Мавлютова Галия Сергеевна

Лекарство от верности

Посвящаю Наталии Николаевне Каретниковой

Страшные слова прозвучали. Они прогремели как автоматная очередь. Убив меня, сакральные слова вырвались на свободу, будто птицы из гнезда. Разлетелись по комнате, расселись по углам, поселились в моей душе. Рано или поздно он все равно произнес бы эти роковые слова. Они сидели в его подсознании. В них ощущалась боль и любовь. В сущности, я услышала вполне справедливый упрек в свой адрес. Кто я есть? Я представляю полное Ничто. Полость. Пустота. Безжалостная эгоистка. Самовлюбленная принцесса.

– Ты использовала меня, – сказал он и, помолчав, добавил: – Причем использовала на полную катушку.

– Ты не имеешь права высказываться в таком тоне, – довольно резко возразила я.

– В каком – таком? – мягко улыбнувшись, поинтересовался он.

– В пошлом, – проворчала я, – и потому – в неприличном.

У меня еще оставалась надежда, что все можно исправить, подклеить, как разбитую чашку.

– Никакой пошлости, – горячо запротестовал он, – женщины всегда так поступают. Они используют мужчин. И делают это с нежной улыбкой, дескать, отправляю тебя на плаху в своих объятиях. И отрубают голову, предварительно поцеловав в губы. Я не прав?

– Разумеется, не прав, – сказала я и перевернулась на спину.

До этого я лежала на животе, рассматривая его глаза. Глубокие, бездонные глаза, синие и прозрачные, как родниковая вода. Иногда они меняют цвет, в зависимости от настроения хозяина. Сегодня в них застыл стальной налет. Будто айсберг. Внутри ледяной глыбы мечутся молнии, будто рапиры в кровавом поединке. Мне даже почудился на миг металлический скрежет. Я передернула плечами. Страшно. Между нами вдруг пролегла пропасть. Она разделила нашу любовь. Разбросала две души по разным вертикалям жизни: он юн и свеж, у него впереди своя жизнь. И в ней будут ошибки и боль, но это будут его ошибки. Его боль. И никто не знает, каким он станет через десять лет. Он и сам этого не знает. Я не вписываюсь в его жизнь. У меня уже все позади. Жизнь построена и закрыта на замок. Страх все больше обвивал меня своими ухватистыми щупальцами, наконец он пролез в меня, устроился болезненным волдырем и принялся разъедать душу. Я осторожно придвинула свою руку к его, боясь потревожить потрескивающие молнии. И вдруг боль сразу прошла. Наши души вновь соединились. Достаточно было одного прикосновения, и наши тела перелились одно в другое, будто кто-то смешал в одном сосуде две различные жидкости.

– Ты боишься будущего? – спросила я, растворившись в нем – будто погрузилась на дно сказочного моря.

– Не боюсь, – сказал он, брезгливо отдернул руку и замолчал. Молчание переросло в напряжение. Тихое и опасное. Как перед грозой. И пропасть между нами стала еще шире, еще необъятнее.

Я вдруг поняла, что он боится остаться один на один со старухой. Причина его страха заключается именно в этом. Проникновение в чужую мысль поразило меня глубоким отчаянием. Ничего изменить нельзя. Сюжет заключался в том, что, будь я моложе его хотя бы на два года, он бы меня даже не заметил. Я ему понравилась именно такой. То же самое можно сказать и обо мне. Будь мне меньше лет, я в его сторону даже не взглянула бы. В то благословенное время мне нравились совсем другие мужчины. И изменить ничего невозможно. Жизнь предложила нам заранее проигрышный вариант, разбросав нас по разным берегам. А теперь она наслаждалась чудовищным экспериментом, соединив наши души в одно целое на короткое мгновение.

* * *

Там, в далеком прошлом, на другом берегу осталась моя прежняя жизнь. И она была прекрасной, юной и чистой, с романтическими грезами и пылкими фантазиями, смутными желаниями и неопределенными надеждами. Есть люди, определившие жизненный путь с самого момента рождения. Все у них просто и ясно, будто они еще в материнской утробе вдруг прозрели, в душных и склизких потемках высмотрели себе путеводную нить, ухватив самый кончик крохотным кулачком. И упрямо идут, наматывая нитку судьбы в клубок сбывшихся надежд. Эти люди изначально похожи на старичков. Они обо всем могут судить, всегда имеют собственное мнение. А я ничего не знаю о жизни. Я всем довольна. В сущности, счастлива. Другой берег остался позади. Он забрал мою молодость, оставив взамен сытую, самодовольную зрелость.

– Я не опоздал? – спросил мужчина.

Какой-то незнакомый человек, чужой, из другой жизни. Что он делает в моей квартире? Как сюда попал? Посмотрел на часы, протянул букет цветов. Странно. Видимо, нездешний господин по ошибке забрел в мой дом. Но это – не чужой господин. Человек с букетом – мой муж. Родной и привычный. Теплый, живой, родной. Сегодня он выглядит немного утомленным.

– Кажется, вовремя. Успел к ужину, – он неуклюже уткнулся носом в мой висок.

– Спасибо, дорогой, – вздыхаю я, устраивая цветы в вазе на высокой ножке. Взять бы эту длинную стеклянную ножку и изо всей силы треснуть вазой об пол, чтобы осколки в стену врезались, но я сдерживаю свой порыв. Настоящая аристократка. Хорошая жена. А в душе – бури и тайфуны. Но мне приходится скрывать разбушевавшуюся стихию за каменными грядами нарочитой чопорности.

Мой муж меня вполне устраивает. Красивый, высокий мужчина. Встречные женщины заглядываются на него, когда он выходит из машины, чтобы купить цветы. Домой муж обычно возвращается с пышным букетом. Тем– но-бордовые немного надоевшие розы. Я привычно принимаю цветы, сую нос в шуршащий целлофан, ловлю приторный аромат и вздыхаю, вспоминая скрывшийся в тумане лет далекий берег. В молодости муж никогда не дарил мне цветов, стеснялся проявления чувств. Он и сейчас краснеет, когда подносит мне цветы, мне кажется, что он тихо шепчет: «Я люблю тебя». Но муж никогда не произносит вслух сокровенные слова. Мне всего лишь кажется. Я слышу то, что хочу услышать. Цветочное подношение стало для мужа одной из вредных привычек, превратилось в семейный ритуал. У нас ведь самая обычная семья. Мы живем без скандалов, косых взглядов, ссор и выяснения отношений. Да и выяснять нам нечего. Страсти ушли в прошлое. Еще в начале брака я поняла, что мой муж является отдельной величиной, вполне отъемлемой от меня, и сразу наступило спокойствие в семье. «Отдельная величина» с непомерным уважением отнеслась к незыблемой супружеской установке. Разговаривая с мужем, я всегда отдавала себе отчет в том, что он спокойно может разлюбить меня, увлечься другой, в конце концов, может устать от семейной скуки и уйти на все четыре стороны. В нашем доме бывали интересные люди, мы путешествовали вдвоем и поодиночке, объездили почти весь земной шар. Я всячески старалась обеспечить мужу ощущение свободы. Свобода – это воздушное пространство брака. Любая семья напоминает тюремное заключение, поэтому необходимо периодически организовывать побеги на волю. Закрытое стойло может свести с ума самого стойкого индивида. И я создавала легкий флер недоговоренности, между нами оставались недомолвки и недосказанности. Именно эта незаконченность придавала нашему браку четкую стабильность. Я берегла нашу семью до тех пор, пока на меня не обрушилось настоящее горе. Сначала это было мое личное горе, затем оно стало общим.

* * *

Я родилась в Ленинграде 14 мая 1961 года. Помню мои первые ощущения. Я робко ступаю босыми ногами по холодному, только что вымытому полу. Коридор кажется мне непомерно длинным, растянутым в вечности. Мне зябко, я кутаюсь в короткое платьице, рву подол, тереблю оборки. В самом конце коридора – кухня. Там звучит музыка, там – светло и тепло. И там моя мама. Я боюсь остаться без мамы. Босые ноги упрямо скользят по полу, но коридор вытягивается, уносит кухню куда-то далеко и высоко, на другую планету. И я громко плачу, стараясь заглушить фортепианные аккорды, доносящиеся из другого мира. Но музыка звучит еще громче, аккорды бьют по темечку, я дергаю платьице, слышится треск ткани, я плачу навзрыд, вдруг чувствую, как пол оказывается наверху, на меня что-то накатывает, заталкивает в круглый шар и постепенно сознание уплывает. Кухня окончательно потерялась вдали. Яркий свет медленно меркнет, громкая музыка тихо угасает. Мама машет мне рукой с далекого берега. Между нами глубокая река, черная и пустая. Постепенно пустота засасывает меня в бездну. Но я знаю, что я есть. Никуда не исчезла. А мою маму она украла. Спрятала в тусклой бездне яркий свет, оставив вместо себя мрак и отчаяние. Я забарахталась в темноте, пытаясь выбраться из небытия. И вдруг река обмелела, высокий берег оказался рядом. Я протянула руку, чтобы взобраться на сухую отмель. Сверху послышался родной голос: «Доченька, проснулась, девочка моя, солнышко ненаглядное!»

Я открыла глаза и увидела маму. Она смотрела на меня сияющими от счастья глазами. Так мне навсегда запомнилось выражение счастья. Мамины глаза излучали небесный свет.

– Мама! – громко сказала я и вздрогнула. В первый раз я ощутила свой голос, будто потрогала его, словно он предмет – нежный, неуловимый, но твердый и осязаемый.

– Варечка, доченька, солнышко, ты корью болела, а теперь все позади, ты уже здоровенькая, сейчас покушаешь бульон и немножко поспишь, – прошептала мама, бережно приподнимая меня за плечи.

И я впервые услышала страшное слово «корь», оно навсегда останется в моей памяти как первый поединок со смертью. Пучина мрачного отчаяния, из которой я все-таки выбралась, подпитывалась этим страшным словом, будто болотной тиной. Кажется, тогда мне было всего четыре года. А потом был детский сад. Второй этаж старинного дома, облупленные стены, обшарпанная лестница, огромные ступени. Воспитательница, средних лет женщина, проводит с группой детей урок рисования. Когда-то она была художницей. Это я помню. Все вокруг говорили, что она талантлива. Потом, после занятия, – тихий час. Самый строгий час в моей жизни. Ровный ряд кроватей. Коврики. Прогулка. Полдник. И постоянное выматывающее ожидание боя часов. Когда настенные часы били шесть раз – приходила мама. Мучительное ожидание сопровождало меня долгие годы упорного восхождения по стертым ступеням на второй этаж. Теплые ласковые руки прикасались к моим щекам, лбу, проверяя температуру, а я громко смеялась, замирая от нахлынувшего счастья. Мама пришла.

– Варечка, доченька, как ты живешь? – спрашивает мама, целуя меня в мокрые от слез глаза.

– Хорошо живу, мама, – всхлипывала я, не признаваясь, что весь день прожила в мучительном страхе, озираясь по сторонам, боясь пропустить бой часов. Приближение желанной цифры узнавала по гулкому звуку. Один удар. Обед. Два. Тихий час. Три. Четыре. Полдник. Прогулка. Пять. Урок рисования. Шесть. Ура! Шелест любимых шагов. Шорох болоньевого плаща. Запах цветочных духов. Я зарывалась лицом в самое любимое существо на свете, вбирая в себя ароматы энергичного тела, до боли родного и любимого. Ма-а-а-ма-а!

А в шесть лет я влюбилась. Роковая цифра. Это была любовь с первого взгляда. Его звали Вовкой. Он был моим напарником на прогулках. Мы крепко держались за руки. Так к нам пришла любовь, настоящая, взрослая, неподкупная. Когда я смотрю на своего мужа, мне уже не верится, что давным-давно этот маленький мальчик крепко держал мою руку и мы вместе поднимались по неподъемным ступеням старинного дома. Моя первая любовь нынче дарит мне цветы в хрустящем целлофане. Он здорово подрос за сорок с лишним лет. Погрузнел. И лишь взгляд остался прежним – влюбленным. Из маленького Вовки получился отличный семьянин. Классный специалист. Я помню, как он тащил меня за собой наверх по высоким ступеням. Выше, еще выше, как можно выше. Быстрее, еще быстрее, как можно быстрее. Форте, фортиссимо. Мы вместе посещали сначала музыкальный кружок, затем музыкальную школу. Нас еще не разделяло будущее горе. Я не помню, как он появился в нашей группе. Момент знакомства размылся, будто чернильное пятно. Мне кажется, он всегда был в моей жизни. Его не было только в мрачной пустоте, в той черной бездне, в которую меня закинула корь.

Нас никто не высмеивал. Тандем двух человечков не вызывал насмешек и зависти. Никто не посягал на чужую собственность. За мной не увивались другие кавалеры. Остальные дети в группе вели себя абсолютно по-детски. А мы с Вовой напоминали двух старичков, сросшихся кровью и плотью, духом и сердцем. Мама нежно улыбалась Вовке, когда забирала меня из детского сада. А Вовка терпеливо ждал, пока мы выйдем за дверь, внизу его поджидала машина. Его отец шутливо сигналил, дескать, мы с вами не прощаемся. Вовкиной матери я почему-то не помню. Кажется, она никогда не заходила за сыном. Вовка топтался возле сияющей «Волги», терпеливо дожидаясь, пока мы с мамой завернем за угол. Интересно, что думал Вовкин отец в этот момент? Загадка осталась неразгаданной. Я всегда любила Вовку, любила, как маму, как солнце, как прозрачный воздух после дождя. Любила, еще не зная, что такое любовь. Любила как взрослая женщина.

* * *

Мое детство прошло на подоконнике. Старая коммунальная квартира. Солнечные зайчики в окнах. Отца я совсем не помню, не знаю его, смутный образ какого-то худощавого мужчины поселился в отдаленном уголке моей памяти, наверное, я запомнила его в то время, когда мое сознание еще не посетила разумная мысль. Мама запретила говорить о нем, а когда она умерла, я обнаружила, что никаких следов моего отца не осталось. Может быть, только два слова, сказанные кому-то в дверях: «Нет, Дима!» Хотя я, кажется, сама и выдумала эти слова, хотела, чтобы что-то было. Но мама ничего не оставила, видимо, она похоронила отца, мысленно совершив обряд захоронения. А с завершением ритуала все следы исчезли. Мама часто уходила, я принималась горестно плакать, и тогда Вовка, увидев из окна, что мои плечи сотрясаются, бежал к нам домой, чтобы утешить меня. Соседка открывала ему, клацая замком и зубами, он пробирался по длинному коридору в нашу комнату и утешал меня, нежно прижимая к своей груди мое зареванное лицо. Мне казалось, что детство никогда не кончится. Так я и останусь на подоконнике навсегда, искоса взглядывая на Вовкино окно, поджидая маму, прислушиваясь к чужим шагам и посторонним шорохам. Утешив меня, Вовка садился за пианино, трогал клавиши, проверяя тональность, затем играл. Вовка любил играть на пианино. Мой муж – прекрасный музыкант. Я всегда это знала и любила в нем эту тонкую музыкальность.

Вот, пожалуй, и все мое детство. Мама, корь, Вовка, подоконник, пианино. Под нашей дверью в коридоре круглосуточно дежурила соседка. Она следила за нравственной гигиеной в квартире. Такой у нас был квартирный распорядок на Петроградской стороне. Я люблю Петроградскую, но никогда не захожу в квартиру, где прошло мое детство. Иногда мы навещаем Вовкиных родителей. Они по-прежнему живут в нашем дворе. Я заглядываю в родные окна. Страшно подумать, но я прожила на широком подоконнике целых семнадцать лет. Я беру в руки зеркальце и впускаю в свое бывшее окно солнечных зайчиков. В комнате, где еще не высохли мои детские слезы, бурлит чужая жизнь.

В юности Вовке нравилась моя походка. Он счастливо улыбался, глядя, как я бойко цокаю каблучками по бетонному тротуару. Тайком от мамы я поставила на школьные туфельки металлические набойки. Иногда мы ходили гулять к Добролюбову, садились у памятника на скамейку. И молчали. Вовка прерывисто вздыхал. Мимо пробегали люди, они спешили жить, зарабатывать деньги, а мы сидели и никого вокруг не видели, будто кругом мелькали какие-то тени, а не живые люди. Я запахивала пальто, клала ногу на ногу, мне казалось, что я выгляжу эффектно и грациозно. Вовка задерживал дыхание, ему нравились мои актерские манипуляции. Почему-то мы ни с кем не дружили. Нам хватало самих себя. Мы погружались друг в друга, как в бездонный океан, и плавали в нем – две рыбы подросткового возраста. Вовка бережно поправлял воротник моего пальто, чтобы я не простудилась. Иногда мы прятались от всех в парадном и сидели на подоконнике. Разговаривали, молчали, вздыхали. И все-таки оставалась какая-то недосказанность. Мы не знали тогда, что эта недосказанность останется в нас навсегда. Мы утаили друг от друга самое главное. И никогда уже не узнаем, что скрывалось за этим. А главными в наших отношениях были мы сами. Мы не знали, что нас объединяет. И никто этого не знал.

В старшем классе Вовкины ухаживания мне наскучили. В школе появился новый ученик, Константин. Все девчонки просто с ума сходили, забрасывая его записками, посылали воздушные поцелуи в красивую спину, загадочно и томно улыбались, нагло высовываясь перед ним, заглядывали ему в глаза, выискивая в них тайный интерес. Но прекрасный юноша никого не замечал, лишь надменно улыбался кривой улыбкой. Всех девчонок Константин обходил как некую преграду на пути к высокой цели. Общее состояние влюбленности охватило всю школу: от первоклашек до десятиклассниц. Тут же были укорочены юбки и форменные платья. Все стены по периметру школьных лестниц были исписаны афоризмами подобного содержания: «Люблю Константина! Марина», «Умру от любви к Костеньке! Надька», «Костя, я хочу тебя! Лена», «Костя, отдамся тебе в любое время суток! Татьяна». Последнюю запись все девчонки выучили наизусть и тихо пришептывали текст романтического содержания, закатывая глаза в небо. Кто-то забелил непристойные признания известью. На следующий день ослепительно белые стены вновь пестрели эротическими признаниями. Но красавец Константин ничего не замечал.

Однажды я пришла в школу в новых колготках, которые удачно умыкнула из маминого шкафа. Колготки расползлись стрелами. Навстречу мне шел великий Константин. Стыд и страх облепили мою душу пластилином.

– Вам помочь? – спросил Константин.

– Н-нет, н-не нужно, я сама справлюсь, – прошептала я, умирая от тяжести неловкости и смущения.

– Ничего страшного, – сказал он, – у моей мамы точно такие же колготки. Только что из Италии привезли. Рвутся прямо на глазах.

Красная от нахлынувшего смущения, я отвернулась от него. Стыд залепил глаза, страх сковал губы. Я не знала, что нужно делать в такой ситуации, как себя вести, ведь я еще ни разу не попадала в нелепые ситуации в присутствии мужчины.

– Я отвезу вас домой. Вы далеко живете? – спросил благородный рыцарь.

И я уже знала, что вся школа наблюдает за нами. Я оперлась на его руку. Это была не привычная Вовкина рука. Чужая рука чужого мальчика. Но от нее исходило тепло, непомерно приятное и волнующее.

– На Большом, на Петроградской, здесь недалеко, – чуть громче прежнего произнесла я. Мы прошли по школьному коридору сквозь шеренгу любопытных глаз. Во дворе стояли бежевые «Жигули».

– Садитесь в машину, – Костя вежливо распахнул дверцу.

Я с трудом протиснулась в салон.

– Меня зовут Костей, а вас? – спросил он, поворачивая ключ зажигания.

– Варварой, – буркнула я, жутко злясь на маму.

Ведь это мама выбрала мне имя. Варвара, Варенька, Варюша, простое и грубое. Я всегда ненавидела это имя. Я даже не могла слышать, когда его произносили вслух другие, во мне сразу возникало труднопреодолимое желание – оглохнуть, причем немедленно. Сама себе я казалась девушкой с ведром. Вар-ва-ра. Мое имя, безусловно, произошло от варваров.

– Красивое имя. Варвара. Варя. Варюша, – сказал Константин.

Красивый юноша несколько раз кряду произнес ненавистное мне имя, но в его устах оно звучало иначе. Вдруг мое имя зазвучало таинственно и загадочно, будто кто-то осторожно и нежно потрогал фортепианные клавиши в ночной тишине, нечаянно вспугнув бесконечную ночь.

– Вам нравится мое имя? – изумилась я.

– Очень красивое имя, и фамилия, наверное, под стать? – спросил он.

Лучше бы не спрашивал. Я – Варвара Березкина. А могла, наверное, быть непосредственно Березиной, без колкого «к» посередке. Я опустила голову почти на колени, ниже уже некуда.

– Березкина, – прошептала я.

– Варвара Березкина, здорово! – восхищенно выдохнул Костя. – У красивой девушки должно быть красивое имя.

А мне внезапно стало дурно – для великолепного Константина я уже была настоящей девушкой. Пришлось позабыть про рваные колготки. Я зарделась, щеки разгорелись. Настоящая Варвара.

– Вот мы и на Большом, где ваш дом? – спросил Костя, и я со всего размаху опустилась на землю.

– Вот мой дом, – взмахнула я рукой и замерла.

На тротуаре перед моим домом стоял неприкаянный Вовка. Закусив губу, он смотрел на меня, будто хотел пронзить взглядом насквозь. Я почувствовала его боль, Вовке было больно. Его боль перешла ко мне, проникла в тело, руки сразу задрожали, пальцы выбили дробь на коленях. Костя удивленно посмотрел на меня.

– Не бойтесь, здесь никого нет. Вас никто не увидит, – сказал он. Костя чувствовал мою боль, переживал мой стыд. В первый раз я ощутила разнополярность восприятия. Все люди переживают эмоции по-разному, и в то же время одинаково. Я вышла из машины. Подошла к Вовке. Послала воздушный поцелуй Косте. Все сделала правильно. И все равно совершила ошибку. Так обычно бывает во взрослой жизни, вроде бы все делаешь как надо, но все верное и правильное тут же превращается в страшную и непоправимую беду. Костя тут же уехал с каменным, абсолютно непроницаемым лицом. А мы с Вовкой остались вдвоем на проспекте.

– Кто это был? – спросил Вовка.

Он спросил строгим тоном отца и мужа, будто справлялся о полученных отметках в школе. У моего мужа всегда был слишком строгий голос с суровой ноткой, как у привередливого начальника.

– Костя. Наш новый ученик, – ответила я, капризно передернув плечами. – Предложил подвезти меня. У меня небольшая неприятность. Вот, посмотри, что случилось.

Рваные чулки больше не беспокоили меня. Смущение исчезло. Странно, но перед Вовкой у меня не возникало чувства стыда. Я могла бы раздеться перед ним донага. И вдруг я почувствовала, как застучало мое сердце. До этой минуты я никогда не думала, не знала, что могу стоять перед ним в чем мать родила, что могу быть нагой и невинной одновременно.

– Никогда больше не делай этого.

До меня донесся строгий Вовкин голос: «Никогда, нигде и ни с кем». Я покорно качнула головой, дескать, больше не буду, что за проблемы, не волнуйся. И мы вошли в парадное, молча поднялись по лестнице. Истертые ступени казались огромными и высокими, как в далеком детском саду. Все было как тогда, трудное восхождение наверх. В комнате Вовка молча уткнулся мне в грудь. Я отпрянула. Слишком резкий жест, совсем не театральный, естественный. Вовка глухо застонал от страшной боли. И я вновь прильнула к нему. Как в детстве. Он был для меня самым близким и родным человеком. Его боль – моя боль. Его любовь – моя любовь. Так мы и стояли, пока не пришла мама. Она вошла в комнату без стука. И приняла ситуацию как должное. Мама все поняла, она не стала браниться. Ни одного слова упрека, мама сделала вид, что все происходящее имеет глубокий смысл. Наверное, она уже тогда знала, что безнадежно больна, и боялась оставить меня одну. Она передавала меня с рук на руки. И очень хотела, чтобы эти руки были сильными и надежными.

* * *

Мама умерла неожиданно. Во сне. В воскресенье. Утром. Я проснулась от яркого солнца. Солнечные зайцы ползали по моим щекам. Жарко и душно. И вдруг я зажмурилась от страха, осознав, что мамы больше нет. Она есть, но ее уже нет. Кто-то лежит на кровати, но мамы больше не существует. Наверное, это и есть одиночество.

– Мама? – сказала я тонким голосом.

Мой голос повис в воздухе. Я даже видела его со стороны, он раскачивался из стороны в сторону на легкой и прозрачной паутинке. Голос немного покачался и упал, разбившись вдребезги, осколки разлетелись по комнате.

– Мама-а-а! – но мама не обратила на мой крик никакого внимания. Она лежала неподвижно, не шевелясь. Мама навсегда слилась с вечностью. Я медленно привстала, не глядя на стылую кровать, босиком выбежала в коридор. Соседка стояла под дверью. Она всегда стояла на этом месте, здесь была ее жизнь, она охраняла нас, как цепной пес, не зная сна и покоя.

– Мама не просыпается, – растерянно пробормотала я, – посмотрите, пожалуйста, что с ней. Я боюсь. Я боюсь! Боюсь-боюсь-боюсь!

Мой пронзительный голос вновь улетел наверх, повис на электрической проводке, видимо, застрял между лампочкой и шнуром. Соседка вздрогнула.

– А ты ее потолкай, потолкай легонечко, вдруг она проснется, – сказала она.

Я без сил упала на соседку, сползая вниз, на пол, и она обняла меня, удерживая на своей груди, рыдающую, осиротевшую. Соседка искренне сочувствовала мне, ведь я была частью смысла ее бытия. Она прошла в комнату, потрогала мамин лоб, подержала на весу гипсовую руку и обреченно покачала головой. Пол плавно поехал по стене, переместился наверх, вновь обрушился вниз, и я потеряла сознание, упустила его. И не смогла догнать. Ведь за сознанием не угонишься. Страшная житейская корь вновь затянула меня в свое болото, погрузив в черную бездну. Там было пусто, мрачно, тоскливо, и очень одиноко. Но я знала, что я еще есть, я не исчезла. Мое перевернутое сознание не покинуло меня, я очнулась от ласкового прикосновения. Надо мной склонился Вовка. Тогда я еще не знала, что он будет моим мужем. А может быть, я знала это всегда.

* * *

– Все позади. Кризис прошел, – сказал Вовка.

– Какой кризис? Где моя мама, что с ней? – я приподняла голову и тут же опустила на подушку.

Голова заметно отяжелела, будто в нее налили расплавленное олово.

– Ты болела, слишком долго болела, – сказал он, – но теперь все позади. Подожди. Тебе нельзя волноваться. Выпей лекарство.

– Не хочу, – я сердито оттолкнула его руку с каким-то терпким пахучим снадобьем. – Где моя мама?

Я смотрела ему в глаза. Он не отвел взгляд. Не спрятался, не испугался. Он вел себя как взрослый мужчина.

– Мамы больше нет. Она умерла. Сердечная недостаточность. Успокойся. Скоро мы поедем к ней. Она ждет тебя. Ты же не успела попрощаться.

Вовка говорил взрослые слова, мудрые и успокаивающие. Они подействовали на меня, как лекарство. Я уснула. Мне приснилась мама. В крепдешиновом платье, с осиной талией, в туфельках на тонких шпильках, в ореоле пышных волос. Она бежала мне навстречу, спешила, будто боялась опоздать. И все равно опоздала. Между нами разлилась река. Темная, мутная, грязная река времени. Берег стремительно отдалялся от меня. Я бежала по воде, но мама уже растаяла. Только крепдешиновое платье развевалось на холодном ветру. Я стояла в холодной воде и с тоской смотрела на удаляющийся берег. Ощущение сиротства входило в меня, как отдельный орган, как коленная чашечка. Теперь мне придется жить с этим органом, с этим состоянием. Я уже никогда не избавлюсь от него. Оно будет жить во мне, руководить моими поступками, желаниями, настроением. Никакая река не сможет поглотить это состояние. Человеческий орган невозможно удалить без вреда для организма. Нужно привыкнуть, сжиться с ним. Вода хлынула откуда-то сверху, затопила меня почти с головой. Я вздрогнула и проснулась. Страх ушел. Сиротство осталось. И Вовка все понял. Он погладил мою руку. В эту минуту Вовка стал для меня отцом и матерью, братом и сестрой. Он стал моей жизнью. Я заплакала. Теперь у меня было все. Но сиротство жило во мне, и оно уже никуда не денется. И Вовка никуда не денется. И мы покинем этот мир вместе. Ведь у нас была общая жизнь. Одна на всех.

* * *

Когда умерла мама, мне было шестнадцать. Оставался еще один школьный год, последний год юности. Кроме комнаты в коммунальной квартире у меня ничего не было. Мама ушла в небытие, оставив мне пенсию, в общем-то на жизнь хватало. Соседка помогла оформить документы в собесе. Мне выдали удостоверение пенсионера. Вовка заходил ко мне каждый день. Сначала он неловко топтался на пороге, затем подходил к столу и выкладывал продукты из пакетов. Он добровольно взял на себя заботу об осиротевшей девочке, будто не видел, что я давно превратилась в девушку.

Мы все незаметно выросли. Приметный своей удивительной красотой Константин часто заезжал за мной на бежевых «Жигулях». Долго сигналил внизу, а весь дом сторожил нас, высматривая из окон, когда я выбегу к нему. Особенно старалась моя соседка. В ее комнате форточка вообще никогда не закрывалась. Иногда мы с Константином прогуливались по Петровской набережной – свежий ветер, пенистые волны, суровые пушки на «Авроре». Я полюбила необычные интимные прогулки. Разумеется, я старалась, чтобы о наших свиданиях Вовка не догадывался. Не хотела причинять ему боль, не хотела, чтобы он корчился в судорогах от невыносимой муки. Константин все понимал, молчал, иногда просовывал руку под мой локоть, бормотал что-то шутливое, видимо, хотел развеселить. Уныние, поселившееся в моем сердце после смерти мамы, уже не оставляло меня ни на минуту. Я могла смеяться, шутить, дурачиться, но вместе со мной смеялось и дурачилось вечное уныние.

– Выходи за меня замуж, – сказал однажды Константин.

Я подумала, что он дурачится, и промолчала. Повернулась в сторону воды, наблюдая за свирепой игрой свинцовых бурунов. Волны барахтались, кувыркались. С Ладоги шел лед. Сверху нещадно палило солнце, а по воде медленно плыли огромные льдины, почти айсберги. Константин тоже промолчал. Он подвез меня до Большого проспекта и притормозил, не доезжая до моего дома. Я не хотела, чтобы нас увидел Вовка. Но он все знал о наших свиданиях, он будто чувствовал запах волн, аромат северного ветра, пропитавшего волосы, ощущал мои вибрирующие эмоции. Когда я возвращалась домой затемно, Вовка уже ждал меня. Лишь только заканчивались уроки, он сразу мчался ко мне, он умудрялся заскочить во время перерывов между спортивными занятиями. Благодаря его опеке у меня всегда были свежие продукты. Только цветов почему-то не было. Вовка начал дарить цветы после сорока, зато систематически. Наверное, чрезмерная забота избаловала меня, я привыкла к Вовкиным подношениям, принимая его дары, как пожизненную дань вечного раба. В моей голове уже брезжили смутные желания. Смятенные помыслы. Я любила обоих – Константина и Вовку. И не могла жить без них. Ни за что в жизни не смогла бы выбрать кого-то одного. Костя был для меня рыцарем, вожделенным мужчиной, а Вовка оставался просто мужем. Он стал моим родственником и был им всегда. И я любила его, как солнце, как чистый воздух после дождя. Константина я тоже любила. Любила, как северный обжигающий ветер, как палящий озноб.

Весь десятый класс я прожила в любовном дурмане, нервная горячка едва не погубила меня. Несколько раз я болела, превозмогая жестокую простуду – сказывались неосторожные прогулки по невским набережным. Вовка усердно менял на лбу мокрые полотенца, едко пахнущие уксусной кислотой. Когда я выздоравливала, прогулки с Константином возобновлялись. Мы уже не могли обходиться без них.

Константин учился на втором курсе филологического факультета университета, вошел в какой-то секретный кружок, кто-то снабжал его запрещенной литературой. Моя любовная горячка подпитывалась страхом и жгучим интересом. А Вовка тем временем страдал. Страдал глубоко, с надрывом, но не упрекая меня. Вовка ждал, когда горячка перегорит и выплеснется из меня. Я любила и была счастлива, но мое счастье слегка горчило, внутри меня прочно поселилось сиротство. Оно взывало к жалости, вызывало частые приступы меланхолии. Говорят, что горе со временем проходит, дескать, тлен лет оседает на нем, посыпает пеплом, трухой и песком. Но это неправда. Горе становится частью организма. Человек не может существовать в чистом виде. Он собирает в себя образы людей, встретившихся на его пути, чувства и эмоции, пережитые в течение всей жизни. Собирает в себе остатки чувств и переживаний.

Уныние не мешало мне любить и радоваться, мое сердце бурно билось, едва я наталкивалась взглядом на Вовкину фигуру, застывшую у моего парадного. И все чувства вскипали, когда я видела бежевый бок «Жигулей», радостно пыхтевших у въезда в школьный двор. Прикосновения обоих одинаково будоражили меня. И Константин, и Вовка притрагивались ко мне бережно, еле ощутимо, будто боялись поранить. Я помню их неуловимые прикосновения, будто я была хрупким драгоценным сосудом. Помню жесты, приветливые лица, блестящие от счастья глаза.

Надежда сверкала небесной звездой. И мне безумно хотелось целоваться. Все девчонки в классе горделиво хвастали своими подвигами на любовном фронте. Я уже знала, кто и как целуется, где и когда, а мне нечем было хвастать. Однажды Вовка прижался ко мне и нечаянно коснулся губами моей пылающей щеки. Я вздрогнула. Мы отпрянули друг от друга и насупились. Стало неловко, будто нас застал кто-то чужой и строгий в неподобающей ситуации. После этого случая Вовка изредка трогал мою ладонь, переплетая узкие пальцы в тугую косичку. На этом все наши прелюбодеяния благополучно заканчивались. Константин тоже не осмеливался перейти границы. Так мы существовали втроем. Любили и чувствовали. Костя чувствовал меня, как себя. Если у меня начинался насморк, Костя срочно заболевал. Вовка тоже чувствовал меня, как себя. А я чувствовала обоих. И лишь они не чувствовали друг друга, зато узнавали по запаху. Вовка всегда знал, когда я возвращалась с опасных прогулок. От меня пахло Костей. А Костя всегда знал, когда я виделась с Вовкой. У него хищно раздувались ноздри, он втягивал воздух в себя и мгновенно выпускал обратно, будто это ядовитый газ. Вот такая получалась у нас любовная геометрия. Подростковый адюльтер. И никто из нас не знал, чем все это закончится. А если бы и знал, то все равно не смог бы ничего изменить.

Прошла моя первая сиротская весна, затем протянулось лето косыми линиями дождей сквозь тоскливые поездки на Красное кладбище. В неисчислимом ряду бугорков и плит я с трудом нашла свежую могилу – без креста, без каких-либо опознавательных знаков. Денег не было даже на скромный памятник. Вовкин отец пообещал что-нибудь соорудить, но захлопотался и забыл. Напоминать было неловко, как-то неприлично. Я ездила на кладбище раз в неделю. Клала свежие цветы на земляной бугорок. Цветы выбирала самые дешевые, на дорогие не хватило бы и целой пенсии. Вовка ничего не знал о моих поездках. Я скрывала от него, видимо, он думал, что я встречаюсь с Костей. А Костя думал, что я трачу время на Вовку. Каждый думал, что хотел. А я ни о чем не думала. Ездила просить прощения у матери за то, что не успела проводить, что не призналась в любви, не узнала вовремя, кто был мой отец. Просила прощения, но, кажется, так и не получила его. Моя душа по-прежнему пребывала в унынии. Соседка однажды сказала мне, дескать, пока мать не простит тебя, всю жизнь будешь маяться.

– Долго? – спросила я.

– Что – долго? – удивилась соседка.

– Маяться, сроки кто установил? Судьи – кто? – грозно надвинулась я на нее. Мне хотелось силой стащить упертый кулак с морщинистой щеки, сдвинуть чужое тело с настоянного места под нашей дверью. Соседка испуганно всплеснула руками.

– Да кто же это может знать? Сроки Бог устанавливает. Бог – он всему судья. Он все видит, – сказала соседка и спряталась за кухонной плитой от моего гнева.

– У нас страна атеистов. А я, вообще-то, комсомолка, – как-то уж совсем неуверенно возразила я.

И ушла прочь из кухни. В комнате села за стол и, уронив голову на руки, горько заплакала. Мои слезы – чрезвычайно горькие на вкус. Проверено на опыте. Дегустация показала горькое качество продукта, наверное, в слезах присутствует скрытый яд, щелочь какая-нибудь. Пришел Вовка, вытер мои слезы, сел за пианино. Слишком долго играл. Кажется, на этом стареньком пианино играл только он. Я совсем не помню себя за инструментом. Музыка высвободила меня от нахлынувшего уныния. Той осенью Вовка играл часто, видимо, я много плакала. А потом наступила зима.

* * *

Впереди было неясное будущее, а я мечтала о славе, о карьере, о звездном пути в небо. Мне поминутно грезились заоблачные высоты, сказочные подиумы, бурные овации, ослепительный свет юпитеров. В мечтах я всегда была почему-то одна. Там отсутствовал Вовка, не было Константина. Любовная горячка и сладостные грезы сопутствовали мне на протяжении всего выпускного класса. Я научилась погружаться во внутренний мир. Ты находишься внутри себя, как в ямке. Кротовья жизнь приглянулась мне. В ней можно было укрыться. В мечтах были волшебные замки, красивые пейзажи, сапоги и плащи, королевские платья, смелые и храбрые мужчины, абсолютно не похожие на Вовку и Константина. Я и не считала их мужчинами. Оба родные, но они не были для меня мужчинами. Они стали моим организмом, и без них я уже не смогла бы существовать.

Уроки в ту зиму я совсем не учила. Про будущие экзамены старалась не думать. Весна казалась бесконечно далекой, зима – бесконечно долгой. Та нудная и нескончаемая зима тянулась медленно, шаг за шагом, с трудом передвигая часовые стрелки на циферблате. Я видела, как они в страхе отпрыгивали от очередного деления. Мне жутко хотелось передвинуть их сразу на год вперед, чтобы они прыгали и скакали, как свинцовые волны в майский ледоход. Я много тогда читала, много думала. Сейчас уже не помню, о чем. Наверное, ни о чем толковом, просто мечтала о любви, как все девчонки. Ведь я уже знала, что такое любовь, и любила. И меня любили. С самого рождения меня окружили поклонением и вниманием, видимо, я родилась для того, чтобы меня любили мужчины. Наверное, когда вокруг тебя слишком много любви, тоже плохо, тебе кажется, что избранники никуда не денутся, поэтому я много мечтала о другой, прекрасной жизни, ведь в ней будет все красиво, как в сказке. А у меня будет другое имя. Мне хотелось стать Диной Березиной, ведь стоит изменить имя, и жизнь сразу изменится. Если бы я была Диной Березиной с самого рождения, мама осталась бы жива, материнского сердца хватило бы до конца моих дней. Мы бы вместе прожили мою свадьбу и моих детей, и моих внуков. Вместе давали бы им имена – Саша, Яна, Дима… Дмитрий – самое лучшее. Я превращала мамино «нет, Дима» в «да». Я бы и сама могла стать Димой Березиным, если бы мама родила мальчика. Но я оставалась Варварой Березкиной. Я прикована к этой жизни, и металлические набойки раздражающе зацокали по асфальту. Зима неожиданно закончилась. Наступила долгожданная весна, яркая и ослепительная, пахнущая морем и черемухой. Скоро экзамены, выпускной бал. И тогда прощай, школа, да здравствует свобода, любовь, блестящее будущее.

* * *

Последнюю школьную весну я хорошо запомнила, она длилась ровно столько, сколько мне захотелось. Таких весен больше не было в моей жизни. Выпускное платье подарили Вовкины родители. Еще они купили мне туфли и пальто-плащ. Вещи были очень модными и дорогими. Я долго вертелась перед зеркалом, соседка не выдержала и просунула в дверь встрепанную голову.

– Жених подарил? – спросила она, разглядывая меня припухшими глазками.

– Родители жениха, – беспечным голосом откликнулась я, продолжая поворачиваться вокруг своей оси.

– Это они к свадьбе готовятся.

– К чьей свадьбе? – я замедлила движение.

Треугольник превратился в круг.

– К твоей. Вовкины родители – не дураки, они не станут дарить дорогие подарки просто так, – сказала соседка и звонко причмокнула от восхищения. Ей тоже понравились мои новые наряды.

А я онемела от наступившего отчаяния, сняла пальто и туфли, размотала стильный шарфик, бросила вещи на пол. Соседка не выдержала и подбросила любопытное тело на середину комнаты, подняла вещи, аккуратно сложила и рассовала в пакеты.

– Смотри, пробросаешься, девонька, – она деловито пыхтела, всовывая пальто в шуршащий пакет, – умные женщины такими женихами не бросаются.

– Так то женщины не бросаются, – заметила я. – Я же не женщина.

– А кто ты? – вытаращила круглые глазки соседка, даже про подарочные пакеты забыла.

– Девушка, – я недовольно скривилась.

Мне хотелось свободы, воли, простора, я хотела побеждать.

– Девушка – она и есть женщина. Нечего бросаться вещами и женихами. На что ты жить-то будешь? Тебе же учиться надо. Была бы жива мать, она бы тебе всыпала по первое число. Ты знай, она все видит, все знает. Мать никогда не простит тебя.

Я осторожно подтолкнула соседку к двери, дескать, ты говори, да не заговаривайся. Она еще что-то долго бормотала под дверью, заняв привычное место. Я не вернула подарки, с удовольствием щеголяла в обновках, стучала каблучками, кокетливо забрасывала шарфик за спину, стараясь не замечать восхищенных взглядов. А душа моя разрывалась от боли и одиночества. Планета манила к себе, обещая блестящие горизонты. Незаметно прошли контрольные, зачеты, семинары, наконец прозвенел последний звонок. Началась подготовка к экзаменам, занятия превратились в муку. Я уверила себя в том, что школа никогда не закончится, она станет постоянной. Вокруг меня образовалась пустота. Я заболела от одиночества. Однажды вечером пришел Вовка. Он деловито погремел кастрюлями, вскипятил чайник, чем-то накормил меня. Долго играл на пианино. Неожиданно подошел ко мне, опустился на колени, взял мои руки, поднес к губам, согревая дыханием.

– Ты переедешь к нам. Это уже решено.

Он так и сказал: «Ты переедешь к нам! Не ко мне, к нам. Ты больше не можешь жить одна». Я молча кивнула. Переехать в знакомую семью, это вам не замуж выйти. Я больше не могла жить в мрачном одиночестве. Мне было плохо одной.

* * *

Вовкины родители безумно любили своего единственного сына и согласились принять меня в семью в качестве школьной подруги. Наверное, в глубине души интеллигентные родители надеялись, что совместное проживание отрезвит влюбленную голову, когда-нибудь он разлюбит меня и все пойдет как по маслу. Но «по маслу» ничего не вышло. Вовка уступил мне свою комнату. Заставил заниматься. Каждый вечер он клал передо мной учебники, тетради, конспекты. Готовил шпаргалки, которые походили на изящные сигаретки. Мой друг был круглым отличником. Ему не нужны были подсобные средства, Вовка проявлял заботу обо мне.

