебя же должны были перевести в Москву. На повышение. Горов в столице компанию какую-то купил, крутую, навороченную. А Черников разгромил на совещании твою кандидатуру. А потом он разогнал по всем фирмам «черную» информацию, что ты прогульщица и алкоголичка. Это мне Витя рассказал. По секрету. Ты только меня не выдавай. Черников на футболе расслабился, потом в сауну сходил, ну, сама понимаешь, выпил немного и выложил мужикам все начистоту, – кажется, Вера наслаждалась процессом, ей нравилось меня унижать.

– Ты слушаешь? – сказала Вера.

Мне пришлось мяукнуть в ответ. Мычать я уже не могла. Обессилела. Окончательно.

– Не обижайся, Настя, но я бы на твоем месте подумала, стоит ли выходить за такого подонка. Он же использовал тебя. Ты ему нужна как домохозяйка. Закроет тебя под замок, и все, поминай как звали. Все забудут твое лицо. Имя вычеркнут из памяти. Черников – непростой мальчик. Сама понимаешь, – сказала Вера и опять что-то принялась жевать.

Она шумно глотала, булькала, видимо, слишком горячим чаем запивала поздний ужин. Обжигала горло. Это вредно. Совсем не жалеет себя женщина. Горит ярким пламенем. Преимущественно – синим.

– А ты не на диете разве? – сказала я, чтобы что-нибудь сказать.

– Нет, не на диете. Не до этого. Работы много. – Вера вполне откровенно издевалась надо мной.

Она пришла из своего издательства, усталая, измученная, но удовлетворенная. Сегодня у нее не было приступов зависти. Болезнь отступила. Вера нашла, чем уязвить подругу, и жалила, жалила, жалила. Без жалости и сострадания. У Веры есть карьера. Книги. Муж. Гости. А у меня темное прошлое. И мрачное будущее. И никакого просвета. Я разозлилась. На себя. На окружающий мир. На дивный сон. Мне вдруг все опротивело.

– Вер, а ты зачем мне штору прожгла? – сказала я.

– Ты что, Настя, совсем с ума сошла? – удивленно протянула Вера.

И я поняла, что она прожгла нарочно, чтобы причинить мне боль. И сейчас она говорит мне плохие слова, чтобы сделать больно. Зачем я с ней разговариваю, зачем? И я повесила трубку. Не прощаясь.

Меня разыграли. Использовали. Пешка в чьей-то хитрой игре. Мелкая и ничтожная. Любая мелочь может стать значительной, даже маленькая моська пытается однажды укусить слона. Прыгает, скачет, старается дотянуться до корня зла и никак не доберется. Но однажды у нее все получится, и моська укусит слона. Обязательно укусит. Я злилась. Изводилась. Сильные мира указали мне мое место. Со мной поступили, как поступают с непокорными наложницами. Не хочешь жить в согласии и покорности – заставим. И ведь заставили. Хитростью и лукавством. В сущности, я ничего не теряю. У меня все будет. И королевство. И свита. Я выйду замуж, и меня назначат первой леди компании «Максихаус». У меня будет много охраны и прислуги. Черников приставит ко мне огромную свору челяди. Подруги умрут от зависти. Первой скончается Акимова. Ирина будет издыхать медленно и печально. Ирина любит меня, и не мне она позавидует, не моему липовому счастью, нет, моя подружка будет представлять на месте Черникова своего мужа Колю. С Иркой все ясно. Второй закончит жизненный путь неутомимая завистница Вера. В расцвете лет. Но Вера умрет другой смертью, более утонченной. Она примчится ко мне с белым флагом. Сразу после свадьбы. Вера обожает богатых и знаменитых. И тогда горько плакали мои бедные шторы. Они постоянно будут в дырках. Злая подруга истыкает окурками. Ничего, богач Черников купит новые, он же миллионер. Мужчина всем на зависть. Мы станем с Денисом отличной парой. Мы досконально изучили друг друга. Выведали один в другом разные нюансы, детали, тонкости. Ничего нового уже не узнаем, ничего зазорного не услышим. Нас ничем не удивишь. Все этапы большого пути пройдены. Осталось спокойно встретить старость. Основные дела уже сделаны. Экономический союз двух злодеев создан. Наступила замыкающая фаза, но какая же она долгая. Длиною в жизнь.

Меня замутило. Затошнило. Вывернуло. Спазмы повторялись с завидной частотой. Какое-то нервное потрясение. В таком состоянии замуж не выходят. А если выходят, то не для счастья, а для горя. С Черниковым я его вдоволь нахлебаюсь. Денис Михайлович лукавит, хитрит, пугает меня, а мне не страшно. И я не верю ни одному его слову. Все слова наполнены фальшью. И пусть я ошибаюсь. Пусть. Это же мои ошибки. И мне их расхлебывать. Как-нибудь разберусь со своей жизнью. Лучше останусь одна. Я обойдусь без Черникова. Карты выпали из рук шулера. Мужская хитрость вышла наружу. Черникову будет проще без опытной напарницы. И я оставлю его в одиночестве. Легко и непринужденно. Я освободилась от спазм. Усилием воли прогнала недомогания из организма. Меня больше не тошнило. И не мутило. Меня манила свобода. Я выбежала из квартиры. Сбежала по лестнице, минуя лифт. И смело зашагала по лужам. Повсюду хлестал дождь, сбоку, сверху, сзади, снизу, со всех сторон лило, будто из ведра. А я шла вперед и сквозь водяную призму смотрела правде в глаза. И больше не боялась жизни. Я буду бороться за свою судьбу. До конца своих дней. Стану самостоятельной. И я знала, что преодолею жизнь, чего бы мне это ни стоило.

Глава 10

Ненавижу оплачивать счета. Повсюду очереди. Нудные, томительные и утомительные одновременно. Я уплатила за квартиру, отстояв в длинной веренице людей. Мне больше не хочется замуж. Стайка веселых и непоседливых карапузов исчезла… Грезы прошли. Черников еще ничего не знает. Надо выбросить его вещи на помойку. Стильные вещи, дорогие, бережливому Денису будет неприятно, что он лишился части ценного имущества. Хоть чем-то смогу досадить бывшему кандидату в мужья. Хорошо, что все хорошо кончается. Надо еще заплатить за сотовый. Телефон пищит, молчит и тренькает. Поэтапно. Я зашла в центр сотовой связи. За высокой стойкой расположилась девушка моего возраста. Симпатичная. С ямочками на щеках.

– Добрый день, 8-936-10-69. Тысяча рублей, – сказала я.

– А у меня сдачи нет, – нагло, с вызовом ответила приемщица.

Ответила, как плюнула. Прямо в лицо. А такая симпатичная девушка. Почти невеста на выданье. Вот такую бы супругу милому Черникову предложить, за деньги, разумеется. Причем за большие деньги.

– И что? – сказала я.

И тоже нагло сказала, с вызовом. Ведь только что выстояла в очереди в сбербанке. И тут такая катавасия. Сдачи нет. Я же деньги предлагаю, а не шиш с маслом. Клиент всегда прав.

– У меня нет сдачи, девушка, – с нажимом сказала приемщица.

Ох уж это извечное российское: «Я стояла!» Можно подумать, что я не стояла. Очень даже стояла. Даже устала от вечного стояния.

– Разменяйте где-нибудь, идите-идите, – рявкнула девушка.

И я покорно пошла. В соседних магазинах мне не разменяли купюру. Я даже вспотела от напряжения. Вот это дела! Я вернулась в центр. Приемщица хищно оскалила зубы. Сейчас чрезвычайно модно все стихийное, природное, апокалипсическое.

– У вас есть книга жалоб? – спросила я, но без нажима.

Вежливо спросила, без наглинки и вызова. А к кому взывать? Где, в какой стране вы видели, чтобы вам в магазине сказали, что у них нет сдачи? Нет такой страны на свете. И в нашей нельзя говорить эти страшные слова. Иначе всем нам будет плохо, очень плохо. Как мне сейчас.

– Давайте уж ваши деньги, – вздохнула кассирша.

Она так тяжело вздохнула, будто черта внезапно увидела. И ямочки пропали. И вовсе она не симпатичная. И сдача у нее была. Это она от внутреннего протеста так отвечала. Назло клиентам. Чтобы не докучали. Я заплатила и ушла, вполне удовлетворенная собственными бойцовскими качествами. Могу же за себя постоять. Не только на ногах стоять, но и за себя постоять могу. Мамино воспитание. Не самое плохое, хочется заметить.

Собрала вещи Черникова. Понюхала. Ничем не пахнут. Никакого запаха. Ледяной рыцарь совсем не выделяет пот, у него начисто отсутствуют потовые железы. Он будто замороженный лещ. Я не смогла бы с ним прожить в замужестве и недели. Даже одной недели. Наконец-то все закончилось. А плохо это или хорошо, узнаю со временем. Я вытащила из целлофанового вороха самый яркий пакет. Финский. Красочный. Пакет непременно привлечет внимание бомжей, они быстренько нащупают золотую жилу. Утащат одежду ледяного истукана подальше от моего дома. Я побросала вещи в пакет. Вышла во двор. Проход к мусорным бакам был плотно забит машинами, кто-то устроил во дворе стихийную стоянку. Недавно в нашем доме открылось страховое общество. На первом этаже. А на втором расположился какой-то банк. Кругом сплошные «Мерседесы», джипы и «Лексусы». Другие марки мне трудно определить, не до определения тут. Крутые тачки, одним словом. Теперь к помойке не пробраться. Я потыкалась пакетом по машинам. Глухо. Не пройти. Я со злостью пнула какую-то машину. Оглушительно завизжала сигнализация. И вдруг во мне что-то сломалось, видимо, внезапно раскрутился винтик, самый маленький, невидимый, неощутимый, зато самый ответственный. Я бросила пакет на асфальт, рухнула на него и разрыдалась. Мне было плохо, очень плохо. Я слишком слаба для того, чтобы преодолевать жизнь в одиночку. Мама не в счет. Она прожила свою жизнь, прожила как могла, как умела. Теперь настала моя очередь. А у меня нет больше сил. Я чувствую себя слабой и беззащитной. Меня дотла сжег костер отчаяния. Как ведьму. И мне нет места на чужом празднике жизни.

– Не плачьте вы так, прекрасная Аленушка, и не сидите на камушке, – сказал кто-то.

Я подняла зареванное лицо. Надо мной склонился таинственный незнакомец из моего дивного сна. Я уронила голову на грудь и разрыдалась с новой силой. Меня повсюду преследуют бомжи и призраки, а ночью снятся кошмары. Наваждение из снов ходит за мной по пятам. Моя возвышенная душа оказалась непригодной для земного существования, а моя кожа – чересчур тонкой для этой жизни. Вообще мне кажется, что я живу без кожи. И я не приспособлена для обитания в суровой действительности.

– Не расстраивайтесь вы так, я сейчас уберу машину, это же не проблема, вставайте, не сидите на земле, холодно, простудитесь, – сказал заботливый голос, и мужская рука прикоснулась ко мне.

И я узнала ее, сразу узнала. Это была самая лучшая рука на свете, рука из моего чудесного сна. Я изучила самую мелкую, морщинку на ней, знала каждую складку, выучила наизусть все изгибы. Я подняла глаза. Передо мной стоял таинственный незнакомец. Тот самый. Из сна в тринадцатом вагоне. Лучистый взгляд. Мягкая улыбка. Ласковые руки. И любовь. Передо мной стояла моя любовь. Настоящая, космическая, неземная, виртуальная и параллельная одновременно.

– Вставайте же, не бойтесь меня, со мной не страшно, – сказал незнакомец, и я уже знала, что он любит меня и всегда любил, и я хотела, чтобы он говорил и говорил.

А я бы слушала его голос. Вечно. До самого конца моей жизни. И мне не было страшно. Я любила его. Всегда любила. И я знала, что встречусь с ним еще в этой жизни. Мне нашлось место в этой жизни. И самый родной голос добавил после небольшой паузы.

– Не бойтесь меня, со мной не страшно. Я Марк Горов.

Часть II

Код доступа

Глава 1

Передо мной стоял Марк Горов. Это был тот самый страшный человек, чье имя навязло в ушах и набило оскомину во рту. Чудовище и монстр. И прекрасный незнакомец из моего дивного сна. И я уже любила его, хоть и видела Горова воочию в первый раз в моей жизни. А Марк Горов любил меня. Я это чувствовала, ощущала его любовь каждой клеточкой кожи. Мимо проезжали машины, обдавая нас запахом гари. Синяя копоть реяла в воздухе, низко стелилась над асфальтом, будто туман. Нас окутало сказочной пеленой. Никого вокруг не было, только мы. Двое. И мы смотрели в глаза друг другу. И молчали. Пауза затянулась. Нам стало неловко в один миг, будто каждый вдруг почувствовал замешательство. Абонент недоступен. Марк Горов всегда останется для меня тайной. Даже сейчас, в минуту духовного слияния, нам было понятно, что между нами пролегла черта, незримая и непреодолимая.

– Так вы тот самый? – сказала я, округляя глаза.

– Наверное, тот самый, – засмеялся Марк Горов, – я вам помогу, позволите?

– Отчего же, пожалуйста, помогайте на здоровье, – сказала я, отбрасывая пакет с вещами в сторону.

– Что там у вас? – поинтересовался Горов.

– Да так, мусор случайный, – смущенно пролепетала я.

– Не бывает случайного мусора, – наставительно сказал Горов и вытащил пакет из-за моей спины.

Для этого ему пришлось здорово изловчиться. Ну не могла же я рассказать незнакомому человеку, прямо здесь, не отходя от мусорных контейнеров, что вдруг решила уклониться от намеченного бракосочетания. А в этом пакете носильные вещи моего бывшего жениха. Правда, жених еще не посвящен в мои планы, этот несчастный пока ничего не знает о моем решении. И в чем юмор? Не смешно. Абсолютно. Меня зашатало от порыва ветра, я ведь плохо спала ночью. И неожиданно онемела. Силы оставили меня. Язык мгновенно отвердел. Мягкий и податливый по обыкновению, он вдруг зажил самостоятельной жизнью, отказываясь работать в привычном режиме. Бесполезно, нет нужды что-либо растолковывать этому мужчине. Марк Горов все равно ничего не поймет из моих объяснений. Ведь я сама себя не понимаю. Материализация прекрасного незнакомца вывела меня из нормального состояния. Я ушла на дно сознания, погрузившись в абстрактное месиво. Реальность сдвинулась, слегка сместилась, будто мне вновь снился сон. Все происходило в зыбком тумане небытия, но реальность просвечивала сквозь тусклую пленку. Пришлось призвать на помощь воображение, я представила на минуту картинку: стою на помойке, разговариваю с самым богатым человеком в нашем городе. Хоть кино снимай! Из моих снов и грез выйдет целый сериал, превосходная «мыльная опера» с главной героиней, мечущейся в поисках неземной любви.

– Тяжелый какой, там что – кирпичи? – сказал Горов и, повертев пакетом, швырнул вещи Дениса Черникова в мусорный бак.

Объемистый пакет шумно шлепнулся на металлическое дно. Наконец-то.

– А у вас, наверное, есть какое-то имя? – поинтересовался Марк Горов, заглядывая мне в лицо.

– Наверное, есть какое-то, – сказала я, отступая назад, будто хотела спрятаться за машину.

– Секрет? – спросил Горов и отошел подальше.

Мы словно повторяли движения. Дразнили один другого. Будто игра у нас такая. Встретились во дворе двое. Мужчина и девушка. А знаменательная встреча произошла у мусорных баков. И эти двое придумали странную игру. Но любая игра рассчитана на сближение людей, а наши действия отодвигали нас друг от друга на значительное расстояние. Абонент недоступен, а код доступа скрыт под слоем условностей. Да и как возможно рассказать такое незнакомому человеку – ведь меня уволили с работы по указанию Марка Горова, и именно по его вине я осталась без всяких средств к существованию, и вынуждена была принять предложение от нелюбимого мужчины, и только что сделала выбор – лучше быть одной, чем замужем за постылым. И выбросила все вещи несостоявшегося жениха, чтобы не оставалось и следа от моего малодушия. Невозможно же такое рассказать. Невозможно. Язык отказывался повиноваться. Прилип к нёбу.

– Вы навсегда останетесь для меня Аленушкой, не бойтесь меня, я уже уезжаю, – сказал Горов и сел в машину.

Марк Горов выглянул в окно. Улыбнулся. Покачал головой. И уехал. Легкая синяя дымка гари ковром расстелилась у моих ног. А я осталась у разбитого корыта, одинокая, с возом нерешенных проблем. И уныло побрела к воротам. Набрала код. Замок открылся. У нас теперь повсюду замки. На воротах, в парадной, у входа на площадку. В мозгах. Будто мы прячемся от самих себя.

Надо что-то сделать, усилием воли заставить себя совершить хоть какое-нибудь действие. Любое бездействие способно вогнать разумного человека в сумеречное состояние. Марк Горов уехал, пыхнув на прощание синим дымком гари. Даже имени моего не знает. Он навсегда останется для меня таинственным незнакомцем. Да и не бывает чудес на свете – увидела сон, влюбилась в незнакомца, затем встретила человека из сна уже наяву. И не где-нибудь в приличном месте встретила, а на помойке. Чушь, бред, ерунда какая-то. За окном шумно лилась вода. Осень, октябрь, сырость. Промозгло, пасмурно. В душе поселились сумерки. Я плотно прижала створку. Тоскливый шум стих. Вода струилась по стеклу, будто просилась в дом, в тепло, дождю было холодно и неуютно за окном. Я смотрели на водяные струи, они словно проникали в меня, омывая мою душу. Осеннее фэн-шуйство разыгралось. И вдруг я разозлилась на себя: да что же я так раскисла, расквасилась? Мне всего двадцать пять, у меня все впереди, целая жизнь. Встречи, расставания, любовь и разлука. Наверное, однажды я уже встречалась с Горовым в реальной жизни, наверное. Может, это было в тот самый раз, когда на меня налетело мужское ополчение, кто-то сбил меня с ног, а затем почти на руках перенес в кресло. Абсолютно не помню его лица, только руки, заботливые, крепкие, ласковые. Образ остался в подсознании. Надо было назвать Марку Горову свое имя. Растерялась, глупая девчонка, это мой главный недостаток, я всегда теряюсь в неожиданных ситуациях. Излишнее волнение мешает мне выстроить правильную конструкцию поведения. Насмарку многочисленные психологические тренинги и семинары, при нежданной встрече с прекрасным незнакомцем все знания будто метлой вымело из головы. Вместо дипломированного специалиста на сцене жизни выступает робкий статист. Нет, так дело не пойдет. Нужно срочно вмешаться в процесс распределения жизненных ситуаций. Необходимо составить план, ведь для совершения любого действия требуется схема, а она, в свою очередь, входит в перечень организационных мероприятий по разработке оперативной комбинации. Круто замешано, круче не бывает. Я повертела головой. Рассмеялась. Игривый смех разлетелся по комнатам. А я смеялась и не скрывала удовольствия от самой себя. Ведь именно я только что придумала сложную схему действия. Умно, нечего сказать. А никакого плана у меня и не было. Даже в голове. Сначала нужно было составить распорядок дня. Затем необходимо включить в него список абонентов и перечень дел, как перспективных, неотложных, так и пустых, развлекательных, просветительных, разных и важных.

К примеру, в Манеже проходит выставка фотографий членов императорской семьи. Воспитатель царственных детей после революции вывез уникальные снимки за границу. Благородный француз, жертвуя жизнью, сохранил их для вечности, для потомков, для меня в частности. А я имею счастье проживать по соседству с выставочным залом, а в последний раз посетила какую-то дурацкую выставку три года назад. С тех пор Манеж обхожу стороной, а это непорядок. Пишем в план – посещение выставки, данное мероприятие попадает в разряд развлечений. Вторым пунктом обозначим поиски хлеба насущного. Нет, срочно поменяем пункты местами. Поиски работы выходят на первое место. Развлечения подождут. Не могу же я сидеть на шее у матери, не могу, мне давно пора повзрослеть. Начну прямо сейчас. Сделаю первый шаг на пути к старости, ведь прибавляя мудрости в голове, мы убиваем в себе молодость. Сначала позвоню в издательский дом «Диалог». Там есть какая-то вакансия, кажется, «Диалогу» срочно требуется редактор. Но я почему-то медлила. Меня манили другие просторы. Если Марк Горов не захотел приложить усилия, чтобы узнать мое имя, значит, я сама должна найти его и придумать повод для знакомства. Я не спешила набирать номер «Диалога». Мне хотелось испытать судьбу. А какие еще вакансии предлагает нам заботливый «Джоблист»? Я судорожно перелистала страницы сайта. И вдруг наткнулась на знакомое имя. Ого, как интересно, осиротевший «Максихаус» ищет кандидата на должность начальника отдела по продажам эксклюзивного товара. Я отправила свое резюме резвой молнией, пусть почитают в «Максихаусе» богатую биографию Анастасии Николаевны Розановой, хоть наизусть выучат. Разрешаю, мне не жалко. Попробую себя в торговле. Мне ведь терять нечего: чем кормиться из маминого котелка, лучше уж бегать по городу в поисках клиентов. Кому крыши починить, кому стены покрасить. Обоями «Максихауса» можно весь город застелить. Еще и на столицу останется. Метров пять полотна. Я взбудораженно бегала мышью по различным вакансиям. Если у меня ничего не вышло с переводами, начну продвигать товар любимой фирмы по всей стране. Разумно? Вполне. К тому же я начала действовать. Переступила через себя. Нет слабых женщин, как нет сильных, есть лишь ленивые, не способные на преодоление. Но у меня до сих пор не было плана. Теперь он есть. Ведь я уже действую. Ура! Но мою решимость волной смыл телефонный звонок. Резкий, рваный, как крик отчаяния. Я загрустила, услышав в трубке знакомый голос.

– Настя? – сказал Денис и замолчал.

Тягостная пауза. Томительное молчание. Напряженное и беспокойное одновременно. Видимо, Черников изо всех сил пытался обуздать гнев на другой стороне одиночества и отчаяния. Я даже видела, как он накидывает узду на собственную ярость. Бесполезные попытки, ему не удалось притушить обиду. Разве можно справиться с разбушевавшейся стихией, она и сама утихнет. Когда-нибудь. Немного позже. Я держала трубку на плече, стараясь придавить скользкую пластмассовую ящерицу пылающей щекой. Мне было стыдно. Очень стыдно. Ведь я нарушила данное мною слово, чем нанесла душевную рану мужчине. Приняла предложение руки и сердца, согласилась стать верной женой и супругой и неожиданно передумала. Теперь обиженный Черников наливается злобой по ту сторону ада. Денис Михайлович пребывает в чистилище, устроенном им самим своими же руками по его собственному желанию и образцу. В конце концов, Черников знал и знает, что я его не люблю. Я не скрывала от него своих чувств, если точнее выразиться, полного бесчувствия. И я не из-под венца сбежала. И нечего пылать, как факел. Я потерла щекой влажную пластмассу, прилаживаясь к ситуации, но трубка выскользнула, упала на ковер и завибрировала, заскользила по ворсу, будто ожила, вдруг превратившись в ручного зверька. Из трубки доносился разъяренный голос Черникова, нет, не доносился, он разносился буйным эхом, – одним словом, по всей квартире гром гремел и литавры били. Мужской гнев хлестал через край.

– Настя, ты еще пожалеешь об этом, крупно пожалеешь, я никому не позволю играть мной, моими чувствами, – что есть силы вопил, надрываясь, Денис Михайлович.

Вопрос о чувствах не обсуждался. Вообще. Между нами должна была состояться сделка. Но она рассыпалась. Расклеилась. Клиент раскаялся. Передумал. Я смотрела на ожившую трубку. Весело. Занимательно. В первый раз вижу, как телефон скачет сам по себе. Есть такие смешные игрушки. Повернешь ключик, и маленькая забава прыгает, скачет, живет обособленной жизнью. Пока завод не закончится.

– Дура, – донеслось из трубки.

И все разом стихло. И шум дождя за окном. И свирепая буря по ту сторону ада. Слышен лишь тихий голос, печальный, грудной, и он констатирует неоспоримый факт. И трубка вновь превратилась в неодушевленный предмет. Я наклонилась и подобрала омертвевшее тельце проводника человеческих страстей. Послушала. Тихо. Ни голоса, ни гнева. Я подула в мембрану. Послышался тихий вздох. И непонятно, кто вздыхал из троих беседующих: то ли мой бывший жених, то ли я, то ли ожившая телефонная трубка.

– Прости меня, Денис, – сказала я, – мне тоже больно, прости, если можешь, я не хотела тебе зла.

Но в трубке уже слышались чужие голоса, женский смех, где-то вдали орала во всю мочь прокуренных легких престарелая певица. Наконец все посторонние звуки утихли. Черников не простил меня. И уже не простит. Денис вообще не умеет прощать. Никому. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Я всегда знала это свойство его характера.

– Денис, я тебе не враг, прости меня, если можешь, – сказала я в пустую мембрану.

Пусто. Голо. Ни звука. Будто телефонный провод перерезали на лестничной площадке. Но там есть запасная дверь, кодовый замок. Посторонним людям вход воспрещен, никто не сможет обойти препятствия. Я осторожно положила трубку на рычаг. Мне уже не было стыдно. Я избавилась от боли. Черникову по силам справиться с утратой. Невелика потеря. Денис Михайлович не склонен к иллюзиям по определению. Он слишком реален. До наготы. Единственная причина, приводящая его в бешенство, – непонимание, почему его отвергли. За что, почему, зачем – эти три вопроса еще долго будут изводить больное самолюбие красивого и преуспевающего мужчины. Ничего, бог даст, как-нибудь переживет, не будет же он мне мстить. Будет. Черников будет тебе мстить. Кажется, я явственно слышала тихий голос. Он нашептывал мне ночные страхи. Но я заглушила его. Я хотела увидеть во сне Марка Горова. Нет. Не Горова мне хотелось увидеть. Это был живой человек, обладающий страшным именем. Символ зла и жестокости. А я мечтала встретиться в ночных грезах с прекрасным незнакомцем, приснившимся мне однажды в московском поезде. Он был похож на Марка Горова. Но это совершенно другой мужчина. Совсем не страшный. Я уговаривала себя, убеждала, приводила доводы. Ведь не могла же я увидеть во сне незнакомого человека, встретившегося мне чрезвычайно скоро в реальной действительности, днем, на помойке? Нет, не могла. Это невозможно. Ни практически, ни теоретически. Но я невольно могла запомнить образ того мужчины, что перенес меня на руках в кресло. Все может быть на этом свете. И мне вновь приснился таинственный незнакомец. И это был вовсе не Марк Горов, а мягкий, улыбчивый и совсем не страшный мой избранник из сна в тринадцатом вагоне.

