Галия Мавлютова

На качелях любви

Однажды вечером меня посетила гениальная идея. Некоторым больше везет, их прямо на дому навещают музы, пегасы, разные феи и галлюцинации, а ко мне пришла просто идея. Она была чистой и прозрачной, как стеклышко, блистающее на весеннем солнце. Ничего особенного в ней не было, вполне обычная идея, не турбулентная, простая, как все гениальное. Дело в том, что я решила стать звездой, ведь они никогда не отклоняются от своего пути и всегда знают, как им быть, существовать, куда плыть, идти, лететь или падать. У них все предопределено. Им не надо много думать. А если не думаешь, то не мучаешься. Вот и я буду светить бесконечно, не зная сомнений и промахов. Звездой нынче стать легко. Да проще простого – пошла на какую-нибудь «фабрику», засела за «стекло» и уже наутро проснулась знаменитой. Как нечего делать, сидишь себе или вовсе лежишь на виду у публики, чистишь зубы, поедаешь муляжную еду, выпиваешь ненатуральную воду, потому что все настоящее осталось за кадром. Но так делаются искусственные маяки, те самые «калифы на час». Мне же хотелось быть другой, настоящей звездой, сверкающей надежным маяком в млечной туманности: зажгусь внезапно и буду светить вечным ориентиром людям. Такое вот скромное желание д ля рядовой российской девушки. Идея покрутилась-покрутилась по квартире, помелькала звездными всполохами и погасла. И незримый пепел легко развеялся в воздухе. У меня даже зубы заныли от отчаяния, ведь я не знала, каким образом осуществить идею.

У меня простая и незамысловатая жизнь – работа, дом, ненавязчивый досуг. Это где-то рядом бурлила и пенилась яркая реальность. Кто-то взлетал в поднебесье, становясь за секунду героем и памятником одновременно, и у него вырастали крылья, как у ангела. Кто-то, наоборот, падал в пропасть. Кого-то убивали, в кого-то стреляли, а кто-то самостоятельно заканчивал земное существование, исчерпав долголетие или по собственной воле. В сущности, это их дело. Меня жизнь обтекала стороной, закручивая водовороты и воронки. Но мне не нашлось в них места, там барахтались другие, спасая свои шкуры, кожи и место под солнцем.

Мне ничего не нужно было спасать, судьба жестко распоряжалась мною, она сопровождала меня ежедневно, благоразумно уводя от опасностей и пропастей. Однажды вечером я умудрилась опоздать на самолет и потом всю ночь изводилась, почему я такая бестолковая, а на следующий день выяснилось, что старый лайнер разбился на взлетной полосе. Распался на мелкие кусочки, даже не успев подняться в небо, бедный. А ведь я никогда и никуда не опаздываю. Всегда и везде прихожу вовремя, даже не прихожу – являюсь, и своей обязательностью довожу окружающих до отвращения, потому что они-то вечно опаздывают. Однажды вечером я не вышла замуж, гордо отвергнув предложение руки и сердца. Грубо говоря, отправила своего жениха куда подальше. А у меня в тот вечер просто было плохое настроение, я почему-то испугалась и не пошла замуж. Да что там замужество – все значительное в моей жизни происходит исключительно по вечерам, а не утром, не днем и не ночью. Вечер – приятное время суток, еще не ночь, но уже не день. Спать рано, а работать поздно. Можно распорядиться своим временем по-разному, к примеру, пойти в театр или на дискотеку, проболтать по телефону или просидеть допоздна в прокуренном кафе. А еще можно поваляться на диване и помечтать. Уютно, тепло, комфортно, мечты светлые и чистые, но какие-то уж очень отдаленные, совсем как те, куда плавно отъехал мой бывший жених.

Но именно сейчас мне хотелось приблизить исполнение желаний, назначить точный срок – день, время суток, месяц года. Чтобы была нулевая точка отсчета. Ноль, один, два, три – пуск! И новорожденная звезда взлетела! Только что родилась и тут же стремительно понеслась на орбиту – яркая и сверкающая, блестящая и видная. Любой заблудившийся в пути заметит небольшую точку на небосклоне и сначала не обратит на нее внимания, пойдет своим путем. Но она постепенно разрастается, ширится и вот уже полностью застилает собою весь горизонт. И теперь уже весь мир оставит свои суетные дела и уставится во все глаза на новый ориентир. Недавно моя знакомая ходила к гадалке, и та предложила ей посмотреть на свое будущее на блюдечке. Знакомая наотрез отказалась. И от блюдечка, и от нарисованного на нем будущего. Ей страшно стало. А вдруг там сплошная пустота? Я тоже не хочу узнавать свое будущее. Я его построю сама, как дом, укреплю, как крепость. Этакую твердыню. И примусь за дело прямо с утра. В понедельник. Первого марта. В первый день весны. Природа, в который уже раз, решила обновиться. И я вместе с ней начну новую жизнь, совсем новенькую, праздничную, а не отремонтированную или подлатанную. Люблю все новое. Лиха беда начало. И понеслось... Всю ночь мне грезились подиумы, постаменты, трибуны, «Кадиллаки», корзины с цветами и шикарные мужчины. Много-много мужчин. И все, как на подбор, шикарные – ни одного заурядного лица. Они толпились у подножия чего-то. Все с тонкими усиками, бледными лицами и в галстуках-бабочках, будто их специально подобрали один к одному и привели на показ. Я так и не уснула в эту злополучную ночь.

И вот настало первое марта. Обычный день, ничего выдающегося. Серое утро, даже солнца не видно. И весны не чувствуется. Придется жить как получится. Но душа требовала иного. И я включила ледяной душ. Начну звездную жизнь с закаливания, мне до чертиков надоели вечные простуды. Игольчатая вода обожгла кожу, и я покрылась гусиными пупырышками. Холодно, зато внутри все дрожит и вспыхивает разноцветными огнями. День начался почти с праздника. Вместо привычной каши съела яблоко. Из дома уходила налегке. Перед уходом огляделась. Все в порядке. Новая жизнь манила далекими кострами, но в привычный уют легко возвращаться даже из большого мира. На работе, увы, меня ждали документы, заурядная канцелярщина. Огромная кипа бумаг растрепанной грудой громоздилась на столе, пугая неразрешенностью людских проблем. Никакой новизны за высокой горой не предвиделось. Все шло, как обычно, как всегда, а как же с моим рывком в небо? Кажется, я подняла планку своих желаний на недосягаемую высоту.

– Тебя Соколов спрашивал, – бросила на ходу Динка, мотнув встрепанной гривкой волос.

Она, словно норовистая лошадка, прямо на ходу взбрыкивает. Вообще, у нашей Динки странные привычки. И сама она вся странная, замысловатая.

– А что ему от меня надо? – буркнула я.

Мы с Динкой перебрасываемся словами, как мячиками. Это у нас вместо утреннего приветствия.

– Не знаю, отстань, – взметнула хвостом Динка.

Свои дивные волосы она стягивает в хвост, отчего становится похожей на юную кобылку. Все давно привыкли к диковатым Динкиным фокусам, и никто уже не мыслит нашу корпоративную жизнь без нетерпеливого и быстрого топота ее копытцев. Скачет себе по редакции конек, значит, так надо. Динка озадачила меня и убежала. А я нервно поворошила рукой груду писем, раздраженно потеребила бумажки, подсознательно пытаясь избавиться от непосильного груза, и так же неосознанно придвинула ногой урну – может, все туда? Нет, попадет, за такое дело могут изрядно взгреть, за моим рабочим местом неустанно бдит неусыпный контроль, представленный двумя малоприятными особами с неярко выраженной женской внешностью. Ведь я ворошила не простые бумажки, за ними – голоса и судьбы граждан. Эти недовольные люди без устали пишут в редакцию о неполадках в стране. И пишут, и пишут, и пишут... Кучу бумаги извели, лес в стране из-за них вырубают, тайга на исходе. А я должна выискивать жемчужные зерна в куче известно чего. Но никаких драгоценных зерен в этих письмах нет. Все одно и то же. Украденные пенсионные льготы, вечные тяжбы с соседями, горючие слезы по прошлой жизни.

Я работаю стажером в редакции крупной газеты. Тираж – целых два миллиона. Газета выходит два раза в неделю. Миллионы читателей в течение недели живут в ожидании заветного номера. Наша редакция похожа на заводской цех. В огромном помещении стоит непрерывный гул, будто здесь установлены токарные станки, которые работают круглосуточно, без устали, без остановки, без перерыва на обед. Но реально никаких станков нет, вместо них в огромных залах оборудованы маленькие норочки для сотрудников. Люди, как ласточки, сидят в ряду одинаковых щелей. Наша газета работает с оглядкой на международный уровень организации труда. Это так называемый западный стиль работы. Все норки отделены одна от другой игрушечными перегородками. В каждой норке есть компьютер, телефон и урна под столом. Это все, что необходимо сотруднику газеты для плодотворного труда – так считает руководство корпорации. Динка работает в редакции курьером. Учится на вечернем платном, а днем подрабатывает на учебу. За три года работы в газете Динка знает всех – и в лицо, и по именам, и еще много чего знает, но не до конца, наполовину. Динка не в состоянии вобрать в себя целиком всю информацию. Ее внимания хватает лишь на часть. Сейчас все так живут, вполсилы, на половину, на третью часть, в общем, как получается. А Лешка Соколов – это мой бывший жених. Не так давно я отправила его «куда подальше», презрительно отвергнув предложение руки и сердца. Это «подальше» находится этажом ниже, как раз под моей урной. Гордый Соколов не перенес унижения и легко поменял место дислокации. Мы долго не виделись. Сейчас он уже забыл, что его когда-то отвергли, и частенько одиноким гвоздем торчит у окна на лестнице, чтобы вдарить кого-нибудь вопросом из-за угла. Он пристает ко всем подряд и ошарашивает народ странным вопросом: «Вы не видели Добрую?» Наш редакционный штат велик и могуч, мобилен и динамичен. И мало кто знает, что некая Дарья Добрая работает на пятом этаже на вычитке писем. Некоторые шарахаются от Соколова в сторону, как от чумы, а иные беззлобно отшучиваются, дескать, добрых давно не встречали, а вот злых – навалом. Динка едва успевает на ходу усвоить, что кому-то понадобилась Дарья Добрая, а вот зачем и для чего – ей абсолютно неинтересно. Главное для Динки – передать информацию третьему лицу, чтобы избавиться от лишнего груза. Наш Лешка Соколов – неплохой парень. Современный, продвинутый, коренной питерец. Живет в огромной квартире на набережной Мойки. Лешкины родители обитают за границей. Когда-то они уехали за кордон работать, но началась перестройка, и им пришлось застрять на чужбине по каким-то техническим причинам. Чему они очень обрадовались. И обратно уже не вернулись. Боятся, что их теперь уже за кордон не пустят. Лешка остался сиротой при живых родителях. Окончил университет, что-то писал, видимо, бездарное, Лешку нигде не опубликовали. Пришлось Соколову думать, как жить дальше. Родители присылали кое-что, но Лешке было мало. И тогда Соколов пришел в газету. Начал с верстальщика, затем сделал карьеру, то есть стал хорошим верстальщиком. На этом карьерный рост закончился. А потом Соколов влюбился. В меня, разумеется. Я только что приехала из провинциальной глубинки, временно обитала у дяди в Купчине. Меня приняли в газету, дали хороший оклад, ну и разные там премиальные. Выделили отдельную норку в газетном цеху. И на этом все радостное закончилось. Началась повседневная рутина, серые будни, тоскливые деньки. Соколов сразу выделил меня из «газетной массы», именно так он называет всех штатных сотрудников редакции. Сначала приметил, потом выделил, оценил и долго шел за мной однажды вечером, когда я тихо брела по набережной и горько плакала. В тот день мне было очень грустно. Все было хорошо, но слезы тихонько струились по моим щекам, бог знает отчего. Это грустила моя молодость. Она томила душу неясными желаниями. Я чего-то ждала и надеялась. На что-то хорошее, очень хорошее. Я грустила и думала, что жизнь сама собой сделается как надо, все придет, когда выйдет срок, а пока надо тупо работать и тупо делать карьеру, чтобы стать успешной, а тогда и без моего участия все мечты оформятся в ясную цель. Дома я оставила своих стареньких родителей. Папа и мама уже пенсионеры. Они видят во мне смысл жизни. Дочь Дарья, то есть я, для них – единственный свет в окне. Пишут мне письма почти каждый день, курьер Динка подбрасывает пачки конвертов и весело подмигивает. Значит, из дома пришла очередная весточка.

– Ой, а что это у нас с глазами? – завопил Соколов, хватая меня за воротник пальто. Честно признаюсь, я тогда здорово испугалась. Идет себе девушка, никого не трогает, плачет потихоньку, и зачем ее хватать за ворот? Я отшатнулась, выдернула шарфик из цепких пальцев Соколова и влепила ему звонкую пощечину.

– Ой, а за что же это? – еще громче завопил Соколов.

– За хамство! – отрезала я.

– А кто хамит-то, кто хамит? – заюлил Лешка, крутясь предо мной, как электрический веник.

– Вы – молодой человек! Хам какой, – прошипела я, ускоряя шаги.

Я еще не знала, что хам и наглец вскоре сделает мне предложение и я его отвергну. И не только предложение. Вместе с ним я выброшу из моей жизни этого симпатичного молодого человека. И он безропотно уйдет на четвертый этаж. И я еще не знала, что можно работать в одной организации, находиться в одном здании, но не видеться и не встречаться годами. Оказалось, запросто, я неделями не видела Соколова, начисто забывая о нем, а он изредка напоминал о себе через Динку и других балагуров и весельчаков.

В тот день на набережной я не думала о будущем. Меня томили смутные желания и неопределенные ожидания. А Соколов был просто Соколовым.

– Даша, будем знакомы, – он вновь догнал меня.

Лешка уже не трогал мой шарфик и не хватал меня за руки и другие части тела.

– Откуда вы знаете мое имя? – буркнула я, меняя гнев на милость.

– Мы с вами работаем в одной шарашке под названием «Северное сияние», – радостно сообщил Соколов, – а я – Леша Соколов. Верстальщик. От бога.

– От чего? – изумилась я.

– Не от «чего», а от кого, – строго поправил Лешка. – Верстальщик «от бога» – значит одаренный и талантливый верстальщик.

– А чего там одаряться-то? Сиди себе и верстай чужие тексты, если свои написать не можешь, – я мельком оглядела «одаренного и талантливого» нахала.

Есть на что посмотреть – симпатичный, высокий, вихрастый. Слишком юный, а мне больше нравились солидные мужчины, они привлекали меня своей силой и уверенностью.

– Вот все так думают и глубоко заблуждаются. От моей верстки напрямую зависит рейтинг газеты: как я подам текст, таким его увидит читатель. Иногда берешь в руки текст – грязный, неровный, нечистый, даже смотреть противно, а я поработаю, поправлю, выпрямлю, и такая красота получается. Залюбуешься!

Мойка игриво виляла боками, издавая резкий запах гнилой и тухлой воды. Я посмотрела вниз. По реке плыли остатки льда, пустые пластиковые бутылки, окурки, мусор, грязь, ошметки тухлых водорослей.

– Не смотрите на воду, Даша, до революции в каналы все нечистоты сливали, тогда еще хуже было, чем сейчас, и пахло покруче, – перевел разговор в другое русло хитрый Соколов.

– А я что, я ничего, – пробормотала я, теряясь от неловкости положения.

Мне совершенно не о чем было говорить с вихрастым Лешкой, у меня даже подходящих слов не находилось. Я мечтала о будущем, о красивых и богатых поклонниках, а Соколов мне мешал. Но с ним было весело. Предупредительный, смешливый, заботливый, он вдруг незаметно поправил шарфик на моей шее, чтобы меня не продуло пронизывающим ветром, нежно подхватил под руку – такой теплый, внимательный. Слезы на моих глазах высохли.

– Идемте в кафе, там тепло и ветра нет, – сказал Лешка и потащил меня в сторону Невского проспекта.

Так мы познакомились. А потом я переселилась из Купчина на набережную Мойки. Лешке было одиноко в огромной квартире, а мне слишком далеко и неудобно ездить на работу. Редакция газеты «Северное сияние» находится в самом центре города, прямо на Невском проспекте. И все у нас было хорошо, пока Соколов не вздумал жениться. Он сделал мне предложение, а я испугалась и сбежала от жениха. В Купчино больше не вернулась, сняла комнату на Петроградской стороне. После квартиры на набережной Мойки улица Ижорская на Петроградской показалась мне каким-то гетто. Коммуналка, перенаселенные комнаты, бомжи под окнами, нищие на углах. Местность изобиловала всеми прелестями оборотной стороны медали парадного Петербурга. Но вскоре я адаптировалась, привыкла, притерпелась. Лучше жить в съемной комнате, чем в квартире с нелюбимым мужем. Вот и вся баллада о моей небывшей любви. Для меня она давно закончилась, и гусляры отложили свои инструменты в сторону, они решили немного отдохнуть, собираясь исполнить новую песнь любви. А Соколову все неймется, Лешка думает, что нашу балладу можно возобновить. И Динку специально подослал с утра пораньше, чтобы мне нервы попортить. Я не на шутку разозлилась. Мой гнев волнами разошелся в воздухе, письма почувствовали неладное и посыпались со стола, низвергаясь бурным водопадом. На шум из-за перегородки выглянула Соня. Это моя подруга. Самая любимая. И заодно наша корреспондентка. Она пишет о странностях любви, собирает по миру разные любовные истории, затем половину придумывает от себя и выдает готовую продукцию в номер. Рейтинг у Соньки высокий. Она держит твердое третье место в каждом номере. Наш народ, видимо, здорово соскучился по любви. Впрочем, я не права. Скорее всего, народу нравятся странности, а сама любовь ему по барабану.

– Что у тебя опять стряслось? – спросила Соня.

Подруга пытается изобразить заботу и нежность, а у самой вид отстраненный. Соня не умеет дружить. Она может только работать. У нее все задействовано в производственный процесс. Слово скажешь – через день увидишь сказанное в Сонькиной статье. Она прямо на лету ловит удачу, подметки на ходу рвет.

– Ничего, все в порядке, – сказала я, возя рукой по полу, пытаясь изловить юркие конверты.

Но письма скользили сквозь пальцы, не даваясь в руки.

– Тебе помочь, Даш? – спросила Соня.

Подруга пребывала уже в другом мире. Она смотрела на меня, а видела очередных влюбленных, познакомившихся где-нибудь на зоне. Сонька умудряется отыскать семейную пару даже на Северном полюсе. Обычные люди нашу звезду не интересуют. Только экзотическая любовь, экстремальная и экстравагантная, может привлечь высокое внимание рейтинговой звезды под номером «три». Два первых номера держат другие, более опытные корреспонденты, с большим боевым стажем. Они пишут о преемниках и наследниках, олигархах и нефтяном бизнесе, валютных операциях и прочей лабуде. Но народ читает всю эту «ботву», а любовь традиционно занимает в номере всего лишь третье место. Сонька все равно ужасно гордится своим заслуженным порядковым номером, она гарцует с ним, как лошадь на ипподроме, искренне полагая, что пришла к финишу первой, но кто-то по ошибке поменял цифры местами.

Пока я ползала по полу, собирая скользкие неуловимые конверты, моя злость вдруг прошла. Я простила подруге все ее слабости, застыв на миг под столом в неудобной позе. А жизнь бежала впереди меня. Соня уже стрекотала наманикюренными пальчиками по клавиатуре компа, Динка жеребенком носилась между рядами перегородок, а в центре зала маячила фигура главного редактора. Солидный такой мужчина, красивый, импозантный. Мне показалось, что он посмотрел в мою сторону. И я еще ниже сползла под стол. Там завалялся какой-то конверт. Он торчал острым углом из урны. Я не заметила, как он туда спикировал. Я залезла рукой в урну, и вдруг почувствовала какое-то брожение в воздухе. Будто виртуальные дрожжи кто-то подбросил в воздух, как бомбу, и атмосфера в редакционном зале в один миг сквасилась, перекисла и забродила, как плохое тесто. Даже Сонька перестала клацать. А она всегда стучит по клавишам, даже когда жует. В зубах бутерброд, в одной руке чашка с кофе, а второй нещадно клацает, сочиняя очередную душераздирающую драму с обязательным хеппи-эндом. Соня перегнулась через перегородку, и я встретилась с ней взглядом. Глаза у звезды были с сумасшедшинкой.

– Что-то не так? – спросила я, изнывая от томления духа.

Вечно кто-нибудь норовит вмешаться в сложный процесс духовного поиска. И неважно, что ты ищешь в настоящий момент – затерявшийся конверт или точку опоры под ногами.

– Вставай, вставай, а то сейчас ляжешь, – прошипела Соня, округлив глаза до размеров монеты десятирублевого достоинства, выпущенной к юбилею основания газовой промышленности.

И я вылезла наконец из-под стола. А злополучный конверт остался в урне. Он зацепился острым краем за тонкую щель и прилип к ней, кажется, навсегда. Ну и пусть. Потом вытащу. Мне нужно было разобраться с отравленной атмосферой. Я села на стул и вновь поползла вниз. На этот раз от дикого ужаса. У моей перегородки стояли главные отравители редакционного спокойствия – руководители отдела во главе с главным редактором. Всего трое взрослых людей, их было не так уж и много, но мне показалось, что передо мной в ряд выстроилось ровно триста тридцать начальников. Целый эскадрон. Слишком много руководства – губительно вредно для молодого организма. Лариса Петровна и Марина Егоровна не в счет. Они полагают: их долг прохаживаться вдоль перегородок, идущих плотной грядой в центре зала. Эти ужасные женщины пристально следят за сотрудниками, чтобы все трудились, как рабы, не разгибая спин и не поднимая голов, будто у нас не газета, а кофейная плантация. А вот главный редко заглядывает к простым смертным. У него и своих, великих, дел предостаточно. Ему не до плебса. Марина Егоровна бережно подхватила мое тщедушное тело, изможденное диетой, и усадила на стул. А Лариса Петровна гневно поджала губы – налицо непорядок во вверенных женскому генералитету войсках. И лишь один главный остался бесстрастен и вальяжен. Не зря я обожаю солидных мужчин.

– Даша, возьми свои письма и пойдем с нами. Есть разговор, – сказала Марина Егоровна. Она произнесла «свои письма», будто я пишу их себе сама, ставлю подпись, отправляю заказной почтой и затем читаю ради собственного удовольствия. За определенный оклад. Вообще-то, лучше не обращать внимания на тон руководства в лице женского пола, в нем можно отыскать слишком много неприятных оттенков и нюансов. Тем временем прокисшее виртуальное амбре в атмосфере чрезмерно сгустилось. Я собрала письма со стола и понуро поплелась за троицей в штатском. Перед глазами замелькали пестрые картинки неизвестной этиологии. Почему-то представлялись коротко стриженные женщины в эсэсовской форме, с хлыстами и плетками в руках и погонами на плечах. Странную процессию возглавлял серьезный мужчина с бесстрастными серыми глазами. Он шел впереди, а мы тащились за ним. Эсэсовские ужасы в моей голове постепенно сменились вполне мирными и невинными буколическими видениями. Генеральный был похож на огромную овчарку, а мы втроем – на небольшое стадо овец. Однажды вечером у меня случился один печальный эпизод. Это было давно, полгода назад. Я тогда задержалась на работе допоздна, спокойно сидела в своей норке, читала письма и пыталась понять, чего же не хватает нашим гражданам для полноценной жизни и счастья. Бессмысленное занятие и бездарное времяпровождение – смысл прочитанного ускользал от меня, я ничего не понимала, сидела и тупо смотрела в слепой монитор вывернутыми глазами. Мое затворническое уединение нарушила вездесущая Марина Егоровна, она неожиданно нависла над моим гнездом и, схватив меня за руку, потащила в приемную. Все эти действия она проделала молча, без звука. Дверь в кабинет генерального была полуоткрыта. Главный громко смеялся. Он обернулся на стук прикрываемой двери, подошел ко мне и протянул руку: «Олег». Радушный, доброжелательный, лучезарный. У него еще искрились глаза от смеха. Я смутилась и покраснела.

– Добрая, – сказала я.

– Понятно, что не злая, – еще громче рассмеялся Олег Александрович.

Звонкий смех разлетался во все стороны – такой же лучезарный и яркий, как и его обладатель.

– Добрая, – повторила я сквозь накипавшие слезы.

– Добрая-добрая, я ведь не спорю, только не плачьте, смотрите, – сказал главный.

– Да Добрая же! – крикнула я и опустила голову.

Пока моя голова клонилась книзу, я успела заметить, что главный вник в суть проблемы. Он понял, что Добрая – это моя фамилия. Он погасил усмешку, а искры в его глазах сами потухли. Позже я пыталась разобрать на части этот странный случай. Почему он назвал свое имя без отчества? А почему я назвала свою фамилию без имени? Со мной все было ясно, наверное, я изо всех сил старалась показать генеральному собственную профессиональную непригодность. Ведь меня вызывали для того, чтобы отправить в командировку в Уренгой. Газета в то время искала свежие мысли, а в приемной капризничала малолетняя наивная дурочка. В результате вместо меня поехала несносная Сонька, а я осталась сидеть у разбитого корыта, копаясь в словесной шелухе, извлекаемой из эпистолярного творчества читателей газеты. В данную минуту я шла за великими, и под моими ногами горела земля. Внешне она оставалась прежней: ковролиновый пол, мягкий, уютный, чистый – ни пылинки.

В офисе работают уборщики с американским пылесосом. Он втягивает в себя самые микроскопические частицы вместе с микробами. Он бы и людей в себя втянул, но его размеры не позволяют ему быть шире обстоятельств. Благодаря усилиям чудодейственного аппарата в офисах редакции царствует экологически чистая аура, отчего любое поползновение на права личности со стороны начальства консервируется и зависает в воздухе неопознанным летающим объектом.

В данный момент мои ноги дымились от внутреннего обалдения. С обуглившимися пятками я вошла следом за Мариной Егоровной. Процессия слегка растянулась, впереди шел Олег Александрович, за ним Лариса Петровна, сзади Марина Егоровна и я, замыкающая, горящая, как факел, но темно-синим пламенем. Зато воображаемая картинка в моем сознании слегка изменилась. Овчарка трансформировалась в палача-инквизитора, а послушные овцы в средневековых ведьм. Весьма живописная группа. В приемной процессия разделилась. Лариса Петровна молча удалилась в свой кабинет. Олег Александрович зашел к себе, оставив открытой дверь, а мы с Мариной Егоровной стушевались, не зная, в какую сторону податься. Олег Александрович призывно взмахнул рукой, и мы поплыли за ним горящей струей. Точнее, горела одна я, а Марина Егоровна тащила за собой огненный хвост.

– Даша, вы получили письмо из Иванова? – спросила Марина Егоровна.

Я растерянно поморгала глазами, не зная, что сказать. У меня не было ответа на глупый вопрос. В это время дверь открылась, и вошла Лариса Петровна. Ситуация в моем воображении мгновенно изменилась. С предыдущего этюда медленно слезала краска, будто чья-то невидимая рука смывала ненужное видение. Средневековое испытание трансформировалось в судебное разбирательство времен господства НКВД. Палач-инквизитор преобразился в прокурора, он был главным в тройке грозных судей. Мои глаза покорно встали на прежнее место и застыли.