Костя исчез. Наверное, он звонил мне домой, но хитрая соседка клялась и божилась, что меня никто не ищет, не звонит, не спрашивает. Экзамены я сдавала, как в тумане. Что-то списывала, что-то сама знала, а что-то мне подсказывали учителя. Они жалели сиротку. В школе уже знали, что я живу в Вовкиной семье. Наверное, этот вопрос долго согласовывали в высших инстанциях, ведь после смерти мамы за мной присматривали из органов опеки. С сиротами всегда слишком много хлопот. Экзамены прошли. Вовкины шпаргалки пригодились.

На выпускной вечер я идти не хотела. Подруг в классе у меня не было. Танцевать не любила. А школу ненавидела. И выпускной бал праздником не считала. Да и с платьем у меня ничего не вышло. Соседка обещала перешить что-нибудь из маминого, мы перерыли весь шкаф, но так ничего и не нашли, видимо, мама перед смертью ничего нового себе не покупала. Я закрыла створки шкафа и облегченно вздохнула. На нет и суда нет. Не пойду на выпускной вечер. Пусть танцуют. А я обойдусь. Буду жить в вечности. А когда вернулась после школы, на кровати лежало нарядное платье, почти что свадебное. Белое, пышное, праздничное. Не платье – мечта принцессы. Даже в сказочных грезах я не видела такого платья. Вовка заставил меня примерить. Я вертелась перед ним, кружилась, танцевала, боясь заглянуть в зеркало.

– А ты очень красивая, – изрек Вовка.

И отвернулся, пытаясь скрыть от меня странный блеск в глазах, видимо, платье проявило что-то новое в наших отношениях. Я невольно вздрогнула. Взглянула в зеркало. И обомлела. Кажется, это была не я. В зеркале находилась другая девушка. С другой планеты.

– А ты не знал этого? – спросила я.

– Никогда не думал об этом, – сказал Вовка с еле уловимой печалью в голосе.

– Я пойду на выпускной, – сказала я, стыдливо теребя подол платья.

– Варя, я хочу, чтобы ты была счастливой.

Кажется, он признавался мне в любви первый раз за семнадцать лет. Вовка делал мне предложение. Но не так, как это сделал Константин. Вовка знал подход к моему осиротевшему сердцу. Моя мама тоже хотела, чтобы я была счастливой. Она даже выбрала для меня самое счастливое имя, определив этим мой жизненный путь. Мама оказалась права. Все хотят мне счастья, а я изнываю от изматывающего одиночества.

– Вовка, мы с тобой поженимся? – спросила я.

Днем раньше, днем позже, в сущности, какая разница. Надо соглашаться на предложение. Не каждый день предлагают счастье. Да и Константин бесследно исчез. Не звонит. Не ищет.

– Разумеется, – сказал Вовка, – ты хочешь сразу после выпускного?

– Да, хочу. Хочу сразу.

Так мы решили пожениться вопреки надеждам Вовкиных родителей. Выпускной прошел скучно и серо, мои предчувствия оправдались. Столы ломились от обильной закуски, повсюду громоздились бутылки с шампанским, мальчишки сразу же напились, девчонки решили не отставать от них. Родители выпускников благоразумно ретировались. Шумная компания долго веселилась, отмечая долгожданный час наступившей свободы. А я отчаянно плакала в каком-то классе для маленьких. Сидела за низкой партой и рыдала, распрощавшись с одной тюрьмой, я добровольно сдавалась в следующую.

* * *

Свадьба прошла тихо. Вечером собрались Вовкины родственники. С моей стороны присутствовала вездесущая соседка. Она настырно пялилась на меня, разглядывая платье, пытаясь уловить мой взгляд. Но я всякий раз опускала глаза, чтобы соседка не заметила в них правды. Свидетелями были Вовкины родители. Мы еще не достигли брачного возраста. Для свадьбы нужно было получить массу разрешающих документов. Но упрямый Вовка был непреклонен. Он настоял и на свадьбе, и чтобы непременно на столах были салаты, бутылки, рюмки, бокалы. Я пыталась перебороть страх. Он застилал мысли черной пеленой, отнимал способность говорить, я представляла будущую ночь. Что мы будем делать? Что мне нужно делать? Я прикрыла глаза. Страх расползался, покалывая иголками уши, ноздри, щеки. Гости скоро разошлись. Соседка хитро усмехнулась, подмигнув на прощание заплывшим веком. Родители с печальным видом сидели за столом и молчали, они тоже не знали, что им делать. Я покачнулась, страх заставил меня приподняться.

– Может, посуду помыть? – сказала я, проглатывая окончания слов.

– Нет, нет, не нужно, сидите, сидите, – поспешно перебила меня Вовкина мать. – Не волнуйтесь.

И я приткнулась обратно. Вовка с мрачным видом рассматривал серебряную вилку, будто хотел увидеть за острыми зубьями наше непонятное будущее. Всем было страшно. Вовкин отец вздохнул, потрогал зачем-то ухо и сказал, ни к кому конкретно не обращаясь: «Все нормально. Ничего особенного не произошло».

– Разумеется, не произошло, – поддакнула ему свекровь.

И вновь все замолчали, посмотрев на Вовку. А он вдруг встал, взял меня за руку и увел. В темной комнате мелькали уличные блики. Проехала машина, освещая фарами предстоящий путь, в соседних окнах то зажигался, то гас свет, из-под закрытой двери тоже просачивалась узкая полоска от торшера. Потом и она погасла.

– Мы теперь муж и жена, – сказал Вовка, – у нас все должно быть общее. Кровать, мысли, чувства. Так положено. Так живут мои родители.

– Хорошо, – глухо отозвалась я, – мы тоже так будем.

Мы молча легли, каждый на свою половину кровати. В течение года мы спали, не прикасаясь друг к другу, боясь пошевелиться. А потом все произошло само собой. Мы ничего не поняли.

Сразу после школы мы пошли учиться. Пришлось пройти сквозь гонку вступительных экзаменов, прорываться через все конкурсы и состязания. И мы победили. Вовку зачислили в консерваторию. Ему зачли музыкальные конкурсы и выступления. Я поступила в институт культуры. Мы часто виделись днем. Вместе ходили обедать. Вовка заботливо кормил меня. Иногда он даже подносил к моим губам ложку с супом, вилку с котлетой. Официантки наблюдали за нами, видимо, мы здорово были похожи на старосветских помещиков. Влюбленные и счастливые, в общем-то, мы никого не замечали вокруг. Студенческие годы скользили мимо, не задевая нашу жизнь. Вовкины родители привыкли, нет, меня скорее не замечали, даже посуду не разрешали мыть. И стирать запрещали. Я ограничивалась стиркой своего личного белья. За Вовкиными вещами ухаживала его мама. На завтрак нам подавали свежую натертую морковь в сметане, ветчину, чай, обедали мы в кафе. Ужинали дома. Вполне сносное существование. О потаенной свободе я понемногу забыла. Изредка навещала свою комнату, вытирала пыль, открывала шкаф, вдыхала мамин запах. Ее давно уже не было, а запах жил, будто и не собирался растворяться в вечности. Однажды я потеряла мамину могилу. Она растворилась среди других земляных кочек. Разумеется, я знала, что в архивах кладбищенского хозяйства остался номер участка. Стоило зайти в контору, и мне нашли бы родную могилу, но я не хотела беспокоить полупьяных могильщиков. Я знала, что когда-нибудь могила отыщется. Мама простит меня и укажет к себе дорогу. Вовке я ничего не сказала. Он бы всполошился, бросился на поиски, зачем беспокоить мужа по пустякам.

Детей у нас почему-то не было, а мы даже не предохранялись. Мне все казалось, что Вовке нужны дети. А я не хотела. Мне нужно было разобраться со своими чувствами. Я ждала. А чего ждала – сама не знала. Уже потом, на другом берегу, перевалив за добрую половину жизни, я поняла наконец, что нельзя ждать чего-то неопределенного. Надо жить. В юности мне казалось, стоит сдать экзамены, и сразу начнется новая жизнь. Вот получу аттестат зрелости, и что-то свершится. А как получу диплом, со мной произойдет такое! Но ничего не свершалось. Даже не начиналось. Все только продолжалось. Все текло в одном русле, в одном направлении. Свекровь часто мне говорила, дескать, ты теперь замужняя дама, на тебя все смотрят, как на взрослую женщину, но я себя взрослой не ощущала. Как была, так и осталась Варварой Березкиной. Замужество не изменило меня. Мой внутренний мир остался прежним. Внешняя жизнь не коснулась его, не исцарапала хрупкие грани.

Однажды на Петровской набережной я встретила Константина. Он стоял на гранитных ступенях, у самой кромки воды. Костя поблек, осунулся, потерял привычный лоск, будто его опустили в кислотно-щелочной раствор, побулькали и вытащили. Бежевые «Жигули» превратились в изъезженный железный мешок.

– Варюша, я так рад тебя видеть, – обрадовался Константин. Он остался на ступенях, ждал, когда я спущусь к нему. Свинцовые волны лизали его блестящие от воды ботинки.

– Костя, где ты был? Ты исчез, я даже думала иногда, что ты умер, – зачем-то сказала я.

Я обманывала его, обманывала себя, ведь я всегда знала, что Костя не умер. Я бы сразу почувствовала, что он умер. Мое сердце подсказывало мне, что у Кости что-то нехорошо с этой жизнью, у него какие-то трудности. И я палец о палец не ударила, чтобы поинтересоваться, что случилось с ним, где он, куда исчез. Нравственная лень, глухой заскорузлый эгоизм? Наверное, ни то и ни другое. В глубине души я надеялась, что Костя сам отыщется когда-нибудь, без лишних хлопот.

– Варюша, у меня были большие неприятности, – Костя ссутулился.

Мне пришлось спуститься по каменным ступеням. Серая вода билась о гранитные плиты. Константину здорово досталось. За участие в запрещенном литературном кружке его арестовали. Других членов кружка тоже преследовали. Потом всю группу посадили в «Кресты». Оттуда Константина выслали в Вологодскую область, в глухую деревню. Костя все это время работал на швейной фабрике. Шил ватники и тапочки. Жил на вольном поселении среди местных. Почему не писал? Не хотел беспокоить. Зачем давать повод для страха. Органы не любят лишних хлопот. Переписка доставила бы массу волнений как той, так и другой стороне. Константин не задавал вопросов, он обо всем догадался. И о моем удачном замужестве в том числе. Он еще больше ссутулился. Волна заползла ему в ботинок. Костя поморщился, но остался стоять на прежнем месте. Я хотела спросить его, где он сейчас, как устроился, но передумала, закусила губу и поднялась повыше. Сверху Костя выглядел совсем маленьким, смешным и нелепым. Я вздохнула.

– Мы еще увидимся? – крикнул Костя.

– Обязательно, – сказала я, улыбнувшись ему на прощание. И ушла.

Костя нашелся, вообще-то, он никуда не исчезал. Наверное, Константин исчез для того, чтобы дать мне свободу. Я шла по Каменноостровскому проспекту и плакала. Я жалела Костю. В нем тоже поселилось отчаянное сиротство, теперь мы с ним как брат и сестра. Навсегда.

* * *

Во время регистрации я не взяла Вовкину фамилию. Так и осталась Березкиной. Мне хотелось доказать покойной матери, что я смогу вынести все тяготы наследственного ярма. Вовка не обиделся, будто ничего не изменилось, все то же детское восхождение наверх. Однажды я вернулась домой раньше обычного, я уже училась на последнем курсе института. Можно было беспрепятственно прогуливать лекции. Открыла дверь и замерла. В гостиной кто-то негромко разговаривал. Я на цыпочках пробралась в свою комнату, но обрывки слов, доносившихся из гостиной, застряли во мне до конца дней.

– Ничего не делает, только ест и пьет, даже не убирает за собой, чашку не вымоет, посуду со стола не уберет, все Вова да Вова, как нянька за ней ходит.

Это голос свекрови, прерывистый и нервный. Голос производит несвойственные ему звуки, произносит грубые и циничные слова. Не слова, сплошные обрывки, рвань какая-то.

– А вы ее не жалейте, ткните носом-то в грязную посуду, – пробубнил кто-то. Я похолодела и уткнулась носом в прохладную стену.

– Вова не переживет скандала, замкнется в себе. С ним такое уже было однажды. Он же любит эту стерву.

Я тихонько проскользнула в комнату. Вдогонку пробрались противные слова. Этот дом так и не стал моим домом. Я лишь пользовалась гостеприимством. Можно было вернуться в свою комнату, можно было разыскать поникшего от несчастий Константина. Уйти в общежитие. Рассказать обо всем Вовке. Обрывки слов мешались перед глазами, они прилипали к лицу и ушам. Если я перескажу услышанный разговор мужу, злые слова прилипнут и к нему. Стукнула дверь. Пришел мой муж.

– Володя, мы переезжаем, – сказала я.

– Куда? – возразил Вовка.

– В мою комнату. Я хочу жить в собственном доме. Хочу быть хозяйкой.

Вовка сразу согласился. Посредством длинных цепочек мы успешно обменяли комнату Вовкиной бабушки и мою – точнее, мамину, и уже через месяц переехали в отдельную квартиру. Не в центре, но и не на окраине. Устроили шумную вечеринку. Новоселье совпало с получением наших дипломов. На вечеринке было не только шумно, но и безумно весело. Несколько друзей из моей группы, столько же из Вовкиной – это были наши общие друзья. У нас образовался свой круг. После консерватории Вовка устроился музыкантом в модный оркестр. Варьете, ресторан, публика, деньги. Мне было все равно, лишь бы мужа все устраивало. А меня отправили по распределению в отдел культуры. Некоторое время я работала помощником режиссера массовых праздников. Позже перешла на должность инструктора районного комитета комсомола. А потом родился сын, родился совершенно неожиданно. Пять месяцев я не знала о том, что беременна, не замечала изменений в организме. А когда почувствовала, немедленно полюбила его. Ребенок родился здоровым, горластым и разумным. Взгляд серых глаз резко отметал любые поползновения на свободу личности. В них прочитывалось глубокое знание жизни, целеустремленность и уверенность в собственных силах. Мы сразу подружились с ним, будто знали друг друга целую вечность. Вовка был счастлив. Он закатил в ресторане бал, оркестр целый вечер играл в пользу новорожденных младенцев всего земного шара, а артистки варьете высоко задирали длинные ноги. Чужая радость переполняла всех посетителей ресторана. Но еще больше она переполняла меня. Радость накрыла меня с головой. Сына назвали Дмитрием. В тот день я была самой счастливой женщиной. Я даже забыла о своем сиротстве, нет, не забыла, я навсегда избавилась от тяжелого чувства. Смутная река памяти унесла мое сиротство, спрятала его в своих пенящихся волнах. В тот день я решила отыскать могилу матери, поклониться ей и на коленях вымолить для себя прощение. Я ничем не обидела маму, но почему-то считала, что в чем-то перед ней виновата. Наверное, вина сидела во мне из-за того, что мама слишком рано умерла. Спустя много лет я поняла, что наши мамы всегда умирают не вовремя.

* * *

Жизнь стремительно покатилась дальше, уже без чувства вины, без сожалений. Я всем была довольна – мужем, сыном, домом, достатком. Иногда такое случается с женщинами. Они счастливы, самодостаточны до поры до времени, пока на них не обрушивается настоящая беда. И тогда эти уверенные женщины превращаются в безумных старух. Но до беды было еще далеко. Я не верила в будущие несчастья, считая, что божья кара уже посетила меня на заре юности, наказав за грехи предков, а в зрелости горе обойдет мой дом стороной. Казалось, я проживу до глубокой старости без душевных потрясений. Я преданно любила свой дом, свою семью.

Моего сына безумно любили Вовкины родители. Дмитрий постоянно находился на Петроградской, чтобы вернуть его домой, нужно было приложить максимум усилий. Свекровь без устали возилась с любимым внуком, каждую пылинку с ребенка сдувала. А сын любил только меня, Вовка совсем не обижался на нас. Его все устраивало, поэтому наши семейные отношения сложились самым наилучшим образом. Изначально я была уверена в своем сыне. Он никогда не станет наркоманом, алкоголиком, неудачником, ипохондриком. Дмитрий – боец. Он преодолеет жизнь, непременно построит свой собственный олимп. Амбиции крепко сидели в нем. Издержки перестройки и безобразия различных революций не коснулись нашей семьи. Разве что Вовкин отец расстался с должностью и перешел на другую, более спокойную, правда, менее престижную работу. В начале девяностых Вовка резко изменил курс семейного корабля. Он окончательно расстался с модным оркестром и организовал свое дело. Что-то вроде посреднической конторы по перепродаже компакт-дисков. Я ничего в этом не понимала. А бизнес оказался успешным. Вовка вообще не умел проигрывать. Вскоре мы переехали в новую квартиру на Мойке. Огромные окна, высокие потолки, цветы на подоконниках в парадном. Кодовый замок, закрытые ворота. Мы отделились от основного городского слоя, став буржуазной надстройкой над обществом. Дмитрий превратился в долговязого подростка. Вечный отличник, как папа. Вечный философ, как мама. Компьютер, теннис, бокс – мы делали все, чтобы Дмитрий вырос успешным человеком.

А Константин сошел с дистанции. Я больше никогда не видела его, нигде не встречала. Кто-то и где-то рассказывал что-то непомерно грустное и тоскливое. Запои, переходящие в заболевание, поиски работы, неустроенность. В самом разгаре моего личного благополучия я случайно натолкнулась взглядом на опустившегося мужчину, он, ссутулившись, копался в мусоре. Я сидела в машине рядом с мужем, опустила стекло. Мужчина почувствовал мой взгляд, обернулся. Константин. На меня смотрели его глаза, смотрели издалека, с другого берега. Они не осуждали меня, не презирали, они по-прежнему любили меня. Я содрогнулась в страхе. Нажала на «пуск», но стекло застряло, не хотело подниматься. Мужчина шагнул ко мне. У меня остановилось сердце. Я хлопнула рукой по стеклу, пытаясь закрыться от назойливого взгляда. И тут поняла, что это не Константин. Это чужой человек. Мужчина из помойки. Он просит у меня милостыню.

– Володя, да поезжай уже! Быстрее! Пожалуйста.

Я кричала, а мужчина шел, уже почти бежал, протягивая ко мне грязные руки. Мы наконец поехали. Странный мужчина исчез. Через несколько минут я опомнилась, засуетилась, потрясла сумочку, хотела сказать Вовке, чтобы он вернулся, притормозил, нужно же подать милостыню мужчине с грязными руками, но было уже поздно. Мы стремительно мчались по Московскому проспекту, спешили в аэропорт. Мы уезжали на отдых. Хотелось солнца и впечатлений. Сутулый мужчина остался в моей памяти.

* * *

Когда мы вернулись из поездки, я заболела, мой организм забастовал. Боль резко вспыхивала то в одном, то в другом месте. Она внезапно начиналась, так же внезапно проходила и вновь возвращалась, обрушиваясь неожиданно, ломая тело и душу. Никакие лекарства мне не помогали. Доктор с загадочным видом покачивал головой и так же загадочно молчал, он не мог поставить диагноз. Я похудела, почернела, осунулась. Обследования не давали результатов. Вовка ходил мрачный. Дмитрий срывал плохое настроение в виртуальном мире. Из комнаты сына доносились странные шумы, будто там происходила страшная бойня. Я всякий раз собиралась прекратить игры с ирреальностью, но, подходя к комнате сына, замедляла шаги. Пусть играет. Виртуальная война не опасна.

Я до сих пор не знаю, отчего умерла мама. Мне столько же лет, сколько было ей в тот год. Нельзя оставлять сына сиротой, но я угасала. Медленно и отчаянно. Отчаяние выгоняло меня на улицу, я почти бездумно бродила по городу. Иногда в нем можно встретить человека из прошлого – из прошлого века, из прошлой жизни, из прошлого настоящего. Кто-то резко дернул меня за рукав пальто-разлетайки.

– Варвара, это ты? – спросила седая старуха строгим тоном.

Я отшатнулась, будто передо мной оказалась сама смерть. Меня уже много лет называют по имени и отчеству. И всегда на «вы».

– Да, я – Варвара, – сдерживая гнев, спокойно произнесла я. Смерть не умеет разговаривать. Она забирает к себе молча, без слов и объяснений. Это просто старуха, ничего экстремального, таких много в моем городе.

– Ты не помнишь меня? – старуха схватила меня за воротник и пригнула к себе.

Я заглянула в тусклые, немного безумные глаза, заглянула, будто провалилась в бездну.

– Помню, – прошептала я.

– Совсем забыла, не заходишь домой, – ласково упрекнула коварная соседка. Это была она.

– Плохо чувствую себя, – сказала я. И замолчала. Мне не хотелось жаловаться.

– Ты, как твоя мать. Она тоже похудела перед смертью. Ей ведь тоже за сорок было, как тебе, – сказала соседка. Кажется, она совсем не щадила меня, говорила что думала.

– Я пойду, – неуверенно сказала я, с трудом отцепив когтистую руку от своего пальто.

– Ты сходи-ка, милая, к колдунье, вот тебе телефон.

Старуха сунула мне в карман пальто какую-то бумажку. Я отпрянула и вдруг бросилась бежать. Бежала, пока не устала. Остановилась и поняла, что нахожусь в незнакомом месте. Я ни разу здесь не бывала. Трамваи, люди, перекрестки, лязг и скрежет, визг тормозов и автомобильный шум. Я подняла руку и остановила такси.

– На Мойку, – сказала я.

Больше я не выходила одна. Вовка вывозил меня в Павловск, иногда на Крестовский остров. Любимые места не радовали, и я вообще перестала выходить на улицу. Подолгу лежала в постели, разглядывая полоски на обоях и портьерах. Ни о чем не думала, мне хотелось умереть. Я устала, ведь для того, чтобы поднять мое тело из горизонтального положения, нужно было приложить нечеловеческие усилия. У меня больше не было сил – они иссякли. Я не знала, на что потратила жизненную энергию. Она вышла из меня, как воздух из резинового шарика. Однажды муж заставил меня выйти из дома. Вовка набросил на меня пальто, а я сунула руку в карман, нашарила какую-то бумажку.

– Володя, отвези меня по этому адресу, – сказала я. И Вовка беспрекословно подчинился. Муж не знал, как относиться к моей странной болезни. Многочисленные консилиумы и комиссии не могли договориться между собой. Я умирала. Меня звала на тот свет моя мама. Я знала, что она давно ждет меня.

Колдунья оказалась молодой женщиной, вполне упитанной и жизнерадостной. Она толкнула Вовку крепким кулаком в грудь, оставив его в прихожей. А меня затащила в темную комнату. На столе догорала свечка. В углу работал крохотный телевизор. Ничего колдовского. Разве что свечка.

– Меня Настей звать, а тебя как? – спросила колдунья.

– Варей, – сказала я.

Настя быстро ощупала мою спину, пальцами провела по позвонкам, будто пробовала струны гитары перед игрой, больно сжала предплечья, надавила на шею.

– Кровь у тебя застоялась, застыла. Ты, как лед, и внутри, и снаружи. А ведь ты могла бы жить иначе. От тебя яркий свет исходит. Видишь, как горячо, – сказала колдунья. Она провела рукой над моей головой. Я ощутила жар. Уши и лицо заполыхали огнем. – Ты сама можешь счастье дарить. От тебя люди, как лампочки, зажигаться должны. А ты свой свет насильно загасила. Гарью от тебя несет.

От монотонного голоса в комнате запахло паленым, будто кипящий воск прожег старенькую скатерть на столе. Я вдруг почувствовала брезгливость к происходящему.

– Я, пожалуй, пойду, – я резко встала и пошатнулась. Затхлый воздух скопился в легких. Невозможно вдохнуть воздух. Его здесь вообще нет. Мне до боли захотелось солнца и ветра. У колдуньи ни того ни другого не водилось.

– Тебе бы влюбиться надо, милая, а то совсем плохо будет, – сказала псевдоколдунья. Настя отошла от меня и включила свет. Ногтем придавила свечку, соскребла застывший воск со скатерти. Обычная женщина, молодая, симпатичная. Ничего инфернального.

– А что будет плохого? – спросила я.

– Ты умрешь.

Я медленно вышла из комнаты. Володя удивленно посмотрел на меня, но ничего не спросил.

* * *

Муж купил мне модные журналы, привез откуда-то рекламные проспекты, наверное, кто-то подсказал ему, как нужно развлечь захворавшую непонятной болезнью жену. Глянцевые обложки сверкали пестрыми картинками по углам гостиной. Дмитрий расшвыривал дамскую макулатуру по сторонам, ему мешала чужая разрисованная жизнь. Сын предложил завести собаку. Большого красивого дога. Наивный мальчик. Дмитрий был уверен, что животное раскрасит красками скучное домашнее существование, прибавит яркой пестроты. И пробудит меня к жизни, наконец. Вообще-то я люблю животных. И вполне терпимо отношусь к догам. Но абсолютно не переношу собачий лай и запах. У меня стойкое неприятие к домашним затворникам. Тихий кризис среднего возраста иногда заканчивается смертью. Усталость от жизни оборачивается непреодолимой тоской и унынием. Мне хотелось спрятаться от всех в земляном бугорке, где-нибудь неподалеку от мамы. А отпуск катастрофически заканчивался. В коллективе не поймут моих терзаний, сразу уволят. Все знают, что я существую в обеспеченной семье. Таких легко увольнять, совесть не мучает. Перед увольнением я решила навести какой-нибудь лоск. Сначала нужно было немного оживить изможденные руки. Пришлось вызвать маникюршу на дом. Едва передвигая ноги, я открыла дверь. Меня тошнило от одной мысли, что нужно чем-то занимать гостью в течение часа. Я напрягла лицевые мышцы и улыбнулась. На непроницаемом лице появилась приветливая маска. Живая и бодрая девушка на пороге вызвала во мне острый приступ меланхолии. И все же я порадовалась, что хоть кто-то на этом свете может противостоять житейским сложностям с бодрым и непреклонным видом. В то же время во мне проснулась зависть. Маникюрша оказалась простодушной и сердечной женщиной, долго расспрашивала о состоянии моего здоровья, видимо, здорово я погасла. Пришлось приоткрыть туманную завесу, приподняв венчик внешнего благополучия. Я отговорилась: дескать, усталость, возраст, авитаминоз.

– Это все оттого, что вы мало двигаетесь, жизнь – это движение, – заявила маникюрша, – вам надо к нам в клуб. К Диме.

– Какой клуб? – Только этого мне не хватало. Никакой клуб не сможет вернуть меня к жизни. И никакой Дима. В моей жизни уже был Дима – Дмитрий, мой сын.

– Спортивный. А Дима вернет вас к жизни. Вы его увидите и сразу полюбите. Он самый лучший тренер в городе. Хотите, я заеду за вами.

– Не хочу, но заезжайте, – сказала я.

Хотя бы один день вне дома, чтобы не видеть страдальческого выражения на лице мужа, не наталкиваться взглядом на сочувствие в глазах Дмитрия. Вон, вон из дома, куда угодно, только бы не видеть их, самых родных, самых близких мне людей. Теннисный клуб находился недалеко от дома. Нужно немного пройти по набережной Мойки, затем завернуть на Конюшенную, а оттуда уже рукой подать до пункта назначения. Где-то я уже натыкалась взглядом на модное название. Наверное, видела рекламу в одном из глянцевых журналов. В клуб я пришла пешком, долго топталась у входа, не решаясь подойти к рецепции.

– Проходите, проходите, – окликнула меня девушка из администрации. Очередная. Такое впечатление, что в нашем городе остались одни девушки. Все женщины и старухи вымерли. Пришлось пройти к рецепции, состроить вежливое лицо, придать ему веселое выражение, насколько это оказалось возможным.

– Сегодня занятие для начинающих у Димы и Юли. Вы кого предпочитаете – мужчин или женщин?

– Мне все равно, – невнятно пробормотала я.

– Тогда вам нужно к Диме, – обрадовалась румяная и жизнерадостная обладательница юных лет. Она все еще находилась на другом берегу. Юная, неповторимая, она еще не ведала, что случается с женщинами на противоположной стороне.

– Мне все равно, – обреченным голосом отозвалась я.

Мне нужно убить время. Будто палач истреблю все секунды и минуты до полного исчезновения. Песчинку за песчинкой, лишь бы быстрее очутиться под маминым крылом. Спрятаться от людей в ряду ровных кочек.

В спортивном зале гурьбой столпились девушки. Никуда от них не денешься, молодость вылезала наружу, выглядывая из каждого угла. Она постоянно торчит перед глазами, заполняя собой жизненное пространство. Я сердито отвернулась, зашла в самый дальний уголок зала. И вдруг меня охватил озноб. Я никого не видела. Все тот же зал. Стайка юных девиц. Негромкая музыка. В голове что-то сдвинулось, пол покачнулся, перевернулся, оказался наверху, надо мной. Какой-то шар в голове больно ударил меня в виски, обоняние перехватило, дышать стало трудно, почти невозможно, сознание уходило, уплывало куда-то далеко, я цеплялась за него, умоляя не покидать меня, оставить мне хотя бы капельку разума. В моем состоянии было много странного и непонятного. Я знала истинную причину своего недомогания, но обмороки не входили в перечень страданий. Это было что-то новое. И это не было заболеванием. Впервые сознание покидало меня не от болезни, не от обрушившегося горя. Оно до основания сокрушало мою прежнюю жизнь. Сознание выворачивало наружу мои комплексы, уничтожало их, меняло представления о жизненных ценностях. И совершалось все это действие на глазах многочисленных девушек. И не было причины для такого стремительного крушения. В голове еще раз что-то схлынуло, облило кровью мозг. Свершилось непредвиденное. Я захотела жить. Мне вдруг захотелось остаться в реальности. Я всегда верила в чудо. Я знала, что рано или поздно долгожданное чудо постучится в мою дверь. И оно постучалось. На склоне лет. Я вытерла испарину со лба. Мне стало страшно. В зал вошел юноша. Почти мальчик. Хрупкий, как цветок. Среднего роста, белесый, короткостриженый. Смущаясь, он долго возился с дисками, видимо, подбирал подходящую музыку. Девушки кокетливо хихикали, привлекая к себе внимание симпатичного инструктора. Я закрыла глаза. Выравнивая дыхание, будто его можно было уравновесить, отошла в глубь зала, скрывшись в полумраке. Грянула музыка, бравурная, четкая, ритмичная, под стать свершившемуся чуду. Занятие началось. Я что-то не то делала, прыгала не в такт, приседала не на ту ногу, я старалась всего лишь не упасть, чтобы не создать проблемы окружающим. Ведь если женщина, преследуемая кризисом среднего возраста, грохнется в обморок в спортивном зале модного клуба, придется вызывать машину «Скорой помощи», искать номера телефонов, звонить моему мужу, в общем, мало никому не покажется. Шестьдесят минут растянулись на века. Так мне показалось. Вся жизнь уместилась в одном часе времени. Я вновь возродилась к жизни. Во мне проснулись желания. Внутри забил неиссякаемый источник жизни. Где-то на тридцатой минуте я догадалась, что в меня вливается энергия светловолосого юноши. Молодая, кипучая, здоровая энергия била во мне ключом, мои иссохшие инстинкты ожили. Старая яблоня набухала бугристыми почками и неожиданно покрылась зелеными листочками. Наконец бесконечный час прошел. Измотанная, переполненная чужой энергией, я тихонько выскользнула из зала, боясь столкнуться смутившимся взглядом с юношескими чистыми глазами. Мне казалось, что я украла что-то у него, отняла частичку его души, прикоснулась сухими ветками к молодому побегу, выпив до дна живой сок. Жизнь прекрасна. Я дождалась солнца. Ощутила желание. Женское забытое желание. Я желала этого юношу. А он желал меня. И это было обоюдное влечение. Нас влекло друг к другу. Только он пока об этом ничего не знает. И он не знает, что уже лишился частички своей души, и он еще не предполагает, что в нем нечаянно, вопреки его воле проснулось желание, мужское и упрямое желание. Может, это и есть настоящая любовь? Вот такая – животная, необъяснимая, неправдоподобная. Вовка, Константин – оба были из другой оперы. А других мужчин я не знала. И не испытывала желания узнать. Любая женщина по природе своей – обычная самка. Так почему это животное чувство – молниеносное влечение к особи противоположного пола не вспыхивает по отношению к мужчинам среднего возраста. Ведь у них тоже бывает кризис. Встретились по случаю кризиса два человека – две особи… Странно подумать, но к мужу у меня никогда не было влечения. Я отдавалась ему из чувства долга. У нас все должно быть общее – кровать, мысли, чувства. Так он мне сказал в первую ночь после свадьбы. Так мы и жили все эти годы. Внешняя жизнь не коснулась нас. Мы жили в своем замкнутом мирке. Нас устраивала наша устроенная жизнь. Интересно бы знать, а муж испытывает влечение к другим женщинам, к девушкам? Наверное, испытывает. Как он справляется с желанием, об этом я ничего не знаю и никогда об этом не думала. Девушки весело обсуждали достоинства юного тренера. Я невольно прислушалась.

– Дима как посмотрел на меня, я сразу на шпагат села. – И на меня посмотрел, и на меня, и на меня, – слышалось вокруг.

Веселые голоса. Смех. Жизнь. Молодость. Река времени еще не унесла в своих волнах смутные желания. Девушки были на берегу. Они лишь собирались в далекое плавание. И каждая из них хотела, чтобы он смотрел только на нее одну. И больше ни на кого. А мне показалось, что он видел меня, и лишь меня одну желал и любил. И еще ничего об этом не знал.

* * *

Домой я вернулась обновленная, будто меня наконец отремонтировали в какой-то волшебной мастерской. Муж осторожно дотронулся до меня, вручая мне первую порцию цветов. Так в моем доме появились цветы в первый раз. Я безразлично относилась к несчастным растениям. Остатки сухих стеблей с мокрыми и осклизлыми концами я брезгливо оборачивала старыми газетами и, стараясь не смотреть на цветочные трупики, засовывала их в мусорные пакеты. Сын несказанно обрадовался, ведь мама по-прежнему дурачилась и вертелась перед зеркалом, будто у нее вовсе не было затяжной депрессии. На радостях мы сходили в кафе. Втроем, по-семейному. Мои болезни и уныние ушли в прошлое. В кафе мы слушали визгливые шлягеры и пили сухое вино. Дмитрий тянул бесконечную «пепси» как представитель нового поколения. Мы не смеялись, наслаждаясь покоем. Потом я прошвырнулась по бутикам. Одна. Выбрала себе новую одежду, костюм, пальто и шляпку. Мне хотелось на работу. В коллектив. На люди. Там другая энергетика, другие нервы, другие ощущения, нежели в домашней обстановке. Дом существует, чтобы отдыхать в нем после трудов праведных, а чтобы отдыхать, нужно непременно уставать. Я вновь захотела физической усталости. Когда ноют ноги от восхождения по бесчисленным лестницам, когда ломит в висках от напряжения, когда хочется расслабиться. Ведь у меня появилось место, где я могла расслабиться. Нашлась точка отсчета возрождения. Вечное напряжение можно было временами отключать, как электрический ток. Я боялась самой мысли о пережитом наваждении. Ведь у меня все хорошо в этой жизни. У меня есть муж, сын, семья. Мужа я люблю. Разумеется, я не пылаю африканской страстью, понятное дело. После стольких лет супружества это было бы странно. Володя любит меня. Но я не понимала его любви, разумеется, как могла, понимала, но не до конца.

На работе меня встретили бурно. Долго и много целовали, обнимали, хлопали по плечам и спине. Заметили новый костюм. На шляпку и пальто не обратили внимания. Все, как всегда. Отдел культуры заметно обветшал. В кабинетах и офисах давно не было ремонта. Кроме компьютеров никакого обновления. Фикусы и пальмы в холлах стоят здесь уже двадцать лет, постаревшие, тоже обветшавшие. Перед отпуском я часто смотрела на них. Мне казалось, я так же потускнела, как они, эти верные стражи казенных учреждений. Сегодня растения пышно зеленели. Они больше не выглядели серыми привидениями. За окном весна, очередная весна моей жизни. Во мне неожиданно проснулась молодость. Нежданно-негаданно я вдруг очутилась на другом берегу, вновь стала молодой, волею случая внезапно оказавшись в прошлом измерении. Сослуживцы завистливо вздыхали.

– Скоро день города. У нас много работы. Мы пашем, как волы. Все в мыле и пене, – говорили мне со всех сторон.

Но я не страшилась работы и суеты, наоборот, мне хотелось окунуться в водоворот событий, встреч, переговоров. Хотелось с головой погрузиться в сутолоку, в круговорот движения. Сослуживцы не встретили во мне понимания. А я пыталась спрятать свою вспыхнувшую страсть. Разве могла я кому-нибудь рассказать о своем чувстве? Мысли моих коллег были заняты предстоящими праздничными хлопотами.

– Можете загрузить меня под завязку, не жалейте, используйте рабочую силу, – громко провозгласила я.

Невозможно уже было представить, что еще пару дней назад я мечтала о покое, хотела убежать от всех. Даже колдунью посетила. Умирала, и вдруг такая прыть.

– В Тунисе животворящие таблетки раздают всем желающим? – спросил меня сумрачный визави.

Визави был дальним родственником начальника управления. Работал в нашем заведении на полставки. Подбивал скучный баланс. Пил чай и поедал котлетки с соусом.

– Какие такие еще животворящие таблетки? – недоуменно воззрилась я на «дальнего родственника».

Красная капля кетчупа капнула на стол. Коварный соус расползся по документам. Меня замутило от отвращения.

– Против старости, – сердито пробурчал он. – Пожалуй, я тоже съезжу в Тунис, подкинь мне адресок. Смотри, только не забудь.

И «родственник» с большим аппетитом докушал вампирскую котлетку. Я не обратила внимания на злой язык, всех не переслушаешь. Я забыла о поездке. Болезнь выветрила из меня все воспоминания.

Вечером я решила пройтись пешком по набережной. В голове звучала небесная музыка, перемежаясь с замираниями сердца. Аккорд, и сердце уходит куда-то в ноги, еще аккорд, и оно взбирается обратно, медленно, заполняя уши и ноздри, пытаясь вылезти наружу. Теперь я целиком состояла из большого сердца. Оно достигло чудовищных размеров, переросло меня. Жить с таким сердцем гораздо интереснее, чем с обычным. Маленькое сердце не выдержит глобальных испытаний. Мое запоздалое влечение может погубить меня и мою семью. Надо выстоять, непременно, чтобы не обрушиться под ударами. Пусть сердце растет, увеличивается, выпрыгивает из меня. Лишь бы оно не надорвалось от тяжкой ноши. И все-таки это настоящая жизнь, а не покойное существование в замкнутом мире. Долгожданный взрыв эмоций. Я наслаждалась чудом. Ведь жизнь – это истинное чудо. Лишь бы не захлебнуться в его плеске. Не утонуть. Я отчаянно хотела жить.

Домашние заботы не отвлекали меня от назойливых мыслей. Ужин, грязная посуда, ванна, полчаса перед зеркалом, затем беседы с сыном – все эти привычные занятия не мешали мне думать о предстоящем свидании. Да, я готовилась к будущему свиданию. Тщательный маникюр, прическа, ухоженное тело, я полировала себя, как великолепное хрустальное изделие перед предстоящей выставкой. Косметические процедуры доставляли мне несказанное удовольствие. Я отмечала про себя, что у меня абсолютно нет целлюлита, ни в одном местечке, кожа гладкая и натянутая, будто меня только что выкупали в масляном растворе, к тому же налицо полное отсутствие морщин. Живот впалый. Как же могло случиться, что в молодом и юном теле угнездилась душа старухи? Как она туда попала? Не знаю. Завтра иду в клуб. Я снова увижу Диму. Меня смущало, что юношу из клуба зовут точно так же, как и моего сына. Я пыталась найти причину этого смущения. Что-то обещало мне разгадку, но ускользало. Как будто я не могла вспомнить простую вещь. И я прикрывала смущение фиговым листком безразличия, дескать, ну и что, вполне распространенное имя. Моего свекра тоже Димой зовут. Мало ли Дмитриев на свете. В одном Питере их без счета. Целый миллион, может быть, гораздо больше.

* * *

Дима неожиданно оглянулся. Наверное, почувствовал, что я стою у него за спиной. Я густо покраснела. Залилась внутренним жаром. Отвернулась, будто мне бросилось в глаза что-то более интересное. Ничего интересного мне не бросилось, просто мне стало дурно. Пол зашатался и перевернулся. Я пошатнулась. Потеряла равновесие. Дима бросился на помощь. Он взял меня за руку, и меня обожгло. Ошпарило крутым кипятком.

– Вам плохо? – спросил Дима.

– Мне? – сказала я, приоткрывая глаза. – Мне совсем не плохо. Мне очень хорошо. Очень.

– Я рад за вас, – и он отпустил мою руку.

Я проклинала себя, нужно было сказать, что мне плохо, очень плохо, так, как никогда не было в жизни, и тогда он держал бы мою руку еще тысячу лет. И мы смогли бы навсегда застыть в едином ритме. На века. И мы бы дышали как один организм. Нам не понадобилась бы пища. Одежда. Работа. Мы стали бы жить одной любовью. Превратили бы нашу жизнь в удивительное приключение – яркое и незабываемое. Но Дима уже отошел от меня. Он весело смеялся с какими-то девчонками, сидевшими на мягком диване в холле. А я едва не заплакала. Молодость забрала мое увлечение. Дима отбросил мою руку и ушел. Ему не нужны чужие страдания. Он должен нажить свои собственные, это же богатство. Я обрела равновесие, круто развернулась и ушла в раздевалку. Натягивая узкие тренировочные брюки, кроссовки и майку, я мысленно прокручивала весь сюжет. Я стою в вестибюле, он оглядывается, я падаю в обморок, он берет меня за руку, потом уходит к молодым девушкам. Стоп. Дубль второй. Еще один кадр. Чушь собачья, в общем-то. И в то же время можно было умереть от прикосновения страстных рук. Желание удвоилось. Я была готова упасть на пол и забиться в бессильных судорогах. И в то же время, если бы Дима предложил мне заняться любовью сейчас, сегодня, сию минуту, я бы гневно отвергла его предложение, оценив его как циничное и беспардонное, ведь я – мать, жена. Заслуженный работник. Страсть не вписывалась в эти сословные и социальные положения. Да и не могла я представить нас вдвоем, в общей постели, слегка вспотевших, утомленных. Как это будет выглядеть? Наверное, непристойно. Юноша и женщина. Красавец и чудовище. Кажется, я перегнула палку. Я – не чудовище. А Дима – не красавец. Если бы он был красавец, все было бы ясно и понятно. Но Дима – обычный молодой человек. Даже ростом не вышел. Хрупкий стебелек. Мой муж гораздо выше. И чем больше я осознавала низость моих мыслей, глупость создавшейся ситуации, тем больше я желала соединиться в страстном порыве с необычным юношей. Да, не красавец, да, не вышел росточком, да, хрупок, будто родился растением, но зато – сколько в нем энергии, доброй и светлой, той самой, что побеждает смерть. Смерть пасует перед такими мужчинами, прячется от них, уходит, навсегда покидая насиженные места. Я вышла из раздевалки. Любое занятие в подобном состоянии может превратиться в пытку. Я буду бороться со своей страстью. И я выйду победительницей. Никогда не опущусь до низменных инстинктов. Потому что не смогу потом смотреть в глаза сыну и мужу. Да и Диме не смогу посмотреть. Стыдно. До чего же мне стыдно, будто я прошла обнаженная по Невскому проспекту. Сгорая от стыда, снедаемая тайными желаниями, я отошла от молоденьких девушек подальше, будто они могли догадаться о моем влечении и рассказать Диме. А он и без них обо всем догадался. А я всего лишь не хотела давать повод для сплетен. Чьи-то домыслы пусть остаются домыслами. Моя тайна останется во мне. И в Диме. У нас есть одна общая тайна на двоих. Так мне казалось в ту минуту. Но уже на следующий день я догадалась, что юноша ничего не понимает. Его тянет ко мне, но он не отдает отчета своим действиям, его тоже поразило влечение ко мне, но он не был готов к такому повороту событий. Обычный спортсмен, пришедший в клуб зарабатывать на жизнь, обуреваемый честолюбивыми замыслами, ему и в голову не могла прийти подобная мысль. Вокруг него стаями вьются юные девочки, а он будто бы сгорает от тайного вожделения к зрелой женщине. Я стала ощущать себя великой грешницей. Взрослая женщина с тайными извращениями. Моя жизнь стала схожей с какой-то двойственной конструкцией. С одной стороны, я по-прежнему продолжала заниматься привычными делами: заботилась о сыне и муже, ухаживала за собой и домом, посещала службу; а внутри меня работала напряженная мысль. Неужели меня одну посетила поздняя страсть? Каким образом справляются с нахлынувшим любовным недугом другие женщины? И все же влечение прочно поселилось во мне. Я все ждала, когда оно отпустит меня на свободу. Давно были забыты тоскливые болезни, уныние и обреченность, давно похоронены мысли о грядущей старости, я совершенно забыла о возрасте и смерти. Я совсем разучилась ходить, я летала. Мне все удавалось. Хотя я не прилагала особых усилий, мне все было по плечу. На работе оценили мой энтузиазм. Не шушукались за спиной, не завидовали. Быстро сообразили и потихоньку пристроились за моей спиной – один везет, другие на нем едут. Мне не было трудно везти остальных на себе. Я давно об этом мечтала. Пусть едут. Я – сильная. И в этом месте я покрывалась испариной. Да, я – сильная. Но до поры до времени. Пока гром не грянет. Я все выдержу, лишь от неожиданной страсти могу сломаться. Потому не ожидала от себя взрыва сексуальных эмоций. Я прожила долгую и спокойную жизнь за спиной мужа. Он все время принимал решения за меня, кормил с ложечки, на руках носил, любил. Теперь нужно решать самой, настало время жить. Сжигаемая в огне любовной страсти, горевшей внутри меня как факел, я продолжала жить как во сне.