На мое скоропалительное резюме, отправленное в виде молнии, пришел ответ из «Максихауса», также молниеносно. Придется еще раз испытать характер на прочность в любимом «Максихаусе». Разумеется, нельзя вступать в одну реку дважды, я знакома с этим постулатом. Но мне почему-то именно сейчас срочно понадобились препятствия и барьеры. Надо взобраться на вершину жизни на той работе, в том месте, где начиналась моя карьера. Да и другого выхода у меня не было. Придется ломать характер. Я позвонила в «Максихаус» по указанному номеру телефона. Назвала свое имя.

– Розанова Анастасия Николаевна? – переспросил баритон.

Приятный мужской голос в телефонной трубке явно принадлежал кадровому военному, но уже бывшему в употреблении, баритон привык командовать. А в «Максихаусе» большие перемены. Даже кадры сменились. Новые люди, новые песни. Это и к лучшему, ведь бывший военный наверняка еще не знает, что меня совсем недавно уволили из «Макси». В связи с реконструкцией предприятия.

– Да, это я, – сказала я, стараясь представить, как звучит мой собственный голос в трубке, прижатой к уху кадровика.

Представить не удалось. Не успела сконцентрироваться.

– Подъезжайте к нам в два часа, успеете? – сказал баритон. Помолчал и добавил: – Сейчас везде пробки. Не проехать.

– И не пройти, – сказала я, – но я успею. Обязательно успею. Вы только меня дождитесь. Я приеду.

– Возьмите паспорт и трудовую книжку, – сказал кадровик, и трубка громко клацнула.

Бывший военный бросил ее на рычаг. Решительно и бесповоротно. Почему я решила, что этот мужчина является военным? Не знаю. Наверное, из-за решительного и командирского тона. Настоящий полковник. Такие мужчины словами не бросаются. Ни на ветер, ни против ветра. У меня даже глаза заблестели, а зеркало вмиг забликовало от радости. Неужели в моей жизни все наладилось? Я отринула лень, разбудила чувство собственного достоинства, приняла решение действовать, составила план, и все пошло как по маслу. Локомотив судьбы вовсю несется вперед, в будущее, летит по рельсам. Только ветер свистит в ушах. Ой, пусть-пусть свистит в ушах, лишь бы не в голове…

Через сорок минут я уже торчала возле «Максихауса». Нет. Не торчала, а легкомысленно пряталась за углом свежеоштукатуренного здания бизнес-центра. Боялась увидеть знакомые лица. И заодно испачкала куртку краской. Поплевала на ладошку, почистила. Не получилось. Осталось пятно. Придется нести в химчистку. Мысленно поругала себя. Не рассчитала время. Приехала на переговоры раньше положенного срока. Так спешила в «Максихаус», летела со всех ног, видимо, мало меня здесь унизили, и вот я примчалась на крыльях за очередной порцией страданий. Я посмотрела на часы. Четверть второго. Я присела на корточки. Надо набраться мужества и взглянуть правде в лицо, а что там творится внутри меня? Я очень хотела вернуться в этот дом. Очень. Ведь это была моя первая работа. Отсюда меня несправедливо уволили. Незаслуженно. Неправедно. Во мне кипел и бурлил юношеский максимализм. Я не стремилась к мести, нет, это не мое. Ненавижу месть как явление. Вендетта не для меня. Мне всего лишь хотелось восстановить справедливость. Я должна сама выбирать место работы. Двигаться наверх по служебной лестнице. Расти. Повышать квалификацию. Переходить и переводиться. Но это должен быть мой выбор. И ничей больше. Никто не сможет меня уволить, если я стану незаменимой в профессии. Именно в этом случае я приобрету значимость. И мне больше не придется принимать брачные предложения от обеспеченных мужчин. Девушки должны выходить замуж. Это закон. Но они должны любить своих избранников. Иначе замужества не получится. Останется лишь сплошной брак.

Но я обманывала себя. Весь трюк с резюме был задуман с одной целью – мне хотелось увидеть Горова. Любой ценой. Стыдное признание. Девушка не имеет права добиваться внимания мужчины. Чтобы окончательно не запутаться в сомнениях, я взглянула на часы и вскочила, будто меня ужалила гремучая змея. Откуда бы ей взяться в промозглом октябрьском Питере? Неоткуда. В Питере не водятся змеи, не приживаются. Но я подпрыгнула и заорала, ведь на часах было уже два часа. Без трех минут. Я опрометью помчалась в бизнес-центр. Сотрудники безопасности стояли навытяжку. Каменные солдаты. Зомби. Изваяния. Все лица незнакомые. «Максихаус» полностью обновился. Свежая краска на стенах, новые лица в здании, прочищенный ветер в кондиционерах. Приятно. Свежо. Бодрит. Охранник с мрачным взглядом долго вертел в руках мой паспорт, разглядывал фотографию, затем меня, долго сравнивал, сличал – вдруг это не мой документ. А я в ответ состроила серьезную мину. Получилось, вышло, мина сработала, наконец меня пропустили. А я так боялась. Будто преступница какая-то. Пришла на бывшую работу и требую справедливости. Я и требую, но мирным способом, и не бунтую, а резюмирую. Исключительно по Интернету. Молодой человек в униформе с вежливым видом проводил меня в отдел кадров. Отдел по работе с персоналиями, кажется, именно так мы называли этот злополучный коллектив. Но в офисе ни одного знакомого, даже «слона» не видно, и женщины нет, а за большим столом уютно расположился приятный баритон. Командный голос молчит и пристально всматривается в мое лицо, но баритон по телефону точно принадлежит ему и никому иному. Баритон вдруг расплылся в широкой улыбке, что явно означало – ничего криминального в моем лице не обнаружено. И это стало чудесным предзнаменованием. Я растянула губы в японское смирение. Сама покорность. Продвинутость. Легкая придурковатость. «Максихаус» не прогадает от такого мудрого кадра.

– Вы раньше работали в «Максихаусе»? – пророкотал баритон.

Черт. Он все знает, видимо, порылся на досуге в компьютере, нашел там старые списки уволенных сотрудников и сейчас прогонит меня. Я вновь попыталась вызвать на поверхность воображение, но оно крепко дремало на краю сознания. Не уйду. Я вежливо присела на стул, вопреки указаниям делового этикета. Сидящего человека сложнее выставить за дверь. Попробуйте сами. Убедитесь на опыте.

– Да, работала. Мне нравится «Максихаус». Здесь мой дом. У меня высокая квалификация. И меня устраивает зарплата в «Макси», – заикаясь, пробормотала я.

Воображение мгновенно проснулось, оно выскочило из закоулков и нарисовало картинку, яркую, пеструю, как лоскутное одеяло. Сейчас отставной полковник вызовет охранника, и тот с каменным выражением на лице выпроводит меня из здания бизнес-центра. Я плотнее прижала попу к стулу, почти вросла в него. Слилась воедино. Если и выпроводят меня, то заодно с мебелью. А казенное имущество необходимо беречь. Ведь все военные – люди чрезвычайно бережливые.

– Анастасия Николаевна, в нашей компании произошли структурные изменения, и руководство «Максихауса» категорически настроено против приема на работу бывших сотрудников. Но вы у нас классный специалист. «Красный» диплом. Ни одного замечания. Сплошные премии и поощрения. Вообще не понимаю, почему вас уволили, – все рокотал и рокотал приятный баритон.

Дивная музыка. Я наслаждалась звуками мужского голоса. Самый приятный голос на свете, пусть бы он говорил и говорил бесконечно, а я бы слушала и слушала, замирая от удовольствия, не в силах оторваться от стула.

– Я лично поговорю с Марком Александровичем Горовым по вашему вопросу, ведь структурные реформы компании – исключительно его идея. Если он даст согласие, вы снова будет работать в «Максихаусе». Кстати, а где ваши фотографии? – и тембр голоса неожиданно переменился.

Непорядок в строю, налицо отсутствие формы. Нарушены отдельные пункты устава. Приятные ноты баритона мгновенно сменились грозовыми раскатами.

– А у меня нет фотографий, я забыла сфотографироваться, – пролепетала я, теребя ремешок сумочки.

– Не знаю, вряд ли у меня что-нибудь выйдет, Марк Александрович Горов рассматривает документы будущих сотрудников только при наличии фотографий, – сказал кадровик и взглянул на меня с неприкрытым осуждением, будто я совершила неприличный поступок.

Вроде как пукнула. Или громко булькнула горлом. В общем, произвела на свет что-то очень антиобщественное. Слезы заструились по моему лицу, начисто смывая нарисованное японское смирение.

– Успокойтесь, не плачьте, я попытаюсь уладить дело без фотографий. Попытка – не пытка, – галантно пошутил отставник. – Посидите здесь, Анастасия Николаевна, а я схожу в приемную. Если Марк Александрович примет меня, я попробую решить ваш вопрос.

– А если не примет? – сказала я, обмирая от ужаса.

Одновременно я пыталась загнать воображение вглубь, подальше, пониже, потуже, чтобы оно вообще усохло. Яркие картинки с завидной периодичностью замелькали перед глазами. Воображение решило вволю оттянуться на рафинированной хозяйке.

– На нет и суда нет, – сказал отставник.

Старый вояка внимательно осмотрел стол. Не забыл ли чего? Пухлая папка с документами плотно прижата локтем к широкому боку. Я напряглась и загнала воображение в затылок, пусть посидит в темноте, отдохнет немного. Никакого волнения. Все просто. Бывший военный пытается заново сделать карьеру. Одна у него уже есть. Военная. Теперь дядьке необходимо заработать деловую репутацию в гражданской жизни. А я для полковника и есть та самая карьера. Кажется, я у него первая. Первый рабочий день. Первый кандидат на замещение вакантной должности. Отставник заметно волнуется. Забыл мой паспорт. А там есть фотография. Паспорт сиротливо притулился на краю стола. А военный уже вышел за дверь. Он спешил жить. Хотел взобраться на вершину жизни во второй раз. У нас были одинаковые желания. Только меня глодали сомнения. Наверное, полковник тоже сомневался, вряд ли ему удастся покорить горный пик, годы уже не те, боевой задор весь вышел, да и волосы поредели, но он скрывал душевные терзания за густым баритоном и бетонной внешностью.

В отделе больше никого не было. Столы, компьютеры, стулья, крохотный телевизор, чайник. Непременные атрибуты любого учреждения. Присутственное место. Казенная обстановка. Что же делает работу желанной, любимой, родной – собственное преодоление, духовный рост, становление личности? Мне пока неясны карьерные мотивы. Они находятся в оболочке, в пленке, прозрачной, но запаянной. Мне нужно раскрыть тайну. Сорвать обертку. Узнать, что находится там, внутри. И я плотнее прижалась к стулу. Сейчас произойдет непредвиденное. Если полковник не сможет убедить Горова – мне придется покинуть здание. Со стулом в охапке или без него – уже никому не будет интересно. Даже мне самой. За дверью послышался победный напев. Приятный баритон напевал что-то из репертуара Николая Расторгуева. Комбат, спецназ, для нас и вас. Над этими словами гордо возвышалась мужская удаль, вымпелом реяла гордость. Как маяк в бурном море. Как флагшток над зданием бизнес-центра. По этим торжествующим победным звукам я поняла, что полковник сумел убедить Марка Горова. И меня все-таки приняли на работу в «Максихаус». Я стану продавать строительные товары для дома и дачи. Бери – не хочу. Покупай – налетай. Разбирай. А то не достанется. Начальник отдела по продажам строительных материалов – это звучит гордо. Я даже подросла немного, взлетела к потолку вместе со стулом. Я уже не пыталась отлепиться от него, словно намертво приросла. Кадровик вошел в офис, высоко вздыбив над седым ежиком папку с документами.

– Анастасия Николаевна, поздравляю вас, Марк Александрович прислушался к моим доводам. Он согласился со мной. Ранее у вас не было замечаний, выговоров, прогулов. Вы достойно работали в нашей компании. Сейчас мы оформим вас менеджером по продажам, – зазвенел металлическими руладами полковничий баритон.

– А почему менеджером, а не начальником отдела? – сказала я, изнывая от желания отклеиться от стула.

Но он крепко прилип ко мне, не встать, не уйти, не покинуть помещение без посторонней помощи.

– Для начальника отдела вы возрастом не вышли, годочков вам маловато, Анастасия вы наша Николавна, – вовсю веселился кадровый военный.

И я мысленно порадовалась за него. У него получилось. Вышло. Состоялось. Первая победа на гражданском фронте. Начальный этап восхождения на горную вершину. Отставник одолел небольшую ступеньку, одну, не очень высокую, но удачно, легко, свободно.

– А как же с фотографиями? – сказала я, вливая ложку женского дегтя в мужской мед победы.

– А не понадобились ваши фотографии, мы с вами сейчас пойдем на собеседование к Денису Михайловичу Черникову, вот он вас и увидит живьем. После согласования с Горовым – это обязательная процедура для всех кандидатов, – наставительно сказал кадровик.

А я внутренне охнула. Только что благополучно прошла через первое испытание и тут же напоролась на второе, опасное, смертельное. Мне предстояло пройти через очередное унижение. Черников непременно обольет меня грязью. В глазах военного я выгляжу бедной птичкой, юной барышней, а Денис Михайлович представит меня этакой Мессалиной, способной в один момент разрушить слаженный годами бизнес строительных материалов. И для кадровика это представление станет ощутимой каплей яда. Первая победа на гражданском фронте обернется убийственным поражением. Бог с ним, с Черниковым, а военного спасать надо. От неминуемой смерти. Я медленно сползла со стула, на цыпочках подошла к столу. Преданно заглянула в глаза старого служаки.

– Простите, а я ведь не знаю вашего имени, – умильно улыбаясь, сказала я.

Обольстительная восточная отрешенность, сладкая нега в глазах – этот гремучий коктейль убивает мужчин одним выстрелом, наповал. Проверено. Гипотетически. Полковник медленно таял под моим взглядом, будто мороженое на солнце.

– Степан Федорович я, – сказал кадровик, окончательно истаяв под облаком задумчивого взора Анастасии Николаевны.

– Степан Федорович, если удачно прошло в первый раз, во второй дело может сорваться из-за фотографий. Глупость в общем-то, но нам с вами нужно соблюдать инструкции, – вовсю медоточила я, не забывая о сладком восточном облаке.

– Это точно, – растерялся кадровик, – глупость глупостью, а хорошее дело может полететь ко всем чертям. Слушайте, рядом с бизнес-центром есть фотоателье. Там есть непревзойденный мастер по снимкам, сбегайте, сфотографируйтесь, скажите, срочно требуется, а я пока отпечатаю приказ о назначении, – привычно распорядился старый полковник. – Я ведь неважно владею компьютерной техникой. Долго набираю буквы.

Он суетливо собрал листы бумаги и уселся за монитор. А я зажмурилась от удовольствия. Честное признание облегчает участь виновного. Полковник медленно печатает, и пока он набирает одним пальцем приказ о моем назначении, я буду позировать перед объективом. Также медленно. И у меня будут самые лучшие фотографии. Гораздо лучше, чем у моделей с мировым именем. А к Черникову мы придем позже, когда приказ будет готов к подписи. Я вовремя нажала стоп-сигнал. Придется научиться обходить острые углы. Кажется, первый угол обошла благополучно.

Фотоателье находилось недалеко от бизнес-центра. Не мигая я смотрела в объектив. В моих глазах отражались мучительные сомнения. Можно было найти другую работу. Там мне было бы спокойнее. Но я упрямо рвалась обратно, в прошлое. Я всегда хотела вернуться в «Максихаус». Назло себе, обстоятельствам, жизни. Нельзя выталкивать человека на улицу, если он этого не заслуживает. Но все мои бунтарские помыслы были основательно забыты. Ведь сейчас я стремилась к одному Марку Горову. Я вернулась в «Максихаус» из-за него и ради него, я хотела видеть Горова каждый день, встречаться у входа в здание, находиться рядом с ним на совещаниях, лишь бы дышать с возлюбленным одним воздухом. Жить с ним в одном мире. Иметь общие интересы. И я больше не боялась Черникова. Я слишком хорошо его изучила. И легко могла обойти. Так рыбацкая лодка плавно минует боевой крейсер, едва завидев дымные трубы на горизонте. Время стремительно бежало, оно торопилось, спешило, будто боялось опоздать на поезд. Стрелка нервно подпрыгивала, проскакивая деления, напоминая своим бегом о скоротечности бытия. Фотограф вынес снимки. И впрямь, непревзойденный мастер. Полковник был прав. На меня смотрела красивая незнакомка с задумчивым отстраненным взглядом, слишком слабая, слишком хрупкая. Это была не я, а какая-то другая девушка, немного несчастная, тоскующая. Нет. Это не я.

– Это же не я, – сказала я фотографу.

– Как это не вы? – обиделся мастер.

Он ждал похвалы. Мастер старался. Моделировал искусство. А я опустила на землю его профессиональное мастерство, не оценила по достоинству высокую квалификацию. Фотограф сделал мое лицо чужим. Превратил меня в модель. Такое иногда случается. Изнутри я видела себя иначе. Значительно хуже качеством. А мастер увидел мое лицо по-другому. И в этом лице не было силы, оно было чересчур тонким и одухотворенным. С таким лицом никто не купит у меня строительные товары. Я проторгуюсь. И маме придется брать кредит в банке. Не допущу подобной жестокости, изменю собственные внутренности. Переделаю себя.

– Она совсем не похожа на меня, извините, пожалуйста, – пробормотала я.

Прижав пакет с фотографиями к груди, я прошла мимо охраны. Меня не остановили. Я была своей в обновленном «Максихаусе». Меня уже знали в лицо. И это обстоятельство окрыляло, придавало уверенности. Степан Федорович нетерпеливо постукивал крючковатыми пальцами по столешнице. Выбивал любимую мелодию. Я прислушалась. Комбат, спецназ, для нас и вас.

– Степан Федорович, все готово, я принесла вам фотографии, – сказала я, обрывая мелодию на середине ноты.

Кадровик вытащил фотографии, посмотрел, полюбовался.

– Красивая вы девушка, Анастасия Николаевна, – сказал полковник, – но вы опоздали. Посмотрите на часы.

На часах было пять. Зря проторчала столько времени у фотографа. Прозевала момент. Воображение срочно вылезло из норки. Но я прогнала пестрые картинки прочь. Не до абстракций тут. Жизнь, можно сказать, решается.

– Фотограф провозился, – сказала я, проклиная себя за опрометчивость.

В кои-то веки мне повезло, а я упустила свой шанс по собственной глупости. Сейчас меня выведут из «Макси» под белы рученьки. В который раз.

– Денис Михайлович уже уехал. Но вы не расстраивайтесь, я все же успел переговорить с ним на бегу. И Денис Михайлович разрешил мне оформить приказом ряд бывших сотрудников компании, в том числе и вас, Анастасия Николаевна, – полковник удовлетворенно потирал руки.

Я присела на родной стул. Теперь все в этой компании стало родным и близким. Столы, стулья, компьютеры и даже электрический чайник. А офисная обстановка была милее родного дома. Уютно-то как…

– А вы назвали Черникову мою фамилию? – зачем-то сказала я.

Я уже знала ответ на свой вопрос. А спросила старого полковника из вредности. Для подтверждения гипотезы.

– Не успел, Анастасия Николаевна, но это не страшно. Черников подписал приказ, и вы прошли в общем списке. Денис Михайлович и Марк Александрович доверяют мне, я ведь пришел в компанию из органов, – сказал полковник и многозначительно подмигнул, кивнув головой в потолок.

Как будто эти самые органы расположились на небесах. Прямо под боком у господа бога. Но мне было все равно, где они расположились. Я ликовала. Ведь мной только что одержана первая победа. У меня теперь есть высокооплачиваемая работа. Справедливость восстановлена. И неважно, каким способом я реконструировала утраченное положение – хитростью, лукавством, легкой ложью. Важен результат. Старый полковник будто прочитал мои мысли.

– Важен результат, Анастасия Николаевна, – сказал Степан Федорович, – теперь нужно доказать свою значимость.

Эти слова полковник говорил не мне, а самому себе. Он проговаривал мысли вслух, чтобы озвучить собственные потаенные думки и убедиться в своей правоте. И я согласилась с ним. Мы должны доказать собственную значимость. Неожиданно эмоции переполнили меня. Я вдруг бросилась Степану Федоровичу на шею, прижалась к нему всем телом, задохнувшись от счастья. Если бы не он, не видать мне мировой справедливости как своих ушей. Отставник непроизвольно восстановил прежнее положение. Он расставил фигуры по своим местам. Игра началась. Степан Федорович осторожно поставил меня на пол, как куклу. Смахнул скупую слезу. Сентиментальный кадровик мне попался. Втянул меня в игру. По моему страстному желанию. Странная игра, забавная, но она мне жутко нравилась, игра воодушевляла меня, будоражила, волновала. Ведь я находилась в одном здании с Марком Горовым. И этого было достаточно для счастья.

Глава 2

Ни в этот день, ни на следующий я так и не увидела Марка Горова и ничего о нем не слышала. Никто не произносил высокое имя вслух, будто вовсе не было на свете этого страшного человека. И Черников до сих пор не располагал сведениями о моих коварных проделках. До увольнения мое рабочее место располагалось на втором этаже. Я тихо корпела над переводами в присутствии шумной компании модераторов. И мы издевались над хозяевами компании как умели, шутили над ними, не скрывая своих эмоций. Пользовались разными непотребными словечками. Теперь все изменилось. Никто не обсуждал достоинства и недостатки хозяев. В офисе царило неизбывное молчание. Новые сотрудники всяческими способами доказывали лояльность и преданность делу строительных материалов. Кроме модераторов и меня в тесный офис заселилась группа менеджеров, из новых, свежих. Народу много, а поговорить не с кем, и от напряженного молчания можно устать больше, чем от болтовни. Накануне я позвонила Ирке Акимовой. Она квасилась в декретном отпуске по уходу за ребенком и утомилась от бездействия. Ирка тоже попала под сокращение, совершенно случайно, затем ее восстановили, разумеется, по просьбе районного собеса. Ирка туда кляузу отправила. По этой же слезной жалобе вновь приняли на работу в «Максихаус» Иркиного мужа Колю. Его уволили из «Хауса» раньше всех по желанию Черникова, а обратно приняли Колю вопреки воле Дениса Михайловича. Получился коллапс.

– Настя, не знаю, как дальше пойдет дело, – шипела Ирка мне в ухо.

– Ир, говори нормально, а, – сказала я, втискивая трубку в плечо.

– Не могу, Коля подслушивает, ругаться будет, – вовсю изгалялась Ирка, – я так боюсь за него. Настя, а как тебя-то в приказ пропустили? Ведь Черников тебя в унитаз спустит, вот увидишь. Он еще ничего не знает?

– Нет, не знает, а в приказе я была в общем списке, он подписал его не глядя, – сказала я, покачивая ногой.

Я сидела на столе, разглядывая свое отражение в оконном стекле. По стеклам струилась вода. Водопад. Опять дождь, стучится в окно, настырный, наверное, в гости просится.

– А почему? – сказала Ирка.

Подруга недоумевала: неужели церберские порядки ушли в прошлое и в «Макси» наступил мир и покой? Надолго ли?

– У них новый кадровик, он из органов, они ему доверяют, – сказала я, отворачиваясь от собственного отражения и наглого дождя.

И дождь за окном, и отражение в нем мне категорически не нравились. Впервые я совершила подлость. Обманула двух мужчин. Трех. Но не больше. Да кто же будет считать обманутых мужчин, их на свете много, гораздо больше, чем обманутых вкладчиков.

– Тебе, Настя, повезло, крупно повезло, но Черников с тобой еще разберется, смотри берегись, мало тебе не покажется, – грозилась Ирка.

Тоже мне, Кассандра нашлась, многодетная и кормящая.

– Ир, ты меня не пугай на ночь глядя, а то мне сны дурные будут сниться, – сказала я, нисколько не боясь предстоящей встречи с Черниковым.

Мой челн легко научился обходить воронки и водовороты, плавно и незаметно. А вот как мне встретиться с Марком Горовым? Хотя бы на мгновение, на секунду его взгляд выловить. Мне было бы достаточно этой малости.

– А я тебя не пугаю, а предупреждаю. На то подруги и существуют, чтобы вовремя предупредить об опасности. Настя, а знаешь, что они с моим Колей сделали? – сказала Ирка, а я задумалась.

Что могли сделать владельцы компании с этим громадным и ленивым увальнем? Черников вынужден был восстановить Колю на работе по настоятельной просьбе собеса. И для Иркиного мужа не самая лучшая перспектива развернулась в связи с восстановлением, лучше бы уж он на диване валялся. До скончания века.

– Ну что они с Колей могли сделать – замочили, расчленили, замуровали в бетонную плиту и вмонтировали ее в недостроенный дом? – сказала я, страшась собственного не в меру разыгравшегося воображения.

И сериалы не смотрю, телевизор вообще не включаю, а в голове сплошные чернушки.

– Настя, ты дура, зачем говоришь такие слова? Ты же филолог по образованию, – заорала Акимова.

Ирка всегда напоминает мне о высоком и нравственном. О моем языковом образовании. И правильно делает. В первой битве за жизнь за бортом осталась кое-какая романтическая шелуха, пришлось содрать с себя лишнее. Кусками, слоями, клочьями слезала с меня девичья наивность. Из-под ошметков проглядывала новая кожа, гладкая, блестящая, сияющая. Крепкая и прочная, как у слона.