– Даша, у вас есть письмо из Иванова? – спросил Олег Александрович.

И мои глаза вновь завращались с бешеной скоростью. Не помню. Их много, а я одна. От этих писем в моей голове образовались черные дыры. Они вбирают в себя всю информацию – я абсолютно не помню, чтобы в моей корзине лежало письмо из Иванова. Может, наврать что-нибудь, сказать им, что письмо лежит на почте, его до сих пор не принесли ленивые почтальоны. И вдруг вспомнились мамины наказы: «Никогда не начинай работу с обмана, лучше скажи правду, люди всегда поймут». Я набрала воздуха в легкие, собралась с духом и выпалила: «Не помню!»

– Что!!! – хором воскликнула троица.

Контральто, еще раз контральто и баритон. Приятный баритон, между прочим. Такой проникновенный мужской голос, за самую душу берет. Обожаю солидных мужчин, обожаю! У них приятный тембр голоса и обалденные баритоны, от этих эротических звуков можно легко умереть, даже стоя.

– Не помню, – горестно вздыхая, призналась я, – там столько писем из разных городов и деревень. Сейчас посмотрю. Можно?

Мне разрешили, и я бросилась разбирать принесенные письма, но ползучие конверты не поддавались элементарному подсчету. Я запуталась, начала все заново. «Особая тройка» с вожделением наблюдала за процессом, наслаждаясь невиданным зрелищем. Неопытная девчонка немного заблудилась в бумажном море. Строгие судьи терпеливо ждали. И напрасно. Ивановского письма в пачке не было.

– Даша, ведь вам доверили ответственную работу, – с укором произнесла Марина Егоровна.

Она уже очнулась от обморока, ей по штату положено первой начинать разборки с подчиненными. Далее следует очередь Ларисы Петровны, после нее в неприятный диалог вступает Олег Александрович. Сказано – тройка, целый трибунал, а не начальство.

– Знаю-ю, – прошептала я, стискивая в руках надорванные конверты.

Лишь бы не рассыпались, только этого мне не хватало. Билл Гейтс давным-давно изобрел мудрую систему, весь цивилизованный мир переписывается посредством электронной почты. А я разбираю немыслимые каракули, бисерные почерки, витиеватую вязь и прочие виды и способы каллиграфического искусства. Двадцать первый век бурно стремится вперед, в безвременье, лихорадочно отсчитывая дни, недели, месяцы и годы. Доколе же мне мучиться с доморощенными грамотеями? Мне хотелось выпрямиться, расправить плечи и крикнуть изо всех сил: «Доколе?» Но меня опередили, не дали вырваться вперед.

– Даша, вам письма курьер приносит? – прозвучал баритон Олега Александровича.

– Да, Динка, с хвостом, – пробормотала я, прижимая к животу пачку писем и пытаясь вжаться вместе с ними в пол, чтобы больше не мучиться на плахе.

– А вы в журнале расписываетесь? – присоединилась к общему хору обвинителей Лариса Петровна.

– Где, в каком журнале? Нет, не расписываюсь, – сказала я, похолодев от ужаса.

И Динку привязала к ситуации, прямо за конский хвост. А у нее сессия на носу. Если она не сдаст зачеты, ее отчислят. «Академку» Динка уже проходила. Она уже седьмой год учится, никак окончить не может какое-то несчастное учебное заведение без названия. Вряд ли Динка способна запомнить его полное название.

– В редакции есть разносная книга, – ласково обратилась ко мне Марина Егоровна. Таким любезным тоном только с тяжелобольными и сумасшедшими разговаривают, – вся почта регистрируется в журнале. А курьер не имеет права отдавать вам почту без регистрации.

Незаметно появился еще один крайний. Бедная Динка заочно горела фиолетовым пламенем. Я – синим, а она – фиолетовым, ведь не могут две полноценные и красивые девушки гореть одинаковым цветом. Ни виртуально, ни явно.

– Но у меня вся почта обычная, она же идет без регистрации, – слабо пискнула я.

Я точно не знала, что должен делать курьер и какие входящие документы подлежат регистрации, но мне нужно было защитить честь нашего газетного мундира. Олег Александрович нежно и мягко улыбнулся. А у меня мигом выпрямилась спина. Я встала в стойку, как гончая, своим внешним видом подтверждая избитый постулат, что все мы когда-то вышли из животного мира.

– Все письма, как входящие, так и исходящие, регистрируются в курьерском отделе, – сказал Олег Александрович, – мы проверили журналы и выяснили, что у вас в работе должно находиться письмо из Иванова.

Далось им это Иваново, что они там собрались делать, с кем хотят переписываться? Может, взять и крикнуть что есть мочи: «Далось вам это Иваново!» – и гордо удалиться с мучительной Голгофы прямиком на гору Фавор. Нет, нельзя кричать, эти не поймут. Это же «особая тройка», карающая мечом и дланью любого, осмелившегося нарушить законы корпорации. Я срочно заткнулась. Мне сразу стало легче. И дышать, и существовать. Ведь в царственном кабинете я не жила, здесь тоскливо тянулись роковые минуты моей производственной деятельности. Эти минуты можно внести в графу – издержки профессии. Кстати, эти издержки неплохо оплачиваются. Можно потерпеть. Немного. Совсем чуть-чуть осталось.

– А что там? – сказала я, заглядывая в стальные глаза Олега Зимина.

И фамилия у него зимняя, и глаза холодные, и сам он несколько отстраненно держится с окружающими, как бы абстрагируясь от реальной действительности, но на дне стального озера скрывается легкая усмешка, добрая, теплая. Она на самой глубинной глубине прячется, но я ее вижу и чувствую, ощущаю. Мне тепло с ней, ладно и складно, как будто я в детство окунулась на минутку.

– А что там? – повторил он за мной.

Получилось смешно, будто мы дразнились, как в детстве, играя в повторялки.

– В письме? – сказала я, заглядывая ему в глаза.

Мне хотелось проникнуть на дно, в глубину, туда, где полыхал огонь, серый, жесткий, плавкий. Такой огонь плавит тугие металлы, превращая золото в жидкую струйку солнечной жидкости. Ковшик наклонится, струйка нечаянно прольется и уйдет глубоко в землю, заляжет там и проспит в тепле еще несколько тысячелетий. На дне души Зимина было интересно. Там горели огни, полыхали костры, а снаружи громоздились ледяные глыбы. Я погрузилась еще глубже. Отодвинула рукой льдину и шагнула в доменную печь чужого внутреннего мира. Олег Александрович вздрогнул. Чувствительный мужчина, однако.

– Это письмо написал наш внештатный корреспондент из Иванова, – услужливо подсказала Марина Егоровна.

Ей положено оказывать услуги руководству. У Егоровны большой функциональный разброс обязанностей.

– В письме важная информация, – сухо бросила Лариса Петровна, – мы хотели направить тебя в командировку, Даша, чтобы ты самостоятельно разобралась в ситуации. Хватит уже в стажерах сидеть, пора начинать писать.

Она мне то тыкает, то выкает – непонятная какая-то женщина.

– А что это за информация? – сказала я, выбираясь из сухого жара огненной души Зимина. Там очень жарко, можно обжечься и крылышки опалить. Слишком горячо. Я с трудом переключилась на реальные темы. Кажется, меня переводили в другой разряд. Начальство пыталось вытащить на поверхность зависшего работника. Из неловкого стажера хотели скроить мастера плаща и пера, а получилась неувязка, какое-то дурацкое письмо вдруг потерялось.

– Мы не знаем, в чем дело, корреспондент хочет сохранить свою анонимность, но он прислал уже второе письмо на имя Олега Александровича, требует от нас принятия незамедлительных мер. А какие меры мы можем принять, если у нас нет первого сигнала, информативного?

– Я вспомнила, – сказала я, с трудом уводя взгляд в сторону от зиминских глаз, – вспомнила, что есть еще одно письмо, но оно валяется в урне.

– Где?!! – хором выдала троица.

Над женскими контральто главенствовал солидный баритон, приятный и чарующий до умопомрачения. До глубокого обморока.

– Письмо лежит в урне, оно туда нечаянно упало, можно, я пойду, достану, а? – сказала я, боясь встретиться взглядом с Зиминым.

Там было опасно и страшно. Можно упасть в полыхающую бездну легким мотыльком и так же легко сгореть, не оставив следа на земле.

– О-о, господи! – жеманно простонала Лариса Петровна.

Мало того что Лариса Петровна происхождением из непонятных женщин, так она еще и жантильная ко всему прочему! Явно двуличничает, ведь начальница не верит в бога. И в черта не верит. У нее в душе кромешный ад, без просвета и форточки. А имя божеское Лариса Петровна произносит по привычке, жеманясь и лицемеря, как истинная фарисейка.

– Я бегом, туда и обратно, – выпалила я, готовясь к прыжку типа па-де-грас.

Придется взять дистанцию за два лестничных пролета.

– Беги-беги, Даша, – сказала Марина Егоровна.

Видимо, она посылала меня куда подальше. Остальные промолчали. Они присоединились к первой по отсылке. Я помчалась в свою норку. Рванула урну, вытащила конверт из щели. Прочитала адрес. Город Ухтомск. Какая приятная неожиданность. В далеком и невинном Ухтомске тоже читают нашу газету, что означает: не только ивановские граждане с нетерпением ожидают выхода очередного номера «Северного сияния». Я едва не завыла от отчаяния. Соня старательно клацала по клавиатуре, сделав вид, что ее не касаются внутриведомственные катаклизмы. Правильная девушка Соня, она далеко пойдет. А мне пришлось возвратиться на место публичной казни с повинной головой. Меня там ждали, надеялись и верили, внимательно разглядывали, будто впервые увидели. Смотрели как на икону. И вмиг поняли, что зря старались, и стыдливо потупили взоры. Воцарилось молчание.

– Письмо из Ухтомска, – выдохнула я.

Начальство тоже вздохнуло, так же молча. Видимо, они не знали, как со мной поступить – придушить сразу или немного помучить сначала. Первой опомнилась Марина Егоровна.

– Даша, возвращайся на рабочее место, – сказала она.

По тону начальницы можно было определить, что она отсылает меня не на рабочее место, а куда-то очень далеко, так далеко, где я еще ни разу не бывала. Я тихо и нежно прикрыла за собой дверь. Секретарша Зимина мельком оглядела меня. И равнодушно отвернулась, видимо, Дарья Добрая не впечатлила манерную девушку своим видом. А у меня отличные внешние данные, гораздо лучше, чем у разных фотомоделей. Ноги длинные, талия 59. «90—59—89» – это мои параметры. Разумеется, параметры я слегка преувеличила. 85—59—84. Это мои размеры в продольном измерении, но почему-то я не произвожу впечатления на окружающих. Робкая провинциальная девочка, без году неделя в редакции, на личном счету уже второй прокол за двенадцать месяцев. Это слишком много для стажера. А начинающий газетчик не имеет права на ошибку. Даже на одну. Я и без секретарши это знаю.

Наша Динка нашлась на лестнице. Она неслась на всех парах куда-то ввысь, наверное, летела на вкусный запах, доносившийся из редакционного кафе. Я навалилась на нее своим тщедушным модельным телом, всеми силами прижимая ее к стене.

– Дин, а где твоя разносная книга? – прошипела я, изображая из себя воинственную Никиту, но вместо ствола пистолета мне пришлось прижать к Динкиной груди указательный палец.

Динка здорово испугалась. Она осторожно отвела мой палец от своей хилой груди. Курьерша уже три месяца сидит на строго секретной диете. У нее тридцать восьмой размер, по российским меркам – сорок четвертый. Но даже этот размер Динке явно великоват. И она чрезвычайно гордится этим обстоятельством.

– Потеряла, – шепотом сообщила Динка.

– Теперь нам с тобой пришел лисец! – трагическим тоном изрекла я, отпуская на свободу костлявое Динкино тело и опускаясь на ступени.

Для борьбы за место под солнцем в редакции «Северного сияния» у меня не осталось сил. Они покинули меня в самом начале трудового дня. А ведь совсем недавно так хотела побарахтаться в водовороте событий. А когда мое время пришло – силы иссякли.

– А что такое – «лисец»? – сказала Динка, присаживаясь рядом со мной.

– Это такой маленький лис, не достигший совершеннолетия, лиса мужского рода, еще подросток, а в бездыханном виде он украшает плечи роскошных женщин наподобие Ларисы Петровны. Для нас с тобой этот лисец – враг номер один. Он проглотит тебя и меня и даже не подавится, – сказала я с показным терпением и покорностью.

– А что случилось? – спросила Динка, ощупывая свои плечи.

Она любое высказывание принимает за чистую монету. Лисец будто бы уже прилег к ней на шейку. Вот она и трогает свои выпирающие косточки.

– Письмо потерялось. Очень важное. Из города Иваново. Месяц назад его написал о-о-очень тайный информатор. Теперь он шлет напоминания о том, что газета должна выполнять свои обязательства. А вся тайная информация находится в первом письме, утерянном. Оно могло пропасть только у меня. И еще у тебя, Динка. Других виноватых нет. Все правы, все молодцы. Никто не прокололся. А скоро праздники. Женские. Всем теткам подарки будут раздавать. А нам с тобой ничего не дадут, – захныкала я, сначала в шутку, в качестве прикола, а потом вдруг всерьез разревелась.

Мне почему-то вновь захотелось окунуться в огненную лаву суровой зиминской души. Я совершенно случайно нашла укромную лазейку для доступа в мужское святилище. И чтобы поселиться в нем навсегда, мне нужно было внимательно приглядеться к его глазам и, улучив момент, незаметно проникнуть внутрь и найти там потайной уголок. И этот тайник отныне будет принадлежать только мне.

– Нужны тебе эти ужасные гвоздики! – рявкнула Динка. – И шампунь от перхоти. Наши мужики купят какую-нибудь гадость, общую для всех женщин, потом целый год вспоминают, словно великий подвиг совершили. Прекрати реветь, Дашка. Это дурацкое письмо обязательно найдется. Хорошо, что ты меня предупредила, пойду лучше журнал поищу, наверное, он у Соколова завалялся.

– А что этот журнал у Соколова делает? – вытаращилась я на Динку.

– А я к нему иногда захожу, чаю там попить, посплетничать, – смутилась незадачливая курьерша.

Она лихо затянула хвост – под самую макушку. Девушка всерьез разволновалась. Своих женихов нет, так она по чужим пошла, брошенных подбирает.

– Так ты его на крючок берешь? – изумилась я.

Конский хвост горделиво взметнулся под самый потолок, Динка с гневом отвергла мои мерзкие подозрения.

– Кто? Я?! Да это он меня каждое утро подстерегает у входа. Тоже мне, контролер нашелся, – шумно фыркнула Динка.

Поговорив с Динкой всего одну минуту, можно было удостовериться в том непреложном факте, что редакционным курьером может работать только настоящая лошадь. Динка умеет брыкаться, фыркать и зло махать хвостом. Научилась за три года. Теперь пробегает в курьерах до глубокой старости.

– И он что, повелся? – поинтересовалась я ворчливым тоном.

Во мне вдруг ревность взыграла, ведь я была уверена, что Соколов всю жизнь меня одну будет любить. А он за Динку взялся, приваживает ее, чаем угощает. Раньше он был лучше, а вредных привычек у него было меньше, особенно такого рода.

– Еще как повелся, – хвастливо заявила соперница и умчалась отбивать моего бывшего жениха под видом поиска утраченного журнала.

А мне стало грустно, так грустно, что сердце защемило. Последнего жениха Динка отняла. Теперь у меня никакого нет. И Зимина мне не видать как собственных ушей. Я потрогала пылающее ухо. Горит. Даже руки жжет. Было обидно, больно, грустно. Я сидела на ступеньке, уткнувшись лицом в колени, и тихо плакала. Незаметно наплакала море слез. Брюки на коленях намокли. И моя карьера бездарно закончилась, едва начавшись. И любви на свете нет. Не поднимаясь в офис, я тихо поплелась домой. Тут уж не до звездной жизни, как бы на работе удержаться. Мне уже казалось, что моя звезда окончательно закатилась. Не зажигая света, я покорно уснула, повинуясь биологическому ритму, и сны не тревожили меня. Утром я почувствовала волнение, вдруг сегодня увижу Зимина? Не вдруг, а обязательно увижу, ведь перед увольнением каждого сотрудника приводят на собеседование к генеральному, вот и побеседуем. Зимин со всеми расстается мирно и полюбовно – Олег Александрович не хочет наживать себе потенциальных врагов в лице бывших сотрудников. А работа для меня найдется. Без нее не останусь. В жизни всякое бывает. Цепь случайностей может затянуть в свою петлю любого. Только вот надо уметь выкрутиться. Нельзя быть слабым и безвольным. Я повертелась перед зеркалом, мне очень понравилось мое отражение. Симпатичное такое, милое, улыбчивое, глаза полны надежды, блестят, ликуют. В них нет никаких сомнений в собственной правоте. Я помахала отражению рукой.

На работу я шла как на праздник. Ничего страшного не случилось. У меня все получится, пусть в другом месте, в другое время и в другом качестве. Цепь случайностей нужно разобрать на звенья и рассыпать по обочинам. Пусть они поживут в разрозненном виде. Люди найдут такое звено, подумают, что это подкова. И злополучная цепь принесет кому-нибудь маленький кусочек счастья.

Человек предполагает, а судьба располагает, все произошло иначе, чем я думала. Дальнейшие события развивались вопреки моим желаниям. По дороге в кадры мне встретился некто из недалекого прошлого. На лестнице стоял Лешка Соколов, вымытый до блеска, без привычной щетины, с ухмылкой в правом уголке рта, видимо, бывший жених тщательно готовился к нашей встрече. Обычно Соколов бреется раз в три дня. Мечтает нацепить на себя лавры бывалого мачо, они с него сползают, а он все вешает. И так до бесконечности. Я даже обрадовалась Лешке.

– Давно не виделись, – бросила я, обходя его внушительную фигуру.

Недаром говорят – с глаз долой, из сердца вон. Ничего во мне не екнуло, не дрогнуло, не кольнуло. Приятно было увидеть знакомое лицо, но никаких эмоций во мне оно не вызвало.

– Даша, ну зайди ко мне, пожалуйста, – просительно воззвал Соколов.

Но мое бездушное сердце не откликнулось на призыв. Оно трепетало от другого предчувствия. Сейчас я увижусь с Зиминым. Мои эмоции были сильнее меня, они стремились только к нему одному.

– Мне некогда, – буркнула я, оттирая хилым плечом мужественный локоть бывшего жениха.

А соколовский локоть торчал передо мной каменной преградой, не пройти, не обойти. Этакий надежный и крепкий выступ, как скала.

– И куда же ты так торопишься? – не преминул полюбопытствовать Соколов.

– Увольняться, – прошептала я, искоса оглядывая территорию, будто выдавала сообщнику по заговору тайную весть.

Или гадкую сплетню про Соньку.

– Подожди увольняться, – захихикал Лешка, – у меня есть для тебя подарок.

– Какой? Хризантемы, шампунь для перхоти, прокладки «танга»? – ядовитым голосом осведомилась я.

– Какие там прокладки, при чем здесь шампунь, я нашел твое письмо из Иванова, его Динка «посеяла», она бросила конверт в бумаги на уничтожение. По ошибке, случайно, наверное. Я разбирал мешок с хламом и нашел, – сказал Соколов и вдруг пошатнулся, не устояв перед натиском пылких девичьих чувств.

Я бросилась ему на шею, поцеловала в губы, в щеку, сначала в левую, потом в правую, правда, в правую после некоторых раздумий. Лешка расчувствовался и бережно придержал мое хлипкое тело.

– Совсем похудела, Добрая, придется тебя откармливать, – сказал Соколов тоном собственника, будто он собирался откормить на дому годовалого поросенка.

А я быстренько выскользнула из его рук.

– Но-но, Соколов, ты не заблуждайся, это у меня тривиальный всплеск дамских эмоций, не путай домашнее питание с весенним авитаминозом, – сказала я, досадуя на непростительно бурное проявление собственных эмоций.

Со мной иногда такое случается – сначала сделаю, потом подумаю. Действие-мысль-действие. Далее следует полное бездействие, то есть наступает апатия из-за совершенной глупости. Недаром мужчины планеты пребывают в уверенности, что природа наградила женщин куриными мозгами. Я представила себя глупой хохлаткой, а Соколова – мудрым петухом. Из нас вышла бы отличная парочка. Кстати, Соколов заметно приуныл, он пристально смотрел на свои руки, словно пытался навсегда запомнить недавние ощущения. Наверное, ему хотелось, чтобы я вновь залегла в его объятия.

– Так и где это проклятое письмо? – прокурорским тоном вопросила я.

– Там, – мотнул головой Соколов.

Упрямый осел, письмо не хочет отдавать. Придется осчастливить своим появлением каморку одинокого верстальщика, иначе заветного письма мне не увидеть во веки веков. И тогда Зимина мне не достанется. Ни капельки. А так хочется!

– Ну хорошо, идем твой чай пить, только учти, Соколов, два моих условия. Первое – руки не распускать, и второе – разные яды и колдовское снадобье в чай не сыпать, все остальное можешь выкладывать на стол, – громко начитывала я, едва поспевая за длинноногим Соколовым.

А Лешка спешил увлечь меня в свою берлогу. Ему, наверное, хорошо в этой ямке, вырытой по его собственному разумению, в ней тепло и сытно. В общем, тепло, светло и мухи не кусают. На столе уютно гудит компьютер, в углу с комфортом пристроился столик для чайных церемоний, заставленный изящными чайниками и изысканными калебасами, разнообразными японскими и китайскими чашками. В отдельном шкафчике прячутся печенья и сыры, конфеты и мармелады. Все предметы имеют бодрый и одушевленный вид, будто они живут вместе с Соколовым одной семьей. Лешкина жизнь благополучно течет под ровный гул компьютера и прерывистое пыхтение чайника. Он не одинок. У него есть многочисленная родня, которая никогда не оставляет его в покое. Однажды вечером я не выдержала пытки и ушла от Соколова. Навсегда ушла, чтобы больше не возвращаться. Стабильность в его жизни давно превратилась в рутину: серую, монотонную, скучную. А рутина превратилась в пытку. Не для него – для меня. А Лешка Соколов ровным счетом ничего не понял. Приезжая лимитчица отвергла коренного питерца с пятикомнатной квартирой. Да где это видано!

Я помню этот последний вечер. Мы решили отпраздновать наш маленький юбилей – одну короткую дату нашего знакомства. Лешка суетился на кухне, что-то готовил, жарил мясо, меленько кромсал зелень, сочинял диковинные соусы. А я выбирала вино. Красное, белое, сухое, сладкое? В конце концов, устав ломать голову, я выставила все бутылки на стол. Было красиво и уютно. Лешка почти ничего не ел, он пристально смотрел на меня и загадочно молчал. Я отставила тарелку, не в силах вынести поглощающий мужской взгляд. Соколов будто ждал этого жеста, он резко встал, подошел ко мне и поднял на руки.

– Дашка, всю жизнь тебя на руках носить буду! – торжественно провозгласил он, крепко прижимая к груди мое анорексичное, но гибкое и стройное тело.

Я поболтала ногами в воздухе. Приятно, когда тебя держат на ручках, как маленькую.

– Лешка, отпусти! – потребовала я, мне уже надоело висеть между небом и землей. Состояние невесомости возбуждает организм, не скрою, но лишь на некоторое время. Соколов не отпустил. Вопреки моему желанию он отнес меня в спальню. Привычный полумрак, слабое освещение, огромная кровать, присутствие влюбленного мужчины, и, наконец, мое ледяное сердце растаяло, а голова закружилась. Лешка мне всегда нравился. Я полюбила его с первого взгляда. Он был молодой, неженатый и обеспеченный. Тогда я еще не задумывалась о том, что нас ждет впереди. По гороскопу друидов я прохожу под знаком портулака. Это именно тот знак, который замышляет развод в минуту знакомства с парнем. То есть еще ничего не ясно, кто за кем бегать станет, а портулак уже всерьез подумывает о предстоящем разводе и разделе имущества. Именно отсюда пошли брачные договоры. Портулаки их придумали. А вообще – это представитель растительного мира. Вредная разновидность, как выяснилось, их придумали позже. Мне нравился Соколов. Я его любила. Но я боялась жизни. И до жути боялась будущего.

Лешка осторожно положил меня на кровать. И лег рядом. Наши дыхания смешались. Мы лежали тихо, не шевелясь, будто боялись чего-то. Я знала, почему Соколов не прикасается ко мне, знала. Он боялся вспугнуть нарождающееся чувство как в себе, так и во мне. И вдруг он положил свою руку на мою грудь, а мою руку прижал своей. Мы ощутили бешеный стук сердец. Эти два агрегата шумно колотились, скакали, будто пытались выпрыгнуть из своих тесных вместилищ. Наконец, Лешка очнулся, осторожно нагнулся надо мной и тихо поцеловал в нос, губы, лоб. Он целовал меня, как хрупкую драгоценность, как святыню. Соколов боялся самого себя. А потом все закружилось, понеслось, завертелось. Мы раздевались с бешеной скоростью, пытаясь помочь друг другу, потом боролись со своей одеждой, руки сплетались, путались вместе с одеждой, в конце концов, предметы и вещи разлетелись по углам и в разные стороны, а мы приникли друг к другу. Я никогда не думала, что обычное раздевание может стать самым романтическим приключением из всех пережитых. Лешка целовал мое тело, а я изгибалась под его поцелуями. Нет, я не воображала сцену со звездой. Это чересчур пошло. В тот благословенный миг Лешка стал для меня самым желанным мужчиной на свете. Наши тела извивались, словно нас бросили на раскаленную сковородку. И когда пекло достигло максимальных высот температуры, Соколов овладел мной. Это произошло незаметно, само собой, будто клеточки и частички наших тел соединились на короткое мгновение. Я ощутила себя в сказочном раю, где все гармонично и ясно, там нет облаков и туч и совсем нет места грязи и обыденности. Ощущение продлилось недолго, но оно осталось в нас навеки. Мы соединились, будто кто-то сверху обручил нас невидимым венцом. Мы были счастливы. До утра.

А днем я увидела Олега Зимина в первый раз. Это произошло в тот самый день, когда я настаивала на том, что являюсь исключительно доброй особой. И тем же вечером ушла от Соколова, твердо пообещав себе, что не вернусь к нему никогда.

Я едко усмехнулась: как легко погрузиться в смешные и дурацкие воспоминания, лишь бы не думать о главном. Ведь до сих пор не сделала ни одной попытки предположить, какого рода информация может находиться в этом злополучном письме. Может быть, его написал какой-нибудь шизофреник, психически больной, или больная, свихнувшиеся от житейских невзгод, да мало ли кто может обратиться в редакцию газеты с двухмиллионным тиражом, чтобы вылить ушат грязи на окружающую действительность. И вполне здоровый человек способен выкинуть такое коленце. Вдруг нечаянно заклинило голову, перекосило мысли – бац, и письмо готово. Читайте, Дарья Добрая, на доброе здоровье, набирайтесь ума-разума.

... – Хорошо у тебя, – невольно вырвалось у меня, когда я очутилась в мастерской Соколова. Лешка гордо именует свою комфортабельную нору «мастерской». Он же непревзойденный мастер верстки, профессионал высокого класса – по его личному определению. Мнение других на этот счет Лешку мало интересует.