Работа, дом и запретная любовь тесно переплелись. На остальную жизнь не оставалось времени. Я отклоняла приглашения на банкеты и званые ужины, презентации и выставки. Отказалась от поездки во Францию. Не поехала в Японию. Путешествия потеряли остроту. Страсть изводила, острота была во мне, а питалась она тайным влечением к молодому человеку. Диме недавно исполнилось всего лишь двадцать четыре. А мне уже сорок четыре. Нас разделяют двадцать лет. Почти столетие. Эпоха. Огромная пропасть. Он мог быть моим сыном. Мог и не мог. Дима – мужчина. Я воспылала страстью к мужчине. И не важно, сколько ему лет. Я успокаивала себя логическими выкладками. Я – женщина. Мой возлюбленный – мужчина. Мы нравимся друг другу. Желаем один другого. И тут я покрывалась ледяным потом. Какой он мужчина? Дима еще мальчик. А я замужняя дама. Мать и жена. И не к лицу солидной женщине помышлять о молоденьких мальчиках. Но мне не хотелось освобождаться от нахлынувшей страсти. Пусть будет. Ведь она заставила меня жить. Вытащила из омута отчаяния. Я никогда не перейду границу. Не смогу. Но ведь можно любить тайно. И пусть эта запоздалая страсть согревает мою обледенелую душу. Я буду надеяться на отдаленный свет. Может быть, мне повезет, и я все-таки ухвачу маленький лучик чужого счастья. Я прожила жизнь в ожидании. Я не жила. Я пользовалась жизнью, используя при этом других. Поздняя любовь даст мне немного полноты. Впервые я жила по-настоящему, а не как сомнамбула, отрешенная от реальности. Я вдыхала весенний воздух и совсем не думала, что он наполнен газами и выхлопами, я пила воду и не задумывалась о том, что вода может быть хлорированной и зараженной. Внутри меня бушевал пожар. Вода не гасила внутренний огонь. Словно бензин, она лишь усиливала процесс горения. Чувство долга перед близкими безнадежно сгорало в бушующем пламени, плавилось, растекаясь огненной лавой.

* * *

На работе хором обсуждали будущий приговор Ходорковскому. Гадали, сколько ему осталось сидеть. Мне было неинтересно. Я сочувствовала красивому олигарху, как сочувствовала бы соседу или хорошему знакомому. Отслеживать судебные перипетии мне не хотелось, не было такого желания. Мои мысли занимало другое обстоятельство: как бы не сломаться под натиском сексуального влечения. Почему-то во мне клокотала уверенность, что это именно я должна устоять, а не Дима. Ведь я не знала, что он за человек. Понятное дело – молод и зелен. С этим все ясно. А какой он? Раньше мне все было ясно – любить и влюбляться нужно только в хорошего человека. Константин – хороший человек. Но он опустился. Не выдержал жизненных испытаний. Его нельзя любить. С таким пропадешь. Вовку нужно было любить. Он – хороший, надежный и преданный. С ним не страшно. С ним можно пойти по жизни, не пугаясь трудностей. Он всегда подставит плечо. Но не сейчас. В первый раз мне стало понятно: мой муж в моей тревоге – не помощник. Ему нельзя доверить тайну. Володя не подставит мне свое плечо, придется обходиться своими собственными органами и суставами. Временами мне хотелось выть от одиночества. Кругом были люди, все они любили меня, скучали, а я изнывала от одиночества. Раньше я ни с кем не могла поделиться своим горем. Сегодня не могу поделиться своим счастьем. К тому же я не понимала, что это навалилось на меня – горе или счастье? Наверное, в беседе, улавливая сочувственный блеск в глазах собеседника, я бы поняла, что у меня случилось. Но некому было излить душу. Город большой, знакомых и друзей много, а поплакать не с кем. Все заняты. В Европе можно сходить к психоаналитику. Он выслушает, прокомментирует, возьмет деньги за визит, и вновь ты останешься один на один со своей бедой. У нас для этих целей существует церковь, там можно исповедаться, но я некрещеная. Да и что может сказать мне священник в утешение? Скажет, дескать, подумала, возжелала, значит, согрешила. И как я объясню ему, что я ни о чем не думала в тот момент. Если и думала, так лишь о смерти. О том, что мама ждет и зовет меня к себе. Какое же это прелюбодеяние? Никакого греха нет. И не было. Моя страсть – это счастье. Спасение. Побег из могильного забвения.

Другое дело, смогу ли я перешагнуть через порог условностей – через возраст, статус, положение? Это много и мало. Это дорого и дешево одновременно. Дорого, потому что все это досталось высокой ценой. За огромную плату. Дешево, потому что на том свете ничего не нужно. И возраст уже не имеет никакого значения. Там не обращают на возраст внимания, на том свете все равны. Там ничего не стоят наши земные ценности. На исповеди обо всем этом не расскажешь. Да и священник не поверит. Он же мужчина. Наверное, каждую женщину хотя бы однажды посещали греховные мысли. Я напрягала память и вспоминала разные истории, услышанные мною в разных местах от разных людей. Все истории были одинаковыми. Зрелая женщина. Молодой мужчина. Страсть. Слияние. Разрыв. После разрыва оставалось разбитым лишь одно сердце – женское. Я уныло морщилась. Выходить замуж за Диму мне не очень-то хотелось. Оставаться с разбитым сердцем, – тем более.

Ежедневно я твердила себе, что нужно набраться терпения. Выдержки. Нужно научиться черпать силы из себя, как из источника. И тогда никакие испытания не страшны. Можно жить, наслаждаясь чувством до тех пор, пока сердце не примет обычные размеры. Пусть оно ширится, пусть вылезает из меня, как тесто из кастрюли. С огромным сердцем жить веселее. И на тот свет совсем не хочется. И я принялась жить по двойному стандарту. Соблюдала внешние условности. А сама тайно любила. Наслаждалась чувством. Моего сердца должно было хватить на всех. На работе я думала о любви. Работа позволяла раздваиваться. Дома было сложнее. Домашние чувствовали, что мое сердце раздваивается, что оно принадлежит еще кому-то. Нельзя делить сердце. Но я вела себя безупречно, будто гениальная актриса. Не к чему было придраться. Собственнические инстинкты родных постепенно сошли на нет. Меня больше не тревожили угрызения совести. Я ни на йоту не отступила от правил. Сексуальная жизнь с мужем совсем прекратилась. Я больше не могла выносить его присутствие. Меня все в нем раздражало. Раньше я не замечала мелкие недостатки. Сейчас же любые мелочи вызывали во мне неприятие. Я отворачивалась от него, отталкивала, не принимала. И не понимала себя. Володя не выдержал отторжения и сбежал от меня в гостиную. Сын ничего не заметил. Родители живут своей жизнью. Ничего особенного. Мы по-прежнему ездили ужинать в кафе, ходили в кино, иногда гуляли в парке. Я много читала, точнее, держала книгу в руках, бездумно водя глазами по строчкам. Потом бросила это занятие. Все равно горячечные мысли не давали мне покоя. Какое уж тут чтение. Не до книг теперь. И в клуб больше не ходила. Испытывала собственное терпение. Меня даже не тянуло туда. Я выдерживала себя, как доброе вино. Наращивала мышцы. Но однажды не выдержала. Вино вспенилось и выплеснулось из чана. И оно мгновенно превратилось в любовную отраву. Я собрала сумку и помчалась в клуб. Когда открывала входную дверь, думала, что умру прямо на пороге. Если бы через минуту я не увидела Диму, мое сердце разорвалось бы на мелкие части. Оно валялось бы на асфальте отдельно от меня. А я продолжала бы жить дальше. Может быть, такая жизнь приглянулась бы мне. А что? Спокойно и достойно, ничто не тревожит. Наверное, когда-нибудь хирурги научатся мастерить искусственное сердце из прочной ткани. Такое сердце уже не забьется при виде молодого мужчины. Оно не вздрогнет. Научится воспринимать мир равнодушно.

Я натолкнулась взглядом на сияющие глаза – голубые, бездонные, влекущие. И замерла. Мгновение остановилось. Извечная мечта человечества исполнилась. Наступило торжество гармонии. Два любящих человека встретились. И они поняли друг друга. Он улыбнулся. Я молитвенно подняла руки, благословляя небо за дарованное мне счастье. Мы излучали любовь. Разве возможно променять счастливое мгновение на скучную и однообразную жизнь? За один лишь краткий миг можно пожертвовать целым веком. Всей жизнью.

– Здравствуйте, – сказал Дима.

– Добрый день, – сухо ответила я.

Но это ничего не значило. Мы оба знали, что скрывается за нашими словами. Девушки у стойки беспокойно задергались, будто куклы-марионетки. Они что-то почувствовали. Энергетический сгусток болтался в воздухе. Я молча прошла в раздевалку, будто ничего не случилось. Спрятала глаза. Прикрыла свет длинными ресницами, словно очки надела. Мне хотелось расплескать эмоции по всему городу, по всему миру, чтобы люди на планете знали, что у меня появилась надежда.

* * *

Напрасно я сердилась, клубные девушки оказались вполне милыми существами. При внимательном рассмотрении высветились умненькие лица, послышались неглупые речи, проявилось вполне приличное обхождение. Культурные и немного безразличные. В них чувствовался недостаток внутреннего горения. Зато у меня его было с лихвой. Придется вливаться в молодежный коллектив. Я бросила в гурьбу несколько слов, чтобы не показаться старой перечницей. Они весело подхватили беседу, и через некоторое время я вдруг поймала себя на том, что я смеюсь, от души хохочу, как в далекой молодости. И никто не заподозрил меня в тайных поползновениях. Оказывается, можно прослыть душой компании среди юных и беззаботных. Весело вздернув сумку на плечо, я вышла на улицу. Яркое весеннее солнце закатывалось на покой. А мне вдруг захотелось чего-то безудержного, бесшабашного. Но дома ждал муж. Скучал сын. Он всегда скучает, если меня долго нет дома, слишком привязан к матери. Я прикусила губу, чтобы не разрыдаться от любовного восторга, и полетела вдоль по набережной. В квартире стояла тишина. В кухне витал аромат нежилого помещения. Совсем забросила дом. В голове сплошные греховные передряги. Я сбросила куртку и швырнула подальше спортивную сумку. Потом разберу. Включила чайник. Открыла морозилку. И вдруг оцепенела. На столе одиноко топорщился кефирный пакет. Вокруг него витали мошки. Венчик из мошкары плотно окутывал картонную коробку, видимо, нахальных насекомых привлекал пряно-кисловатый запах. Володя любит кефир. Но он никогда не убирает пакет, оставляя его на столе. Я всякий раз прячу пакет в холодильник, чтобы не торчал на виду, а муж с присущей ему настойчивостью держится за свою вредную привычку. Раздражение пришло изнутри, выбросив наружу все негативные эмоции, которые я старательно прятала в глубине. Забытый пакет с кефиром может привести к разводу. Мелкий пустяк способен в один миг разрушить устоявшуюся жизнь. Я села на стул и бессильно бросила руки вдоль тела. Я так больше не могу. Теперь меня будет раздражать абсолютно все. Кефирный пакет. Брошенные вещи. Запах. Забытые носки и пакеты не являются поводом для развода. И моя вспыхнувшая страсть здесь ни при чем. Я с шумом перелила кефир в изогнутый кувшин, привезенный из Туниса. Нужно выкорчевать вредные Вовкины привычки. Они влияют на мою нервную систему. Кувшин с крышкой. Мошкара больше не прилетит на вкусный запах. Я написала на бумажке красным фломастером: «для кефира» и прилепила бумажку прямо на маленьких человечков, нарисованных на крутом боку кувшина. Муж вошел в кухню и удивленно уставился на меня. Не ожидал встретить родную супругу в заброшенном очаге домашнего питания.

– Ты уже пришла? Как прошло занятие? – спросил он.

– Хорошо, будешь кефир? – я подвинула кувшин на край стола.

– Зря ты этот кувшин испортила. Я хотел его матери подарить, – сухо бросил муж и вышел из кухни.

Крепко въелись в него вредные привычки. Муж сразу понял, на что я намекаю тунисским кувшином. Раздражение ушло так же незаметно, как и появилось. Я что-то тихонько напела. В кухню заглянул Дмитрий. Посмотрел на меня многозначительным взглядом, иронически усмехнулся и так же молча удалился. Почему-то я зову сына Дмитрием, а мужа просто Вовкой. Иногда называю его Володей, но слишком редко. Придется избавиться от собственной вредной привычки. Нельзя терроризировать близких. Вдруг мужа во мне что-нибудь не устраивает? Ему может не нравиться, к примеру… И тут я задумалась. Я не знала, что может во мне не нравиться мужу, даже не могла предположить. Мне всегда казалось, если муж любит меня, тогда ему все во мне должно нравиться. Он обязан принимать меня такой, какая я есть. Значит, я больше не люблю его. Если меня раздражают его привычки и запахи, значит, я давно разлюбила мужа. Когда любишь, ничего не замечаешь, все в любимом человеке хорошо, все приятно пахнет, ничто не вызывает отторжения. Наша сексуальная жизнь давно разладилась. Дмитрий, кажется, все понимает: если родители вместе не спят, значит, в семье поселилась безнадежная оскомина. Надолго. Я больше не хочу спать вместе с мужем. Это из-за меня появилась в семье трещина. И я принялась строгать овощи. Я кромсала, не замечая, что изрезала добрую гору помидоров. Когда блюдо оказалось переполненным, я вдруг остановилась. И все-таки нет во мне греха. Просто во мне накопилась многолетняя усталость. Нужно пережить трудное время. Как на войне. В мирной жизни тоже случаются боевые просчеты. Когда-то что-то не заметила, не придала значения, упустила из виду, вот и пришла расплата за рассеянность. Сама виновата, сама и рассчитаюсь с долгами. Сын на цыпочках проник на кухню, подошел, прижался ко мне.

– Дмитрий, ты есть хочешь? – спросила я.

– Мам, поговорить надо, – просительно заскулил Дмитрий.

– Потом, попозже, согласен? – сказала я.

Я знала, о чем хочет поговорить Дмитрий. Ему не терпится поговорить о нас. О нашем раздельном существовании. Я боялась этого разговора. Не люблю выяснять отношения.

– Когда – потом? Ты мне давно обещала, – настойчиво заныл сын, а я недовольно поморщилась. Дмитрий стоял за спиной и не мог заметить, что я корчу рожицы. Да просто не могла я с ним объясняться. Этот разговор грозит страшными осложнениями. Сын мечтает перевоспитать родную мать, желая избавить ее от вредных привычек. Вредные привычки он обнаружил только у матери. У отца не нашел изъянов. Вот такие невеселые дела. Хорошо, когда в природе человеческих взаимоотношений существует хоть какое-то понимание. Я знаю, о чем хочет поговорить Дмитрий. Он знает, что я догадываюсь о сути беседы. Но не буду устраивать разборки. Зная и понимая очевидное, сын все равно упрямо стоит за моей спиной и тянет из меня жилы. Наматывает мои нервы на свой кулак. Я никогда не смогу предать родного сына. Меня никто не сможет втащить в опасный омут возрастных страстей. Это милое существо, приникшее к моей спине, мягко и уютно согревает мою иззябшую душу. Дмитрий любит меня больше, чем отца. У сына жесткие подходы к суровой действительности. Если любишь больше, значит, и спрашивать надо строже. Вот и торчит сзади, налегая на меня своим долговязым туловищем. Я нежно лягнула его, чтобы он особенно не припадал к материнскому плечу.

– Мам, ты чего дерешься? – шутливо пропел Дмитрий.

Ему тоже не хочется ссориться со мной. Сын видит мир по-своему. Если родители любят друг друга, значит, они не должны раздражаться на кефирные пакеты. Пустяки все это. Мелочи. Любящие родители должны спать вместе. Нельзя выскакивать за рамки приличия. Так видит Дмитрий наш мир, мир взрослых. Ему кажется, что все можно уладить без лишних эмоций, отрегулировать семейные отношения гаечным ключом, починить прореху.

– Мам, у отца проблемы в фирме, ты знаешь? – вдруг сказал сын.

Я напряженно молчала. Муж никогда не говорил мне о своих проблемах. Он справлялся с собственными трудностями сам, без моих консультаций и советов. Дмитрий знает о проблемах отца, неужели они стали настолько близки? Пока я сгорала во внутреннем огне страстей, они сблизились. Дмитрий всегда называет Вовку отцом, а не папой. Я живу в любовном угаре и о многом не догадываюсь. Мир протекает мимо меня. Я живу внутри себя, пытаюсь определиться в жизни. И вот не заметила, как очутилась на склоне лет. Почти на склоне жизни.

– Что-то с налоговой, эти придурки придрались к импортным дискам, – сказал Дмитрий.

Придется сделать вид, что ничего не слышу. Если я ввяжусь в разговор, Дмитрий перетянет беседу в воспитательное русло. От компакт-дисков мы плавно вольемся в семейные проблемы. Лучше промолчать. Я всегда уходила от сложностей путем умолчания.

– Позови отца, пора ужинать, – сказала я, – поздно уже.

Мы молча поужинали. Муж с сыном вымыли посуду. Я разобрала спортивную сумку и залегла в ванну. Долго рассматривала свое тело в зеркале. Когда-нибудь наступит тот страшный час, когда я стану замечать следы собственного увядания. Как и когда это произойдет, смогу ли я противостоять и сколько мне осталось? Год, два?

Муж устроился в гостиной. Допоздна у него горел свет. Варварски гудел компьютер. А я все удивлялась, почему мне мешает звук компьютера. Ведь он же совершенно неслышно гудит. Незаметно. А я истерически раздражаюсь на еле уловимые звуки. Истекаю злобой, молча и надрывно. Наконец я задремала. Свет в гостиной остался включенным. Сквозь дрему я видела желтую полоску, пробивавшуюся из-под двери.

* * *

Раздражение и усталость сидели во мне плотно, нужно было выбросить из себя изматывающие эмоции. Но я уже боролась с другим, пылающим и горящим чувством, стараясь выбраться из него, как из ледяной проруби. И мне никак не удавалось избавиться от него. Трудно исполнять долг, когда все в тебе кипит и клокочет. И вот к неизбывному чувству добавилось раздражение от жизни. У меня уже не хватало сил на борьбу с собой. Мне нужен был хоть кто-нибудь, кто бы помог мне справиться с собой. Но рядом никого не было. И я решила действовать наобум.

Я позвонила подруге. К телефону долго никто не подходил. Наконец сняли трубку. Послышалось трудное, прерывистое дыхание.

– Ирина, привет, ты можешь разговаривать? – сказала я.

– Не могу, дорогая, занята очень, – сказала Ирина, с трудом сдерживая раздражение.

Оказывается, весь мир пребывает в извечном раздражении, видимо, все вокруг устали от земного существования.

– Хорошо, позвоню тебе завтра, – сказала я, решив про себя, что уже никогда не позвоню первой.

Ни за что не позвоню. И пусть подруга тяжело и трудно дышит, пусть раздражается сколько ей угодно, но уже в одиночку. Я больше не могла находиться дома. Вышла на улицу. Зашла в какой-то новый магазинчик.

– У нас рекламная акция, присаживайтесь, чаю хотите? – приветливо сообщила улыбчивая девушка.

Улыбчивая, но чересчур приторная, как шоколад на витрине.

– А чем вы торгуете? – сказала я.

– Чаем и шоколадом, только что открылись, – губастая девушка положила коробку с конфетами на стол.

Поставила чашки с чаем. Аромат пряностей разошелся вокруг моего раздраженного носа. Красивый стол, мастерски исполненный под дубовый пень. Дизайнер постарался, видимо, на совесть отрабатывал будущий гонорар. Я взяла одну конфету и съела. Вкусный шоколад. Я съела еще одну, и еще. Улыбчивая девушка помрачнела. Она ловко выдернула коробку, будто я собиралась съесть ее целиком. И у меня окончательно испортилось настроение. Пришлось купить две коробки ненужного мне шоколада. Рекламная акция испортила не только настроение, она вызвала во мне приступ желчи и тошноты. Я остановила поток нарастающей злости усилием воли. Да что это такое со мной творится? Пришлось надавить на внутренний тормоз. Поток желчи затих. Надо провести внутренний тренинг. Мне необходимо с кем– нибудь поговорить, поболтать, расслабиться.

Чтобы убить время, я набрала номер второй подруги. Все равно оно ползет как черепаха, изматывая утомленную душу. Но подруга не включила телефон. Она не ждала моего звонка. Настроение окончательно погибло. И не было надежды на его возрождение. Я принялась вспоминать прошлые неприятные ситуации, в которые ненароком когда-то попадала, погубившие мой жизненный тонус на корню. Как избавиться от внутреннего слоя отрицательных ощущений – никто не знает. Невозможно от него избавиться. И он жестоко гнал меня по дороге, уводя подальше от дома. Я знала, что в таком состоянии можно натворить много глупостей. Злость вынудит меня нагрубить мужу, обругать сына, произвести переоценку ценностей. Заставит возненавидеть свою жизнь. От непреодолимых противоречий можно нырнуть в ледяную прорубь. Можно пойти в баню, чтобы веником выгнать злые мысли из головы. Но я не люблю бани. Избавиться от неприятностей можно одним действенным способом – найти свою последнюю любовь. Тогда все встанет на свои места. Подруги мгновенно окажутся милыми и прекрасными, продавщица всплывет в памяти беспомощным гадким утенком, жизнь – прекрасной. И опять я вернулась к своей любви. Повернулась к ней лицом. Пошла навстречу. Я погибала от тоски. Все встреченное на моем пути превращалось в запутанный клубок сомнений и ошибок. Надо было что-то предпринимать. Но я ничего не умела. Я могла только ждать, стиснув зубы от накатывающего кома неприятных ощущений. Подруги остались позади меня. Я обойдусь без них. Моя жизнь потекла дальше, уводя русло моих устремлений по другому пути. Наши дороги разошлись. А продавщица навечно застыла в моей памяти с коробкой молочного шоколада. Я больше не хочу шоколадных конфет. И не хочу женской дружбы. Мне нужна любовь, моя последняя любовь, прекраснее которой нет ничего.

* * *

Все произошло само собой. Я встретила моего возлюбленного на улице. Он шел по набережной в коротком пальто. Наверное, прогуливался. Настоящий денди. Модная стрижка. Цепочка на груди. Ясный взгляд. Странно, на набережной, где редко кого можно встретить из знакомых, я встретила желанного человека. Он несказанно обрадовался. Его глаза сияли.

– Добрый день, Дмитрий, – сухо сказала я, изнывая от желания броситься ему на шею.

– Здравствуйте, – сказал Дима.

Он упрямо не хотел называть меня по имени, видимо, ему совсем не нравится имя Варвара. Мы остановились и испуганно уставились друг на друга. Каждый думал одинаково. Об одном и том же. Для чего мы встретились? Нам даже сказать нечего. Собственно говоря, нам вообще не о чем говорить. У нас нет общих тем. Мы можем пройти мимо и тут же забыть о случайной встрече. Стоит ли вообще разговаривать с едва знакомым человеком. Раньше меня не беспокоила эта проблема. Да и проблемы никакой не было. Хочешь – разговариваешь, не хочешь – не разговариваешь. Никогда не задумывалась, считала, что случайные взаимоотношения сами собой предусматривают начало и конец. Я впервые проживала сложную ситуацию, проживала и переживала. Я так и не научилась решать сложные головоломки. Я не знала, что нужно сказать. Пробормотала нечто невразумительное. Если бы кто-нибудь из знакомых или коллег по работе оказался рядом, он бы умер от смеха. А муж просто растерялся бы, услышав мое бормотание. Обычно я легко справлялась с речью. Читала доклады. Мастерски произносила спичи. Рассказывала анекдоты. Заикой никогда не слыла.

– Вы здесь живете? – Дима обвел рукой некое пространство, дескать, этот город – наш общий дом.

– Да, вон мой дом, я его очень люблю, – сказала я. Все-таки обрела дар речи. Мир встал на ноги.

– А я гуляю, – сказал он, – забрел сюда случайно.

Наверное, Дима пытался обмануть меня. Вид у него вовсе не фланирующий. Разумеется, внешне он слегка похож на скучающего денди, но в его словах чувствуется сплошной обман. Дима явно куда-то спешил. Он даже немного запыхался. Может быть, юноша чересчур взволнован случайной встречей? Я молча рассматривала пронзительные синие глаза, рассматривала искоса, тайком, чтобы не смущать его. И сама боялась смутиться. Мы стояли, а нас обходили прохожие, неловко соскальзывая на проезжую часть. Мы всем мешали. Наши желания лавиной обрушивались на город, окутывая собой набережную Мойки. Страсти падали на головы пешеходов, как крупный град в летний зной.

– Мне пора, – неслышно прошептала я.

И стрелой помчалась по набережной, сбивая с ног встречных прохожих. Я боялась остановиться. Боялась себя. Боялась его. Жизни. Счастья. После этой короткой нелепой встречи мы уже осознавали, что попали на костер. Дима еще не понял до конца опасность ситуации. Ему нравилось хождение по лезвию бритвы. Острые ощущения волновали его. Близость падения опьяняла. Он смотрел мне вслед. Я чувствовала. И боялась оглянуться. Но мне очень хотелось оглянуться, хотя бы один разок, чтобы убедиться, что он есть, никуда не делся. Я так и не оглянулась. И никто не знает, чего мне это стоило. Не дай бог кому-нибудь вытерпеть подобную муку.

* * *

Случайная встреча изменила меня. Я повернула руль в нужную сторону, выбросив глупые мысли из головы. Так началась новая полоса в моей жизни. Я что-то делала, о чем-то разговаривала, куда-то спешила. Все шло как обычно, как много лет назад. Муж рассказал мне о своих проблемах. Ничего экстремального. Обычные предпринимательские проблемы. Груз не дошел, застрял где-то между двумя странами. Пришлось заплатить пошлину в двойном размере. Володя больше не оставлял пакеты с кефиром на столе. Пользовался фигурным тунисским кувшином. А Дмитрий не приставал ко мне с разговорами. Мы с сыном ограничивали наше общение легкими шутливыми перебранками. Я старалась не видеться с домашними, вернувшись после работы, незаметно просачивалась в ванну, затем в спальню. Общие ужины отошли в прошлое. Я пропадала на работе. В прямом и переносном смыслах. Приходила домой в одиннадцать вечера, уходила в восемь утра. Муж уходил позже, приходил раньше. Все хозяйственные дела я успевала переделать за выходной день. Выгоняла Вовку и Дмитрия из дома, убирала квартиру, готовила еду на неделю. Уже всерьез подумывала о приходящей домработнице. В клуб больше не ходила. Решила бросить пустое занятие. Тело прекрасно обходилось без физических истязаний. Моя душевная депрессия бесследно прошла. Я совсем не вспоминала о прошедшей тоске. Уныние, кажется, навсегда оставило меня. Я могла жить спокойно. Незаметно любовное наваждение ушло. И я посмеивалась над собой, вспоминая обмороки от нежных прикосновений молодого мужчины.

И вот однажды, глядя на себя в зеркало, я обнаружила легкую трещинку, почти невидимую, так себе, тонкая царапинка. Еле видимая полоска. На морщинку совсем не похожа, но это был первый след разрушения. Легкая трещинка пролегла по ранимой душе, как страшная метка. Посторонний взгляд не смог бы разглядеть первый сигнал будущей опасности. Незаметная трещина со временем должна превратиться в излом. Страшные предчувствия грызли мою душу. Крошечная щель может сокрушить все здание. Опасная трещинка мгновенно расползлась по лицу, перешла на шею, соскользнула вниз, к груди. Меня передернуло. Основная примета времени. След пережитого. И вся моя спокойная жизнь вновь перевернулась вверх дном. Значит, гармонии вовсе не было. Вместо нее меня согревала одна видимость. И я бросилась доставать спортивную сумку. Не так давно я закинула ее подальше. На антресоли. Уже на следующий день вприпрыжку обегала все бутики и магазины, битком забитые модной спортивной одеждой. Впопыхах забыла позвонить на работу. Мобильный нещадно трещал, но я не обращала на него внимания. Я крутилась перед зеркалами, задорно примеривая модные брюки и майки. Мне хотелось прийти в клуб в новом наряде, облегающем и подтягивающем. Я же хожу не на обычный спорт, не в волейбол играю, теннис – современная отдушина для не очень удовлетворенных обыденной жизнью. Одежда для тенниса должна быть воздушной и легкой, призрачной и удобной. Она не имеет права скрывать от возлюбленного мое вожделенное тело. В проснувшейся душе пели птицы, играли скрипки, надрывались трубы. Птицы и скрипки появились недавно, а трубы выли во мне много лет, будто предупреждали о грядущей опасности.

В клуб помчалась, как на крыльях полетела. Все боялась опоздать. Мне хотелось опередить время. Когда увидела Диму, охнула, громко и звучно, все-таки не смогла удержаться. Охнула мысленно. Никто ни о чем не догадался. Только юноша понял, что внутри меня бушуют вихревые потоки. Он улыбнулся и скользнул оценивающим взглядом по моей фигуре. Я поежилась. Стоять под судейским взором неловко. Его взгляд скользил нежно и пристрастно. Дима остался доволен. Типичная мужская логика. Я резко повернулась и бросилась в зал, чтобы скрыть от окружающих вспыхнувшее лицо. Ракетка мелькала перед глазами, я не видела мяч, я его чувствовала. Я соединилась с Димой в едином ритме, будто совершала половой акт. И нет мне прощения. Я грешила открыто, явно, на глазах у всех, совершенно не скрываясь. Злосчастная колдунья нагадала мне запретную любовь. Когда занятие закончилось, я находилась почти в исступленном состоянии. Пот застилал мне глаза, ручьями стекал по лицу, шее, волнующе щекотал грудь. Я закусила губу, пытаясь выровнять дыхание. Ноздри расширились. Я подняла глаза и посмотрела на него. Зрачок в зрачок. Еще одно мгновение. Всего лишь одна минута счастья, открытого и радостного. Заветная минута прошла. Воссоединение завершилось. И я ушла.

Еще одна неделя пролетела, будто минута. Я не жила – порхала, кружась в невидимом вальсе. Мир вновь заструился пестрыми красками, отовсюду звучала только волшебная музыка, все люди вокруг казались великодушными и щедрыми. Ничто меня не раздражало. Наверное, человек имеет право прожить жизнь в подобном состоянии. Я ждала тренировки, как любовного свидания, жила в горячечном чаду. Сознание лихорадочно пульсировало, отчеркивая прошлую жизнь сплошной красной чертой. Прежняя жизнь казалась серой и убогой. Я просидела в золотой клетке много лет. Муж построил для меня рай на земле. И вот случилось то, что должно было случиться. Птичка вылетела из клетки. Она возжелала вдоволь нахлебаться горя и страданий. Почему-то мысли о предстоящем горе не оставляли меня. Я воспринимала свое состояние как волшебный дурман. Будто напилась чародейственного зелья. И все ждала, надеялась, что опьянение схлынет. Но дурман застилал разум. Отнимал ясность. Создавал новый, двойственный мир. Я боялась. Мне хотелось четкости. Но все вышло из границ. Не подчинялось мне, больше того, руководило моими поступками. Я ловила себя на том, что слишком громко смеюсь. А раньше я никогда себе этого не позволяла. Слишком вызывающе одеваюсь, стараясь подчеркнуть достоинства фигуры. Мое тело нравится мужчинам, значит, нужно демонстрировать обществу свои достижения. На работе чрезмерно вылезаю вперед, а раньше за мной не водилось столь вредных пристрастий. Коллеги по-прежнему висели на моем трудовом энтузиазме, как виноградные гроздья. Наверное, интуитивно я выбрала правильную линию поведения. Началась легкая жизнь без обид и сожалений. Удобная форма бытия. Птичья. Она напомнила мне о другой участи. Я могла бы построить иную жизнь, но не сумела. Теперь мне нужно прожить свою, насытиться ею, выпить до дна. Я крутилась, как юла, разрываясь между домом и работой. А клуб служил отдушиной, там была моя настоящая жизнь. Муж предложил мне оставить должность, но я не согласилась. Теперь никто не смог бы загнать меня в старую и тесную клетку. Небо надо мной оставалось чистым и ясным. Но я ощущала опасность: она притаилась где-то рядом, за углом, и неизвестно, когда она выскочит оттуда. Я заставляла себя не думать о будущих страданиях, не нужно ждать беды, нужно жить сегодняшним днем, наслаждаясь каждой минутой. От этой мысли мне становилось легче. Вокруг меня постоянно слышались разговоры о неравных браках. Мезальянсы нынче вошли в большую моду. Скорее всего я улавливала только ту информацию, которая могла бы объяснить мое состояние. В годы моей юности любой роман, какие угодно отношения с мужчиной моложе на десять лет казались чем-то невыносимым, постыдным. Общество открыто и неприязненно отплевывалось при виде экстравагантных женщин, перешагнувших черту условностей. Прошлые времена канули в Лету, презрительное отношение к мезальянсам значительно угасло. Если мужчина моложе своей партнерши на пять лет, разницы вообще не чувствуется. Никому эти отношения не мешают. Общество занято насущными проблемами, оно зарабатывает деньги. И десятилетняя разница между полами исподволь перешла в разряд нормальных явлений. Если же партнер моложе своей избранницы на пятнадцать лет, общество лишь восхищенно вздыхает – дескать, какая женщина удалая попалась, на старости лет отхватила себе молодого парня. И лишь двадцатилетняя разница между мужчиной и женщиной по-прежнему вызывает в обществе отторжение. Двадцать лет – слишком могучий возраст. В два десятилетия может втиснуться несколько жизней, десятки правящих режимов, сотни затяжных войн. Но меня не касались все эти возрастные переполохи, кризис среднего возраста казался чем-то мрачным, диким, из ряда вон выходящим явлением. Грядущая старость меня не пугала. Я смеялась над ней, откровенно издевалась, представляя нас с мужем сидящими на лавочке в парке с палочками в руках. А старость обрушилась на меня внезапно. Она свалилась откуда-то сверху. Легкая трещинка явилась провозвестницей будущего разрушения. И мне сразу стало не до смеха. Старость страшнее войны. Ее боятся правители и звезды, обыватели и просто люди. Все мы боимся смерти и не хотим трескаться раньше времени. И все равно трещим по швам.

Я вдруг озябла. Потерла руки. Многие ищут забвения в наркотическом опьянении влюбленности. Затем она бесследно проходит, забирая с собой часть души, а следом за любовной встряской всегда приходит изношенная старость. Та самая, что страшнее самой смерти. Природа наделила людей разумом и совестью, чтобы они боролись с запретным вожделением. Мы должны скрывать чувства от окружающих, чтобы не причинить им боль. А мне уже не удавалось скрыть свое состояние от окружающих. Оно отделилось от меня. Мы существовали порознь. Влюбленность вошла в силу, грузно осев на мои нравственные принципы. Она не позволяла скрывать от родных и знакомых мое новое отношение к миру. Человек, обремененный влюбленным пылом, действует по другим законам, нежели остальные. Окружающие не могут не заметить перемены. Они мгновенно чувствуют спинным мозгом, что кто-то рядом с ними потихоньку сходит с ума. А чувствуют потому, что на каждого может свалиться кирпич греховного вожделения.

Я решила немного проветриться, чтобы оставить в весеннем воздухе горячечный дурман. Необходимо разведать обстановку в тылу врага, провести рекогносцировку. Исподволь поинтересовалась у приятельницы, а что бы она сделала с навалившимся влечением. Дескать, недавно поделилась со мной одна знакомая, говорит, стряслась настоящая беда.

– Какая же это беда? – небрежно хмыкнула приятельница. – Радоваться надо. Молодой мужик старой бабе случайно подвернулся. В этом деле промедление смерти подобно. А кто тебе рассказал? Это не у нашей Зиночки беда неминучая случилась?

– Нет, что ты, с Зиночкой все в порядке, – я поспешно замахала руками.

– Это не с Зиночкой случилось, – промямлила я, – с другой женщиной, в клубе одна клиентка рассказала.

– В каком клубе, почему я ничего не знаю? – бойко затараторила подруга.

Пришлось сделать перерыв в сексуальных откровениях. Если рассказать, какой именно клуб я посещаю, приятельница немедленно заявит посягательства на чужую территорию. Она немедленно явится в клуб и станет самым активным членом теннисной секции. Мне ли не знать дамские замашки! Бедный Дима не вынесет нашествия женщин среднего возраста. Он скончается от потери бдительности.

– Куда ты записалась, в какой клуб, где он находится? – подруга назойливо подергала меня за плечо.

– Хожу в сквош-клуб. В Выборгском районе. Муж меня отвозит, ведь сама я не вожу машину. Почему-то голова у меня кружится, – сказала я.

Напрасно я развела шпионские страсти, из меня не вышла Мата Хари. И в плен никого не взяла. И бедную Зиночку едва не сдала. Я схватилась за виски. Душно, жутко, противно. От «прелестной» беседы у меня началась омерзительная мигрень. В общем и целом сама виновата. Нечего было лезть в узкую щель между приличиями и пороками.

– Мне нужно факс срочно отправить в Москву, – сказала я, обрывая беседу.

Я задыхалась, моя порывистость часто приводит к отрицательному результату. По крайней мере, мигренью я надолго обеспечена. Новое эффективное средство от любовной кори. Рекламирую. Меняю мигрень на запретную любовь.

– Нервная ты стала, – буркнула приятельница, – раздраженная, так нельзя. Надо беречь себя. От нервов морщины появляются.

У меня все похолодело внутри: неужели на мне столь явно просматриваются трещины и разломы? Я уже вызываю жалость и сочувствие окружающих. Сердце больно заныло. В отдел вошел начальник управления – усталая развалина, разлезшаяся по швам раньше положенного срока.

– Варвара, ты отлично выглядишь, помолодела, загорела, просто красавица. Жена давно в Тунис просится, пожалуй, отвезу, пусть пройдет сеанс омоложения.

Начальник мне не лгал. Мужчина проявил восторг при виде красивой женщины. Приятельница видела то, что хотела увидеть. Все вместе мы рассматривали очевидное – мою предстоящую старость. Страх перед грядущим разрушением и обветшанием мешал мне задуматься о том, что приятельница и начальник тоже когда-нибудь постареют. Начальник ушел. Приятельница мысленно пережевывала комплимент начальника. И тихо ненавидела меня. А я считала минуты, оставшиеся до окончания рабочего дня. Вечером я вновь увижу любимые глаза. С ними не нужно разговаривать, произносить пустые звуки, все ясно без слов. По глазам можно читать, в них все видно. Все понятно. И там нет фальши, нет раздвоения. В любимых глазах царит сплошная гармония. Торжествует ровная чистая линия. Наверху светло и ясно, как в материнской утробе. Не правы те, кто утверждает, что в утробе темно и мрачно, да нет же, там ясный свет и счастье. Мы лишены на земле этого вселенского счастья. И лишь нежданная влюбленность дает нам возможность вновь окунуться в тихое чрево матери, откуда мы неожиданно появились.

* * *

Клубная жизнь незаметно затянула меня в свое царство. Рассеянная веселость, легкое и небрежное общение. Удобно, комфортно, отвлекает от реальной действительности. В клубе нет служебных интриг, неустанно преследующих на работе. Нет привычных ссор, изводящих в домашней обстановке, нет конкуренции. Вначале ничего этого нет. При постоянном посещении незаметно появляются интриги, соперничество, зависть. В группе спортсменок присутствуют серые мышки, яркие звезды и посредственные личности. Мышки мгновенно исчезают. Появятся, поиграют и тут же исчезают. Никто их не запоминает. Посредственные личности ходят на тренировки с упорным постоянством. Изо дня в день, как на работу. Их тоже никто запомнить не может. Личности смазываются в памяти, превращаясь в карандашный штрих. И лишь яркие звезды ежедневно сияют на спортивном небосклоне. От них некуда деться. Ослепительный свет застилает глаза, от звездного шума закладывает уши.

В клубном кафе шумно и весело. Дымятся сигареты в тонких пальцах, клубится пар над чашками, что-то жуют. Но я ничего не слышу. Я поглощена странным действием. Дима держит мою руку, ласково и нежно перебирает мои пальцы. Я открываю рот, но не могу произнести ни слова. И не могу отнять у него руку. У меня нет сил. Мужское прикосновение согревает меня изнутри, пробуждает во мне ответное чувство. Еще одно движение, и я вдруг утрачиваю сознание, на один короткий миг, но этого мига достаточно для Димы. Он с сожалением отпускает мою руку. Он уже насладился моей растерянностью, убедился в том, что я принимаю его за настоящего мужчину, взрослого и сильного. Дима явно торжествует. А я шокирована. Не хочется, чтобы окружающие приняли мое состояние за коктейль из пережитых эмоций. В сорок пять снова ягодка. И так до бесконечности. Я беспокойно оглянулась вокруг. Клубные завсегдатаи веселятся, а мне кажется, что они смеются надо мной. Я заметно смутилась. На лбу выступила испарина. Пришлось промокнуть пот салфеткой.