– Проехали мое филологическое образование, так что они сделали с твоим мужем, Ирина? – твердым и непреклонным тоном сказала я.

Голос зазвенел, как булатная сталь. Иначе Акимову ничем не остановить. Словесный поток обрушится мне на голову. И раздавит ловкий, но утлый челнок.

– Черников отправил моего Колю в Челябинск, в ссылку-у-у, – волчицей завыла Акимова.

– И что ты воешь, дурочка, там же командировочные большие, двойные, между прочим, и ты отдохнешь от Коли, соскучишься, в конце концов, не убили же они его и не отравили, – я сделала робкую попытку успокоить нежное Иркино сердце.

Но любящее сердце Акимовой выпрыгивало из обширной грудной клетки. Оно рвалось вслед за любимым мужем, туда, далеко, в Челябинск.

– Командировка непрерывная, на шесть месяцев, Коля будет сидеть безвылазно в этом паршивом Челябинске, ему даже на выходные нельзя отлучаться, – еще горше завыла Ирка.

Мне стало жаль подругу. Ирка Акимова – ранимое и тонкое существо, несмотря на пышные формы. Она нежно и преданно любит своего мужа Колю. А Коля отвечает ей тем же, теми же словами любит Ирину. У них хорошая семья. Есть двое младенцев, и оба уже кормильцы, между прочим. Еще недавно Ирка с Колей сидели без работы и всей семьей без зазрения совести питались детским пособием. И вот на семью обрушилась новая напасть, ненаглядного Колю отправили в ссылку. В Челябинск. На полгода. С ума сойти можно. А Ирке нельзя никуда сходить, даже с ума. Категорически нельзя, у нее же на руках двое детей, муж и свекровь. И все четверо равны по интеллекту, один к одному – малолетние дети.

– Ир, ну ты же ничего не можешь изменить, или можешь? – огорошила я Ирку, бабахнула прямо по темечку.

– Не могу, – промычала Акимова, заливаясь слезами, – не могу.

«Де богху, дэ богху», – со всхлипами доносилось из трубки. С трудом можно было перевести эти странные звуки в доступные слова. В этом месте мне пригодилась профессия переводчицы. Хотя бы в общении с подругой проявилась высшая квалификация. Умеет Акимова сделать из жизни великую трагедию. Прямо как Уильям Шекспир.

– Тогда не реви, если ничего изменить не можешь, а то у тебя молоко пропадет, – сказала я.

– Уже пропало, – пробасила Акимова.

У моей подруги вдруг образовался приятный баритон. Может, она родственница Степана Федоровича?

– И не баси, лучше дай совет, как жить дальше, – рассмеялась я.

Акимова немедленно прекратила рев, сменив пластинку. И с легким возбуждением приступила к любимому занятию. Ирина обожает учить всех жизни. И сразу пропал человек. Семинар растянется на неделю. На долгие годы. И тогда сиди и слушай, а лучше – записывай. Мелким почерком.

– Не знаю, Настя, зачем ты влезла в ярмо, это мне деваться некуда, семья на шее, а ты могла бы себе работу и в другом месте найти, по душе, по образованию, – ласково увещевала меня подруга. – В «Максихаусе» всем заправляет Черников, а все свои нехорошие делишки сваливает на Горова. А тот все время в разъездах. Ему бумагу подсунут, он и подпишет не читая.

Акимова бубнила и бубнила, а я злилась на нее. Разве можно научить жить? Оказывается, Акимова все знала про Черникова и Горова. Плутовка давно вычислила, кто из них является кем. А я скрывала от Ирки истинное положение дел, считая, что могу причинить боль любимой подруге, если расскажу про интриги Черникова, ведь именно по его требованию уволили Колю. Но никакой душевной травмы у подруги не наблюдалось. Акимова сама во всем разобралась, применила тактический ход и одержала победу. Ирка всегда была уверена, что из двух законченных злодеев можно выбрать одного, более подходящего, – цинично, но факт. Плутовка под внешностью простушки. Но я не могу рассказать Акимовой, что мне случайно встретился Марк Горов и он совсем не чудовище и абсолютно не похож на монстра. Завзятый злодей с клеймом в обществе не является злодеем для меня лично. А незадолго перед этим Марк Горов приснился мне. И я полюбила его загодя, заранее, еще не зная, что он существует в реальности. Ведь в реальности Марк Горов присутствует как символ лукавства и обмана. Но почему-то во сне он представляется мне прекрасным незнакомцем. Вот как я могу объяснить все эти несоответствия моей зареванной, озабоченной семейными проблемами подруге? Ирка все равно ничего не поймет. Закручинится, опечалится от моего рассказа, будет стенать и плакать. И невинные младенцы останутся без материнского присмотра. И я прикусила язычок. А ведь звонила Акимовой, чтобы поделиться своими радостями и горестями. Но они непонятны обычным людям. У всех есть собственные проблемы. Неразрешимые. Сложные. А у меня нет проблем. Ведь я другая. И я могу найти другую работу. Легко. Могу уволиться по собственному желанию. Тоже легко.

– Ир, я могу уволиться из «Хауса» по собственному желанию, легко, в любой момент, – сказала я, останавливая бурный поток советов.

Акимова притихла. Она встретила отпор. Неожиданный и решительный. Ирка не знала, что в жизни существуют и иные правила, заметно отличающиеся от обычных, а иногда разыгрываются странные игры. Акимова привыкла жить в простом мире, обыкновенном, лишенном ярких красок и мазков. Я выбрала другую дорогу, трудную, каменистую, но она мне нравилась. И это была моя дорога.

– Ир, ты давай не скучай, звони, – сказала я.

– И ты мне звони, не забывай, – с трагическим всхлипом прошептала Акимова.

Мы словно прощались навеки. Только что закончился короткий этап жизни, уже начинался следующий, и в этом отрезке пути наши дороги расходились. Каждая отправилась в будущее по своей тропинке. Я всплакнула, зная, что на другом конце города горько рыдала моя подруга. С Иркой было весело, легко, беззаботно. Потом она вышла замуж, родила двоих ребятишек, остепенилась. А я осталась певчей птичкой, порхающей с ветки на ветку в сказочных сновидениях. Люди разные нужны. Люди разные важны. Всем найдется место на этой земле. И я уснула, и мне приснился мой сладкий сон, странный и чудесный, сказочный. И в нем я нашла моего Марка Горова, живого, реального, и он совсем не был похож на злодея с клеймом.

В компании «Максихаус» усиленно внедрялся режим экономии. Свежеиспеченных модераторов изрядно потеснили. В небольшом офисе кучно расположились менеджеры по продажам, и все менеджеры были представлены исключительно девушками. И ни одного юноши-менеджера. Странно. Суровые реалии превратили современный менеджмент в сугубо женскую профессию. В офисе благополучно пребывали восемнадцать человек вместе с вещами и девушками. Работать совсем невозможно, людской энергообмен настойчиво вмешивался в производственную сутолоку. Приглушенный шум постепенно нарастал, угрожая превратиться в набат, и тут же затихал, видимо, мгновенно срабатывала показная лояльность. Сотрудники испуганно переглядывались: вдруг они случайно нарушили офисный этикет? Нет, не нарушили. И сразу все устраивалось, народ успокаивался, принимался за работу с новой энергией, а напряженный гул вновь нарастал, затем затихал, напоминая океан перед бурей. В мои обязанности менеджера по продажам входило увеличение прибыли компании, а прибыль неустанно качалась из тугого кошелька клиента, пресловутый же кошелек напоминал нефтяную скважину без ограничения срока действия. В общем, у меня появилось вполне любопытное занятие, творческое, индивидуальное, и я могла искать клиентов с тугими кошельками хоть на дне морском. Хоть в космосе. Неважно – где, но в конце квартала должна была доказать собственную значимость. Никогда и ничем я прежде не торговала. Никаких клиентов не искала. О чужих кошельках не помышляла. И как я все это буду делать – пока не имела представления. Я ломала голову, как добыть недостающие проценты увеличения продаж. Думала, размышляла, наблюдала за остальными сотрудниками. Даже подглядывала за ними, исподтишка, разумеется. Я хотела бы заниматься проведением выставок, но этим важным делом уже занимались другие девушки. Они все были «блатными», то есть их приняли в «Максихаус» по знакомству, по чьей-то высокой рекомендации. Но никто не признавался в близком родстве с Горовым и Черниковым. Неужели эти девушки являлись родными сестрами хозяев? Вряд ли. Столько сестер не прокормить. Никакого кошелька не хватит, даже братского.

Я переводила мысли в другой режим, пытаясь выжать из мозга хоть какую-нибудь идею, к примеру, доверили бы мне выставочную деятельность, вот бы славно было. Все выставки проходят, по обыкновению, в спортивном комплексе, на стадионах, в Манеже, и тогда культурную программу задавала бы я. Сама себе. Я мечтала, воспаряя в мыслях до небес, но мне активно мешали девушки. При этом они загадочно молчали, а я все пыталась разгадать тайну возникновения девушек… Моему мыслительному процессу мешали также модераторы, они все время приглушенно шумели. Нет, не так. Они не то чтобы шумели, нет, модераторы вообще вели себя странно, будто они являлись заговорщиками. Психологи и консультанты всех мастей и рангов придумывали разные фокус-группы, и модераторы реализовывали самые фантастические проекты. И делали это втайне от менеджеров. Словно мы могли настучать вездесущим органам о странных ловушках и устройствах, посредством которых модераторы всячески досаждали конкурентам. Да что там досаждали, они вредили конкурентам, выворачивали их наизнанку, превращая жизнь и бизнес в театр абсурда. Смотрела-смотрела я на своих коллег и поняла, что мои философские размышления ни к чему хорошему не приведут. Пусть модераторы живут себе в своем изломанном мире, а девушки являются родственницами абсолютно всех управляющих компанией. Мне до них нет никакого дела. У меня ведь есть свои обязанности. Долги. Обязательства. В первую очередь я должна научиться новой профессии, чтобы достойно предъявить себя обществу. В частности Марку Горову. Но как это сделать? Ведь все эти люди, все восемнадцать человек, тоже наблюдают за мной, исподтишка, как и я за ними, стерегут каждый мой шаг, прислушиваются к телефонным разговорам. Но мне никто не звонит. Единственный телефон на весь офис, но и он пока молчит. Если кому нужно поговорить – выходит в коридор, чтобы никто не подслушал. А мне лично не до шпионских страстей. Меня впереди ждет блестящая карьера. Когда-нибудь меня изберут председателем правления совета директоров компании «Максихаус». Эх, кто бы меня научил сначала разбираться в тонкостях торговли, но нет рядом со мной такого человека. Вот Ирка Акимова может научить жизни. Это да. Это она умеет. Легко и непринужденно. А вот научить, как сбывать строительные товары, заманивать лохов, опустошать кошельки клиентов – уже не по ее части. Она сама едва справлялась со своими менеджерскими обязанностями до рождения младенцев. А вот Иркин муж Коля отлично умеет продавать, он все готов продать, даже родную жену с детьми. И так продаст, так убедит клиента, что тот по ночам будет звонить и благодарить Колю за ценное приобретение. Но это завидное качество Иркин муж отвез в город Челябинск. И сидит теперь на постоянно действующей выставке «Максихауса» безвылазно, без выходных, отпусков, с девяти утра до девяти вечера. В бизнес-центре у меня никого нет из своих. Степан Федорович не в счет. Полковник в искусстве торговли совсем не «копенгаген». Марка Горова вообще не вижу. И не слышу. Никто не знает о нем ничего. К тому же в постижении хитрой науки торговли Марк Горов мне не помощник. Человек-загадка. Код доступа зашифрован. И зачем я тайно проникла в «Макси», ловко внедрилась в ряды торгового люда, ведь это впустую потраченное время. И торговать не умею. И с Горовым пути-дороги никак не сходятся.

– Настя, тут вас спрашивают, – какой-то юноша из модераторов протянул мне трубку городского телефона.

Может, клиенты сами меня разыскали, пока я предавалась горестным размышлениям? Догадались, что человек заживо пропадает. Интуиция подсказала.

– Настя, дочка, как ты? – сказала мама.

А у меня упало сердце, прямо на пол упало и разбилось. Вдребезги. Мама умеет угадывать мое настроение по голосу, по умолчанию, по интонации. Угадала. Теперь будет страдать. Я тяжело вздохнула.

– Мам, все в порядке, я не могу разговаривать, у нас один телефон на всех, – сердито буркнула я.

– Уходи ты из этого «Хауса», нечего тебе там делать, пропадешь ты там, – в сердцах вскрикнула мама.

– Ма-ам, – протянула я, предупреждая своей интонацией, что сейчас брошу трубку. Закричу, вспылю, мысленно, разумеется. Вслух ничего такого в офисе не допускается. Негласный устав действует.

– Вечером поговорим, – сказала мама.

И она пропала. А я знала, что мама сейчас сделала, она сама бросила трубку, закричала и вспылила. На другом конце города. Там мои желания исполнились. Я осторожно положила трубку на стол. Так дело не пойдет. Степан Федорович мечтает о преодолении уже второй вершины, а я до сих пор не могу перешагнуть первую. Нельзя распускать нервы. Нельзя. Надо действовать. Я развернула органайзер. Полистала страницы. И план есть. И потенциальные клиенты имеются. Предыдущим вечером я изрядно пошерстила Интернет, пошуровала в его потаенных углах шустрой мышью в поисках клиентов. И нашла разных заказчиков. Переписала номера телефонов, факсов, имейлов, а в отдельную графу внесла фамилии, имена, должности. Все есть. А сейчас не могу перешагнуть через себя. Не могу заставить себя сделать первый звонок. Это так трудно. Ведь я должна убедить незнакомых мне людей ни с того ни с сего приобрести строительные товары компании «Максихаус». Не представляю, какими методами возможно воздействовать на сознание людей, не помышлявших до сих пор о приобретении строительных материалов. Проверю почту. Пусто. На мои письма никто не ответил. Я подавила судорожный вздох. Карьеру можно считать завершенной. Все кончено. Пойду к Степану Федоровичу. Немедленно. И напишу заявление об уходе. И вдруг я испугалась. Нельзя сдаваться. Нельзя. Так можно проиграть в странной игре под названием «жизнь». Ведь я не хочу жить так, как живет Ира Акимова, Вера, Черников. Не хочу. Значит, я должна бороться. Здесь, в «Максихаусе», мой дом. И пусть он наполнен чужими людьми. Пусть. Моя задача превратить этих людей в родственников. В сестер и братьев. Надо поставить себя так, чтобы эти люди полюбили меня. Сроднились со мной. Они и сами всего боятся. Боятся, что не справятся, боятся, что их уволят по сокращению, боятся, что проклятые проценты не вырастут. Всего боятся. В офисе поселился страх. Энергетический сгусток отчаяния витает в воздухе. Надо сорвать завесу молчания. Изорвать ее в клочья. Разодрать на мелкие кусочки. И тогда в офисе зазвучит смех, появится надежда, прилетит на крыльях успех. Всем нужен успех. Он жизненно необходим. Мне, вот этой девушке, юноше, всем.

– Братья и сестры, кто желает пообедать? – громко провозгласила я.

Но никто не откликнулся на мой призыв. Присутствующие испуганно прижались к мониторам, почти втиснулись в экраны, будто вдруг возжаждали немедленно переместиться в виртуальный мир.

– Пойдемте пообедаем, здесь рядом есть кафе, вдруг после обеда свежие мысли появятся, – сказала я и мило улыбнулась красивому юноше.

Красавец стоял с телефонной трубкой в руке. И не знал, как ему поступить. Стоять дальше, изображая каменного истукана, или пойти со мной. Победила дружба. Юноша положил наконец трубку на рычаг и схватился за куртку. И в офисе повеяло свободой. Все вдруг зашевелились, разминая закостеневшие от долгого сидения за компьютером конечности, принялись потирать шейные позвонки, тереть виски, щуриться… Кто-то взялся за пальто, кто-то уронил вешалку. Повеяло жизнью. Свободой. Надеждой. Чудесный аромат. Вкусный запах.

– Я – Настя, а вы? – сказала я, продолжая улыбаться красивому юноше.

– Алексей, – сказал юноша.

Симпатичный парень, почти мачо. Синеглазый брюнет, мускулистый, поджарый, высокий, с косой. Мой сверстник. Двадцать пять. Плюс-минус. Мы вышли из офиса и медленно направились к выходу. У Алексея явно затекли ноги. Я подлаживалась к его слегка косолапой походке. Возле вертушки возникла небольшая заминка. Охранник бросил мимолетный взгляд в монитор видеокамеры и опрометью выскочил из тамбура. Загородил проход своей широкой спиной. А спина у него будто бетонная плита. Я улыбнулась. Что это с ним, с дуба рухнул, не иначе. В воздухе повеяло тревогой и опасностью. В здание бизнес-центра влетел, словно ястреб, какой-то мужчина. Охранник вытянулся в струнку, всем своим видом выказывая почет и уважение. А я задохнулась от восторга. Передо мной стоял Марк Горов. Возлюбленный мой. Он резко застопорил стремительный полет, остановился у вертушки и посмотрел на меня.

– Мы с вами где-то встречались, – пошутил Горов.

Ладно, пошутил к месту, он все делает толково. Горов не видел других, только меня, одну во всем мире, и никого больше. Я засмеялась. Это было и впрямь смешно. Это было здорово. Я смеялась. И ничего не боялась. Мне не было страшно.

– Было дело – однажды на помойке, – сказала я.

– Я помню, у меня отличная память, а вы – Аленушка, – сказал Марк Горов и протянул мне руку.

Я вздрогнула, попятилась. Знакомая рука, я столько раз касалась ее во сне, изучила все складочки и морщинки… Если прикоснусь сейчас к руке Горова, сразу умру на месте, тут, у вертушки, прямо на глазах изумленного охранника и не менее изумленного Алексея.

– Понятно, – со значением произнес Горов, непринужденно убрал руку и добавил: – А вы у нас работаете?

– Д-да, – сказала я, – менеджером по продажам.

– Отлично, – восхищенно выдохнул Марк Горов и улетел.

Ястреб. Коршун. Сокол. Нет. Горов был орлом. Тоже нет. Горов был Горовым. Он не ходил – летал. Стремительно, молниеносно, внезапно. Таким я его знала во сне. Таким он был в реальности.

– Настя, что с тобой? – спросил Алексей и тронул меня за рукав. – Ты бледная как смерть. Тебе плохо?

– Нет, мне не плохо, совсем не плохо, мне очень хорошо, слишком хорошо, понимаешь, Алешка. – Я прижалась к груди Алексея, схватила его за шею и поцеловала.

А охранник почти потерял сознание. Он никогда не видел такого зрелища. Ничего, еще не такое покажем.

– Алешка, мы еще такое покажем… – я заливалась смехом, будто колокольчик.

– Кому покажем, что покажем? – сказал Алексей, слегка отстраняя меня от груди.

А я почувствовала холодное неприятие. Меня отторгал от себя мужчина. Ему не нравилось мое родственное касание. Отторжение неприятно просквозило по телу и исчезло. Я весело стукнула Алексея по спине.

– Алексей, мы поднимем проценты продаж на недосягаемую высоту, пропустите нас, не видите, что ли, менеджеры идут, – сказала я, кивая охраннику.

Тот совершенно остолбенел. И пропустил. Вертушка лукаво подмигнула зеленым глазом и звонко щелкнула, открывая проход. Ей тоже было весело.

Мы славно пообедали в кафе. Недорого. Мне больше всего понравились цены. Качество пищи меня не интересовало. Нужно было экономить. Я до сих пор сидела на маминых запасах. Свои деньги я пока не заработала. Алексей красиво ел, красиво сидел. Все в нем было красиво, но как-то уж очень красиво. Чересчур. До тошноты. Но я любила его, любила весь мир. В душе пели птицы, звучала музыка, слышались песни любимых исполнителей. Настоящая какофония счастья.

– Алексей, я уже поела, оставайся, доедай спокойно, а я побежала, спешу, извини.

Я оставила сослуживца красиво доедать бифштекс, а сама помчалась искать клиентов. Я перешагнула через себя. Мне уже нетрудно было разговаривать по телефону. Барьер сопротивления остался позади. Встреча с Марком Горовым оказалась астральной. Она помогла мне переступить черту, отделяющую меня от остальных людей. Через сорок минут я уже весело болтала по телефону с неизвестными мне людьми. Убеждала, уговаривала, расхваливала, раскрашивала, будто занималась этим всю свою жизнь. Весь офис смотрел на меня удивленными глазами. Наверное, коллеги думали, что видят перед собой опытного и знающего менеджера. И никто из новых сотрудников не мог предположить, что еще день назад я боялась набрать номер, чтобы позвонить маме, подругам, друзьям. Меня изначально пугала мысль: а что мне скажут там, на другом конце провода, какое у них настроение, состояние духа? А вдруг меня не захотят слышать, слушать, внимать мне, изнутри точила мысль: а вдруг кто-нибудь рассердится и обругает невзначай? Но эта мысль ушла, улетучилась, испарилась. Больше меня не беспокоили подобные глупости. За оставшуюся половину дня я заключила два договора. Попались вполне дружелюбные и выгодные клиенты. Они весело и легко расстались с содержимым кошельков. Я в плане сделала пометку – заключать каждый рабочий день по четыре договора. И ни договором меньше.

Прошла неделя. Боевой настрой не пропал. Наоборот, у меня заметно прибавилось энергии, откуда-то появились силы, мне хотелось петь, жить, любить. Хотелось поделиться своей тайной. С кем-нибудь. Хотя бы с мамой.

– Мам, послушай, я недавно встретила Марка Горова, прямо у входа, для меня это великое счастье, – сказала я, вертясь перед зеркалом.

Мама привезла мне новую блузку. Подарок. Без повода. С тех пор, как я перешла на собственное довольствие, маме некуда приложить неистраченные силы, и она принялась наряжать меня. Если исчезает необходимость подкармливать трудоспособного ребенка, тогда нужно его одевать. И чтобы нарядно было, красиво, дорого. На сей раз мама явно перестаралась. Материнский инстинкт здорово зашкалило, мне досталась слишком дорогая вещь. Явно не по маминому карману.

– Мам, зачем ты покупаешь такие дорогие вещи? Это же Черутти, причем из «Бабочки», – сказала я, оглядываясь на мать.

Мама сидела на диване, наблюдая за мной, она не отрывала от меня внимательного изучающего взгляда, будто видела что-то, чего не видела я. И не могла видеть.

– Настя, а чему ты радуешься, что-то я не пойму тебя, – сказала мама. – Этот ужасный Горов уволил тебя, всех сотрудников, он же выбросил людей на улицу. Оставил без куска хлеба. Унизил человеческое достоинство. Это чудовище, а не человек. Чему ты радуешься, не понимаю, о каком великом счастье может идти речь?

– Мам, Марк Горов – не чудовище. И не монстр. Всех увольняет Денис Черников, а стрелки переводит на Горова. Делает из него злодея. Это же бизнес. Жестокие законы. Мам, помнишь тот день, когда я уезжала в Москву? Так вот, мне в поезде ночью приснился сон. Я увидела во сне незнакомого мужчину и полюбила его. А потом встретила его. Во дворе. Случайно. Это был Марк Горов.

И я замолчала, натолкнувшись на тяжелый взгляд матери. Она пристально смотрела мне в глаза, слишком пристально.

– Мам, да не смотри ты так, я у тебя нормальная, не сумасшедшая, вполне адекватная. Но мне приснился сон, и во сне я увидела Марка Горова, а потом я его полюбила, – я бросилась к матери и прильнула к ней, пытаясь согреться и согреть.

Но мама холодно отстранилась от меня, совсем как Алексей предыдущим днем.

– Товарищ дочь, – сказала мама металлическим тоном.

Словом «товарищ» мама хотела подчеркнуть свое и мое пролетарское прошлое: дескать, все вещие сны из области мистики, они не имеют к человеческой жизни никакого отношения.

– Товарищ дочь, выкинь из головы разную чепуху. Ты должна уволиться из «Максихауса». Завтра же. Это мое последнее слово. Или я тебе больше не мать.

– Мам, да ты с ума сошла, зачем ты так со мной разговариваешь? – сказала я.

Я даже растерялась. Не ожидала такой реакции от матери на мои успехи, на мою надежду, на мою любовь. А мама уже собиралась, она суетливо копошилась в шкафу, возясь с непослушной вешалкой.

– Да я пошутила, мама, – сказала я, взывая к материнскому сердцу, – никого я не люблю. И снов никаких не вижу. И с Горовым ни разу не встречалась. Я пошутила, успокойся. Я нормальная, вменяемая. Посмотри на меня еще разочек. Ну, родная моя…

– Вижу, какая ты нормальная, вижу, какая адекватная, – проворчала мама, – жизни совсем не знаешь. Настя, ты у меня такая тонкая, ранимая, хрупкая. Горов тебя сломает, скрутит в бараний рог. Ты не выдержишь этого человека. Он раздавит тебя. Уходи из этого «Хауса», будь он проклят. Прошу тебя.

– Мама-мама-мама, что ты такое говоришь, как тебе не стыдно, – сказала я, повышая голос на два тона.

– Нет, это тебе должно быть стыдно, – возразила мама. – Мне жаль вас, Анастасия Николаевна.

И мама ушла, оставив меня в раздраенных чувствах. Почему-то мама не хочет, чтобы дочь повзрослела. Не хочет. Наверное, боится одиночества. О моей ранимости и хрупкости упрямо твердит, но это неправда, я отлично ощущаю себя в окружающем мире. Он мне не противен. И я ему не отвратительна. Однажды моя знакомая пришла на встречу в темных очках.

– Темно же, ты ничего не видишь, сними очки, – сказала я.

– Не могу видеть окружающий мир, – возразила знакомая.

– А ему до тебя нет никакого дела, – вполне резонно заметила я.