– Стараюсь, – неопределенно отозвался Соколов.

Я ничего не поняла. Для кого это он старается, для меня, что ли?

– Давай письмо! – потребовала я, приступая к главной части нашей экзотической встречи.

– Даша, может, поговорим сначала о нас с тобой, – взмолился Лешка.

И мне пришла в голову вполне здравая мысль. Может, повторить на Лешке мой небывалый эксперимент? Ведь вчера мне удалось побывать на дне чужой мужской души. Вдруг и сейчас что-нибудь выйдет? Я скосила глаза вбок, а сама всмотрелась в Лешкины глаза, нашла в них укромный уголок и проникла вглубь. Внутри у Соколова было холодно и мрачно. Я сразу озябла. И мне вдруг стал понятен этот надутый мачо с тщательно выбритыми щеками. Соколов измучился от неопределенности. Он никак не может понять, почему я ушла от него. Ведь женщина ортодоксальна по сути, она требует от мужчины стабильности и покоя. Женщина хочет стоять на твердой почве, и неважно, что будет у нее под длинными ногами – земля, палуба яхты или персидский ковер, лишь бы она до скончания века опиралась на надежный мужской локоть. Лешка бросил требуемое мне под ноги. Он стал для меня точкой опоры. И в тот же день опротивел мне. И он не понимал – почему. В соколовской душе царили хаос и сумятица. С мужчинами это часто случается. Они утрачивают чувство устойчивости, если их бросает женщина. Они могут бросать нас, хоть каждый день, и считают, что имеют на это право. Будто бы это мужская прерогатива. От совершения предательства мужчины становятся бодрыми и энергичными. Но они не в состоянии вынести женскую измену. Им становится больно до слез. Они падают до уровня детской обиды. Мне стало неуютно в Лешкиной душе. И я потихоньку выползла оттуда. Ужасно серая личность этот Соколов. У Зимина внутри полыхают пожары, горят костры, сияют разноцветные факелы. А в этой душе живет едкая обида, она сочится ядом и пускает больные отростки по всему Лешкиному телу. Значит, я была права. Рутина благополучно сожрала бы наши жизни, не оставив следа от двух индивидов. Ненавязчивая пытка непременно превратилась бы в казнь, долгосрочную и нескончаемую.

– Соколов – ты эгоист! Меня собираются уволить, ведь я прокололась уже дважды. Мне надо срочно бежать с этим злосчастным письмом в приемную, чтобы прекратилась мышиная возня вокруг моего имени. А ты пристаешь ко мне с идиотскими разговорами. Леш, отдай мне это безобразие! – сказала я и вытянула руку, гневно пощелкивая пальцами.

Лешка поймал мой вздрагивающий мизинец, наклонился и судорожно прижался к нему губами. Очень мило получилось, немного эротично. Гад, он еще и рефлексирует. Даже не знаю, как поступить в такой ситуации. Если выдернуть руку, Лешка обидится. Одним неосторожным движением я нанесу несчастному мужчине еще одну рану. А у него и без этого душа кровоточит. Продолжить сцену? Нет, невозможно вынести происходящее без смеха. Я пошевелила пальцами, но они были прижаты намертво, будто их прихватило клешнями какое-то заморское чудовище. Не выдрать, крепко спаяно.

– Леш, с тобой все в порядке? – сказала я, наклоняясь к соколовскому лицу.

Но нет, он не плакал, Лешка смеялся, его плечи судорожно вздрагивали от смеха. Неужели опять вышла ошибка по теме рефлексий и страданий? Не может быть...

Ведь мой эксперимент давеча прошел успешно. Я же научилась проникать в мужские души. И не могла сейчас ошибиться.

– Дашка, ты такая глупая, ведь я стырил это письмо у Динки нарочно, – корчился от смеха подлый Соколов.

– Ты украл его специально, чтобы заманить меня в свою берлогу? – воскликнула я, выдергивая руку из Лешкиных тисков.

– Д-да, ты бы не пошла ко мне без повода, – заскакал на одной ноге самый последний негодяй города Питера.

– Скотина, – прошипела я.

Не обращая внимания на скачущего жениха из категории бывших, я подскочила к столу, выхватила измятый, засаленный конверт из кучи бумаг и гордо выплыла из обители одинокого страдальца. Мне не хотелось нарушать ход эксперимента. Если соколовская душа томится от непонимания, значит, так ей и надо. А сцена с умильным чмоканьем моих пальцев, скаканье на одной ножке от приступов нарочитого смеха – это представление в пользу обездоленных. Это не для меня. Дарья Добрая обладает возвышенной душой, известное дело.

– Соколов, ты – скотина! – крикнула я на прощание.

В ответ раздался угрюмый смех. Страдалец отмывал на мне обиду. Только на пятом этаже я немного успокоилась. Никакой беды не случилось. Бывший жених решил поглумиться над гордой невестой. Но мои глубокие мысли о взаимоотношениях мужчины и женщины в период разрыва были прерваны самым невероятным образом. Навстречу мне мчалась сама Марина Егоровна. Она широко раскинула полные руки, будто собиралась объять необъятное, то есть зацепить меня вместе с коридором. Но мы не поместились в обхвате ее гостеприимных рук. И Марина Егоровна открыла клапан и выпустила воздух, то есть сменила гнев на милость.

– Даша, тебя же все ищут. Начальство хочет слопать тебя на десерт, – сказала добрая, как солнце, начальница и насильно потащила меня в приемную.

Меня захватили в плен, женщина-захватчица вела в штаб живого и ценного «языка». При этом она держала меня за шкирку. За переговорным столом сидели люди. Их было много. И не сосчитать за один раз, я принялась было, но сбилась и плюнула, разумеется, мысленно. Какая разница, сколько народу желает вкусить исхудавшего тела неудавшейся журналистки. Зимин сидел в сторонке, скромный такой мужчина, в мою сторону даже не посмотрел, видимо, моя потрепанная персона не интересовала генерального. Нынче все любят удачливых, успешных, продвинутых, а с неблагополучными не желают знаться, видимо, боятся заразиться. Обморочное состояние не проходило, в моей голове все шумело и трещало. Это от голода. Пока я осваивалась в чуждой мне обстановке, меня посетила очередная гениальная мысль. Однажды я услышала по радио интервью с одной знаменитостью. Довольно известный человек, изрядно поживший и много испытавший, сказал, что для повседневной жизни требуется много энергии. И у него есть редкий рецепт для выживания. Нужно купить килограмм парного мяса, полкилограмма сварить в малом количестве воды, получив крепкий бульон, а вторую половину зажарить до появления крови. С огня снять, съесть и запить кровавый бифштекс двумя стаканами бульона. После этого нужно часок-другой подремать. В результате таких непростых процедур в организме забьет ключом кипучая энергия, будто внутри открылся живительный родник. Одним махом можно уложить на лопатки всю редакцию. Пусть только попробуют слопать Дарью Добрую. Сразу получат отпор. Придется опробовать рецепт. На этом месте в мои размышления вмешалась суровая реальность. Причем довольно грубо.

– Даша, мы долго обсуждали проблему и решили, что тебе нужно... – начала свой монолог Лариса Петровна, но я нарушила его, ведь вторая половина фразы властной женщины всем отверженным давно известна: «написать заявление об уходе».

Кто хоть однажды побывал в шкуре неблагополучного и отвергнутого, тот знает все тайны звуковой шифрописи.

– Лариса Петровна, я уже нашла письмо, прочитала, вошла в курс дела и готова ехать в командировку! – каким-то чересчур звонким пионерским голосом выпалила я.

И в переговорной камере наступила тишина. Про такую говорят – мертвая. Если они сейчас спросят, что в этом чертовом письме – я непременно упаду в обморок, причем настоящий, не придуманный. Упаду и не встану. Пусть сами меня поднимают. Они же хотели вкусного десерта. Я-то знать не знаю, о чем идет речь в этом поганом письме.

– Ну и Даша-Даша, – послышался чей-то голос в тишине. – Всех удивила. Блеснула и ослепила. Звезда вы наша – Даша.

Олег Александрович Зимин явно издевался надо мной. Его голос звучал едва слышно, почти шелестел, но в нем переливались все оттенки сарказма и издевки. Олег Александрович снизошел в своих шутках до мелкой сошки. Великодушно и – впервые. Обычно он не позволяет себе подобных вольностей. Присутствующие переглянулись, ведь десерт оказался с крыльями. Пурх – и улетел! Поддержка генерального пришла вовремя. Ежели шутит высокое начальство, подчиненные обязаны сменить гнев на милость.

– Даша, иди, оформляй командировку, ты едешь в Иваново, – тяжело и шумно вздохнув, сказала Марина Егоровна.

Из рук женщины-воина ускользнула верная добыча. Марина Егоровна не успела положить на язык даже маленький кусочек десерта. И все шумно выдохнули, вторя Марине Егоровне, – с облегчением, хором и одновременно. Получилось смешно, будто в зале заседаний вдруг спустил огромный футбольный мяч. Пьяным шмелем я вылетела за дверь и, прижавшись спиной к дверной створке, надменно взглянула на секретаршу. «Сидит себе, цаца, клацает по клавишам, а настоящим журналистам присесть некогда. По командировкам вся измотаешься, по городам и весям, весь день на ногах, а все потому, что звездам трудиться надо – и днем, и ночью. Некогда тут с вами рассиживаться», – подумала я. А девушка взглянула на меня, вытянула губы в трубочку от чрезмерного удивления и рассеянно отвернулась. А мне стало стыдно. Еще ничего не сделала, а уже нос задрала выше крыши. Отлепившись от двери, стараясь соблюсти едва обретенное шаткое достоинство, я вышла из приемной. И стрелой полетела по коридору, сбивая по пути редких встречных. Они шарахались от меня, разбегаясь в стороны, словно боялись, что я по инерции закручу их в свой клубок страстей и печалей.

Соня низко склонилась над клавиатурой, выискивая несуществующие ошибки. Она не обратила на меня внимания. По ее разумению, я уже отрезанный ломоть – выбыла из штатного расписания редакции. Но Сонька жестоко ошибалась. И мне захотелось ткнуть ее носом в этот промах. Так тыкают котят в миску с молоком, чтобы приучить неразумных к строгому распорядку.

– Сонька, я еду в Иваново! – воскликнула я, широко распахивая руки.

Бушующая радость клокотала во мне, как атомный реактор. Сейчас я была сродни Марине Егоровне. Мне хотелось объять весь мир вместе с Сонькой и ее компьютером, с перегородками и норками. Моих рук хватило бы на всех. На весь мир!

– Тебя уже уволили, что ли? – равнодушно отозвалась Соня.

– В командировку еду, понимаешь, в Иваново! – крикнула я, злясь на вселенскую женскую бестолковость.

И я не напрасно злилась. Соня подняла голову, посмотрела на меня, осмысливая информацию. Вдруг в ее глазах блеснуло озарение. Сонька сначала позеленела, затем пофиолетовела, посиреневела и, в конце концов, вновь пожелтела. Старческая желтизна надолго застряла на юном девичьем личике.

– И я с тобой еду! – безапелляционным тоном заявила Соня.

– Соня, ты что, с ума сошла? Это мое первое задание. Первая командировка. Все первое и все мое, понимаешь? Или – не понимаешь? – вскричала я.

– Не понимаю, – усмехнулась Сонька, – не понимаю. Ну что ты там напишешь? Кстати, где это письмо, о чем текст?

Смышленая девушка Соня сразу сообразила, что я еще не прочитала письмо и до сих пор не знаю, о чем в нем идет речь. Завелась, вскочила, побежала, а куда и зачем, никому не известно. Однако умудренная Соня пребывала в полной осведомленности насчет моих туманных перспектив. Ей все было известно заранее, с пеленок, она изначально родилась бабушкой. Я внимательно пригляделась к Сониному личику. Желтизна не прошла, наоборот, прочно схватилась, словно зацементировалась. Пройдет много лет, и ее лицо покроется пергаментом. Мне стало жаль Соню. Может, все-таки взять ее с собой? А то состарится от злости раньше времени.

– Дашка, возьми меня с собой, а, – заныла Соня на тоскливой ноте, – а то я уже очумела от редакции. Бессонница замучила, нервы ни к черту.

Внутри у меня все ликовало. Гордячка Сонька ноет и плачет, просится в компанию. А я не возьму, она же заест меня в дороге поедом. А я не умею говорить слово «нет». Еще не научилась. И сегодня у меня первое испытание. Проба пера. Мне впервые придется отказать близкой подруге. Ведь Сонька числилась моей подругой. Мы считаемся близкими подругами. Но это не так. Мы не дружим. Просто поддерживаем отношения. Моя якобы подруга совсем не умеет дружить. У Сони отсутствуют эмоции. У нее во всем преобладает рацио. Она даже на собственных похоронах умудрится провести переговоры с небесными силами. Периодически я плачусь Соньке в жилетку. И она жалеет меня ровно две минуты. Ей быстро надоедает сочувствие, и она отбрасывает меня в сторону как ненужный балласт. Мне становится обидно, и я обливаюсь слезами. Потом все забывается. Далее следует очередной сеанс психотерапии. Все вышеперечисленное и является главной составляющей пресловутой женской дружбы.

– Соня, – сказала я как можно тверже, – Соня, я не могу взять тебя с собой. Я поеду одна. Так решило верховное руководство.

Легче всего свалить все грехи на начальство. Разумеется, при этом возникает опасность, что Софья побежит искать правду у генералитета, но за это время мне успеют выписать командировочные. Я вытащила скомканный листок из надорванного конверта. Наверное, Соколов уже прочитал и выучил наизусть секретную информацию, только вот письмо сжевать не успел. Ему не позволила профессиональная совесть. При чтении письма мое лицо вытянулось в продольную линию от изумления. На листке было всего несколько слов, накарябанных плохой шариковой ручкой. Их нацарапал какой-то странный человек. Либо он находился в бреду, либо у него было очень плохое настроение. «Спасите невинную душу. В нашем городе погибает очень хорошая женщина, молодая и красивая. Она спит с крокодилом!» И все. Точка. И ни адреса, ни телефона. Что за белиберда, какой крокодил? Я искоса взглянула на Соньку. Она с силой барабанила по клавиатуре, а сама ждала, когда сварится редакционный суп. Я приуныла. Не дождетесь желанного горячего, уважаемая Софья. Суп у меня получился несъедобным, кажется, отъездилась Дарья Добрая в командировки. У меня никогда ничего не получится. В письме не было адреса. Там вообще ничего не было. Я съезжу впустую, но все равно надо научиться говорить «нет». И Соньку я с собой не возьму. Ее нельзя подставлять. Она не любит прокалываться.

До сих пор я не написала ни одной статьи. Ни разу не брала интервью. В течение года покорно стажировалась, перечитывая до дыр входящую корреспонденцию, терпеливо выискивала любопытных людей, интересную информацию. А по моим отчетам в командировки ездили другие – опытные журналисты. Они наскоро собирались, подписывали проездные и командировочные, уезжали из Питера возбужденные, с лихорадочно блестевшими глазами. А возвращались умиротворенные, счастливые, с победой в кармане. Вся редакция поздравляла счастливчика. В течение дня журналист ходил героем. А во лбу у него горела звезда. Но уже на следующий день триумфатором назначали другого, только что приехавшего со свежими новостями из очередной глубинки. А первый мгновенно стушевывался, уходил в тень до следующей командировки. И вот настал мой черед. И я жутко боялась облажаться. А тут еще Сонька со своими проблемами. Я постучала пальцами по столешнице. Из-за многочисленных перегородок вмиг высунулись встрепанные головы. Мне пришлось мило улыбнуться в пространство, и бессмысленный стук прекратился сам по себе. Слышимость в редакционном зале офигенная. А Соня все выжидающе постукивала по клавишам. Кто же ей поверит?

– Соня, я поеду одна, это уже решено, – сказала я, с трудом отрываясь от стула.

Подруга обиженно промолчала. А я знала, что творится внутри молчания. Сонька не верит мне. Она ждет моего позора. Многие в редакции ждут, когда наступлю на грабли по третьему разу. И Соколов в глубине души мечтает, чтобы я нечаянно прокололась. Тогда я стану несчастной и поплетусь к нему за утешением. И он меня приголубит, возьмет на ручки, покроет мое тело поцелуями. Не приду. Не ждите. И не опозорюсь. Вернусь из Иванова с победой. И ровно на один день стану героем. А потом – будь, что будет. Я долго ходила по этажам, ставила разные печати, собирала подписи, уточняла номера документов. И никто не подсказал мне, не проинструктировал, не научил, как найти эту женщину в незнакомом городе, погибающую от крокодиловой любви. Поистине легче иголку отыскать в стоге сена. Иголка-то одна, а погибающих женщин на свете несть числа. И крокодилов на планете много развелось – их миллионы и миллиарды, просто тьмы тьмущие. Грусть незаметно овладела моим сердцем. Почему-то все стало скучным, неприятным. И побеждать расхотелось. Наверное, все мои силы ушли на борьбу с лишним весом. Вообще-то, у меня нормальный вес, но в Питере многие девчонки сидят на различных диетах, вот и я попала под общее поветрие. В городе свирепствовал массовый девичий психоз. В итоге я получила вполне реальную анорексию. Меня просто воротит от любой еды. При виде аппетитного пирожного у меня начинаются спазмы отвращения. Борьба с лишним весом сродни эпидемии. Все девушки планеты сгорают от желания уничтожить в корне якобы зверский аппетит. Едва это происходит, сразу начинаются проблемы с обществом. Девичьих сил на жизнь не остается. Они кончаются во время борьбы с телом. В Испании озабоченные родители создали общество по спасению голодных девушек. Они объявили анорексию национальным бедствием. Но мои родители находятся далеко, а если бы они увидели меня воочию, безоговорочно присоединились бы к испанскому движению. Я встряхнулась, как мокрая собака. Мне невольно придется опробовать рецепт по выработке энергии от чемпиона по греко-римской борьбе. Это ведь он каждый день ест мясо с кровью и запивает все это хозяйство горячим бульоном. Я тоже хочу стать чемпионом среди звезд. За три недели. Отложив на минутку мысли о звездном восхождении, я подошла попрощаться с Соней. Мы же с ней подругами числимся. Подруги – это же почти семья со всеми вытекающими из нее последствиями.

– Ох, Дашка-Дашка, ничего-то ты не привезешь из Иванова, – вздохнула подруга с притворным сочувствием.

И Сонька посмотрела на меня стальным взглядом. Голос звучит медово, а в глазах плывут медь и олово. Я хотела тайком пролезть к ней в душу, но у меня ничего не вышло.

– Сонь, это у меня ничего не выйдет, понимаешь, – сказала я, – но это будет мой опыт. Любой опыт ценен, даже отрицательный. И мне не нужна чужая помощь.

– А я тебе не чужая, – холодно откликнулась Соня, – мы целый год вместе сидим, почти родней стали, из одной чашки чай пьем.

Она, как всегда, права. У нас одна чашка на двоих, а вторая разбилась, разлетелась осколками на счастье. Все, что приносит удачу, разлетается вдребезги. Закон Бойля-Мариотта.

– Соня, мы еще съездим с тобой в командировку. В Париж. Когда-нибудь. Но потом, чуть позже, – сказала я, чтобы разрядить сгустившуюся атмосферу.

Меня уже ждали в приемной у генерального и главного в одном лице. Олег Александрович Зимин является генеральным директором корпорации, главным редактором газеты и одновременно ее собственником. Однако имперские замашки не испортили его внешность, отнюдь. Мне кажется, наоборот, они украсили его, сделав Зимина солиднее и авантажнее. Олег Александрович всегда держит дверь в кабинет открытой. Ему мало воздуха и пространства, он пытается проникнуть в чужой мир, чтобы чувствовать себя хозяином положения в любом месте и в любое время. Зимин сразу увидел меня, едва я вошла в приемную, резво выскочил из-за стола и вышел мне навстречу.

– Даша-Даша, радость вы наша, командировку уже оформили? – сказал Зимин, излучая благожелательность и радушие.

До меня снизошел небожитель. Редко кому в наше время улыбается такая удача. А мне вот нечаянно подмигнула. Меня заметил в толпе сам верховный главнокомандующий. И не только заметил, но даже выделил в отдельную величину. Теперь я не отношусь к серым редакционным массам.

– Уже оформила, – негромко сказала я, испытывая смущение и робость.

Мне стало невыносимо жарко. Словно весеннее солнце распустило свои лучи, распространяя летний жар. В одну минуту с меня сошла бравада, куда-то подевалась наигранная храбрость, кожа прогрелась до основания и сползла, будто змеиная шкурка, оставив снаружи лишь одни нервные окончания. Меня бил озноб. Душевный жар Олега Зимина проникал только в меня. Больше никто ничего подобного не ощущал. В его присутствии меня будет опалять зноем и обдавать ледяной стужей. Это уже произошло. И это навсегда.

– Про крокодила мы давно знаем. Все знают. И никто не верит, – сказал, улыбаясь, Зимин.

А меня словно в доменную печь бросили. Так они все знали про этого крокодила! А меня мучили, пытали, иголки под ногти втыкали. Гестаповцы, лимоновцы, усамабенладеновцы. Неужели начальство везде одинаковое, неизменное, покрытое толстым слоем двуличия и ржавчиной лицемерия? «Комета» на них на всех не хватает. И тетя Ася давно в гости не приезжала.

– А я верю, – продолжал Зимин, – в вас, Даша, и верю, что вы справитесь с заданием. От первой командировки зависит вся дальнейшая творческая судьба журналиста. Как вы считаете, справитесь?

– Легко, – сказала я, с трудом преодолевая робость.

Зимин приподнял брови и опустил. Его несколько смутила моя наигранная храбрость. Олег Александрович присмотрелся ко мне, подошел, поднял руку и тут же опустил, окончательно смутившись. Наверное, он хотел прикоснуться ко мне, но почему-то не посмел. И я тихонько отошла в сторону. Прощание состоялось. Это ведь целый ритуал. Я побывала на дне мужской души. Там глубоко, чисто и ясно, но очень жарко. Мои уши пылали, как свечки. Я вся горела. Олег Александрович вздрогнул, видимо, что-то почувствовал, какое-то проникновение. Неопределенные ощущения витали в воздухе. Два человека пылали и горели от взаимного тяготения и всеми силами пытались продлить сладостные муки.

– Даша, тебя проводить? – раздался голос сзади.

Чуткая и лукавая Марина Егоровна подкралась сзади и незаметно, она пыталась спасти от неминуемого пожара редакцию газеты тиражом в два миллиона. Марина Егоровна, видимо, подошла на цыпочках. Сначала наблюдала, а потом решила вмешаться. Интересно, а как долго она тут стояла?

– Н-нет, меня не нужно провожать, – пробормотала я и юркнула за дверь серой мышкой.

Во мне полыхали отголоски большого костра. Я понимала, что симпатии Зимина распространяются гораздо дальше и глубже, чем можно было предположить. Он увлечен мной, ему интересно, но его внимание к юной особе заметно окружающим. И Марина Егоровна, и Лариса Петровна давно догадались, они ведь далеко не дуры. Да и генеральный, относившийся слишком снисходительно ко всем сотрудникам газеты, с небесной лестницы все же спустился впервые – сделал этот героический шаг ради меня. Не только женщины-легионерши, вся редакция заметила необычное в поведении высокого начальства. И Соколов, и Сонька, и даже наша каурая Динка. И все принялись перебирать тонкости и сложности прощального кружева. Они сплели огромную сеть из недомолвок, взглядов и ощущений. И накинули эту сеть на пятиэтажный дом. И нашу газету целиком затянуло в невод обывательщины. Но я еще ничего не знала, что будет потом. И совсем не думала о грядущих неприятностях. Все горести обрушились на меня гораздо позже, когда я вернулась. А сейчас меня ничто не тревожило. Все мои помыслы находились в другом месте. Тело пребывало в Питере, а мысли улетели далеко отсюда, они были уже в Иванове. Почему-то я заранее готовилась к провалу. Наивные друиды не ошиблись с гороскопом, портулак – мое личное божество. Но, несмотря на все предсказания, во мне жила все же уверенность, что я приеду со щитом в руках. Никогда нельзя играть на поражение. Из последних сил я настраивала себя на успех. И синдром портулака ушел в небытие, он оставил в покое мое сознание и больше не тревожил по ночам.

Я побежала домой на Петроградскую сторону, чтобы пообедать перед отъездом и собрать вещи. Мне хотелось хорошо поесть, для этого нужно было приготовить кушанье по рецепту греко-римского борца. Все вышло, как он предрекал. Я бросила кусок мяса на раскаленную сковороду, прямо в растопленное масло, через минуту получился отличный бифштекс с кровью, а стакан горячего бульона придал мне невероятной бодрости. И я помахала анорексии ручкой, прощаясь с ней навсегда. Борьба с весом закончилась моим унизительным поражением из-за греко-римского рецепта. Перед поездом я ненадолго вздремнула. И мне приснился Зимин. Улыбчивый, мягкий, покладистый и одновременно твердый как сталь. Двойственность его натуры завораживала, привлекала, заколдовывала. Под его волшебным воздействием хотелось победить трехглавого дракона, Змея Горыныча и всех прочих страшил и чудищ, какие только существуют в сказках и в реальной действительности. Зимин мне не просто нравился. Я его любила, во сне и наяву, любила всегда, еще в детстве, еще до моего рождения. Наша любовь была предрешена свыше. Мне было хорошо с ним. Спокойно. Только слишком горячо. В жарком огне его души можно было сгореть, обуглиться, превратиться в головешку. Раздался резкий звонок. Это звенел мой знаменитый будильник, почти антикварный, он будил меня в детский сад, в школу, я взяла его с собой из дома, чтобы мне было спокойнее спать и просыпаться на чужбине под любимую трель механического петуха.

Поезд плавно катился под горку. Колеса методично выбивали металлический рок. А я ворочалась на верхней полке плацкартного вагона, и передо мной проплывало безмятежное лицо вечно пылающего изнутри Зимина. Я пыталась найти разгадку сложного ребуса. Через какие страдания должен был пройти человек, чтобы научиться сохранять ледяное самообладание в любой ситуации при интенсивном внутреннем горении? Сложный ребус так и остался неразгаданным. Я была еще слишком мала для решения житейских загадок.