– Не волнуйтесь, – сказал Дима, едва прикасаясь ко мне.

По мне будто электрический ток прошел. Я дернулась. Дима зарделся. Наверное, мой муж точно так же бы зарделся, если бы я постоянно дергалась от его прикосновений и ласк. Но я давно не дергаюсь, принимая его объятия. Почему так устроен наш мир? Ведь меня должны волновать прикосновения родного мужа, любимого и единственного, а я изнываю от любовного томления в публичном месте, на глазах посторонних, абсолютно незнакомых мне людей. Может быть, именно это обстоятельство возбуждает потаенную часть моего организма? Вряд ли. Я встретила Диму на тренировке, еще не разглядела его толком, а меня уже дергало и колотило. А пришла я в клуб в жутко упадочническом настроении. Значит, энергия влюбленности пришла ко мне из далекого космоса. Она выскочила из какого-нибудь небесного светила, прошла многочисленные маршруты, исколесила звездные пути, вдоволь поблуждала по Вселенной, вся запылилась, обветрилась, забрела на солнце, чтобы немного подзагореть, и уже оттуда влюбленный разряд попал в клуб, где я находилась в тот момент. Лучше бы он угодил в мой дом, а не в присутственное место, где слишком много народу, где много курят, пьют и бешено веселятся. Здесь невозможно понять, чего я все-таки хочу, какие во мне затаились желания и что собираюсь делать дальше с моей странной и страстной влюбленностью. Дима еще ничего не знает. Ничего не умеет. Он молчит. Ему нравится мое смятение. Он еще больше влюбился в меня. Еще больше раздразнил себя. И вот теперь мы оказались на краю пропасти. Прыгать вниз страшно. Оставаться наверху слишком опасно. Мы не можем находиться вблизи. Вместе мы представляем взрывоопасную смесь. От нас исходят флюиды любви. Нам не хочется выходить из отдельного мира. Мы находимся в любовном облаке, как два ангела, чистые и светлые, далекие от греховных побуждений. И в то же время мы сгораем от страстного вожделения друг к другу. Отсюда, из небесного облака, жизнь кажется нам сверкающей драгоценностью. Хрупкой и прозрачной. Странное зрелище. Мы находимся среди людей. И мы одни на всей планете. Мы уже утратили телесную оболочку, приняв эфемерный облик, один на двоих, слившись в единое целое. И было ли это слияние великим грехом – никто из нас не знает.

Облако не отпускало нас из себя. Оно было живым и органичным. Посторонние звуки не долетали к нам. Космос не любит чужого вмешательства. Он жестоко наказывает всех нарушителей границы. Я вдруг заплакала. Заплакала от невыносимой боли и счастья. Любовь не может быть счастливой. Она всегда несет в себе непереносимое страдание. Дима раздвинул туманную завесу тонкой рукой. Облако расступилось. Выпустило нас на свободу. Мы облегченно вздохнули. Нужно было спешить на тренировку. Нас ждали земные дела. Земные проблемы. Дома скучал сын. Скрипел зубами муж. Оба исступленно любили меня. И они не отпустили бы меня ни на какую другую звезду, самую туманную, самую счастливую, самую прекрасную. Они не смогли бы без меня жить. И я все-таки вернулась на землю.

* * *

Моя жизнь стала напоминать мне вялое перебирание четок – пустое занятие. Особого смысла в собственном существовании я никогда не искала. Жизнь дана для того, чтобы ее прожить, и лучше прожить ее достойно, без мучительных упреков по отношению к самому себе. До сорока четырех лет мне не в чем было упрекнуть себя. И вдруг вся жизнь покатилась под откос. Внутри меня зародился грех, точнее, желание греха. Оно возникло вопреки моим жизненным принципам и установкам. Я вынуждена неустанно бороться с сексуальным наваждением. В какой-то момент я поняла, что бороться бессмысленно. Не стоит подавлять инстинкты, иначе они жестоко отомстят потом. Когда-нибудь. И это «когда-нибудь» не преминет наступить как можно раньше, как можно неожиданнее. Мне хотелось действий. Пора идти в наступление. Мне нужно ближе познакомиться с Димой, ведь я до сих пор не знала, что он за человек – плохой или хороший, подлый или благородный. Дима может оказаться подлецом – и что из этого, разве я смогу перестать его любить? Мне ни к чему его достоинства и недостатки, зачем все это? Да и замуж за него я не собираюсь. Отнюдь. И вдруг в глазах у меня потемнело. Почему не собираюсь замуж? Будем мы с ним вместе или нет, этого никто не знает, даже сам Господь Бог. И вот при этой мысли мне стало по-настоящему страшно. Так страшно, что я даже обмерла от жуткого изводящего страха. Где начало и где конец нашего сознания, никто ничего не знает – почему мы принимаем именно такие решения? Нашими поступками мы отличаемся от других людей. Любая женщина на моем месте изловчилась бы и все-таки воспользовалась бы предложенной самим небом любовной ситуацией, но я – не любая. Мне было что терять в этой жизни. И ни за что на свете я не рискнула бы сломать построенную конструкцию. Вместо проведения наступательных действий на любовном фронте я затаилась. Страх вогнал меня в состояние ступора. Я боялась даже на миг подумать о Диме, боялась вспоминать туманное облако. Можно было убежать от наваждения в дальние страны. Различные туристические фирмы наперебой предлагали экстремальные поездки и путешествия. И всюду жизнь. Акваланги. Москиты. Слоны и джипы. И повсюду можно встретить несчастных влюбленных. Влюбленных развелось на свете столько же, сколько москитов-кровососов. Я отбросила мысль о путешествиях. Мне нужно было бороться с любовным наваждением с открытым забралом. Вдали от дома я не смогла бы пересилить себя. Влюбилась бы еще больше, еще глубже. Расстояния лишь увеличивают романтическую дымку, придают ей большую эфемерность, раскрашивая половое влечение в розовые тона. Издалека мой Дима показался бы мне небесным рыцарем, ангелом во плоти. И я бы устремилась домой, пересекая океаны и моря вплавь. Пешком. Автостопом. Лишь бы скорее увидеть родные глаза. А когда они стали родными, я уже не знала, окончательно потеряв счет драгоценным минутам наших удивительных встреч. Пока я предавалась фантазиям и рефлексиям, мой муж что-то заподозрил. Володя отгородился от меня каменной крепостью дел и забот. Мы вообще перестали о чем-либо разговаривать. Несколько раз я ловила его на том, что он не пожелал мне доброго утра, когда мы налетели друг на друга утром в ванной. Затем муж не поприветствовал меня, когда мы столкнулись вечером на лестничной площадке. Володя совсем перестал звонить мне на мобильный. Он закрылся в собственной раковине, спрятался от меня, укрывшись личной бедой, как одеялом. Я не стала вытаскивать мужа из укрытия. Меня перестали беспокоить его вредные привычки. Наверное, частое отсутствие избавляет супружескую пару от взаимного раздражающего фактора. Дмитрий тоже избегал меня. Так мы и жили, стараясь не встречаться, едва завидев в соседней комнате чью-то тень, мы соскальзывали с рельсов налаженной и устроенной жизни. Зато моя любовь получила неожиданное, но бурное развитие. Дима предложил встретиться в клубе, но не спортивном, а музыкальном. Он назначил мне первое свидание. Романтическое, тайное, запретное. Я ощущала себя наивной Золушкой. Долго подбирала одежду, чтобы не выглядеть в молодежной среде изгоем. Одежда удачно вписалась в обстановку суматошного и пьяного клуба. Молодые люди выглядели значительно старше своих лет, видимо, ночной образ жизни влияет на юный организм не лучшим образом. Я заметила много женщин, подправляющих макияж, некоторые явно соответствовали моему возрасту. Кризисные женщины подобрали себе в спутники молодых партнеров. В полумраке пары сливались, будто все происходили родом из одного поколения. Я пристально всматривалась в мерцающую темноту, пока наконец-то ко мне не пришло озарение. Ночной клуб специализировался на возрастных парах, когда женщина значительно старше своего избранника. Наверное, Дима долго подбирал соответствующий клуб, чтобы не слишком поранить мое чувствительное сердце. И все равно поранил. Мне стало больно. Для того чтобы я не выглядела нелепо, юному рыцарю пришлось долго подбирать специальную резервацию для стариков и старух, ведь мы не можем посещать обычные тусовки. Попросту не имеем права. Для нас закрыты даже общественные кинотеатры и дискотеки. Мы обречены вечно прятаться. Я никогда не смогу представить своего спутника моим знакомым. С ним нельзя появиться на людях. Мы не пойдем вдвоем в филармонию. В театр. В парк. Я всегда буду чувствовать неловкость, будто кого-то ограбила. Какую-нибудь юную и добрую девушку, уведя от нее обманным, почти мошенническим способом отличного парня. Я припала к соломинке, втягивая в себя всю пьяную жидкость разом. На дне бокала что-то хлюпало, шлепало, присасывалось к соломинке. Я совсем не ощущала вкуса. Мне было безумно жаль себя. Дима крутил бокал одним пальцем. Он напряженно молчал. Мы боялись слов. Боялись даже звуков. Мы прикасались друг к другу, но оба упрямо хранили молчание. Так прошло первое свидание. Не проронив ни слова, мы вышли на улицу, Дима поймал машину и довез меня до Мойки. Я вышла из такси, не прощаясь. Стыдливо проскользнула домой, как загулявшая ночная бабочка. В гостиной светилась узкая полоска света. Включенный торшер в прихожей свидетельствовал о том, что мое возвращение находится под строгим контролем. Я неслышно разделась и, минуя ванну, на цыпочках пробралась в спальню. Первое свидание состоялось, но оно не влило в меня новых сил – наоборот, значительно поубавило любовного пыла. Я прокручивала все новые и новые сюжеты. Первый сюжет – вот мы живем втроем – Дима, я и Дмитрий. Живем в нашей квартире. Вместе завтракаем. Ходим гулять. От этой картины мне становилось дурно. Начинало мутить. Тошнить. Просто выворачивало весь организм наизнанку. Я сжимала губы, чтобы не выплеснуть наружу отвращение к увиденной картинке. Мне почему-то совсем не хотелось вычеркивать из семейного списка мужа. Вовка постоянно мелькал перед глазами. Он торчал передо мной немым укором, как ходячая добродетель, – предала, сбежала на свидание с молодым и красивым в ночной клуб. И я мысленно создавала другую, убористую, живописную, и все оставалось как прежде. Мы продолжали жить втроем – я, Дмитрий и муж. Вся семья в сборе. И сразу замирало дыхание, я задыхалась, мне становилось еще хуже, чем от созерцания картинки в первом эскизе. Я со злостью мазала кистью по обоим холстам, старательно забеливая жуткие картины. Хотела оставить для себя чистый лист. Но это оказалось невозможным. В сорок пять лет холст уже не забелишь. Никаких белил не хватит. И сил. Краски жизни вновь проступят на свежем полотне. Я жила, руководствуясь прошлыми принципами. А они уже отжили свой положенный срок. Жизнь потребовала новых красок. Зато старые привычки помогали мне справиться с наваждением. Находясь в бессознательном состоянии, мне удавалось ввести в заблуждение огромное количество людей. Мне верили, считая, что я нахожусь в уравновешенном и спокойном ритме. Никто не замечал моего второго сознания. И все-таки два человека не поверили мне. На всем белом свете нашлись лишь двое. И они не могли узаконить обман. Муж и сын знали, что со мной происходит нечто невообразимое, не укладывающееся в рамки здравого смысла. В какой-то момент до меня дошло, что я предала родных мне людей. Моя двойственная жизнь мешает жить не только мне. Я разрушаю не только собственную жизнь. Я разрушаю незыблемое. Но я ничего не могла с собой сделать. Я могла лишь убить себя, чтобы прекратить семейный геноцид. Но даже этого я сделать уже не могла. Процесс зашел далеко.

* * *

Вовка исчез. Ушел молча, не прощаясь, не выясняя отношений, даже записки не оставил. Я узнала об этом лишь через несколько дней случайно. Позвонила домой, чтобы предупредить о том, что задержусь на работе. Трубку снял Дмитрий.

– Димочек-сыночек, а где наш профессор?

Вовку в семье звали «профессором», ему присвоили гордое звание в родной консерватории. В трубке долго молчали. Сопели.

– Дмитрий, что с тобой? Что-то болит? – я встревожилась.

– Ничего не болит, ничего, успокойся, мамочка.

И Дмитрий вновь замолчал. Я тоже молчала. Сын никогда не называл меня «мамочкой». Это что-то новое и непонятное. Кажется, я совсем забросила семью. Забыла, что у меня есть сын. Молчание переросло в тревожное предчувствие.

– Папы нет дома? – спросила я.

Даже не спросила, лишь констатировала факт. Муж ушел. Сын не может произнести ответ. Поэтому он молчит, а молчание отвратительнее любого скандала.

– Понятно, – сказала я, – скоро приду. Ты никуда не уходи. Слышишь? Дмитрий, ты слышишь?

– Не кричи на меня, – сказал Дмитрий и повесил трубку.

Я тоже положила трубку и полетела, но сегодня меня несли другие крылья. Я боялась потерять сына. Дмитрий заперся в своей комнате. У него есть такая дурная привычка – запираться от вездесущих родителей на ключ. Иногда он применяет свою привычку в качестве наказания за родительские провинности. Я подергала ручку. Бесполезно. Придется ждать, пока Дмитрий выйдет из комнаты. Я взяла стул и уселась у двери, чтобы не упустить последний шанс. Если Дмитрий прошмыгнет мимо, я уже не смогу достучаться до него. Лишь одна я знала секретный код, как достучаться до сыновнего сердца. Муж не знал, а я владела заветным ключиком. Если у меня хватит выдержки, я смогу объяснить Дмитрию, смогу найти улетевший тончайший волосок, похожий на обрывок паутины, до сих пор помогавший нам выстраивать сложную систему общения. В третьем часу ночи дверь отворилась. Дмитрий удивленно посмотрел на меня.

– Ты уже дома? – спросил сын.

– Да, на работе задержалась. Вот, присела отдохнуть.

Я старалась говорить беззаботно, весело, будто не отсидела под дверью шесть часов.

– А-а, – он прошел мимо меня, будто я была случайной прохожей, невольно оказавшейся под его осуждающим взглядом.

– Дмитрий, ты ужинал? Хочешь чаю? – мне нужно было чем-то заманить его на разговор.

– Нет, не хочу.

И сын скрылся в ванной. Теперь он не выйдет оттуда, покуда я толкусь под ногами. Пришлось имитировать хождение по кругу. Дмитрий вышел из ванной и натолкнулся на меня.

– Хочешь поговорить? – спросила я.

– Нет, не хочу.

– Ты действительно ничего не хочешь мне сказать? – я уже ни на что не надеялась.

Слишком поздно. Мое время ушло.

– Не хочу, – сказал он и закрыл дверь. Из-за закрытой двери явственно донеслось: «Мне такая паршивая мать не нужна! Уходи».

И я ушла. Оставила его одного. Я ушла из дома, чтобы ему стало спокойнее. Вернулась под утро. Дмитрий еще спал. Я позвонила на работу и вялым голосом сказала, что неожиданно заболела. Придется коллективу обойтись без меня, коллеги явно приуныли, но тут же клятвенно заверили, что не пропадут, выстоят. Я и не сомневалась. Естественно, выстоят. А у меня открылась новая страница в семейной книге. Изо дня в день я выстаивала под дверью сына долгие часы. Ждала. Молила о прощении. И знала, что нет мне прощения. Я предала мужа и сына. Предала себя.

Шли монотонные и печальные дни. Утром Дмитрий уходил в школу. После школы торопился в спортивный клуб, потом несся в музыкальную школу. Возвращался поздно. Окидывал строгим взглядом вешалку, на которой обычно висела отцовская куртка, и проходил в комнату, безмолвно минуя меня, будто обходил какой-то предмет, стоявший в проходе. Меня он не видел, вообще не замечал, будто не было у него больше матери, даже паршивой. Дмитрий не мог меня простить. Прощение сына нужно было выстрадать. Оно не приходит мгновенно. И я склонилась. Мне стало жаль этого маленького человека. В своем внутреннем мире, который уже давно не понимала, он заложил что-то свое, то, что мне было неведомо, то, о чем даже не могла догадаться. Погруженность в себя сын взял у своих родителей. Мы всегда отличались особой созерцательностью. Гордились ею. Дмитрий пошел в нас. Он превосходно обходился собой. Ему не нужны были слова утешения, какие-то объяснения. Он понимал ситуацию так, как мог понять только он, и никто другой. Я забыла о своей любви. Никто на свете не смог бы заменить мне сына. Я могла отдать все, лишь бы вернуть обратно любовь и доверие Дмитрия. Наступил момент, когда я пришла к сыну и сказала, не корчась от внутренних судорог.

– Дмитрий, ты можешь отказаться от меня. Можешь проклясть меня. Можешь возненавидеть, только не молчи. Выслушай меня. Дай мне выговориться. Пожалуйста. Я прошу тебя. Я постараюсь не врать тебе. Ты поймешь меня?

– Да, – сказал Дмитрий.

– Можно я сначала задам один вопрос? – сказала я и взглянула ему в глаза.

Сын коротко усмехнулся. Дмитрий знал, о чем я хочу спросить. И он знал ответ.

– Ты хочешь жить с отцом? – спросила я.

Если бы он ответил: да, хочу жить с отцом, я отпустила бы его, не стала бы удерживать. Разве можно удержать любовь?

– Я хочу, чтобы мы жили вместе, – вежливо и спокойно возразил Дмитрий.

И я обняла его. Его ответ вселил в меня надежду на возвращение прежней жизни, когда я была безмятежной и счастливой. Я ничего не утаила от него, доверчиво рассказав про детский сад, про маленького мальчика, которого звали Вовкой, про маму, про спрятавшуюся от меня могилу, упомянула о своем отце, о котором ничего не знала и не знаю, а еще я рассказала про свою беду. Мы долго сидели в темной гостиной, где на тумбочке одиноко стоял погасший компьютер. Он напоминал покойника, забытого в морге. Дмитрий тихонько подрагивал узкими мальчишескими плечами.

– Ты очень любишь этого Диму? – строго спросил Дмитрий.

– Не знаю, сын, не знаю. Если бы знала, все было бы гораздо проще. Папа не любит неопределенности. Я знаю. Он не выдержал бы долго. Папа решил оставить меня одну, чтобы я разобралась в себе. Понимаешь?

– Да, понимаю, – сказал Дмитрий.

Его голос утратил строгость.

– Может быть, мне никто не нужен, ни папа, ни Дима. И другие мужчины не нужны. Я не знаю этого. Но одно я знаю точно и наверняка. Мне нужен ты. За тебя я отдам всех. Жизнь за тебя отдам. Ты понимаешь, сын? – спросила я, уже точно зная, что Дмитрий понял меня.

Он еще не простил, но уже был готов простить.

– Ты можешь подождать, пока я разберусь в своей душе? Для меня это очень важно, чтобы ты согласился потерпеть, – сказала я, надеясь, что Дмитрий не откажет мне, согласится на мое предложение.

– Нет, ты должна разобраться сегодня. Сейчас. Мы не можем ждать слишком долго. Мы с папой тоже люди, согласись! И мы имеем право на собственную жизнь, – он ответил как взрослый мужчина, зрелый и умудренный.

Я молча кивнула. Да и что я могла сказать? Мы прилегли на диван, обнявшись, не расцепляя рук.

– Я позвоню папе, – сказала я, – попрошу у него прощения.

Дмитрий промолчал. Он принял условия игры.

* * *

Дмитрий победил. Мальчик уложил на лопатки взрослую женщину. Сильный характер, нечего сказать. Мне поневоле пришлось поднять белый флаг. Муж вернулся, будто ничего не случилось. Вслух произнес, что находился в отъезде. А что творилось в его душе – один господь знал. Володя приехал из командировки немного загорелый, осунувшийся, похудевший. Наигранно веселый. Дмитрий сновал между нами, как челнок, сыну хотелось возобновить прежнюю жизнь. Он горел желанием закрепить завоеванные позиции. Хотел удержать былую связь с родителями. Но нить уже порвалась, мы пытались ее связать, заново стягивали, пытаясь остановить разрушительное движение. Так и жили. Пытались понять, почему же мы не можем вернуться в прошлое, несмотря на совместные усилия. И все-таки мы жили вместе, если можно было назвать жизнью наше грустное бытие. Я вернулась на работу. Коллеги обрадовались и на радостях забыли спросить, чем, собственно говоря, я так неожиданно заболела. Без объяснений и причитаний я сразу впряглась в работу, нужно было тащить заметно отяжелевший воз. О возвращении в клуб не могло быть и речи. Спорт и все связанное с ним я старалась забыть, на мне гирями повисли неподъемные обязательства. Желания и чувства имеют обыкновение давить до определенной степени, пока человек способен выдержать давление. Затем наступает вторая отметка. И человек ломается от непосильного груза. Он слетает с оси. Я знала, что рано или поздно меня настигнет суровая расплата, я не выдержу давления, сломаюсь. И уже никогда не поднимусь. Нужно было вытаскивать себя из трясины собственноручно, не надеясь на помощь и поддержку извне. Ведь я влачила на себе тяжкий груз великой грешницы. Муж и сын смотрели на меня, как на оступившуюся женщину. Иногда я чувствовала себя Русалочкой. Я ходила по земле, будто по острым ножам, а строгие судьи контролировали каждый мой шаг. Холодные и пристрастные взоры преследовали меня по ночам, следили за мной в моих снах. Меня изводил патологический страх. Мне казалось, что опасность подстерегает меня везде, где бы я ни находилась, за каждым закоулком, за стеной, на лестнице, у входа в парадное меня караулят какие-то злые силы. Чтобы исправить ситуацию, в первую очередь нужно было избавиться от жуткого изводящего страха. Нужно уничтожить его, искоренить в себе. Страха нет, его не существует, вместе с избавлением от греха он должен исчезнуть. И я оглянулась вокруг. Никого не было рядом со мной. Легкий ветерок взъерошил мои волосы. Пробежался по вискам. Осторожно прикоснулся к щекам. Я будто очнулась после летаргического сна. Я – не преступница. И не грешница. Я обыкновенная женщина. И нет во мне ничего противоестественного. Я провела руками по плечам и телу, сбрасывая с себя следы страха, будто отметала его от себя, счищала с себя и своей совести, прогоняя далеко, так далеко, чтобы он не вздумал вернуться ко мне. И страх ушел, будто его и не было во мне. Осталось смыть желание. И вновь ко мне пришло ощущение юности. Я почувствовала себя молодой и чистой, будто не было во мне никогда тяжелых сомнений, тоскливого уныния и холодной печали. Летаргический сон растворился во времени. Я больше не тревожилась. Впереди сверкала жизнь, и в ней не было места едкой ржавчине изматывающего одиночества. Я изменилась. Превратилась в новую Варвару Березкину. Я больше не отворачивалась, наталкиваясь на упрекающий взгляд мужа. Дмитрий принял новую ситуацию. Он тоже изменился. Сын больше не судил собственную мать, не упрекал, не обвинял. Дмитрий простил меня. Мне больше не нужно было плакать по ночам в подушку. Я научилась жить. И в этой жизни у меня появились права. Я заработала право на выбор. Избавившись от страха, очистившись от несуществующего греха, поняла, что могу жить и устанавливать свои правила. Окружающие не могут диктовать условия, ведь все мы устроены по-разному. Мы должны учитывать изменчивость человеческой природы. Нельзя воспринимать человека, как нечто устойчивое, неподвижное. С каждой секундой в нас происходят процессы, изменяющие до основания клеточный состав. Мы совершенствуемся, старея. И все мы медленно идем к концу. И в этом заключается торжество природы. Иногда она дает нам свежий глоток воздуха, преподносит его как великий подарок. И пусть этот глоток напоминает нам каплю яда – яд тоже является лекарством.

Ядовитая любовь настойчиво требовала продолжения. В домашних хлопотах я совершенно забыла о Диме. Перед ним я была виновата. И я полезла на антресоли. За спортивной сумкой. Слишком часто я забрасывала туда свои греховные принадлежности. Думала, что избавляюсь от душевного груза. В этот раз сумка упала прямо мне в руки. Вожделенное яблоко запретной любви. Я легко подняла груз любви на плечо, посмотрела на мужа, даже не отвела взгляд в сторону и сказала, что мне пора в клуб. Володя будто окаменел. Он не произнес ни слова. Лишь сухо кивнул на прощание. Дмитрий был в школе. Но я уже знала, что больше не буду скрываться и прятаться. Я имею право на сочувствие и понимание. Имею право на уважение. И я заслужила это право.

* * *

Муж не понимал моих терзаний. Он нес свою боль гордо, не опускаясь до объяснений. По-прежнему ночевал в гостиной. Ночами у него горел свет, томно гудел компьютер. Дмитрий окунулся в новую атмосферу семьи, как в новое наполнение. Я оценила его старания. Юное поколение по-своему переживает житейские катаклизмы. По крайней мере, у сына больше не появлялось желания повести меня на расстрел. Он добился своей цели. Родители сохраняли условные рамки. Соблюдали приличия. Мы жили вместе. И каждый сам по себе. Сын отдалился от нас. Каждый жил в раковине. Три ракушки на одну семью – слишком большая нагрузка. Другого выхода у нас не было. Мы знали, что должны выдержать. И стойко держались. Первой сдалась я. Вскинула сумку на плечо и отправилась навстречу своей любви.

Дима встретил меня у двери, не скрывая вспыхнувшей радости. Мы отошли друг от друга подальше. Старались держаться на безопасном расстоянии. И все равно нас что-то притягивало, мы стремились один к другому. Мы больше не могли отсоединиться, мы превратились в единый механизм. И у нас было одно общее сердце на двоих. Оно стучало в один такт, – если остановится у одного, второй сразу почувствует. Мы оба умрем, в один миг, даже если будем находиться в разных точках планеты.

– Тебе интересно со мной? – спросил он, едва касаясь моей руки. И во мне вспыхнул пожар. Я сгорала во внутренней топке. Во мне установили доменную печь.

– Я скучала по тебе, считала секунды, бросила всех, сбежала, все боялась, что не увижу тебя никогда, – прошептала я, с трудом ворочая отяжелевшим языком. Люди толпились вокруг, но никто не обращал на нас внимания. А мы сливались воедино, будто занимались любовью.

– Я тоже скучал, – он наклонился ко мне, приникая лицом к моему, он был близко, он находился во мне.

После тренировки я вышла из клуба, пошатываясь, пытаясь удержаться на ногах. Дима смотрел мне вслед. Я оглянулась. Он ждал моего решения. Ждал, что я его позову, а я не могла. Ведь он – мужчина. Я привыкла к тому, чтобы меня звали за собой. Так сложилось в моей жизни. Я всегда ждала, когда меня поведет за собой мужчина. Мне все равно, сколько ему лет. Для меня мужчина всегда останется мужчиной. Я резко повернулась и побежала по Невскому. От бега задохнулась, зашла в какое-то кафе, присела на краешек стула. Нервно побарабанила пальцами по столу. Подскочил официант. Я заказала чашку кофе. Равномерная высокочастотная дробь сотрясала утлый столик. Молоденький официант принес кофе. Поднял чашку, чтобы переставить на стол, и вдруг неловко вывернул содержимое мне на колени. Испугался, затаил дыхание. Онемев, я смотрела на расползающееся коричневое пятно на светлых брюках. Официант тоже смотрел на неровные края живого нимба. Руки юноши затряслись, не от страха, от ощущения неловкости. В первый раз мальчик попал в нелепую ситуацию. Он еще не знал, как ему выкрутиться, что сказать, что сделать, как поступить. Вытирать мне полотенцем колени, просить прощения, бежать за солонкой? Он застыл. И вдруг я рассмеялась. Смех раскатисто понесся по залу. Ведь Дима такой же юный, ему всего лишь двадцать четыре года. Он еще не знает, как нужно поступить, чтобы не оступиться. В таком возрасте любой поступок может быть последним. Мудрые старики подсказывают нам, что в начале жизни можно грешить, сколько душе угодно, дескать, потом можно исправить. Врут все мудрые старики. Ничего потом уже нельзя исправить. Любой поступок в самом начале жизни определяет нашу дальнейшую жизнь. Любое слово, произнесенное сгоряча, в юношеском запале, отзовется. И не приведи Господь, если это запальчивое слово несло зло. Оно вернется к вам обязательно, уткнется в вас острым концом.

И я вдруг поняла, взглянув на оцепеневшего официанта, что мне нужно сделать, чтобы избавиться от навязчивого вожделения. Дима должен стать моим другом. Нужно привнести в странные отношения долю человеческого тепла. Мы изнываем от горячего желания, при этом абсолютно не знаем один другого. До сих пор мы являемся друг для друга совершенно незнакомыми людьми.

– Не расстраивайтесь. Я не люблю эти брюки.

Простые слова произвели в атмосфере волшебное действие. Официант улыбнулся. И вновь превратился в симпатичного парня.

– Я оплачу вам такси. Где вы живете?

Наверное, студент, в кафе подрабатывает в свободное время. Учится быть мужчиной, кормильцем. А лавировать с подносом еще не научился. Это же целая наука – носиться с подносом по залу, до отказа заполненному нервными и беспокойными посетителями.

– Не беспокойтесь. Я здесь рядом живу. Позвоню мужу. Он заедет за мной.

И юноша запрыгал, заплясал, как игрушечный заяц с батарейкой в спине. Я вдохнула в него жизнь одним легким дуновением. Вместо скандала он получил заряд бодрости. Как мало нужно слов, чтобы разжечь волшебную искру. Официант подал мне полотенце. Я потерла пятно. Брюки безнадежно пропали. Зато нашелся выход из трудной ситуации. Я еще раз улыбнулась незадачливому юноше и вышла из кафе. Не стала звонить мужу. Нельзя беспокоить мужей по пустякам. В хорошем настроении, с лучезарной улыбкой я добралась до дома. От услуг такси отказалась. Брюки отправились в пакет для химчистки. А я весь вечер продумывала план действий, что-то тихонько напевая. Дмитрий пришел на материнский зов. Он почувствовал, что я чем-то возбуждена, чем-то хорошим, добрым, чистым.

– Ма, ты чего распелась? – сказал он, елозя беззащитной щекой по моей шее.

– Настроение хорошее. На работе все хорошо, дома никаких волнений, что еще нужно для счастья?

Он посопел у меня на спине. Пошмыгал носом. Я схватила его за рукав свитера. В детстве Дмитрий всегда шмыгал, когда собирался зареветь.

– Ты что там притих? Расскажи какую-нибудь историю про профессора Стэптона, – сказала я.

Когда Дмитрий был совсем маленьким, мы всей семьей играли в игру. Отец у нас был профессором Стэптоном. Я, разумеется, являлась важной мамашей Стэптон. А Дмитрий был просто Гарри. Откуда взялся Стэптон и Гарри – не знаю. Это они придумали – отец и сын. И меня втянули в свою игру. Веселая игра подружила нас на долгие годы, пока я не наткнулась на камень преткновения. И этот камень пустил под откос всю нашу семью, вместе с Гарри и обоими Стэптонами.

– Не хочу, – потешно заныл Дмитрий, значит, раздумал реветь.

– Зови отца, будем ужинать, – сказала я.

Мы еще немного потерлись носами, соблюдая обычай каких-то индейцев. Жизнь вошла в проторенную колею. Сына устраивал симпатичный поворот событий. Муж равнодушно скользнул взглядом по моему разгоряченному лицу, не придал значения знаменательному явлению. Наверное, наши души давно разъединились. И мы не почувствовали, когда это произошло. Нас объединял лишь Дмитрий. Ради него мы сохраняли постылый брак.

* * *

Дима ждал меня в холле, видимо, давно ждал. Он сидел на диване, отгородившись от посетителей грудой глянцевых журналов. Устроил из них убежище.

– Дима, вы меня ждете? – спросила я.

Он никогда не признается, что ждал меня. Но у меня уже сложился гениальный план, от которого я не хотела отступать. Гениальный план придавал мне неслыханную храбрость. Я – смелая и решительная женщина. Таких любят мужчины. К прелестным ногам победительниц – цветы охапками. Нужно задать вопрос, в лоб, открыто, и молодой человек испугается, сдаст позиции. Откажется от тайных желаний.

– Да, я ждал вас, – сказал он.

И все мои планы по очеловечиванию наших непростых отношений рухнули в пропасть. Я покраснела.

– Дима, мне нужна ваша помощь, – сказала я, пылая не только щеками, но и всем телом. Всей душой. Я распространяла вокруг себя огненную завесу. Находиться рядом со мной было опасно для жизни.

– Чем могу, – он вскочил, вытянулся передо мной, готовый бежать в огонь и в воду.

Скажи я ему сейчас, дескать, прыгни из окна, он бы, не задумываясь, прыгнул. И этажи не стал бы пересчитывать. С трудом осилив смущение, я процедила несколько слов, простых, но отнюдь не волшебных. Слова могут разжечь искру надежды, но с таким же успехом могут погасить остатки жизни.

– Зачем так рьяно? Сидите же, мне не к спеху, – злые слова застревали в горле, но я уже уходила, почти убегала. Мне не понадобилась помощь юноши. Можно легко обойтись без предоставления рыцарских услуг. Дима остался в холле. Беспомощный и юный. Мой гениальный план остался нереализованным. А мой жестокий выпад сразил Диму наповал. Из меня мог бы получиться отменный стрелок. Киллер.

Я срочно поменяла тренера, теперь со мной в паре играла Юля. Хорошая девушка. Спокойная, немного заторможенная, но целевые тренировки, не смешанные с запоздалой страстью, пошли мне на пользу. Сердце успокоилось. Лицо не пылало. Больше никто не поливал меня огненной краской. У меня накопился огромный семейный опыт, проживая в одной квартире, можно месяцами не видеться с мужем. Опыт я перенесла на другие заведения. Посещая клуб, я старалась не встречаться с Димой, чтобы не наталкиваться на его грустный взгляд, переполненный упреками. Высчитывала время в расписании, выбирала занятия, когда Димы определенно не могло быть в спортивном зале. В это время он занимался с другими клиентами в соседнем здании. Устроив всем пытку, я долго любовалась собственной выдержкой. Мне нравилось мое усердие по искоренению незаконного влечения. И все-таки совесть не давала мне спокойно спать, заниматься домашними делами. Нельзя безнаказанно мучить людей. Любовь – опасная игра. Она затягивает в себя, как в болото. Кто начал играть однажды, уже никогда не сможет остановиться. Я вновь приступила к составлению очередного воинственного плана. Нужно непременно втянуть Диму в какой-то круг общения, чтобы наше незаконное влечение само собой сошло на нет, как у него, так и у меня. Нужно предложить юноше участие в каком-нибудь проекте, в котором можно было задействовать здравый мужской интеллект. Тогда наше общение приняло бы цивилизованные формы. И тогда мы смогли бы посмотреть на нас самих с другой стороны. Другими глазами. И влечение покинуло бы наши тела и души, оставив в памяти легкое сожаление о несбывшихся мечтах.

Я безуспешно перебирала различные занятия, придумывала всяческие предлоги, но ничего подходящего не находилось. Ну что могла я предложить юноше? Незримые четки вяло пошевеливались в моих руках. Бусинка за бусинкой, камешек за камешком, но заветная идея не вызревала, не желала вырисовываться. И вновь эскиз за эскизом, в результате – бездарная мазня. И вдруг что-то забрезжило, нечто туманное и неясное. Мои идеи крутились вокруг молодости. Неужели в моем возрасте нет ничего увлекательного? Нужно как следует оглядеться, наверняка я смогу найти возле себя что-нибудь интересное. И сразу вспомнилось, что у меня на работе есть несколько вариантов сценариев. Можно предложить Диме создать свой шедевр. Это скрытая форма взятки, я легко могу предоставить ему возможность хорошего заработка, в конце концов, сценарий можно быстро переписать, если у него ничего не получится. Вдруг я открою новый талант, зажгу яркую звезду. За короткий сценарий небольшого мероприятия можно получить неплохие деньги. Нет, нельзя предлагать Диме источник заработка. Категорически запрещено. Мое предложение унизит мужское начало. Нужно призвать объект вожделения к помощи, мужчина должен оказывать покровительство женщине, к тому же я уже сделала более чем робкую попытку, которая закончилась полным провалом. Нужно сделать ход конем. И я отправилась в клуб, не прячась от родных, решительная и целеустремленная, вооруженная до зубов здоровой и могучей идеей.

* * *

Мне пришлось долго изучать дамские журналы, сваленные на пухлом диване. Дима давно должен был появиться в клубе, у него по расписанию следующее занятие. Но его все не было. Я листала пестрые журналы, пытаясь понять, чего я добиваюсь. Хочу ли проститься с увлечением или опять играю сама с собой в кошки-мышки, пытаясь убедить себя и окружающих в собственной непогрешимости. Наверное, я не смогу проститься с любовью, ведь это мое последнее желание. Мне останутся грустные, но светлые воспоминания об этом дне, когда я сидела на диване и с замиранием сердца ожидала, когда же наконец откроется дверь и войдет предмет моего обожания. Я продолжала листать журналы, предаваясь грустным размышлениям.

– Вы меня ждете? – спросил Дима, появившись передо мной из ниоткуда.

Даже дверь не стукнула. Никто не входил в холл. Дима будто вышел из глубин моего подсознания.

– Д-да, – произнесла я, проклиная себя за нерешительность.

Гениальные планы нужно воплощать в реальность, втискивать в повседневную суету, иначе они утратят свежесть и новизну, превратятся в старые лохмотья.

– Вас, Дима. Жду вас и прошу вашей помощи. Я никак не могу справиться с одной важной задачей.

Все гениальное нужно выкладывать одним махом. Язык тут же отнялся. Его мгновенно парализовало. Самый важный орган онемел. Прилип к небу. Все заученные наизусть слова вылетели из головы.

– Чем смогу, – сказал он. Дима будто вырос, стал выше ростом. Приготовился к прыжку. – В чем проблема?

– Нужно написать сценарий, а у меня ничего не получается. Только не удивляйтесь, Дима, что я именно к вам обращаюсь. Мне кажется, вы можете мыслить незаурядно.

Я натянуто улыбнулась. Ждала, боялась, что он поднимет меня на смех, отмахнется от моей просьбы. Ничего подобного не случилось. Дима несказанно обрадовался.

– Я не умею, но можно попробовать. А вы мне объясните, как это делается, – он робко присел рядом со мной.

И мы утонули в мягкости пружин, будто провалились в бездну. Забарахтались, боясь утонуть в стремнине. Наконец выбрались, вскочили, разбежались в стороны. Оба тяжело дышали, будто переплыли Неву в опасном и широком месте.

– Пожалуйста, Дима, когда вы будете свободны? Мы встретимся где-нибудь и все обсудим. Учтите, сроки поджимают.

В моем состоянии можно было совершить миллион ошибок, наговорить массу глупостей. К примеру, я едва не сказала, дескать, встретимся у меня дома, но язык поневоле не выдал меня. Сказал то, что нужно. Я попросила назначить время, чтобы Дима не вздумал затягивать назначенное свидание. Я будто опаздывала на поезд, он стремительно убегал от меня, колеса громко стучали, сердце нервно вздрагивало от неровного перестука.

Он тронул мое колено ладонью. Всего лишь тронул. Слегка задел. И у меня забилось сердце. Зачастил пульс. Сто восемьдесят. Триста шестьдесят. Семьсот сорок. Я склонилась на его плечо. И мы задохнулись от удивительного желания, оно отъединило нас от существующего мира, перебросило в сказочный сад, где не было стыда и людской молвы. Там ярко светило солнце. Волшебное и доброе солнце. В этом саду мы были вдвоем. И мы были счастливы.

И вдруг я очнулась. Его руки спокойно лежали на подлокотнике. На нас никто не смотрел. Обычная обстановка. Полдень. За окном яркими огнями переливалось солнце.

– В любое время, – сказал он.

От его слов мое сердце распахнулось для любви. Для встречи с юностью.

– А как же тренировки, расписание?

– Я отпрошусь.

Великодушие возлюбленного поразило меня до глубины души. Он попал в мое сердце одним выстрелом. И я помчалась в раздевалку. Больше не могла находиться рядом с ним. Еще одно мгновение, и мое тело упало бы на пол, разлетевшись на мелкие куски от наплыва эмоций.

Я летала с ракеткой по корту и мысленно прокручивала варианты предстоящего свидания. Проект мероприятия благополучно дожидался своего часа в моей спортивной сумке. Благоразумное решение. Я взяла бумаги с собой в клуб, надеясь убить одним выстрелом сразу двух зайцев, если получится – то непременно трех. А убила одним выстрелом всю заячью свору. Запоздалая любовь пробудила скрытые возможности организма.

* * *

Мы встретились на нейтральной территории. У меня на работе. Внизу у нас открылось кафе – не кафе, офис – не офис, в общем, общественное заведение для очень творческих работников. Обычно в нашем кафе бывает малолюдно. За столиками сидят сотрудники в компании с гостями, они обсуждают сценарии праздников и проекты рекламных кампаний, что-то переписывают прямо на столах, иногда на коленях, комкают, швыряют смятое на пол. На полу тут и там валяются авторучки, скомканные листы бумаги, блокноты и записные книжки. В пылу творческого угара можно уронить на пол даже портмоне. Правда, денег на полу не было, видимо, творческий пыл на купюры и ассигнации не распространяется. Дима немного растерялся. Он не ожидал, что я приглашу его в учрежденческое кафе. На что же он рассчитывал? Все-таки я надеялась на благоприятный исход дела. И опять двуличничала перед совестью, играя в догонялки с собою. Мне хотелось остаться с ним вдвоем, наедине, но приходилось разыгрывать солидную даму, впрочем, так оно и было. Мы склонились над бумагами. Наше дыхание переплелось, сознание сгустилось и смешалось. И вдруг меня осенило. Мой план прогорел, как шведское войско под Полтавой. В совместной работе мне хотелось сблизиться с Димой, стать с ним на один уровень. Да не придумал еще никто такого плана, чтобы сблизить двух разных людей. Либо они становятся близкими с первого взгляда и с первого раза, а другого «либо» просто не может быть. Интеллектуальное общение потеряло всякий смысл. Мне нужен был повод для встречи. И я нашла его. Теперь пришло понимание бесполезности моих усилий. Нам не нужны интеллектуальные встречи в служебном кафе. Это самообман.

– Очень интересно, – сказал он, разглядывая бумаги.

Дима явно скучал. Он не этого ожидал от нашей встречи.

– Это хороший заработок, – сказала я.

И зря сказала. Дима надменно вздернул подбородок. Он не хотел выглядеть передо мной малоимущим юнцом.

– Это дорогостоящая работа, – пришлось добавить несколько слов, чтобы подсластить горьковатую ситуацию.

– А-а, – произнес Дима и умолк.

Вновь нас угнетало натянутое молчание. Почему-то все кругом молчат. И мне вдруг захотелось закричать, порвать злосчастные бумаги. Но я ничего этого не сделала. Набросала несколько вариантов проекта, сделала пометки. Придвинула бумаги Диме. Он небрежно сунул их под мышку. Встал из-за стола, и ушел не прощаясь.

Я вытерла набежавшие слезы. Нельзя обманывать себя. Обман неминуемо раскроется. И тогда придется выкладывать козырного туза. До сих пор я не подозревала, что во мне затаились скрытые способности игрока. Я задумалась, а как бы сложилась моя жизнь, если бы в детском саду рядом со мной не было Вовки. Что бы стало со мной?