И знакомая согласилась. После некоторого раздумья она все-таки сняла очки. А мне хорошо в этом мире в отличие от моей знакомой. Иногда бывает одиноко, беспокойно, сумрачно. Иногда. Но все кончается на этом свете. И сумрак проходит, и беспокойство. И в одиночестве можно отлично устроиться. А потом я замуж выйду. И не будет больше одиночества в моей жизни, в квартире, в городе, на планете.

Моя любовь требовала выхода. Я должна была поделиться своей тайной хоть с кем-нибудь, но со мной нет рядом близкого мне человека. Ни одного. Ирка Акимова ничего не поймет. Я знаю, что она скажет в ответ на мои признания. Выходи лучше за Черникова. Да она так и сказала. Сначала Ирка долго молчала, переваривая услышанное, наконец переварила. Проглотила. И выдала мне резолюцию.

– Настя, выходи лучше замуж за Черникова, не выеживайся, и не связывайся ты с Горовым. Это же страшный человек. Страшный, понимаешь? Монстр. Чудовище.

– Ир, ну что ты говоришь? Горов ничуть не страшнее Черникова. И потом, я же полюбила его во сне, я ведь тогда еще не знала, что он существует в реальности. И я не смогу выйти замуж за другого…

Кроме Ирки у меня есть еще одна подруга, любимая, хорошая подруга, она мне как сестра. Это Наташка Вавилова. Но она живет в Москве. Наташка вышла замуж за столицу. Почти что по расчету. В Питер редко приезжает. У Наташки муж ревнивый. Эта Синяя Борода боится Наташку одну в поезде ночью оставлять. В купе ведь присутствуют чужие мужчины. А Синяя Борода – ужасно ревнивая особа. Самолетом летать дорого, не налетаешься. Так моя тайна осталась при мне и во мне. Со мной. Мама ничего не поняла. Ирка Акимова тоже. Мама готова кормить меня самой лучшей едой и одевать в самую лучшую одежду, но она совсем не готова расстаться с моим сердцем. Она хранит его в себе, бережет как зеницу ока, ревностно и трепетно. Пока я сидела без работы, униженная и оскорбленная, вся в слезах и соплях, мама защищала меня своим материнским крылом. Она летала надо мной, как большая птица, готовая укрыть от всех житейских невзгод. Но едва я вырвалась на волю и превратилась в самостоятельную девушку, маме сразу стало страшно: а что станет с единственной дочерью? И заботиться больше нет нужды, дочь уже выросла и идет по жизни семимильными шагами: бодрая, веселая, упрямая. Нет больше рафинированной девушки, способной рухнуть в обморок от грубого слова, услышанного случайно на улице или в подъезде. Девушка и сама может отбрить любого хулигана. Ребенок больше не ребенок. Гадкий утенок превратился в лебедя. И мама опустила крылья. Расстроилась. Поставила ужасное условие. А как его выполнить, это условие? Невозможно выполнить. А Ирка Акимова ничего не понимает в возвышенных чувствах. Она знает одно – все девушки должны выходить замуж, рожать детей и кормить мужа. Все. Других функций у девушек нет. С Иркой мы не поссорились. С ней все ясно. А с мамой вышло непросто. Мы редко с ней ссоримся, но очень долго идем к примирению. Придется первой сделать трудный шаг. Я ведь сильная. И никогда больше моя мама не услышит ни единого слова о Марке Горове. Никогда. Я избавлю ее от неприятных эмоций. А моя тайна останется во мне. Со мной. Навсегда.

Мои успехи на трудовом фронте распространения строительных материалов росли и крепли. Я быстро научилась соблазнять клиентов, легко подбивая их на заключение выгодных договоров. Кроме этого, я освоила погрузку и отгрузку товара. Через две недели я уже знала всех грузчиков по именам, подружилась с ними, но и этого мне было мало. Уже скоро все водители кричали утром хором, толпясь у входа в гараж: «Салют, Настюха, привет, красавица!» Я весело махала рукой в ответ. Подобное панибратство не входит в мои обязанности, зато дружелюбные водители отвозят и привозят товар по моим накладным в строго оговоренные сроки. Не стоят в пробках, не опаздывают. И клиенты не жалуются, не ругаются по телефону, не высылают по факсу рекламации. Мне понравилось торговать. Я считала плитку поштучно, коробками, коробами. Раковины, ванны, обои, плинтусы стали моим основным делом. Я выучила все марки изготовителей, запомнила номера сертификатов, стрелой носилась по складам, легко отыскивая в груде товара запыленные ящики, доски, рейки. Однажды случилось чудо. Когда я шмелем неслась к складу – меня срочно вызвал главный специалист, он никак не мог найти необходимый товар по номеру, – вдруг кто-то ласково окликнул из окна проезжавшего автомобиля: «Анастасия Николаевна, добрый день!» Возглас разнесся в воздухе приятным ароматом, легким дуновением. Наверное, показалось. Я резко затормозила бег. Наклонилась, всмотрелась, остолбенела. Это был Марк Горов. Он улыбался. Ему явно нравилась моя резвость. На автомобильной стоянке компании «Максихаус» все машины стоят строго по ранжиру. Машины руководителей отдельно – сплошь черные «Мерседесы». Такая ровная черная «мерседесная» линия. Чуть подальше расположились «Лексусы», «Альфы», джипы, серые, оранжевые, бирюзовые… Затем через ограничительную черту угрюмо уткнулись лбами «Жигули» всяких калибров, «Москвичи», и один убогий «Запорожец» встал почти у входа в бизнес-центр, прямо за чертой бедности. Гордый «Запорожец» служит предметом насмешек сотрудников, а принадлежит он воинственному Степану Федоровичу. «Запорожец» обычно замыкает ранжир машин, отвлекая внимание от начальствующих автомобилей. Поэтому я никогда не видела машину Горова. Он выехал неожиданно, в тот момент, когда я мчалась в распахнутой куртке, окрыленная, без шапки, веселая и счастливая. Меня ждали на складе, и я нужна была людям. И Марк Горов остановил машину, забыв о делах, он перехватил по пути частичку моего ослепительного восторга. А я стояла рядом с ним, наклонившись к окну машины, а весь «Максихаус» смотрел на нас и недоумевал: что могло остановить на дороге великого Горова, что за препятствие? Не кто, а что. Так обычно думают во всех компаниях и фирмах. В учреждениях. Что могло вызвать интерес занятого мужчины в обычной девушке? Ничего особенного. Девушка как девушка. Как все.

– Позвоните мне, – сказал Горов и уехал.

И, как в прошлый раз, он оставил мне легкую дымку синей гари. Она стелилась вокруг моих ног мягким ковром. И обещала великое счастье. Голова сладко закружилась. Легкие испуганно замерли. Сердце заколотилось, словно оно взбесилось. Я быстро нашла на складе нужный товар, отгрузила его, отправила машину по адресу. Позвонила клиенту, назвала время отправки. И посмотрела на часы. Время бежало в обратную сторону. Оно не подгоняло меня. Нет. Оно уводило меня назад, к той минуте, когда я стояла рядом с Горовым. У меня же нет номера телефона. Мне некуда звонить. И некому. И вдруг зазвонил сотовый.

– Да, – сказала я, невольно вздыхая: а почему я должна звонить первой?

Мужчина должен первым набрать номер. Я же девушка.

– Анастасия Николаевна, добрый день, приемная Горова. Марк Александрович просил передать вам номер мобильного телефона. Свяжитесь с ним, пожалуйста, срочно, – сказала секретарь.

Приторно-вежливая, чересчур профессиональная. Ей бы песни петь вместе со мной, а она мне перечисляет скучные цифры. Нет, это совсем не скучные цифры, они не простые, а волшебные. Их всего семь. Дивная комбинация. Космическая, небесная. Я быстро усвоила номер, легкий номер, запоминающийся, но все равно ввела его в память телефона. Пусть сидит там. Вдруг забуду. Я носила сотовый в руке, качала его, баюкая, как ребенка, затем прижала к груди. Скоро я услышу родной голос, скоро, совсем скоро. Я страстно хотела, чтобы рабочий день быстрее закончился, и молила небо, чтобы он продолжался. Я вновь испытывала страх. Я боялась набрать номер. Боялась услышать голос, а вдруг у Горова в это время проходит деловая встреча, совещание, переговоры? И он надменно-вежливо отстранит меня, как это сделали Алексей и моя мама. Отстранит одной интонацией, легким вздохом, торопливым шепотом. Это страшно. И я не могла переступить через страх. А время предательски бежало вперед. Оно тянуло меня назад, к полудню, и стремительно убегало в конец дня. И, наконец, часы пробили шесть. Я отняла телефон от груди. Быстро нажала на вызов. Прижала телефон к уху, крепко прижала, не оторвать.

– Анастасия Николаевна, рад вас слышать, – послышалось в трубке.

Узнал. Ждал. Рад. А я онемела. Язык прилип к нёбу. Какой родной голос. Без приторности, нормальный мужской голос. Любимый голос.

– Мы можем встретиться, Анастасия Николаевна, немного позже. Я буду занят до десяти, а позже позвоню вам, если позволите.

– Д-да, – прошептала я.

Неслышно прошептала. Почти прошелестела. И посмотрела на часы. Стрелки остановились. Они застряли на шести. Теперь будут стоять как вкопанные. Я потрясла рукой, подгоняя время. Бесполезно. До десяти умру от ожидания. Буду считать секунды, перебирать деления вместе со стрелками. И вдруг я очнулась. А где мы встретимся, куда мне ехать, что делать? Как всегда в подобных ситуациях, проснулось мое игривое воображение. Оно стало высылать из подкорки разные картинки и пейзажи. Марк Горов снимает номер в отеле и раздевается у кровати, пылая страстью. А вот Горов ведет меня в ночной клуб «Золотые куклы» с мужским стриптизом и пристально наблюдает за моей реакцией. Или: Горов вежливо поддерживает меня под локоть, а я поднимаюсь по лестнице модного казино, небрежно приподнимая рукой край длинного платья. И мы будем играть всю ночь в рулетку, возбужденные, с воспаленными глазами, вконец измочаленные изысканным пороком. Я засунула воображение подальше, чтобы оно не высовывалось. И побежала по лестнице, перелетая через три ступеньки. В офисе за столом в одиночестве сидел Алексей, уткнувшись лицом и телом в компьютер. Почти полностью влез в ящик. Он играл в какую-то новомодную игру. Грохотали танки, взрывались снаряды, рвались мины. Я схватила его за рукав.

– Алексей, Алешенька, родной, отвези меня домой, пожалуйста, – ласково пропела я.

– Пять баксов, – сказал Ниткин.

У скульптурного Алексея была самая смешная фамилия на свете – Ниткин. Ниткин и Ниткин, господь с ним, мне-то какое дело. Я же за него замуж не собираюсь. Многозначительная фамилия мачо – головная боль будущей жены Алексея. Наш Ниткин откровенно и неприкрыто избегает девушек, мрачнеет, если рядом с ним оказывается особь девичьего пола. Ниткин, однако, не является представителем иной сексуальной ориентации. Он посередине, где-то между полами. Видимо, Алексей еще никого не встретил, кто мог бы зажечь его холодное и красивое сердце. Мне почему-то кажется, что все внутренние органы Алексея тоже устроены красиво, и внешность и внутренности мачо можно экспонировать на выставке. В разрезе. И за деньги, разумеется. А за вход на выставку надо брать по пять баксов.

– Десять – только отвези быстро, как можно быстрее, – сказала я, бросая в сумочку всякую всячину.

Сотовый телефон оставила в руке – вдруг он зазвонит, не буду же я рыться на дне сумочки в поисках его, разгребая разную ерунду. Так можно заветный звонок пропустить. Легко и небрежно.

– А что случилось, пожар, что ли, горим? – спросил Алексей, не отрываясь от игры.

– Пожар, горим, надо дров подбросить. – Я попробовала приподнять Ниткина.

Не удалось. Слишком массивным оказался дивный красавец мачо, его красивые принадлежности не для моих слабых рук. Алексей выключил игру, застегнул куртку и взял меня под руку.

– Пошли, красавица, и все пожары будут нашими, – пошутил Ниткин.

– Пошли, красавец, – легко согласилась я.

И вовсе не согласилась, лишь сделала вид, что согласилась. У нас никогда не будет с Ниткиным общих пожаров. Никаких. И ни за что. Пусть Леша Ниткин обольщает других девушек. Их в нашем офисе много. Правда, есть мнение, что красивых девушек много не бывает. И с этим мнением можно согласиться, ведь чем больше красивых девушек, тем меньше мужских раздоров. Ниткин довез меня до Английской набережной, помолчал, а затем сказал, вкладывая в слова какой-то особый смысл: «Настя, а как ты ко мне относишься?»

– Отлично отношусь, как к родному, как к брату, Леш, спасибо, тороплюсь, я побежала, до завтра, десять баксов за мной, в получку отдам, вместе пропьем, целую, извини, – протараторила я, чмокнув Ниткина в небритую щеку.

Как истинный мачо Алексей Ниткин бреется один раз в два дня. Смотреть приятно, целоваться больно. Даже по-родственному. Щетина колется. Я быстро преодолела непреодолимые препятствия в виде кодовых замков, дверных заслонов и домофонов. В моей квартире творился полный кавардак. Не знаю почему, но я уже знала, что Горов придет ко мне домой. Я знала это. Всегда знала. Пришлось затеять срочную уборку. По закону подлости время тут же стремительно поскакало. Оно гарцевало. Уносилось вперед. Не остановить. Я не успевала отслеживать бег стрелок. Но все-таки успела привести дом в боевую готовность. Снаряды начищены, стволы блестят, порох высушен, артиллеристы бодрствуют. На часах девять пятьдесят. Сотовый лежит на столе. Затем перемещается на ладонь. На другую. И потом совершает обратный ход. С ладони на ладонь, на стол и обратно. Последовательно. На часы даже смотреть тошно, бегут себе, бегут, будто их кто-то подгоняет. Может, остановить маятник? Мне вновь стало страшно. А вдруг Горов забыл? И он не позвонит мне. Никогда не позвонит. Страх уже медленно ползет по полу, по стенам, он влез на потолок, повисел, раскачиваясь, и сверху лавиной обрушился на меня. Вдруг вспомнились слова мамы: «Доченька, Горов не нужен тебе, он сломает тебя, вдоволь наиграется и бросит. Беги от него без оглядки, беги!»

Воображение тут же нарисовало яркий эпизод – Марк Горов играет со мной в прятки. Ему вдруг надоело. И он бросает меня. Как можно бросить живого человека? Легко. Точно так же, как уволить, выгнать, прогнать, забыть… Забыть, что обещал позвонить. Часы пробили десять. Забыл. Не позвонил. Пустое ожидание. Сердце защемило, будто его прижало чем-то острым, там, внутри где-то, прижало. Тонкая игла пролезла в артерию и застыла в сердечной мышце. Пронзительная боль разлилась по телу. И вдруг сотовый вздрогнул, задергался, заерзал по столу и наконец залился нежной трелью. Не забыл. Вспомнил. Едет. Игла растаяла. Боль улетучилась. Точность – вежливость королей. Марк Горов – мой король.

– Да, – сказала я.

И в этот раз не было в моем голосе слабости. Не было. Она куда-то испарилась. Вместо слабонервной барышни на телефонный звонок отвечала сильная женщина.

– Я у двери, откройте, – сказал Горов.

– А там есть звонок, – сказала я и бросилась к двери.

Едва справилась с цепочкой, руки дрожали, промахивались, наконец получилось, открыла. На площадке стоял Марк Горов с прижатой к уху трубкой.

– Разве звонок не работает? – спросила я, выглядывая за дверь.

Кнопка на месте. Не содрана. Повсюду встроены кодовые замки и домофоны, даже хулиганам не пробраться. Как он прошел? Джинн, настоящий джинн.

– Не знаю, – дернул плечом Горов и прошел в квартиру, не дожидаясь приглашения.

Он шел к себе домой. Без звонка. Без стука. Без приглашения. Я тупо смотрела в его спину и лихорадочно соображала, каким образом Марк Горов открыл все двери? Ведь даже хулиганам не пробраться. Сим-сим, откройся. Не иначе.

Марк Горов прошел в комнату. В кухню даже не заглянул. Мое неутомимое воображение живо представило несколько этюдов, разных – на выбор. Горов принуждает меня нарядиться в одежду монахини. Или в костюм медсестры. Я заходила как-то в «Магазин эротической одежды», поговорила с продавщицами. Девчонки, вконец обалдевшие от скуки, смеясь, рассказали мне, как уставшие от бизнеса мужья выбирают одежду для надоевших им до чертиков жен. Приезжают в магазин на «Мерседесах» и долго копаются в ворохе неприличной одежды. Кропотливо выбирают сексуальные наряды. Понятно, что в «Магазине эротической одежды» полно разных экстравагантных костюмов для женщин, возбуждающих вялое мужское воображение: и с масками, и с плетками, с множеством кожаных ремней, шорты там разные, лифчики в виде конской сбруи, есть даже форменное обмундирование для женщины-полицейского. Юбка-мини, майка-тесемки, кобура, кожаные нашивки, ремни. В магазине много одежды и аксессуаров с восточными мотивами – разноцветные шальвары, покрывала, блестящие мониста, пышные опахала, причудливые веера. Магазин пользуется огромным успехом у мужчин. А женщины обходят его стороной. Стесняются, видимо. Но Горов не предложил мне устроить маскарад. Не стал просить ужин. Не принялся читать стихи, путаясь в рифмах и именах. Не уселся петь под гитару. И он не принес цветы. Совсем ничего не принес. Неизменный ритуал был нарушен. Любой мужчина идет на первое свидание к женщине, отягощенный джентльменским набором установок и условностей. Стихи, вино, свечи, шальвары. Ужин с эротическими припевками не состоялся. Это я поняла по спине Горова. Она уходила вдаль, уверенно, будто Горов уже был однажды в моей квартире. У него красивая спина. Мужская. Надежная. Она совершенно не такая, как у охранника. Не какая-то там плита бетонная. И не такая, как у мачо Ниткина, совсем не выставочный экспонат. У Марка Горова достойная, мужская спина со всеми ее издержками – солидная, стабильная, вечная. С ней и за ней не страшно. Горов остановился, обернулся ко мне и молча обнял. Он обхватил обеими руками мое тело и прижал к себе. Сцепил руки в замок, словно опечатал меня. И я остро почувствовала, что врастаю в него, становлюсь единым организмом, его рука – это моя рука, его нос – это мой нос, наши волосы переплелись, все стало общим, родным, целым. Цельным. Единым. Горов поднял меня и перенес на кровать. И мы долго лежали, обнимаясь, истово вдыхая запах друг друга. Даже целоваться нам не хотелось. Не до этого было, будто весь смысл нашего общения заключался в объятиях. Все произошло само собой. Красиво, достойно, высоко. Недаром говорят, что браки заключаются на небесах. Мы и находились на небесах. Высоко и далеко от земли. Не было стен, квартиры, окон. Город исчез. Мы перенеслись в заоблачные выси. А там все по-другому устроено. Там нет обыденности, нет раздражения и совсем не бывает отвращения. На небесах любят. Наслаждаются любовью. И там нет секса, его вообще нет. В космосе есть любовь. И двое принадлежат друг другу, они становятся цельным организмом, и у них все пополам – радость, счастье, восторг, ликование. Ликующая и счастливая, я лежала на Горове, как на воздушном облаке. И не боялась упасть. С ним не страшно. А потом он оперся на локоть и сказал: «Ты спи, а я буду на тебя смотреть, долго-долго. И тебе приснится чудесный сон, вот увидишь, спи, не бойся». И он смотрел на меня. А я не хотела засыпать. Глаза слипались от счастья. От восторга.

– А ты никуда не денешься, пока я сплю? – прошептала я.

– Нет, я буду рядом с тобой, всегда, – сказал Горов.

Его глаза загадочно блестели в темноте. Как в том далеком сне. И я уснула. И мне приснился мой дивный сон. И там я держала за руку прекрасного незнакомца. И этим незнакомцем был Марк Горов. Мы касались друг друга. И я была счастлива. Мы были счастливы.

А когда я проснулась, Марка Горова уже не было. И никаких следов от него не осталось. После свиданий с Черниковым обычно громоздилась гора грязной посуды, повсюду мешали полные пепельницы, в квартире стоял жуткий прокуренный запах. А в моей душе еще долго томилось раздражение, перемешанное с отвращением. Мешал запах. Терпеть не могу грязную посуду. Не люблю прокуренные комнаты. Ненавижу приземленный секс. Даже в профессиональном исполнении виртуоза.

Марк Горов не оставил после себя никаких следов и отпечатков пальцев. Можно было принять вчерашнее происшествие за фантасмагорический сон. Но у меня был свидетель. Ниткин. Алексей привез меня домой, и я задолжала ему десять баксов. Еще есть номер телефона в сотовом. Я его запомнила, семь волшебных цифр, небесная комбинация, номер отпечатался в мозговом отсеке. Навечно. И все-таки что-то не давало мне покоя, но что? Счастье продолжало биться в моем сердце. Глаза восторженно сверкали. И лишь со дна души вздымалось сомнение, и вдруг я поняла причину беспокойства. Код доступа засекречен. Зашифрован. Марк Горов навсегда останется для меня загадкой. Я никогда не смогу понять его до конца. Да. Мы стали с ним одним целым, и в этом не было никаких сомнений. Но он не допустит меня в свою душу. Ни на пядь. Ни на миллиметр. Абонент недоступен. Вечно недоступен. И пусть он останется недоступным. Пусть. Мужчина не должен раскрываться до конца. В этом заключается его тайна. Я люблю его таким, каков он есть. И этого достаточно для счастья.

Глава 3

Наконец свершилось страшное. Я увидела Черникова. Нет. Не так все было. Это Черников увидел меня. Тоже неправильно. Вот как все случилось. Утром я помчалась на склад, впопыхах забыв накинуть куртку. Отопление еще не включили, отовсюду несло чахлой сыростью. Промозглая осень. На бегу я согрелась, а когда прибежала на территорию склада, в один миг продрогла. И сразу затряслась, будто в лихорадке. И вовсе не от озноба мне стало нехорошо. От неожиданности. Обычно грузчики и водители, едва завидев меня, орали со всех сторон, кричали, перекрикивали, заглушая друг друга: «Настя, приглашаем на дискотеку, в „Папанин“, в „Плазу“, на рыбалку, на охоту, замуж!» Приглашения сыпались со всех сторон и не отличались разнообразием, но меня устраивало настроение рабочих. Они играючи находили товар, грузили легко, без натуги, и совсем не отлынивали от своих обязанностей. Я всегда улыбалась, раздавала направо и налево обещания: дескать, приду и в «Плазу», и в «Папанин», поеду и на рыбалку и на охоту, но после дождичка в четверг. А замуж пойдешь? Грузчики выжидающе смотрели на меня. А я лишь смеялась. Отличная разрядка. Помогает при монотонном труде. Рабочие в шутку затрагивали животрепещущий вопрос, и вот наступал самый ответственный момент, волнующий публику. Да. А слабо замуж за Юрку, от него жена только что сбежала. И дикий хохот. Мое алое смущение. И взбешенный грузчик Юрка с яростным взглядом. И взлетающие под потолок тяжелые ящики. Весело. А тут…

Все молчат. Будто воды в рот набрали. И выплюнуть боятся. Усиленно роют глазами землю. А грузовые фургоны стоят под парами. И все пустые. Ничего не понимаю. Чего они глаза прячут? Перепили, недопили, не опохмелились? Я обернулась и увидела Черникова. Денис Михайлович с явным любопытством наблюдал за мной. И ему нравилась эта новая Анастасия гораздо больше, чем та, прежняя, юная и несмышленая.

– Вот, это я, Денис Михайлович, здравствуйте, – сказала я, потирая предплечья.

Какая холодная осень. Знобко. Но не страшно. Мне теперь вообще ничего не страшно. Я больше не боюсь жить.

– Вижу-вижу, Анастасия Николаевна, рад встрече, – сказал Черников, приближаясь ко мне.

Денис Михайлович не шел, он медленно подкрадывался, будто вдруг превратился в тигра. Охота у него такая образовалась. Жертву обнаружил поблизости.

– Денис Михайлович, смотрите, что я придумала, – сказала я и отступила от Черникова на безопасное расстояние, пытаясь предъявить ему доказательство моей лояльности в отношении компании «Максихаус».

Таким образом я хотела извернуться, убежать от кровожадного тигра, чтобы не обидеть мужского самолюбия и заодно не выказать своей строптивости. Неделю назад я попросила нашего слесаря прикрутить ко всем грузовым настилам маленькие колеса. Получились великолепные самокаты. Грузчики устанавливали на них ящики и легко вкатывали настилы в фургоны, подталкивая тяжелый груз металлическими прутьями. Наверное, в цивилизованном мире все так делают, а в «Максихаусе» грузчики таскали коробки и ящики на плечах и спинах. От варварского обращения хрупкая испанская плитка разбивалась в мелкие осколки. Раковины разлетались на части. Слетала эмаль. Падало качество. Клиенты верстами катали рекламации. Бегали по судам. Адвокаты жирели на своих хлебах. С моими настилами на складе прекратились скандалы и склоки, уменьшилось количество инфарктов у чересчур нервных клиентов, увеличилась производительность труда. Адвокаты сели на диету. И безразмерно выросла любовь к моей скромной персоне. Недаром же все грузчики в шутку сватали мне бесхозного Юрку, от которого только что сбежала жена. Рабочие выражали таким образом свою любовь ко мне, ведь я добилась карьерного роста. Профессиональная карьера – это люди прежде всего и уважение в коллективе.

– Посмотрите, какие самокаты я сделала, любо-дорого посмотреть. – Я уходила от Черникова все дальше и дальше.

А он все крался и крался за мной, на цыпочках, на носках, на нервах. Я здорово подсекла его самолюбие. Незабываемая встреча.

– Хорошая идея, – с трудом выдавил из себя Черников.