А в Иванове меня не ждали. И без меня тут народу полным-полно, и с женщинами в этом городе явный перебор. На вокзале кипела какая-то отдельная жизнь, не похожая на какие-либо другие. Повсюду сонные пассажиры. Запах жареных сарделек с кетчупом плотно застрял в воздухе. Я стремительно сбежала по высоким ступеням и очутилась на городской улице. Улица как улица, ничего кровожадного не попалось на моем пути, никаких крокодилов, слонов и леопардов я не встретила. Женщин было много, но все они выглядели вполне счастливыми, наверное, разные обездоленные болтались где-то в других местах города. Я пристально вглядывалась в лица прохожих, пытаясь обнаружить хоть одно, имеющее явные признаки погибающей женщины, безнадежно влюбленной в аллигатора. И ничего не обнаружила, никаких признаков безумия. Я бездумно бродила по проспектам и площадям, улицам и переулкам и плакала. Сначала тихонько, про себя, потом слегка приоткрыла шлюзы и вдруг зарыдала громко, уже не таясь от прохожих. И никто не остановился, чтобы утешить меня. Мои слезы текли напрасно. Я не встретила в окружающем мире сочувствия к моему девичьему горю. Да разве я смогла бы рассказать кому-то чужому про свою печаль, дескать, влюбилась в знойного мужчину, а он ради эксперимента отправил меня в Тмутаракань за мифическим призраком без имени и адреса. И теперь потирает руки в ожидании моего будущего позора. А позор уже состоялся. Он налицо и на лице, на щеках, губах и ресницах, и непрерывно стекает с подбородка черными солеными полосами. В бутике мне клялись, что тушь несмываемая, дескать, не боится ни воды, ни огня, ни ветра. И даже горячих поцелуев. Не размокает, не тает, не пачкает. Обманули, ввели в заблуждение, разыграли. У-у, бездушные. Я зарыдала еще громче. Содрали с меня бешеные бабки, а на салфетке скопилась густая чернота. Это не очищение и не катарсис. Это жуткая смесь самолюбия и глупости в одном флаконе. И вдруг сквозь слезы промелькнуло нечто гибкое и игривое. Это была мысль, шальная и одновременно тонкая и пронзительная, как острие рыцарской шпаги.

Все крокодилы живут в зоопарках. Это аксиома. И лишь в экзотических фильмах эти существа свободно плавают в водоемах, спасаясь от непереносимой жары. Ведь даже в Ниле все крокодилы повывелись, не перенеся надругательства над собой. Они покинули гостеприимную реку еще в прошлом веке. Поперек зубастого горла встал знаменитый Суэцкий канал. Местами проживания длиннохвостых чудищ в средней полосе могут быть лишь организованные и благоустроенные клетки. Ведь не поселишь же крокодила в однокомнатной квартире. Ему простор нужен, объемы, пространство. И полноценное, калорийное питание, кстати, говорят, что они и человеческое мясо уважают. Кроме зоопарка, имеют право на существование в разных дельфинариях, аквапарках, аквасадах и прочее, прочее. Наверное, крокодилы водятся в цирке, это вполне возможно. А в Иванове есть цирк? Я размазала остатки якобы несмываемой туши по зареванному лицу и помчалась по улицам, напоминая своим видом ободранную нелегкой жизнью гончую. Все мы когда-то произошли от животных. Это непреложный факт. Каждый день в этом убеждаюсь. Динка похожа на юную лошадку. Я – на легавую собаку. Сонька – на ядовитую змейку. Стоп! Гадов не трогать. Так можно далеко зайти. На кого же тогда похож Зимин? Я перебрала в уме всех свиней и кабанов, зайцев и лосей, но подходящего образа для Олега Александровича у меня не нашлось. Видимо, я плохо разбираюсь в животноводстве. И с зоологией у меня явные нелады. То нос у животного не подходит, то оскал натуру выдает, то зубы. А у Зимина и нос, и зубы, и хватка – все выглядит вполне прилично и, я бы сказала, эротично. Нет трехдневной щетины на щеках, начисто отсутствуют кровожадные клыки, даже кадык не торчит острым жалом. Все честь по чести, каждый предмет аккуратно разложен по полочкам мужской красоты. Самый мелкий шовчик пристроен к месту, самый крохотный рубчик пришит ровненько, пряменько, ладненько. Я даже всхлипнула от умиления. На свете много чудес, а общеизвестных мало, всего семь. Я торжественно возвела Олега Александровича Зимина в разряд чуда под восьмым номером, ведь совершенного мужчину можно спокойно приравнять к уникальному творению. А Зимин самый совершенный и гармоничный мужчина на всем белом свете. На этой мысли я уткнулась лбом в окно киоска. В глубине окошка петлей висели усы, седые такие, лохматые, длинные, видимо, с Украины сбежал киоскер, прямо с Майдана. Как ни гнались соотечественники за казацкими усами, все же не смогли догнать.

– Мне справочник по городу, быстро, я очень спешу, – выдохнула я.

Я волновалась, ведь мне нужно было догнать свою победу. И некогда тут раскланиваться с кем попало. От бега мое дыхание превратилось в тяжелое сопение. Я не дышала, как все нормальные люди. Мои легкие не могли втянуть даже малую порцию кислорода. Я откровенно задыхалась. Усы в окне сначала задрожали, а затем затряслись от бешеного негодования.

– Какой еще справочник? – завопил угрюмый дядька. – Где я тебе его возьму?

– Тихо-тихо-тихо, – сказала я, выравнивая голос и тон до нормального уровня, – мне нужен справочник по Иванову. Я хочу пойти в театр, цирк и зоопарк. И еще в террариум.

– Куда-куда, – крикнул киоскер и от негодования высунулся из окна ровно наполовину.

И мужчина надолго застрял в нем, теперь ему крышка. Слишком тучный дядька. Не вылезет, это точно. А меня не проведешь – глаз алмаз.

– В террариум хочу прогуляться, – нежно улыбнулась я прямо в усы дядечке. – А адреса не знаю. Дайте мне справочник. Немедленно. По-хорошему прошу.

– Сестра ты им, что ли? – грубовато пошутил усатый.

– Сестра – не сестра, родня, одним словом, – мне пришлось поддержать шутливый тон перебранки.

Любой ценой необходимо добиться успеха. В эту минуту для меня стерлись все условности и столичная спесь. Я не могла уйти от него без справочника. Но торговец безуспешно колотился в окне, пытаясь освободиться из плена. А если бы и освободился, то справочников у него все равно не было.

– Может, адресок нарисуете? – сказала я, прикидываясь наивной дурочкой, легонько прикасаясь к мужчине пальчиком, будто бы помогая ему нырнуть обратно.

– Щас, все брошу и рисовать начну веселые картинки, – желчно буркнул пленник своего киоска.

Он никак не мог влезть в свое утлое прибежище. Плечи не пролезали. Жалкий киоск трещал по швам, угрожая превратиться в развалины, он был слишком тесен и неказист для богатыря с огромными усами. Даже для пышной растительности на его лице требовалось отдельное помещение. Что уж говорить об остальном телосложении...

– А я тут всякую всячину навезла, – небрежно бросила я в пустоту, будто бы сама с собой разговариваю.

– А чего там у тебя всякого-то? – заинтересовался богатырь и застыл, как изваяние, в жгучем интересе, даже киоск приостановил треск и скрежет. Он тоже прислушивался к моим словам.

– Да, диски тут есть, флэшки с контрафактными фильмами, задаром отдам. Дай адресок-то, – сказала я, роясь в сумке.

Никаких контрафактных фильмов у меня, разумеется, отродясь не водилось. В сумке валялись лишь рабочие диски. А когда продавец обнаружит обман, меня уже не будет в Иванове. У дядьки разгорелись жадным огнем глаза, даже усы вожделенно приподнялись. Рядом явно проползала выгода – нельзя упустить момент!

– Зоопарк рядом с вокзалом, цирк подальше будет, и никакого аквапарка у нас нет. Зато террариум есть, – сказал киоскер, предвосхищая мой вопрос, он даже приподнял кверху толстый палец, похожий на вареную сардельку, такой же розовый и развалившийся, – как же нам без террариума, никак не обойтись, но он подальше будет. Аж на окраине города. Далековато твоя родня живет, сестренка.

– Ничего, брат, глаза боятся, ноги бегают, – сказала я, вытаскивая из кармана ручку и записную книжку.

– Стулья вперед, – сказал дядя и неожиданно провалился во вместилище киоска.

Там что-то затрещало, загрохотало, и вдруг все стихло. Моя авторучка застыла в немом полете.

– Эй, а стулья-то нужны? – крикнула я в пустоту.

– Вперед стулья, вперед, – просипел продавец, кряхтя и отдуваясь где-то в глубине.

– Держи свои стулья, – я бросила диски в окно.

Мужчина осмотрел товар и продиктовал адреса. Я вдруг подумала, а что, если он тоже обманул меня? Назвал не те номера домов, сознательно перепутал названия улиц. Ведь я же обманула его. Обман за обман. Мы квиты. Продавец останется в своем киоске как ни в чем не бывало, а вот мне придется париться в этом славном городе еще не одну неделю. За это время мой лоск оботрется, да и шику заметно убавится, и вернусь я в Питер сильно ободранной, без добычи, короче – на щите. И тогда не видать мне великого Зимина, ведь Олег Александрович не терпит неудачников. В этом мы с ним солидарны. Я их тоже органически не переношу. Но усатый перекупщик еще не дорос до обмана, в отличие от меня он действовал по правилам и понятиям. Установочные данные в обмен на контрафактный товар. А что, нормальная сделка, вполне в духе времени. И вместо желанного контрафакта усач получил мои статейные наброски. Так ему и надо. Мелкая месть в женском стиле придала мне толику творческого вдохновения.

А в зоопарке ничего не слышали о бабнике-крокодиле. Понятное дело. Все местные крокодилы состояли на строгом учете и к ивановским женщинам никакого интереса не проявляли. Им явно были по барабану абсолютно все женщины, не то что конкретно ивановские. Я прошла мимо знойных животных, ощутив затхлый запах сырости и прокисшего воздуха. На бедных крокодилов я старалась не смотреть. Вид у них был несчастный. Им бы сейчас на волю, в пампасы, в речку Нил или куда там надо попасть крокодилам, чтобы зажить в естественных условиях. Почему-то в моей голове засел террариум, где, по словам продавца из киоска, имели счастье проживать мои родные сестры. И я поехала на окраину города. Добиралась к ближайшей «родне» на перекладных – трамвай, троллейбус, автобус, маршрутка. Мой маршрут осложнялся глубоким незнанием местности. Прохожие как сговорились, они посылали меня в обратную сторону, называли другие номера, но я тупо ориентировалась по координатам, полученным от киоскера в результате неправедной мены. К вечеру я добралась до террариума. Заплатила пятьдесят рублей за вход, зашла внутрь и ужаснулась. Этакий маленький зоопарк для ползучих гадов, их где-то собрали в одну кучу и посадили в змеиный концлагерь, сознательно обрекая на длительные мучения. Минимум условий, повсюду грязь и антисанитария. И ни одного посетителя. У клеток стоял какой-то змеиный служащий. Странное создание, никогда раньше таких не встречала. Паренек с длинной челкой на узком и бледном лице округлил глаза до невероятных размеров, отчего стал похож на Гитлера и Чаплина одновременно. Вероятно, я была первым и последним посетителем этого странного заведения.

– А у вас крокодилов нету? – сказала я, с трудом подавляя тошноту.

– А вам они зачем? – вопросом на вопрос ответил паренек, бережно укладывая челку на место.

Она слегка сдвинулась от явного изумления. Странный парень явно не ожидал увидеть когда-нибудь и каких-нибудь посетителей в этом змеином уголке.

– Так просто, с детства люблю крокодилов, жить без них не могу, по ночам снятся, – небрежно отмахнулась я от нелепого вопроса.

Какое ему дело до моих увлечений? Хочу увидеть крокодила, чтобы полюбоваться его совершенной красотой, хобби у меня такое, экзотическое зрелище нервы взвинчивает, от него в затылке холодеет от ужаса. Зато это мое личное хобби. Прошу любить и жаловать. За вход пятьдесят рублей уплачено.

– Хм-хм-хм, – ухмыльнулся змеиный караульщик.

Его странный облик действовал мне на нервы. Молодые годы парня проходили в мрачном заведении с отвратительной подсветкой. Вокруг осклизлые стены, непреходящая сырость, затхлый воздух. Оскорбленные змеи шипели и извивались от возмущения, но они были арестованы. У них не осталось сил на борьбу с вероломным человеком. А человек ехидно ухмылялся. Челка змейкой сползала по потному бледному личику. Неприятный тип. Но это мое первое задание. Если я сейчас же не очарую этого негодника, меня больше никогда не отправят в командировку. А самый удивительный мужчина на свете потеряет ко мне нечаянно вспыхнувший интерес. Да, стимулом к действию служил интерес Зимина к моей скромной персоне. Любая девушка знает, когда и в каком месте мужчина обратил на нее внимание. И если он ей симпатичен, его интерес непременно усилится, потому что конкретная девушка сделает все, чтобы укрепить шаткое и рассеянное расположение конкретного мужчины. Я руководствовалась внутренним порывом. Мне хотелось побывать на дне души Зимина еще разочек. А для этого я должна добыть треклятого крокодила хоть со дна океана. Но в Иванове нет океанов. И морем здесь не пахнет. Я даже не знала, есть ли тут хоть какая-нибудь речка, самая маленькая, крохотная, но краеведческие изыскания не входили в мои планы. В данный момент мне нужно было околдовать паренька с лицом Адольфа Гитлера. Или Чарли Чаплина.

– А вам не страшно с этими? – сказала я и кивнула в сторону огнедышащих змей.

Злобное шипение напоминало паровой котел взбесившегося паровоза. Обстановка в зловонном заведении заметно накалилась. Я никого и никогда не обольщала, не очаровывала и не соблазняла. До этой минуты мне не приходилось воздействовать на сильный пол своими дивными чарами в столь ужасных условиях, но, видимо, пробил мой судьбоносный час. Сейчас проверю, как это можно сделать и не быть отравленной ядовитой слюной. К примеру, любой гад может плюнуть в меня из своей душной и тесной клетки. Просто так, из ревности. Из чувства собственности.

– Они хорошие, – сказал охранник и подошел к клеткам.

Змеи мгновенно притихли, убавив шипение, сейчас оно напоминало шорох осенних листьев. И впрямь хорошие и послушные лапочки. Я отвела взгляд. Невозможно было смотреть на это жуткое зрелище.

– Страшные какие-то, – сказала я, стараясь не наталкиваться глазами на толстые и гибкие стволы змеиных туловищ.

– Нет-нет, совсем не страшные, они все понимают, все слышат, – с любовью в голосе прошептал юноша.

Он тряхнул головой, отбрасывая челку назад. И змеи вновь раскатились грохочущим шипением, взбесились, закрутились, гулко опадая на опилки толстыми бревнами. И впрямь все понимают. Меня даже замутило от отвращения. Я закрыла глаза, чтобы посмотреть в глубь себя. Внутри звучала победная оратория, она призывала к действию. В Питере меня ждали. Со щитом или на щите. И я должна вернуться в «Северное сияние» непременно с ним, со щитом. Необходимо вырвать у судьбы победу, выгрызть ее зубами.

– А почему крокодилов себе не заведете? – сказала я игриво, дивясь своей наглости.

Вместо победных маршей я услышала звуки колыбельной, меня почему-то потянуло в сон, и к тому же вдруг захотелось вернуть в реальность съеденный в поезде обед. Обед был нехорош, согласна, но прошло много времени, и он должен был раствориться в моем теле. Но нет, ему не удалось освоиться, он не прижился во мне. Я потуже закрутила внутренние краны, сдерживая спазмы. А вопрос задала, чтобы перебить тошноту. С пареньком все было ясно, он не прячет крокодилов. Зря только съездила на окраину, зря потратилась на маршрутку и трамвайные талоны. Драгоценное время ушло впустую, теперь придется наверстывать упущенное. Моя победа пряталась от меня в другом месте.

– Да у нас был один, но его в цирк забрали, – сказал любитель ползучих тварей.

– А где у вас цирк? – громко крикнула я, и змеи вновь заворчали, забеспокоились, шипение понеслось со всех сторон, казалось, даже стены шипят и шкворчат, как масло на раскаленной сковороде.

– Цирк в городе, – недоуменно покосился на меня паренек, убирая челку на затылок, – только крокодила там нету.

– А где же он? – прошептала я, опасаясь вызвать вспышку гнева со стороны ползучего контингента.

– Его оттуда украли, теперь в цирке нет программы с крокодилом, из всех афиш убрали номер, черной краской замазали, – хихикнул парень.

– И не нашли? – сказала я, уже не надеясь на положительный ответ.

Все было кончено. Мир рухнул в тартарары. И по приезде в Питер мне придется срочно переквалифицироваться из стажеров в верстальщицы. Стану послушной помощницей Соколова. От судьбы не уйдешь. Кажется, я никогда не найду этого проклятого крокодила. Судьба коварно подбросила мне этого негодяя из мира животных в качестве героя моего первого материала. Теперь первая неудача повлияет на всю последующую жизнь. Нельзя начинать жизнь с провала. Это азбучная истина. Закон Бойля-Мариотта. Или нет – подлости.

Мысленно я вновь и вновь возвращалась к началу эпопеи. Если быть честной перед собой, надо признать: в Иваново меня отправило не стремление найти и обезвредить страшное животное, меня гнал к цели другой побудительный мотив. В Питере моего возвращения ждал Олег Зимин, его пылающая душа исстрадалась в разлуке. Она грустила в пронзительном одиночестве. Но мне не хотелось признаваться в этом, изначально я лгала самой себе, что меня побуждал к действию исключительно журналистский кураж. Но нет – это любовь подгоняла меня тычками и пинками, вынуждая выкручиваться и ловчить вопреки моим правилам и принципам.

Я не боялась начинать жизнь с ошибки. Ведь это моя жизнь. Когда-нибудь я все исправлю, склею, скрашу темные пятна яркими красками. И через десятилетия первая ошибка может превратиться в великую победу. Я потрясла головой, возвращая себя в реальность. Но реальность не спешила ко мне. Вспомнились школьные годы. В нашем классе учился отъявленный второгодник Ванька Мельников. Его мозг не был приспособлен к учебе. При этом Ванька не считал себя полным идиотом, Мельников каждый день приходил в школу с одной целью: довести очередного учителя до истерики. Однажды он достал нашего физика до настоящего инсульта. Ванька, отвечая на вопрос учителя, вполне уверенно заявил, что закон Бойля-Мариотта придумали муж с женой от нечего делать, дескать, великая скука заставила супругов придумать зловредный закон, чтобы впоследствии им забивали детские непорочные головы.

– Какие еще муж с женой? – побелел от ужаса несчастный физик.

– А вы что, Владимир Владимирович, не знаете, что этот закон придумал ученый Мариотт и жена его Бойля? Ну как же так? – с укором в голосе произнес Ваня Мельников.

Именно тогда Владимир Владимирович не выдержал. Он вышел, нет, не вышел, учитель выбежал из класса. Его не было в школе целых три недели. А Ванька горделиво хвастался, что довел учителя физики до кондрашки. Владимир Владимирович после болезни наотрез отказался от нашего класса. С того дня я использую знаменитый закон в качестве железного аргумента. Закон Бойля-Мариотта – надежный постамент для всех одиозных принципов и установок.

Нещадно трещала голова, в ней прерывисто вспыхивали искры, зажигались мириады звездочек. «Наверное, простудилась в поезде», – подумала я. Усилием воли я вернула сознание в террариум. Здесь все оставалось по-прежнему, ничто не изменилось во время моей прогулки в прошлое. Злобно и жутко шипели змеи, плохо пахло сгнившими водорослями, а в дальнем углу тускло и слабо светилась единственная лампочка.

– Да нашли вроде, потом опять потеряли, несчастного крокодила где-то прячут и не хотят отдавать в цирк, – парень укоризненно покрутил тонкой шеей.

Мне показалось, что его маленькая голова вертится во все стороны, на все триста шестьдесят градусов. Маковка, а не голова. Интересно, а у него девушка есть? Вряд ли. Была бы девушка, не сидел бы парень взаперти в компании с гремучими змеями.

– А где прячут? – сказала я и подступила ближе, чтобы заглянуть ему в глаза.

Черные, пустые глазницы взглянули на меня, и мое сердце едва не остановилось. Это из-за темноты. У него же нормальные глаза. Это место здесь такое. Инфернальное.

– Знал бы прикуп, жил бы в Сочи, за крокодила вознаграждение обещано, местный предприниматель пятьдесят тысяч рублей пообещал, если найдут сорванца, – засмеялся мой собеседник.

В этом гадком заведении любой смех звучал набатом. Здесь можно было лишь шипеть и шептать, все иные звуки вызывали у гадов волнение и беспокойство. Я мигом вылетела из сарая на воздух. Обед вылетел следом за мной. Я вытерла лицо и руки влажной салфеткой, искоса поглядывая на дверь. Паренек стоял, прислонившись к притолоке, сунув руки в карманы. В сумерках его лицо казалось белым узким пятном.

– Директор цирка знает, кто украл крокодила, но не хочет выдавать человека ментам. Это же кража, а за кражу посадить могут, сто пудов, – сказал он, используя молодежный сленг.

– Может, он сам его стырил? – сказала я, пытаясь подстроиться под тон паренька.

Уж очень хотелось его очаровать. С макияжем да в платье от Диора любая дура кого угодно обворожит. Хоть олигарха, хоть змеиного сторожа. И ума много не надо. Пусть девушки попробуют пококетничать в экстремальных условиях. В особенности на пустой и вывернутый наизнанку желудок.

– Нет-нет, директор цирка – отличный мужик, честный, порядочный, ему крокодил для номера нужен, чтобы публика на представления ходила, – возроптал парень, всеми своими слабыми силами он старался отмыть подмоченную репутацию директора цирка.

Вот всегда так – ворон ворону глаз не выклюет. Мужчина мужчину не сдаст. Не то что мы, женщины. Каждая стремится наступить на больную мозоль самой любимой подруге. Во рту у меня открылось змеиное заведение, такое же неприятное и неприютное. Хотелось умыться и вычистить зубы. К тому же мне уже надоело разыгрывать из себя охотницу за экстремальными приключениями.

– А гостиницы у вас есть? – сказала я, уныло оглядываясь по сторонам.

Трудно будет выбираться с окраины в город в кромешной темноте.

– С гостиницами у нас беда, – радостно сообщил юноша.

Мне и вовсе стало грустно. Нашел чему радоваться, мне же ночевать негде. И цирк по ночам не работает. Не у змей же просить приюта! А где здесь можно переночевать? Только у родных «сестер» в клетке. Может, потеснить близкую родню? Я вздрогнула от судороги. Даже мысленно шутить невозможно, все внутренности переворачивает от непереносимого ужаса.

– А мне бы на одну ночь, – самонадеянно ляпнула я.

Несмотря на непреодолимые трудности, во мне жила твердая уверенность, что я справлюсь с заданием за сутки. Больше одной ночи мне в Иванове не выдержать. Любовь – атомный стимул. Она кого угодно способна отправить на эшафот. Или на гору Фавор. Это кому как повезет. Даже директор Всемирного банка недавно погорел из-за любви. Несколько лет назад он пригрел на своей мужественной груди красавицу-ливийку. Они вместе работали, в одном Всемирном банке. И она, лежа на его груди, потребовала от директора высокого оклада. Влюбленный директор вмиг состряпал эту штуку, отвалил ей деньжищ сколько пожелала. А недремлющий глаз сослуживцев тут же заподозрил неладное. И вскоре «глаз» выяснил, что якобы неподкупный директор состоит в любовной связи с капризной и алчной сотрудницей. Любвеобильному начальству пригрозили отставкой. Он перепугался до смерти. Теперь оправдывается и божится на весь мир, что больше никогда не притронется к казенной копеечке. И ни в кого больше не влюбится. Кажется, ему никто не поверил. Поэтому директор трусит и переживает, что его все-таки отправят на пенсию из-за безумной любви. А мне его жаль. Наверное, он нечаянно приоткрыл свою душу ливийке, она туда ловко пробралась и воспользовалась своим мастерством для личного обогащения. Плутовка променяла любовь на деньги. И опять я думала не о том: вместо того чтобы искать ночлег, размышляла о превратностях международной любви. И ведь знаю, почему мои мысли крутятся вокруг скандальной парочки из Всемирного банка. Потому что Зимин тоже солидный мужчина. Ему уже сорок лет. Мне еще двадцать пять. Но я же не буду клянчить высокую зарплату, лежа на эротичной груди Зимина. Я и сама могу заработать большие деньги. Вот стану богатой и независимой. И тогда... На самом интересном месте меня прервали.

– Ну это, можно подумать, за определенную плату, – загадочным тоном откликнулся сторож, – я сейчас сарай закрою, сдам моих драгоценных змеек на сигнализацию и отвезу вас в город. Что-нибудь придумаем.

От его многообещающего «что-нибудь придумаем» у меня больно засосало под ложечкой. Рядом со мной стоял незнакомый парень, странный и непонятный, я находилась в незнакомой местности, в чужом городе. Что будет со мной завтра? От страха я едва не заплакала, но сдержалась. Надо быть смелее, строже, и тогда все напасти обойдут меня стороной. Когда беда чувствует силу, она мгновенно сдается, покидая поле битвы без боя, без сопротивления и добровольно уходит прочь с поднятыми вверх руками. Я даже озябла от собственной решимости. Кругом темно, тихо, будто весь мир уснул, лишь одна я собиралась бороться с житейскими напастями. Прямо здесь и сейчас, на ночь глядя.

– А как вас зовут? – крикнула я в темноту.

– Вовик, – послышалось рядом.

И вновь я вздрогнула от неожиданности. Оказывается, мой невольный рыцарь находился неподалеку. Он уже закрыл двери на висячие амбарные замки и, потрясая связкой ключей, подошел к машине. В его руках слабо светился фонарик, освещая крохотный полукруг. С трудом можно было различить темный силуэт человека, очертания машины и нагромождения громоздких строений, прилепленных как бы одно к другому. Никакой четкости – все смазанное, тусклое, размытое. Натуральный «импрессион». Мне еще никогда не приходилось бывать в реальной атмосфере столь художественного накала. Стоило поехать в Иваново, чтобы оценить прелести высокого искусства. Надо бы прогуляться в Эрмитаж, обязательно схожу, когда вернусь, посмотрю импрессионистов новыми глазами.

– Вовик, а что это значит – «что-нибудь придумаем»? – спросила я, изнывая от мутноватого страха.

– Это значит, что ночевать вы будете в очень надежном месте, – сказал Вовик и эффектно тряхнул челкой, у него даже шейные позвонки хрустнули от высокого напряжения, – у меня.

От его слов у меня вновь начались тошнотворные спазмы. Мне срочно захотелось вернуться к «сестрам» в серпентарий, но Вовик уже повернул ключ зажигания. Я уселась на заднее сиденье. Сидеть рядом с этим типом – мало радости. Неприятный молодой человек. Почему-то совсем не хотелось думать о том, что скоро мне придется заночевать в его жилище. Наверное, там нехорошо, живут какие-нибудь маленькие змееныши в банках, тарантулы в аквариумах и разные скорпионы в коробках из-под обуви. Жуть какая!

– Я живу с мамой в одной комнате, а вторую мы сдаем приезжим. На ваше счастье, сегодня она свободная, – сказал Вовик и включил освещение.

При свете он выглядел сносно, вполне приемлемо. К тому же в его жилище есть какая-то мама. И нет никаких тарантулов. Действительно, на мое девичье счастье. Я немного успокоилась. Надуманные страхи улетучились. Мы довольно быстро выехали на шоссе, я тихонько задремала на сиденье, свернувшись калачиком и подогнув колени под себя, видимо, изрядно устала от крокодиловых передряг. Но Зимин почему-то не спешил появляться в моих грезах. Вместо него прискакал бодрый и оживленный директор Всемирного банка. Грозный дяденька принялся горячо и страстно уверять меня, что он настолько равнодушен к женщинам, что ни разу в жизни пальцем не прикоснулся ни к одной особе в короткой юбке. Мне стало жаль дяденьку в строгом пиджаке. Несчастный пострадал на фронте любви, покалечил карьеру, изломал судьбу. Калека, одним словом. Ему орден нужно вручить за то, что он претерпел на любовном фронте.