* * *

Гениальный план бодро шествовал по жизненной сцене. Дима быстро подготовил новый проект сценария. Хорошие мысли, точные слова, плотный ровный текст. Захватывающая интрига. Я же не могла полюбить пустого человека. Эта мысль радовала и одновременно вгоняла в меланхолию. Любовь должна покинуть мое сердце, пока полигон не освоен. Еще осталось время для того, чтобы изгнать из себя запретное чувство. Один неверный шаг, и я не смогу больше справляться с собой. Отступлю. В очередной раз проиграю поединок. А мне нельзя проигрывать. И я усиленно тренировалась. Каждый день ходила в клуб, чтобы встретиться ненароком с любимым человеком. Опять-таки я рассчитывала на то, что частые встречи приведут к отмиранию чувств. Исчезнет новизна впечатления, увянет свежесть. Но они лишь усиливали мое наваждение. Иногда ловила себя на мысли, что уже привыкла к этому чувству и не представляю жизни без него. Уже ничто не сможет так резко взволновать меня, вытащить из пучины тоскливого существования. Да и чем я могла заменить бушующие эмоции? Карьерным ростом? Он уже остался далеко позади. Заново вспыхнувшим чувством к мужу? Да разве это зависело от меня одной.

И вновь меня посетило озарение. Оно снизошло откуда-то сверху, будто летний дождик пролился. Вполне возможно, что мне вообще никто не нужен. Муж правильно сделал, что ушел от меня в первый раз. Если бы не настойчивость сына, очень могло быть, что я бы сама вернула его обратно. Поняла и простила за нашу угасшую любовь. Но мы не можем экспериментировать, не имеем права, между нами встал сын. Он направляет нашу семью по заданному течению, отобрав у родителей руль управления.

А мне необходимо одиночество, чтобы разобраться в себе. Если у меня хватит сил, чтобы принять разумное решение, я смогу победить. Надо остаться одной, прекратить метания из стороны в сторону, выбрать правильную линию поведения. Нужно жить так, как предлагает Дмитрий. Сын создал новую модель семьи. Хочешь не хочешь, а живи как положено. Этого требует от тебя общество. Значит, мне можно воспользоваться лишь приличными формами длительного отсутствия в семье. И мне захотелось уехать из города куда глаза глядят, лишь бы исчезнуть из собственной жизни, хотя бы ненадолго.

* * *

Подруги настоятельно советовали поехать в Китай. Там можно по-настоящему расслабиться, получить тридцать три удовольствия для души и тела. Звучали сладкие речи о шикарных гостиницах с джакузи на балконах, залитых волшебным солнцем, о тибетских монахах, применяющих искусные методы восточного массажа по восстановлению утраченного баланса. Вслед за китайскими последовали дивные рассказы о Греции. Перед моими глазами плавно прошла галерея мужских портретов, сравнимых по описанию и темпераменту разве что с горячими испанскими мачо. Но меня абсолютно не грели китайские джакузи и греческие портреты. Дело в том, что раньше я путешествовала вместе с мужем. Многое из того, о чем поведали мне добросердечные подруги, всегда оставалось за кадром моего восприятия. Мне было интересно путешествовать с мужем. Томительная скука пришла в нашу семью позднее, два года назад. А сейчас мне хотелось сбежать от себя, чтобы избавиться от заблуждений и ошибок. Ни Китай, ни Греция меня не прельстили, не было места на земле, куда можно было уехать, спасаясь от собственной страсти. Я представила пирамиды, могущественно взирающие на мою мятущуюся душу, и едва не заплакала. Пирамидам глубоко наплевать на мои беды. Они и не такое видывали.

Я упрямо водила пальцем по глобусу, пытаясь ткнуть им в любое место, но палец рассеянно соскальзывал: видимо, сказывалось скрытое нежелание организма к предстоящей поездке. Меня спасли служебные обстоятельства. Они внезапно вмешались в личную жизнь. И не нужно было ломать голову, изводиться в поисках, крутить рассеянным пальцем совершенный шар глобуса. На работе неожиданно поменяли одного начальника на другого, затем прислали зачем-то третьего. В сущности, все они были похожи друг на друга, зачем их меняли – непонятно. Новый начальник отправил меня в служебную командировку. Мне рекомендовалось посетить ряд городов на севере страны. Три недели легализованного отсутствия. И никому ничего не нужно объяснять. Нужно было собраться в дорогу. Спортивная сумка вновь полетела на антресоли. Дмитрий заботливо помогал мне. Как щенок он притаскивал в зубах необходимые вещи. Джинсы, майки, куртки, официальный костюм. Туфли, косметика, парфюмерия. Ничего лишнего. Я отобрала самое необходимое, то, без чего невозможно обойтись в дороге. Володя ни о чем не спрашивал. Поздно вечером я уехала. Вызвала такси. Послала воздушный поцелуй членам семьи и выскочила за дверь. Я уехала от себя. Уехала из города, надеясь, что в пути все мои мысли о греховном влечении испарятся.

Поезд, автобус, пересадки. Встречи, переговоры, совещания. Отдых в непутевых гостиницах. Россия поражала размерами и величием. Люди сквозили в памяти мелкими личинками и микробами, случайно попавшими в поле зрения. Но никто в пути не смог затмить мою последнюю привязанность. Ничто не смогло перебить душащую меня эмоцию по глубине горения. Я все ждала, когда кто-нибудь произнесет что-нибудь яркое, запоминающееся, такое, чтобы голова закружилась от чужой смелости, от самобытности ума, от храброго и сильного характера. Бесполезно. Моя любовь по-прежнему оставалась самым ярким впечатлением в моей жизни. Нельзя уезжать из своей жизни, ни на секунду, ни на один миг. Если когда-нибудь мне вновь захочется сбежать от себя, от собственной жизни, я просто уеду на дачу, сяду на пенек и тихо поплачу, так, чтобы никто и ничего не увидел. Но уезжать от себя больше не стану. Три недели протянулись во времени, словно три года. Ежедневно звонил сын. Иногда набирал номер моего мобильного муж. Постоянно названивали подруги, ехидно посмеивались надо мной, дескать, вот, не поехала в Китай, теперь хлебай досыта российскую глубинку, хоть ложкой черпай. Прошли серой чередой города и поселки, не оставив в памяти ничего примечательного. Я отчаянно боролась с желанием взять билет на самолет и улететь в Питер. Каждый день приходилось наступать своему самолюбию на горло. Неужели мне не суждено переступить через чувство долга? Дима думает обо мне. Я чувствовала его мысли, как нечто существенное, плотное, осязаемое. Они обтекали меня, будто по мне струилась теплая вода, по окраске похожая на кровь. Я купалась в родных мыслях, ведь они касались меня, моей сущности. И его мысли стали моими. Они стали общими для нас двоих. Можно было набрать номер телефона, чтобы удостовериться в реальности существования наших общих мыслей. Но я не стала звонить Диме. Зачем? Все ясно без слов, если я наберу номер телефона, мы оба утонем в радиоэфире, окажемся в бесконечности, поплывем в бесплотном океане чувственных звуков. И никакая сила не сможет разъединить наши души.

* * *

Утром я стремглав помчалась в аэропорт, покорно отстояв в длинной очереди, купила билет на самолет и уже через два часа стремительно сбегала по Пулковскому эскалатору. Я расталкивала пассажиров, шепча извинения, умоляя пропустить меня вперед, рассеянно улыбаясь всем, кто заглядывал в мое лицо, я стремилась обогнать поток пассажиров, лишь бы выбраться как можно быстрее на простор, ближе к дому, стать на шаг ближе к моей любви. Задыхаясь от бега, промокая проступившую на лбу испарину, я подумала, что больше никогда не стану прятаться от себя. Страшно предавать собственную жизнь. В этом случае любое существование может показаться адом. Прямо из аэропорта я позвонила Диме. Стараясь перекричать шум, напрягая голосовые связки, что-то говорила, пыталась объяснить необъяснимое. Неумолкаемый гул сливался в голове в пространственный шар, огромный и необъятный. И вдруг все стихло. Звуки исчезли. Люди мелькали передо мной, как тени на экране. Беззвучный мир страшен. Он угнетает своим безмолвием. Но в эту минуту немой мир не представлял никакой опасности, превратившись в мультипликационную картинку. Нас было всего двое.

– Ты уже приехала? – сказал он.

Я не удивилась его простому «ты». Мы переросли наши отношения, стали выше, поднялись над реальностью. И в наши небесные души незаметно переселилась земная сила. Она заставляла нас принимать привычные условия игры.

– Приехала, соскучилась, а ты? – сказала я.

И опять появился бесконечный хаос, в котором медленно плыли два существа, отбиваясь от линий и комет руками, разводя их по сторонам. Этими существами были мы. Больше никого. Только мы. Остальные остались внизу. Со своими земными заботами. Мы кувыркались и отталкивались ногами, превозмогая невесомость, забыв о земном притяжении. Наши тела превратились в длинные небесные кометы.

– Ты скучала? – разнеслось в мире хаоса.

– Скучала, я сильно скучала, – крикнула я.

Крик подпрыгнул и ударился обо что-то, наверное, он столкнулся с металлической реальностью. Эхо забилось в груди. Я очнулась. Появились первые звуки человеческих голосов. Мы опустились на землю. И все равно нас было двое. И мы были рядом.

– Приезжай прямо сейчас, – сказал он.

– Не могу, когда-нибудь потом, – сказала я.

С включенным телефоном я неуклюже пробиралась к выходу. В автомобильном скоплении нашла какую-то машину, села и махнула рукой, указывая водителю дорогу. Мне не хотелось отключать телефон. Пусть мы навсегда останемся вместе. В одной космической орбите.

* * *

Домашние дела втянули меня в болотную трясину повседневности, к тому же прибавились заботы на работе. Производственная суета отвлекла ненадолго. Любовь пробила брешь в толще суетливых будней. Изредка сквозь пелену рутины мне слышался родной голос: «Ты скучала?» Любовь безнадежно висела в воздухе, как старая, всеми забытая гирлянда, запылившаяся от времени. А на работе меня ждали открытия, в приемной появилось эфемерное создание, легкое и воздушное, как праздничный сувенир.

– Простите, я не знакома с вами, только что из командировки. Не знаю вашего имени, – сказала я, искоса оглядывая молоденькую референтку.

Не придраться, само совершенство. Точеная фигурка. Правильные черты лица. Искусный макияж. Стильная стрижка. Офисная одежда. Ничего лишнего – ни в лице, ни в антураже.

– Людочка, – сказала девушка, слегка покраснев от смущения.

Я нервно закашляла.

– А сколько вам лет? – спросила я. – Восемнадцать?

– Двадцать четыре, – шепнула Людочка, – только это большой секрет. Никому не говорите, пожалуйста. Я такая старая, просто ужас!

И она с силой заколотила по клавиатуре, видимо, рассердилась на свой возраст. Людочка уже всерьез подумывает о зрелости, размышляет, переживает. А что же мне делать дальше, как жить с этим тяжелым, невыносимым грузом?

– Людочка, а у вас есть отчество? – поинтересовалась я.

В нашем управлении всех референтов называют только по имени.

– Ой-ой, что вы, – замахала полуобнаженными руками Людочка, – только не по отчеству. Я боюсь. И так уже первые морщины появились, – она смущенно опустила рукава джемпера.

Меня даже перекосило от раздражения. Кажется, новенькая издевалась надо мной. Ее просветили в мое отсутствие, что начальником отдела является солидная женщина, то есть я, Варвара Петровна Березкина. Теперь секретарша будет изводить меня своей молодостью.

– Вы замужем? – зачем-то поинтересовалась я.

В сущности, мне было все равно, замужем Людочка или нет, я вежливо и бесстрастно улыбалась.

– Н-нет, пока не замужем, – неохотно промямлила Людочка.

– Это хорошо, – сказала я и вышла за дверь.

Меня даже затрясло от злости. Новая сотрудница пробила брешь в моем спокойствии. Я встретилась лицом к лицу с молодостью. И счет оказался не в мою пользу. Это была Димина ровесница. Вдвоем они могли бы представить обществу вполне подходящую пару для создания семейного очага. Людочка – свободная барышня. Дима – свободный юноша. Чем они не брачная пара? Почему судьба впутала меня в клубок ошибок и заблуждений, мне ни за что не выпутаться из него без посторонней помощи. Присутствие в нашем отделе юной Людочки постоянно будет напоминать о недопустимости серьезных отношений между солидной женщиной и молодым мужчиной. Опять к горлу подступило немое отчаяние. Тупое и тоскливое отчаяние изматывало душу. Изводило сознание. Путало мысли. Я вернулась в приемную.

– Людочка, а молодой человек у вас есть? – спросила я.

Скрипучий голос заполнил приемную, будто загрузил уютное помещение снизу доверху металлическими коробками. Внутренний стыд выжигал дочерна душу и сердце, раскаляя меня добела. Кажется, я безумно ревновала Людочку к Диме. И меня абсолютно не беспокоило то обстоятельство, что эти два человека ни разу не встречались. И все равно я ревновала. Нахохлившись, как свирепый коршун, я грозно нависла над поникшей Людочкой. Она вздрогнула всем телом, видимо, что-то почувствовала.

– Есть, а как же, конечно есть, – прошептала она, искоса поглядывая на дверь начальника, будто загодя подыскивая надежное убежище.

– Это хорошо, – сказала я.

Наконец, злоба и ревность отпустили меня на свободу. Пылающий жар медленно выходил из моей души. Можно было отдохнуть от приступа бешенства, чтобы набраться сил, у меня слишком мало времени до появления первого облачка на ясном любовном горизонте. Девушка почувствовала, что опасность миновала, вмиг расслабилась, задышала полной грудью.

– Да ничего хорошего, Варвара Петровна, – небрежно отмахнулась Людочка, – жених у меня бедный, ничего у него нет, ни машины, ни квартиры, ни денег. С таким пропадешь.

– А кем он работает?

Усилием воли я вогнала себя в привычные рамки, обретая свойственные мне спокойные интонации. Меня разбирало любопытство. Разговор приобрел другое звучание. Раньше я не задумывалась о социальном неравенстве между людьми. Ведь любовь выше имущественных благ. Так считалось во времена моей юности.

– Работает простым менеджером в какой-то бедной фирме, живет от зарплаты до зарплаты. Никаких перспектив. О каком замужестве может идти речь?

Людочка ни о чем не спрашивала, она сухо констатировала сложившуюся обстановку на любовном фронте. А я находилась в при-фронтовой полосе между двух огней. Мои материальные проблемы давно решены. Муж обеспечил меня большими средствами вплоть до глубокой старости.

– Вдвоем легче пробиться в жизни, – пробормотала я.

– Как сказать, – философски заметила Людочка, – мне кажется, в одиночку легче прожить. Зачем еще один лишний рот? Мужчину трудно прокормить. Представляете, на сколько он наест?

Честно говоря, я вообще не представляла, во что обходится «лишний мужской рот». Сколько килограммов съестных припасов может проглотить в один присест полноценный мужчина?

– Трудно сказать, нужно знать его привычки, – сказала я.

Я с трудом шевелила языком, мне категорически не нравилась обсуждаемая тема, но ведь сама же навязала неприличный разговор.

– Мой ест много, любит все мучное и сладкое, поест и сразу ложится на диван, – сказала Людочка тоном умудренной опытом и жизнью женщины. – За такого нельзя замуж выходить. Он всю мою зарплату проест.

– А он вам дает деньги на питание? – сказала я, изнывая от желания выскочить за дверь, будто по воле случая превратилась в школьницу, а юная Людочка трансформировалась в строгую учительницу.

– Иногда, какие-то гроши, смешно сказать, – презрительно фыркнула Людочка, – нищета.

Онемев от суровой реальности, догнавшей меня на работе, прямо в приемной начальника управления, я в страхе отшатнулась от нее. Ужаснулась от холодного остужающего прикосновения. Любовь повернулась вдруг изнаночной стороной. И не радовала взор и душу.

– Ничего, все у вас получится. Вся жизнь впереди. Вы молоды, здоровы, успешны.

Слова получались неуклюжими, неповоротливыми, странными, будто я переворачивала во рту тяжелые камни. Людочка еще ожесточеннее застучала по клавиатуре. Компьютер заморгал. Наверное, обиделся. Прежняя «Людочка» относилась к нему нежно, стучала плавно.

– Варвара Петровна, он даже работу не хочет искать, его все устраивает, и я, и работа. Хоть на куски его режь, ничего не понимает. Твердолобый, упертый.

Людочка отодвинула клавиатуру подальше и взглянула на меня. В уголках девичьих глаз была заметна тонкая сеточка морщин, выделялись слегка запавшие щеки. И я успокоилась, отошла от стола, чтобы не разглядывать утомленное лицо девушки. Нахлынувшая ревность показалась мне смешной и неказистой. Дима никогда не обратил бы внимания на эту девушку. Зря я к ней прицепилась. Только время даром потратила. Работа стоит, дела ждут, телефоны надрываются, а я выясняю материальные условия несостоявшейся молодой семьи.

– Все устроится. Жизнь длинная, она долгая и нескончаемая, как дорога в вечность. Ваш жених употребляет наркотики? Алкоголь?

– Нет, что вы, – вскрикнула Людочка, – нет. Капли в рот не берет. Всех наркоманов презирает. За людей не считает.

– Вот и радуйтесь. Представьте себе, если бы ваш жених был вообще безработным. Каким-нибудь тунеядцем или еще хуже. А так у вас остается надежда на лучшие времена. Надежда, как говорят оптимисты, умирает последней. Будем дружить?

– Будем, Варвара Петровна, – обрадовалась Людочка и ближе придвинула клавиатуру.

Она уставилась на меня усталыми глазами, видимо, ждала, когда я удалюсь из приемной. Выйдя за дверь, я замедлила шаги и прислонилась к стене. Кажется, нежданно-негаданно мне удалось приобрести подружку младшего возраста. Новое приобретение не радовало, напротив, беспокоило. В душе горчил едкий осадок, оставшийся после печальной беседы. Во-первых, я не ожидала от себя вспышки дикой ревности, это что-то новое на горизонте жизни. Во-вторых, излияния юной барышни ввели меня в состояние внутреннего беспокойства. Оказывается, любовь между мужчиной и женщиной можно рассматривать через гастрономическую призму. И вновь я принялась ломать голову, мучаясь от насущного вопроса: что же притягивает друг к другу разновозрастных особей? Разница в материальном обеспечении или все-таки настоящие чувства? Косвенно материальное положение может влиять на магнетизм отношений между людьми. К примеру, мой муж способен вызвать интерес у Людочки, и не только интерес, даже любовь, и разница в возрасте – не помеха. Мой муж – красивый мужчина, обеспеченный. Умный. Интеллигентный. Если бы они встретились, вполне возможно, что Людочка влюбилась бы в Володю. А муж запросто мог бы влюбиться в Людочку. На исходе лет такое нередко случается с солидными мужчинами. Но мой муж никогда не решился бы на серьезный роман. Володя не смог бы предать меня. Значит, дело не в желудке и не в чрезмерном аппетите. Дело в том, что молодой человек должен осваивать науку любви всю жизнь, но он может не постичь небесных высот, дожив до преклонных лет. Обездоленный мужчина уйдет на тот свет, не познав высоких чувств, искренне полагая, что прекрасно прожил свою жизнь. Без мук и терзаний.

Женщины устроены иначе. Если женщина любит, она не может разделить свое сердце пополам. Влюбленная женщина не думает о материальном благополучии партнера. Если думает, то не любит его. В конце концов, я совершенно запуталась в любовных хитросплетениях. Установленным остался один непреложный факт – меня непреодолимо влекло к Диме. И я не думала о том, сколько он зарабатывает, сколько поглощает пищи во время обеденного перерыва. А Людочку, по теории вероятности, мог привлечь магнитом благосостояния мой муж. Вот такая получилась несложная схема взаимоотношений полов. В схеме вдруг образовалась небольшая неувязка. Все было хорошо, кроме одной крохотной детали. Мой муж не обратил бы никакого внимания на Людочку. Никогда. Даже в самом отвратительном состоянии духа. Она – да. Юная Людочка непременно попала бы в сети его обаяния. А Володя прошел бы мимо, как прошел бы мимо любой другой женщины. Моя уверенность зиждилась на твердом граните характера моего мужа. Можно было сомневаться в работе атомной электростанции – она может взорваться в любую минуту. Но в прочности любви моего мужа я не сомневалась. После некоторого размышления пришла к выводу, что и юный Дима прошел бы мимо Людочки. Значит, все-таки я не украла свою любовь. Она принадлежит мне по праву.

* * *

Я ощущала в себе любовь как некий орган, чувствительный и болезненный. Я могла его погладить, подержать, потрогать руками. Иногда любовь набухала, как огромная почка на каком-нибудь гигантском дереве. Но чаще всего она съеживалась, пряталась внутри меня, сворачивалась в крохотный клубочек из нервных отростков. Я не хотела причинить боль окружающим, пытаясь скрыть свою любовь внутри себя, но в мою любовь невольно оказались втянутыми мои родные люди. Они оказались самым слабым звеном в любовной цепочке. Нужно было определиться, решить для себя, что делать дальше. Торжество любви загоняло в сточную яму старые ценности, на которых крепилась наша семья. Они валялись в гнилостной канаве вместе с другими человеческими отбросами.

От отсутствия любви и скудости существования западный мир придумал новую игрушку. Точнее сказать, подремонтировал старую идею, выдав ремонт за современное изобретение. Кому-то надоело влачить жалкое бесчувственное существование, и тогда в ход пошла очередная мания по удалению органов из живого организма. Нормальный человек добровольно отказывается от почки, носа, еще какого-нибудь надоевшего сустава. Современная медицина научилась отрезать, отторгать, удалять все, что можно отрезать. В одном из российских городов к мастерам пластической хирургии явился странный субъект и потребовал изменить форму носа. Операция по созданию нового органа совершается в два этапа – для того чтобы пришить свежий и стильный рубильник, необходимо впаять небольшой хоботок, затем из прижившегося хоботка ваяют новый обонятельный предмет. Мужчина дождался, пока ему пришьют длинный хоботок, но на вторую операцию не пришел. Так и бродит по свету с длинным отростком, сводя с ума и без того сумасбродных женщин. Одна певица попала в аварию и лишилась одной ноги. Вышла на сцену с обнаженным протезом. Публика сошла с ума от восторга. Ушлая певица получила огромные дивиденды. Существуют и другие варианты. Можно переломать ноги и удлинить их по методу талантливого сибирского профессора. В Средние века по городам и странам возили разных уродов и инвалидов, которых предварительно изувечили. Публика наслаждалась уникальным зрелищем, изначально зная, что предмет показа ранее являлся вполне здоровым индивидом. Люди обожают рассматривать уродство. Им нравится все увечное.

Мне можно было избавиться от внезапной любви хирургическим методом – хрясь, всего один удар ножа, и нет чувствительного органа, заставляющего страдать не только меня, но и моих близких. Но хирургов, специализирующихся на этой сложной комбинации, пока нигде нет. Тибетские монахи пытаются вылечить весь мир от всевозможных недугов, а сами лечатся исконно русскими средствами – аскорбиновой кислотой и активированным углем. Пакистанские хилеры тайком посещают западных докторов. Российские колдуньи состоят на учете в районных поликлиниках. И никто из них не смог бы излечить мою душу от любви.

Я взглянула на часы. Время замерло. Оно застыло в ожидании перемен. Перемены потянут за собой беду, непременно потянут, если бы вслед за любовью медленно тащилась повозка с грядущим счастьем, все человечество не отказалось бы с такой легкостью от атавистического отростка. Люди по-прежнему бы писали версты любовных баллад, пели серенады под окнами, вили уютные гнезда. Мука и уныние сопровождают каждую любовную лодку. Отталкиваясь от берега, влюбленные обязаны знать, что их ждет впереди, на другом берегу.

«А на том берегу незабудки цветут, а на том берегу звезд весенний салют, а на том берегу мой костер не погас, а на том берегу было все в первый раз, в первый раз я любил, и от счастья был глуп, в первый раз пригубил дикий мед твоих губ». Слова из песни звучали в такт моей душе, будто кто-то нечаянно подслушал мои греховные мысли. И другой берег медленно показался вдали, как подплывающий теплоход, сверкающий иллюминацией и пронзительно звенящий оглушительной музыкой. Так же медленно я возвращалась в юность. Многолетняя кожа слезала с меня клочьями, как змеиная шкура. Зубы вдруг забелели. Волосы покрылись налетом природной свежести. Кости налились упругим маслом, ногти заблестели. Я молодела на глазах, сбрасывая с себя груз прожитых лет, тяжкое бремя многолетних страданий и монотонного уныния. Еще немного, и я превращусь в подростка. Мне стало страшно. Я не хотела растворяться во времени. Нужно было немедленно остановить процесс возвращения в никуда. Застопорить ход, нажать стоп-сигнал, чтобы остановить мгновение. Пусть жизнь и время продолжают свой стремительный бег по кругу. Я хочу навсегда остаться в юности. Вместе с Димой. Вдвоем. На одном берегу. Не хочу отправляться в опасное плавание. Мы останемся на берегу юности вместе с незабудками. И на наших губах навечно застынет дикий мед.

* * *

Муж навалился на меня всем телом, закрыв собой доступ воздуха, отняв способность к борьбе. Мое тело онемело. Я ничего не могла сделать, даже ногой пошевелить. Он пришел неожиданно. Я только что задремала, чтобы немного забыться и отдохнуть от навязчивых мыслей. И муж решил взять свое, принадлежащее ему по праву. Мы напряженно молчали. Я лежала под ним бездыханная и бесчувственная. Когда все закончилось, он отвалился от меня и закурил. Я тихо плакала.

– Если бы мы жили в цивилизованной стране, ты могла бы подать на меня в суд за изнасилование, – сказал муж.

Но мы жили в другой стране. Я не могла обратиться с иском в суд. Меня бы не поняли в судейской канцелярии. Мне оставалось обливаться слезами, тихо и бестолково. С романтических высот муж силой обрушил меня вниз, вернул на землю, напомнив о моих обязанностях. О долге. О незадавшемся супружестве.

– Прости меня, – сказал он, попыхивая сигаретой, – прости, если сможешь.

В ответ я лишь прикусила губу. И он ушел. Нежно тронул за плечо, придержал руку и испуганно отдернул, почувствовав жар моего тела. Я вся горела. После этой ночи Володя окончательно замкнулся в себе. Больше муж никогда не заходил в мою спальню. Избегал встреч, сторонился. До злополучной ночи мне еще хотелось поговорить, объясниться, чтобы успокоить его и себя. Теперь же сама мысль о разговоре вызывала нестерпимую тошноту. Я не хотела выяснять отношения с мужем, пусть сам разберется в себе, поймет, в конце концов, в чем его ошибка. Он не хотел быть виноватым. И стал, не желая того. Наша совместная жизнь напоминала существование в преисподней. Мы сгорали в костре взаимной ненависти. Нас поджигали фитили собственнических амбиций. В общем, мы сжигали за собой мосты благополучия. Уже невозможно было вернуться к прежним отношениям. Ненависть захлестнула нас с головой. Она заставила подчиняться темным инстинктам, уютно дремавшим в нас до поры до времени.

Единственным оазисом благоденствия для меня оставался спортивный клуб. Мне казалось, в этом месте до меня не дотянутся злые силы, а жгучая ненависть не доберется до ярко освещенного зала. Я носилась по корту с ракеткой, юная и задорная, на миг забывая о своем горе, о своей несчастливой любви, а перекошенное лицо мужа медленно стиралось.

Во время тренировки я думала только о Диме, видимо, мои мысли пробрались в него, он уже ждал меня в холле. Лицо возлюбленного сияло любовью, светилось небесным огнем, внутренним чувством, неодолимым желанием.

– Ты спешишь домой? – спросил он.

– Нет, не спешу, мы можем погулять, ты уже освободился? – сказала я.

Мне хотелось выйти из клуба вместе с ним, нарочно, на глазах у всех любопытных и любопытствующих. Настал тот благословенный миг, когда влюбленная женщина готова предъявить своего возлюбленного всему миру. Дима не противился моему желанию. Он взял меня под руку, но я выдернула ее. Мы должны находиться рядом, но не под руку и не за руку, а просто вместе, будто мы прикованы друг к другу невидимыми кандалами. Пусть увидит тот, наверху, кто приковал нас навечно, что из этого вышло. Наверное, Всевышний еще сам не знает, что из этого выйдет.

– Куда мы пойдем? – спросил он.

– Не знаю, пойдем куда-нибудь, на все четыре стороны, – сказала я.

И мы медленно побрели по городу. Мы раздвигали толпу, врезались в нее, как вонзается острый нож в рыхлый торт. Толпа растекалась вокруг нас, а когда мы проходили, она вновь смыкалась. Если тот, наверху, видел нас, он наверняка остался доволен. Вдвоем мы образовали единый стержень. Острый, как клинок.

– Ты есть хочешь? – спросил Дима.

– Нет, а ты? – смешно было думать о еде. Аппетит исчез. Любой ресторан, самый роскошный, попадавшийся нам по пути, напоминал прожорливую и грязную харчевню.

– Не хочу, – он рассеянно дернул головой, дескать, какая тут еда, не до еды сейчас.

– Дима, а что нам делать? – произнесла я. Я спрашивала мужчину, мне хотелось знать, о чем он думает, что у него в голове.

– Не знаю, – беспечным тоном отозвался Дима, – не знаю.

– И я не знаю, – подтвердила я.

Мои щеки запылали от унижения. Меня сопровождал юный мужчина, растерявшийся от нечаянной любви. А дома меня ждал муж, сопровождавший меня в течение всей жизни своими решительными действиями. Он ни за что не растерялся бы, нашелся бы, что сказать. Муж всегда знал, что делать, что говорить. Мы кружили по городу, как две птицы. Медленно и незаметно круги сужались, сужались. Мы очутились возле моего дома. В окне я заметила профиль мужа. Он стоял боком, будто ненароком выглянул и увидел нас. Я остановилась. Посмотрела на Диму. Он весь нахохлился, сник.

– Я пойду? – сказала я.

– А я? Что мне делать? – сказал он. – Ты не можешь уйти. Это жестоко. Придумай что-нибудь.

Он хотел, чтобы решала я. Женщина. Наши судьбы были в моих руках. Я поправила ремень, перекинула сумку дальше за спину. Страха во мне не было. Но не было и решимости. Я тоже не знала, что нам делать.

И я молча ушла, оставив его одного на промозглом весеннем ветру. Порывы ветра подгоняли меня, заставляли бежать. Я не опоздала. Муж по-прежнему стоял у окна. Курил. Он ждал. Терпеливо ждал, чтобы ударить.

– Ты такая же, как и твоя мать, – сказал муж.

Его слова прозвучали, как приговор. Как осуждение. Как высшая мера наказания. Я застыла на пороге как вкопанная. Во мне пропали все чувства, я не могла парировать удар. Я не знала, какая у меня мать и почему муж так плохо отзывается о ней. Мама оставила после себя светлые воспоминания. Никогда не всплывали в моей памяти какие-то дурные мысли о ней.

– Володя, не сердись на меня. Не сердись на мою маму, – тихим голосом сказала я, – будет лучше, если мы не станем выяснять отношения. Это пошло, в конце концов.

– Пошло, – легко согласился муж, – очень пошло – выяснять отношения между мужем и женой. А разгуливать по городу с сопливым юнцом – это весьма благородно.

Муж иронизировал, с чувством юмора у него всегда было все в полном порядке. С ним легко жить, легко разговаривать. Юмор неоднократно спасал нас от вселенской пошлости. Я молчала, избегая скандала. В очередной раз спортивная сумка взлетела на антресоли, как птица, как кладбищенская ворона, скорбная и зловещая. Я ушла на кухню, чтобы избежать последующих обвинений. Наверное, мой муж был прав: разгуливать с юношей на глазах изумленной публики – бесповоротно пошло. И все бы ничего, но у меня из головы не выходили страшные слова, касающиеся памяти моей матери. Нужно было найти причину, вывести следствие, узнать правду. Для этого мне нужно вновь вернуться на другой берег, обратиться за помощью к юности. Вернуться под мамино крыло. И с меня вновь полетели клочья кожи, я чувствовала, как слезает налет времени, нарастают новые пряди волос, кто-то невидимый сдирал с меня кожу насильно, скатывая в рулон, мрачная тянущая боль охватила все тело, ослепила глаза, затмила свет. За пропуск в молодость нужно было платить, а дорожные билеты нынче заметно и ощутимо подорожали.

Муж больше не приходил ко мне по ночам. И не уходил от меня. Мы продолжали оставаться под одной крышей, чужие и посторонние люди, ненавидящие друг друга лютой ненавистью. И чем сильнее он меня ненавидел, тем быстрее я молодела. Иногда мне казалось, что далекий берег приближается ко мне, сверкая яркими огнями. Иногда между мной и берегом простилалась широкая пропасть. И не было сил, чтобы перешагнуть через нее. Она ширилась, росла, увеличивалась. Кожа на моем теле сворачивалась в жгуты и свитки, волосы редели, зубы темнели, покрываясь тиной времени, руки перевивались венами, как тонкими прутьями. Мне не хотелось встретить старость в ее угрюмом и безобразном виде. Я желала подойти к ней в достойном обличье, прямая, гордая. Для этого нужно было устремиться за правдой. Отыскать корни моральных увечий, докопаться до изъяна. И пусть для этого мне придется перекопать весь семейный огород. Мне хотелось провести профессиональное дознание. Я ощущала в себе задатки следователя. Наверное, моя запретная любовь имеет под собой корни, ведь она произрастала во мне. Я никогда не думала о запрещенной любви, будучи уверенной в любви к собственному мужу. Но в нашей семейной жизни с самого начала существовал какой-то изъян. Брак был построен на обмане. Только я ничего об этом не знала. Невидимая ложь разъедала нашу жизнь, проникая в души мелкими трещинками, превратившимися со временем в громадные разломы.

* * *

Наверное, когда-то давно я утратила источник жизненной энергии. Потеряла его по дороге. Нужно найти ключ, чтобы напиться свежей водой жизни. Я запаслась блокнотом и диктофоном. Мне понравилась новая роль. Никогда не смотрю модные сериалы. Жаль времени и нервов. В стране свирепствует эпидемия по просмотру сериалов, но я забраковала все мыслимые и немыслимые образы современных сыщиц и решилась на жесткий, но справедливый поступок. Нужно начать с самого начала, с моего рождения, чтобы не совершить ошибки. Я озадаченно потерла висок, мигрень разошлась не на шутку. Нужно начать расследование с дородового периода. Ведь я появилась не на пустом месте, не как придорожная трава. Мама когда-то была юной женщиной, у нее случались встречи и знакомства с мужчинами. И я приступила к расследованию.

Я пришла по старому адресу. Когда-то мы с мужем обменяли мамину комнату на отдельную квартиру. После обмена я не заходила домой, боялась, что мне станет больно, боялась воспоминаний, но вот наступил момент, и добровольного погружения в иное измерение потребовала сама жизнь. Не будет мне покоя, если я не узнаю правду. Пусть она окажется горькой и печальной, я выстою. Дурные воспоминания отомрут, во мне останется светлая память о маме, какой бы ни оказалась горькой правда.

Я нажала на стертую кнопку звонка, отметив про себя, что дверь осталась прежней, из детства. Те же заплатки и нашлепки на рваном дерматине, утратившем цвет и окраску, те же кривобокие таблички на стене с фамилиями жильцов и цифрами, обозначающими, кому и сколько раз положено звонить. Я утопила кнопку. За дверью стояла тишина. В квартире никого. Никто не спешил открывать дверь в прошлое. Слезы выползли из укромных местечек и нерешительно застыли на середине пути, где-то между щекой и подбородком, затем незаметно высохли. Я вытащила пудреницу из сумки и провела пуховкой по щекам. Заглянула в глаза, посмотрев на себя, будто на чужую и незнакомую женщину. Я стояла перед дверью детства и видела в зеркале взрослую даму с моложавым и приятным лицом, без единой морщинки в уголках глаз. В глубине души сверкала любовь. А в глазах не было места сожалениям и отчаянию. Мне захотелось вернуть прежнюю девочку, слабую и беспомощную, оставшуюся круглой сиротой. Я совсем не помнила себя прежнюю. Я не помнила, о чем думала тогда, на восходе жизни, о чем мечтала. У меня уже тогда была любовь. Я уверила себя в этом. Странно, но я стояла перед своим детством и совсем не знала себя. В тишине раздались шаги, шаркающие и скребущие. Кто-то поднимался по лестнице. Ступени, казавшиеся огромными и величественными в детстве, сегодня выглядели хрупкими и истончившимися.

– Варька, ты? – раздалось за спиной.

Скрипучий старческий голос. Узнала меня. Это она, моя любопытная соседка. Жива. Здорова. Ходит своими ногами. Без костылей обходится. Живет в прежней квартире. Еще не переселилась в другой мир.

– Я, – сказала я и обернулась.

Да, это была она, наша соседка, осевшая от времени, как старая телега. Масло жизни закончилось, а речное русло высохло. Источник энергии иссяк.

– Пришла домой, – сказала она.

Не спросила – удостоверила факт прибытия, будто печатью опечатала. И она совсем не устала, дышит нормально. Наверное, и пульс у нее в полном порядке. Только руки немного дрожат, видимо, устали нести в себе груз прожитых лет, нахватались всякой всячины.

– Пришла вот, – сказала я.

В сущности, я не знала, о чем с ней говорить, мой приход в прошлое потерял всякое значение. Смысла не было. Ничего здесь не найду, разве что одну старую печаль, так она и без того живет во мне.

– Проходи, не стой на пороге, – сказала она и открыла дверь длинным старинным ключом, похожим на амбарный. Когда-то я тоже открывала дверь таким же ключом. У нас с мамой был свой ключ. Один на двоих. Ключ жизни.

Я робко вошла в прежнюю жизнь, все те же запахи, тот же колорит, тот же самый длинный коридор, уходящий в бесконечность. Тогда мне казалось, что коридор уходит от меня в будущее, в космос. Оказалось, он никуда не делся, не убежал, остался прежним, безнадежно застряв во времени.

– Зачем пришла? – строго спросила она.

– Захотела повидать вас, – нерешительно произнесла я.

– Не ври, – прервала соседка, – ты не за этим пришла. Тебе глубоко начихать на меня. Ты всегда была равнодушной к людям. Хочешь про отца правду узнать?

– Да, а как вы догадались? – прошептала я, покрываясь испариной с головы до ног.

– Время пришло, видать, для правды, – сказала она и прошла в кухню.

Я прислонилась к притолоке. За двадцать лет никто не удосужился покрасить двери, побелить потолки. Все осталось прежним, только состарилось. Занавески на окнах выцвели, превратившись в тряпку. Потолок почернел от копоти. Немытые стекла совсем не пропускали солнце. Темно, как в подполе. Лишь кухонный пол ярко блестел, видимо, его по старинке натирали воском.

– Кто был мой отец? – произнесла я, боясь услышать правду.

Соседка завозилась у плиты, затем открыла самодельный ящик в окне. Она так и не приобрела холодильник, держит продукты прямо на солнце, в фанерном ящике, встроенном в окно еще до войны.

– Вы, наверное, ничего не знаете о нем? – спросила я.

Нужно купить ей холодильник, чтобы она перестала пользоваться этим грязным ящиком. Соседка застыла, как изваяние. Она будто оглохла. Будто уже переселилась на кладбище.

– Вы меня не слышите? Я хочу купить вам холодильник. Небольшой, – сказала я.

Мне не хотелось уходить отсюда с пустыми руками. Ничего нового не узнала. Здесь жизнь застыла, превратилась в осколок минерала. Я ничего не приобрела для души, нужно что-нибудь приобрести для старушки. Это-то я могу сделать. В память о маме.

– Не надо покупать холодильник. Не нужен он мне. Я к своему привыкла, – соседка кивнула на ящик.

Она закрыла ящик, глухо стукнув деревянной створкой.

– Твой отец, этот, как его – Дмитрий Владимирович, – она кивнула на соседнее окно, где до сих пор проживали мои свекор и свекровь.

Давно, в детстве, на том подоконнике часами просиживал Вовка, он уже тогда знал, что станет моим мужем. Я тупо уставилась на соседку, будто онемела. И, кажется, надолго, может быть, навсегда. Язык отнялся, слова застряли в горле. Кажется, старуха окончательно выжила из ума.

– Да ты не бойся, Вовка не твой брат. Там такая история вышла, ужасная совсем. Страшная история. Потом уже все переплелось. Твой Вовка им все карты перепутал.

Я тихо съезжала по притолоке, шершавая поверхность цеплялась за ткань, останавливая мое падение, но я почти лежала на полу. Старуха бросилась ко мне, но остановилась на полпути, или ее остановила какая-то страшная сила?

– Ты, девка, чего испугалась? Не бойся, Вовка ничего не знает об этой истории. Они ничего ему не рассказали. Пожалели пацана. Я и сама хотела разыскать тебя, тайком от них, чтобы рассказать всю правду, но ты, видимо, почувствовала, что я скоро умру, и сама пришла ко мне. Молодец, чуешь чужую смерть.

Не только чужую, я свою смерть почувствовала. Она подкралась ко мне незаметно, из-за угла, набросилась на меня в квартире моего детства, уронив на пол и отняв дыхание. Сердце и жизнь, все отняла. Я медленно умирала, ощущая некоторую сладость от процесса ухода из жизни. Мне уже никто не поможет. Старуха не вызовет «Скорую помощь». Ей в голову не придет совершить столь экстравагантный поступок. Она привыкла к стоическому воздержанию, считая, все, что от Бога, принадлежит ему по праву. Захотел взять – возьмет к себе обязательно. Захочет вернуть – сделает в один миг. Бог почему-то захотел вернуть меня обратно. Эксперимент продолжался. Я вздохнула и выплюнула из себя скопившуюся горечь. Сразу стало легче дышать. Старуха рассмеялась.

– Вот видишь, вернулась. Хотела спрятаться, уйти, сбежать? Не получится. Пока не отживешь свое все сполна – не уйдешь отсюда. Не даст тебе Бог уйти. Получишь по заслугам. Под самую макушку.

Я напрягла дрожащие колени и с трудом привстала, робко присев на колченогий стул.

– Слушай меня внимательно и не перебивай, – сказала соседка, – все тебе расскажу, все, как было, как есть, а потом сразу лягу и умру. Умирать я собралась. Надоело жить. Ты ведь похоронишь меня? – спросила она.

В голосе соседки звучала надежда, старуха не хотела быть сиротой.

– Похороню. Обязательно. Где вы хотите, на каком кладбище? – сказала я, заранее зная ответ.

– Как это – где? На Красном, рядом с твоей матерью. И у меня там место припасено, я когда-то застолбила участок рядом с ней. И свой номер у меня есть, – она захлопотала у стола, перебирая ложки и стаканы, видимо, собиралась угостить меня своей незатейливой едой.

А я все пыталась понять, послышалось мне, пригрезилось или все было наяву, в действительности. И я вовсе не ослышалась. Старуха наконец сказала мне правду, долгожданную и выстраданную. Вовкин отец каким-то образом и мой отец, но при этом он совершенно не является Вовкиным отцом, чепуха какая-то, полная и безысходная, зато я узнала, где находится могила моей матери. Нашла меня, она сама захотела встретиться, соскучилась, мама посылала мне скорбную весточку.

– Вот, выпей, это тебе поможет, ты что-то совсем бледная, – сказала старуха и поднесла к моему рту стакан с бурой жидкостью.