Денис Михайлович остановился. И я встала у выхода, как раз под железным навесом, задранным вверх. Высунула голову под дождь. Козырек крыши нависал над моей шеей, как гильотина. Жутко. Я провела ладонью по лицу.

– Рационализаторская идея, Денис Михайлович, – сказала я, улыбаясь рабочим.

Надо было срочно отгрузить товар. Мой клиент нервничал в своем Веселом поселке, он уже второй день страстно желал получить испанскую плитку в полном соответствии с пятым пунктом договора. Черников сердито сплюнул себе под ноги и ушел. Не выдержал. Нервы сдали. Я еще долго копалась с товаром. Испанская плитка оказалась с дефектом. Край коробки порвался, и плитка потрескалась. Я пересчитала каждую поштучно, укладывая скользкие квадраты на настил негнущимися от холода пальцами. А целые коробки пересчитывали грузчики и водитель. Когда груз отправился в Веселый поселок, я позвонила клиенту и долго развлекала его по телефону. Эти длительные беседы я называю прозрачно просто: «Секс по телефону». Разумеется, я пытаюсь осветить совершенно другие темы, обыденные, злободневные, но именно таким образом можно успокоить разбушевавшиеся нервы, как мои, так и у клиента. У клиента ремонт. У меня параллельная любовь. И то и другое находится явно в зачаточном состоянии. И мы не такие уж плохие, оба не хотим войны и раздоров в мировом масштабе, но нам бы материалы вовремя доставить. И когда клиент созрел, успокоился, принял автомобильные пробки и погодные катаклизмы как данность мирового устройства, я отключила сотовый. И только в офисе я осознала, что продрогла до мозга костей. Даже извилины замерзли. Думать стало нечем. Первым делом нужно согреть мозги. Я бросила призывный взор на безотказного Ниткина. Так уж получилось, что Алексею невольно приходится исполнять функции моего кавалера: что-нибудь отвезти, привезти, согреть, вскипятить, заварить, отсыпать, угостить, накормить, починить, посмотретьчтослучилосьспрограммой и так далее. Ведь девичьи проблемы можно перечислять до бесконечности. Алексей с удовольствием исполняет мои просьбы в виде разных прихотей. Не хочу зеленого чаю. Не люблю. Хочу черного с бергамотом. И Алексей бежит в лавку. Не хочу джем. Хочу домашнего варенья. И уже на следующий день Ниткин гордо выставил на стол трехлитровую банку черносмородинового варенья. Домашнего. Откуда он его взял? Алексей кивнул на чайник. Из носика вырывалась струя пара.

– Второй раз включаю, – сказал Алексей.

– В пятый уже, – буркнула девушка сбоку.

Абсолютно серая девушка в каких-то страшных пигментных пятнах. Я бы ей эти пятна в один момент вывела. Дали бы мне волю. Но у меня еще руки не дошли. Вот отправлю грузы по договорам и выведу все пятна. Серной кислотой. Жалко девушку. Она ведь добрая внутри, а злится на весь мир из-за этих злополучных пятен. Ей тоже хочется мужского внимания, поклонения, любви и ласки. А злосчастные пятна мешают жить, и любить, и быть любимой.

– Хотите чаю? – спросила я, обращаясь к девушке. – У нас варенье есть. Самоварное.

– Какое-какое? – воскликнула серая девушка.

Это моя психологическая уловка. Недавно взяла на вооружение при заключении договоров, и ноу-хау железно срабатывает. К примеру, если девушке сказать: «У нас домашнее варенье, угощайтесь, ешьте вволю, хоть лопните!» – она непременно проигнорирует угощение, брезгливо сложит губки бантиком, а бровки домиком. А вот «самоварное» варенье вызовет у кого угодно неподдельный интерес. Ведь непонятно – каким вареньем угощают, то ли самоваренным, то ли самоварным, и что в него положили – самовар, что ли.

– Ой, а можно? – зарделась девушка, даже треклятые пятна исчезли на минутку.

– Ешьте-ешьте, – расщедрилась я, – варенье-то Леша Ниткин принес из дома. Его много. Целых три литра. Ешьте, мне не жалко.

И в офисе послышался смех. Наконец-то ожили. Расчувствовались. И в это же время зазвонил местный телефон. Алексей быстро помахал рукой, будто дым разгонял, и преданно приник к трубке. Кроме кавалерских и пажеских функций Ниткин добровольно взвалил на себя еще и офис-секретарские обязанности. И кроме всего прочего, Алексей Ниткин числится начальником над нашими буйными модераторами.

– Настя, это тебя ищут, сотовый отключен, что ли? – прошипел Алексей, продолжая умильно внимать гавкающей трубке. Красивый рот неестественно раздвинут, глаза елейно поблескивают. Что это с ним?

– Отключен, что ли, – прошипела я в тон, но вполголоса, опасаясь нарушить деловой этикет.

Нельзя использовать личные громкоговорители при ведении телефонных переговоров. Категорически запрещено. Я вытащила сотовый из кармана брюк и включила. И сразу раздалась звонкая трель. Мой мобильник заголосил как резаный, обычно он пыжится и гудит. Что это с ним случилось – заболел, простудился на сквозняке?

– Да, – сказала я.

– Анастасия Николаевна, добрый день, Горов, – послышалось в трубке, звучал самый дивный голос на свете, великолепная симфония, – зайдите в приемную, пожалуйста. У меня есть предложение к вам.

– Настя, беги в приемную, тебя Горов ищет, – сказал обалдевший Ниткин.

Алексей растерянно смотрел на трубку, как на нечто священное и незыблемое. Он держал ее обеими руками, будто боялся уронить чье-то высокое достоинство. А коллеги остолбенели. Такого они еще не слышали. Чтобы Сам Горов искал простого менеджера! И звонил сразу с двух сторон, по двум телефонам, уму непостижимо.

Чаю мне точно не достанется. Весь выпьют. И халявное варенье слопают. Не видать мне черной смородины. А там витамины. Да пусть едят. Мне не жалко. Меня ведь Сам Горов ищет. Ждет. И что-то хочет предложить. Разыгравшееся воображение вмиг сбросило несколько коротких серий. Марк Горов предлагает руку и сердце – белая фата, флердоранж, румяная кукла на капоте. Горов предлагает новую должность – офис на седьмом этаже, два секретаря, пять телефонных аппаратов, длинный стол для переговоров, послушные и вышколенные подчиненные. Горов предлагает казенный автомобиль – ровная разноцветная линия на стоянке, «Лексус», «Вольво» и масса других вариантов, а то мой совсем истрепался по питерским пробкам. Из всех предложенных вариантов мне по сердцу пришелся самый вожделенный – рука и сердце Горова. Но они без всякого предложения мне и принадлежат. Так судьба распорядилась. И все-таки… Хотелось определенности. Я легко взбежала на седьмой этаж. Три ступени враз. Сердце гулко ухало. В ушах стучало. В висках временно поселился здоровенный дятел. Я никого не видела, зрение и слух работали в другом режиме. Они не воспринимали реальную действительность. Или совсем иначе воспринимали. Секретари проплыли смазанным пятном, огромным, слившимся, но пигментным и серым, как у моей офисной девушки. Я вскочила в кабинет. Огромный зал. Два стола. Два монитора. Телевизор. Экран во всю стену. Аквариум. Огромный. Золотые рыбки. Рыбищи. Почти акулы. Больше ничего. Пустой зал. И двое мужчин. Горов и Черников. Оба смотрят на меня, будто я только что сбежала из местного дурдома.

– Отдышитесь, Анастасия Николаевна, присядьте, – сказал Марк Горов.

А Черников промолчал. Денис Михайлович нервно кусал губы, наверное, они потрескались от осенней непогоды.

– Анастасия Николаевна, мы подумали с Денисом Михайловичем и решили предложить вам новое направление. Как вы относитесь к проведению выставок? Мне кажется, вы справитесь.

И Горов говорил-говорил-говорил. А я ничего не слышала. Я лишь смотрела на его губы. Они не растрескались, не обветрились. Нормальные мужские губы. Но ни у кого прежде я таких не видела. Самые лучшие губы на свете. У Марка Горова все самое лучшее.

– А деньги вы получите в бухгалтерии, – в сказочную музыку неожиданно вклинился тонкий фальцет. Со свистом.

Я обернулась к Черникову. Что-что я должна получить, какие такие деньги? Но мужчины уже говорили о чем-то другом, что явно означало: высокая аудиенция окончена. Черников нагло подталкивал меня к выходу. Он осторожно ставил ногу и передвигался на пять сантиметров, медленно, ползок за ползком, так он выдавил меня из кабинета, будто пасту из тюбика. И я была вынуждена оставить переговорное поле, так и не поняв толком, чем я стану заниматься и какие деньги мне выделили в бухгалтерии. Вернусь в офис, попью чаю, согреюсь и все разберу по полочкам. Меня так колотило, словно мой организм сотрясала какая-то неведомая лихорадка. Но мне не позволили дойти до офиса. Опять залился соловьем сотовый.

– Анастасия Николаевна, зайдите в бухгалтерию, – сказал женский голос.

Голос мгновенно пропал, мне показалось, приснилось, почудилось. Я оглянулась. Может быть, все происходящее лишь грезится? Еще месяцем раньше я пропадала от слабости духа. Мне казалось, что я не смогу выжить в этом мире, у меня слишком тонкая кожа, точнее сказать, полное отсутствие кожи. Я воспринимаю реальность не так, как другие люди. И вдруг все переменилось. Мне доверили сложный участок деятельности, выделили финансы и даже вызвали к руководству на деловые переговоры. В бухгалтерии меня с нетерпением ждали.

– Здесь тридцать тысяч долларов, – сказала миловидная женщина, лет тридцати с лишним. Эти «с лишним» можно было растянуть, как резину, на целых десять или пятнадцать лет, как вперед, так и назад. Обожаю женщин неопределенного возраста, вот бы мне так же, когда-нибудь, когда доживу до тридцати с лишним.

– А на что они мне? – растерялась я.

– Как это на что? На оплату аренды выставочного зала, – удивилась женщина.

Она высоко подняла брови, что могло означать лишь одно: как можно доверять разным придурковатым девицам проведение даже одной малозначительной выставки, а ведь это такое важное дело.

– Будете пересчитывать? – сказала женщина.

Кажется, она так и останется жить дальше с поднятыми вверх бровями, видимо, настолько я поразила воображение бухгалтерши. Если оно у нее есть, это самое воображение. Мое собственное я считала личным и заклятым врагом, вечно оно рисует мне разные непотребные рисунки и подсовывает их в самые неподходящие периоды моей жизни. Больно ранит мое сердце. Колет, жжет, мучает. Я прижала конверт к груди – толстый, большой, запечатанный. На самом краешке приклеена узенькая полоска бумаги. На ней моя фамилия. Розанова А.Н. Приятно на глаз и на ощупь. Ой. А где же хранить деньги? Я стремглав сбежала по лестнице. Ворвалась в офис. Пусто. Осиротевший чайник горбился на столе. Пустые чашки, банка с вареньем отъедена наполовину. Я огляделась. Положила великие ценности на стол. И задумалась. Первые мгновения восторга закончились. Начались суровые минуты раздумий. А что дальше? Даже посоветоваться не с кем. Как это не с кем? У меня же есть в «Максихаусе» родной человек. Степан Федорович. Настоящий полковник. И я помчалась вниз, в кадровую комнату. С конвертом в руках, с телефоном в зубах.

– Степан Федорович, родной мой, а где можно хранить деньги, здрасьте, – выдохнула я, и с грохотом плюхнулась на стул, тот самый, первый, от которого никак не могла отлепиться когда-то.

– Храните деньги в сберегательной кассе, – пошутил кадровик.

И тут же спохватился, хлопнул ладонью сначала по лбу, затем по столу. Получился классный рикошет.

– Какие деньги? А-а, казенные деньги получила, поздравляю, Анастасия Николаевна, руководство уже доверяет тебе средства компании. Цени и храни доверие, это самое большое достояние, – наставительно изрек Степан Федорович.

– Знаю-ю, Степан Федорович, знаю, а где хранить-то? – протянула я, крутясь на стуле от нетерпения.

Меня изводила жажда деятельности, а деньги мне мешали. Они сковывали свободу. Вдруг потеряю, забуду, посею, и неизвестно, что вырастет. Анастасия Розанова – сказочный Буратино от российского менеджмента.

– Анастасия, а ты что, до сих пор не знаешь, в каждом офисе во время ремонта установили сейфы, чтобы каждому сотруднику по хранилищу. Ведь у вас у всех суперсекретная работа. Каждый клиент ценится на вес золота. Информацию могут украсть, воспользоваться не по назначению. Промышленный шпионаж. Все по-взрослому. Если что пропадет, снова увольнение, беготня по фирмам, уныние и тоска, денег нет, женихи пропали за горизонтом. И потом, Анастасия Николаевна, ты не имеешь права таскать договоры в сумочке. И никто не имеет такого права. По инструкции все сотрудники обязаны хранить служебные документы в сейфах. На каждой бумаге есть пометка – «для служебного пользования». Из здания такой документ выносить запрещено. Все сейфы вмонтированы в стены. И в твоем офисе есть такой, и не один, их там целых восемнадцать штук. Под рейкой есть отверстия для ключей. Кстати, ключи изготовлены в единственном экземпляре. Их выдают каждому сотруднику при поступлении на работу. И тебе вручили. Посмотри в сумочке. Не дай бог, потеряла, Анастасия, – убью, – шутливо пригрозил Степан Федорович.

Ну и шутки у этих боцманов. Уши отвалятся от таких шуточек. Я судорожно порылась в сумочке, извлекая на свет разную ерунду. Тюбики всякие, карандашики, коробочки, ключики. Точно. Есть. Ключ. Один. В единственном экземпляре, длинный, массивный, с завитушкой на круглом конце. Мне его выдали в хозяйственном отделе вместе с канцелярскими принадлежностями, а для чего он мне сдался – не поставили в известность. Не удосужились. И я считала, что этот ключ подходит к главной двери бизнес-центра и его выдают каждому сотруднику на всякий случай. Ведь разный экстрим может получиться, ну там пожар, террористы, моджахеды, шахидки, заложники, и прочая, и прочая, и прочая.

– Спасибо, Степан Федорович, родной мой, – сказала я и стремительно вылетела из «кадровки».

Именно так прозвали одинокий кабинет отставного полковника бравые модераторы. Они часто сюда заглядывают, и не по своей воле, их принуждают расписываться в «черных» приказах. С модераторов обычно взыскивают издержки производства в бухгалтерии и привлекают к дисциплинарной ответственности в «кадровке». Не то взорвали, не там наклеили. Не того отстегали. Я вернулась в офис, нашла свой сейф под аккуратной реечкой, всунула ключ в отверстие, и мне открылся ларчик, покрытый мягкой кожей алого цвета. Мне понравилось открытие, я ощутила себя тайным олигархом. В секретный ларец стану класть любовные записки, не подлежащие оглашению, деньги, заработанные на выставках, договоры, заключенные на самых выгодных условиях. Через несколько лет приобрету акции «Максихауса», стану мажоритарным акционером, затем войду в состав совета директоров, и меня изберут председателем правления, и в этом замечательном месте мои скромные мысли были прерваны самым наглым образом. Для избрания в правление потребовались дополнительные голоса. Еще несколько колеблющихся рук, и совет директоров непременно проголосовал бы за мою кандидатуру. Но эти нерешительные руки остались лежать неподвижно на поверхности стола. И в моем сознании. Они так и не взметнулись вверх. Мне помешали возвыситься над простыми смертными. Я не стала председателем правления. В офис боевым соколом влетел Алексей. Мачо явно подражал Горову. Я не успела прикрыть дверцу хранилища.

– Настя, а что ты тут делаешь? – сказал Ниткин и заглянул в алую пасть сейфа.

На мягкой коже уютно расположился конверт с деньгами. И мое колечко с бирюзой. Мамин подарок. Я смутилась. Колечко дешевенькое. Я положила его в сейф для поддержки моего богатого воображения. Деньги, драгоценности, оружие. Как в кино. Надо же иногда подкармливать абстракцию.

– А-а, да просто сейф открыла. Я теперь буду выставками заниматься, – смущенно пробормотала я.

Повернув ключ на три оборота, подошла к обеденному столику, налила холодной кипяченой воды в чашку и залпом выпила. Я только что пережила стресс, привыкая к своей новой работе. И вдруг меня опять снесло куда-то за борт. Я должна заново ломать голову, перестраиваться, придумывать ходы, разгадывать житейские кроссворды, ребусы и шарады. Ничего страшного, справлюсь. Человеческая жизнь состоит из сплошных стрессов. В конце концов, жить на земле – жутко интересно и занимательно. Я неожиданно повеселела, схватила Ниткина за куртку и почувствовала, что Алексей осторожно отстранился от меня. Странно. Алексей Ниткин охотно заботится обо мне, возится с моими проблемами, не жалея времени, и в то же время красавец мачо не хочет подпустить меня ближе. Держит на расстоянии. Вот глупый. Да мне никто не нужен, ни один мужчина не сможет вытеснить мое чувство к Марку Горову. Ни один. И никогда. Достоинства Алексея Ниткина не смогут затмить светлый облик прекрасного незнакомца из далекого сна. Сейчас мой сон казался уже далеким, нереальным, фантастическим. Мне было жаль маму. Она уверила себя, будто единственная дочь сошла с ума. Но мама уже забыла пору своей юности, а ведь ей тоже когда-то снились розовые сны, но это было в какой-то другой жизни.

– Алексей, я поехала на Васильевский остров, в выставочный комплекс. Пока-пока, бай-бай, – я помахала Ниткину рукой.

Что-то изменилось в воздухе, в атмосфере, в реальности. Я стала другой. Изменение произошло внезапно, стремительно, все вдруг стало иным, более взрослым, что ли. Наверное, я взрослела не по дням, а по часам, перескакивая через ступеньки лестницы жизни вопреки материнским желаниям. Мама активно противилась моему взрослению, она мечтала о том времени, когда я была совсем крошечной, беззащитной, ей хотелось вернуть ушедшее… Но время стремительно убегало вперед. Вместе с ним спешила и я, боясь опоздать к назначенному времени. Меня уже ждал главный организатор выставки. В комплексе готовились к выставке строительных товаров федерального значения. И мне хотелось получить самый лучший павильон. Машина чихнула и остановилась как вкопанная. Дерг-дерг-дерг. И тишина. И слышно, как птицы поют. Господи, впервые слышу, как осенью птицы поют. Что это хоть за птицы, вот бы разузнать на досуге. Я вышла из машины и злобно пнула металлический бок. Совсем одряхлела подружка, пора на свалку. Придется пилить на другой берег Невы на маршрутке. Но мне еще пришлось попотеть минут сорок в метро, затем пересесть в переполненный автобус, и лишь после этого я забралась в маршрутку. Опоздала. Опоздала. Опоздала. Бездарная дура. Все хорошие павильоны давно разобрали. Мне достанется самый ужасный, в конце ряда, без света, без отопления. И без клиентов. Я нещадно пилила себя, у меня даже зубы заныли. И в висках гвозди образовались. В двух висках по гвоздю. Всего два. И оба ржавые. Не зря пилила себя, так все и вышло, как я предполагала. В комплексе, будто оглашенные, носились организаторы разных выставок, шатались какие-то бездельники, тыкались в углы скромные личности из провинциальных регионов. Меня отвели в восьмой павильон. Там показали темный закуток. Я прикусила губу. До крови. Так не пойдет. Мои строительные товары в этом темном углу никто не увидит. Что это за выставка такая, если товаров не видно! Пришлось побегать по заливу. Легкий кросс под морским бризом. Морской кросс под легким бризом. Я окончательно запуталась в определениях, зато скоро нашла владельца выставочного комплекса. Он стоял под навесом и, высоко задрав голову, рассматривал рекламный щит. Высокий господин в белом кашне. Я его сразу узнала. Господин в белом кашне был чрезвычайно похож на свое единственное чадо. А я училась вместе с его дочерью, мы с ней на одной скамейке сидели в университете, лекции слушали. Придется возобновить знакомство. А куда же его доченька подевалась, о господи, я же ее абсолютно не помню. Вместо лица – смазанное пятно. На улице встречу – не узнаю. И имя стерлось из памяти. Как же ее звали? Какое-то простое имя, славное такое. Не попасть бы впросак с однокурсницей.

– Иван Алексеевич, добрый день, как вы поживаете, а я с вашей дочкой в университете училась, и мы с ней на одном курсе были, а теперь вот выставками занимаюсь, а мне павильон неудачный выделили, там света нет, его еще делают, а у меня товар привезли, уже выгружают, – протараторила я без остановки.

Все перемешала. Получилась каша. У меня даже в горле свело от напряжения. Иван Алексеевич улыбнулся, но не отвел проницательного взгляда от рекламного щита.

– А в каком месте? – спросил Иван Алексеевич, продолжая сверлить глазами занудный щит.

– Что, где, в каком месте? – повторила я за ним, как робот.

Не понимаю вопроса. Смысла в нем не вижу. И не слышу. Не ощущаю. Меня залило краской стыда. Щеки запылали.

– В каком месте выгружают ваш товар? – сказал полузабытый папа и повернулся ко мне лицом.

И мне окончательно стало стыдно. Все товары в выставочном комплексе разгружаются по специальному разрешению. А выставка открывается через два дня. Товары привозят за день до открытия.

– Извините, пожалуйста, – пробормотала я, сгорая от жгучего стыда.

Вранье – не самый лучший способ достижения цели. Всегда это знала. Теперь убедилась опытным путем.

– Ладно, моя Ленка тоже тут крутится, она в пиаре работает. Куда вас приткнули, показывайте, – сказал Иван Алексеевич и протянул руку за арендным договором.

И меня словно подбросило вверх. Я освободилась от комплекса вины. Иван Алексеевич помнит меня, не забыл, а его дочь тоже работает на выставке. Слава университету, слава науке, слава всем отцам всех ученых дочерей. Иван Алексеевич исправил одну цифру в договоре и поставил свою распорядительную подпись. Победа. Успех. Я почувствовала, что улетаю на небо от счастья, но необходимо было закрепить достижения.

– Иван Алексеевич, а вы еще вот здесь распишитесь, а то подумают, что это я сама исправила, – сказала я, дурея от нахлынувшей удачи.

– Да уж, вы с Ленкой на это дело великие мастерицы, – укоризненно заметил Иван Алексеевич, но все-таки расписался в договоре еще раз, как раз в том месте, где он исправил номер павильона.

Какой жестокий папа. Обвинил родную дочь в стремлении к подлогу. И меня не пощадил. Объединил нас в компанию: дескать, одна шайка-лейка. Неужели его дочь Ленка тоже врет напропалую? Наверное, врет. Мы же с ней одного поколения. Значит, одного поля ягоды.

– А деньги за аренду заплатите в кассу сегодня, в крайнем случае завтра утром, всю сумму, без предоплаты. Если не успеете оплатить павильон, даже я не смогу вам помочь. Конкуренция, сами понимаете, – сказал Иван Алексеевич и снова принялся разглядывать фанерный щит.

Я уже хотела спросить жестокого отца, что он там видит, на этом щите, но передумала. У меня не было времени на разные глупости. Мне еще нужно было мчаться в «Максихаус» за деньгами. Почему-то я подумала, что арендную плату вносят частями. Последовательно. За два дня, за четыре, и так дальше. Оказалось, совершенно неправильно думала. И вообще я ни о чем не думала. Только о своей любви к Горову. В голове до сих пор плавали и переливались восторженные воспоминания о прекрасной ночи. О вещих словах, прозвучавших в ночи. Воспоминания о нашем общем будущем.

Если в голове присутствует небесная любовь, тогда эта самая голова ногам покоя не дает. Через две минуты я уже скакала по Наличной улице, размахивая руками. Если усиленно махать обеими руками, будто нечаянно превратилась в ветряную мельницу, можно убедительно доказать водителям, что девушка крайне спешит и ее срочно нужно подвезти. Но все машины проезжали мимо, обдавая меня грязными струями. С головы до ног. Отовсюду текло и капало, казалось, я плаваю в грязной луже, но мне не до того было. Ничего, поплаваю немного. Издержки капиталистического производства. Временные неудобства. Наконец кто-то сжалился надо мной. Какой-то добрый незнакомец, милосердный человек, все-таки есть на свете благородные рыцари, видимо, еще не перевелись на свете настоящие мужчины, не вымерли, как мамонты. Я приветливо улыбнулась.

– Ты что, с-сучка, прямо на проезжей части выставилась, жить надоело? – злобно рыкнул какой-то бородатый голос.

Посверлил меня взглядом из-за затемненного окна, словно хотел насквозь продырявить. И покатил дальше. Я не разглядела лица водителя. В памяти остался его голос, скрюченный злобой, сучковатый, как корявая палка. И я заплакала. По привычке. И вдруг разозлилась на себя. Да что это я от любой мелочи в слезы бросаюсь, будто в них спасение есть? Нет в слезах никакого спасения. Я встала посредине дороги, широко расставив ноги, уткнув руки в бока. И сразу в меня почти уперлась какая-то машина. Раздался визг, скрип, шелест.

– И куда мы поедем? – спросил молодой мужчина, с интересом оглядывая мою решительную фигуру.

– А в Калининский район мы с вами поедем, – сказала я, плюхаясь на сиденье.

И мне стало легко и свободно. Тепло. Я осмотрела салон. Дорогая иномарка. Красивый парень. Почему он остановился, почему не облил меня грязью с ног до головы, как физически, так и морально.

– Какая у вас машина хорошая, дорогая, наверное? – сказала я, испытывая к водителю благодушные чувства.

– Хорошая машина, дорогая, – подтвердил мужчина, – а куда спешим? Утюг забыли выключить?

– Хуже, – заговорщическим тоном сообщила я, – едем за деньгами.

– Хорошее дело, за деньгами всегда нужно спешить, – скупо похвалил водитель.