– Просыпайтесь, приехали, – сказал Вовик и с силой грохнул дверцей.

С такой силой саданул, машину аж заколбасило. Из чего я сделала вывод – тот, кто любит змей, абсолютно равнодушен к автотранспорту, даже личному. Я вышла из машины и в ответ тоже грохнула дверцей, но Вовик никак не отреагировал. Техника не владела его воображением. В его узкой голове жили и процветали разные сколопендры. А мне до одури хотелось спать. Едва волоча ноги, я поплелась следом за Вовиком. Обшарпанный подъезд, потертые ступени, второй этаж. Все, как всегда, ничего неожиданного. Дверь открыта, кажется, нас уже ждали. Узкий коридорчик, вдвоем не развернуться, проходить строго по одному. Вовик провел меня в комнату. Я мигом оценила обстановку. Ключ торчит в двери. Значит, можно закрыться, создать себе замкнутое пространство. Диван, свежее белье на табурете. Трельяж, старый полированный шкаф. Довольно чисто. В углу веник и мусорное ведерко. Вовик кивнул на диван: «Здесь постель, ванна и туалет в коридоре». Громко сказано – в коридоре. Это на лестнице, что ли?

– А сколько вы берете за комнату? – спросила я, с трудом шевеля губами.

Мышцы от напряжения сводило судорогой. Смертельно хотелось уснуть, рухнуть бы сейчас на диван и закрыть глаза. Ведь в сновидениях меня ждет мой Зимин. А Зимин мой, давно мой, и принадлежит только мне, но он об этом еще ничего не знает. Скоро узнает. Ведь я вернусь в Питер с победой.

– Нормально берем, по-божески, – взмахнул тонкой рукой Вовик.

Все в этом парне было тонкое, впалое, утлое. Шея длинная, кадык острый, как бритва. Длинные руки болтаются вдоль долгого туловища, как плети.

– Нормально – это хорошо, – пробормотала я сонным голосом.

Вовик деликатно вышел, прикрыл за собой дверь. А я рухнула на диван прямо в куртке, не раздеваясь. Немножко погоняла в голове страхи. Они эскадроном проскакали по моей воспаленной голове. Вспомнились разные страшилки про людоедов, которые сдают комнаты приезжим, а потом кушают их на ужин. Но жуткие страшилки почему-то не прижились. Помелькали-помелькали и исчезли, усталость прогнала все лишнее из воображения. И я уснула. А проснулась утром. Наверное, мне что-то приснилось, но я ничего не запомнила. Незнакомая обстановка, непривычные запахи – обычно все это влияет на приход любовных сновидений. В съемном жилье не до романтики.

В квартире было подозрительно тихо. Я вышла из комнаты, добралась до ванной и наконец почистила зубы. О, наслаждение! Будто в море выкупалась. Когда все гигиенические манипуляции были завершены, сумка стояла наготове, пин-код введен, телефон включен, макияж поправлен, я вновь прошлась по квартире. Два шага вперед, два – назад. Вот и вся квартира. Она состоит из мертвой тишины. Здесь не пахнет человеческим теплом. Я положила тысячу рублей на кухонный стол и вышла за дверь, осторожно прикрыла замок, опасаясь тренькнуть щеколдой. На улице я обернулась. Обычный пятиэтажный дом из породы «хрущевок», маленький, неопрятный, нескладный. Кто-то и когда-то сконструировал это чудовище. Архитектор был недобрым, он явно не любил человечество. И очень хотел, чтобы человечество не любило его. В своих домах он поселил взаимную ненависть. Мне пришлось прожить в этом страшном доме одну ночь, он приютил меня, согрел, даже отмыл, но не подарил мне снов – ни любовных, ни сказочных, ни странных, никаких. Сны обходят эти дома стороной. В них нет места высоким чувствам и пылающим страстям. Здесь царствует обыденность. Романтический директор Всемирного банка не остался бы в этом доме даже на одну ночь. Он не смог бы уснуть на старом и продавленном диване. Тут уж не до любви. А его дорогостоящая возлюбленная повесилась бы на собственных колготках в узком туалете от дикого отчаяния. Я брезгливо поморщилась и побежала к остановке. Надо было торопиться. Ведь впереди бежала победа, и меня ждал настоящий цирк.

Позже, уже в Питере, когда я перебирала мельчайшие подробности этой поездки, меня смутило лишь одно обстоятельство. Я не запомнила город. Он совершенно не отложился в моей памяти. Вокзал. Убогий пятиэтажный дом, каких в стране много. И все. Больше ничего. Запомнились люди. Всего несколько человек. Змеиный сторож, директор цирка. Катя. И крокодил. Да. Я нашла своего крокодила. Убила на его поиски весь день, но ровно в пять часов вечера уже встретилась с ним. Удача следовала за мной по пятам. Куда направлялись мои ноги, туда бежала и она, моя верная подруга и наперсница. Ах, эта удача, капризная и взбалмошная девушка. Все человечество молится на нее долгими бессонными ночами, просит, чтобы она не забывала и хотя бы иногда прибегала навестить пропащую душу. Но она разборчиво выбирает себе любимчиков. Мы нашли с ней общий язык. Иначе чем можно объяснить мои похождения по незнакомому городу, приведшие меня к полнейшей и безоговорочной победе.

– Как вы мне надоели с вашим крокодилом! – заорал директор цирка, бешено вращая белками глаз, отчего он стал похож на белолицего афроамериканца.

Я ждала его около трех часов. С утра до полудня. Он пришел к двенадцати. Торопливой походкой прошел в кабинет и плотно прикрыл дверь. Я постучала, но мне никто не ответил. Тогда я вошла без разрешения. Условности меня не смущали. Приличия были отброшены. Мною руководил азарт, взращенный на почве любви и жажды успеха.

– Ничего не говорите, ни о чем не спрашивайте, она же сумасшедшая, дура, настоящая дура! – крикнул директор и съехал со стула.

Он хотел спрятаться от меня. И не только от меня, директор жаждал укрыться от всех, в первую очередь от жизни. Мне пришлось подойти к нему ближе.

– Вы мне скажите, где он? Или – она? И я сразу уйду, а вы останетесь здесь, – пообещала я.

Твердые нотки в моем голосе слегка изменили накалившуюся обстановку в кабинете директора цирка. Он быстренько подтащил свое тело повыше и уткнулся подбородком в стол. И надолго задумался. Мне пришлось ворваться в глубокие директорские размышления. Без стука и разрешения.

– Мне он очень нужен, очень, понимаете? – сказала я.

Нужно было придать бодрости этому трусливому человеку. Но она не спешила вселяться в его грузное тело. Директор был слабохарактерным человеком.

– Вам-то он зачем? – спросил он после долгого раздумья.

– У меня жизнь рушится из-за него, – вздохнула я.

– А моя уже рухнула, – посетовал несчастный директор.

– Надо остановить процесс разрушения, – сказала я и обошла стол по периметру. Наклонилась и прошептала три слова прямо в директорское ухо: «Пожалуйста, помогите мне, вы же – мужчина!» Волшебные слова подействовали магическим образом. Директор взгромоздился на стул, выпрямил спину и произнес тоном трагика: «Это плохо кончится. Он ее сожрет! И не подавится».

– Кого? – сказала я.

– Катьку. Это же она украла моего крокодила. Теперь делает номер в одиночку. Спит с ним в одной постели. Он ее сожрет. Слопает. И не подавится, – с жаром убеждал меня директор цирка.

– Подавится, непременно, – кажется, он вынудил меня согласиться с его доводами, – а где она живет? И кто она?

– Катька живет в каком-то заброшенном клубе и никого к себе не пускает, даже дверь никому не открывает. Ездит с моим Гришкой по селам и деревням, развлекает ребятишек. Они ему руки в пасть кладут, сидят на нем. Фотографируются на память, – охотно делился наболевшим брошенный директор.

– А Гришка – это крокодил? – спросила я.

– Крокодил-крокодил, – кивнул он, – а Катька – моя бывшая жена. Сволочь она, редкая.

Ругнулся он беззлобно, будто констатировал непреложный, хотя и досадный факт. Все просто как мир. Жена – сволочь. Редкая. То есть таких сволочей мало на белом свете. Катька – одна из немногих. И никаких обсуждений. Без комментариев.

– А зачем она его стащила? – спросила я, пытаясь осознать услышанное.

– Назло мне, – буркнул он, – взяла и увела. Гришка еще маленький был, полметра всего. А сейчас вырос. Скоро до трех дотянет.

– Чего – лет? Вы имеете в виду, до трех лет дотянет, – уточнила я.

– Да не лет, метров, – обиженно фыркнул директор.

Он мне кого-то напомнил, какое-то животное. Ах да, сенбернара. Директор цирка – вылитый сенбернар. Такой же добрый, покладистый, надежный. До сих пор никому не рассказал про свою жену, видимо, боится, что ее привлекут по уголовной статье. Жалеет сволочь-женщину. А со мной поделился. У него ведь тоже душа есть. И она болит. Я не стала проникать в его душу. Наверняка надолго затянет, внутри у него сплошная болотная тина, а сверху подернута неподвижной ряской. А мне спешить нужно. Меня Зимин ждет. И еще победа, которая не за горами. Стоит рядом и дышит мне в спину. Очень приятное соседство.

– И что же, как она с ним спит? Он ведь длинный, – сказала я, мысленно пытаясь представить живописную картину.

Лежит в кровати молодая женщина, а рядом с ней крокодил по имени Гриша – три метра в длину, весь скользкий, в пупырышках и бугристый. И зубастый, между прочим, сожрет ночью Катьку и не подавится. А вдруг Гриша любит эту Катю? Тогда крокодил не станет кушать любимую женщину в ночное время. Лучше уж он днем вкусно и сытно пообедает. Разделит два удовольствия пополам.

– Вот так и спят, рядом, в одной кровати, они – два сапога пара, – хлюпнул носом директор.

Наверное, несчастный муж стервозной Катьки имел в виду сапоги из крокодиловой кожи. А это дорогая обувь, элитная. Я мигом спрыгнула со стола. До сих пор спокойно сидела на краешке, нервно качая ногами. Интересно все-таки послушать – крокодил, любовь, супружеская измена. Куда там начальнику Всемирного банка! Ему не достать до директора Ивановского цирка, далековато будет, у нас явно страсти покруче. Но мужские слезы не переношу, категорически настроена против этого патологического безобразия. Не могу видеть и слышать противное хрюканье, слабо напоминающее рыдания. Мужчины не имеют морального права плакать в присутствии женщины.

– Давайте мне адрес, немедленно, я привезу вам вашу Катю. Или сделаю так, что она сама к вам прибежит, – требовательным тоном сказала я, придвинув директору ручку и бумагу. Но он отодвинул письменные принадлежности подальше от себя. Сразу видно – в этом цирке бумажный труд не в почете.

– Клуб находится прямо за террариумом, почти на одной территории, – сказал директор, нервно возя листом бумаги по столу, – но адреса не знаю. Как доехать, знаю, а как называется улица, не помню.

– Прекрасно, – шумно выдохнула я уже у самой двери. Мысленно я была уже в дороге за славой и успехом. И вдруг меня озарило, – а как вас зовут?

– Григорием меня зовут, – директор даже полиловел от смущения, – Григорий Петрович я.

– Все понятно, – сказала я и стрелой выскочила за дверь.

Григорий Петрович надолго поселился в сундуках моего сознания. Добрый дяденька немного заблудился в жизненных переулках, растерялся, расклеился, но он здорово помог мне. А вот здание цирка совсем не отпечаталось в моей памяти. Может, ничего этого не было – ни поездки, ни города, ни случайных людей, ни странных вопросов, а я все это придумала? Нет, не придумала, все реально, но реальнее всех оказалась пресловутая Катька. И еще Гришка. Они были настоящими, конкретными, влюбленными.

Я нашла заброшенный клуб, тайком проникла в помещение, открыв защелку заколкой для волос. Фирменная заколка не подвела меня в трудной ситуации. Не сломалась, не погнулась, после всех испытаний осталась целой и невредимой. Я открыла дверь и вновь заколола волосы, чтобы не мешали. Трудно брать победу, но нужно. В этом деле ничто мешать не должно. Любые нюансы могут иметь пагубные последствия. В нос ударил уже знакомый запах. Затхлость, сырость, полное отсутствие кислорода и тяжелый липкий воздух, словно вылепленный из крокодиловых испражнений. Катя сразу все поняла, увидев меня краем глаза. Она возлежала на кровати в дезабилье. Рядом на полу отдыхал украденный из цирка Григорий, просто Григорий, без отчества. Может быть, его зовут – Григорий Григорьевич?

– Я никому его не отдам! – завопила женщина, прыгая на Гришку и пытаясь закрыть его своим хрупким телом.

Я смерила взглядом тщедушную фигурку и поняла, что Катя легко и свободно поместится в объемистом желудке смертоносного чудовища.

– Мне только сфотографировать, Катя, пожалуйста, на секундочку, – жалобно заныла я, вытаскивая телефон из кармана.

Но мобильник застрял, он не хотел вылезать из уютного гнездышка. Удача отвернулась от меня. Она решила проверить меня на прочность.

– Не дам фотографировать Гришку, – Катя раскинула руки по обе стороны бугристого туловища.

Аппарат прочно сидел в кармане, будто решил поселиться там навеки, я дергала «молнию», куртку, но мобильник не вылезал. И тогда Катя поднялась с крокодила. Она поднималась словно в замедленном кадре, сначала отделились руки, затем голова, ноги, и вот все тело сумасшедшей женщины устремилось ко мне в стремительном и легком полете. Это был удивительный поворот событий – неожиданный, спонтанный, совсем как в фантастическом фильме. Мобильник вдруг поддался моим рукам и легко вылез из кармана, и я успела сделать роскошный снимок. Всего один снимок, но его хватало с лихвой для взятия моей звездной вершины. Женщина еще не слезла с тела крокодила, она лишь привстала. Растрепанные волосы, открытая грудь, голые ноги. Откровенная эротика с легким порнографическим уклоном. Катя еще бежала ко мне, а я уже торопливо нащупывала ручку двери, не отводя завороженного взгляда от лица влюбленной и очень сумасшедшей женщины.

– Я люблю его, люблю, люблю и никому не отдам, я разобью твой телефон, если твои фотографии появятся где-нибудь, его заберут у меня, уничтожат, убьют, а меня отправят в сумасшедший дом! – кричала взбесившаяся Катя, растопыривая руки, будто собиралась задушить меня.

Она бы и задушила, с нее бы сталось, если бы я вовремя не выскользнула за дверь. Я бежала, а меня настигала ненормальная Катя, продолжая выкрикивать странные лозунги. Выкрики походили на рваные куски суконного полотнища, они звучали отрывисто, резко, грубо: «Я люблю, он любит, мы будем вместе, мы не расстанемся». Ничего сверхъестественного в этих слоганах не заключалось. Обычные признания, присущие всем влюбленным на планете. Они звучат на любом языке одинаково. Во все времена и у всех народов. Наверное, директор Всемирного банка часто повторял их своей любимой женщине. Но в Катиных устах эти безобидные слова напоминали революционные куплеты, они призывали к разрушению всех существующих норм морали и нравственности. Был момент, когда Катя уже почти догнала меня. Женская рука судорожно скользнула по шелковистой ткани моей куртки. Я прибавила ходу, почувствовав родство с нашей Динкой. Она точно так же галопирует по редакции, вся в мыле и пене. И я шла рысью, иногда переходила на галоп, меняя темп и ритм. И все-таки ушла от преследовательницы, в маршрутке не стала смотреть в заднее стекло, не хотела встречаться взглядом с Катей, но не выдержала, оглянулась. Она стояла на обочине. Мне стало жаль Катю. Она смотрела на дорогу безумным взглядом, будто от нее сбежало счастье. Ей уже не догнать меня, как не догнать и его. А я успела схватить личную Жар-птицу за хвост, она крепко сидела в моем мобильнике, но одержанная победа слегка отдавала горчинкой. Я еще не знала, как оценить и на каких весах взвесить чувства этой растрепанной женщины, сбежавшей от родного мужа в компании с крокодилом. Я не понимала Катю. Любое сумасшествие начинается с добровольного ухода из реальной действительности. Человек самостоятельно погружает себя в забвение. Это его личное желание. В другом мире ему хорошо живется, там нет страхов, сомнений и слез. Но мысль оборвалась на середине, она звонко лопнула – я шла по неверному пути. И страх у Кати есть, она же боится потерять Гришу, боится, что его отнимут, значит, и сомнения присутствуют. И она плачет по ночам, потому что любая женщина плачет и днем, и ночью. Как нормальная, так и сумасшедшая. Я потрогала карман куртки. В нем притаилось мое счастье. Но я не боялась его потерять. Оно было моим, личным, завоеванным в тяжелых и продолжительных боях на любовной войне.

Пришла пора возвращаться в Питер. Я одержала победу. Когда все удается – даже дышится легко. Долго тянутся последние минуты перед отъездом. В Иванове уже поздний вечер. Наверное, мне никогда не доведется побывать еще раз в этом городе. Он прошел мимо меня смутным пятном, белеющим в темноте узким лицом Вовика, слезливым хлюпаньем Григория Петровича, дикими возгласами Кати и остановившимся взглядом жутких крокодильих глаз. Нерасторопный Гриша был явно изумлен темпом стремительно развивающихся событий.

Я почти на ходу вскочила в скорый поезд. Состав плавно набирал скорость. Билетов в кассе не было. Буду спать в тамбуре. Дам денег проводнице и умолю довезти меня хотя бы до ближайшей станции. Вдруг там есть билеты? Но проводница оказалась вполне дружелюбной девчушкой моего возраста. Она устроила меня в своем купе. И денег мало взяла за проезд. Даже чаем напоила и выложила передо мной горку домашних бутербродов. Я поела, мысленно поблагодарив судьбу. И здесь повезло. Даже в поезде меня догнала удача. Я сразу уснула. Мне приснился Зимин. Олег Александрович ласково улыбался и манил меня к себе. Он стоял в зимнем саду, кругом цвели пышные растения, каких я никогда не видела в реальности. Наверное, это были зловредные портулаки. Они были настолько пышны, что затмевали яркий солнечный свет, пробивавшийся сквозь стеклянную крышу. А Зимин уходил все дальше и дальше, ускользая от меня, я бежала за ним, а сад ширился, разрастался, и растения покрывались новыми ветками и цветами. Я же никак не могла понять, какие чувства испытывает ко мне этот ледяной человек с горящим сердцем. Зачем я ему нужна? И зачем мы здесь? Я была еще слишком мала, чтобы разобраться в сложных чувствах. Они не поддавались исследованию. Я не смогла бы разобрать эти чувства на филигранные части, не понимая тонкостей собственных ощущений. Чтобы стать мастером в любовном деле, нужно пройти через адскую дорогу, а я была только в начале пути. Лишь одно я знала точно – материал на статью у меня есть. Его много, и он фактурный. Мой крокодил надежно сидит у меня в кармане. Спала я крепко, но беспокойно. Зимин уходил от меня в пустоту и одиночество. Я не понимала, почему он уходит. И еще в сонном беспокойстве присутствовала одна здравая мысль: наконец-то я стану олицетворением героя одного дня. А мне и этого будет достаточно. Более чем. Ведь это мое первое достижение на корреспондентском фронте. Естественно, меня глодало легкое сомнение, я же добилась победы не совсем праведным путем. Но желание стать героем было сильнее условностей, а гром победных литавр окончательно заглушил брюзгливое ворчание совести.

Я бежала по следу, пытаясь догнать исчезающего в туманной дымке Олега Зимина. Казалось, вот он рядом, я ощущала родной запах, осязала его тепло. Но мне так и не удалось встретиться с ним во сне. Он по-прежнему шел вперед и наверх, иногда приближаясь. Но едва я касалась его, он сразу же удалялся от меня, взбираясь по небесной лестнице. Мы были разными. И жили в разных мирах. На соседних планетах. Вот, думалось, протянуть руку, чтобы коснуться любимого. Но тут же разверзалась зияющая пропасть. Нас разъединяла судьба. На этой тоскливой ноте я проснулась. Проводница сидела напротив и приветливо улыбалась. Она была умытая и свеженькая, как райское яблочко. Чужая бодрость вызвала во мне легкую зависть.

– Скоро Москва, – сказала она, – ты чаю хочешь?

– Хочу, – пробурчала я, испытывая некоторое недовольство от увиденного сна, мне так и не удалось догнать любимого мужчину, – а ты кто?

– Валя, Валюшка, вчера мы не познакомились, – улыбнулась проводница, – а ты так крепко спала. Умаялась, видимо, за день. Ничего, в Питере отдохнешь.

Милая Валюшка поставила на столик стакан горячего чая в оловянном подстаканнике, звонко побренчала ложечкой, размешивая сахар. От домашних, теплых звуков у меня тоскливо заныло сердце, но усилием воли я отбросила грустные мысли в сторону, ведь у всех звезд трудная жизнь, но они должны уметь добиваться цели любой ценой, чтобы светить вечно. Вот единственная цель, оправдывающая средства. А у меня есть главная звездная составляющая – терпение. Все остальное приложится. О любви я старалась не думать, пусть мое чувство временно полежит на полочке ожидания. Мы распрощались с Валюшкой по-родственному, крепко обнялись, потерлись щеками, носами, всплакнули, то есть из наших глаз вытекло по одной капельке утренней росы, затем промокнули росинки салфетками и пообещали, что будем дружить вечно, до самой смерти. У девушек часто такое случается. Внезапный порыв чувств, клятвы в верности и полное забвение в конце платформы. Добрая Валя мгновенно стерлась из моей памяти, едва я вышла на площадь трех вокзалов. На Ленинградском мне продали билет до Северной столицы. Я крепко спала в поезде, любовные сны обошли Николаевскую железную дорогу стороной.

С Московского вокзала сразу рванула на Петроградскую сторону. Смешно сказать – «рванула», ранний троллейбус вяло тащился по Невскому, а мне хотелось лихо разогнаться на нем, чтобы он мчался по городу вроде шикарного «мерса». Но рано или поздно все транспортные средства прибывают в пункт назначения. Троллейбус остановился на Пушкарской, две минуты ходу, и моя коммунальная квартира показалась сущим раем после ивановских похождений. Я долго и тщательно начищала и надраивала собственное тело, будто вернулась из долгих странствий по пыльным пустыням и плоскогорьям. Когда моя кожа заблестела и засветилась всеми оттенками юности, я принялась выбирать звездный наряд. Вещи вылетали из шкафа, будто кто-то невидимый швырялся оттуда гранатами. Вскоре ворох одежды на полу напоминал небольшую горку на средней возвышенности. Вещевой спектакль закончился неожиданно просто, как все неразумное. Я выбрала черную рубашку и широкие шаровары. В ивановской поездке я сбросила два килограмма, не меньше, отчего шаровары сваливались на середину бедер, иногда они угрожали окончательно съехать, но я мастерски подтягивала их почти до подбородка. Война с брюками бодрила и придавала вдохновения. Я отварила кусок мяса, второй артистично зажарила. В данную минуту греко-римский энергетический коктейль служил лекарством для моего истощенного организма. Ощутив могучий прилив сил, я понеслась в редакцию.

Лестница, лифт, ступени, коридор. Сейчас я его увижу, сейчас... но опять вышла какая-то неувязка. Никто не ждал меня из командировки так рано. Я встретилась с равнодушными лицами, серыми пятнами, вялыми улыбками. Героев выбирает народ. По определению. И он не любит, когда герой чересчур торопится оседлать высокий пьедестал. Один лишь компьютер приветливо откликнулся на мое прикосновение, даже подмигнул мне зеленым глазом, видимо, искренне обрадовался нашей встрече. Он стоял в глубине ниши, заброшенный и забытый. Пришлось нежно погладить серый холодный бок, вливая в него тепло моих рук. Я всегда одушевляю «компы» – для меня они живые существа. Это как для сумасшедшей Катьки крокодил Гриша – тоже человек. И свой материал я решила сделать в этом же духе. Одинокая женщина, жаждущая неземной любви. Она не получила желаемое от своего мужа. От других мужчин. И тогда она перенесла всю свою нерастраченную любовь и страсть на несчастного крокодила. Некоторые женщины выбирают в партнеры компьютер. Вторые, третьи – автомобиль или собаку. У каждой свой вкус. И кавалеров они выбирают соответственно. Мой текст получался мирным и идиллическим. Но он не был звездным. Вот Соня сделала бы из крокодилового материала ядерную бомбу. Она взорвала бы общество своими гениальными выводами и прозрениями. Я задумалась. Ах, Соня-Соня-Соня. Мне никогда не владеть пером столь же виртуозно, как моя подруга. Соня – мастер высокого класса. А мне еще предстояло стать звездочкой, хотя бы для начала. Можно на один день. На одно мгновение. Я согласна. Ведь до яркости звезды мне еще шагать и шагать многие километры жизни. И не стоит ревновать к чужому мастерству. Я никогда не буду писать, как Соня. Мне нужно творить так, как могу это сделать только я. И вновь я бросилась на монитор, как на амбразуру. Буквы методично складывались в ровные строки, клавиатура стрекотала, клацала, и меня радовали эти звуки. Наконец-то я играю на клавишах, как на фортепиано. Ощущение легкости полета сопровождало меня ровно до той минуты, пока к моему гнезду не подгребла Марина Егоровна собственной персоной. Она тотчас же состроила свирепое лицо.

– Даша, ты что, уже приехала? – сказала начальница каким-то утробным голосом.

Странная она женщина все-таки, вместо радости в ее тоне слышалось холодное недоумение. Неужели мне нужно было вернуться из Иванова через год или два, а лучше через пять лет, наверное, тогда коллективной радости не было бы предела. Из-за перегородки тут же нарисовалась Соня.

– Здрасте, Марин Егорна, привет, Даш, пишешь? – промурлыкала Соня.

И ехидно ухмыльнулась. В Сонькином голосе я услышала злобу и ревность. Может быть, мне все кажется? Или они все изменились до неузнаваемости в мое отсутствие?

– Ты нашла своего крокодила? – спросила Марина Егоровна.

Она даже руки в бока уперла, как танк на меня прет – ни одна звезда не выдержит, даже начинающая. Но мне крайне необходимо вынести психическую атаку. Ничего, проползу под гусеницами танка, чай, не пропаду. Я тонкая и стройная, несмотря на поражение в борьбе с собственной фигурой.

– Нашла, Марин Егорна, вот, пишу статью, – сказала я сквозь зубы, всеми силами отбиваясь от ехидных женских нападок.

– Она напишет, она так напишет, – бросила Сонька из своей ниши.

Сказала – как плюнула. Подруга называется. Ехидна она, росомаха и выхухоль. Нет, Сонька – никакой не выхухоль, она вылитая мармазетка. Вот это находка! Я мило улыбнулась подруге, ведь Соня не знала, кем только что стала благодаря моей проницательности. Мармазетка – карманная обезьянка. С палец величиной. Между нами говоря, очень вредное существо, капризное и властное. Мармазетка – вылитая Сонька, точная копия моей подруги. Соня с мармазеткой, что две сестры. Мысленно я вылила целый ушат злобы на бедную Сонькину голову. Излив свою женскую слабость, я почувствовала облегчение. Мне стало значительно легче жить и дышать. И даже писать.