Граненый стакан был грязным, захватанным жилистыми и неопрятными пальцами, но я отпила глоток чего-то горьковатого, невкусного, терпкого. Затрясла головой от жгучей горечи. Старуха усмехнулась.

– Брезгуешь, вся в мать, она тоже чистоплюйкой была, все намывала, натирала, начищала, – сказала соседка и поставила стакан на край стола.

Я могла бы передвинуть его дальше, на середину, в центр, настолько отяжелел мой взгляд после выпитой жидкости. Ожидание выплескивалось из меня, как вода из кипящего чайника, но нельзя было торопить старуху, нельзя. Я затолкала нетерпение вовнутрь, спрятала его поглубже. Пусть старуха сама дозреет, сама все расскажет. Уже недолго осталось ждать. Я дольше ждала, потерплю немного.

– Твоя мать любила Димку, Вовкиного отца. Все жили рядом. В одном дворе. Димка был из бедной семьи. Твоя мать тоже, но они по-хорошему дружили. Все было, как у людей. А потом что-то случилось, Димка задурил, бросил твою мать. Перестал приходить к ней. А немного погодя переселился вон туда, – старуха кивнула на знакомый и родной подоконник.

– А почему именно туда? – сказала я.

Мне все стало понятным. Можно было ни о чем не спрашивать соседку. Я могла бы встать и уйти, нечего больше делать в этой заброшенной квартире. Печальная семейная история выплыла наружу. Тайный скелет вывалился из шкафа.

– Вовкина мать была из богатой семьи. Они всегда жили хорошо, – злобно прошипела старуха, видимо, на генетическом уровне проявилась классовая ненависть.

– Может, он влюбился в нее? – сказала я, мысленно недоумевая, откуда тогда взялся Вовка, из детдома, что ли?

– Какое там, Варька, – махнула рукой старуха, – им грех прикрыть надо было. Где это видано, позор какой, девка в подоле принесла. Тогда строго с этим было. В те годы в институты не брали с незаконнорожденными детьми, даже документы не принимали. А без института куда? Один путь – в уборщицы или в домохозяйки. Родители испугались за дочку, потихоньку привадили Димку. Сначала он просто так ходил, по-соседски, даже от твоей матери не скрывался, не прятался, а потом цветы стал приносить туда, каждый день букеты таскал охапками. И в кино они часто ходили. А твоя мать на них любовалась из окна.

Мое сердце болезненно корчилось, выстукивая барабанную дробь. Хотелось схватить старуху за жилистую шею и сжать обеими руками, дескать, да говори же ты, откуда мой Вовка взялся. Но я подержала сердце на ладони, погладила, успокоила. Всему свое время. Сейчас она все расскажет, только соберется с силами и выложит правду.

– Она смотрела на них, когда проходили мимо эти, счастливые и довольные. Мать уже была беременна, ты тоже смотрела вместе с ней. Димка делал вид, что не видит ее, не замечает. Потом он женился. Вы с Вовкой родились в одном роддоме, в Снегиревке, почти в одно время. Разница у вас всего в несколько дней.

Старуха вертела в морщинистых руках стакан с жидкостью, будто веретено кружила. А я ждала продолжения банкета. Сердце замерло, скорчилось от ожидания. Я всю жизнь прожила бок о бок рядом со своим отцом, считала его свекром, называя по имени и отчеству. Никаких чувств к нему не испытывала. Ничто не говорило внутри меня, что рядом со мной живет родной отец. Ни одна жилочка не дрогнула, мое сердце всегда молчало. Оно так и не подсказало мне, что родная кровь возле меня, до нее можно легко дотронуться. Я считала себя круглой сиротой. Оказывается, сиротой был мой муж.

– Мать так и не вышла замуж. А Вовкины родители здорово испугались, когда он решил жениться на тебе. Вот тогда Димка и узнал, что Вовка не его сын, они ведь даже экспертизу делали, чуть не развелись. Потом все утихло. Вовкина мать тебя всю жизнь ненавидела. Ты, наверное, чувствовала?

Соседка отставила стакан и уперлась в меня тяжелым взглядом. Я покачала головой. Нет, не чувствовала. Что-то невидимое всегда сквозило в наших неровных отношениях, но с кем не бывает. Нет такой свекрови на свете, которая бы любила невестку, как родную дочь.

– Она скрытная, ничего не показывает на людях. Все скрывает. Таится от людей. Вовка не знает своего отца. Он вообще ничего не знает, святая душа, – сказала старая женщина, недобрым взглядом высверливая во мне истину.

Я молча раскачивалась на стуле. Боль сжимала мое тело, вызывала острые спазмы в животе и груди, будто внутри у меня все горело, выжигало, тлело. Роковой круг замкнулся. Превратился в точку. Я, как и моя мать, полюбила Диму. И, как она, скажу ему «нет»? У меня начиналась нервная лихорадка, житейская малярия. Нужно было успокоиться.

– Вы знаете номер участка на Красном кладбище? – спросила я, чтобы унять ноющую боль.

– А как же, вот тут все документы. Вот здесь могила твоей матери, а вот мой участок. Ты не обманешь меня? Ведь похоронишь? – она подозрительно прищурилась.

– Похороню. Не обману. Все сделаю как положено. Вовка поможет. Вы же его знаете, он обязательный.

Лучше бы мой муж не был таким обязательным. Тогда не пришлось бы мне сейчас раскачиваться на стуле, взывая к незримому Богу, умоляя его сделать что-нибудь, лишь бы прекратить это. В одном кровавом месиве смешалось все – прошлое и настоящее.

– Ты Вовке-то ничего не говори. Зачем? Прошлое не вернешь. Мать не оживишь. Пусть все останется как есть, – сказала соседка.

– Не скажу, – пообещала я, – прошлое не вернешь. Как дальше жить?

– А так и живи, как жила, – резонно заметила старуха, – не забивай голову. Я ведь не хотела тебе открывать правду. Да мать твоя ночами приходит ко мне, просит, чтобы я тебе все рассказала и указала могилку. Скучает она, ждет тебя. Переживает, видимо.

Сердце упало на пол и разбилось. Кровь запеклась мелкими брызгами на стенах. Я неслышно охнула, внутренне содрогаясь.

– Давно она вам снится? – спросила я.

– Два года уже как приходит, каждую ночь является, совсем измучила. Я все искала тебя, помнишь, мы случайно встретились с тобой? Ты чем-то тогда болела, чем-то нехорошим, – сказала соседка, убирая назойливое сверло из моих глаз.

– Да, болела, – эхом отозвалась я.

– Ты убежала от меня, и я не успела рассказать, вот теперь ты сама пришла. Голос крови тебя позвал. Бог направил твои ноги куда следует. Я тому и рада. Стану собираться. Надоело мне все, только небо копчу. Сама себе надоела.

Старуха влажно блеснула глазами, но слезная жидкость в старом теле давно закончилась. Наверное, старуха давно выплакала свою положенную норму. На старость не хватило.

– Поживите еще немного, потерпите, ведь долго же терпели. Мне нужно управиться с делами, – сказала я.

– Потерплю, Варвара, потерплю. Ты только меня не бросай. Не хочу подыхать как собака под забором. Хочу, чтобы все как у людей было. Оркестр, памятник, оградка. У меня и деньги скоплены. Ты не думай, Варвара, я тебя не ограблю. Меня не надо хоронить за чужой счет. Свои денежки имеются. На сберкнижке лежат. Вот тут сберкнижка-то лежит, в пакете, вместе с документами на могилу. От тебя мне одно нужно – чтобы ты все организовала и мои деньги не украла, чтобы все до копеечки на меня потратила. Все чин по чину сделала. Как положено. Я тебе, Варвара, верю. Ты меня не обманешь. Мы же с твоей матерью рядом ляжем. Вместе. Если что, с того света достанем.

– Не обману, – тупо подтвердила я.

– Вот и ладно, ты мою душу успокоила. Чаю хочешь? – сказала старуха.

Я покосилась на грязный стакан. Еще один глоток горького и страшного напитка мне уже не перенести. Тогда придется похоронить меня вместо вещей старухи.

– Нет, пойду уже, мне подумать надо, прогуляться немного, а то что-то с сердцем плохо стало.

Я медленно приподнялась со стула, ноги безудержно тряслись, будто ломались от невыносимой боли. Я ослабела от правды. Мне не преодолеть земного притяжения. Ни за что. Я напряглась, встала на цыпочки и вытянулась в струнку, заставляя организм работать на полную катушку. Покрутила невидимую ручку. Мотор почихал, прочистился и завелся. Включился. Можно было уходить из прошлого, покинуть его. Какое-то нехорошее у меня прошлое, страшное. Настоящее по сравнению с прошлым казалось мне сейчас небесным цветущим садом.

Злобно хлопнула дверь, громким эхом обозначив границу между жизнью и старым замком. Двери преисподней сомкнулись. Старуха осталась в старом замке. Будет доживать последние дни с сухими глазами и цепким взглядом, с номером собственного могильного участка на иссохшей груди. Я с трудом удержала тошноту, прижав салфетку к губам. Изнутри рвалось наружу отвращение к прошлому. Тоскливая безысходность била молотом по затылку. Изменить ничего нельзя. Я должна похоронить не старуху. Я должна похоронить в себе чужую тайну. Эта тайна давно разъедала наши души едкой ржавчиной. Она постепенно покрывала нашу жизнь ядовитым наростом, прочно поразила любовь страшной коррозией, не давая ей вырваться ростками наверх. Ростки погибли, а любовь умерла. И нет в этой истории виноватых, нет преступников, хотя есть преступление. Дело уже сдали в архив. Срок давности истек. Провидение оказалось разумнее судьбы. Оно наградило меня ценным подарком, одарив новой любовью. Мне нужно понять себя, чтобы принять какое-то решение. Нужно поверить в счастливую звезду, и любовь не обманет. Она покажет тропинку. Вытащит из трясины отчаяния.

* * *

Нет никакой разницы между поколениями. Люди живут, подчиняясь внутренним законам. Вовкин отец предал мою мать, может быть, он сожалел об этом в минуты бессонницы. Нет. Погубил мою мать, но она почему-то не приходит к нему в снах. Мама является с визитами к любопытной соседке, тревожит ее по ночам, и нет этому объяснения. Ко мне сама не заходит. Только приветы передает с того света. Адрес указывает. Хотя я маму не предавала, не губила, не мучила, не расстраивала по пустякам. Я любила ее больше самой жизни. Но она все-таки обиделась на меня. Теперь я знаю – почему. Мама не могла простить мне, что ее бросил Вовкин отец. Теперь он уже отец не ему, он мой отец. Но для меня он так и останется навечно свекром. Я не смогу принять его в другом качестве. К тому же у меня другое отчество. Отчество моей матери. Все сложилось, как сложилось. Кто и кого предал, кто кому и сколько должен – на том свете все долги истребуют. Все до копеечки. А могло сложиться все иначе. Хотя, наверное, ничего не могло быть иначе. Мама вышла бы замуж за Вовкиного отца, а Вовка все равно сидел бы на своем подоконнике. И не важно, кто был его отец, ведь он любил меня с самого рождения. Мы встретились в роддоме. Я всегда думала, что мы встретились в детском саду. Оказалось, наша роковая встреча произошла гораздо раньше. Мне казалось, семейная трагедия возникла из-за того, что я, не подумав о последствиях, переступила порог спортивного клуба. Но трагедия пришла ко мне раньше, наверное, она пришла в то время, когда мама стала сниться моей соседке. Я почувствовала мамино присутствие, услышала смертный призыв, ощутила внутреннюю скорбь. На том свете просили возмездия, не мести – возмездия. Мама взывала к справедливости. Из потустороннего бытия она требовала наказания за погубленную душу. И возмездие свершилось, но оно ударило не по тому человеку. Небесная кара, как топор палача, резко и звучно опустилась на голову моего мужа. Она больно ударила ни в чем не повинного человека, заставив его страдать, отняла у него сердце, оставив в душе зияющую рану.

После моего трудного похода в прошлое многое встало на свои места. Так расставляют мебель в новой квартире, передвигая несколько раз один и тот же предмет, пока он не пристоится, не привыкнет к месту, не встанет как надо. Я перестала обвинять мужа в равнодушии, рассеянности, поверхностности, слегка приподняв завесу над семейной тайной его родителей, восстановив в памяти обрывки разговоров и обсуждений. Мне захотелось восстановить наши прежние отношения. Хотя бы на один день, чтобы вновь очутиться в молодости, вдвоем, без лишних свидетелей. Ведь мы с ним с одного берега.

– Володя, мы давно не были в театре, – осторожно заметила я, глядя ему в спину.

Муж спешно укрылся в гостиной. У него там стоял бастион. Твердыня. Дмитрий походил вокруг меня спиралевидными шагами. Сын пытался сделать ход в шахматной игре одной небольшой семьи.

– Ма, а давай пойдем куда-нибудь вместе с отцом. Я его вытащу из норы, – предложил маленький, но мудрый человечек.

– Куда-нибудь, это – куда? – спросила я.

– Например, в аквапарк, в какой-нибудь пригород, в Солнечное, – вслух и настойчиво размышлял Дмитрий.

Дмитрий не рвался ни в Солнечное, ни в пригород, ни тем более в аквапарк, всей чистой душой он стремился к установлению мира в доме. Дмитрий был явным пацифистом, носился с незримым белым флагом в руках по квартире, пытаясь устроить примирение враждующих сторон. Но мы с мужем так и не стали врагами. И у нас – не война.

– Мы никуда не поедем, Димк, ты же видишь, отец занят. Я устала. В городе столпотворение. Массы бродят по проспектам. Майские праздники. Демонстрации. Народ требует хлеба и зрелищ. Мы переждем праздничный ажиотаж. А потом куда-нибудь рванем. В Ломоносов. В Петергоф. Когда схлынут толпы. Пойдут же они когда-нибудь на работу? Как ты думаешь?

Дмитрий задумался. Общественное устройство абсолютно не задевало его ум. Он еще не задавался вопросами бытия. Его все устраивало, абсолютно все, кроме разлада в семье. В его жизнь вмешивались взрослые неполадки. Они мешали ему. Дмитрий хотел диктовать свою волю. Маленький диктатор, ранимый и чувствительный. Во взрослой жизни сыну придется туговато. Мне не хотелось разочаровывать его раньше времени. Все устроится. Как-нибудь. Потом.

– Ладно, ма, после праздников поедем в Ломоносов. Я там еще ни разу не был, – сказал он и ушел в свою комнату.

Сын улетел в виртуальность. А я опять осталась одна. В квартире резко запахло одиночеством. Нас что-то разъединило, наверное, это «что-то» было злым и жестоким испытанием.

* * *

Как обычно бывает в трудных ситуациях, когда все вокруг раздражает, становится невыносимым, мучительным, именно в этот злосчастный период источники раздражения попадаются на каждом шагу. Раньше я и внимания не обратила бы на какую-нибудь молодую девушку, не прислушивалась бы к случайным разговорам, а сейчас меня в буквальном смысле вгоняли в стресс разные симпатичные девушки, их молодость, смех, слова, поступки. Казалось, они были повсюду, надо мной, вокруг меня и в ближайшей окрестности. Кроме юной Людочки в нашем отделе вскоре появилась целая стая длинноногих барышень. По всем углам скучного учреждения весело защебетали еще несколько юных сотрудниц, принятых на работу по очень солидным и серьезным рекомендациям. Мне не было никакого дела до солидных рекомендаций. И меня абсолютно не волновали девичьи проблемы. Меня лишь раздражали девичьи образы. Я хотела убедить себя в том, что остаюсь безразличной к проявлению молодости, и меня не трогает чужая юность, вовсе не задевает. Но невольно я вслушивалась в щебет, кудахтанье и стрекотанье. И при этом жутко злилась. Птичий язык больно бил коваными молоточками по голове. Я прощалась с молодостью, а девушки начинали жить. Когда мне было столько же лет, сколько им, я всегда прислушивалась к взрослым. Училась. Вбирала чужой опыт. Мне пригодились знания, почерпнутые у жизни. Я не стеснялась спрашивать, интересоваться, слушать. Взрослые любили давать советы. Им нравилось наставлять юную девушку. Они уже тогда застыли в своем восприятии. Человек стремительно стареет, если намертво застывает, тогда в нем пропадает способность к учению, к познанию чужого опыта. Я тоже могу застыть, мумифицироваться. Представив себя в виде сухой и костлявой жерди, я вздрогнула. И вдруг меня будто ударило изнутри. Током. Палкой. Прострелило пулей навылет. Я должна учиться у молодости, как когда-то училась у старости. Пришло мое время. И тогда меня перестанет раздражать чужой смех и буйное веселье. Я перестану изводиться ревностью. Перейму у молодых забытые привычки, освою утраченные замашки. Стану такой же, как они, то есть стану прежней. И вернусь наконец на заветный берег юности. Я хочу быть на одном уровне с Димой. И тогда я смогу посмотреть на своего мужа с другой стороны. Глазами юности. Посмотрю и увижу в нем то, что он усиленно прячет под спудом. Я разгадаю его загадку. Раскрою страшную тайну. И наша жизнь приобретет иное звучание. Мы перестанем ненавидеть.

– Людочка, как ваши дела? – спросила я, переполненная решимостью, приступая к немедленному освоению науки молодости.

– Да ничего хорошего, – уныло ответила Людочка, – все как-то серо и тускло.

– А где же бурные эмоции, праздники, веселье? – поинтересовалась я.

– Не до праздников. Сессия на носу. Учеба замучила, – пожаловалась Людочка.

Тяжело быть молодым. По себе знаю. Но мне нужно было срочно и безотлагательно набираться юного опыта, чтобы пропитаться с ног до головы молодым задором, как праздничный торт шоколадным соусом.

– Людочка, помогите мне решить трудную задачу. Муж со мной не разговаривает. Не хочет видеть. Избегает. Что мне делать?

Интимные проблемы лучше не обсуждать на работе. Но у меня безвыходная ситуация. Курс молодого бойца требует логического завершения.

– А вы познакомьте его с вашим другом. Случайно. Пусть они посмотрят друг на друга, оценят, тогда он сразу заговорит. Ему захочется обсудить с вами достоинства и недостатки вашего друга, – сказала она.

Я онемела от Людочкиных откровенных слов. Они ввели меня в шоковое состояние. На работе нужно думать только о работе. Учиться нужно было раньше. Много лет назад. Меня непременно уволят с работы. Без выходного пособия. Почему я всегда немею в сложных ситуациях? Нужно избавляться от вредной привычки. Немедленно.

– У вас есть друг. И вы страстно влюблены. Это написано на вашем лице. Муж чувствует, что у вас есть друг. И ревнует, считает, что он лучше всех мужчин на свете. И ваш муж не понимает, как вы могли предпочесть ему другого, недостойного.

Людочка говорила, говорила, говорила. Слова цеплялись за сознание, удерживались на короткое мгновение и тут же падали на пол, рассыпаясь, звеня детскими погремушками. У меня почему-то потускнело в глазах, будто я медленно и безнадежно ослепла. Секрет Полишинеля. Я думала, что никто ничего не замечает. А все давно догадались. Мои метания не прошли незамеченными, даже на работе обо всем знают, наверное, тайком от меня шушукаются в туалете.

– А где же они могут встретиться? На улице, что ли? Это же практически невозможно, – сказала я, терзая пересохшее горло.

– Не бывает ничего невозможного, – сказала Людочка, – вы можете пригласить вашего друга к себе домой. Так принято в цивилизованном мире.

– Нет, я не стану этого делать, это не просто невозможно – нереально, – заявила я громогласным тоном, будто Людочка сама напрашивалась ко мне в гости на пару со своим ненасытным женихом.

– Ну хорошо, пусть они встретятся где-нибудь в городе, в ресторане. Можете же вы пригласить их в ресторан? – спросила она.

Людочка смотрела на меня ясными и прозрачными глазами. Она не видела ничего плохого в том, что законный супруг и тайный друг могут случайно встретиться в ресторане. Я внутренне завопила от раздирающей муки. Молодость учила меня практической жизни. Читала лекции по морали и нравственности. Я не успевала записывать. Пожалуй, мне ни за что не сдать экзамены на юность.

– Но это же невозможно, что же вы такое говорите, Людочка, – прошептала я.

– Почему? – она капризно вздернула носик. – Почему-то в этой стране все считают невозможным явлением нормальные цивилизованные отношения. Нужно познакомить близких вам людей. Сравнить их. Вдруг вы ошибаетесь. И муж гораздо лучше других мужчин. Вы крутитесь в себе. А вы выберитесь из себя, осмотритесь вокруг, постарайтесь понять других людей. У них ведь свое собственное восприятие. И оно отличается от вашего, вы же не можете думать с вашим мужем одинаково. Вам кажется, что вы думаете одинаково, а в действительности вы с ним – совершенно разные люди. Посторонние, чужие, и что из того, что вы прожили вместе много лет? Ничего. Вы его зачеркнули. Сделали своим вторым Я. А ваш муж – отдельная единица, отличная от вас. Ему будет интересно в компании с вашим другом. Вот увидите. Они наверняка понравятся друг другу.

И умудренная любовными знаниями Людочка, почти профессор по этой части, настоящий академик, энергично заколотила изящными пальчиками по бездушным клавишам. Может, вырвать панель из-под ее тонких рук, чтобы она потолковее объяснила мне свою теорию. Я ничего не поняла из житейского курса мудрости. Наверное, мне практики не хватает. Я обреченно покачала головой и вышла из приемной. Представить Диму в компании с мужем не было никакой возможности. Он не пойдет на встречу. Пригласить его домой? Бесполезно. Тщетные усилия. Дима испугается. И я потеряю свою любовь раньше положенного часа. Мудрость юной девушки изумила меня до полного душевного потрясения. И потрясение не прошло даром. Заново прокручивая беседу с разумной Людочкой, я вдруг заметила, что мысленно соглашаюсь с ее доводами, принимаю на веру смелую и новаторскую теорию. Даже пытаюсь продумать внедрение современной теории в развалившийся семейный быт. От сухой науки давно пора переходить к живой практике. Идея насчет совместного общения не так уж плоха. Только бы Дима согласился. Володя-то точно не испугается. Муж не позволит уронить свое достоинство. Придет. Он захочет понять, что прельстило меня в молодом человеке. Начнет сравнивать. Сравнение окажется в его пользу. И тогда Володя еще больше расстроится. Он не захочет меня отпустить. Будет держать при себе. Вновь посадит меня в клетку. Закроет под замок. И ключ выбросит подальше и поглубже. Прямо в Неву. Нет, новаторскому свиданию не бывать!

* * *

Дмитрий заметно подрос, вытянулся, стал выше меня ростом. Ему четырнадцать лет. Он совсем еще маленький. Мамин сын, не папин. Любит меня, скучает, постоянно звонит по мобильному. Меня утешает то обстоятельство, что сына не нужно постоянно понукать. Он занимается самостоятельно, без посторонней помощи. Иногда мне кажется, что Дмитрий является нашим общим родителем. Взрослый и мудрый, как старый дед. Этакий второй мистер «Людочка». Сын имеет вполне заслуженное звание профессора по семейным наукам. А я отвратительная студентка, бестолковая, ничему не могу научиться.

– Ма, а поехали все вместе на кладбище? К бабушке, – сказал Дмитрий.

Я опешила. События постепенно отнимают у меня способность к нормальному восприятию действительности. Сын никогда не вспоминал бабушку, потому что никогда не видел ее, не знал, не интересовался, да и я никогда не рассказывала о ней. Есть одна бабушка, и достаточно. На жизнь хватит.

– Поедем, если ты хочешь, пожалуйста, – сказала я.

Красное кладбище неминуемо призывало меня, влекло к себе, вкладывало напоминания о себе в уста окружающих.

– Я отцу уже сказал, он согласился, – сказал Дмитрий и вернулся в виртуальную жизнь.

Иногда он выходит из нее, чтобы поразить меня в самое сердце. Сын выбрал нам отличное место примирения. Нашел наш общий Тильзит. От поездки на кладбище отец не смог отказаться. Мы были обречены протянуть друг другу дружественные руки. Я собралась в поездку. Долго размышляла, что взять в дорогу. Набор продуктов, пакеты и коробки, бутерброды и напитки. Мне предстояло свидание с мамой. Она ведь любила Вовку. Наверное, мама догадывалась, что у него есть другой отец. Мы должны выбрать подходящие слова для примирения, чтобы понять друг друга. Мама хочет, чтобы мы помирились. Мы поймем наши отношения, и тогда исполнится то, чего так долго добивался мой муж. Нам придется начать нашу жизнь заново. Но мы по-прежнему молчали, боясь переступить тонкую грань. Дмитрий крутился возле нас, чтобы ослабить напряжение. Володя погрузил пакеты и сумки в машину, Дмитрий уселся рядом с ним, а я устроилась сзади. Всю дорогу мы напряженно молчали. Я вспоминала детство. Перед глазами крутились неясные лица, пятна воспоминаний. Забытые картинки, вычеркнутые из памяти усилием воли. У меня отчество моей матери. Зато у меня есть сын с именем моего отца. Все на свете переплелось, смешалось. И не найти концов. И можно уже не пытаться искать. Муж пристально смотрел на дорогу. Дмитрий беспрестанно кривлялся, пытаясь безуспешно развеселить нас. Наушники переселили сына в очередную виртуальность.

– Володя, а ты помнишь ее? – спросила я.

– Да, помню, – односложно ответил муж.

– А какой она была? – сказала я.

– Она была такой, как ты, – сказал муж.

– Плохой, что ли? Легкомысленной? Что ты хочешь этим сказать? – закричала я, удивляясь собственной вспышке гнева.

Дмитрий вытащил наушники и с изумлением посмотрел на меня. В салоне было тихо, как на кладбище. Двигатель работал бесшумно. Модернизация добилась небывалых результатов, погрузив человека в состояние мертвого покоя. Сын вновь встроил ответвление виртуальности в живой организм.

– Она не была плохой, – сказал муж, – и легкомысленной. Твоя мама была такой же, как ты. Она жила в себе, как в отдельном государстве. Пребывала в мире иллюзий, будто в старом замке. Ее ничто не трогало. Чужие страдания были ей невыносимы. Она хотела отстраниться от всего, лишь бы не страдать. Ты такая же, как твоя мать.

Я больше не могла кричать. И даже не могла плакать. Сложив руки на коленях, я завыла. Молча. Мысленно. Про себя завыла. Я выла, как печная труба в непогоду.

На кладбище мы разбрелись в разные стороны, чуть позже встретились у могилы. Посмотрели друг другу в глаза. И стыдливо опустили их вниз. При встрече с вечностью стыд обнажает истинную природу человека. Вовка выстроил перед собой пирамиду из собственных мыслей и из собственной жизни. Рассмотрел вблизи. Что-то не понравилось ему в этой сложной конструкции. Пирамида могла рухнуть перед ликом вечности. И муж протянул мне руку, желая примирения. А я легко подняла свою, хотя мне было трудно это сделать. Моя рука весила больше ста килограммов, она внезапно отяжелела, будто в нее вкачали кипящий свинец. Мы пожали руки. И, стоя над маминой могилой, долго не разжимали ладоней.

– Я любил ее, как тебя, – сказал Вовка, – вы обе были для меня родными. Гораздо роднее и ближе, чем мои родители. Я привез ее сюда, когда она умерла. Мне помогал отец. Он хотел, чтобы все было по-человечески. А ты тогда заболела. Помнишь?

– Помню, но смутно. Я все забыла. Недавно вспомнила, вдруг захотела встретиться с юностью. Ты хочешь вернуться туда, на другой берег? – спросила я.

– Зачем? Не люблю повторяться. Не хочу идти во второй раз по скользким камням, запросто можно оступиться. В первый раз мне повезло. Нельзя прожить свою жизнь дважды.

Володя выдернул свою руку из моей. Он еще что-то говорил, что-то правильное и мудрое. У него есть звание профессора. Но никто из профессорского состава не может преподать мне настоящий урок. Я, кажется, совсем разучилась учиться.

– Володя, мне трудно. И больно. Помоги мне, – сказала я.

Уже не надеясь на его благородство, не веря в его разумение, я все равно обращалась к нему, да и кого еще я могла позвать на помощь? Я погибала. И знала, что безвозвратно погибаю. И муж знал об этом. И даже сын. Они должны были помочь мне, чтобы спасти меня и вытащить из омута отчаяния.

– Все уладится, вот посмотришь, – сказал муж и оглянулся, отыскивая взглядом Дмитрия. Сын находился неподалеку. Он изучал таблички на оградах могил. Из виртуального мира Дмитрий попал в потусторонний; видимо, сын хотел сопоставить два мира, чтобы легче было ориентироваться в жизни.

– Что мне делать? – спросила я, незримо извиваясь от внутренней муки.

– Не знаю, там видно будет, – мудро заметил Володя.

Муж проговорил простую фразу мудрым стариковским тоном, будто излагал нечто таинственное и важное. И мы покинули кладбище. Я попросила прощения у матери. Наклонилась к земле и прикоснулась к молодой зеленой поросли. Погладила бугристую поверхность. Нежно прильнула к ней.

– Мама, мама, прости меня, – еле слышно прошептала я, – вот увидишь, я справлюсь с бедой. Все сделаю правильно. Я не хочу огорчать тебя. Спи спокойно. Я буду молиться за тебя.

Дома все вернулось на круги своя. В квартире вновь наступило гробовое молчание. Мы продолжали существовать в разных мирах. Каждый спрятался в свою норку и укрылся там тихой печалью. Все бесполезно. Я уже не знала, что предпринять, чтобы выйти из замкнутого круга безысходности. Всем нам было плохо, но если бы мы нашли какой-нибудь выход, нам стало бы еще хуже. Поэтому мы все чего-то ждали, верили в благополучный исход. Старались верить.

* * *

Можно было сойти с ума от переживаний, душевные терзания превратили мою жизнь в цепочку тягучих дней и ночей. Я совсем перестала спать. Сон, казалось, навсегда покинул меня. И я даже не пыталась заснуть. Попытки забыться сном превращались в настойчивое ожидание, я безнадежно мочалила подушку, катаясь по ней горькими мыслями и влюбленной головой. Но иногда, когда я ненадолго забывалась в легкой полудреме, ко мне приходил мужчина, прекрасный, как сам Бог. Это был Дима. Передо мной было тело квартерона, смуглое и стройное, будто некий гениальный художник слепил его под влиянием высокого вдохновения. Я притрагивалась к обнаженному телу бережно, нежно, едва касаясь кончиками пальцев, и ощущала горячую кожу, дышащую и влажную, будто мужское тело только что пережило взрыв любовной страсти. Будто оно только что освободилось от неизбывной муки. Свободное и легкое тело переливалось в меня через мои пальцы, проникая в больную душу, овладевало мной полностью, не давая забыться ни на один миг. Любовное наваждение приняло болезненные формы. Каждый человек способен сойти с ума. Нормальный человек способен удержать свой разум на жестком поводке. Это-то я точно знаю. Все сумасшедшие когда-то переступили зыбкую грань, поленились рассмотреть в реальности нечто удивительное, притягательное, уверенное. И они добровольно ушли в другой мир – и не виртуальный, и не потусторонний. Выбрали себе иное, более комфортное существование во времени. Меня уже не будет в мире сумасшедших. И меня никогда не привлекала потусторонняя жизнь. Мне нравится обычная. В ней есть любовь. Ее нет ни в мире сумасшедших – она им вообще не нужна, ни в виртуальном мире – там можно обойтись без любви, и совершенно точно любовь отсутствует в потустороннем мире. Умершие во все века тянулись к живым душам, приходили к ним в снах, грезились наяву, видимо, на том свете катастрофически не хватает любви. Плохо там. И еще там нет никакой надежды на перемены, поэтому мне симпатичен белый свет. В нем бывает трудно и скользко, но в нем можно жить и верить.

Катаясь по подушке, глядя в темноту сухими глазами, видимо, я тоже свою норму выплакала, мне все-таки верилось в перемены, я знала и верила, что они скоро грядут. Кто-то наверху устал смотреть на мои муки, вдоволь уже налюбовался. Есть предел, невидимая грань, переступить которую невозможно. Тогда сразу выпадаешь из реального мира, и кто знает, где очутишься, в каком из миров будешь пребывать, на каком свете окажешься. Много дней прошло с того дня, когда я в последний раз видела Диму. Я больше не хотела его видеть. Никогда. Хотела его забыть. Навсегда. У меня ничего не вышло. Нужно было срочно остановить болезнь. Прервать течение мыслей. Заставить мозг переключиться. Клин вышибают клином. И я вновь полезла на антресоли. Достала сумку, перетряхнула форму. Короткие брючки, майка, кроссовки, все сияло ослепительной белизной. Я чувствовала себя девственной невестой. Вдруг захотелось увидеть любимое лицо. Увидеть, чтобы доказать себе – я имею право на выбор. Я – личность.

Он ждал меня. Казалось, он стоял у входа целую вечность. И никуда не уходил. Он не поверил себе, своим глазам, когда увидел меня. Он уже не верил в существующую реальность.

– Я ждал тебя. Ждал всю свою жизнь. Ты так долго не приходила. Где ты была? – спросил он.

– Я шла к тебе, а это долгая дорога, – обессилев, я опустила сумку на асфальт.

– Пойдем куда-нибудь, – сказал он.

– Куда? – кажется, я задавала лишний никчемный вопрос.

Дима не знал, куда нам идти, у него не было никакого маршрута, и он еще не знал, в какую из сторон света поведет любимую женщину. И я не знала, куда пойду – за ним. Или с ним. Мы все-таки тронулись в путь. Оба молчали. Не знали, о чем нам говорить. Дима остановился у машины, открыл дверцу и кивнул, дескать, присаживайся, поедем, красавица, кататься. А я замерла у машины, осознавая, что живу в каком-то дурмане, в бреду, в угарном любовном чаду. Мимо меня на всех парах мчалась жизнь, повсюду кипели волнения и страсти, а я бродила в себе, будто в потемках. Жизнь вообще не касалась меня, она плавно катила свои бурные волны мимо, не замечая моего существования, незримо обтекая мои мысли и тело. Чужие страдания становились для меня невыносимыми. Ведь я до сих пор не знала, где живет Дима, в каких условиях, что ест, чем увлекается. Для меня любовь была больной горячкой, не более того. В сущности, мне все равно, чем занимается Дима, в каких условиях проживает. Ведь не за это же я его люблю? Нет, не за это. Переполненная решимостью, я села на переднее сиденье. Дима повернул ключ зажигания. У меня захватило дух, будто я собралась прыгнуть с высокой башни. Внизу – земная твердь. Можно насмерть разбиться. Но я уже ничего не боялась. Я познала разные миры, и всюду была жизнь. Ведь мы полетим вместе. Вдвоем не страшно.

* * *

Присущая мне стеснительность исчезла. Чужой мужчина лежал рядом. Не муж. Не любовник. Со мной лежал мой возлюбленный, моя последняя привязанность. Позже наступит пустота. Останутся одни долги и обязательства. Я переступила мораль. Любовь оказалась сильнее меня. Она втянула меня в греховный омут. Чужое обнаженное тело не вызывало во мне брезгливости, ведь я уже прикасалась к нему в моих грезах, согреваясь в нем. Тело обливало меня теплой волной любви. Я качалась, как в младенческой колыбели. И ощущала себя счастливой. Мы находились в незнакомом пространстве, где не было морали, где отсутствовало равнодушие и где торжествовала любовь. Здесь было легко, все дышало покоем, но не кладбищенским, заунывным, а ласковым покоем умиротворенности. Дима не был чужим. В душе моей все ликовало. Я никогда не ощущала себя настолько счастливой. И не знала, что на свете существует подобное. А ведь могла бы уйти из этой жизни, так и не узнав, что таит в себе окружающий мир, какие секреты в нем скрываются.

– Ты счастлива? – спросил Дима.

– Да, счастлива, – мой ответ прозвучал сухо, будто я нехотя сознавалась кому-то наверху в совершенном грехе.

Мне не было стыдно. И не было страшно. Я не ощущала себя преступницей. Свершилось то, что должно было свершиться. Любовь оказалась сильнее меня, сильнее долгов и обязательств, сильнее страсти. Любовь уложила меня на обе лопатки. Признаюсь, лежать на обеих лопатках вместе с Димой доставляло мне непереносимое удовольствие. Такое невыносимое, что у меня все заныло внутри и не было сил вытерпеть сладостную муку. Счастье может существовать только вперемежку с мукой. Теперь я это совершенно точно знаю. Никто не сможет обмануть меня. Я узнала настоящую цену земного греха.

– Ты действительно счастлива? – сказал он, приподнявшись на локте.

Дима рассматривал мое лицо, и мне не нужно было скрываться, я знала, мое лицо дышит счастьем и оно прекрасно.

– Счастлива, верь мне, – сказала я.

Смуглое родное тело горело неуемным желанием. Дима приблизил свое лицо к моему, обдал меня нестерпимым и жарким дыханием страсти. Можно было угореть от пылающего жара, умереть от небывшего вожделения, от терпкого аромата любви. Его тонкая кожа медленно врастала в мою, образовывая единые клетки, становясь родственной тканью, шелковистой и атласной. Мы закутались в нашу общую кожу, превратились в одно тело, обрели один скелет на двоих, мы были вместе и рядом, и мы проникли в себя, слились в одно целое навечно. Я старалась запомнить запах страсти, аромат желания, угар вожделения, хотела отложить в своем подсознании отголоски чувств и эмоций, я складывала все мелочи в одну копилку. Я хотела накопить любовь про запас. Впереди мерцало слишком много зим и весен, убогих и роскошных, сытых и голодных, но в них не было одного. Там не было моего возлюбленного.

– Ты любишь? – спросил он.

– Да, люблю, – сказала я.

Мое чистосердечное признание влило в него свежие силы. Он набросился на меня с новой страстью, будто где-то внутри него пылал невидимый костер, снабжая его новой неутолимой энергией. Мы плыли в безвоздушном пространстве, там ничего не было, ни людей, ни птиц, ни деревьев, ничего живого. Только мы одни, вдвоем, без прошлого и будущего. Даже без настоящего. И мы не вернулись оттуда, остались там жить. Нам было хорошо вдвоем. Мы навсегда останемся в эфире. И наши невесомые тела будут вечно плыть в туманной и зыбкой бесконечности.

– А что дальше? – спросил Дима.

– Не знаю. Поживем – увидим.

Мне нечего больше добавить. Все сказано. Мы не можем быть вместе. Мы не можем быть обычными любовниками. Нас разделяют чувства. Это наше последнее свидание. Наверное, кто-то вышибает клин клином, наверное. У меня не получилось. Ничего я не вышибла. Испытав бездну счастья, я больше не могла обретаться в действительности. Мое существование должно превратиться в тюремное заключение. В бессрочную каторгу. Приговор оказался суровым. А наказание – жестоким, оно явно превышало все допустимые пределы.

* * *

Мне не нужно было завидовать чужой молодости. И я уже не ревновала своего возлюбленного к любой юной девушке. Моя любовь осталась во мне, она подпитывала мои силы, вселяя в меня уверенность. Бессонница бесследно прошла. После любовного свидания она ушла из моей спальни, освободив смятую постель, и я теперь отлично высыпалась. В снах ко мне приходил Дима. Он приходил каждую ночь. Ни разу не пропустил ночное свидание. И мы плавали в бесконечности. Вдвоем. И никого больше не было. Только мы. Состояние невесомости стало моим повседневным ощущением. Я вновь летала по городу, одним рывком преодолевая огромные расстояния. Энергия била из меня ключом. Родниковая вода струилась из моего тела, обдавая прохожих свежестью и праздником. Лицо лучилось счастьем. Изнутри исходил лунный свет. Я не знала, сколько еще продлится мое счастливое состояние. И как надолго оно вселилось в меня. И не хотела думать о будущем. Боялась. А будущее угрожающе наступало мне на пятки. Однажды я вновь встретила Константина. Наверное, это был все-таки он, изможденный мужчина с голодными и одинокими глазами, вконец исхудавший и больной. Страждущий нищий стоял возле мусорного бака. Когда я проходила мимо, мужчина неожиданно резко повернулся, и мы столкнулись взглядами, будто налетели друг на друга в темном переулке. В глазах Константина застыл немой упрек. Обездоленный мужчина хотел наказать меня за мое счастье, за влюбленный вид, за сияющие глаза. Нищий хотел украсть кусочек моей любви. Я судорожно запахнулась в куртку, как в больничный халат. Мне не хотелось ни с кем делиться своей любовью. Я честно заработала долю своего счастья, самую маленькую его порцию. Но скорбный мужчина отнял мою любовь. Своим тяжелым взглядом он залез в мою душу и вытащил из нее кошелек с монетами, которые я туда упрятала. Проводив глазами украденный кошелек, я облилась грустью, будто сверху кто-то выплеснул на меня ушат ледяной воды. Он присвоил мое бесценное богатство, оставив меня нищей и пустой, по мановению нечистого взгляда я вновь превратилась в полую трубу, наполненную лишь воздухом. Во мне даже страха не было. Лишь одна пустота. Пустая душа тоскливо заныла. Она вдруг лишилась любви. И не стало больше света, исчезла жизнь. Константин вернулся из прошлого. Нищий безмолвно ушел, прислонив к мусорному баку утлую котомку с нечистотами. Я вздрогнула, предчувствуя унылое существование впереди. Оно приближалось. Шаги грозно гремели, издавая неприятный обертон. И я побежала, стремясь убежать от подступающего будущего.

В отделе витала ядовитая атмосфера завистливой конкуренции. Капризная природа баловалась, изнемогая от скуки, оттягиваясь на темных человеческих инстинктах. Люди с аппетитом пожирали друг друга. В воздухе слышалось громкое чавканье, сытое рыгание и душераздирающая икота.

– Вы что-то задержались сегодня, милая, – нежно пропел сухощавый изыскатель левого заработка.

Приходящий на полставки сотрудник крошил бутерброд на мелкие кусочки. Разрезал ножичком, тасовал по блюдечку, составлял живописные картинки в предвкушении неземного блаженства.

– А вы соскучились? – спросила я.

– Да, скучал немного, но больше всех соскучился наш начальник, – лукаво съязвил халтурщик и подмигнул левым глазом.

Все-то у него на левую сторону – бутерброд, прищуренный глаз, кособокое предплечье. И даже плоский юмор косит, заметно скособочился влево.

Я немедленно отправилась в приемную. Людочка не взглянула на меня, не подняла глаз и не шелохнулась. Наша дружба закончилась в самом начале, не успев развиться в приличные дамские отношения.

– Добрый день, Людочка, – сказала я, открывая дверь в кабинет начальника.

Людочка не ответила. Настырная девушка.

– Варвара Петровна, доброе утро, ах да, уже добрый день, – начальник легонько приподнялся на руководящем седалище и снова рухнул обратно, – поздненько вы на работу приходите, поздненько. У нас тут аврал, все сотрудники к семи утра на работу приходят, у нас очередное мероприятие, а вы что-то совсем нас забыли. Приходите на работу, когда захотите, уходите, когда вздумается.

– Вениамин Григорьевич, плохо чувствую себя, у меня с сердцем что-то, пульс частит, – я прижала руку к сердцу, оно вырывалось из груди, билось и билось, будто кто-то его подталкивал изнутри.

– Пора и честь знать, значит, давно пора ему на покой. Сердце отдыха просит. Вы ведь у нас дама обеспеченная? – сказал Вениамин Григорьевич.

– Н-не знаю, кажется, да, все в этом мире относительно, – неслышно, невнятно пробормотала я.

Начальник гнул сплошную линию непрерывного увольнения. Систематически он подводил черту под каким-нибудь сотрудником. Раньше меня обходили стороной общие знаменатели и числители, видимо, пришел и мой час.