И замолчал. А мне захотелось общения. Может, спросить его имя, разузнать, что это за человек мне встретился, ведь скоро он выбросит меня в Калининском районе у здания бизнес-центра и я забуду его лицо, его отзывчивость, благожелательность. И он останется в моей памяти навсегда, пока я буду жить на свете. Мы все состоим из тысячи людей, встретившихся нам на жизненном пути, и они все находятся внутри каждого человека. А мы в них. Энергетический обмен. Астральное наполнение.

– Вы такой добрый человек, – сказала я, изнывая от недостатка общения.

– Пятьсот, – резко бросил «добрый» человек.

И я срочно заткнулась. И такое бывает: наверное, парень остался без работы, голодает, бедствует, на дорогом автомобиле занимается извозом, – а я тут от избытка эмоций бросаюсь на шею первому встречному.

– Пятьсот так пятьсот, – сказала я, мысленно поблагодарив незнакомого человека за науку. Правильно поступил мужчина, именно таким образом нужно гасить чужие порывы. В самый разгар эмоционального горения нужно назвать сумму, и человек вмиг забудет собственное имя. Тут уж не до эмоций станет. Я отдала пятьсот рублей, буркнула слова благодарности и побежала по парапету к бизнес-центру. Издалека увидела Черникова и Ниткина. Они стояли у входа, курили и о чем-то негромко переговаривались. Странная пара. Двое красивых мужчин. Стоят на виду, на обозрении, будто на рекламном щите выставились. Вживую. Оба высокие, стройные, поджарые. Но Черникова портит надменность, плавно переходящая в цинизм, а от Ниткина воротит от его чрезмерной угодливости. Алексею хочется угодить всем, всему миру. Увидев меня, дивные красавцы примолкли, пристально уперлись взглядами, словно впервые узрели промокшую до нитки девушку. Я отвернулась, сделав вид, что не заметила мирно беседующих мужчин. В офисе безлюдно. Никого. Я стукнула по выключателю, открыла сейф и обомлела. И было от чего обомлеть! В алом гнезде лежало лишь колечко с бирюзой. А конверт с деньгами отсутствовал, будто его там вовсе не лежало. Некстати вспомнился одесский юмор. Совершенно некстати. Там его лежало. Очень даже лежало. Точно помню. Я положила конверт, затем колечко, потом вошел Ниткин, и я закрыла сейф на три оборота. А сколько оборотов сейчас сделала? Не помню. Только в эту минуту я поняла, что такое настоящий стресс. Это когда в голове пусто и шумит. Гудит. Нестерпимо гудит. И еще разрастается пронзительная боль, боль душевная, медленно переходящая в физическую. Я закрыла сейф и посмотрела на часы. Семь вечера. В выставочный комплекс уже не успею. Да уж все равно теперь. Мне торопиться некуда. Мне этот комплекс больше не понадобится. И я ему тоже. Я медленно сползла на пол, затем бездумно приподняла тело и выползла в коридор. Я не шла, а волокла собственное тело, словно оно превратилось в тяжелый мешок с дерьмом, шла, не зная куда. Много дверей, все плотно закрыты. Длинный коридор. Безлюдно. Из-под одной двери пробивается узкая полоска света. Кадровка. Настоящий полковник бодрствует. Негромко стукнула в дверь.

– Входите, – крикнул Степан Федорович.

Родной голос. Свой. Ему можно довериться. Я вошла и зажмурилась от яркого света. Даже глазам больно. Не могу видеть несправедливость. Не могу. Но Степан Федорович ничего не должен знать, старый полковник любит меня, опекает, заботится обо мне. Отставник не переживет позора. Нельзя подрывать доверие в массах, не могу поделиться с ним своим горем. Полковник не поймет.

– А вы еще на работе? – сказала я.

– А ты что, не видишь, что ли, Настя? – весело откликнулся Степан Федорович.

Отставник неловко тыкал узловатым пальцем в клавиатуру. Клавиатура бурно сопротивлялась, она пищала, трещала, но всеми силами старалась удержать боевые позиции. Но Степан Федорович не сдавался, штурмом брал неприступную крепость.

– Помочь? – сказала я, бледнея от одной мысли, вдруг Степан Федорович согласится принять помощь.

А я не смогу сейчас набрать текст. Даже самый короткий. Даже одним пальцем. Ни одного слова не выдавлю из упрямой клавиатуры.

– Не надо, – боднул головой воздух Степан Федорович, – мы и сами с усами. Ты что-то бледненькая, Анастасия, не случилось ли чего?

Да. Да. Случилось. Мне очень хотелось кому-нибудь пожаловаться. Очень. Слезы нависали тяжелой пеленой, угрожая пролиться бурным потоком. Еще одно слово, и водная струя собьет с ног отставного полковника. Повалит на пол. Вместе с упрямой клавиатурой. Я с трудом удержала слезную лавину.

– Да нет, все нормально, полный порядок в танковых войсках, – выдавила я из себя. – Степан Федорович, а ключи от сейфа у кого были? Ну, кто занимался установкой ящиков в здании?

– Договор с изготовителем заключал я, подписывал Денис Михайлович, а устанавливали эти, как их, мудераторы, – засмеялся Степан Федорович.

Ему наконец удалось выбить целую строку. Клавиатура временно отступила, отошла на запасные рубежи.

– Модераторы, – поправила я.

– Да, все правильно, точно, эти самые модераторы, они у нас на все руки мастера, – сказал Степан Федорович и ткнул пальцем в alt. Чертыхнулся. Покраснел. Побагровел. И вновь взялся осваивать непослушную технику.

– Степан Федорович, значит, у кого-то в здании может оказаться запасной ключ от сейфа? – сказала я.

Даже присесть не могла, сил не было. Стояла у стены и смотрела на Степана Федоровича. Упрямый человек, настырный. Кадровик запросто может обзавестись секретаршей, она ему по должности положена, и какая-нибудь девушка за оклад будет набирать ему версты и гектары текстов, самых разных. Но он упорно сидит по вечерам в кабинете и долбает заскорузлыми пальцами по клавиатуре. И добро бы вдовец был. Так у него жена есть, всем на загляденье, между прочим, на двадцать четыре года моложе Степана Федоровича.

– Такого не может быть! – категорическим тоном заявил Степан Федорович. – Единственный ключ к каждому сейфу – один из обязательных пунктов договора. Категорическое условие.

– А если кто-нибудь потеряет ключ, и тогда что, сейф выбросить, что ли? – спросила я.

– Нет, сейф выбрасывать не надо, в случае утраты ключа сотрудником Денис Михайлович пишет отдельное письмо, и завод-изготовитель по специальной болванке в срочном порядке затачивает второй ключ. Но это на уровне чрезвычайного происшествия. Сотрудник, утративший ключ, подлежит увольнению из компании. На него заводится персональное дело, расследуется, как да где мог утратить ключ человек, затем его подвергают дисциплинарному взысканию и уже после этого увольняют. По статье. Это обязательное условие трудового контракта. Анастасия, ты чего, ключ потеряла, что ли? – крикнул Степан Федорович и оторвался от увлекательного занятия.

– Да нет, что вы, Степан Федорович, – испугалась я, – вы печатайте, печатайте на здоровье, если хотите, я наберу вам текст. Хотите?

– Не хочу, Анастасия, не хочу, желаю самостоятельно овладеть этим сложным аппаратом. А ты иди домой, иди, а то уже поздно, – сказал Степан Федорович и снова занялся своим делом.

– Степан Федорович, вы случайно не знаете, где наш Ниткин живет? А то у него сотовый отключен, а мне нужно документы по выставке передать, – сказала я, вытирая быстротекущие слезы.

Слезы текли стремительно, потоком. А стихию ничем остановить невозможно. Человеческий разум пасует перед природой. Но Степан Федорович ничего не видел. Его привлекала клавиатура. Зеленые кнопочки мигали, перемигивались, будто от всей души смеялись над старым воином. И заодно надо мной.

– Я знаю даже, где живет Сам Горов, а твой Ниткин вон в той зеленой папке находится, сама посмотри, а я занят, – сказал Степан Федорович и сердито заколотил по всем буквам. Получилась какая-то буквенная чехарда. Я вытащила папку с надписью «Для служебного пользования». Открыла страницу на букву «Н». Садовая, 13, 62. В квартире больше никто не зарегистрирован. Только Алексей. В анкетах других сотрудников есть разные там жены, мужья, дети, родители. Даже соседи у некоторых имеются, неизвестно для какой цели. А наш Ниткин живет один. Коварный тип. Придется ехать на Садовую. Алексей Ниткин знает, где собака зарыта. Он один видел, как я закрывала сейф. И там лежал конверт.

– Спасибо вам, Степан Федорович, – сказала я, капая слезами на зеленую обшивку адресной папки.

Слезы оставили мокрые разводы на дерматине. Я положила папку на батарею. Пусть обсохнет.

– Настя, будет тебе, иди отдыхай, – отмахнулся от меня Степан Федорович.

И я вышла за дверь. Сквозь слезы успела заметить, что клавиатура все же взбунтовалась. Она не перенесла насилия над собой. Взяла и тихо угасла. А крючковатые пальцы барабанили по пустой гробнице. Но Степан Федорович был увлечен. Когда полковник заметит технические неполадки, уже наступит утро.

В офисе было темно. А я ведь не выключала свет, когда уходила. Стукнув по выключателю, нервно вздрогнула – за столом сидел Алексей. Он тупо смотрел в пустой монитор. Не играл, не взрывал и никого не бомбил. Просто сидел и смотрел в пустоту. И сидел-то в кромешной тьме. Странное занятие. И Ниткин этот ужасно коварный.

– Ниткин, – заорала я, пытаясь справиться с дрожью, – что ты все сидишь и сидишь? Все давно дома уже, а ты один сидишь тут. Меня только пугаешь.

– А я тебя жду, Настя, – сказал Ниткин.

– Зачем? – удивилась я.

– Хочу тебя домой проводить, а то сейчас такое на улицах творится, преступность, хулиганы, – сказал не в меру услужливый Ниткин под грохот оглушительного взрыва.

Алексей вновь включил любимую игру. Видимо, Ниткин ждал меня, чтобы насладиться боевым зрелищем в мониторе и одновременно печальным в моем лице. Получилось бы двойное удовольствие. Во мне варилось что-то непонятное, что-то бурливое и пенное. Хотелось стукнуть Ниткина по затылку, разбить компьютер под взрывы снарядов, но я почему-то села на стул и расслабилась. Агрессия закончилась. Вся вышла куда-то. Пустое тело, ноющая голова. И никакой решимости.

– А потом? Куда ты потом поедешь? – сказала я, спокойно так сказала, ощущая тупую боль в затылке, будто это не Ниткина, а меня стукнул кто-то невидимый.

– Потом поеду в «Папанин», пивка дерну, подергаюсь малость…

– Слушай, Ниткин, а ты возьми меня с собой, я ведь вообще не хожу по клубам, – сказала я, размешивая густое варево в голове, там что-то начало понемногу проясняться, – и потом провожать меня не надо, я и сама могу добраться, посижу немного в клубе, оттянусь с тобой, а затем уеду. А ты останешься.

Крохотный хвостик смутной догадки то появлялся, то исчезал. Я пыталась поймать его, но он упрямо ускользал от меня. Само придет. Рано или поздно все решится.

– Поехали, – сказал Алексей.

По его тону понятно было, что он не рад грядущей перспективе. Клубная тематика не для меня. Это развлечение для другого сорта людей, особого сорта.

– Тогда по коням, – сказала я и хлопнула ладонью по коленке.

Хлопнула, будто выстрелила. Звонко, звучно, смачно. Ниткин передернулся. Нервный какой-то стал мачо, дерганый. Охранники мирно дремали за пластмассовой перегородкой. Как нагулявшиеся коты. Лениво приоткрыли по глазу каждый. И быстро прикрыли. Мы вышли на улицу без помех со стороны службы безопасности. Холодно. Алексей прогрел машину, повернул ключ зажигания.

– Поехали, красавица Анастасия? – сказал он.

И я вдруг устыдилась. Веселый тон, вполне дружелюбный, зря я его подозреваю. Натуральная паранойя началась, видимо, осеннее обострение. Алексей Ниткин – милый парень, добрый, банку варенья принес на весь коллектив. Я отгоняла от себя дурные мысли, старалась не думать о предстоящих бедах. А беда тащилась за мной, куда я, туда и она. Я села в машину, она тут же уселась на заднее сиденье и уперлась мне в затылок, обдавая меня зловонным перегаром. От беды всегда дурно пахнет потому, что она питается всякой падалью. Совсем не щадит здоровье.

– Поехали, красавец Алексей, – сказала я.

Будь что будет. От беды не увернешься. Так моя мама обычно говорит. А маме виднее. Она в два раза больше меня на свете прожила. Знает, о чем идет речь.

В клубе было душно, шумно, угарно. Здесь всем и всеми владел один хозяин: шум. Он состоял из людских голосов, звона бокалов и бутылок, криков, хохота, дыма, несвежего дыхания, обрывков музыки, грома жестяных тарелок и стука барабанных палочек. Большой такой ком, жесткий и липкий. Шум заскользил по лицу, нагло залез под воротник куртки. Я скривилась. Совсем не полезно для юного организма. За один час пребывания в очаге культуры полностью пропитаешься вредными выбросами. Каждая клеточка будет отравлена токсичными ядами. Будто находишься на территории ядерного взрыва. Теперь понятно, почему Ниткин постоянно дуется в одну и ту же игру, звуки которой напоминают атмосферу пивного клуба. На площадке странно и нелепо дергались девушки и юноши. Все полуголые. Юноши в майках, девушки в бюстгальтерах. Трусики, высокие ботфорты. Всем жарко, душно, потные лица блестят, будто жиром намазаны. В толпе мелькали весьма представительные люди. Их немного, но они заметны, сразу бросаются в глаза. Тучные дамы, солидные господа. Одеты дорого. Пришли в клуб подпитаться энергией юных. Подзарядка такая у них, энэрджайзер называется.

– Ниткин, закажи мне пива, пожалуйста, а то я не умею, – прокричала я, приложив ладонь к уху Алексея.

Почему-то Ниткин не отстранился от меня, наоборот, тесно прижался ко мне всем телом. Я брезгливо отпрянула от навязчивого кавалера. Алексей отправился на поиски официантов. А я присела на шаткий стул. Кругом все неустойчивое. Проволока.

– А ты пойдешь танцевать? – крикнул Ниткин.

Алексей принес четыре кружки пенистого пива, поставил на стол и жадно потянулся всем телом в круг пляшущих и дергающихся. Пиво российское, марка американская. Престижный бренд, а в результате получилась какая-то отвратительная бурда.

– Ты иди, Ниткин, иди, а я посижу тут одна, пиво попью, – сказала я, с отвращением разглядывая мутно-желтоватый цвет напитка.

Разве можно пить эту гадость добровольно, бесплатно и без принуждения?

– Не уходи никуда, я скоро, – крикнул Алексей и втиснулся в круг заведенных болванчиков.

Я отпила глоток желтой бурды и закурила сигарету. Пить и курить довольно противно, особенно если находишься в доверху залитом пивом и прокуренном донельзя помещении. Я поискала глазами пепельницу. Кажется, пепельницу перенесли на другой стол. И вдруг взгляд наткнулся на какой-то странный предмет. Что это? Барсетка. Ниткин оставил мне на сохранение ключи от машины и кредитки. И меня наконец осенило и озарило одновременно. Ниткин настолько презирает меня, ему и в голову не может прийти, что я могу что-нибудь исправить, добавить и дополнить в расплывающийся контур пейзажа. Он наслаждается произведенным эффектом, глумится надо мной. Даже барсетку мне оставил на сохранение. Ниткин абсолютно не верит в женское начало. А зря. Нельзя недооценивать женщину. Она может обидеться. А обиженная женщина опасна, как взрыв ядерной бомбы. Алексей привык взрывать детские хлопушки. Они предназначены для легкого испуга покупателей конкурирующей компании. А с ядерными бомбами он не сталкивался. Пока – не сталкивался. Ниткин ждал меня в офисе, чтобы насладиться произведенным эффектом. Ждал, когда я шум подниму. А я не подняла. И Ниткин утратил интерес. Считает меня глупой курицей. А вдруг в барсетке лежит второй ключ от сейфа? Нет. Там нет никакого ключа. Сумасшедшая мысль погасла. Я ее затушила, как окурок. Но она продолжала тлеть. И вдруг меня озарило. Ниткин оставил барсетку, чтобы я не сбежала из клуба и сидела бы за столиком, как привязанная. Тогда я осторожно подтянула барсетку к себе и открыла. Воображение услужливо подбросило кадр из дешевого сериала – начинающая воровка судорожно просматривает содержимое пухлого лопатника гадюки-гангстера. Я цыкнула на воображение, и кадр бесследно пропал, стерся, будто я в сознании губкой провела, ластиком. Связка ключей – от машины, от квартиры, от офиса. Эти ключи мне были знакомы. Офисный у меня у самой есть, точно такой же, ключи от машины всегда отличить можно. Эти два явно от квартиры. Других ключей в связке не было. И не могло быть. Иначе к чему бы Ниткину оставлять барсетку на виду. Совершенно ни к чему. Он превратил мужскую сумочку в цепь. Посадил меня под арест. Я позвенела ключами, сняла ключи от квартиры, а от машины и офиса оставила в связке. Внешне ничего не изменилось, будто бы так оно все и было.

– Девушка, посмотрите за столиком, пожалуйста, я скоро приду, мне в туалет надо, – крикнула я какой-то девице.

Ладная такая девушка, стройная, и лицо симпатичное. Явно не воровка. Завсегдатай клуба. Фанатка рок-музыки.

– Хорошо, посмотрю, идите, – заорала девица, а я чуть со стула не свалилась.

На вид хрупкая и нежная девушка, а басище у нее, словно внутри девушки громадный мужик засел, весь прокуренный и пропитой. И как он в этом небольшом тельце поместился! Зато она барсетку сохранит. Никому не отдаст, будет охранять как зеницу ока. Не знаю, какие нравы водятся в подобных клубах. Говорят, здесь можно и травкой разжиться, и экстази вдоволь накушаться, и кокаинчиком отравиться. Значит, все сидят на доверии друг у друга.

На улице ощутимо похолодало. Я застегнула молнию, подняла воротник куртки. Махнула рукой. Ко мне медленно подобрался желтый огонек. Все вокруг желтое – пиво, такси, огонек на крыше машины.

– На Садовую, туда и обратно, мигом! – скомандовала я, заглядывая в окно.

– Бу сделано, шеф, – сказал водитель и лихо перебросил окурок из правого угла рта в левый. Не перебросил, перегнал. Лихач. С таким не пропадешь.

– Почем берем, начальник? – спросила я, вспомнив о дневном путешествии с Васильевского острова в Калининский район.

Делано вклинила в вопрос грубоватую нотку. Подняла воротник куртки. Поджала губы. Таксист уважительно взглянул на меня.

– Триста, – сказал он и несмело хохотнул, – не много?

– Нормально, начальник, – сказала я.

Садовая, 13, 62. Простые цифры. Лучше не думать о беде. Пусть она посидит на коленях у таксиста. Не думать. Не думать. Не думать. Я заставляла себя не думать. Ни о чем. В такой ситуации думать опасно, можно легко сойти с ума. Я не задавала себе никаких вопросов. Зачем, почему, для чего? Пустые вопросы. Нелепые. Они не подходили ко мне, к моей ситуации, как дешевое платье для великолепного бала. Нельзя задумываться о проблеме. Нужно тупо совершать действия, любые действия, не задумываясь, нужно куда-то ехать, что-то делать, чтобы потом – завтра, через год, через пять лет – не проклинать себя, не корить, не рвать на себе волосы, что ты когда-то упустила момент, не обратила внимания на свой единственный шанс. Не обуздала судьбу. И не справилась с бедой. Надо использовать все, что идет в руку, что попадается под руку. Будь то ключи или барсетка, случайно забытая или бездумно подложенная, уже было неважно.

– Приехали, начальник, – сказал таксист.

Он прервал мои мысли. А я думала в эту минуту, что совсем не думаю. Заодно таксист ненавязчиво сделал мне внушение. «Начальниками» называют клиентов такси.

– Стойте здесь. Я быстро вернусь, – сказала я.

Забыла оставить парню задаток. Уедет. Нет. Такие не уезжают. Вид у него надежный. Один ключ от парадной двери. Повсюду кодовые замки. Ха-ха. И еще раз – ха. Этот ключ не подходит. Кажется, этот. Подошел. Ура-ура. Шестьдесят. Шестьдесят один. Шестьдесят два. Третий этаж. К двери второй ключ подошел. А вдруг в квартире установлена сигнализация? Ну и пусть. Хуже не будет. Потому что хуже уже не бывает. Сигнализация так сигнализация. Я прислонилась к стене. Воображение выбросило несколько сюжетов, мне пришлось отсмотреть один. Знак предостережения. Я открываю дверь, мгновенно срабатывает сигнализация, в квартиру врываются люди в масках, меня швыряют на пол, заламывают руки, бьют по почкам. Ногами. Каменные ботинки, жесткие подошвы, тупые носы. Остальные сюжеты я откинула куда подальше, стерла из памяти. Включила реальность. Итак. Все по порядку. Люди в масках приедут через полчаса, не раньше. За полчаса я должна успеть. Иначе опоздаю на поезд жизни. Открою дверь, осмотрю квартиру до приезда вневедомственной охраны. Я должна успеть. Обязана. Тридцать минут длиною в жизнь. Я сделала третий оборот, ключ подошел. Осмотрела дверь. Никаких следов сигнализации. Отлично. Супер. Стукнула по выключателю. Большая квартира. Хай-тек. Минимализм. Привычная картина. Почти полное отсутствие мебели. Никаких книг. Безделушек. Кровать. Шкаф. Телевизор. Все огромное, встроенное в стены. Пустое пространство. Компьютер. Ящики для бумаги. Я порылась в коробках. Эротические журналы. Груди, задницы. Все блестит. Сплошной глянец. Нет. Не здесь. Где-то рядом. Сердце замирало и вздрагивало, пугающе вскакивало, куда-то убегало. И затихало. Ни стука, ни пульса. Затем оно медленно оживало, тихо подпрыгивало, постепенно увеличивая бег, чтобы вновь громко застучать, зазвенеть, загреметь. Голова переливалась звонами, пустая и ясная, холодная и отстраненная. Я обернулась. Шкаф. Нет. В шкафу прячут секреты лишь женщины, а мужчины подбирают для тайников другие места. Кровать. Тумбочка. Ящики. Я подошла. Отодвинула ящик. Взяла конверт. Маленький ярлычок. Розанова А.Н. Пухлый конверт. С деньгами. Мои деньги. Мое имя. А где ключ? Вот он. В тумбочке. Длинный, массивный, с завитушкой на кончике. В голове пусто и больно. Не звенит. Не переливается. Просто очень больно. От стресса, волнения, страха. Нельзя позволять себе думать. Нельзя. Можно заболеть. Но мысли крутились вокруг оси. Туда и обратно. Мололи свои жернова. Черников заставил Ниткина совершить подлость. Почти преступление. Почему – почти? У Дениса Михайловича есть вторые ключи ко всем сейфам в здании. В этом уже не было никаких сомнений. Но сам Черников не опустился до тайного проникновения в служебное хранилище ценностей рядового сотрудника. Ему нельзя ронять статус. К тому же у Черникова имеется в подчинении бывалый подмастерье. Алексей Ниткин. Любитель острых ощущений. Профессионал. И они вдвоем провернули комбинацию. Стояли у входа, курили, ждали меня. Оба пребывали в уверенности, что я подниму шум, устрою скандал, стану голосить, рыдать, стонать и стенать. Кататься по полу. Они в этом были уверены. Оба. На сто процентов. И сейчас ждут моей реакции. Скандала. Не дождутся.

У меня не было ощущения победы. Не было ничего, абсолютно ничего, лишь появилась пустота и мертвецкая усталость, до ломоты хотелось лечь в кровать и уснуть. И спать-спать-спать. До скончания века. И я повалилась на кровать. И провалилась вниз, в бездну, в отсутствие сознания. И вдруг подскочила, будто покрывало было истыкано иголками. Ведь внизу ждал таксист. Надежный парень. И я не оставила ему задаток. Нельзя обманывать человека. Это грех. Кажется, за хищение чужого имущества полагается наказание. Строгое наказание. Лишение свободы. Но это же мой конверт. Я похитила казенное имущество, вверенное мне, а за похищение оного явно полагается вознаграждение. Не иначе. Я осмотрелась, все в полном согласии с законом, да, я проникла в чужую квартиру, но ничего не присвоила и ничего не похитила. Взяла свое, принадлежащее мне по праву. Правда на моей стороне. Все осталось на своих местах. Кровать, тумбочка, шкаф, компьютер, телевизор. Голые задницы, глянцевые, блестящие. Я закрыла дверь. Язычок замка сочно чмокнул. Все в порядке. Чужое имущество останется в целости и сохранности. Во мне не было страха в эту минуту. Почему-то я боялась лишь одного обстоятельства – вдруг таксист уже уехал, а я не расплатилась с ним. Но желтый огонек беспокойно моргал. Ждал меня. Беспокоился, волновался. Терпеливым оказался.

– Лети, начальник, пулей лети, – сказала я, устраиваясь на сиденье.

– Все путем? – спросил таксист.

– Все путем, – кивнула я.

В машине что-то изменилось за время моего отсутствия. Сначала я даже не поняла, что изменилось, посмотрела в окно, обернулась назад, все как обычно. Салон пустой, водитель за рулем. И вдруг меня пронзила догадка. Это же беда пропала. Она ушла. Закончилась. Беды больше в машине не было, как не было ее со мной, она исчезла без дыма и огня. Видимо, пошла искать по свету других дураков. Ведь без беды легче дышится. И я выдохнула скопившийся в легких воздух. Будто что-то нечистое прогоняла из себя.

В клубе стоял дым коромыслом. Хоть топор вешай. Басистая девушка верно и преданно охраняла барсетку Алексея Ниткина. Оболваненный пивом мачо болтался по залу в обнимку с какой-то девицей. Экстравагантное зрелище. На девушке – длинные ботфорты, кожаный лифчик, кожаные шорты. Голые ляжки. Вислые груди. Пухлые мясистые бока. Больше ничего ценного на девушке не было. Но Ниткину явно нравился эпатаж. Алексей орал песни, матерился, в общем вовсю раздухарился.