– Даша, вы что-то пишете? – пронеслось по редакции на высокой ноте.

Надменный голос, разумеется, принадлежал Ларисе Петровне. Высокомерная и высокопоставленная снизошла до посещения моей скромной обители. Я прикрыла монитор руками, оберегая его от вражеского нашествия.

– Пишу-пишу, Ларис Петровна, – тоном послушной хорошистки откликнулась я на выпад матроны.

– Дашка напишет, эта точно напишет, – подлила сварливого масла в огонь раздора подруга Соня.

Вот же мармазетка вредная, специально подначивает, накаляет атмосферу. Но это была не просто вредность, а психологически верный расчет хитромудрой Сони.

– Даша, вам придется разделить работу с Соней, газете нужен рейтинговый материал, а у вас еще слишком мало опыта для самостоятельной работы, – вынесла мне приговор вредная Лариса Петровна.

– Да, Даша, у тебя совсем нет опыта, – с готовностью поддержала руководящую мысль Марина Егоровна.

У моей непосредственной начальницы нет собственного мнения. И никогда не было. Она живет чужим, ворует его на ходу и манипулирует по обстоятельствам. И все ей с рук сходит, видимо, людям нравится, когда у них крадут мысли и мнения.

– Опыт – дело наживное, приходит с годами, – небрежно отбрыкнулась я, с трудом сдерживая слезы.

Вместо того чтобы поинтересоваться, как я съездила, где мне пришлось ночевать, каким образом нашла крокодила Гришку, эти загадочные женщины принялись изводить меня своими рейтинговыми интригами. Ясненько, они решили довести меня до истерики, сгрудившись над моим «компом» шумной стаей вздорных ворон. А потом схватят мой материал и отдадут на растерзание Соньке-мармазетке. Эта жуткая картинка кардинально изменила мое настроение. Слезы на щеках мгновенно высохли, клокотание в груди прекратилось. Я сурово насупилась и жестко оскалилась, собираясь броситься в атаку.

– Вы мне мешаете работать, госпожи начальницы, – сухо и бесстрастно сказала я. – А ты, Соня, займись своим делом, будь добра.

Я сняла руки с монитора. Шесть женских глаз намертво прилипли к тексту. Они пытались вобрать в себя смысл слов, но не могли. Смысла пока не было. Он еще жил во мне. Я не успела его переварить и пропустить через себя – через каждую клеточку своего тела. Это не так просто, и мне активно мешала компания назойливых женщин.

– Так-так-так, – боевым пулеметом прострекотала Лариса Петровна и умчалась в приемную.

Снисходительная надменность сошла с нее, как шкура со змеи. Только что стояла надо мной, будто спустилась с небес, вся такая из себя небожительница, а от меня бросилась наутек, как напуганный заяц из куста. Наверное, побежала к Зимину жаловаться. Пусть жалуется. Мне от этого только польза. Марина Егоровна покрутилась на каблуках, помолчала, о чем-то подумала и бросилась догонять вышестоящую начальницу. Сонька-мармазетка крутнулась в кресле и всей своей хлипкой грудью упала на монитор. Теперь будет ждать финала. Она-то уверена в своей победе. А я не сомневалась в своей. Не отдам материал. Никому. Даже Зимину. Я тоже прилипла грудью к монитору. Ни за что не отстану от Соньки, непременно догоню и перегоню ее «третий номер». Разумеется, сразу мне не удастся взобраться выше, а второй только во сне будет сниться, ведь нужно прожить на белом свете еще не один десяток лет, чтобы научиться разбираться в тонкостях мастерства и жизни. Господи, и политики! Мне пока не до политики, я даже в хитросплетениях любви не научилась разбираться. Чтобы освоить во всех деталях мое непростое ремесло, должны пройти века и столетия. И все-таки мне придется познать во всех ипостасях хитрое искусство журналистики. Любовь движет миром, а в газетном рейтинге едва вытягивает третий номер. Я подергала носом, пошмыгала, покусала губы, но физиономические манипуляции не прибавили мне ума и энтузиазма. Я понимала, что статья у меня не получилась. Пришлось удалить готовый текст и начать все заново. Любовь – дело тонкое. Катькин образ никак не вырисовывался в статье, он расплывался в моем воображении бесплотной дымчатой паутинкой. Зато крокодил Гришка вышел весьма колоритным молодцом, этакий бравый разлучник, да и только – весь пупырчатый, бугристый, зубастый.

Пока я мучилась над созданием необычных образов, вновь прибежала Марина Егоровна, запыхавшаяся, вспотевшая, разгоряченная. На лбу у средненачальствующего состава блестели мелкие бисеринки пота. Недаром говорят, что редакционная работа сродни шахтерской. А ведь рабочий день только начался. И что же с Егоровной к вечеру станет? Не приведи господи, еще случится с женщиной сердечный приступ. На служебных поминках скажут, дескать, сгорела наша энтузиастка на работе. Как свечка. Мысли пронеслись галопом и ускакали в неизвестность. «Мои мысли – мои скакуны», – шепотом пропела я популярные строчки из полузабытого шлягера.

– Даш, вставай, идем, тебя генеральный вызывает, – строгим и ответственным тоном изрекла Марина Егоровна.

Она не женщина, нет. И не мужчина. Совершенно точно – не мужчина. Марина Егоровна – специалист общего профиля. Маленький человек зримо увеличивался в размерах, из простого редактора Егоровна на глазах вырастала почти до премьер-министра. Только что сама была на побегушках, а теперь работает президентом. Наверное, голосовые связки Марины Егоровны поставлены на широкую ногу.

– Зачем, Марин Егорна? – пролепетала я, изображая младенческую наивность.

А сердце заколотилось, запело, заплясало. Оно предвещало радость встречи, когда глаза в глаза, а по легкому движению зрачка можно прочитать великую книгу любви. Никто не видит, ничего не понимает, а двое чувствуют взаимное единение, им хорошо только вдвоем. Они будто невзначай очутились на необитаемом острове. Кругом люди, страсти, интриги, рейтинги, а влюбленные остались один на один. Рука в руке, и вот они незримо замерли в тесных объятиях. Все это останется их тайной. Лишь очень опытный взгляд может расшифровать незримое колебание волн, на которых качаются два влюбленных сердца. Кстати, директор Всемирного банка тоже качался на невидимой волне. Недолго качался, бедняга, допрыгался, теперь весь мир грозит ему отставкой. Я взнуздала взбесившиеся мысли, жесткой рукой натянула тонкую уздечку на упрямые морды непослушных скакунов, до крови прикусив собственную губу.

– Затем, чтобы отучить тебя от капризов и навсегда покончить с детским упрямством. Для каждого сотрудника газеты интересы корпорации должны быть превыше всего. Личные амбиции ты можешь держать дома, на диване, – пророкотала Марина Егоровна.

Она уже освоила командную роль. Надсмотрщица держалась передо мной как настоящий ефрейтор, будто вела строем роту. Она и повела меня по кругу, огибая норки и ниши с согбенными фигурами тех самых сотрудников, которые ценят интересы газеты превыше личных амбиций.

Зимин стоял в глубине кабинета. Он держал в руках какие-то бумаги, окидывая цепким взглядом близлежащие окрестности. Зимин сразу увидел меня, едва я вошла. Он почувствовал мое сердце, ощутил мой бешено бьющийся пульс. Олег Александрович бросил бумаги на стол и направился ко мне, забыв, что он не один в кабинете, на стульях, стоявших полукругом вокруг стола, сидели какие-то люди. Много людей, слишком много. Мужчины и женщины вперемежку. Двадцать пять пар любопытных глаз. Кажется, сегодня в редакции день правления. А Олег Александрович Зимин – его неизменный председатель.

– Даша-Даша, радость наша, – фальшиво пропел Зимин, – где же ваш материал? Я хочу взглянуть на него.

– Олег Александрович, «цигель-цигель», – забеспокоились вдогонку брошенные люди. Они застучали деревянными пальцами по циферблатам, намекая на уходящее в безвозвратность время. Генеральный не имеет морального права тратить драгоценные минуты на обучение юного стажера.

– Да сейчас я, подождите минутку, у меня важное дело, – отмахнулся от них Зимин.

А юный практикант держал в руках скомканные листочки – путевые заметки, записки, отрывочные сведения, проездной билет. Растрепанный букет путевых впечатлений. Больше всех в этом соцветии выделялся железнодорожный билет. Валюшка по дружбе выдала мне старый изъезженный купон, по нему явно проехалось не менее десятка безбилетных пассажиров. Олег Александрович ничего не понял. Он помотал головой, изгоняя из нее правленческие заботы.

– И это все? – изумился Зимин.

– Все, – сказала я, окунаясь всем телом в пылающее сердце возлюбленного.

У меня даже дух захватило от изнурительного пекла. Какая одуряющая жара, наверное, нелегко живется ему в реальном мире с доменной печью внутри.

– Понима-аю-ю, – растерянно протянул Зимин, – вы хотите сказать, что весь материал у вас в голове?

– Почти, – пролепетала я.

– Почему – почти? – он схватил меня за плечи и тряхнул, но нежно тряхнул, любя, едва прикоснувшись – тут же убрал руки, но не лишил себя возможности осторожно притронуться к моей щеке.

Нежно притронулся, будто погладил. От неожиданной ласки в моей голове все завертелось, закружилось, пошло кругами. Там больше ничего не было. Лишь одна любовь. Еще круги. Жар. И все. Больше ничего в ней не было.

– Даша, вам нужно сделать статью, вы это понимаете? – сказал Зимин.

– Понимаю, я сделаю статью, Олег Александрович, – в эту минуту моя готовность влезть на Джомолонгму в летних сандалиях была неодолимой.

Я могла прыгнуть в пропасть, улететь в космос, лишь бы доказать Зимину собственную значимость. Я уже знала, что сделаю статью. И она займет первое место в рейтинге. Он ушел, плотно прикрыв за собой дверь. А Марина Егоровна вспотела еще больше. От великого напряжения, видимо. По ее лицу катились крупные капли пота, они были похожи на спелые сочные виноградины. Секретарша сидела за столом как истукан. Она молчала, не зная, как отреагировать на произошедшее событие, ведь Зимин никогда не позволял себе вольного обращения с сотрудницами. Даже с секретаршами. Я гордо удалилась из высокой обители. Моя неправильная подруга Сонька бездарно проиграла решающий раунд. Она сплела за моей спиной кустистые интриги, чтобы стать вторым автором. Хитрая плутовка понимала, что на халявном крокодиле можно сделать имя, не отходя от монитора. Не было никакой необходимости ездить в трясучих маршрутках, отплевываться от змеиного дыхания, изводиться страхом, ворочаясь на продавленном диване в незнакомой квартире Вовика. Села и за одну секунду сбацала статью, получила гонорар и премиальные. С одного выстрела – в яблочко. Палец о палец не ударив – только по клавишам. Моя решимость вдруг сконцентрировалась до пределов пули. С интригами покончено, Соня осталась в стороне, Зимин помог мне отодвинуть заботливую подругу на задний план. Теперь настала моя очередь для бенефиса. Олег должен увидеть мою работу первым, остальные подождут. Я уселась перед монитором. В душе еще танцевали отголоски счастья. Ощущения бурлили, вспенивались, выбрасывая на поверхность ракушки с жемчужными зернами. Я отбросила прочь сомнения и страхи. Мои пальцы колдовали над клавиатурой, они летали, не останавливаясь, и мне казалось, что в редакционном зале звучит волшебный ноктюрн. Звуки набирали силу, они улетали наверх, под потолок, искали выхода во всех углах, пробиваясь наружу. Моя любовь произросла из сказочных сновидений, а фантастические ноты подсказывала сама жизнь. В моей статье Катя превратилась в одинокую заблудшую женщину, а крокодил Гришка – в галантного рыцаря. И не было в моей истории места тривиальному людоедству.

Когда статья была готова, я отнесла ее Марине Егоровне. Я действовала согласно инструкции, передав готовую продукцию соответствующей инстанции. Егоровна злобно фыркнула, забрала листы и молча удалилась. Она была уверена, что я побегу к Зимину, ведь так поступают все новоявленные фаворитки. Но я действовала вопреки принятым нормам. И время пошло. Ноль, один, два, три, пуск! Но звездного запуска почему-то не последовало. Вместо него к моей норке на всех парах подлетела Лариса Петровна. В отличие от Егоровны Лариса Петровна никогда не потеет и не бледнеет, даже не покрывается испариной, она всегда при полном параде – у нее строгое, бесстрастное лицо, холеная шея, прямая осанка. В общем и целом, Лариса Петровна – чистокровная английская леди российского разлива.

– Даша, вы должны переделать статью, – резким тоном сказала она.

Слова громко стукнулись о перегородку, будто Лариса Петровна в мою норку камень бросила. Возможно, Лариса Петровна была права, возможно. Но я писала свою статью, изнывая от всепоглощающего чувства любви. И мне уже не вернуть этого состояния. Не спорю, статья станет другой, если я перепишу текст. Ведь я тоже стала другая. Я повзрослела за эти полчаса. Мне стали понятны мои чувства, чувства Кати, Олега, других людей, но мои внутренние изменения остались незамеченными начальством. Лариса Петровна резко дернула меня за рукав. Нервничает женщина, сердится. И на меня сердится, и на Зимина, а заодно на весь мир, только себя ни в чем не винит. Такие, как она, всегда правы.

– Соня вам поможет, – сказала Лариса Петровна, кивнув на соседнюю нишу.

Сонька мгновенно высунулась из дырки. Ушлая мармазетка превратилась в ловкую мышку, ведь в зале запахло чужим сыром. И его можно удачно слямзить под сурдинку.

– Ларис Петровна, что надо сделать? – с готовностью выступила вперед Сонька.

– Помогите Даше переделать статью, – подтвердила свои указания Лариса Петровна.

– Соня, занимайся своим делом, а я сама справлюсь. Вы ведь внесли замечания, Лариса Петровна? Будьте добры, отдайте мне текст, я все исправлю.

Но я уже видела, что никаких исправлений в текст не было внесено. Все дело в принципе. Лариса Петровна стремилась доказать всему миру, кто есть кто в ближайших окрестностях. Изначально она решила, что статью про крокодила будут писать два корреспондента – Дарья и Софья. Значит, мы должны писать вдвоем. Не один, не трое и не четверо. Двое. И точка! И впрямь, плетью обуха не перешибешь. Кажется, так говорят в народе. Но во мне бурлила обида, она больно хлестала меня по внутренностям, заставляя совершать неадекватные поступки.

При поступлении на работу я подписала договор. По одному из пунктов этого важного документа я обязана безоговорочно подчиняться Ларисе Петровне и Марине Егоровне. Дальше – как получится. Но эти ужасные женщины – мои непосредственные начальницы. Сейчас я шла в бой с открытым забралом. Мне не хотелось уходить на запасные позиции. Я сделала свою работу. И хорошо сделала. Мое мнение может быть ошибочным, но это мое мнение. Оно досталось мне нелегко. Внезапно зазвонил мобильный, вырывая меня из бойцовского состояния. Источник беспокойства, разумеется, валялся на дне сумки. Пока я рылась в недрах вместительного кофра, телефон замолчал. Я не опознала мигающий на экране номер. Все, экран погас, вместе с ним потухло мое упорство. Я не буду отстаивать свое мнение. Меня могут спокойно выпереть из редакции за несоблюдение основного пункта договора. Многих уже выпроводили за ворота корпорации по этому пункту. А у меня родители-пенсионеры. Я снимаю комнату на Петроградке, а за нее еженедельно платить надобно, и немалую сумму. Комната со всеми удобствами, имеются в виду места общего пользования, то есть ванна и туалет. Есть длинный нескончаемый коридор, достаточно просторный, в нем можно спокойно разок-другой покататься на велосипеде. Когда совсем тошно станет. И соседей немного. Страшные мысли проскакали в моей голове за одну секунду. И умчались в космос гремучей эскадрильей. Я вновь приткнулась к монитору. Пусть решают великие, как поступить со мной и моей статьей, они за свои решения зарплату получают. За все платить надо. И за зарплату тоже. Лариса Петровна покрутилась возле меня, но ничего не добилась. Моя спина излучала флюиды твердости и решимости. Внутри я сдалась, но всем своим видом выражала воинственную непримиримость. Бывают на земле смиренные люди. Они даже внутренне не приспособлены к противостоянию любого калибра, но вся их наружность свидетельствует о вечном раздоре между личностью и обществом. И общество откровенно побаивается людей с внешностью вечных борцов за справедливость. Оно не понимает, что перед ним выставилась лишь наружная сторона личности, а внутри нее прочно угнездился страх. Во мне страха не было, нет. Внутри меня гнездилась уверенность в собственных силах. Но нельзя же лезть на рожон, в конце концов, это чрезвычайно глупо.

Лариса Петровна нервно убежала. Следом за ней устремилась потная Марина Егоровна. Так и будут бегать весь день, хороводы водить, одна за другой, на бегу осуществляя контроль за творческим процессом в редакции. Соня тоже куда-то улетучилась. Она как-то незаметно испарилась, будто ее и не было. Я тихо всплакнула. Затем вытерла слезы. Вновь пробежалась глазами по тексту. Мне все в нем нравилось, абсолютно все. Красивый текст, чистый, светлый, ни одного лишнего слова. Бьющие через край эмоции. Анализ. Статистика. Я выполнила все рекомендации моего университетского учителя. Текст должен быть поучительным, занимательным, интригующим, ведь газету прочитают более двух миллионов человек. Да, согласна, они в итоге выбросят газету в мусорное ведро. Но информация застрянет у читателей в головах. У одного статья вызовет интерес, второй познает что-то новое, третий задумается. А четвертый изменит несовершенный мир. Я покусала губы. Скоро от моих губ ничего не останется, если так дальше дело пойдет. Университетское образование не всегда полезно. Сонька училась в техническом вузе, кажется, в корабелке. Она не задумывается, она просто пишет. И получает свой коронный третий номер в рейтинге, а заодно с рейтингом кладет в карман высокие гонорары. А я сижу и кусаю губы от злости. Сонька вернулась на рабочее место и с загадочным видом зависла в мониторе. Клавиатура громко заверещала, будто ей сделали больно. Сонькины пальцы выбивали чечетку. Неверная подруга явно переписывала мою неправильную статью, а тетки-руководительницы демонстративно обходили мою нишу стороной. Нет, не обходили, пробегали мимо, при этом они не забывали приглядывать за мной, им было интересно, чем я занимаюсь. А я неподвижно сидела за компом, тупо уставившись в слепой экран. Мобильный больше не звонил. Я ногтем сдвинула крышку и принялась разгадывать загадку. Кто же звонил, это какой-то незнакомый номер? А ведь мне давно никто не звонит. Бывает, что начальницы трезвонят по ночам, изводя меня своими ценными указаниями, от чего я мгновенно впадаю в долгую бессонницу. Родители звонят поздно вечером на городской номер в коммуналке. Соседи не раздражаются, относясь с пониманием к родительскому беспокойству. Пока я пыталась определить неизвестный номер, мобильник снова заверещал.

– Да?

– Привет, Даш, – знакомый голос в трубке вызвал во мне острый приступ желчи.

Это был Лешка Соколов. Вспомнил обо мне, друг сердечный. Только его мне не хватало в данную минуту для полного и неизбывного счастья.

– Молчишь? – громко задышал в трубку Соколов, почти просопел. – А я все знаю. «По улице ходила Большая Крокодила».

– И что? – у меня даже челюсти свело от негодования.

– А то, что нам нужно поговорить, срочно, не откладывая в долгий ящик, иначе будет поздно, – и Лешка отрубил связь.

Интриган проклятый, жених несостоявшийся. Лешка хотел стать моим мужем, а ему еще до звания жениха дорасти нужно. Мне и без того тошно, а он устраивает шпионские страсти. Но сидеть перед темным экраном, честно говоря, мне давно надоело. Я побросала в сумку дамские принадлежности в виде сотового, туши для ресниц, помады, салфеток и прочей косметической чепухи, звонко щелкнула «молнией» назло Соньке и бросилась прочь из ненавистного помещения, обвешанного от пола до потолка невидимыми, серыми летучими мышами.

– Соколов, быстро говори, что ты знаешь? – крикнула я, открыв дверь верстальной мастерской.

– Ой, Дашка, – ойкнул Соколов и поперхнулся.

Он откровенно закусывал. Нет, Лешка не обедал. Не морил червячка. Не обжирался и даже не объедался. Соколов просто закусывал. Он пил коньяк. Перед ним на столике стояла бутылка «Хеннеси». Вся мастерская, как гордо именует верстальную Соколов, пропахла коньячными парами. Пряные запахи залезли мне в нос, в горле запершило, и я негромко покашляла.

– Алкоголик несчастный, неудачник, ты уже совсем спился, – выругалась я, пытаясь откашляться.

– Тебе, Дашка, нравятся успешные мужчины, ты думаешь, что они сильные? Ошибаешься, глупая, – глубокомысленно произнес Соколов и нагло хлопнул еще одну рюмку коньяка.

Лешка смачно закусил коньяк бутербродом с колбасой твердого копчения. Вообще-то, Соколов не слишком повернут на здоровом образе жизни, он легко и непринужденно может побаловать себя коньяком, колбаской, рыбкой и другими вредными продуктами. От соблазна никогда не откажется, всегда готов поддержать компанию. Подобное чревоугодие я расцениваю как слабость и обжорство. Поэтому меня качает от порывов южного ветра, даже если этот ветер дует с силой три метра в секунду. Я не курю, не ем плохие продукты, постоянно сижу на диете. А мой бывший жених – отъявленный обжора и сибарит. Когда-то меня напугали именно эти свойства соколовского характера. Я вдруг возомнила, что Соколов будет приходить домой после работы пьяным. Друзья уговорят его выпить – он выпьет. Предложат съесть шаверму – съест. И так пойдет по жизни, слегка зачумленный пивом и острой закуской из ларька. Пусть идет, как ему угодно, решила я, но уже без меня. И наша свадьба рассыпалась на части, не успев созреть до законного брака. Мне стало жаль Соколова. Пьяный, одинокий, никому не нужный, сидит и пьет коньяк в рабочее время.

– Мне никто не нравится, Соколов, ты же знаешь, – сказала я, подтыкая нос салфеткой. Органически не переношу запах алкоголя, он вызывает во мне аллергические реакции.

– Врешь ты все, Дашка, тебе нравится Зимин. Вся редакция уже на ушах стоит. Вас уже без вас женили, – пробормотал Соколов с набитым ртом.

Он пучил глаза, пытаясь прожевать тугой кусок колбасы. Ему никак не удавалось проглотить, и он жевал-жевал-жевал. Но я все поняла. Дурные слова пробрались в меня, застряли в мозжечке, с шумом хлынули в уши, рот, глаза. Пол закачался под ногами, как палуба морского корабля в бурю. Вокруг все шаталось и зыбилось. И лишь один Соколов стоял прямо, не шелохнувшись. Все шло шиворот-навыворот. В этой комнате имел право на качку лишь пьяный Соколов. Все остальное должно стоять на своих местах. Мир пошатнулся. Он утратил стабильность. А я расплачивалась за свою любовь. И это была жестокая плата. Я закрыла глаза и загремела на пол. Очнулась немного позже. Я лежала на ложе, составленном из трех стульев, а Лешка, кривой, как турецкая сабля, поливал мои губы каплями коньяка. В его руках был ватный тампон, явно выловленный из моей сумки. Я хотела выругаться, но у меня не хватило сил.

– Соколов, зачем ты меня заманил в свою берлогу? Хочешь на тот свет отправить? – прошептала я мокрыми от коньяка губами.

– Я, Дашка, хочу, чтобы ты стала самой счастливой женщиной на свете, – сказал Лешка, и я вдруг поняла, что он не пьян, а всего лишь придуривается.

И бутерброд в свой рот затолкал нарочно, иначе он не смог бы высказать мне в лицо неприятные слова. А теперь перепугался насмерть и забыл, что в верстальной открылся настоящий цирк по его велению. Заманил меня обманом, чтобы напомнить о своем существовании.

– Я знаю, Леш, – сказала я, вытирая рот ладонью, – прекрати капать на меня этой гадостью. Помоги лучше мне, – я схватилась за его рукав.

– Полежи еще немного, ты же в обморок свалилась прямо на пол. Такая худенькая, а загрохотала так, что я, по правде, перепугался, – Лешка завозился у столика, собирая мне сложный бутерброд, – а что? Питаешься из рук вон плохо, эти твои вечные диеты до добра не доведут. Дашка, тебе пора задуматься о твоей жизни. Ты неправильно живешь.

Вот только этого мне не хватало. Соколов принялся учить меня жизни. Я встала с убогого лежбища и, громыхнув стульями вместо прощания, вышла из пьяной верстальной. Нечего баловать бывшего жениха своим присутствием. Мои ноги невольно направились в сторону приемной, я не шла, меня вело мое подсознание. Во мне вновь проснулись бойцовские качества. Придется задвинуть нежданную любовь поглубже и подальше. У меня сейчас другие цели и задачи. Я должна отстоять свою честь. Олег Александрович Зимин работает в «Северном сиянии» главным редактором и генеральным директором. Он тот единственный, кто способен уладить раздор в женском гнезде. Всего лишь одним росчерком пера. У него есть на это все права. Я шла к любимому мужчине за правдой. В номер должны поставить мою статью, а не Сонькину. Есть две версии, два варианта. Один из них имеет больше прав на публикацию – он ярче, сочнее, колоритнее. Сонина статья, конечно же, должна заметно отличаться от моей по блеску пера. Спору нет. Но Соня не собирала материал, она не переживала ощущений, микроскопических оттенков чувств, делающих нас людьми. И она не сможет передать читателю всю гамму переживаний, возникших во мне во время поездки. Разумеется, Соня владеет слоганами гораздо изобретательнее, чем я – неопытная начинающая корреспондентка. Но Зимин отправил в командировку именно меня, а не искусного мастера пера и интриги. И ему необходимо довести до логического завершения процесс становления журналистки Дарьи Доброй. Одним взмахом авторучки Зимин может уволить, наказать, наградить и... поставить статью в номер. Мне лично требовалось последнее. Я имела право на просьбу. Если он не согласится на мое предложение и откажет мне, я буду умолять генерального, плакать, валяться у него в ногах. В эту минуту я не думала о превратностях любви. Личное отошло на второй план. И потом ведь любовь выбирает личность, а личность выбирает любовь. Одно к другому непременно приложится. Когда сотрудница Всемирного банка шла к директору за прибавкой к жалованью, вероятно, она думала именно так, как в эту минуту думала я. У нас с ней одинаковые мысли, а они всегда скакуны. И они легко могут привести к чрезвычайным последствиям, сбросив всадника со спины в самый неподходящий момент.