– Варвара Петровна, ваш муж чрезвычайно занятой человек, ему же не хватает домашнего тепла и женской ласки. Может быть, отдохнете, посидите дома, займетесь собой?

Приоткрылась грозовая завеса мужского шовинизма. Увидев перед собой широкий и необозримый горизонт, необъятный в своей глобальности, я почувствовала направление северного ветра. Начальник и мой муж – давнишние приятели. Седьмая вода на киселе. Иногда они вместе ездят на охоту в Подпорожский район, в настоящую глухомань, иногда отдыхают в сауне, редко, но их пути пересекаются, преимущественно в мужской компании за бокалом пива. Мой муж никогда не опустится до обсуждения семейных перипетий, не станет обмусоливать в пивной компании супружеские отношения. Кто-то из друзей случайно заметил нюансы в его настроении, рассказал жене, жена – подруге, и понеслось. Сегодня уже весь Питер обсуждает наш предстоящий развод. Мы еще ничего не решили, я болтаюсь во времени между прошлым и будущим, изредка исчезая в эфемерном пространстве, муж отчаянно пытается спасти порушенный нечаянной любовью брак, а город погрузился в раздел совместно нажитого имущества. Кому что достанется…

– Варвара Петровна, как вы на это смотрите? Согласны с моим предложением? – спросил Вениамин Григорьевич, и я нервно вздрогнула.

Я забыла, где нахожусь.

– Вениамин Григорьевич, не очень, но согласна, если вы так решили – что же делать. Посижу дома, отдохну немного.

Дом не спасет меня от беды. Мне станет еще хуже, еще тоскливее, еще бездомнее. Я умру от тоски, как птица в клетке. И вдруг передо мной возникло лицо любимого, он нежно улыбнулся мне, приблизился ко мне, обдал жаром пылающего квартеронского тела. И от меня отступил страх. Я легко выдохнула раздражение. Мне совсем не страшно. Дом станет моей крепостью. Моим укреплением. Он вберет мою боль в свои стены. Дом отогреет обездоленную душу. Вольет в меня новые силы. И я вновь соберу разбросанные повсюду осколки любви, крепко зажму их в руках, прижму к груди, и больше никто не сможет отнять у меня мою последнюю любовь, ни принц, ни даже нищий. Я вышла из кабинета начальника, приветливо улыбнулась Людочке, но юная триумфаторша не взглянула на меня, кажется, я надолго выпала из обоймы преуспевающих сотрудников. Талантливая девушка экономила силы, она приберегала их на будущее. Душевные силы необходимо растянуть на всю жизнь.

* * *

У меня больше не было работы. В моем жизненном багаже образовалась огромная прореха. Никогда не задавалась целью сделать карьеру, но добилась определенных высот, из помощника ассистента доросла до начальника отдела. Теперь все закончилось. Я превратилась в обычную домохозяйку. Карьера бесславно перешла в разряд трогательных воспоминаний. В пустом кошельке болтались отголоски служебных сплетен и слухов, интриг и козней. Диплом и трудовая книжка полетели в шкатулку. Шкатулка – в нижний ящик книжного шкафа. Все произошло само собой. Длительное пребывание в трудовом коллективе отзывалось глухой болью в затылке. Муж словом не обмолвился, видимо, ретивый начальник успел предупредить его заранее, исходя обильным потом в престижной сауне.

Я старалась жить в прежнем режиме. Рано вставала, делала зарядку, обливалась холодной водой, все делала по устоявшейся привычке к строгому распорядку. Кормила завтраком мужа, затем сына. Мы обходились без слов, объяснялись в основном жестами и междометиями. Во мне постепенно нарастала злость. Она разрасталась внутри, пуская корни во все ответвления организма. Злость сочилась из пальцев, из кончиков волос, капала из ушей, напоминая змеиный яд. Иногда мне казалось, что она шипит, самостоятельно выдавливаясь из моего организма, как паста из тюбика. Я перестала играть в теннис. Спортивная сумка валялась на антресолях, забытая и заброшенная. Дима растворился в пространстве дома. Днем я вообще не вспоминала о своей любви. И лишь ночью встречалась с возлюбленным, он приходил ко мне во сне. Утром сон забывался, выветривался, стирался. Суета прокрадывалась повсюду, влезала в душу, в сердце, не давала секунды отдыха.

Я привела в порядок квартиру, вычистила все, что можно было вычистить, вымыла, натерла и наскоблила, а затем взяла и безжалостно выбросила массу ненужных и старых вещей. Мне хотелось перемен, организм требовал обновления. В доме стало чище, легче дышалось. Мы славно жили и свободно дышали, но совсем не разговаривали. В доме стояла тишина. Когда все вещи были выброшены, а дела переделаны, я вдруг грустно огляделась. Квартира блистала чистотой и уютом, но мне хотелось счастья. Хотелось полета в безвоздушное пространство. Если я не увижу Диму тотчас же, я тихо умру. И меня похоронят вместо моей соседки. Седая прорицательница переживет всех нас. Она еще придет на кладбище, на своих ногах, чтобы помянуть меня и мою маму. Я тайком от всех плакала. Уходила в ванную и плакала, разглядывая мокрое лицо в зеркале. Слезы струились по лицу, я размазывала их по щекам, влажным пальцем переносила слезы на зеркало, мне хотелось, чтобы отражение тоже немного поплакало вместе со мной. Однажды в ванную вошел муж. Я забыла закрыть дверь.

– Ты плохо себя чувствуешь? – спросил он.

– Нет, все в порядке, – ответила я, попеременно возя полотенцем по зареванному лицу и зеркалу.

Володя внимательно всмотрелся, помолчал, затем подошел и прижал мою голову к себе, к своей груди. Там, внутри моего мужа, гулко бухало сердце, огромное, тяжелое мужское сердце. Наверное, Володе тоже хотелось поплакать тайком от меня, где-нибудь в тишине, перед зеркалом. Но он никогда не плакал, даже в одиночку.

– Варя, ты совсем перестала заниматься собой. Сходи куда-нибудь, проветрись. Тебе нужны деньги?

Будто ударил по больному месту. Мы ведь давно не разговаривали. Не обсуждали наши отношения. Нам невыносимо было даже подумать об этом. Попробовали наладить отношения, но у нас ничего не вышло. Теперь оба сидели в капкане, который установили своими собственными руками. Деньги были нужны для того, чтобы их тратить. Я так всегда считала. А мой муж полагает, что деньги существуют для того, чтобы их зарабатывать. На своей работе я получала приличное жалованье, теперь перешла в разряд безработных жен, целиком и полностью зависящих от мужской прихоти. И я не могла сказать мужу, что мне нужны деньги. Володя вздохнул. Он хотел, чтобы я произнесла хотя бы несколько слов, но я промолчала. Муж вышел из ванной. Я закрыла за ним дверь и снова припала к зеркалу. Мы смотрели друг на друга – я и мое отражение. Мы даже не плакали, слез не было. Они растворились внутри. Их съела жгучая обида.

Зато наш Дмитрий не унывал. Сына устраивал расклад событий и обстоятельств. Мама в доме, значит, долгожданный мир наступил. Свет в гостиной по-прежнему горел по ночам. Компьютер уютно гудел. Семейный очаг нещадно дымился, горел синим пламенем. Сразу после праздника мы похоронили соседку. Старая вещунья все-таки набралась решимости и ушла на тот свет, тихо и молча умерла. Будто всем нам назло. Никого не предупредила. Соседи, проживавшие в моей комнате, позвонили, сообщили радостную новость. Они давно облюбовали выморочную комнату и хотели присоединить к своей, бывшей моей, чтобы сделать общую площадь для себя. Муж незамедлительно занялся организацией похорон. Я помогала ему, стараясь быть полезной в хлопотах. В устройстве чужих и потусторонних дел мы незаметно сблизились. Разрешился вопрос о выдаче карманных денег. Володя выделил для меня небольшую сумму, достаточно солидную, чтобы не унизить мое достоинство. Я молча приняла подарок. Теперь мне приходилось существовать на подношения. Самостоятельная жизнь осталась далеко позади.

Соседку тихо похоронили. Отпели в церкви. Пригласили небольшой оркестр. Никого, кроме нас, на кладбище не было. Мы втроем да священник, и еще певчие. Тихо и грустно, здесь по ходу дела должно быть тихо и грустно. Так положено по установленным самим небом нормативам. Я старалась вспомнить старухино лицо и не смогла. В памяти ничего не осталось. Обычная питерская старушка. Таких старушек много по улицам города бродит, они никак не могут дождаться прихода смерти. Теплое пальто на ватине, валянные из овечьей шерсти старые боты, вытершийся до нитяной основы пуховый платок на морщинистой шее, на голове вязаный берет. Когда-то берет имел белоснежный цвет, а спустя сто лет стал неопределенно-бурым. Пожалуй, в памяти застряли круглые глаза, немного выпуклые, с остановившимся взглядом, стеклянные старческие глаза. Страшно вспомнить. Когда могильщик бросил последний комок земли, чиркнув лопатой по верху земляного бугорка, круглые стеклянные глаза пропали, видимо, старуха наблюдала за процессом собственных похорон. Она боялась, что желанный оркестр не позовут, убедившись, что все исполнено, как она желала, старуха исчезла. Могильщики взяли чаевые, оркестр заспешил к другой могиле, священник, уныло перебирая спутанными рясой ногами, медленно побрел к малиновому «Мерседесу». Он подошел к машине, вытащил из кармана рясы мобильный телефон, поднес к уху – и несказанно обрадовался какому-то известию из живого мира. Он оживленно беседовал, облокотившись на малиновый бок иномарки. Потусторонний мир отступил. Реальность требовала дань от живых, прогнав на тот свет одинокую старуху.

На следующий день все забылось. Я успокаивала себя, что мама теперь не одинока. У нее появилась компания. Соседка добралась до нее спустя годы. Любопытная старушка оказалась и впрямь чрезмерно настойчивой, догнала маму, ведь они были знакомы много лет, помогали друг другу в трудной жизни. Может, и сейчас станут дружить, забыв старые распри. Володя повеселел, внешне по крайней мере. Похороны подействовали на него, как лекарство, видимо, мужчины иначе воспринимают переход человеческого тела в другое качество.

Иллюзорная свобода сшибала с ног. Возбуждала организм. Стимулировала тело. И лишь душа требовала гармонии. Она изнывала от муки и томления. Весь день прошел в поездках по косметическим салонам и массажным кабинетам. Я безудержно тратила деньги, вводила в тонус свое тело, надеясь вернуть в привычный ритм осиротевшую душу. Моя любовь зыбко качалась в чужих руках. Константин укоризненно взглядывал на меня через призму лет. Наверное, когда-то он уверил себя, что я украла его жизнь, отняла у него любовь. И вот через много лет он пришел и посмотрел на меня строгим взглядом, впустил в мою душу застарелую злобу, похожую на тощую облезлую змею, и я осталась виноватой и выморочной, как опустевшая комната в коммунальной квартире. Старая изношенная мебель выброшена на помойку, рваные обои уныло свисают со стен лохматыми клочьями. Салоны и кабинеты не помогли, душа оставалась обнаженной и раздетой. Даже пожаловаться некому. Муж опять отдалился от меня, отгородившись полоской света в дверной щели гостиной. Дмитрий увлекся новыми играми. Зеркало в ванной напоминало комнату плача. Я научилась плакать без слез и звуков. Сложная наука. Для освоения нового ремесла пришлось помучиться, но нет пределов женскому совершенству, я научилась рыдать беззвучно. Когда слезы прорвались сквозь горло вопреки моему желанию, я поняла, что мне нужно увидеть Диму, чтобы убедиться в том, что он есть, существует, живет, никуда не делся, жив и здоров, и тогда мои сухие слезы иссякнут, а рыдания прекратятся. И зеркало погаснет. Отражение превратится в здравую женщину. Пустой взгляд наполнится жизнью и светом. И вновь я бросилась на антресоли, будто хотела переплыть на другой берег. И вдруг остановилась. Я не пойду в клуб, не стану унижаться, не буду искать его. Пусть мой возлюбленный первым отыщет меня.

* * *

И опять я надломилась, не выдержав сокрушительного натиска любви. Не стала ждать, пока Дима придет ко мне. Сама отправилась на поиски возлюбленного. Сумка с принадлежностями осталась лежать на антресолях. Я так и не дотянулась до нее. Далекий берег вновь спрятался от меня.

Мой возлюбленный живет далеко от центра города. Далеко от меня. Слишком далеко от моей жизни. И от моих лет. Где-то в Озерках. Я взяла такси. Доехала до Суздальского озера. Вышла из машины и долго озиралась, высоко вздымая голову, в прошлый раз я ничего не разглядела. Туман любви застил мне глаза. Даже адрес не запомнила. Придется искать на ощупь. По запаху. И я пошла по следу любви, как зверь, вожделение превратило меня в изголодавшееся животное, почуявшее вблизи желанного самца. Я долго бродила по улицам и дворам, пустырям и оврагам. Ничего похожего на сказку я не нашла. Собачье дерьмо на каждом шагу, нищие и пьяницы с сизыми носами и разбитыми физиономиями, спешащие прохожие с пустыми и равнодушными лицами. След любимого безвозвратно затерялся в городском хаосе. Заветные запахи выветрились. Я растерянно остановилась на обочине, превозмогая усталость. Не нужно было устраивать дикую охоту. Диму всегда можно найти в клубе, но там повсюду людские глаза, они следят за мной, как любопытная старуха на кладбище. Я боюсь людского осуждения. Но в эту минуту я дала себе слово, что навсегда избавлюсь от опасения быть ославленной. Если уж решилась на легкомысленный поступок, я за него и отвечу. Испепеляющие взоры перестанут изводить мою совесть. Она замолчит. Совесть долго ворочалась внутри меня, не давая спокойно вздохнуть. Я устала от ее поворотов и разворотов. Пора покончить с совестью. Но пока что меня пугали чужие взгляды. Ведь от них никуда не спрячешься. Мне захотелось куда-нибудь убежать, стать вновь маленькой, неумелой, неразумной. В момент жуткого надрыва, когда ноги отказывались стоять, когда уже поняла, что не смогу вернуться домой, кто-то нежно тронул меня за плечо.

– Что ты здесь делаешь? Ты совсем замерзла, – сказал Дима.

Это был он, его машина стояла на дороге, интуитивно я выбрала самое приглядное место, на юру. Отсюда меня можно было увидеть даже ночью, в кромешной темноте.

– Я хотела тебя увидеть, – сказала я.

– Пойдем отсюда, ты же вся дрожишь, – и мы пошли куда-то, сами не зная куда, оставив машину на проезжей части.

Дима привел меня в придорожное кафе. Дешевое место, грязный очаг приюта для проезжающих мимо водителей тяжеловозов. Чай в пластмассовых стаканчиках с торчащими хвостиками от пакетов, растворимый кофе. Разудало гуляли посетители, им было душно и тесно, но они чувствовали себя хозяевами жизни и положения. И мне стало не стыдно. Рядом со мной был мой возлюбленный. Публика долго пялилась на нас, разглядывая странный союз. Юноша и взрослая женщина, красивая, но стареющая. Я лишь весело улыбнулась им. И они равнодушно отвернулись, потеряв всякий интерес. Чужая любовь прошла стороной, мимо пьяного сознания. Молодой любовник не вызвал осуждения. Я еще раз улыбнулась. Сама себе. Я гордилась своей любовью.

Дима принес мне чай, нечаянно выплеснув на стол темно-коричневый напиток. Я вспомнила официанта из кафе. И улыбнулась. Моя жизнь превратилась в сплошную череду улыбок. Грусть прошла.

– Тебе здесь не нравится? – спросил он.

– Нет, не нравится, – просто и безыскусно сказала я, – я тебя хотела увидеть. Не хочу чаю. Идем отсюда. Куда-нибудь далеко-далеко, чтобы уже никогда не возвращаться.

Дима медленно повернул голову в сторону, настолько медленно, будто у него завод закончился. Он не хотел уходить из кафе, его что-то удерживало.

– Дима, пойдем отсюда, – заныла я.

Вместе со мной заныло мое сердце. Оно что-то предчувствовало. Что-то неопределенное, таинственное, непоправимое.

– Мы немного посидим здесь и пойдем, – решительно и твердо возразил Дима.

И я очнулась, вдруг проснулась, летаргия прошла. Мои капризы остались там, в моем доме, на Мойке. Муж всегда исполнял мои прихоти. Хочу не хочу, буду не буду. Я привыкла распоряжаться мужчинами в одном лице, то есть в лице моего мужа. Дима – не мой муж. Он привык распоряжаться женщинами по своему усмотрению. Дима – другой.

– Хорошо, посидим, только я не хочу чаю, а ты выпей, ты устал, – я заботливо подвинула пластмассовый стаканчик к Диме.

Мне хотелось заботиться о возлюбленном, всегда быть рядом с ним, никуда не уходить от него. Наверное, материнский инстинкт проснулся. Все мужчины для нас – прежде всего наши дети. Нам хочется их накормить, обогреть, зацеловать, залюбить до смерти.

– Не хочу, – он нетерпеливо дернул плечом, – ты навсегда ушла?

– Нет, пока не навсегда… Дима, уйти навсегда из дома сложно, – я уныло понурилась.

Это и впрямь оказалось чрезвычайно сложно – уйти из дома, который ты сама устроила, положила на привычное место любимую вещь, поставила в нужный угол каждый предмет. В доме должна быть хозяйка, а у сына – мать.

– Тогда зачем ты пришла? – сказал он. – Уходи. И не приходи никогда. Слышишь?

Я сжалась. Он говорил, будто хлестал кнутом, стараясь задеть самые болезненные места. Жаждал достать до печенок.

– Ты же стесняешься меня, не хочешь быть вместе со мной даже в этом дрянном кафе. Мы не можем вечно прятаться, мы живем в большом городе среди людей. И они всегда будут смотреть на нас с тобой. Тебе нужно привыкнуть к мысли, что я моложе тебя. Ты ведь ничего не можешь изменить? – спросил Дима. И сам себе ответил: – Ты уже ничего не можешь изменить. И никуда ты не денешься от этого. И я не денусь. Уходи.

– Я не уйду. Не хочу уходить. И никогда не уйду от тебя, Дима, мы всегда будем вместе, – сказала я.

Я верила в свои слова. Верила в то, что никогда не брошу Диму, всегда буду рядом с ним. Всегда-всегда. Вечно.

А потом была ночь, наша общая ночь, одна на двоих. Великолепная и нежная. Мы лежали рядом, вместе, один в другом, мы стали будто один человек. У нас было одно сердце, и оно билось гулко-гулко, громко, заглушая городской шум и ночные шорохи. Я нежно прильнула к нему, ощущая его тело, как свое собственное. И не было в нем изъянов, шероховатостей, потертостей, неприятных запахов. Не было трещин и морщин. Оно было великолепным. Мы окунулись в лунную ночь, приобрели сияющий цвет, обратились в ночных пришельцев из иноземного бытия. У нас появился отдельный мир, отдельный от всех, абсолютно не похожий на другие миры. В нашем облаке существовали границы. И если бы мы надумали выйти из него, облако непременно бы растворилось в скучной повседневности. Тотчас растворилось бы и превратилось в обычное существование, каким оно было у всех. Нам не хотелось выходить из сияющего счастья, мы не желали расставаться с ним.

– Давай останемся тут навсегда, – сказала я, – здесь так хорошо, как в раю. Как на небе, будто мы нежимся на кудрявом и теплом облачке. Внизу плохо. Там – пустота. Грязь и безысходность.

– Хорошо, – согласился он, – только мы не можем вечно сидеть на небе. Надо жить. Нельзя жить иллюзиями, нужно обязательно прорываться вперед.

Тесно прижавшись к смуглому телу, я уже не могла от него оторваться. Дима жаждал прорыва, он хотел вырваться вперед. У него есть недостижимые цели. Он еще ничего не испытал в своей жизни. У молодости тысячи дорог, она имеет право выбрать любую или все подряд, смотря, кто и сколько сможет осилить. Дима не понимал меня. Я никогда не жила иллюзиями, да, придумывала их – это мое самое любимое занятие, но никогда не жила ими и в них.

– Дима, а если ты бросишь меня… – начала я и запнулась.

В глубине души я так или иначе была уверена, что рано или поздно Дима меня бросит. Молодая девушка богатого старца мгновенно и отчетливо стареет, находясь рядом с ним постоянно. Совместное проживание накладывает на супругов неизгладимый отпечаток. Старый муж невольно втягивает юную супругу в багаж прожитых лет, и она покрывается пылью и морщинами. Женщина, выйдя замуж за юного мужчину, невольно молодеет, будто забирает у него его молодость. Через несколько лет неравного брачного сожительства супруги сравниваются внешне, а затем – внутренне, становятся похожими на буколических старичков. Это особенно заметно в результате длительного сравнения, если муж и жена вовремя не разбежались, испугавшись внешних изменений. Сверстники стареют на одном уровне, меняются вместе, поэтому на них никто не обращает внимания. Они не вызывают ажиотажа в обществе. Публика постепенно привыкает к супружеской паре, не замечая явных следов тления и разрушения. И все-таки я не верила в будущее расставание. В эту минуту мне казалось, что мы всегда будем вместе. Кто-то наверху привязал нас одной веревочкой, создал из нас единое существо – юное и прекрасное. Небесный ангел отвечает за нас. Он не допустит обмана.

– Не брошу, – сказал он, – я тебя никогда не брошу. Вот видишь, ты мне совсем не веришь! Стесняешься меня. Боишься, что брошу. Да я жить без тебя не могу. Ты по ночам ко мне приходишь. Спать не даешь. Как я могу тебя бросить.

И Дима вновь набросился на меня, и на себя одновременно, ведь мы стали с ним единым целым. И мы окунулись в огненный котел, но в нем не было боли, и мы сжигали в любовном костре нашу общую страсть. Дотла сжигали, превращая нашу любовь в пепел.

* * *

Я разрывалась между домом и любовником. Свидания мелькали с калейдоскопической быстротой. Постоянство встреч напоминало о повседневности, пугало предстоящей рутиной и скукой в любовных отношениях. Но ничего подобного не произошло. Свидания приняли фантасмагорический оборот. Каждая встреча была похожа на незабываемый спектакль, диковинную любовную пьесу, в которой было всего два героя. Дима главенствовал в наших отношениях, диктовал условия. Я подчинялась. Ему нравилось командовать. Мне нравилось слушаться. Любовные отношения заметно отличаются от супружеских, теперь я это точно знаю. Любой брак напоминает минное поле. На поле развертывается борьба противоречий полов. Кто главный? Мужчина или женщина? И все это супруги решают в повседневности. А ночью почти невозможно отступить от намеченной дневной цели. Организм зажимается, стягиваясь в тугую пружину. И разжать ее невозможно. Нет специальных приспособлений. Но отступать никто не хочет. И вот один в паре принимает мудрое решение – выбрасывает белый флаг. Принимает ситуацию на себя. Можно спокойно жить. Но уже без любви. Нет равных отношений – нет любви. И нет незабываемых ночей. Все ушло на борьбу с суетной повседневностью.

Между любовниками не возникают противоречия, ведь они знают, твердо уверены, что совершают тяжкий грех против нравственности, против долга, против близких. В любовный круг постепенно втягиваются посторонние лица. Они плотной цепочкой окружают любовную пару, считая, что имеют право судить грешников. Но нас еще никто не судил, не забрасывал камнями. Мы наслаждались свободой, как два ангела, попавшие на землю по чьей-то злой прихоти. Я забыла о возрасте. Я растрачивала свои недюжинные силы, будто сорила шальными деньгами, нечаянно упавшими на голову из какого-то неведомого, щедрого источника. Золотой дождь градом обрушивался, угрожая погрести меня целиком в драгоценной горе. Но я не боялась вожделенного погребения, пусть останусь в золотой горе навсегда, сделаю там норку, зато буду счастлива.

Дима много смеялся. Ему нравилось обладать мной. Он будто взобрался на высокую гору раньше положенного часа. Пришел туда впереди всей группы, обогнав длинную цепочку терпеливых тружеников.

– Ты пришла насовсем? – спросил он и нахмурился.

Нежным и ласковым движением я разгладила темную полоску на юном лбу. Через много лет в этом месте появится морщинка. Сейчас еще рано. Пусть морщинка потерпит немного, подождет до лучших времен.

– Нужно набраться терпения, Дима, – сказала я, – нужно подождать. Нельзя бросать все сразу, одним махом. Мы можем все испортить.

– Я не могу ждать. Тем более долго ждать, у меня нет времени на пустое ожидание, – разозлился он, – все решено. Ты что, уже передумала?

Золотая гора манила его своей сияющей вершиной. Я уже была наверху, а Дима оказался внизу. Он стремился догнать меня, вскарабкаться на самый верх, чтобы усесться на вершине.

– Нет, не передумала, но у меня есть муж и сын, они тоже любят меня, нельзя доставлять им еще большее горе, – сказала я.

– Ты уже причинила им страдания. Зачем же растягивать удовольствие? – спросил Дима.

Он говорил верные и точные слова. Но я не могла объяснить возлюбленному, в сущности еще очень молодому человеку, что горе может раствориться в повседневной печали, застыть в ней, и тогда мой уход не нанесет внезапной раны моим близким.

– Надо ждать, Дима.

И мы обрушивались друг на друга с еще большой яростью, будто животные, измученные любовным томлением. В наших обоюдных ласках всегда присутствовала надежда на будущее. Мы жили в нашем облаке. И верили, что оно будет существовать всегда. Я припадала к смуглому телу, обтянутому тонкой кожей, напоминающему боевой барабан, впивалась в него губами, высасывая очередную порцию удовольствия. Дима наслаждался моим наслаждением. Мы окунались в него, будто в холодную прорубь после жаркой и кипящей бани. И тут же выскакивали из ледяной купели и вновь мчались обратно, в сумрачную темень полыхающего жара любви. И я благодарила небо за драгоценный подарок. Моя жизнь приобрела новое звучание. Скука умерла. Я поставила ей памятник забвения. Дима нежно провел сухой и жаркой ладонью по моему животу.

– Он узкий и впалый, как живот индейца, – сказал он.

– Наверное, индейцы не все худые, они бывают толстыми и жирными, – несмело возразила я.

– Не бывают, они все мускулистые и поджарые, как мы с тобой, – сказал Дима.

Он настаивал на своей точке зрения. Убеждал в собственных знаниях. Проявлял мужское начало. Мне нравились в нем зачатки лидера. Дима сможет пробиться в жизненной толчее, взберется на вожделенную вершину.

– Ты спешишь? – спросил он и строптиво поджал губы.

– Спешу, милый мой, спешу. Завтра обязательно приду. Может быть, насовсем. Не скучай, – я нежно поцеловала блестящий, отливающий кремовым атласом живот.

Он молчал. Поджатые губы, обиженный взгляд из-под насупленных бровей, закинутые за голову мускулистые обнаженные руки – невозможно оторваться, немыслимо уйти от этого зрелища. Я могла бы просто любоваться им, не предаваясь любовным утехам. Сидела бы и смотрела, и пусть бы он лежал передо мной всегда. Я громко хлопнула дверью. Ноги не слушались. Они поворачивали обратно. Я заставила их идти в нужном направлении. Дома меня ждали. Терпеливо и достойно ждали, не обвиняя и не осуждая. Ждал муж. И ждал сын. Я их любила. Я не смогу уйти из дома. И я не могу сказать об этом Диме. Я разрывалась между домом и любовником. И не было никакого выхода из тупика.

* * *

Муж торчал в кухне, кажется, он хотел поставить сложный химический опыт, пытаясь что-то поджарить. Научный эксперимент не удался. В кухне противно пахло едкой гарью. Я открыла окно. Включила кондиционер. Дмитрий уныло сидел в углу, скромно прикорнув на диванчике.

– Варя, нужно нанять кого-то, а то мы с голоду умрем, – ворчливо сказал муж, – придешь как-нибудь, а в квартире два трупа.

Я подскочила к нему и зажала ему рот обеими руками. Язык не подчинялся мне, он вообще не мог пошевелиться. Я трясла головой, пытаясь произнести хотя бы одно слово, но не могла. Володя спокойным жестом убрал мои руки от своего рта, осторожно опустил их.

– Никогда не прикасайся ко мне, слышишь, – сказал он.

Слова прозвучали как предупреждение. Муж произнес их жестким, каким-то противным голосом, едким, как гарь после пожара. Я почувствовала озноб. Меня затрясло, как в лихорадке. Ему неприятны мои прикосновения. Зато мой язык обрел подвижность.

– Извини, я нечаянно, извини меня, пожалуйста. Просто я хотела сказать, чтобы ты никогда не произносил плохих слов по отношению к себе и Димке. Сейчас я приготовлю ужин. Поиграйте чуть-чуть, – я подошла к плите, а муж отскочил от меня, будто ужаленный. Он чуждался меня, будто ко мне прилипло что-то грязное и скабрезное, постыдное.

Они вышли молча, будто оба играли в молчанку. Обычно такие игры плохо заканчиваются. Слезы капали на сковороду, грозно шипели, предупреждая об опасности. Муж и сын поужинали без меня. Я вышла из кухни, чтобы не нагнетать обстановку. Дмитрий тоже молчал. Раньше он разговаривал со мной, шутил, смеялся. Мы играли в разные игры, бегали по квартире, бросались подушками. Детские игры остались в прошлом. Начались другие. И невозможно было переступить черту, за которой уже не виделся горизонт. Земля уходила из-под ног. Зыбкая твердь напоминала тонущий корабль. Капитан равнодушно взирал на погружение. Моряки на «Варяге» тонули стоя. Мои близкие умирали, как боевые офицеры. Муж и сын прижимали руки к бескозыркам. Они не боялись. Они любили меня.

Ночью я пришла к мужу. В гостиную. Он лежал на диване и щелкал клавиатурой ноутбука.

– Володя, ты можешь простить меня? – сказала я, отводя его руку от клавишей. Отвела осторожно, стараясь не вызвать у него брезгливого по отношению к себе чувства.

– За что? – равнодушно поинтересовался муж.

– За все, что случилось со мной, – сказала я.

– Ты же не виновата, – процедил он сквозь сжатые губы.

– Виновата, я знаю, что виновата, перед тобой, и перед Димкой, и даже перед собой виновата, и я не знаю, чем искупить свою вину, – мне хотелось разжать его губы, сломать жесткую пружину взаимной ненависти.

– Иди спать. У меня ранняя побудка. Проблемы в бизнесе, – он все-таки разжал губы. Улыбнулся. Приветливо и нежно, как обычно. Как всегда улыбался. Выдержка морского офицера. Стоическая и прямая, как стрела, как штык, как морской кортик.

– Может, поделишься со мной проблемами? Тебе же легче станет, – сказала я, не надеясь на ответ.

Муж ничего не сказал, лишь нервно заклацал клавишами, будто волк клыками. Я вышла из гостиной. Подошла к сыну, Дмитрий притворился, что спит, крепко и надежно. Я нагнулась и поцеловала его. Дыхание замерло, сын не хотел моего прикосновения. Он чуждался меня, как отец. Они сблизились, стали роднее и сплоченнее, чем прежде. Еще до того момента, когда на меня не обрушилась любовь.

Ночью ко мне пришел Дима. Мы окунулись в привычный мир. Ночное бдение закончилось лишь ранним утром. Я проснулась от глухого удара. Стукнула дверь в прихожей. Муж ушел. Не простился. Мы стали чужими. Наверное, я получила сполна за свой грех. И все-таки я ждала еще большего наказания за совершенное злодеяние против моих родных. Иногда мне хотелось избавиться от всех, любимых и нелюбимых, оставить их без меня, лишить своего присутствия. Только бы меня не было. И тогда исчезнет все – страдания и муки, любовь и ненависть. Но вдруг всплывали в памяти жаркие объятия, пылающее смуглое тело, ямка на впалом, втянутом вовнутрь животе, тонкая атласная кожа, и я устыдилась собственного малодушия. Любовь останется во мне навсегда, она уже никуда не денется. Не исчезнет. Она будет жить в веках даже тогда, когда меня уже не станет, когда мой прах развеется по ветру. И это уже свершилось. Любовь затвердила за собой право на вечное существование. И мои глаза покрылись влагой умиления. Я вновь любила и никого не хотела покидать. Мы будем жить и будем любить, как бы это трудно ни было, как бы страшно нам ни казалось.

– Димк, ты хочешь прогуляться? – сказала я как ни в чем не бывало.

Сын помедлил, ему явно хотелось пройтись со мной, ведь мы так давно не бродили по улицам города. И ему не хотелось предавать отца. Юношеский максимализм. Во всем и везде юному человеку мнится предательство.

– Собирайся, пойдем на причал. На Дворцовой катера простаивают, проветримся немного, – я ласково подтолкнула его нерешительность.

Сын молча и нехотя подчинился, после трудных и продолжительных раздумий начал собираться в дальний путь. Он медленно натягивал огромные кованые ботинки, долго завязывал непослушные шнурки, будто его посылали в разорившийся совхоз в составе овощной бригады. Мне нужно было набраться терпения. Рано или поздно все закончится. Мой возлюбленный полюбит другую девушку, юную и капризную, менее послушную, чем я. Вдруг это случится сегодня? И я внутренне похолодела от охватившего меня ужаса. Дмитрий медленно разогнулся, посмотрел на меня, проникая в мои тайные мысли. Он будто увидел бегущую строку, скрытую, но явную, сын читал и краснел от стыда за собственную мать. Сын догадался, что, глядя на него, я думаю о неверном любовнике, покрываясь ледяным потом от мысли виртуальной измены. Дмитрий мгновенно скинул куртку, ботинки, шнурки слетели сами, и скрылся в своей комнате. Я ничего не успела сказать в свое оправдание. Сын приревновал меня к Диме. Ревность поселилась в нашем доме, волею судеб став нашей соседкой, любопытной и вездесущей, она совала свой нос везде, куда он мог пролезть. Мои робкие попытки к примирению потерпели полный провал. Муж и сын отвергли меня, будто решили потопить свой личный «Варяг» в мое отсутствие. Они хотели утонуть без меня. Мои грешные мысли вызывали в них отторжение. Родственная ткань безудержно разрывалась, повсюду летали клочья. Мне пришлось приняться за уборку. Руки заняты. Движение отвлекает от тоски. Так легче оттолкнуться от навязчивых мыслей, как от далекого берега.

* * *

Работа, спорт и подруги отошли в иную плоскость. Они остались в мирной жизни за чертой благополучия. От прошлого спокойного существования остался лишь мой дом и моя любовь, и они разрывали и без того истерзанную душу на части. Душа требовала умиротворения, покоя и благоденствия, она устала носиться в поисках космических оазисов, желая осесть на земле в привычных условиях. И я придумала выход, найдя лекарство для души: чтобы разрядить грозовую тучу, нужно выстрелить в нее из пушки. Во всех приличных домах изредка бывают гости. Нужно пригласить в дом людей – разных, знакомых и незнакомых, всех, кто сможет прийти, оставив нерешенными свои проблемы. В чужом доме можно увидеть недостатки и умилиться от собственного благополучия. Мне пришлось пригласить на помощь официанта из кафе, того самого, пролившего мне кофе на брюки. Наверное, подсознательно я надеялась, что неумелый юноша кому-нибудь из гостей плеснет на колени кипяток. Прием назначила на восемнадцать часов. Хорошее время. Ровно один час на сборы. Для ранних гостей мы с услужливым юношей установили столик у входа в гостиную, пусть немного посидят, расслабятся, отдохнут, выпьют чашечку кофе. Ноутбук залез в шкаф. Я расставила в просторной комнате стулья и кресла. Получилось много сидячих мест. Как на палубе. Кто раньше придет, может выбрать местечко поудобнее. В числе гостей значились мои коллеги по работе, несколько приятелей мужа и, разумеется, мои подруги. В моем хозяйстве числятся всего две. Пришлось долго мучиться над одной из них. Приглашать не приглашать. Мы когда-то учились в институте. Раньше подруга слыла красавицей – томная, тихая, скромная, обладающая яркой удивительной красотой. Черные, как смоль волосы, тонкая талия, узкое лицо, раскосые глаза. На Эльвиру оглядывались все, и мужчины и женщины. Прошли годы. Подруга застряла в своем диапазоне, будто проспала в летаргическом сне ровно двадцать лет. Она жила прошлым временем, словно хотела застыть в своей красоте, превратиться в мумию, лишь бы не поддаться тлению. Подруга не хотела покидать берег юности. Наверное, она сделала из своих фантазий тайное убежище, и ей в нем тепло и удобно, она спряталась там от житейских бурь и непогод. После нашей последней встречи прошло немало времени.

– Найди мне мужика, Варвара, – вдруг сказала Эльвира.

Чашка с ароматным чаем прилипла к моим губам. Она не выдержала неожиданного поворота событий, горячий глоток, отдающий бергамотом, застрял в пересохшем горле, явно не желая скатываться вниз, он торчал в пищеводе как штырь, как раз посередине. Между прошлым и будущим.

– Ты вся светишься, Варя, ты ведь влюблена. Я вижу, – сказала Эльвира, – а у меня никого нет. Только я и дочка. Хорошо, что дочь у меня – самостоятельная девочка, ее не нужно наставлять на путь истинный. А мне так тошно жить, хоть сейчас в петлю.

И миндалевидные глаза Эльвиры вдруг воссияли неземной красотой, дескать, подивитесь люди, до чего я красива, девственно прекрасна, будто до сих пор нахожусь в юности.

– Почему ты просишь именно меня, – сказала я, катая скользкий катышек в горле, бергамотовый ком наконец благополучно скатился вниз.

– У тебя есть муж, наверное, вдобавок ты завела любовника. Отличное лекарство от скуки. Не много ли одной? И в твоем доме всегда много мужчин, у мужа масса приятелей. Вот и найди мне мужика, можешь хоть немного подумать о людях? Ты – настоящая эгоистка, Варвара, – мягким и нежным, но жутко безапелляционным тоном упрекнула меня Эльвира.

Моя подруга вполне культурная и интеллигентная женщина, пока разговор не заходит о лицах противоположного пола.

– Почему тебе кто-то должен искать мужчину? – возразила я. – Сама ищи, сыщика найми, объявление дай в газету. Табличку на груди повесь, как человек-бутерброд, дескать, где вы, мужики, откликнитесь!

Я не на шутку разозлилась, разоралась, как иерихонская труба.

– Ты не злись на меня, Варвара, и не кричи, – спокойно, но твердо остановила мою запальчивую речь Эльвира, – лучше расскажи, кто твой любовник, тебе с ним хорошо?

– Да нет у меня никакого любовника, – нервно огрызнулась я.

На этом женская дружба закончилась, исчерпав себя до дна. Но я решила пригласить Эльвиру в гости, пусть немного развеется, посидит в разнокалиберной компании, построит восточные глазки холостым мужчинам. Вообще-то, Эльвире всегда нравился мой муж. Она еще со студенческой скамьи была безнадежно влюблена в Володю. Я совершала акт милосердия, разумеется, подсознательно. Пришлось пригласить Вениамина Григорьевича и Людочку. Говорят, что они никогда не расстаются, даже на совещаниях. Людочка боится оставить начальника одного даже на минуту. Людочка – славная девушка. Почти что сестра милосердия в культурной области. Позвала кокетливую Лидию. Это моя подруга под вторым номером, она обязательно распушит длинный павлиний хвост, обежит ухватистым взглядом всех мужчин за столом и примется обольщать почем зря первого же попавшегося, чтобы вечер не пропал впустую. Лидия не любит тратить время и деньги. В гостевой список попали многочисленные приятели мужа. Затем несколько родителей друзей Дмитрия. Мне не хотелось, чтобы сын скучал, пусть отцы и матери посидят с нами, выпьют-закусят, потанцуют, а Дмитрий в это время от души повеселится в компании сверстников. Праздник обещал вылиться в торжество, а торжество в семейное примирение. Примирение несло в себе зачатки здоровой семьи. Так почтальон несет сумку со святыми письмами: «Перепишите письмо, и оно принесет вам счастье…»

* * *

В списке приглашенных оказалось больше двадцати человек. Некоторые опоздают, но явятся абсолютно все. К нам обычно приходит больше, чем положено по списку. Кто-то прихватит с собой подругу, кто-то давнего друга, с которым никак не встретится, а тут случай подвернулся, можно безвозмездно выпить и закусить, заодно устроить дружеские разборки. И не нужно тратиться на ресторан. Запросто могут приволочь с собой нужного и значимого партнера, нежданно наехавшего на Питер из столицы, – в общем, вместо двадцати придет двадцать восемь. Я заранее позаботилась о запасе дополнительной еды и напитков. Хватит на всех. Лихорадочное, возбужденное состояние, обычно мне не свойственное, безудержно подхлестывало меня, будто я гналась за кем-то, пытаясь схватить судьбу за хвост. Муж и сын не принимали участия в подготовке предстоящего праздника, равнодушно взирая на пакеты, ящики, авоськи и торбы. И вот торжественный день настал. Я не обозначила тему торжества. Мне хотелось праздника, может быть, это был последний праздник в моем доме. Больше уже ничего не будет.

Гости потихоньку собрались. Пришла надежная, как оборонительный тыл, и экстравагантная Лидия. Она о чем-то тихо пошушукалась с моим мужем, посверкивая разгоревшимися от возбуждения глазками. Чуть позже явилась тихая Эльвира. Она сразу же окопалась на угловом диване, чтобы обозревать всех гостей разом, видимо, выбирала себе подходящую жертву. Вениамин Григорьевич транспортировал юную Людочку, она повисла на грузном туловище начальника, как гроздь бананов. Банановое дерево уселось на самом видном месте, чтобы удостоверить присутствующих в своем наличии и заодно отличии от остальных. Несколько приятелей мужа, бесцветные и скучные, заполонили помещение и загудели, гулко и тихо, как пчелы. Мой муж – необыкновенный мужчина, удивительный, интересный собеседник, обаятельный человек. А его приятели – серая пастообразная масса. Никак не могу запомнить их имена. Про отчества и говорить нечего. Уже раздался звон бокалов, мелодичные звуки совпали с глуховатым боем часов, сквозь звуки проскальзывала элегическая грусть, как некий мистический обертон. Что-то зловещее почудилось мне в этих звуках, что-то угрожающее. Страшное предзнаменование закутывало мое тело в кокон отчаяния. Я находилась в грозовом облаке и все пыталась прислушаться, чтобы включиться в беседу, но все было тщетно, мозг отказывался служить. Мне слышались лишь обрывки слов, и не было никакой возможности уловить смысл сказанного. Слова скакали по кругу, будто играли в детскую игру. Крестики-нолики.

– Варя, принеси нам что-нибудь выпить, – сказала Лидия.

От громкого возгласа я вздрогнула, выбралась из закрытого облака и посмотрела на стол. Выпивки много, наверное, преданная подруга заметила мое подавленное состояние и окликнула меня, чтобы пробудить.

– Сейчас принесу, – сказала я, но меня кто-то вежливо тронул за руку.

Передо мной стояла Людочка, кажется, она вновь меня обожала, преданно смотрела в глаза, лицо девушки слегка перекосилось от неимоверного усилия.

– Не нужно, Варвара Петровна, все есть, и выпивка, и закуски, поговорите со мной чуть-чуть, – жалобно пропела Людочка.

– О чем, Людочка? – удивилась я.

– О жизни, о будущем, о мужчинах, вы ведь великолепный собеседник, Варвара Петровна, с вами совсем не скучно.