– Спасибо, – крикнула я соседке по столику.

– Пожалста, – осклабилась она.

Я прицепила ключи к связке. Подошла к Ниткину и повесила ему на пояс барсетку.

– Леш, я ухожу, устала очень, мне домой пора, – прокричала прямо ему в ухо.

Алексей ухватился за меня и поцеловал. Я отпрянула от него. От Ниткина несло пивом, табаком и еще чем-то неприличным. Он кому-то махнул рукой, прижался ко мне, и вдруг меня ослепила яркая вспышка. Я заморгала, чтобы прочистить от слез глаза. В зале находился фотограф, тот самый, из фотоателье. Великий мастер по физиономическим перевоплощениям. У каждого свои заработки. Я отвернулась. Только этого мне еще не хватало, в моих приключениях недоставало лишь криминальных снимков. Я хотела проститься с Алексеем, что-то пыталась ему сказать, но Ниткин уже не слышал меня. Он вообще ничего не слышал. Его внимание было полностью поглощено девушкой в кожаной униформе. Наверное, она приобрела свой наряд в «Магазине эротической одежды».

Когда я вышла на улицу, ко мне лихо подлетел желтый огонек.

– Красавица, а мы за вами, – сказал таксист.

Парень весело подмигнул мне: дескать, садитесь, госпожа девушка, в машину, со мной не пропадешь. Я улыбнулась сквозь слезы. Вспышка фотографа оставила на мне мокрый след. Но я развеселилась, наконец-то у меня появились друзья в ночной жизни. Я завела собственного таксиста. С сегодняшнего дня можно спокойно болтаться по ночным барам и клубам. Но очень уж спать хочется. Очень.

– Может, в больничку свезти? – спросил таксист.

В глазах испуг. Тревога. Видимо, здорово меня колошматит. Я посмотрела на руки. Трясутся, будто к току подключены.

– Не-а, домой поеду, отлежусь немного, завтра на работу.

Судорожно сцепив руки, чтобы не выпустить из рук ключ и конверт, я расплатилась с таксистом. Он записал на бумажке свой номер телефона. На всякий случай. Я пробормотала слова благодарности, заверила: дескать, непременно воспользуюсь предоставленной возможностью вызывать такси в любое время суток, в дождь и непогоду, в пургу и слякоть. Я с трудом открыла замки на всех дверях, добралась до квартиры, добрела до кровати и рухнула прямо в одежде, с прижатыми к груди конвертом и ключом, полностью обессиленная, опустошенная, выжатая до донышка. Напряжение ушло, оставив после себя глубокий след. Мне казалось, что внутри меня поселился страшный крот. И он роет ямку, вгрызается во внутренности, пытаясь выйти наружу. Больно. Очень больно. Нестерпимо больно. Мне нужно отдохнуть. И я уснула… А когда проснулась, рядом со мной лежал конверт с деньгами. В руке был зажат ключ от сейфа. Сумочка валялась на полу, а сотовый высовывался из-под подушки и как-то странно вибрировал. Я чувствовала себя здоровой. Все видела, но ничего не слышала, видимо, заложило уши от нервного перенапряжения. А сотовый надрывался, он крутился во все стороны, светился огоньками, затухал, в общем, всем своим видом напоминал мне о наступивших трудовых буднях. Я включила телефон. Неопределенный номер. Приложила сотовый к уху. Ничего не слышно. Ничего. Что-то с ушами.

– Настя, если ты не внесешь арендную плату до десяти утра, я тебя закопаю, – вдруг прорезалось в тишине.

Мой слух мгновенно восстановился. Громовой голос в сотовом способен был покойника из могилы поднять. Жуткий голос. Это же сам Черников, взбешенный, разъяренный до хрипоты.

– Настя, ты маму родную забудешь, обещаю тебе.

Я потрясла головой. Опять что-то с ушами. Будто ватой заложило.

– Ты еще вчера получила бабки и до сих пор не заплатила за павильон, – надрывался Денис Михайлович.

И чего орет, зачем вопит, такой ясный день. И дождя нет. Солнце светит. Настроение отличное.

– Молчишь? – сказал Черников.

Денис не сказал, не спросил, он наслаждался будущей казнью. Палач произнес прощальные слова с потаенной радостью в голосе. Черникову хотелось как можно быстрее раздавить меня, аки червя ползучего. Он втаскивал меня на плаху.

– Нет, не молчу, сплю еще, – пробормотала я, – а арендную плату я внесу до десяти утра. Еще рано, Денис Михайлович. Восемь утра, и чего это вам не спится, господин управляющий?

Ничего экстраординарного в моих словах не заключалось, но Денис вдруг завыл нечеловеческим голосом. А я в очередной раз порадовалась тому, что так и не вышла замуж за этого горлопана. Орал бы на меня каждое утро. Тиран и садист. Сатрап. Деспот.

– Я посплю еще немного, Денис Михайлович, с вашего разрешения, а то я не выспалась, вчера в «Папанин» ходила с Ниткиным, устала очень, – вежливо и бесстрастно произнесла я в трубку.

И отключила телефон. Спать мне расхотелось. Я валялась в кровати, наслаждаясь долгожданной радостью. Во мне появилось новое ощущение. Это было необычное ощущение, острое, с перчинкой. В первый раз в жизни я не позволила себя обидеть, не разрешила раздавить мою жизнь, отстояла свое право на достоинство. Я хочу нормально жить. И мне никто не помешает жить по совести. Никто. Я сказала свое последнее слово. Показала силу. Доказала правоту. И вот мои доказательства, конверт и ключ, они свидетельствуют о моей храбрости. Вспоминая перипетии прошлой ночи, я невольно вздрогнула. Если бы неделю назад мне сказали, что меня вынудят проникнуть в чужую квартиру, чтобы извлечь оттуда похищенные вещи, я бы рассмеялась этим людям в лицо. Да за кого они меня принимают? Я не умею тайно проникать в чужое жилище. И никогда этого не делала. И ни за что в жизни не сделаю, ведь меня не научили проникать в чужие дома, но у меня не было выбора. Пришлось вынужденно осваивать преступное мастерство, и все-таки я сумела проникнуть сквозь заслоны. Жить без совести невозможно, но меня заставили защищать мою честь. Я отгоняла назойливые мысли. Думала лишь о насущном. О чести, о жизни, о справедливости. Мне почему-то не хотелось сейчас думать о Горове, а как бы он поступил, если бы Черников обнародовал утрату денег и ключа, не дождавшись моей реакции на случившееся? Мысли вновь и вновь наслаивались на круг. Я точно знала, как поступил бы Марк Горов, знала это с первой минуты, как только обнаружила исчезновение конверта. Он отвернулся бы от меня. И родная рука безвольно повисла бы в воздухе. Но мне тяжело было думать об этом. Как только я возвращалась к этой мысли, меня заново начинало колбасить, да так, что искры из глаз сыпались. И вместо того, чтобы по-прежнему и дальше воображать страшные картинки, я решила еще поспать. Недолго…

Пробили часы. Девять утра. Опоздала. Я вскочила, будто меня ужалила осенняя оса. В заднее место. Я носилась по квартире, собирая сумку, заталкивая в рот куски чего-то съестного, сыра, что ли, запивая все это холодным кофе, после завтрака принялась чистить зубы… А как славно начинался день, проснулась, а за окном почти праздник, солнечно, и дождя не видно, и настроение великолепное. Перед уходом я посмотрела на себя в зеркало. Ничего преступного в отражении не обнаружила. Девушка как девушка. Обычная. Как все. И ко мне вернулось праздничное состояние. И засмеялась от счастья.

Глава 4

Успела. Не опоздала. Я влетела в павильон, прижимая многострадальный конверт к сердцу. Заглянула в окошечко.

– Мне бы заплатить за аренду павильона, – робко произнесла я.

Кассирша проигнорировала мою пунктуальность, даже не взглянула на меня; не поднимая головы, она выписала квитанцию, оформила чек, скрепила бумажки и пересчитала деньги. Они так и лежали нетронутыми в опечатанном конверте. Кассирша с задумчивым видом оторвала полоску бумаги, вытащила деньги и долго мусолила злосчастные бумажки. А я не стала задумываться о том, почему Ниткин повез конверт домой, почему не оставил в бизнес-центре, почему не положил в свой сейф… Ни на один из этих вопросов я не смогла бы ответить. В чужую голову не заглянешь, в своей бы толком разобраться. Лучше всего забыть о происшествии. Ведь я была готова к противодействию со стороны Черникова и всегда знала, что Денис Михайлович не обойдет меня своим пристальным вниманием. Разумеется, мне и в голову не приходило, что внимание будет настолько пристальным и что оно перешагнет границы закона. Станет преступным. Нет. Об этом я не подумала. Денис Михайлович не захочет отпустить меня подобру-поздорову. И мне придется жить и работать, учитывая тонкости жестокого характера моего бывшего жениха.

Но я радовалась солнцу. Радовалась тому, что в течение десяти дней меня не будет в «Максихаусе». За это время много воды утечет. Нева все уносит в себе – и грязь, и нечистоты. Выставка забирала мое внимание, я полностью отдалась работе. «Максихаус» остался где-то далеко, в моих снах, и я могла смотреть на него сверху, восседая на розовых облаках. Но дни шли, бежали, торопливо перепрыгивали через кочки будней. Я искала клиентов из провинции, без устали расхваливала товар, заключала договоры, а вся оплата производилась по безналичному расчету. Это было главным условием выставочного комплекса. Наверное, в этих залах где-нибудь внизу, в подвалах, под лестницей, шла бойкая торговля из-под прилавка и многие расплачивались наличными деньгами. Повсюду свирепствовал черный нал. Но мне было все равно. Меня больше не трогали чужие проблемы, и своих хватило до затылка. До сих пор я ощущала ноющую боль под темечком. Пережитый стресс не прошел даром, он остался со мной надолго, чтобы постоянно напоминать об опасности.

Выставочный успех окрылил меня. Количество полезных сделок с заказчиками перешагнуло ту процентную черту, за которой мне уже не был страшен Денис Михайлович Черников энд компания. Моя работа приносила очевидную выгоду «Максихаусу». Такими работниками не бросаются. Их не увольняют, наоборот, всячески холят и лелеют. Это были слабые попытки самоуспокоения. Мне не хотелось думать о будущем, и я не могла думать о Горове. Не знаю, как бы он поступил, если бы я не выкрала из квартиры Ниткина ключ и деньги. Не знаю. Код доступа вновь отодвинулся на значительное расстояние. Не расшифровать. Ключ к шифру утерян. И я не думала о Черникове, зная, что Денис Михайлович находится в состоянии, близком к истерике. Какая-то слабая женщина разбила его планы, да как она могла позволить себе подобные вольности? И я абсолютно не знала, что ожидает меня в «Максихаусе». Не знала. И делала все возможное, чтобы доказать собственную значимость. Самой себе в первую очередь.

Но выставка закончилась. Об этом свидетельствовали пустые коробки, опустевшие залы, безлюдье в павильонах. Ажиотаж прошел. Все договоры подписаны, товары отгружены, деньги отправлены. Завтра мне предстояло увидеть «Максихаус». Меня ожидала приятная встреча в лучшем варианте, а в худшем подкарауливала злая разлука. Я позвонила маме вечером, но она разговаривала со мной каким-то глухим и слепым голосом. Без всякого выражения, без радости, без чувства.

– Мам, может, тебе что-то нужно? – спросила я, морщась от неудобной позы, я сидела на подоконнике, сложив ноги калачиком.

Ненавижу неопределенность в родственных отношениях.

– Спасибо, нет, ничего не нужно, – сказала мама.

И тогда я превозмогла себя. Можно было дуться друг на друга и недоговаривать еще три года. Но время не терпит, оно не прощает слабых духом. У меня нет другой матери. И уже не будет. Я приступила к осаде. Совсем как Степан Федорович, он тоже все пытается одолеть неприступную крепость. В одиночку. Так и я решила взять приступом мамину неприкаянность.

– Мам, хочу попросить тебя об одном одолжении, но боюсь, что ты откажешь мне, – начала я издалека.

Мама насторожилась. Сразу исчезла неопределенность. На другом конце провода появилась явная заинтересованность. Единственной дочери потребовалась помощь.

– Что ты хочешь? – тонким голоском сказала мама.

Казалось, она вот-вот разрыдается от боли и ужаса. Мне стало жаль маму. Бедная. Она совершенно неожиданно осталась одинокой, ненужной, заботиться больше не о ком, и материнские чувства пропадают от вселенской невостребованности.

– Мам, я совсем не готовлю, ем как попало и что попало, сварила суп, так забыла его съесть. Пришлось вылить, хоть бы ты взялась за мое воспитание. Может, будешь приезжать ко мне раз в неделю для контроля за кастрюлями и сковородками, – пошутила я.

Мама задумалась, ей явно хотелось продлить ссору. Нет, не ссору она хотела продлить, а все издержки, связанные с ней, растянуть подольше сладкие мучения, чтобы вдосталь насладиться отчужденностью. Но победила дружба. И любовь. Материнское сердце не выдержало пытки. Родная дочь питается как попало, да где это видано, девочка может испортить себе желудок, наживет язву, гастрит, колит и панкреатит. Все вместе и в одной упаковке. Мама быстро сдалась. Без боя. Долгие уговоры не понадобились.

– Настя, я завтра же приеду к тебе, и если ты окончательно запустила хозяйство – устрою мировой скандал. Мало тебе не покажется.

Из трубки доносился смелый и решительный голос, мама настроена была по-боевому. А я засмеялась, зажимая трубку рукой. Мама вновь любила меня, любила простой и незамысловатой любовью. Ребенок сыт, значит, здоров, если здоров, значит, успешен.

А утром я проснулась с ощущением счастья – сегодня увижу Горова. Сегодня. Уже через два часа встречусь с ним. Буду стоять у входа и ждать его, ждать, ждать до окончательного потепления климата, до схода снегов всех горных вершин на планете, пока он не появится в дверях, легкий и внезапный, сияющий и ослепительный. Любящий и влюбленный. И он увидит меня. И забудет обо всем. И мы останемся с ним вдвоем. Не будет никого. Только мы. Двое влюбленных. Два взгляда, два сердца. Единый ритм. Одна жизнь.

Звонок, приехала мама. Я чмокнула теплую материнскую щеку и выскочила за дверь. Успеть бы на маршрутку. Успела. Все успеваю. Было бы желание. В салоне много пассажиров. Слышалось чье-то тяжелое дыхание, прерывистое сопение, кто-то негромко говорил по телефону. Но реальность не касалась меня. Чужие нервы и слова оставались за невидимым стеклом. Я жила по другим правилам, нежели другие люди. И это случилось недавно. Я сделала свой выбор. И сразу выросла, обошла и даже превзошла обыденность. Стала выше, взрослее, мудрее, старше.

Над «Максихаусом» развевались флаги. Флагшток гордо вздымался над зданием. На автомобильной стоянке стояли машины. По ранжиру, строго в ряд. Ровные линии «Мерседесов», джипов, «Лексусов». И один «Запорожец». Предмет насмешек глупых обывателей. У входа никого. Никакого Горова. И даже Черникова не видно. Могли бы встретить. Я усмехнулась. Ценный работник вернулся с лесозаготовок. Из полей пришел. Где цветы и карнавалы, оркестры и овации, медали и ордена? Ничего такого явно не предвиделось. Охранники как-то странно посмотрели на меня, но пропустили. Молча, без слов, без пропуска. Странные какие-то. Я обернулась. Оба оруженосца тупо уставились в мою спину, будто увидели меня впервые. Будто я не Настя Розанова вовсе, а редкий музейный экспонат. Я и есть экспонат, с выставки же иду. Сердце неровно забилось, но я всяческими способами пыталась успокоить его. Тренинг. И еще раз тренинг. Ничего не случилось. Ничего. Мне никто не звонил. На открытие выставки руководители компании не приехали. А я даже не обиделась. Слишком заняты господа хорошие. Бизнес есть бизнес. Зато я избавилась от беды. Научилась защищать свою честь. Больше ничего страшного со мной не случится. И сегодня я встречусь с Горовым.

Но меня поджидал сюрприз. Да еще какой! Вместо Марка Горова я увидела себя. Да-да. Себя. Во весь рост. На стене бизнес-центра красовался огромный плакат. На этом плакате фотограф изобразил влюбленную пару. Я и Ниткин. И Ниткин нежно прильнул ко мне, пребывая в сладостной истоме. Страстный поцелуй. Томное объятие. Синие глаза мачо наполовину прикрыты длинными ресницами, из-под них выглядывает неземное блаженство. А я смотрю на него, во взгляде нега и грусть, будто я ласково отзываюсь на призывный взгляд. И еще в моих глазах пенно струится восторг, скрывается нежная покорность. Чушь, ерунда, бред какой-то! Да никакой покорности не было. Во мне в ту секунду роилось отвращение, ненависть и отчаяние, я только что вернулась из квартиры Ниткина, где совершала преступные деяния, в переводе – благородные действия по отмыванию чести. Во мне клокотала ярость, трепетали все нервные окончания от страха, от ужаса содеянного. Ведь я всегда была примерной девочкой. А Ниткин в этот миг был целиком поглощен девицей в кожаных трусах. В его глазах плескалась и клокотала тривиальная похоть. И Алексей не притворялся. А мастерство талантливого фотографа заключалось в том, что он сумел вытащить из наших глаз то, чего не могли увидеть посторонние. Он вытащил подсознание на поверхность. И запечатлел его на плакате. И не только мое подсознание. У Ниткина оно тоже имеется. Фотограф получил огромные бабки. В этом не было сомнений. Наверху бликовала яркая надпись: «Так мы отдыхаем!» Стенгазета, забытый жанр. Запахло стройотрядами и комсомольскими собраниями. Это уже из разряда прошедшей юности моей мамы. Но ушлый Черников еще застал те времена, он тогда был подростком. Успел ловкий мальчик набить руку на бойких стенгазетах.

– Красивый снимок, впечатляет, не правда ли? – услышала я.

Я резко обернулась. И пошатнулась. Едва устояла на ногах. За спиной стоял Марк Горов. Мрачный, тяжелый, непримиримый. Твердый. Скала, а не человек. Такой не умеет прощать.

– Случайно, в клубе, фотограф, Леша Ниткин, я, мы, ошибка, – дрожащим шепотом пробормотала я.

Я вся пылала. Лоб покрылся испариной. Руки дрожали. В голове царила пустота. В затылке нарастала тупая боль. Мне хотелось объяснить Марку, что я ни в чем не виновата. Но Марк Горов укрылся от меня спиной. Он уже был далеко, очень далеко, уходил от меня в никуда. В вечность. И я ничего не могла сделать. Ничег-г-го-о-о… Денис Михайлович Черников добился желаемого результата.

Еле-еле передвигая ноги, я добралась до офиса. Шумно, весело, ослепительный свет. Никакого страха и отчуждения. Смех. Чайник. Банка с вареньем. Ниткин с компьютерными играми. Взрывы, разрывы, гнойные нарывы.

– Ниткин, какая же ты сволочь, просто редкая сволочь! – сказала я.

Тихо произнесла, почти шепотом, но в офисе наступила тишина. Умолкли разрывы бомб и снарядов, почему-то заглох кипящий чайник, никто уже не сопел, не хрипел. Сотрудники вообще не дышали. Даже компьютеры не гудели. Все ждали продолжения концерта. Но продолжения не последовало. Я уселась за свой стол и погрузилась в работу. А работы много, нужно было зарегистрировать все договоры, сверить счета, пронумеровать документы, подшить в папки, скалькулировать проценты, сосчитать доходы, просчитать убытки, спрогнозировать прибыль. За десять дней я выдала на-гора миллионы рублей. А свою работу необходимо красиво представить, это и станет моим продолжением скандального спектакля. Небольшая презентация успеха выстроилась в пирамиду папок, стопку сводок, накладных, расчетов и других документов. Получилась внушительная гора. Но что-то мучило меня, не давало покоя. Я встала, походила по офису, пытаясь разобраться в себе. Горов? Нет. Не Горов. Марк подождет. Это сложно, очень сложно, я отложу все мысли о нем на потом, на когда-нибудь. Черников? Нет, не Черников. С ним и так все ясно. Ниткин? О господи, только не это! Тогда что? Коллеги удивленно смотрели на меня, а я все ходила и ходила, считая шаги, выискивая причину беспокойства. Наконец успокоилась, остановилась, нашла причину. Она здесь, рядом, со мной. Это та самая серая девушка со страшными пятнами на лице. Она ненавидит весь мир из-за этих гадких пятен. Когда кто-то ненавидит окружающий мир, то страдает все человечество в целом. Ведь его люто ненавидит индивидуальная особь. Надо избавить нашу планету от общей ненависти. Я подошла к соседке и склонилась над ней:

– Пойдем, вместе пообедаем, я приглашаю.

Девушка покрылась алыми лепестками. Над серыми пятнами показались красные маки смущения. Серая девушка сразу похорошела. И не сказала мне: дескать, с какой стати, почему и зачем, не пойду, много работы, некогда и так далее. Нет, она ничего такого не сказала, молча оделась, и мы вышли на улицу.

– Меня Настей зовут, а тебя? – сказала я.

Мы только что прошли мимо злополучного плаката. И меня вновь заколбасило. Жуткий снимок. На месте Горова я бы тоже не простила. Превратилась бы в монолитный камень, соляной столп. Такое не прощается. Можно было проклинать и ненавидеть Марка Горова, но он прав в своей неприступной безжалостности. Ведь если бы на этой же стене я увидела плакат с его изображением в подобном ракурсе, я бы вычеркнула свой дивный сон из памяти, стерла его, смыла, вычистила, вывела соляной кислотой. Я старалась перевести мыслительный процесс в другой режим, переключая его на серую девушку. Щелк-щелк-щелк. Ничего у меня не получается. Мыслительные жернова вновь закрутили волынку с Горовым. Прямо наваждение какое-то. Я и люблю его за то, что он такой непримиримый и твердый, с этим все ясно, но как мне жить дальше без его любви? Это же нестерпимо, невозможно вынести.

– Людмилой зовут, Люда я, – сказала пигментная сослуживица.

И она стала мне ближе. Я уже знала имя девушки. Еще час общения – и мы породнимся, станем подругами. Людмила не блещет красотой, она злая, недобрая, вся в пигментных пятнах, но именно такая подруга мне подойдет как раз под мое настроение. Я злилась на себя, на весь мир. И Людмила оказалась крайней. Мне хотелось избавиться от раздражения. Если я помогу несчастной девушке, значит, я еще не утратила способности к преодолению собственного бессилия. И я могу и в состоянии перешагнуть через слабость. Не перешагнуть – перепрыгнуть. И в этом заключается сила духа. Сейчас или никогда. Если мне удастся возвыситься над злобой и раздражением, стать сильнее – это качество поможет мне выжить, добиться успеха, дождаться прощения. Но ведь прощать меня не за что! Но так вышло, так определили наверху, что я должна заработать прощение. Так вышло. И ничего не поделаешь. И нечего злиться на весь мир.

– Люда, а ты хочешь превратиться в красавицу? За десять минут, – как будто невзначай предложила я невзрачной Людмиле за обедом.

Девушка набрала каких-то тарелок, много-много, и долго и нудно разбиралась с ними, переставляя, вытаскивая одну, пряча подальше другую. От такого питания все тело покроется язвами и струпьями. В один миг. Не только у девушки, даже у юноши. Жареные колбаски, кетчуп, горчица, майонез, картошка, капустный салат, пельмени. Ужас. Бедная девушка. Вот бы на нее натравить мою маму. Нет уж, маму жалко, она не переживет подобного варварства. Разве девичий организм может переварить огромную массу вредной пищи? Печень развалится на части.

– А такое бывает? – сказала Людмила и на мгновение прекратила возню с тарелками. Лицо разгорелось, глаза заблестели, уши торчком встали. А я представила Людмилу без пятен. Очень даже симпатичная девушка получится.

– Бывает-бывает, сейчас мы с тобой поедем к моему косметологу. Она выведет на твоем лице эти жуткие пятна. Но уже сейчас ты выбросишь свою ужасную еду в помойное ведро. Прямо сейчас. Не выходя из кафе. Девушка должна питаться, как птичка. Можно позволить себе кусочек сыра, половинку яблока, куриную ножку. Если, разумеется, девушка хочет стать обольстительной красавицей, – сказала я, уплетая яблочное пюре.

– А как же я это выброшу, а мои деньги? – изумилась Людмила.

– Это будет твоя первая жертва на пути к дивной красоте. Люд, а ты хочешь, чтобы Денис Михайлович Черников обратил на тебя внимание? – сказала я, удивляясь собственной проницательности.

Конечно же, серая в яблоках Людмила втайне влюблена в этого отвратительного сатрапа. И на здоровье. Пусть любит, кого девичья душа пожелает. Мне не жалко. Чем больше на планете любви, тем меньше на ней зла. Надо открыть шлюзы, выпустить воду, чтобы освободить каналы, а затем впустить в них любовь. Меня обуревали шпионские страсти. Как со мной, так и я в ответ. На зло отвечу чужой любовью. Сделаю затравку, напущу на Дениса Черникова красивую девушку. Но сначала отчищу ее, отмою, отскоблю. Людмила встала и отнесла поднос с полными тарелками на стол с грязной посудой. Она вмиг потеряла аппетит, нависла надо мной, поторапливая.

– Вставай, Настя, поехали, а то обеденный перерыв скоро закончится, – сказала она.

Все благополучно устроилось. Людмила загорелась, как факел. Ей уже грезились корзины с цветами, подиумы, поклонники и «Кадиллаки». А я исполнила свой долг по усовершенствованию человечества. Можно устраниться от нелегкого процесса. Механизм заведен. Процесс пошел. Работает как часы. Когда мы выходили из кафе, Людмилу окликнул какой-то мужчина. Они приветливо улыбнулись, поздоровались, чмокнулись. Я рассеянно озиралась, ожидая завершения ритуала.