В приемной было непривычно пусто. Секретарша не торчала одиноким пугалом у окна. Стулья стояли у стен ровной линейкой. Закрытые шкафы настораживали своей замкнутостью. Онемевшие телефоны напоминали чучела диковинных птиц. Дверь в кабинет Зимина была наглухо закрыта. Все могу понять, но куда же подевалась секретарша – эта вечная хранительница начальнического тела и покоя? Сзади послышался тихий шорох. В приемной кто-то был. Я нервно оглянулась. В дверях кривилась безобразной улыбкой Марина Егоровна. До чего же она некрасива, просто до отвращения. Наверное, даже в ранней молодости девушка Марина не блистала красотой. Егоровна из породы женщин, коих природа обошла своим вниманием, не наградив ни внешностью, ни умом, ни добротой. Нет у них ничего, но они живут на белом свете, считая, что имеют законное право на существование. Могу допустить, что некрасивые женщины выполняют какую-то тайную миссию по уравновешиванию добра и зла на планете. Они служат молчаливыми стражами при конфликтах обеих сторон. А вдруг именно моя Егоровна является исполнительным служителем доброго начала. И она одна знает в точности, где находится эта крайняя мера, граница между адом и раем.

– Марин Егорна, а где Олег Александрович? – я обвела рукой небольшой полукруг.

– А в командировке он, моя милая, в командировке, – она будто повторила мое движение и нарисовала овал.

И круг замкнулся. Я смотрела на Егоровну, словно она прибыла по особому распоряжению из чистилища со специальными поручениями. На сей раз ей доверили важную функцию – растоптать человеческое достоинство молоденькой корреспондентки. Что она и сделала с превеликим удовольствием. Я осторожно обогнула Марину Егоровну и вышла в коридор. Мысли-скакуны прогарцевали и угасли. Гарцевали они довольно вяло, почти бесшумно. Я вернулась в свою норку. Сонька с торжествующим видом оглядела мою согбенную спину.

– Выпрямись, Дашка, а то у тебя скоро сколиоз разовьется, – весело крикнула зловредная мармазетка, перекрикивая редакционный гул.

Меня чуть не стошнило. Сразу вспомнился серпентарий с его удушливым запахом, огнедышащие змеюки, злобно шипящие, мечтающие проглотить любого, кто откроет им клетку, чтобы выпустить гадов на свободу. Я выбралась из-за стола и поплелась в буфет. У нас в редакции отличный буфет с приличной кухней и ненавязчивым сервисом. И цены вполне приемлемые. И курить можно, разрешают. Лично мне не нравится, что в буфете многие курят, но ничего не поделаешь. Творческая публика обожает яды всех мастей, включая никотин. Я села за угловой стол и замерла от охватившего меня ужаса. В сущности, ничего не случилось, все шло, как обычно, но мне было страшно, так страшно, что ни есть, ни пить не хотелось. От страха началась тошнота, спазмы и прочие нервные проявления. И тут за мой стол приземлился какой-то мужчина. Я определила принадлежность к противоположному полу по обуви. Да, обувь была превосходной. Крокодиловая кожа. Типичные Гуччи. Штук пять евриков стоят. Такие ботинки в нашей редакции имеет право носить один Зимин. Неужели? Я подняла глаза и покраснела. На меня смотрели мужские глаза, но они были абсолютно незнакомые, излучающие любопытство. Насколько я разбираюсь в психологии, эти нахальные глаза пялились на меня в упор давно.

– Курить будете? – спросил незнакомец.

Кажется, передо мной уселся сам дьявол, приняв на себя облик прекрасного принца. Сейчас примется осыпать меня соблазнами и благодеяниями. Предложит травку, коньяк, виски и Багамы. Постель и тридцать три удовольствия. Все вместе и в одной коробке.

– Я не курю, – слабо пискнула я, но мужчина уже подал мне сигарету и эффектно поднес зажигалку.

Весь буфет разом прекратил поедать салаты и другие питательные кушанья. Редакционный народ с нескрываемым интересом изучал незнакомца, а неудавшаяся фаворитка публично позиционировала себя в новом качестве. Она стала объектом поклонения чужестранцев. Я затянулась изо всей силы и громко закашлялась.

– И впрямь не курите, – усмехнулся незнакомец, – бросьте сигарету.

– Нет уж, докурю, – сказала я, стараясь проглотить пакостный дым, чтобы отдышаться, но дым застрял посредине, не желая входить в мои внутренности.

Я застыла как статуя, катая противный комок по горлу, боясь окончательно задохнуться.

– Никита, – сказал мужчина и протянул мне руку.

– Добрая, – просипела я, натужно выталкивая противный комок наружу.

– Не злая, сразу видно, – согласился Никита, так ничего и не поняв. – Идем отсюда, а?

– Мне отпроситься надо, – я оглянулась.

Клубы табачного дыма яростно носились по буфету, будто на редакцию внезапно снизошли грозовые тучи, угрожая пролиться на присутствующих каменным градом. Сотрудники обедали, курили, разговаривали. И уже не обращали на нас внимания. И на грозовую тучу тоже. Мне казалось, что меня пожирают взглядами, нет, снова ошибка вышла, я стала неинтересна окружающим. Если уйду, не отпрашиваясь, никто ничего не заметит. Марина Егоровна спохватится только к вечеру. А Лариса Петровна уже отбыла в неизвестном направлении, пользуясь отсутствием генерального. Наверное, поехала к косметологу, чтобы освежиться на досуге. Она всегда сбегает с работы, когда Зимин отлучается в командировку. А сотрудники старательно делают вид, что им все по фигу. Ушла и ушла, лишь бы подольше не возвращалась.

– Пошли, – сказала я, вдавливая сигарету в пепельницу.

В лифте никого не было. Охранники внизу болтали о чем-то своем, мужском и важном. Наверное, обсуждали футбольную таблицу. На это мужских мозгов хватает с лихвой. Охранники даже не взглянули на меня. Внизу торчал серый автомобиль. Рядом со мной был красивый мужчина. Весна благополучно докатилась до середины сезона. Она находилась в самом разгаре. Свежими и яркими лучами сияло апрельское солнце. Оно набирало силу, еще не успев устать от тяжелой работы. А у меня случился карьерный облом. Отбыл в небытие главный судья и самый желанный мужчина на свете. Налицо рассыпанный калейдоскоп из мелких осколков девичьей судьбы. Все в этом мире способствовало моральному разложению начинающей журналистки. В довершение к сложившейся картинке в калейдоскопе событий я только что совершила первый побег с работы. И у меня разгорелись первые разногласия с руководством. Все у меня было впервые. И мне безумно захотелось окунуться в бездну разложения.

– Добрая – это фамилия, а какое-нибудь имя у нас имеется? – сказал Никита, поворачивая ключ зажигания.

– У нас какое-нибудь имеется, я – Дарья, – сказала я, высовываясь в окно.

Никто не смотрел на меня из окон редакции, провожая любопытным взглядом. А мне очень хотелось, чтобы кто-нибудь загрустил обо мне, вспомнив ненароком, что есть на свете одна добрая девушка по имени Дарья. Но нет, редакционные окна были наглухо задраены, на них не висели гроздьями любопытствующие коллеги, даже Соколов не выглянул. Наверное, накушался колбасы с коньяком и уснул. Прямо на работе. На ложе из трех стульев.

– Куда едем? – сказал Никита.

– Не знаю, куда-нибудь, – бодро отозвалась я.

Мне было все равно, куда мы поедем. И еще мне хотелось выглядеть смелой и бедовой девчонкой. Таких всегда забирают с собой, скатываясь в бездну порока. Веселой компанией легче съезжать под горку.

– Тогда мы едем кататься, – сказал Никита голосом Федора Бондарчука из рекламы «Госстраха».

Мы выехали из города и долго болтались по трассам и шоссе, проселочным дорогам и разбитым колеям. Никита молчал. Наверное, в его жизни тоже случились всякие неурядицы. Ему явно было тошно. И я молчала. Ведь я не знала, как жить дальше. Мне было страшно, хотя я понимала, что ничего страшного не случилось. В город вернулись вечером. Я была уверена, что Никита повезет меня в ресторан, к себе домой, снимет номер в отеле, начнет предлагать пьяный разгул. Повезет к цыганам, в конце концов. И внутренне я была готова к циничной развязке. Но ничего этого не случилось. Никита отвез меня на Петроградскую, предварительно уточнив адрес, сухо бросил на прощание ничего не значащее «пока». И все, на этом наш загул закончился. Зачем он встретился на моем пути, что делал в нашем буфете? Я кляла себя за то, что не задала ему ни одного вопроса, не спросила Никиту, что же с ним произошло. Вполне вероятно, он рассчитывал на беседу, может быть, хотел открыть мне свою душу, а я была погружена в собственные переживания. Поздно вечером позвонила Сонька-мармазетка.

– Спишь? – задала глупый вопрос Соня.

– Сплю, – сердито ответила я.

– Знаешь, а нашу статью зарубили, вообще в номер не поставили. Ты расстроилась? – она еще сочувствия у меня просит.

И ей не стыдно ни капельки. Насколько мне известно, Сонькиной статье есть альтернатива. Существует два варианта. Мой и Сонькин. И я от своего не отказалась. И не давала согласия на двойное сотрудничество. То есть под Сонькиной статьей не могут поставить мою фамилию.

– Я же не против, чтобы твоя подпись стояла в моей статье, ничего страшного, мы же можем писать вдвоем, – принялась увещевать меня любимая подруга.

По правде говоря, я люблю Соньку. Она умеет подставить плечо в трудную минуту. Когда я появилась в редакции, юная и несмышленая, Сонька много занималась мной, часто подсказывала, с кем дружить, а кого обходить стороной. Но она слишком рациональна, а мне хочется побольше чувств – и в дружбе, и в любви.

– А я против двойных стандартов, Соня, спокойной ночи, – сказала я и нажала отбой.

Пусть подруга похныкает в одиночестве. Соня давно живет одна. Она съехала от родителей, купив себе шикарную квартиру. А все от двойного стандарта, моя подруга за версту чует, где и когда левые деньги закапают. Сейчас мечтает об автомобиле. И купит ведь, купит. На моем крокодиле выедет прямо на проезжую часть. Захотелось всплакнуть, но слезы не спешили выкатываться наружу, они застряли в недоумении на полдороге. Плакать дальше мне помешал сотовый. Телефон зазвонил вовремя, иначе бы я принялась рыдать, изводясь от вселенского равнодушия. Наверное, опять Сонька. Сейчас начнет уговаривать, чтобы я статью подписала. Нет, какой-то незнакомый номер. Я включилась.

– Даша, это Никита, приезжай ко мне, а? – сказал он проникновенно и глухо, будто уговаривал меня совершить тяжкое преступление.

Роль пособницы в этом низком деле меня категорически не устраивала.

– Нет, Никита, никуда не поеду, ночь на дворе, – сказала я, – надо было раньше интим предлагать. Ты опоздал ровно на три часа.

– Лучше поздно, чем рано, – засмеялся он, – ну а на свидание ко мне придешь?

– На свидание приду, – сказала я, – что же не прийти-то?

– Тогда – до завтра, – сказал Никита и отключился.

Странный какой-то мужчина, пригласил, покатал и отпустил. Мы провели с ним наедине целых четыре часа, как в автозаке. Ни поговорили толком, ни познакомились. Какое-то вселенское отчуждение, и откуда он взялся на мою голову? Я закрыла глаза, пытаясь представить Никиту в натуральную величину. Высокий, метр восемьдесят с лишним, худощавый, сумрачный, если не сказать больше, угрюмый. Молчаливый, одним словом. Одет дорого и со вкусом, у него роскошная машина. Ну почему бы мне не влюбиться в Никиту? Скорее всего, он не женат – незнакомую девушку приглашает в дом на ночь глядя вполне беззастенчиво. Никита – красавец, богач, холост. Почти что принц Уильям, кстати, принц сейчас одинокий, он недавно расстался со своей подружкой. Или лорд Портман. Лорд однажды не перенес одиночества и женился на простой девушке. Я бы тоже родила Никите троих детей, как Наташа Водянова. Нет. Не греет. Холодно. Не нужны мне чужие деньги и машины. Я хочу любить и быть любимой. А это обоюдный процесс. Любовь не может существовать в одном экземпляре. Она всегда делится пополам. И я наконец уснула. Мне приснился сон с Зиминым в главной роли. Олег опять поднимался по высокой лестнице, а я никак не могла ухватиться за перила. Он шел наверх, а я стояла внизу, наблюдая за его восхождением. И моему отчаянию не было предела, отчего пробуждение получилось солнечным и радостным. Я избавилась от странного сна и почувствовала несказанное освобождение, будто сбросила с себя железные кандалы. Я не понимала, почему подсознание подсовывает мне такие сны. Ведь я не хотела этой любви. Никто не хотел. Так получилось в этой жизни. Я же не нарочно. Но вскоре мои горькие мысли испарились. Утро бодро сияло солнечным светом. В душе все звенело. Жизнь была прекрасна.

«Северное сияние» на неделю осиротело – главный уехал в командировку. Когда генеральный отсутствует, все глобальные решения с пометкой «срочно к исполнению» плавно переходят в разряд вялотекущих. В редакции никого не наказывают, не привлекают к ответственности и не терроризируют. Все ждут барина. Если главный задерживается в отъезде по какой-либо причине, ему телефонируют, добиваясь устного разрешения на какое-нибудь злодеяние в виде отстранения от должности или перевода сотрудника в другой отдел, этаж, регион. И моя статья зависла наряду с Сониной до возвращения Зимина. Обе статьи висели в редакционной атмосфере плотным облаком, мешая нам с Соней дышать, думать, работать. Наша дружба временно усохла. Она напоминала скелет, обглоданный мышами. У женщин всегда так происходит – либо мужчина перебежит дорогу, как заяц, либо одна на другую взглянула косо, нехорошо. И женской дружбе можно выписывать гранитный памятник и отправлять на тот свет, предварительно справив тризну. Она ведь чрезвычайно хрупкая – эта женская дружба. Мы молчали, сухо кивая друг другу при встрече вместо приветствия. Перегородка пролегла между нами как пограничная полоса. Временное затишье располагало к безделью. Я влезла в сайт и сделала робкую попытку с помощью компьютерной программы разобрать свой странный сон на составные части. Выяснила, что фрейдисты видят в каждом видении наглухо закрытые эмоции, дескать, днем эти эмоции спокойно дремлют, а ночью требуют незамедлительного воплощения. Моя ночная лестница несет в себе фаллический смысл. Все просто. У меня к Зимину вполне плотское влечение. Ничего особенного. Но отчего этот фаллический смысл постоянно утекает в небо? И почему Зимин расплывается в моих руках, как намокшая промокашка? На эти вопросы сонник ничего не ответил, лишь стыдливо замигал и растекся по экрану виртуальной паутинкой.

Марина Егоровна выудила меня из безделья жестким удилищем, силой выдрав меня из компьютерных грез, под самую завязку загрузив какими-то дурацкими поручениями. Марина Егоровна написала текст о парфюмированных духах с феромонами, а я отправилась за комментарием. Я жутко обиделась на Егоровну. Такой редкий и ценный специалист, как я, должен заниматься более серьезным делом. Зря начальство использует меня как девочку на побегушках. Но я не осталась внакладе. Директор парфюмерной фабрики в рекламных целях подарил мне пробник «Элизабет Арден». Я тут же надушилась злополучными феромонами. Директор заверил меня, что манящий запах распространяется в радиусе трех километров.

– А если маньяк какой унюхает? – сказала я, всеми фибрами впитывая сладкие ароматы.

– А вы близко к маньякам не подходите, – отшутился директор.

Было заметно, что феромоновая фабрика цветет и процветает пышным букетом. Оборотистые женщины скупали готовую продукцию на корню, не давая феромонам просочиться в торговлю, рассчитывая на легкомысленный мужской гипоталамус. От сексуального запаха можно было легко задохнуться. И вскоре Катин крокодил страстно задышал мне в спину. Ведь вся эта соблазнительная дурь произрастает на почве всепоглощающего одиночества. Феромоны и крокодилы – из одной серии. Я написала комментарий и отдала Егоровне, но ей этого показалось мало. Она погнала меня за материалом в народ, на улицу, в массы. В редакцию пришло кляузное письмо от обиженного мужчины. Одна девушка давно мечтает выйти замуж. Она написала объявление, прикрепила его к капоту и ездит по городу, призывая мужчин обратить на нее внимание. А какой-то злопыхатель вместо того, чтобы жениться на несчастной девушке, взял да и обратился в редакцию. Марина Егоровна долго размышляла, что можно изготовить из всего этого безобразия. Под руку попалась я, больше некого было послать, и она отправила меня искать истину. Я послушно поехала на встречу с романтической невестой. И вновь я уткнулась носом в человеческое одиночество. Оно разбросано везде, валяется под ногами, и никто не хочет испачкаться, подставив плечо одинокому человеку. Все хотят быть благополучными. Если не быть, то хотя бы казаться.

Я решила протянуть руку несчастной девушке. Нужно ей помочь. Невозможно же ездить по городу с объявлением на капоте. Пока я добиралась до Охты, снова позвонил Никита. Мы договорились встретиться вечером. А девушка оказалась сумасшедшей. Я на всякий случай держалась как можно дальше, вдруг на нее накатит что-нибудь этакое, и она саданет меня сумкой по глазам. Но она не саданула и долго рассказывала мне о своем эксперименте. Из путаных объяснений стало ясно, что сумасшедших мужчин на свете не меньше, чем сумасшедших женщин. А может быть, гораздо больше. Я смотрела в пронзительно-голубые глаза – светлые, чистые – и ничего не понимала. Она же красивая, очень, но явно чокнутая. И зачем ей все это? Сплошная непонятка. Я не записывала объяснения и не включала диктофон. Весь материал, по обыкновению, умещался в моей голове. Девушка вполне могла выйти замуж за кого угодно, такая она была красивая, но не хотела быть, как все. Девушка мечтала о романтической любви – отсюда и «вредные привычки». Так как рядом с ней никакого подходящего романтика не нашлось, она решила найти желанный объект эмпирическим путем. Повезет – не повезет. Пока – не везло. Но она радостно искрилась глазами, лучилась улыбкой, светилась надеждой. Я искренне позавидовала ей.

А мое будущее рассеялось в тумане безнадежности. Зимин был далеко. Соколов заливал горе ядреным «Хеннеси». А Никита мучился от неопределенности. Он так мне и сказал, дескать, мучаюсь от неопределенности. Мы сидели в каком-то маленьком безлюдном кафе. Больше молчали, изредка перебрасываясь словами. Я впервые ощутила бездну отчужденности: сидят молодые, симпатичные, современные люди, взаимно дружелюбно настроенные, и им нечего сказать друг другу. Никита понимающе вздохнул: «Я ведь в редакцию приходил, чтобы кому-нибудь рассказать о своем одиночестве, но у меня смелости не хватило».

– А как ты прошел? Кто тебе пропуск выписал? – простодушно спросила я.

– У меня свободный проход во все учреждения страны, – покаянно заявил Никита.

И опять мы замолчали. Никита имеет право свободно посещать все ведомства и учреждения, но ему тошно жить от вседоступности. Другим плохо от несвободы. И безденежья. И никто не может познать крайнюю меру. Где находится предел возможностей? Зато мои силы находились за пределом, кажется, я уже нашла свою крайнюю меру.

– Никита, тебе плохо? – спросила я, болтая соломинкой в бокале.

Мне было лень заводить разговор по душам. Я спросила из чувства вежливости.

– Нет, мне очень хорошо, – сказал он, дергая носом.

Кажется, он принюхивался ко мне, наверное, учуял мои сексапильные феромоны. Я вся сжалась. В сжатом виде удушливые газы не смогут добраться до тонких ноздрей Никиты, так мне казалось. Я не хотела, чтобы он привязывался ко мне. Это был не мой мужчина. Зимин – мой. Соколов – бывший, но мой. А Никита – абсолютно чужой, он не принадлежит мне. И никогда принадлежать не будет. Так распорядилось мое сердце. А оно весьма привередливо. Мы еще долго молчали, мучились, не зная, что сказать, о чем говорить. Наконец, я с трудом избавилась от общества Никиты и сухо попрощалась, мне не хотелось наносить одинокому мужчине еще одну рану. Никита ведь уверен, что он неотразим как бог. У него на лице написана его собственная неотразимость большими буквами. И я считаю его неотразимым, но мне плохо с ним в одной компании. Плохо, и все тут.

Сны в эту ночь обошли мой дом стороной. Мне не приснилось ничего длинного, уходящего в небо. Вообще, ничего не приснилось. Никто не захотел прийти ко мне в грезах. Но утром я почувствовала небывалый прилив сил, наверное, на моем организме сказывалось волшебное воздействие знаменитого рецепта от греко-римского борца.

В редакции остро ощущалось свежее дыхание. С чего бы это? Наверное, вернулся Зимин, надышавшись ветром странствий. Сотрудники с озабоченным видом и пустыми глазами носились по залам. Народ изо всех сил пытался изобразить трудовую заинтересованность, будто в газете именно с этого дня неожиданно для всех развернулось соревновательное движение. Мне тоже придется доказывать свою лояльность корпорации хотя бы внешне, ведь я считаюсь теперь полноправным членом нашего коллектива. Я села за монитор и сыграла два аккорда. Быстро набросала статью о девушке, ищущей жениха по объявлению на капоте машины. Получилось вполне реально и интригующе. Девушки прочитают мою статью и понесутся в службу знакомств – искать женихов по объявлению. Марина Егоровна пробежала глазами текст и недобро позеленела, но подавила злобный порыв, слегка зарумянилась от внутреннего тормоза и скупо похвалила мои наброски. Доброе слово и кошке приятно, хоть и скупое. Я тоже мило заалелась и даже похлопала глазками от смущения. Сонька все слышала, но не отреагировала на мизансцену. Никаких оваций со стороны подруги не последовало. Звездный подиум вновь отодвинулся от меня на неопределенное время. Народ не спешил признавать за мной право на победу.

Зато вечером случилось обыкновенное чудо. Мне позвонил Зимин и пригласил на ужин. Я не смогла отказаться от высокого приглашения. Ха-ха, в действительности, когда он позвонил, я обезумела, услышав его голос. В один миг сошла с тормозов, стала похожей на ту, что пишет объявления, ведь все девушки одинаковы. С трудом одолела день, едва дожив до вечера, – время нудно тянулось-тянулось-тянулось, как резина. Но все кончается на этом свете, наконец настала минута, когда часовая стрелка остановилась на пяти. Сотрудники редакции обычно уходят в семь-восемь-девять-десять часов вечера. Я сбежала пораньше, тайком, по-шпионски, уходила по лестнице, минуя лифт, чтобы ненароком не столкнуться с коллегами. Они же в момент вычислят адюльтер. Писаки – народ чувствительный. Интригу нутром чуют. Дома долго выбирала наряд, потом надела то, что первым попалось под руку. Находилась в состоянии агонии, мой разум отключился на время, мною распоряжались эмоции. Я была счастлива.

Олег Александрович слегка опоздал, точнее, немного задержался, видимо, хотел растянуть удовольствие. Он назначил свидание в дорогом ресторане. Я уже начала волноваться, судорожно пересчитывая мелочь в кошельке, но он влетел как ошпаренный, увидев меня, обрадовался, заулыбался. А меня будто в кипятке сварили. Я вся обмякла, сникла, но потом выпрямилась, вытянулась, как струна. Видела себя со стороны и не верила, что все это происходит со мной. Ведь это не я сижу за столом. И это не Зимин, а кто-то другой. Больно ущипнула свое запястье, чувствительно, значит, это все-таки – я. А напротив меня – Зимин. Настоящий, не выдуманный, реальный, он пришел ко мне явно не из промежуточного состояния.

– Даша, безумно рад увидеть вас в приличной обстановке, – сказал Зимин и швырнул меню в сторону.

Олег Александрович что-то сказал официанту на ухо, и тот быстро соорудил на столе пышное изобилие, как на картинах фламандцев. Получилось вполне художественно и эстетично. Но мы не притронулись к еде. Нам было не до этого.

– Я тоже хотела увидеть вас, Олег Александрович, – едва слышно прошептала я.

Мне хотелось рассказать ему о своих злоключениях, служебных интригах, личных обидах и всеобщем отчуждении. Но в присутствии Зимина мой язык прилип к гортани. Обиды и интриги потеряли значение. Мы болтали о пустяках, смеялись, молчали, но это было другое молчание, нежели с Никитой. Молчание говорило нам больше слов. Мы купались в единении, и на планете больше не было одиночества. Я вдруг поняла, что такое любовь. Когда любят двое, одиночество покидает грешную землю. Все человечество избавляется от него на короткий миг. Хотя бы на одну секунду люди планеты ощущают всеобщее родство душ.

Вечер закончился стремительно быстро. Зимин довез меня до Петроградской и уехал, оставив после себя растрепанные воспоминания. Ночь прошла беспокойно, уснуть так и не удалось, мне хотелось как можно скорее дожить до утра. Я лежала на кровати с открытыми глазами, мысленно подгоняя стрелки часов, чтобы они бежали в два раза быстрее, приближая мой личный рассвет. Собираясь на работу, я мазнула шариком парфюма по щеке. Мне хотелось придать себе столько шарма и очарования, сколько пообещали его на этикетке духов. И чтобы при моем появлении всех мужчин с ног сбило, шандарахнуло до полного помутнения мозгов, словно всех намертво ушибло волной цунами. Вчера на фабрике клятвенно заверяли, что после употребления ароматизированного запаха секс-партнеров у меня станет гораздо больше. У меня пока никого не было. И ни одного партнера на горизонте не вырисовывалось. С Лешкой Соколовым мы давно расстались. Никита не вызывал во мне никаких чувств, а уж сексуальных – тем более. А Зимин не спешил с обольщением, он наслаждался процессом, протяженным во времени. Вообще-то, я не верю во всякую чушь, привлекающую лиц противоположного пола, как мартовских котов. Парфюмерная индустрия способна заговорить кого угодно, она воздействует на женское легкомысленное сознание покруче разных магов и экстрасенсов, но я все-таки провела шариком по шее и груди. Вдруг Зимин почувствует неповторимый аромат и упадет передо мной на колени прямо в редакционном зале на глазах у изумленной публики. Ведь феромоны влияют на человеческое обоняние на уровне подсознания. И сейчас мне хотелось, отбросив здравый смысл и неотложные дела, побежать к колдуньям всех мастей, чтобы они присушили Зимина, околдовали его и заговорили. Пусть разотрут в порошок свое колдовское зелье и повесят мне на грудь в виде ладанки. Средневековая мистика приняла реальные очертания. Я готова была использовать все, что могло бы помочь очаровать моего возлюбленного.

Благоухая духами и феромонами, я прилетела на крыльях любви на работу, мечтая хотя бы издалека увидеть Зимина. Одним бы глазком посмотреть на него, но вместо желанного мужчины на меня налетели редакционные женщины, они набросились жужжащим пчелиным роем прямо у входа, будто всю ночь не спали, стоя на карауле. Наверное, директор фабрики перепутал флакончик и всучил мне мужской аромат. В период рекламной акции любой продукт идет в ход, лишь бы товар попал в надежные руки. Но я не нуждалась в женском внимании, мне срочно требовалось мужское, и не всеобщее, не повсеместное, а в единственном и неповторимом экземпляре. Женщины теребили меня за рукава, заглядывали в глаза, пытаясь проникнуть в мою личную тайну. Но я опустила ресницы, закрываясь ими от чужого чрезмерного любопытства.

– Даша, кажется, скоро твой день рождения? – сказала какая-то девушка, насколько мне помнится, она сидит в соседнем ряду перегородок, с левой стороны от прохода.