– Людочка, сегодня из меня плохой собеседник выйдет, видите, сколько гостей, для меня праздник – это работа, тяжелая и сложная, – я вежливо улыбнулась Людочке.

– Варвара Петровна, почему вас Вениамин Григорьевич с работы уволил? – взмолилась Людочка, залезая в мои глаза с ногами, кажется, она пыталась перебраться в них, чтобы вычерпать все полезное для себя как из колодца. – Мне не дает покоя этот вопрос, все голову ломаю, а Вениамин Григорьевич не сознается, в чем дело.

– Он никогда не сознается в своем грехе, – неловко пошутила я и опять прижала ладони к щекам.

Нужно включить кондиционер. Очень душно. Нервно. Тоскливо. Одиноко. Народу много, а на душе кошки скребут от изматывающего одиночества.

– Но почему, Варвара Петровна? – вскричала Людочка, и в гостиной наступила тишина. Все замолчали и уставились на нас, будто мы вдруг разделись догола.

– Мужчины не любят признаваться в совершенных преступлениях, они не признают раскаяния как такового, – едва слышно прошептала я.

Людочка задумалась, сняв свою руку с моей. Я мило улыбнулась, прищурилась и закачала головой, будто китайский болванчик. Гости чокнулись, послышался звон хрусталя, бой часов, и опять потекли монотонные словесные ручьи.

– Ходорковский ведет себя как настоящий мужчина. Я думала, что он избалованный судьбой золотой мальчик, а он вышел на уровень великана, – горячо втолковывала кому-то Лидия.

Эта мудрая женщина отлично знает, как грамотно запудрить мозги мужикам. Экстравагантная леди, классный специалист. На своем веку она тонны порошка высыпала на бедные мужские головы.

– Слишком много ему дали, выпрут страну из «Восьмерки», точно выпрут, – возразил ей кто-то, один из пастообразных приятелей мужа.

– Ничего не выпрут, – возмутилась Лидия, – вот посмотрите, все останется на своих местах. А срок Ходорковскому скостят. Ровно наполовину. Чуть попозже выпустят. Дали девять лет, четыре с половиной вычтем, два в уме, сколько осталось? Всего два с половиной годика, ну кто заинтересован делать из олигарха героя? Никто, – сказала Лидия и весело рассмеялась, будто беседовала с мужчинами не о тюремном заключении и судебных приговорах, а рассказывала какой-нибудь увлекательный анекдот из жизни отдыхающих пансионата.

Где-то неподалеку от политических дебатов пряталась тихая Эльвира, она о чем-то задумалась. Я проследила взглядом за рассеянным взором студенческой подруги. Ах, вот оно что, на сей раз жертвой тихоокой красавицы оказался мой муж. Эльвира положила свой томный взор на кавалера с приданым. Еще развод не состоялся, супруги до сих пор находятся в тягостных раздумьях, а невесты уже плотной лавиной поползли из всех щелей. Я подошла к мужу.

– Володя, ты доволен праздником? – спросила я.

Муж разглядывал какой-то предмет в углу гостиной. Я провела глазами ровную линию и зацепила взгляд. Он смотрел на шкаф, в котором тихонько сидел ноутбук. Володя не мог дождаться, когда гости уйдут и он снова останется один на один со своим надежным и верным другом.

Тема судебного исполнения подошла к логическому концу. Ходорковского благополучно проводили в колонию и принялись за обсуждение очередной наболевшей проблемы.

– Реформы не пройдут, они рассыплются под давлением общественности, – послышалось откуда-то сбоку.

Слишком горячо прозвучало, слишком вспыльчиво для приличного общества. Я перевела нитку взгляда на взбесившегося консерватора. Вениамин Григорьевич принял на грудь добрую порцию янтарной лимонной водки, закусив осетром. Строгим взглядом осмотрел гостей. И вдруг сказал, почти потребовал, нисколько не задумываясь о последствиях.

– Скажите, ну что у нас за премьер? Разве это премьер? Скажите, пожалуйста, вам нравится наш премьер? – он грозно приступил к Эльвире, почти придавив своим грузным телом притихшую женщину, томная красавица судорожно вздрогнула.

Жесткий натиск пришелся не по нраву коварной обольстительнице. Разговоры о премьерах, приговорах, тюрьмах и провинившихся олигархах обычно нагоняют непреходящую тоску на замороженную Эльвиру. Это всем известно еще с институтских времен.

– Я н-не знаю, не понимаю, ничего не помню, – прошептала несчастная красавица.

Эльвира откровенно не любит мужские разговоры. Не просто не любит, она их ненавидит. И всем нутром презирает политику. Спящая красавица прожила большую жизнь, но так и не поняла, что мужчины обожают лишь родной диалект. Они хотят, чтобы женщины разговаривали на одном с ними языке. В народе говорят, дескать, они нашли общий язык, это значит, женщина полюбила дело мужчины, приняла его, стала частью целого, всей грудью легла на амбразуру, защищая общие интересы. А Эльвира упрямо защищала свое скорбное одиночество от грязных мужских посягательств. Володя бросился в бой, чтобы растащить в разные стороны красавицу и чудовище. Вениамин Григорьевич и впрямь напоминал своим залихватским и бравым видом страшное чудовище. Седые волосы, распушенные и растрепанные, галстук в широкую янтарную полоску, заметно съехавший набок, наполовину расстегнутый воротник рубашки. Меркантильная Людочка подхватила Вениамина Григорьевича под руку, чтобы Эльвира особенно не задиралась. В разгар суматохи в прихожей прозвенел звонок. Он звенел пронзительно, тревожно, беспокойно. Тут же раздался хрустальный звон, и сразу за ним бой часов, все это звучало в унисон. Вениамин Григорьевич в знак примирения и вечной дружбы надумал чокнуться с Эльвирой, он раз от разу подносил бокал к рюмке красавицы и нежно касался хрустальным боком, в гостиной гремел тонкий звон, он надрывно раздавался в ушах, как будто бил в тревожный набат огромный церковный колокол. Незримый звонарь, надрываясь, колотил что есть мочи во все колокола, путаясь в многочисленных веревках и тросах. Отголоски крамольных слов еще витали под потолком, но гости уже притихли, возбужденные голоса постепенно умолкли, пронзительный звон проникал в человеческое сознание, залезая глубже, пытаясь вогнать туда непреодолимый страх. Первыми остановились часы. Мерные удары прекратили тревожный пересчет времени. Вторым застыл, как немое изваяние, как восковой манекен, разудалый Вениамин Григорьевич. Он стоял со своим бокалом, не зная, что делать дальше. Третьим по счету был дверной звонок, но он все звенел, вселяя в гостей испуг, издавая душевный скрежет. Виновники крамольных разговоров отодвинулись друг от друга, будто в один краткий миг стали незнакомыми, абсолютно посторонними людьми. Я злорадно усмехнулась. Страх присущ всем. Муж посмотрел на меня, дескать, кто это? Я покачала головой. Все приглашенные находились в доме, никто не опоздал, гости прибыли точно по расписанию, будто боялись пропустить неотложный рейс. Володя медленно выдвинулся в прихожую. Звонок еще раз прозвенел, настойчиво и неумолимо. Гости застыли, превратившись в групповой паноптикум. Даже храбрая и бесстрашная Лидия слегка побледнела. Эльвира грустно съежилась, будто кто-то пытался посягнуть на девственную нетленную красоту. В гостиную вошли двое, мой муж и еще один мужчина. В моей голове все всполыхнуло, забилось, засверкало, но мозг успел зафиксировать в памяти стройное тело квартерона, в короткой куртке и узких джинсах, стоявшее в проходе. Это был Дима. Хрупкий, тонкий, стройный. Он пришел ко мне, в мою семью, в мой дом, чтобы забрать меня отсюда. Но куда? Куда мы могли уйти? У нас уже было место обиталища – наше туманное облако. Зачем он пришел?

– Это, кажется, к тебе, – усмехнувшись, сказал муж.

– «Это», кажется, к ней, – иронически подтвердил Дима.

Он шутил. Они были шутниками. Я тоже люблю юмор в повседневной жизни. Не могу без него обойтись. Он мне нужен, как воздух. И у меня общий диалект с мужчинами, поэтому я не одинока. Но в эту минуту я завидовала Эльвире жуткой патологической завистью. Я мечтала и желала превратиться в скучающую одиночку, изнывающую от осознания собственной никчемности. В моей голове полыхали крошечные огоньки и огромные костры, перемежающиеся с молниеносной стремительностью. Я пошатнулась, но кто-то поддержал меня за талию. Не позволил мне упасть. Это был мой муж.

– Э-э-т-то с моей работы, мой коллега, – пробормотала я сквозь стиснутые зубы.

И вдруг вновь пошатнулась, колени подогнулись вовнутрь, назад, будто коленные чашечки переместились со своего законного положения, производя мгновенную модернизацию человеческого скелета. С вогнутыми коленями, с опрокинутой головой и одновременно сознанием, я попыталась исправить положение, как в обществе, так и в скелете. Но у меня вышло все наоборот. В гостиной присутствовали мои коллеги. Они никогда не видели Диму. Не знали его в лицо.

– Да, мы вместе работаем, – весело прощебетала Людочка и по-козьи подскочила к Диме, цепко и ловко обхватила его талию руками, будто хотела продемонстрировать гостям самое ценное достояние республики.

– Дима, – сказал он, оглядывая гостей.

Он зацепил внимательным взглядом Эльвиру, легонько проехал глазами по Лидии, равнодушно скользнул по мужским серым пятнам.

– Дим, а ты чего опоздал? – сказала Людочка, тесно прижимаясь к Диме.

Наверное, Людочка в данный момент олицетворяла высшую женскую солидарность. Но лучше бы она ничего не олицетворяла. Пусть бы оставалась рядом со своим шкодливым Вениамином Григорьевичем. А Дима по– прежнему пусть бы оставался моим небывшим коллегой, иначе я обречена до скончания века ходить на ногах с вогнутыми внутрь коленями. Только бы она отцепила руки от стройной талии, обтянутой узкой кожаной курткой.

– Машина сломалась, – сказал он, вперясь в меня глазами, будто хотел просверлить насквозь.

Дима сверлил меня точно так, как сверлила мои глаза бывшая, и весьма любопытная, соседка перед переселением на кладбище.

– Дима, хотите выпить? – сказала я.

Я обратилась к нему нежным умильным голосом, будто не валилась только что на пол как подкошенная на глазах изумленных гостей.

– Не хочу, я вообще не пью, ничего, никогда, ни при каких обстоятельствах, – сказал он.

Муж стоял рядом с ним. Сравнение оказалось бесполезным. Ничья. Четкая ничья. Ноль-ноль. Один-один. Два-два. И так до бесконечности. Оба были красивы, и обоих я любила, без памяти, без смысла, без выгоды.

Вениамин Григорьевич вдруг очнулся. Восковая фигура ожила. Замахала руками, задвигала ногами. Жуткое зрелище. Неприглядное. Не дай бог кому-нибудь увидеть. Вениамин Григорьевич поднес бокал к рюмке Эльвиры и с громом обрушил чоканье. Послышался еще один тревожный звон. Звон разбитого стекла.

– Это на счастье, ваше счастье, – сказал муж и вышел из гостиной.

Больше я его не видела. Гости зашумели, загалдели, обсуждая приметы и мистические совпадения. Лидия примчалась с веником, она быстро собрала осколки в совок. Эльвира незаметно испарилась из гостиной, видимо, отправилась на поиски пропавшей жертвы. Прельстилась на раздел совместно нажитого имущества. Людочка намертво впаялась в Димин бок, никакой автоген не помог бы отделить одно тело от другого. Вениамин Григорьевич припал к осетру, он поглощал его молниеносно, будто боялся, что осетр уплывет от него в Каспийское море. Никто из гостей не посмел посягнуть на чужое имущество. Холостяки шумной гурьбой побрели к выходу, они долго путались в куртках, плащах, кепках и шарфах. Совсем не помнили свою одежду. Забыли обо всем. В обществе женщин не до шляпы, вечные холостяки запросто могли напялить на себя что-нибудь чужое. Людочка по-прежнему висела на Диме. Ему совсем не тяжело было, у Людочки небольшая масса тела. Я стояла в центре гостиной, не смея поднять глаза. Происходящее напоминало адскую комедию.

– Ты красиво живешь, – сказал он, – достойно. Добротно. Я так и думал. Тебе идет.

– Пойдем, Дим, а? – сказала Людочка.

Она тревожно косила глазом, как старая лошадь перед забоем.

– Идем, – сказал он, и они вышли, осторожно обойдя кучу-малу из группы холостяков, растерянно застывших возле вешалки с разношерстной одеждой. Дверь громко хлопнула. Откуда-то выплыла растерянная и грустная Эльвира. Она не поймала свою жертву, видимо, рыбацкие сети прохудились. Лидия молча наблюдала за происходящим процессом. Умная Лидия уже давно все поняла. Оценила. Взвесила. И терпеливо ждала, пока гости разойдутся.

– Лид, ты тоже иди, ладно, а, – сказала я, пугаясь от мысли, что Лидия задержится в моем доме надолго и непременно возьмется за лечение больного.

Она непременно примется меня успокаивать. Не женщина – лекарь. Неотложка. Вечная и надежная.

– Пойду, только ты не плачь, – сказала Лидия.

И мне стало нестерпимо стыдно за собственные мысли. Единственный человек, который смог бы меня хоть как-то утешить, была Лидия. Но я не хотела ничьих утешений. Меня никто не сможет успокоить. Лишь я сама могу взнуздать себя, свое самолюбие, натянуть на него тугие вожжи, и помчаться вдоль своей жизни, самостоятельно и непринужденно, наслаждаясь быстрой ездой, подгоняя жизнь острыми и колючими шпорами. Холостяки постепенно растаяли, как злополучное мороженое. Они прихватили с собой Вениамина Григорьевича вместе с осетром, удачно поместившимся у него в желудке. Наверное, осетр ожил внутри и захлопал жабрами, угрожая скушать самого пожирателя. Вениамин Григорьевич жалобно пучил глаза и непрерывно икал и охал. Вслед за ними удалились чопорные дамы – Эльвира и Лидия. Они ушли ни с чем. Обе будут считать, что вечеринка не удалась. Я расплатилась с официантом, поблагодарила его за работу, ласково улыбнулась, и он убежал восвояси, наверное, торопился потратить заработанные деньги. Никого не полил кипятком, ничего не опрокинул, зря я на него надеялась. Пустые хлопоты, как говорят гадалки, продающие надежду на будущее. А мое счастливое будущее громко хлопнуло дверью. Оно ушло в обнимку с юной Людочкой. Ушедшее от меня будущее разорвало мое сердце на мелкие куски. Осколки валялись повсюду, даже в прихожей.

– Володя, послушай, – сказала я, войдя в комнату сына. Они были там, вместе. – Володя, я хочу тебе объяснить, – но он не дал мне договорить.

Муж нежно отстранил от себя Дмитрия, встал, подошел ко мне и тихонько подтолкнул меня к выходу. Молча, но настойчиво. Он подталкивал меня к выходу немного по-родственному, дескать, иди, иди, куда глаза глядят, иди, только уходи, чтобы больше тебя не видеть.

И я вышла из комнаты. Долго бродила по коридорам, кухне, гостиной, спальне, не решаясь приняться за уборку. Силы были. Они остались во мне. Не было лишь сердца. Оно разбилось. Подбирать осколки я не могла, бродила всю ночь. Под утро прилегла на диван. Задремала. Во сне ко мне пришел Дима. Мы провели великолепную ночь, безумную и страстную. И мы любили друг друга.

А когда проснулась, их уже не было. Они ушли. Оставили записку. Страшную записку с жуткими словами. «Тебе нужно побыть одной, чтобы разобраться в себе. Не волнуйся за нас. У нас все будет хорошо. Мы не пропадем. Звони». В записке не было подписи. И не было обращения, будто писал незнакомый человек, обращаясь в пустоту. От меня ушли близкие люди. Они написали письмо без обращения. Теперь я – не жена. И не мама. Теперь я – пустота. Они устали ждать моего решения. И сами решили за меня. Они умирали стоя, приложив пальцы к бескозыркам, как настоящие мужчины.

* * *

Антресоли всегда пугали меня своей глубиной. С самого детства. Мне почему-то казалось, что там живут домовые и черти. Кикиморы и лешие. Много чего там водится, старые вещи, которые жаль выбросить, нетронутый массив забытых воспоминаний, к которым страшно прикоснуться. Давно пора выбросить все старье на помойку. И вещи, и воспоминания. Вместе с антресолями. От любого предмета, найденного на антресолях, когда-то брошенного в забытый дорожный чемодан, может заплакать сердце, очиститься разум. Но ничего этого не произошло. На антресолях грудами лежали старые одеяла, стояли чемоданы, битком забитые пожелтевшими письмами и документами, старыми фотографиями и альбомами. Какие-то квитанции, тетради, брошюры валялись вперемежку с покинутой юностью. Я так долго искала другой берег, вконец измучилась от геологических изысканий, а юность спряталась от меня совсем недалеко, на антресолях. Я открыла дорожный чемодан, купленный на первые заработанные после окончания института деньги. Небрежно порылась в груде бумажного хлама. На дне чемодана лежали документы моей матери, паспорт, трудовая книжка, справки, дипломы. Они лежали здесь давно, будто мама еще жива, совсем скоро вернется из отпуска и вновь пойдет на работу. Она даже не успела заработать пенсию. Мама умерла совсем молодой. Мы уже стали с ней вровень. Сравнялись по возрасту. Скоро я стану старше своей матери. Как быстро летит время. Невольные слезы покатились по щекам, некоторые из них вползли на язык. Я ощутила горький привкус. По моим щекам катились слезы печали. У печали горьковатый привкус. Слегка жжет язык и нёбо.

Наверху, в кипе истрепанных, изъеденных временем бумаг и документов, лежала старая записка, истертая долгим ожиданием. Она лежала на самом видном месте. Я взяла в руки измятую бумажку.

«Когда же мы встретимся, мой любимый, мой самый дорогой друг с редким именем – Варвара?» Эти удивительные слова написал когда-то Вовка. Мой муж. Давным-давно он примчался ко мне в институт, передал записку кому-то из студентов, видимо, меня не нашли на кафедре, но каким-то образом записка все-таки всплыла из прошлого. Она вернулась ко мне, разыскав адресат. Я тихо поднесла к губам доказательство удивительной любви. Свидетельство преданности. Примета прошлого. Письмо из юности. Берег был рядом. И я бережно прижала драгоценное письмо к груди, затем положила обратно, пусть полежит еще немного, пусть подождет меня. Я все-таки получила долгожданную весточку любви. В эту минуту я любила своего мужа больше всего на свете. Больше всех на свете. В нем был весь мир. Мои знания и представления о земле, о людях, о бытии. Он воплотил мою мечту о вечной женственности. Муж создал собственную Галатею. Вылепил ее из детской глины. Рядом с ним я всегда была королевой. Высокое умиление снизошло на меня. Я больше не плакала. Слезы высохли, не оставив следов и трещин на щеках. Чувство благодарности к мужу переполняло мою душу. Держа обрывок старой истрепанной записки, я поняла, что не смогу жить без него. Муж простит. Я знаю его, он щедрый человек, широкая натура, свободная душа. Володя ждет меня. Он прислал мне письмо из дальнего далека. Из нашей общей юности. Мы можем жить только вместе, никогда не разлучаясь. Семья – это мое богатство. Моя любовь. Моя жизнь. Разве можно убежать далеко от своей жизни?

И я вновь прижала письмо любимого к губам. Нежно поцеловала. Нельзя ждать. Нужно торопиться. Иначе поезд уйдет. Я захлопнула чемодан. Но вдруг вновь заплакала, безмерно радуясь тому, что судьба одарила меня прекрасной и красивой жизнью. Она дала мне горе и печаль, любовь и счастье.

«И счастья тебе – и несчастья, и радости – и ненастья, и взлетов тебе – и паденья, до головокруженья». Берег юности блистал передо мной яркими красками, свежими чувствами, тысячью желаний. И у меня закружилась голова. Я вновь стала молодой, беспечной и наивной. Я стояла на крутом берегу, возвышаясь над собственными желаниями. Мне захотелось сокрушить жизнь, сломить ее, чтобы вновь оседлать и подчинить себе, своей воле. Для этого нужны победы. Нужно побеждать каждый день. Каждый час. Каждые пять минут. И я вновь поставила чемодан на место. На антресоли. Ничего не буду выбрасывать на помойку. Нельзя бросаться юностью. Нельзя предавать любовь. Она всегда будет со мной.

* * *

Я позвонила мужу. Мы договорились встретиться. Ровно в пять. Он приедет за мной вместе с Дмитрием, и мы поедем на острова. Оттуда вернемся домой. У меня кружилась голова, будто я немного выпила вина, совсем чуть-чуть. Я хотела забыть все, что случилось со мной. Любовь может превратиться в заболевание. Я долго болела, и вдруг выздоровела, случайно попав на другой берег, и больше уже не покину его, никогда не позволю себе болеть.

Володя сумрачно посмотрел на меня. Он вышел из машины, поцеловал меня в лоб и открыл дверцу. На заднем сиденье сердито сопел Дмитрий, смешно и неказисто сопел, как зайчонок. Мой сын – максималист. Не любит прощать. Никого, даже родную мать не хочет простить. В глубине души Дмитрий давно смирился с ситуацией, но внешне выдерживает форс. Он категорически презирает сантименты. Стоически выдерживает паузу. И ничем не выдает своих чувств. Настоящий принц крови – мой великолепный сын.

– Димк, поздороваться нужно все-таки, вежливость – качество королей. А ты мой маленький принц, – сказала я, – и всегда останешься для меня принцем.

– Привет, – буркнул Дмитрий. И сердито засопел в своем углу. Я ощутила прилив сил. Сзади неприкрыто сердилось на меня самое любимое существо на свете. Мой единственный сын.

На островах мы долго бродили по аллеям. Черемуха уже зацвела. Душистые кусты издавали пряный аромат.

– Володя, я больше не могу так. Давай жить вместе. Я уже разобралась в себе. Все встало на свои места. Так получилось в моей жизни. Я виновата перед тобой и Димкой, но больше, чем я сама себя наказала, меня уже никто не накажет. Не нужно меня казнить. Помилуйте меня. Обвинять легче всего. Володя, хочешь, я перед тобой на колени встану? – взмолилась я, устав от сумрачного настроения мужа.

– Не надо, – поморщился муж, – Димка расстроится. Ну хорошо, давай жить вместе. И, Варя, я хочу задать тебе всего один вопрос, – сказал муж и слегка набычился.

Володя согнул шею и выдвинул лоб, будто собирался на кого-то наброситься.

– Пожалуйста, Володя, спрашивай, я на все твои вопросы отвечу, – сказала я, – я очень хочу примирения. Давно хотела. И всегда хотела.

– А если бы я так поступил, как ты? Что – тогда? – сказал он и опять поморщился, будто во рту у него были горькие ягоды.

Волчьи, красные, злые плоды. Они очень красивые, эти волчьи ягоды.

– Не знаю. Володя, этого никто не знает. Не знаю, как бы я поступила, – сказала я, нисколько не сомневаясь в том, что с мужем подобной истории никогда не произошло бы.

Мой муж никогда не позволит себе оступиться. Ему не переступить черту. Он не перейдет границу.

– Варя, дай мне слово, ради меня, ради Димки, ради памяти твоей матери, – вдруг вскинулся муж, будто просил само небо, – дай мне слово, что ты больше никогда не увидишь его.

– Даю, – сказала я. – Даю слово. Никогда не увижусь с ним и никогда не увижу его. Все кончено. Это была бессмысленная, пустая связь. Я жестоко расплатилась за собственную глупость. Прости меня. Простите меня. Оба.

– Ох, Варька, простить трудно, легче возненавидеть тебя, – механически рассмеялся муж, будто внутри него заработал встроенный аппарат.

– Ты всегда был щедрым, – сказала я и, немного помолчав, добавила, – я люблю тебя.

– Я тоже люблю тебя, – легко и просто сказал муж, сказал не натужно, не выдавливая из себя слова, он предъявлял мне очевидные факты.

И мы крепко обнялись. Я вдохнула родной запах, уже слегка забытый, но по-прежнему милый и волнующий. Володя зарылся лицом в мои волосы, что-то тихо шепнул. Какое-то волшебное слово. Он будто загадывал желание, предрекая будущее. Я ничего не расслышала, но не стала переспрашивать. Сама обо всем догадаюсь, потом, когда-нибудь. Мы вместе ехали в машине, у Троицкого моста муж сказал, останавливая машину у стоянки такси: «Мы приедем завтра. Попрощаемся с новыми друзьями. Жди нас».

Мне стало немного грустно. Они нажили себе друзей в мое отсутствие. Без меня. Ревнивая змейка внутри живо проснулась и высунула на моем кончике языка острое жало. Но я вовремя прикусила язык.

– Буду ждать с нетерпением. Возвращайтесь. Что вам приготовить? – крикнула я вслед стойким морякам в незримых бескозырках.

– Ничего не нужно, мы сами приготовим, мы все умеем, уже научились, – крикнули они в ответ.

Кажется, они научились разговаривать хором. Наверное, скоро начнут думать вместе. Скорее всего это уже произошло. Если они умеют готовить, научились вместе разговаривать, значит, сын и муж давно умеют вместе думать. И мне нет места в этой теплой компании. Она сложилась без меня. Скоро я примкну к невольным затворникам. Стану верной компаньонкой. И мы научимся думать втроем, будем мыслить, как один. И готовить станем все вместе. И разговаривать научимся. Все у нас впереди. В нашем распоряжении целая планета.

* * *

Внезапно произошел очередной срыв. Болезнь взяла свое, и больной больше не сопротивлялся, силы закончились. После длительной ремиссии обострилось течение заболевания. Начался кризис. Я с нетерпением ожидала, когда вернутся в дом муж и сын. Они обещали мне, что приедут на следующий день. Слишком медленно тянулись часы и минуты. Время остановилось, видимо, в часовой механизм попал артиллерийский снаряд. У времени тоже был кризис. Часы заболели странным предзнаменованием. В какой-то момент во мне что-то сломалось. Внутренний надлом заставил меня забыть о гордости. Я вновь спешила навстречу злодейской судьбе. Мне хотелось увидеть его. Хотя бы один раз. И больше уже никогда не видеть. Никогда. Ведь я дала клятву мужу и сыну. Дима вообще не искал меня. Он даже не звонил. И я сама отправилась искать возлюбленного, чтобы понять его и, поняв, простить. В Озерки не поехала. Очень далеко, сумбурно и тревожно.

А Дима уже ждал меня. Он стоял у входа в клуб, будто простоял здесь целую вечность. Мой бывший возлюбленный смотрел на дорогу, видимо, чувствовал мое приближение. Он ощущал меня, как зверь, как изголодавшееся животное, почуявшее вблизи вожделенную самку. Издали я улыбнулась, ведь я всегда знала, что когда-нибудь он меня бросит. Так устроила природа нашу жизнь, и она не станет переделывать саму себя.

– Ты пришла? – сказал он. – Я ждал тебя. Почему ты не приходила так долго? Пойдем отсюда.

И я пошла за ним, повинуясь зову плоти. Меня взволновали искренние слова. В его глазах стояла неизбывная боль. Он любил и страдал. Хотел и желал любить одну меня и больше никого. Я не могла устоять. Я забыла данную мной клятву родным людям. В тот день я не пришла домой. Я так и не научилась думать втроем. И, наверное, уже никогда не научусь.

Мы лежали в нашем облаке, нежась в перистых мягких клубочках, будто возлежали на воздушной перине, заботливо взбитой руками самого Создателя. Мы думали об одном. Думали вдвоем. Смуглое тело обвивалось вокруг меня, будто хотело поселиться во мне.

– Варя, ты должна решиться наконец, – сказал он.

– Не мучай меня, слишком больно, – сказала я.

Я ничего не могла. Ни решать, ни думать. Сил не было. К тому же я утратила способность к совершению поступков. Меня влекли за собой желания. Желания стали моим наваждением. Я предала берег юности. Я сама покинула его. Он нашел меня, приплыл ко мне, а я опрометью бросилась в мутную воду. Я заболела.

– Ты будешь мучиться, пока не решишься на что-нибудь. Выбери наконец. И бей до конца, пока не добьешься своей цели.

Его устами говорила сама молодость. Упрямая и настойчивая молодость. Она требовала огромной дани за небольшие уступки. Она стреляла на своем пути во все живое, добиваясь желанной цели.

– Ну хорошо, я согласна. Переезжай ко мне. Муж оставил мне квартиру. Пока поживем у меня, потом видно будет, – вдруг сказала я.

Мой язык высказал не то, о чем я думала. Им водила какая-то не очень чистая сила, дьявольская, темная сила, и откуда она взялась во мне, никто не знает. Даже я сама. Но Дима поверил мне. Он обрадовался, услышав мои слова, искренне засмеялся, от всего сердца. Нежно обнял меня. Прижал к себе. Втолкал меня вовнутрь, закрыл собой, своим смуглым телом квартерона. И мне стало хорошо, так хорошо, как никогда не было. Я забыла обо всем, о клятвах и проклятиях, заклинаниях и прорицаниях. Я мчалась навстречу пропасти. На всех парусах. Пропасть тянула меня к себе. Я махнула рукой на свою жизнь. Пусть все идет, как идет, солнце не повернуть вспять. Дима рассмеялся, будто одолел целое полчище неприятеля. Он выглядел настоящим победителем. Герой. Геракл. Я подчинилась императору. Коленопреклоненная, покорная, побежденная, я пала к его ногам и устам. Мой мир исчез, навсегда пропал из видимого пространства. И, кроме Димы, у меня никого больше не было.

– Я приду завтра. Соберу вещи и вечером упаду в твои объятия, стану наконец твоей собственностью, – смеясь, сказал Дима.

Его синие глаза излучали торжество. Он праздновал победу. Звезда его победы взросла на моем поражении. Я вежливо улыбнулась.

– Завтра так завтра. Я подожду, – сказала я.

И ушла. Я принялась ждать, считая секунды, минуты, переводя их в часы. Мой удел – ждать победителя. Служить ему и радоваться. Вот мое новое предначертание. Судьба четко определила границы возможного. За пределы любовного облака мне выходить нельзя. Сразу убьет. Мой бег по кругу закончился. Но я уже ни о чем не жалела. Ведь я не смогла выдержать испытания, отвергла любовь и прощение близких, сломалась, как сухой прутик, и сама пришла к возлюбленному – значит, мне суждено пройти иной путь. Я обречена войти в другой мир. Я вошла в другую жизнь, как в темную комнату, выключив свет в своей, близкой и родной. В темной комнате совсем нет света. В ней ничего не видно, ни зги, но в темноте совсем не страшно. Из мрака никто не крадется. Никто не рычит. И не нападает. Все тихо и мирно. Страх когда-то покинул меня. Я его прогнала. И сейчас мне совсем не тревожно. Не жутко. Я абсолютно не ощущала страха внутри себя. И ничего не боялась. Ни старости, ни осенней пожухлости, ни того, что могу вовсе остаться одна, без семьи и любви. И я терпеливо смотрела на часы, завораживая взглядом секундные стрелки, подгоняя и без того стремительный бег, перегоняя песчинки времени в своем сознании. Очнувшись от застывшего безмолвия, я окинула взглядом комнату. Все на своих местах, все, как всегда, привычно и необратимо. Стабильно и покойно. Но что-то изменилось вокруг, что-то незаметно трансформировалось, а я не заметила фантастических превращений. Не обратила внимания. Что-то изменилось во мне. И все изменилось вокруг меня. Он не пришел. Дима испугался. Стрелки гремели, стучали, звенели, волоча за собой непослушное бремя времени. И вдруг стало тихо. Напряженно тихо.

На часах была уже полночь. Часы молчали. Но они шли. Мне казалось, что шли. Сквозь тишину прорывалось равномерное тиканье. Оно слышалось в моем мозгу. Там тикали невидимые часы. Напряженная тишина страшила своей безысходностью. Стрелка на часах немного помедлила, слегка завибрировала и вдруг задрожала, затряслась, предвещая новый круг непреодолимых событий, и вновь стремительно понеслась куда-то, будто часовая ось неожиданно ослабла, тугая пружина распрямилась, и, наконец, весь механизм полетел куда-то, словно сорвался с тормозов. Часы совершали безумный круговорот. Сумасшедшие часы торопились на тот свет, силой и страхом подгоняя стрелку за стрелкой. Постепенно стрелки смешались, уплотнились, образовав непрерывный диск из мелькающих кончиков стрел. Я уронила легкую и пустую голову, и она валялась рядом. Можно было нагнуться, поднять и подержать пустой предмет на ладони, как яблоко, согревая впалые глаза неживым дыханием. Мне придется прожить остаток дней без разума, ведь мое тело осталось совсем без головы. Я превратилась в безголовую всадницу.

И не было рассвета. Ночь застыла. Часовые стрелки, обезумевшие от непрерывного кружения, смешали смену дня и ночи, перемесив в один мерцающий диск, а он превратился в вечную ночь, в которой не осталось места для сожалений. В вечной ночи не было прощения, ведь я его отвергла. Не было любви, ведь я ее выбросила. И в ней не осталось юности. Я ее предала. Все полетело на помойку. Антресоли зияли наружу открытыми дверцами. Черная дыра. И в этой дыре не было груды старых вещей и склада воспоминаний. Мое сердце туго сжимало обезглавленное тело, сдавливая его в часовую пружину. Все перемешалось на этом свете. Часовые стрелки перепутали назначение земного пребывания. Нарушили течение времени. Юность невозможно догнать, она навсегда останется в душе. Придется всю жизнь догонять самое себя. Я гналась за собственной жизнью. Я не жила. Я бежала. Куда-то торопилась. Старалась не упустить вожделенную молодость из рук. И вдруг руки ослабели. Беспомощные вожжи поползли по земле. Быстрые рысаки устали. Они сердито мотали взмыленными мордами, сбрасывая желтую пену с оскаленных губ. Еще один рывок, нервный бешеный излом, и усталые рысаки понесли, не помня себя, не осознавая реальности, устав от вечных стерегущих вожжей, и ошалевшая от быстрой езды всадница полетела навзничь, виноватая голова упала на обочину. Повинную голову и меч сечет.

Пол подо мной казался жутко холодным. Северные ночи вообще не отличаются высокими температурами. Ночи в мае длятся бесконечно. Сырость залезла в меня, как иззябшая собака под ноги хозяину. Я лежала на полу, но моя отсеченная голова валялась рядом. Значит, это не был бред больного. И это не сон. Не мираж. Я бродила по задворкам и закоулкам собственного сознания. В темных тупиках мчались взбесившиеся рысаки, тянулись по земле упавшие вожжи, на обочине лежала женщина, и этой женщиной была я. И не было выхода из глухих тупиков. Я лежала на холодном полу в своей квартире и одновременно валялась на обочине. Мое сознание находилось в двух женщинах сразу. Оно раздвоилось. Разделилось пополам. Часы замерли. Стрелки нескладно повисли вдоль оси, кокетливо вытягивая длинные ноги. Кажется, я серьезно заболела. Надолго. Лишь бы не навсегда. И вдруг я спохватилась. А кто подумал из этих двух падших женщин, кто из них заболел, кто заблудился в собственном сознании, та, что без головы на обочине, или та, что безнадежно мерзнет на лихорадочном полу? Кто из них серьезно и надолго заболел? Я так и не смогла определить. Обе женщины сразу исчезли. Сознание вновь уплыло от меня. И я побежала за ним вдогонку.

* * *

Когда-то давно, еще в прошлой жизни, на одной из вечеринок я услышала нечто необыкновенное, странное, причудливое. В веселой, изрядно подгулявшей компании живо обсуждали одну смешную теорию. Я не принимала участия в обсуждении. Мне не нравятся застольные посиделки. Отголоски бестолковой беседы засели в уголке памяти, скопились в груде мозгового хлама. Много чего таится в нашей памяти. Иногда оно всплывает на поверхность. Забытая тема неожиданно поднялась со дна, будто убитая взрывом мертвая рыба. Неужели в моей голове нет ничего другого, более подходящего, одна сплошная тухлая рыба, всплывающая одна за другой из тайников души. Но в памяти больше ничего не было. Взрыв прошелся по всей речной глади. Все живое погибло. Придется довольствоваться мертвечиной. И я предалась обжорству, с жадностью принялась обсасывать рыбные косточки старых воспоминаний. Есть на земле люди, которые стремятся прожить долго. Они постоянно думают о конце пути, всю жизнь подстраивают, чтобы отодвинуть его надолго. Есть и другие, для них долголетие не является чем-то значимым. Эти люди просто долго живут. Они не устают от длительного процесса и ничего для этой цели не предпринимают. Их называют «дети солнца». Говорят, что эти люди питаются лишь солнечной энергией. Они навсегда отказались от земной пищи. Не едят. Не пьют. В народе их называют солнцеедами. Они пожирают небесное светило. Солнце для этих людей представляется огромным куском пирога. Кто-то любит расстегаи с осетриной, кто-то – йогуртовые пудинги. Кому что нравится. Долгожителям в качестве ежедневной пищи почему-то приглянулось небесное светило. Солнцееды незаметно расползлись по земле. В мире таких людей немало. Они есть, существуют, живут и процветают. Наверное, они верят себе. А я тогда не поверила в очередную байку, посмеялась, не придала значения, мало ли о чем говорят в подвыпивших компаниях. Но в природе нет четких канонов. Вполне возможно, физическое тело способно перейти границы допустимого, обрести новую физиологию, заставить клетки работать в иной энергообменной системе. Вполне. Может быть. Допускаю. Но обычный человек не может усвоить космическую энергию. Он так устроен изначально. Человек обязан пожирать себе подобных. Если человек обретет иную возможность поддержания жизненных сил, то непременно исчезнет. Небесная энергия пытается проникнуть в человека, а он отторгает любые попытки, сопротивляется, он же не нуждается в дополнительном источнике сил. Когда космическая энергия пробивается в человека, атакует его со всех сторон, изо всех сил преодолевая сопротивление живого организма, именно в тот момент человек заболевает. Он падает на больничную кровать. Все силы ушли на борьбу с солнцем. Обессиленный человек попадает в клинику. А солнце ехидно жмурится там, наверху, в своей огненной обители. Оно опять победило человека. Сшибло с ног. Раздвоило слабое сознание.

В памяти беспорядочно плавали обрывки давнего разговора. Меня убила солнечная энергия. Она уничтожила любовь, обрушившуюся сверху. А те люди, что пожирают солнце кусками, они вообще ничего не вносят в свой организм. Ничего земного. Об этом они неустанно твердят остальным жителям планеты. Все энергетические пожиратели не едят земную пищу, они отказались от приема физических продуктов, но, как и все обычные и нормальные люди, новые космогоны ходят в туалет для отправления естественных надобностей. Пустой организм, снаряженный солнечной батареей, работает в прежнем режиме. Солнце распадается на омерзительные шлаки, попав внутрь человеческого организма. Я зажмурилась. Страшная отвратительная теория. И вовсе не смешная.

И я сейчас представляю собой типичную солнечную женщину. У меня полностью отсутствует аппетит. Я вообще ничего не ем. Ни крошки. И совсем не хочу пить. Ничего. Отвергаю любую жидкость. Любой продукт. Я добилась своей цели, все-таки убежала от старости. Кажется, я проживу на земле не одну тысячу лет. Я переживу всех правителей. Узнаю цену власти. Посмеюсь над временем. Сокрушу все режимы. Потому что я питаюсь одной солнечной энергией. И даже не хожу в туалет. Организм не хочет спускать солнце в унитаз. Да и я не могла представить в себе кусочек жаркого пирога, желтого и сияющего, выжигающего мои внутренности ослепительным огнем. И мне не очень хочется существовать на земле еще одну тысячу лет. Скучно. Одиноко. Говорят, у пожилых людей молекулы, из которых состоят клетки организма, выходят за рамки нормы. Клетки образуют новые структуры. В новых структурах таятся различные заболевания. Старые люди много болеют. Но некоторые из стареющих клеток создают ген молодости. И они продвигают эволюцию вперед. Клетки человека молодеют против его воли. Они заставляют человека жить долго. Наверное, в моем организме появились новые клетки. Они отвергают человеческое питание, заставляя меня существовать в райских условиях. Без пищи и воды. Я давно живу без любви. У меня больше нет семьи. Я навсегда потеряла возлюбленного. Зато я выгляжу молодой, будто наконец-то обрела в душе долгожданный берег юности. Пока я стремилась к цели – мучилась, бежала, торопилась, боялась опоздать, упустить, мне было интересно. Догнав свой берег, я сразу утратила способность к жизни. Вместо меня появилась другая женщина – юная и прекрасная. Чистая и прозрачная. А заблудившаяся в собственных желаниях, как в сумрачных потемках, мятущаяся Варвара Березкина безвозвратно умерла.

Я сидела в больничном садике между двумя тополями. Читала газету. Иногда в них можно прочитать что-нибудь увлекательное. В сегодняшнем номере в очередной раз обсуждали тему человеческого долголетия. Слабый человек вновь выворачивал наружу свой страх перед смертью. Он жаждал бессмертия. Придумывал клеточные эволюции. В старом изношенном организме происходили метаболические изменения. Прямо на газетных страницах. Не желая того, мне пришлось вступить в обсуждение вечной проблемы. Мысленно. Я спорила сама с собой. Доказывала себе собственную правоту.

– Ты давно здесь? – спросил он.

Я медленно и аккуратно свернула растрепанные газетные листы. Листы заворачивались, сгибались, теория вылезала наружу, не желая погибать вместе с газетой. Но судьба у всех немыслимых теорий одинакова, они недолговечны, живут мгновениями, одним днем, как хрупкие газетные страницы. Когда-нибудь, через много лет, очередной искатель вечной молодости случайно обнаружит на антресолях старый пожелтевший газетный лист, но не станет читать. В один из майских холодных вечеров он засунет скомканный листок в печку или в камин, с интересом наблюдая, как корчатся в огненных языках пламени увлекательные теории и тысячелетние режимы. Я медленно выравнивала листы, думая о будущем пламени, которое непременно поглотит когда-нибудь истрепанные страницы. Мне стало жаль бедную газету. И теорию. И себя. Ведь я жила в этом времени, мучилась, переживала, любила. Песчинка. Слабая, маленькая песчинка времени. И во времени. Варвара Березкина.

– Ты не слышишь меня? – сказал он, нежно прикасаясь к газетным страницам, будто боялся задеть меня.

– Да, здравствуй, – сказала я, – возьмешь газету? Возьми, почитай, очень увлекательная статья о долголетии. Занимает мысли, правда, ненадолго.

– Ты не слышишь меня, – сказал Дима, – не хочешь слышать.

Он сидел рядом, но его не было со мной. Я больше не любила его. Дима порывался что-то сказать. И не мог. В его глазах стояла невыносимая боль, вязкая и непроходимая, как топкое болото. Эта боль останется в нем навсегда. Она победила любовь. Уложила ее на обе лопатки. Уничтожила.

Слезы печали катились по его лицу. Они оставляли следы в виде трещин, мелких, но заметных. Я равнодушно протянула ему салфетку. У меня много салфеток. Я всегда беру их в больничной столовой.

– Прости, – сказал он.

И я простила его.

Жизнь благословенна в любых проявлениях. На всех берегах. Я очистилась, став свободной. Меня уже ждали муж и сын. Они стояли у входа, милые и родные, преданные и любимые. Они простили меня. А я простила их.

Content

Мавлютова Галия Сергеевна
Лекарство от верности