– Вам понравилась моя работа? – пронеслось в воздухе.

Вопрос явно предназначался мне. Я взглянула на мужчину. Фотограф. Сволочь. Редкого таланта мастер. И все равно подлый таракан. С пятнистой Людмилой водит доброе знакомство. Ее-то он не снимает на свои эротические плакаты.

– Очень, – сказала я, – а вы случайно подметили ракурс?

– Ракурс уловил случайно, но мы ведь уговаривались с Алексеем на помещение, – возразил мастер. А я удивленно вздернула брови, и он продолжил, ничуть не смущаясь: – Я должен был сфотографировать вас с ним в помещении. На квартире. Алексей внес предоплату, все как положено, но позже он позвонил и сказал, что вы решили сделать снимок в клубе, на людях. Вот так все и вышло. Я горжусь своей работой. Удачный снимок, не правда ли?

– Удачный, слишком удачный, дальше некуда, – прошептала я, вглядываясь в узкие глазки мастера.

И как он сквозь эти щелки натуру видит? А Ниткин-то, оказывается, ждал меня в офисе, чтобы фотограф снял нас вдвоем в квартире. В чьей квартире? Загадка. Набить фотографу физиономию, что ли? Нет, нельзя, стыдно, неприлично, моветон. Алексей снял его за деньги. Ничего неприличного этот человек не сделал. Наоборот, отличился высококлассным произведением почти искусства.

– А условием являлась внезапность? Я ничего не должна была знать, так, да? – сказала я.

Кажется, я задавала лишние вопросы. Все и без того ясно, как солнечный день. Ниткин нанял фотографа. Оплатил работу. Но не целиком. Внес лишь предоплату. Вдруг снимок не удался бы.

– Вы давно с ним знакомы? – спросила я, обгоняя ответ мастера.

– Я не с ним, с Людочкой мы знакомы, – стесняясь, краснея, пробормотал фотограф.

– Мы работали вместе в журнале, а Ниткин попросил меня срочно свести его с хорошим фотографом, у него своего нет, – скороговоркой подтвердила Людмила, корчась от нетерпения.

Люда явно скучала, ей не хотелось затевать пустые разговоры, ее ждали поклонники и «Кадиллаки», цветы, овации и огни рампы. Она исподтишка подталкивала меня к выходу. Скорее, еще скорее… Нужно спешить. Красота не любит опозданий.

– Мне понравился снимок, изысканная работа, – скупо похвалила я смущенного мастера, – а за работу сполна заплатили?

– Да-да, все в порядке, – засуетился фотограф.

Все тайное вылезло наружу. Полезло изо всех щелей. Нет секретов в нашем отечестве. В нашем городе все друг друга знают, все знакомы, вместе работают, отдыхают, фотографируются. И никуда от этого не деться. Такое уж наше предназначение. А Людмила уже тащила меня к выходу. Она волновалась, спешила, почти бежала. Я вызвала знакомого таксиста.

– Начальник, у меня переменились обстоятельства, я не могу поехать с этой девушкой. Нужно отвезти ценный груз по этому адресу. И передай красавицу прямо в руки мастеру по имени Наташа. Вот тебе деньги за проезд, – сказала я, засовывая купюру в карман куртки таксиста.

– Многовато вроде, – покосился на карман таксист.

– Нет-нет, я сама расплачусь, у меня с собой есть, – спохватилась Людмила.

– Людочка, милая, не спеши. Наташа тебя сделает первой красавицей в этом городе, но после обдерет как липку. Она же мастер своего красивого дела, – ухмыльнулась я.

Помахала рукой вслед желтому огоньку. Порадовалась за чужое счастье. Через два часа Людмила превратится в нормальную девчонку, симпатичную, добрую. Надеюсь, веселую. А обедать мы будем вместе. Всегда. Каждый день. Я не позволю ей объедаться жирными окороками, обильно политыми томатным кетчупом.

Пока Людмила наводила красоту, день подошел к вечеру. Близко подошел. Ниткин незаметно испарился. Он не объяснил мне, откуда взялась эта мерзкая фотография, почему она выросла до размеров уличного плаката и по какому праву приклеилась к стене «Максихауса». На публичном месте. На лобном. Так будет точнее.

Не хотите объясняться, Ниткин, отлично. Обойдусь без объяснений. Я сидела, как припаянная к стулу, ожидая, когда сотрудники покинут помещение офиса. Покинули наконец. Ушли. Кивнули на прощание. Я сложила документы в стопки и положила в сейф. Ненадежное хранилище, но все равно буду использовать его впредь вместо ящика. Мне нравилось ощущать себя олигархом. Вышла в коридор, надеясь встретиться с Горовым. Но тщетно. Его нигде не было. Из кабинета Степана Федоровича доносились клацающие звуки. Отставник продолжал издеваться над клавиатурой. И поделом ей. Внизу охранники мирно дремали за прозрачной перегородкой. Я вытащила из подсобки лестницу, взобралась наверх и сдернула, сорвала плакат. Скрутила его в тугой рулон. Эксклюзивная фотография поменяла свое функциональное значение. Теперь она могла служить жезлом, палкой для битья, кнутовищем для подстегивания нерадивых сотрудников и так далее. Каждый использует методы выживания, исходя из собственного разумения. Ощущение счастья прошло. Оно обмануло меня. Предало. Я больше не верила в предчувствия. И интуиция подвела. Ненадежное чувство. Легкомысленное. Помахивая рулоном, будто плеткой, я вышла на улицу. Совсем не холодно. Меня больше не знобило.

Октябрь вошел в новую фазу. Люди быстро приспособились к осени. Привыкли к сезону, научились жить в холодную пору. Началась новая жизнь, осенняя, прохладная. И в ней можно отыскать радости, забраться в горести, подружиться с бедой. Я выбрала первый вариант. У меня не было обиды. Я прогнала беду. Но я знала, что Горов не простит меня. Никогда. Мне нужно понемногу привыкнуть к новому состоянию, как люди привыкают к осени. Я еще научусь жить без любви. Живут же люди без нее и не умирают.

И вдруг память пригнала воспоминание. Нет, не воображение, память, и пригнала, как водится, не ко времени, воспоминание погрузило меня в прошлое, всего лишь на мгновение. И я содрогнулась от неотвратимости утраченного, неужели все прошло? Любовь сорвало ветром, мимолетом, походя, и она улетела, как осенний листок, упала в грязь, в низменность, в житейское болото.

Однажды в дверь забарабанили. Оглушительно загрохотали. Даже в голове зашумело. Сон испарился. Я проснулась. Испугалась. Дверная ручка вращалась в такт люстре, обе будто слились в едином ритме. Они плясали. Что-то знакомое, латино, мой любимый танец. Я нагишом выскочила в коридор, резко рванула на себя дверь. И обомлела. На пороге стоял Горов. Марк изумленно воззрился на меня. А я на него. Круглые от страха глаза. Обнаженная, полусонная, уже не девушка, но еще не женщина. И никакой умудренности. Горов схватил меня в охапку. Прижал к себе и что-то горячо зашептал. Я ничего не слышала. Оглохла, ослепла от счастья.

Есть любовь. Она живет во мне, всегда со мной, постоянно рядом. Любовь врывается внезапно, когда перестаешь ждать и когда ожидание незаметно переходит в страдание.

Я прислушалась к шепоту. Ничего не понимаю. Не слышу. Не различаю звуков. Тихие слова звучали нежно и страстно.

– Давным-давно на земле существовали странные люди. Их звали андрогины. Это были очень сильные и цельные существа, ведь они состояли из двух людей. У них было по четыре руки, четыре ноги, у каждого по две пары ушей, два лица, два носа и так далее. Передвигались по земле эти люди весьма своеобразно, они разбегались, воздевали вверх четыре руки и перекатывались колесом, развивая огромную скорость. И до того осмелели, что решились вознестись на небо, чтобы одолеть богов, помериться с ними силами и занять высшее место на небесной лестнице. И тогда Зевс рассвирепел. Он долго думал и, наконец, придумал, как выйти из создавшегося положения. Зевс решил разрезать андрогинов пополам. Он резал этих людей, как режут вареные яйца конским волосом, разлагал буйных подчиненных на две половинки. Аполлон поворачивал лица назад, чтобы андрогины могли видеть свой позор, стягивал кожу в месте разреза и завязывал узлом. В этом месте у человека находится пупок. Cкладки у пупка остались для назидания бывшим андрогинам, чтобы они всегда помнили о своем прошлом. Но Зевс просчитался. Разрезанные люди метались, искали свои половины, сплетались намертво и умирали, пытаясь воссоединиться заново. Они ничего не хотели делать порознь. Не могли жить, думать, искать пищу, совокупляться. Единственной целью изувеченных существ было обретение прежнего положения. Они хотели вновь стать цельными и сильными. Тогда Зевс заставил Аполлона повернуть половые органы в ту сторону, где находилось теперь лицо. И вновь разрезанные устремились друг к другу. Они сплетались, пытаясь слиться воедино, совокуплялись, порождая нового человека. Потом привыкли, но у людей осталось одно неизменное желание – во что бы то ни стало обрести вторую половину. Но не всем и не всегда удается отыскать потерянную часть. Она где-то бродит, неприютная и неприкаянная, несчастная и страдающая. Я больше никогда тебя не оставлю. Никуда не отпущу. Никому не отдам. Где твоя одежда, почему ты голая?

– Я уже спала, и мне приснился мой красивый сон, а ты разбудил меня, – сказала я, сползая вниз, вниз, вниз.

Я не верила в реальность происходящего. Не верила, и все тут. Это сказка. Дивная сказка. Я сплю. Четвертая фаза сна. И мне снится Марк Горов. Небритый, похудевший, почерневший. Под глазами темные круги. У него бессонница. Горов устал с дороги. Прорвался в мою квартиру сквозь замковые заслоны и препятствия. Рыцарь, король, воин. Солдат.

– Пойдем, Анастасия, – сказал Горов и закутал меня в свой плащ.

Уютно пахнуло родным телом, как будто это не он, а я вернулась домой из долгих странствий.

– А куда мы пойдем? – спросила я, ослабевая в надежных объятиях.

Мне захотелось на руки. Как в детстве. Все мы дети, в сущности. Никогда не вырастаем окончательно.

– Мы пойдем к нам, в нашу жизнь, в наше будущее, – ответил Горов.

И я поверила ему. Он тоже настрадался, намучился, изболелся в разлуке. Худой, изможденный какой-то, небритый.

– А там будет хорошо, спокойно? – спросила я, плавая в безвоздушном пространстве. Комната исчезла. Ничего не было. Только мы вдвоем.

– Не знаю, – сказал Горов и вздохнул.

Не знает, а приглашает. И правильно делает. Вдвоем веселее. Вдвоем не страшно.

– Настя, со мной не будет покоя, это я точно знаю, – произнес Марк Горов.

Он вдруг почему-то встревожился. Но мне не было страшно. Ведь вдвоем всегда веселее.

– Ну и что, я все равно согласна, – сказала я, вытирая нечаянную слезинку.

Я не плакала. Не горевала об утраченной свободе. Моя мечта исполнилась. Я дождалась. Вынесла муки ожидания. Моя любовь нашла меня.

– А почему ты выбрал именно меня? – спросила я.

– Ты родная мне, телом и душой, даже мыслями родная, мы с тобой одной крови, я это сразу понял, с первой минуты, сначала я потерял тебя, и хотел тебя искать повсюду, и нашел бы, несмотря ни на что, – сказал Марк Горов.

А я больше ни о чем не спрашивала. Он мне тоже родной, я это поняла с первого взгляда. Еще тогда, во дворе, у мусорных баков. Родной телом и душой. И мыслями. У нас все одинаковое. Это было наше второе свидание. Он приехал ко мне из аэропорта. Усталый, измученный. Любимый. После этого я не видела Горова. Опять ждала его, выглядывая в окно, вдруг по асфальту прошелестит знакомый звук родных шин. Ждала, когда закончится вечная разлука.

А потом случилось то, что случилось. Видимо, о продлении срока давности нашей разлуки поступило распоряжение свыше, из самой небесной канцелярии. Неужели мы ошиблись в нашем родстве, в нашей кровности?

Я шла по Литейному проспекту. Возле меня останавливались машины, их владельцы предлагали проехаться, промчаться в даль светлую, некоторые предлагали руку и сердце, многие выпивку, секс, баню, сауну и другие непристойные развлечения. Я отмахивалась от многочисленных предложений. Мне теперь не до праздников. Я стану строить карьеру. Выброшу глупые изношенные мысли на помойку. Повзрослею, обрасту делами и связями. И рано или поздно меня изберут председателем правления. На совете директоров колеблющиеся руки взовьются вверх, они не останутся лежать на поверхности стола, неподвижные и омертвевшие, поверженные в прах моим раздавленным воображением.

Из столицы неожиданно прискакала Наташка Вавилова. Нагрянула в гости. Прелестная, незнакомая, чужая. Вся из себя столичная штучка. Давно не виделись. Я уже отвыкла от подруги.

– Наташка, ты такая стала, такая, просто прелесть! – восхищенно выдохнула я, поворачивая подругу вокруг оси.

А Наташка кружилась передо мной.

– Ой, это еще что, я ведь только что с дороги, в самолете укачало, меня ведь муж поездом не отпускает, боится, что мужчины приставать начнут, – изо всех сил чванилась милая Вавилова.

– Наташка, ну как там в столице, круто? – спросила я, трогая Вавилову за талию.

Не пополнела любимая подруга, ни на сантиметр не прибавила, наоборот, талия у Вавиловой стала узкой и тугой, как мой бедовый плакат.

– Ой, круто, так круто в Москве, что вы здесь в Питере ничего не понимаете, совсем отстали от жизни, – закручинилась Наташка.

– Ну и ладно, не всем же звезды с неба хватать, кому-то и в провинциях жить надо, – резюмировала я и потащила Наташку на кухню.

После маминых наездов на квартиру в качестве контролирующего органа моя холостяцкая жизнь заметно наладилась. В кухне уютно расположились разнообразные кастрюльки со щами, сковороды с котлетами, салатницы, компотницы, джемы, конфитюры, пирожки, печенье. Все продукты исключительно диетические, с витаминами и протеинами.

– А как ты, Настя, как живешь, о чем думаешь? – спросила Наташка.

У меня сразу пропал аппетит. Простые слова, а за душу цепляют. Тем и ценны старые подруги, только они могут вот так запросто сказать: «Чем живешь, моя дорогая подруга, о чем думаешь?»

Да разве за один вечер расскажешь. Тут такого наворочала. В целую книгу не втиснуть.

– Ой, Наташка, хорошо, что ты приехала, мне ведь даже поделиться не с кем. Мама меня не понимает, она считает меня маленькой и несмышленой, Ирка Акимова погрязла в домашних делах, сильно скучает по своему Коле, его в Челябинск загнали аж до весны, без выходных, с Верой я поссорилась, так что ты у меня одна осталась. Больше у меня никого нет, – запричитала я, разливая по бокалам вино, грузинское, между прочим, из старых запасов.

– Да говори же, что случилось, – приказала Вавилова.

Строго так сказала. Резко. Прелестная Наташка уставилась на меня, глазищи свои красивые вытаращила и ждет, когда я начну плакаться на судьбу. А у меня нет резона плакаться. Никакого. У меня же все отлично. Карьера есть. И должность есть, и квартира имеется. Только любви нет. Так живут же люди без нее. И славно живут. И сама Наташка вышла замуж за столичную жизнь. Она ведь своего мужа не любит. И я отмахнулась от подруги: дескать, ничего экстремального, ничего особенного. Живу обычной жизнью, тяну свою девичью лямку. Но Наташкина цепкость известна многим в нашем городе. От Вавиловой не просто отмахнуться, она не муха. Наташка обняла меня и тихо сказала:

– Говори давай, а то обижусь.

И я заплакала. И Вавилова заплакала. И мы громко заревели, в унисон, будто две коровы. Наташка изливала свою нелюбовь к мужу, а я очищала душу от обиды и непонимания. Слез было много. И вина много. Все грузинское вино ушло на полив двух девичьих душ. Сквозь слезы и вино я пыталась рассказать Наташке и про Черникова, и про московский поезд, в котором мне приснился дивный сон, и про помойку во дворе, где я впервые встретилась с Марком Горовым, и про Ниткина с его проклятым плакатом и с гениальной фотографией. Я умолчала лишь о незаконном проникновении в чужое жилище. В этом проступке я не созналась бы даже под пытками. Никому не смогла бы рассказать, никому, даже маме. Даже Марку Горову. И вдруг я замолчала, насухо вытерла слезы и залпом допила вино. В этот сокровенный миг я поняла, что есть единственный человек на планете, кому бы я призналась во всех своих поступках, даже самых неблаговидных, преступных, нескромных. И это был Марк Горов. От наступившей истины мне стало нестерпимо душно. Я открыла окно. Свежий ветер охладил наши разгоряченные слезами и вином лица.

– Наташка, а я ведь люблю его, сильно люблю, до смерти, – сказала я.

– Кого? Марка? – сказала Наташка.

Вавилова не задала вопрос. Она ответила на него сама, поскольку, спрашивая, уже знала ответ. Мы помолчали. Катарсис прошел. Моя кухня стала местом исполнения ритуалов фэн-шуя. Две девушки очистили организм от накопившейся скверны. Будто омыли свои души.

– Настя, тебе будет трудно с ним, очень трудно, поверь мне, он же, как скала, раздавить может случайно и даже не заметит ничего, – сказала Вавилова.

– Знаю, но что я могу сделать? – возразила я.

И мы вновь замолчали, каждая думала о своем, о девичьем. Мы словно прощались с несбыточными мечтами, вдребезги разбитыми суровой реальностью. И мы прощались с юностью. Впереди нас ожидала взрослая жизнь, наполненная тревогами и заботами, печалями и страданиями.

– Настя, хватит грустить, мы же с тобой красивые, успешные, за нами бегают достойные мужчины, они добиваются нашего внимания, ревнуют, страдают, завоевывают. Неужели тебе этого мало? – сказала Наташка, целуя меня в щеку.

И я не отстранилась. Да. Это так. Наташка права. Нам многие девушки могут позавидовать. Но как это сложно, невыносимо сложно выдержать.

– Мне всего достаточно, Наташа, у меня есть любимый мужчина. Этого хватит до самой смерти. На всю жизнь.

И этим я завершила нашу вечеринку. Мы быстро убрали кухню, вымыли посуду, спрятали пустые бутылки в отдельные пакеты, чтобы мама не заподозрила меня в легкомысленном образе жизни, попрощались. Еще раз всплакнули. Зареванные, с мокрыми глазами, мы долго молчали, пытаясь понять, что с нами происходит. И ничего не поняли.

– Вот такой, Наташка, у нас с тобой фэн-шуй получился, – сказала я, провожая Вавилову.

Вдали уже мелькал желтый огонек. Я позвонила своему старому другу-таксисту. Он мгновенно примчался на вызов, будто находился где-то рядом, в соседнем доме. Увидел Вавилову и пришел в восторг. А меня как бы уже и не видит, не замечает, еще друг называется. Я спрятала улыбку. Таксист с обожанием смотрел на Наташку, выскочил из машины, распахнул перед ней дверцу, изогнулся дугой, хвост колесом, перья распушил. Вот какие фокусы красивая женщина с мужчиной может проделывать, легко и свободно, одним лишь взмахом длинных ресниц.

– Приезжай в Москву, если что, помогу тебе с работой, – сказала Наташка и осеклась.

А я подавила судорожный вздох. Если что-нибудь со мной случится, то Наташка уже не сможет устроить меня на работу, даже в Москве. Наташка работает у своего мужа в подчинении, а муж Вавиловой работает в компании Горова. Ничего астрального. Все просто. Московский филиал «Максихауса». Разветвленная сеть владений Марка Горова.

– Наташка, «паганэль» ты мой любимый, не забывай меня, звони, приезжай, – сказала я, припадая к плечу подруги.

– Настена, никакой я тебе не «паганэль», зови меня просто поганкой, – рассмеялась Вавилова, взмахнула рукой, ловко юркнула в такси, и вскоре желтый огонек исчез за поворотом.

А я осталась одна. Так началась моя новая жизнь. Если у девушки вдруг случается облом в личной жизни, именно в этот момент стремительно взмывает вверх ее карьера. Точно так произошло и со мной. Я почти утонула в работе, нарочно погрузив себя в море звонков, встреч, деловых переговоров. И спокойно сидела на дне, будто морская царевна. И мне было неплохо там. И не очень хорошо, но и не совсем плохо. Договоры, клиенты, разгрузка, погрузка. С мамой встречалась редко. Мы переписывались с ней. Холодильник был облеплен многочисленными посланиями сверху донизу. Не забудь съесть суп. Компот в холодильнике на второй полке. Джем в вазочке. Салат на столе. И так далее. Я тупо съедала суп, салат, джем. Вставала ночью и пила компот. Бессонницы не было. Нет. Совсем не было бессонницы. Я обрела привычный сон, крепкий, молодой, свежий, бодрый.

Лишь иногда я просыпалась в середине ночи и вспоминала свой давний сон. Сейчас он мне казался чем-то странным и непонятным. Как все это могло случиться – поезд, сон, несостоявшаяся свадьба с Черниковым, встреча на помойке с Горовым? Может быть, ничего этого и не было вовсе? И я спокойно засыпала. Ничего не было. И любви больше нет. И надеяться незачем. Надо жить. Работать. У меня есть мама. Подруги.

Прежние ушли в прошлое, зато появилась новая – Людмила. Она стала другой – новой, красивой. После похода к косметологу Людмила превратилась в принцессу. Серые пятна пропали. Лицо стало круглым, симпатичным, ровным. И никакой ненависти к человечеству в целом. У новоявленной красавицы появилась цель, благородная цель, хочу заметить. Людмила ежедневно подкарауливает Черникова возле приемной и нещадно краснеет в его присутствии. И сразу хорошеет, становится влюбленной и глупой одновременно. Но Денис Михайлович не обращает на измененную в лучшую сторону Людмилу никакого внимания. И на меня, впрочем, тоже. Будто я уже умерла.

Марк Горов постоянно летает в Америку. У него там бизнес. В «Максихаусе» бывает редко. Всем заправляет Денис Михайлович. А правой рукой у него числится Ниткин. Это штатная должность. Высокооплачиваемая. Алексею нравится играть роль правой руки у хозяина. Мы до сих пор с ним словом не обмолвились. Делаем вид, что вообще не знакомы, не здороваемся, не прощаемся. Часто сидим в офисе вдвоем и молчим. Лично мне Ниткин – не помеха. Видимо, я ему тоже не мешаю. Абсолютно не мешаю. Так и живем. Скучно, монотонно, пресно.

Иногда мне вспоминаются африканские страсти с похищением ценностей, с проникновением в чужие жилища, плакаты с интимными изображениями, и мне кажется, что все это происходило не со мной, а с какой-то другой девушкой. Она уже умерла. Той Анастасии больше нет. Появилась новая Настя, умудренная и взрослая. Чужая. Незнакомая. И эта новая и чужая Анастасия боится самое себя. Она боится давних воспоминаний. И совсем не любит чудесные сны. Она часто просыпается, чтобы ненароком не погрузиться в давний и дивный сон. Сны и воспоминания вызывают на поверхность сознания разные сомнения. Новая Анастасия больше не сомневается. Она уверена в своей правоте.

Меня устраивал новый порядок вещей и понятий. Я больше не пыталась расшифровать код доступа, абонент так и остался для меня вечно недоступным. И пусть. Я вообще старалась избегать лишних размышлений. Они мешали мне жить и работать. Из работы я сделала себе щит и закрылась им от реальности. Работа стала моей второй кожей. Я отлично зарабатывала. Прекрасно себя чувствовала. И больше не плакала. Все мои слезы когда-то растворились в грузинском вине. Превратились в соленый осадок. Даже мама не докучала мне. Ее тоже устраивало нынешнее положение дел, она постоянно заботилась обо мне, готовила обеды и ужины, контролировала работу моего желудка и таким образом реализовывала себя, свое материнское начало. Она больше не была одинокой. Мама не скучала, не тосковала, не печалилась. О моих личных делах мы никогда не разговаривали. И так все шло, тащилось, волоклось, тянулось.

Однажды я проснулась и удивилась, что больше уже не просыпаюсь с ощущением счастья. Оно ушло из меня, будто его там и не было никогда. Обидно. Подумала и забыла. Но каждый день я ждала, что ощущение счастья вернется. И я вновь увижу солнце в пасмурный день, почувствую отличное настроение и полечу высоко-высоко…

А когда я совсем перестала ждать, когда умерла последняя надежда, раздался телефонный звонок. В десять вечера. Неопределенный номер. Клиент нервничает, видимо. Мне сегодня достался самый трудный заказчик, он никак не может закончить ремонт. И ему срочно нужен груз. А все фургоны уже неделю стоят без бензина. Какие-то экономические неполадки в политике. Завтра же позвоню таксисту и отвезу материалы на такси. Лично погружу и отвезу. В семь утра. Несчастный человек, мне было жаль клиента. Ремонт может загнать любого и каждого, загнать, как лошадь, загнать даже в могилу. Я набрала воздуха в легкие и нажала вызов. Пусть выкричится, все выдержу.

– Да, – сказала я, вслушиваясь в молчание.

И полетела к облакам, туда, наверх, высоко-высоко… Я летела и знала, кто это был, и вовсе не назойливый клиент. Это был мой любимый мужчина и никто другой, и он простил меня. Все понял и простил. Во всем разобрался. Пришел. Вернулся. Я открыла дверь. Никакой ошибки. Это и впрямь был он – мой единственный мужчина. Монстр и чудовище. Злодей. И прекрасный незнакомец из моего далекого сна. Передо мной стоял Марк Горов.

Content

Мавлютова Галия Сергеевна
Цветок душевного стриптиза

Часть I Костер ведьмы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть II Код доступа

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4