Девушка пишет о детях, постоянно бегает в разные детсады, ясли и роддома. Все кроссовки сносила от беготни – подошвы лохматые, пыльные, шнурки болтаются. Измученная девушка, неопрятная обувь, изможденное лицо. Бедные дети, хорошо, что они еще не умеют читать. Ни так, ни по внешности.

– Лиза, Дашин день рождения – завтра, – сказала Сонька с нажимом, подчеркнув наше близкое родство.

Все-таки мы – подруги и сидим рядом, по соседству, в общем, почти что сестры-близнецы. Я мысленно охнула, а вслух – ойкнула. Это не влияние феромонов, это результат моей творческой рассеянности. Я забыла про свой день рождения. Можно было благополучно отпроситься с работы загодя, ссылаясь на циклическое нездоровье. Я всегда так поступаю. Не люблю корпоративные посиделки, ненавижу до почечных колик разного вида сабантуи. Но благовидный предлог упущен, теперь мне придется разделить любимый праздник с родным коллективом. Нельзя же нарушать традицию. В редакционных рядах «Северного сияния» так же, как и повсюду, присутствует межгалактическая отчужденность. В царстве перегородок благоденствует торжество равнодушия. Никто толком не знает, как зовут ближайшего соседа или соседку. Толпами ходят в буфет, часами трепятся о чем угодно, но не удосужатся спросить: а как у тебя дела, что с твоим настроением? Считается, что все лишнее нужно отметать от себя, оно мешает работать, делать карьеру и, естественно, противоречит успеху. Типа – лишние эмоции мешают выживанию. Наверное, у народа срабатывает инстинкт самосохранения. Те, кто работает уже много лет в редакции, притерпелись, прижились, познакомились, но годами обходятся без особого проявления чувств. Кто-то рано или поздно умирает, кто-то женится, выходит замуж, у кого-то случается день рождения. В эти святые и священные дни редакция имитирует коллективное единение. Все помещения газеты становятся общим домом. И виновник торжества, будь это даже несчастный покойник, обязан всех накормить и напоить. Досыта, до отвала. Ничего радостного в этих торжествах нет. То же самое, что и в обычные дни. Сплошная рутина, только под хмельком. Зато теперь я знаю, как зовут детсадовскую корреспондентку – Лиза. Красивое имя, старинное, элегантное. Может, ей новые кроссовки подарить? На мой день рождения. А то ее к детям больше не пустят в антисанитарной обуви.

– Ой, девочки, спасибо, что напомнили, я совсем забыла! – воскликнула я, пылая во все стороны алыми румянцами и призывными феромонами.

– Идем, Дашка, нам надо обсудить мелкие, но важные детали, – сказала Сонька и потащила меня в норку.

Женщины завистливо вздохнули нам в спину, ведь каждая из них мечтала о хорошей женской дружбе. Знали бы они истинную цену нашим с Сонькой отношениям. Я знала, чем мы сейчас займемся – составлением праздничного бюджета. Моя подруга умеет считать, а я в бухгалтерии полный профан. Соня быстро соорудила два списка – винный и продовольственный, посчитала предполагаемые расходы на калькуляторе и стрелой понеслась по редакции, сметая на своем пути случайные недоразумения, чтобы внести в реестры разные поправки с учетом пожеланий отдельных сотрудников. Сумма оказалась убойной, она в корне меняла мои представления о будущем моего бюджетного баланса. С этого дня мне придется писать комментарии ко всему и обо всем – о погоде, гламуре, моде, кроссовках и крокодилах, змеях, ящерицах, удавах. Мне уже будет не до капризов, потому что голод – не тетка. А Марина Егоровна устанет посылать меня в массы за правдой. Такие деньги на ветер выброшу! Кстати, деньги еще лежали в кошельке, а я уже по-портулаковски страдала из-за предстоящих ограничений. Греко-римский рецепт придется забыть. Перехожу на растительную диету. Даже не так. Буду питаться, как райская птичка – воздухом. Хотела купить новое платье к лету, ничего, обойдусь без платья. Сама во всем виновата. По рассеянности попалась на коллективную удочку. С недавних пор в моей голове царит торричеллиева пустота. И с памятью совсем плохо стало. В общем, моя бестолковость обойдется мне в копеечку. Прибежала Сонька – возбужденная, радостная, лихая. Ей понравилось новое занятие, она с великим удовольствием швыряла на ветер чужие деньги. Я бы тоже с легкостью посорила Сонькиными доходами. Но она никогда не доверит мне свой кошелек. И вдруг мне стало легко. Ничего. Пусть будет так. Делай как можешь, а если не можешь делать, значит, не хочешь. Я поступала как могла, как поступали все сотрудники газеты. Просто Сонька умеет продумать все заранее, она никогда не забывает про свой день рождения. Поэтому у нее все проходит гладко, без экономических потерь. И про мой день рождения она помнит, никогда не забывает. Соня – настоящая подруга. Кажется, она весь мой недельный запас ухнула, ведь я отдала свой кошелек Соньке в руки. К пустоте в голове прибавилась пустота в кошельке. От двойной никчемности значительно полегчало, в моей душе вмиг засвистали лихие ветры, сопутствующие любому люмпену. А подруга на скорую руку снарядила отряд из числа добровольцев, самым активным вручила продовольственно-алкогольные списки, и все отправились за добрым товаром. В залах повеяло ожиданием перемен. В преддверии праздника всегда ощущается свежий ветер, но на следующий день почему-то отовсюду несет сивушными парами – и от стен, и от сотрудников. Пока публика готовилась к коллективному пьянству, я умудрилась очаровать еще парочку особ женского пола. Рано увядшая, как сушеный гриб, Марина Егоровна вдруг воспылала ко мне неземной страстью. Она подловила меня в коридоре, одной рукой обняла за плечи, второй принялась нежно тискать мои руки, при этом искательно заглядывала в глаза. Мне даже стыдно за нее стало. Взрослая женщина и такое себе позволяет.

– Дашенька, – с таинственным видом прошептала бывшая фурия мне на ушко, – Дашенька, а ведь твоя статья гораздо лучше, но Лариса выбрала Сонину, и я ничего не смогла сделать для тебя, моя деточка.

– Забудьте, Марина Егоровна, – изо всех сил отбивалась я от неожиданной ласки, – забудьте, проехали.

– Как это – проехали? – недоуменно воззрилась на меня Егоровна. – А твоя статья, неужели тебе все равно, что с ней будет? И потом, твою новую работу в номер не поставили. Пока – не поставили. Ну, про эту сумасшедшую с объявлениями. Над статьей еще работать надо. И тебе все равно...

– Все равно – не все равно, вы же ничего изменить не можете? И я не могу. Забудем старые обиды, Марина Егоровна, – я с трудом вырвалась из горячих женских объятий и помчалась по коридору, изображая трудовой энтузиазм.

Дескать, тут не до праздников, меня работа ждет, срочная. Нам хлеба не надо – работы давай! Еле ноги унесла от женской ласки. Грешным делом я подумала, а вдруг Егоровна поменяла ориентацию на склоне лет? Вряд ли, у нее ума не хватит на перемену обстоятельств. Егоровна никогда не покинет свою ориентацию. Она не любит менять привычки. А то, что она накинулась на меня с ласками, так это влияние воздействия феромонов. Вырвавшись из одних объятий, я немедленно попала в следующие, но они тоже были женскими, цепкими и хваткими. Директор фабрики явно поглумился, он щедро одарил меня мужскими духами, чтобы сыграть со мной злую шутку. Ларису Петровну я встретила в коридоре. Она шла по центру, а я – сбоку. И вдруг она неожиданно бросилась в мою сторону, обняла и прижалась ко мне всем телом. На этот раз я не испугалась. Наша мадам не способна изменить половую ориентацию. У нее принципы во всем. А они не позволят Ларисе Петровне изменить нравственную оболочку в один миг. Поэтому я особенно не дергалась и терпела барскую любовь, сколько могла.

– Даша, я хочу сказать, что вы сделали отличный материал про девушку с объявлениями, но у нас есть некоторые сомнения в том, что ваша статья выйдет на третье место в рейтинге, – с аристократическим придыханием изрекла Лариса Петровна, сжимая мое плечо в железном обхвате.

– И что я должна делать? Создавать такие же тексты, как у Сони? – ляпнула я для того, чтобы что-нибудь сказать, не молчать же, обмирая духом от высокого внимания.

– Вы, Даша, никогда не будете писать, как Сонечка, – она даже отпрянула от меня, видимо, не ожидала столь решительного отпора, – для этого вам нужно долго учиться. У вас еще сырые тексты.

– Я училась в университете, стажировалась в редакции, если я не начну сегодня печататься, то никогда не научусь. Мне нужна обратная связь с читателем, понимаете вы это, Лариса Петровна? – я вырвала свое плечо из цепких женских лапок.

– Даша-Даша, не спешите жить, – бледно улыбнулась Лариса Петровна и плавно удалилась в сторону приемной.

А там был Зимин – недосягаемый, далекий, чужой. Везет же некоторым, Лариса Петровна сию минуту увидит Олега Александровича, будет разговаривать с ним, смотреть на него. Неожиданно мои мысли улетели в другую сторону. Мне вспомнился памятный вечер в ресторане. Зимин тогда ничего не ел, он был слишком взволнован. Олег Александрович пристально смотрел на меня, будто хотел надолго запомнить мое лицо. Надолго и навсегда. Я не выдержала его взгляда, опустила голову, лишь бы не смотреть на него. Это была мучительная и сладостная пытка. Я уже не могла терпеть изощренную казнь, моя голова клонилась все ниже и ниже, неминуемо приближаясь к плахе.

«Тихо, грустно и безгневно ты взглянула, надо ль слов? Час настал. Прощай царевна! Я устал от лунных снов. Много дней с тобою рядом я глядел в твое стекло, много грез под нашим взглядом расцвело и отцвело. Все, во что мы в жизни верим, претворялось в твой кристалл, душен стал мне узкий терем, сны увяли, я устал...» – негромко послышалось в тишине.

Зимин читал мне стихи. И читал превосходно. Все, что он делал и говорил, было поразительно прекрасным. Незнакомые строки поражали волшебной красотой. А его удивительный голос трепетал от волнения. Я сгорала в ярком пламени любви, корчилась в огне от сладких мук. Со мной рядом сидел потрясающий мужчина. Никогда таких мужчин не встречала, с юности была убеждена, что их вообще нет на свете.

– Чьи это стихи? – прошептала я, боясь нарушить чарующее умиротворение души.

И не только моей, умиротворение его души, всего человечества. От звуков его голоса замерла планета. Она тоже была счастлива в этот миг.

– Не помню точно, – мягко улыбнулся он, – кажется, Максимилиан Волошин посвятил их Маргарите Сабашниковой. Она была прекрасна, как ты.

– А он? – сказала я, чувствуя в его словах какой-то подвох.

– Он был ужасен, как мавр, его внешность поражала своей безобразностью, но прекрасная Маргарита любила его, она стала его женой и не замечала внешних изъянов, – сказал Зимин довольно громко.

– Отчего такая горечь? – поинтересовалась я, предчувствуя завершение сладких и волнующих мгновений.

Мне не хотелось расставаться с Зиминым. Ни сейчас, ни потом. Никогда.

– Она все-таки бросила его, – сказал Зимин и щелкнул пальцами.

К нам подлетел официант, подал счет. И прекрасный вечер закончился, он пролетел быстро и стремительно, но я до сих пор помню каждое его мгновение.

Я позавидовала Ларисе Петровне. Она сейчас увидит моего возлюбленного. А мне нельзя к нему. Люди осудят. Проход на небеса запрещен. Я еще не заработала права на вход к любимому мужчине. Сейчас мне нужна удача, как никому другому. Если смогу оседлать судьбу, мне разрешат любить этого человека. Я получу на него все права. Для этого необходимо вернуться к моим делам. Да, Лариса Петровна права. Я тороплюсь жить. Мне ужасно хочется жить полнокровной и полноценной жизнью. Страстно хочу, чтобы мои статьи ставили в номер, не откладывая их в долгий ящик. Чтобы читатели с нетерпением ждали выхода газеты с моими публикациями и зачитывали газету до дыр. И чтобы в газетных киосках был аншлаг – «Северного сияния» опять не хватило на всех, потому что в номере опубликована статья Дарьи Доброй. И никакой другой жизни я не хотела.

Я направилась в сторону фальшивых перегородок. Если Сонька обрушит на меня свою нежданную любовь, я выброшу проклятые афродизиаки в окошко. Но Соню не купишь за фунт лиха. Она никак не отреагировала на пряные ароматы, оставаясь равнодушной к моим дивным чарам. Мы разобрали сумки с провизией и пошли в буфет, чтобы распорядиться насчет банкета. Активисты уже сдвинули столы в одну линию, нарезали хлеб, разложили салфетки. Среди распорядителей крутился Лешка Соколов. Увидел меня, ринулся навстречу, обнял, хотел поцеловать, но я успела отвернуться, и он чмокнул мое плечо.

– Дашка, поздравляю с днем «варенья», желаю счастья в личной жизни, – его трудно чем-то смутить.

Соколов стоически переносит тяготы бремени положения «бывшего». Он не реагирует на шуточки коллег, не обсуждает мое легкомысленное поведение, не сплетничает. Иногда ввязывается в редакционную интригу, если в ней затронуто мое имя. При этом считает своим долгом посвятить меня в производственные секреты. Лешка считается своим среди всех кланов. Я его за это презираю. Беспринципный мужчина – это не мужчина.

– Не ори, Соколов, у тебя горло заболит от напряжения, – сказала я, – лучше сходи за сумками.

И Лешка бросился выполнять мое поручение. Хоть и бывший жених, но галантный, расторопный. А мне понравилась роль управительницы бала: ведь это был мой день рождения, и я имела полное и законное право командовать и повелевать на всю катушку. Сонька за моей спиной освоилась, она уже вовсю чародействовала со столами. Верная подруга устроила настоящие фокусы, откуда-то достала тарелки, столовые приборы, по ее повелению принесли чашки, ложки, рюмки. Роль римской патронессы у подруги получилась куда лучше, чем у меня. И я спокойно присела в углу. Соня все делает в превосходной степени – и пишет, и хозяйничает. Она толковее меня. Так что же мне теперь делать? Не могу же я просидеть всю жизнь в темном углу в обнимку со своими феромонами? Мне вдруг остро захотелось домой, к маме, в сад, где все ясно и просто, как яблоневые побеги. Есть росток и почва, силы и желание, и тогда яблоня крепнет, растет, увеличивается, а когда приходит срок, она благополучно плодоносит. Схема проста, как все производное от природы. Отчего же у меня так смутно на душе? Под ногами нет твердой почвы, я в чужом городе. Во мне живет постоянная величина – это вибрация страха. Физические силы давно закончились от бесконечных диет, даже греко-римский рецепт не помог обрести стойкое равновесие. В душе роятся смутные и неопределенные желания. Росток постоянно дергают в разные стороны чужие инстинкты и амбиции. Мне не выжить в этом городе. Здесь все чужое.

– Дашка, ну что ты сидишь, приросла там, как репа к грядке? – прикрикнула на меня Соня. – Вставай немедленно, надо стулья принести.

Она убежала за стульями. А я прикорнула в уголке, будто ничего не слышала. Так и просидела до вечера. Все вокруг суетились, смеялись, хватали со столов кусочки колбасы и сыра, тайком заталкивали в рот, жевали, в общем, жизнь кипела, бурлила, обходя меня своим бурным водоворотом. Я ей не мешала. И она меня не беспокоила. Так мы и существовали, вместе и порознь. Меня потянуло на размышления. Я уже кое-что начинала понимать в жизни коллектива. Любая работа – это сборище конкурентов. Не существует равных возможностей. Их нет в природе. Редко когда можно повстречать своего единомышленника. Чрезвычайно редко. Если кто-то невзначай столкнется на своем карьерном пути с верным соратником, этот человек будет самым счастливым среди будто бы равных. Такое явление сродни благополучному браку. Оно снисходит с небес. В основном работают ради зарплаты. С ними все ясно. Эти с неба звезд не хватают. Им надо кушать самим, кормить нахлебников, оплачивать счета, содержать жилище, машину, дачу.

Но многие приходят на работу ради удовлетворения собственных амбиций, они всеми силами рвутся к власти, пусть самой крохотной, но не менее желанной. Внешне они обязаны выглядеть сдержанными и спокойными, а внутри у них бушуют тайфуны и ураганы. Иногда внутренние эмоции прорываются. Срывают шлюзы. В коллективе начинается брожение, в моду входят разные революционные сходки, а получается пшик, буря в стакане воды. Потом наступает расплата. В лучшем случае увольняют парочку-тройку ярых бунтовщиков, в худшем – корпорация метлой выметает всех недовольных. И никакого вам профсоюза. Если коллективные эмоции длительное время закрыты на замок, работникам становится нестерпимо скучно, и члены корпорации устраивают общее гулянье. «Во поле березонька стояла, во поле кудрявая стояла, люли-люли, стояла...» И все поют, всем весело. Или рвутся отмечать день рождения. Как вот в моем случае.

Мне так и не удалось надолго спрятаться от коллектива. Час настал, обо мне вспомнили, вытащили на поверхность, почти силой усадив во главе стола, и общее веселье началось. Соня суетилась, хлопотала, ей явно нравилась двойная роль, она изображала из себя домоправительницу и хозяйку бала. Я растягивала рот в резиновую улыбку, изображая неуемную радость. Но актерство не моя козырная карта – коллектив быстро заподозрил неладное.

– Дашка, мы пьем за твои успехи! – закричали мне со всех сторон. – И ты должна с нами выпить. Ты нас не уважаешь.

Судя по последней фразе, многие успели набраться задолго до начала вечеринки. И как умудрились, и где? В перегородках это сделать практически невозможно. Там птица не сможет пролететь незаметно. Мышь не проскочит. Получается, в туалете, потому что больше негде. Я налила в стакан воды, разбавила содержимое виноградным соком и принялась употреблять странную жидкость красного цвета в неумеренных количествах, на радость всем присутствующим. Обман остался нераскрытым. Соня уселась рядом со мной, и мы посмотрели друг другу в глаза. Взгляд во взгляд. Близко-близко. Соня смутилась. Мы давно не сидели так близко. Кукольные перегородки разделили нашу дружбу пополам. А теперь мы будто разделись догола. И между нами встала правда. В сущности, Соня вела себя как воспитанный и интеллигентный человек. Она никогда не предавала меня, всегда соблюдала внешние приличия. И лишь одна я знала, что творится в душе моей подруги. Там был ад. Я закрывала глаза, надеясь на будущие перемены. Мне казалось – рано или поздно Соня прозреет и изменится в лучшую сторону. Но Соня не собиралась меняться, она лишь укрепляла фундамент под своими принципами. В конце концов когда-нибудь она станет Ларисой Петровной номер два. Юность всегда свежа и прекрасна. А время разбрасывает людей по разные стороны баррикад. В конце жизненного пути кто-то непременно попадет в разряд стерв, а кто-то останется прекрасной души женщиной. Если Сонька перерастет в категорическую стерву, то кем стану я, на какой стороне баррикад окажусь? Вопрос вопросов. Пока я еще не знала, какой стану через двадцать лет. Все сомнения расплывались в тумане неизвестности. Никакая колдунья мне не поможет. Сонька отвернулась, не выдержав моего пристального взгляда. Наконец-то нам удалось поговорить по душам – по-крупному, по-взрослому, хотя и мысленно, не вслух, потому что, как известно, мысль изреченная есть ложь! Мы не разменивались на мелочи, и не могли же мы браниться как обычные женщины. У нас нет повода для тривиальных женских разборок. Нам нечего делить. Она талантливее меня, а я эмоциональнее ее. Две крайности. И никакой середины.

Я по-прежнему сидела во главе стола, отрешенная и отстраненная от реальности. Сотрудники смеялись, рассказывали анекдоты, травили байки, шепотом сплетничали. Все шло обычным порядком. Без шума и драки. А я думала о своей нечаянной любви. С чего все началось? С крокодила Гриши, ведь именно с него началась история моей безнадежной любви. Сначала Лешка Соколов в шутку спрятал злополучное письмо, его стали искать, нашли, затем наткнулись на меня. И я случайно попала во внутренний мир Зимина, мне удалось проникнуть в его душу за микронные доли секунды. А он почувствовал проникновение, и мы сблизились, еще ничего не зная о нас, мы стали родными, когда еще ничто не предвещало будущее слияние наших разнополярных судеб.

– А наша Дашка сидит, ничего не пьет, скучает, – в общем хаосе беспорядочных звуков вдруг явственно прорезался чей-то голос.

Его никто не услышал, лишь мое ухо уловило вибрирующую волну – сплетня.

– По Зимину соскучилась, наверное, – подло хохотнул кто-то.

Я не знала этих людей, никогда не видела и на улице не смогла бы узнать в лицо. А они были осведомлены обо всем, включая мое тайное чувство к Олегу Александровичу.

– Привыкла в ресторанах кутить с олигархами, а нами брезгует, – тихо, едва слышно поддержал сплетника серый и незаметный, как полевая мышь, бессменный сотрудник «Северного сияния».

Этого гада я знала в лицо. Змей ползучий, такой неказистый, тощий до синевы, всегда в вытертом на локтях пиджаке и стоптанных ботинках. Кажется, он прячется в перегородках в правом ряду, занимается там неизвестно чем. Никто, ни один человек в редакции не сможет сказать, что он делает в своей норке. Видимо, тихая деятельность располагает к глубоким размышлениям. Глубже быть не может. У этого человека нет имени. Оно ему ни к чему.

– Нет-нет-нет, я не брезгую вами! Вы ошиблись немножко, – я поспешила откликнуться на вызов пакостника.

Трое мужчин без зазрения совести обсуждали мое безнравственное поведение. Они соображали на троих, ведь иначе они не могут. А женщинам было некогда наводить тень на плетень, они спешили выпить и закусить, все подливали коньяк в свои рюмки, пока есть что подливать. Мир перевернулся. Женщины выпивают, мужчины сплетничают. Дела!

– Я обязательно выпью с вами за наше общее процветание, сейчас налью и выпью, – на столе стоял пакет с соком, я налила полный бокал и залпом выпила.

В редакции «Северного сияния» знают, что я равнодушна к алкоголю. И впрямь, никто из присутствующих не возмутился моим поступком. Напротив, наступило всеобщее молчание, будто я числилась на этом празднике невыдуманным покойником. Как бы вдруг восстала из мертвых и решила провозгласить тост за процветание корпорации. До сих пор все галдели и шумели, в буфете стоял непрерывный гул, и вдруг наступила глухая тишина. Уши у всех заложило. Одновременно и надолго. Пьяненькие женщины бестолково таращились, силясь понять, что произошло. Трезвые мужчины притихли. А я попыталась подняться со стула, но у меня ничего не вышло. И вдруг все смешалось. Лица коллег стали неузнаваемыми, а фигуры растягивались в длину и ширину, будто мы всей компанией неожиданно переместились в комнату смеха.

Женщины и мужчины стали неразличимыми, и вдруг однополые существа соединились в сплошной фантасмагорический силуэт. Столы пробили стену и плавно поехали куда-то вдаль, медленно удаляясь за горизонт. Тарелки с салатами и закусками взлетели под потолок. Все пошло наперекосяк. В моей голове что-то происходило, что-то ужасное и безобразное. Исчезла реальность. Контуры смазались. В нечетком рисунке я различила Сонино лицо, оно хитро подмигнуло мне и пропало, его вмиг затянуло серой пленкой. Вместо Соньки образовался высокий столб дыма. Слишком накурено. Появилось лицо Лешки Соколова. Он испуганно всматривался в мои глаза, будто искал ответ на какой-то важный вопрос, но ничего не нашел и тоже куда-то пропал. В углах шевелились какие-то безобразные тени. Мне стало страшно. Я вновь сделала попытку привстать, но хлопнулась обратно, проехала мимо стула и закричала, обращаясь в пустоту: «Я не гуляла с олигархами. Только с крокодилами. Его Гришей зовут. Поняли?» Я еще что-то кричала. Но мой крик ушел наверх, эхом ударился о стены, а слова разбились на мелкие кусочки. Осколки слов падали вниз медленно и плавно, будто снежинки, опадая, они больно царапали острыми кристаллическими углами мое лицо и руки. Я закричала от боли, но крик остался внутри меня. Его никто не услышал. И я окончательно погрузилась в забвение.

На лбу лежало что-то склизкое и холодное. «Это змея, наверное, я нахожусь в серпентарии, – подумала я и схватилась рукой за скользкое туловище, – надо сбросить гадюку с лица». Туловище мягко и безжизненно обвисло, не сопротивляясь, и я засмеялась. Это было полотенце – мокрое, холодное, кислое. Его основательно пропитали уксусом. Я осмотрелась, пытаясь понять, где нахожусь. Явно не в серпентарии. Чистая комната, огромные окна. Знакомая мебель. На этом диване я когда-то сидела. Память медленно возвращалась ко мне. И вдруг в комнату вошел Лешка Соколов. Без стука вошел, как к себе домой. Во-первых, я узнала его сразу, значит, никакой амнезии у меня не было. А без стука он вошел потому, что находился у себя дома, в пятикомнатной квартире на набережной реки Мойки.

– Соколов, ты почему без стука ко мне заходишь? – сказала я.

Точнее будет – не сказала, а прохрипела. Мой голос изменился до неузнаваемости, будто говорила не я, а какая-то другая девушка. Лично я не хочу с ней знакомиться. Пусть она хрипит на здоровье хоть до скончания века.

– Лично я у себя дома, Добрая ты наша, а вот ты у меня в гостях, – нахально и с вызовом ответил мне Соколов.

Лешка присел рядом и потрогал мой лоб, взял руку, посчитал пульс. Все в порядке. Пульс немного частит. Это от волнения. Соколов отпустил мою руку, и она безжизненно свесилась вниз, как намыленная веревка.

– Соколов, тебе надо было в доктора идти. Или в ветеринары, что ли, ухаживал бы за больными животными, – сказала я, восстанавливая в сознании последние события.

Но события не спешили вырисовываться в памяти, видимо, в этом трудном деле мне без Лешкиной помощи не обойтись.

– Только ради тебя, Дашка, готов пойти в лекаря любого ранга. А то ты уже третий день у меня валяешься, никак в себя прийти не можешь, – сказал Соколов и подоткнул под меня одеяло.

– Как это – третий день? – закричала я, сбрасывая одеяло. И снова накрылась, оставив щелочку для глаз. На мне ничего не было, только трусики и лифчик. – А почему я голая?

– А ты хочешь валяться в кровати в джинсах и сапогах? Дашка, да не тушуйся ты, мы же с тобой – не чужие люди. Я даже когда-то жениться на тебе хотел, – сказал Соколов, поднося к моим губам чашку с бульоном. – Пей давай, бульон куриный, я только что сварил. Свеженькая, парная была курочка. Из-за тебя, Добрая, я на рынок ездил.

Соколов далеко от дома не отклоняется. У него короткие маршруты. Он посещает только три точки в городе. Редакция и магазин у Соколова под боком, работа его кормит, в магазине он отоваривается, дома ночует и отдыхает от трудов праведных. Ради спасения бывшей невесты Лешка посетил рынок, ушел почти за пять верст от Мойки. Этот героический поступок Соколов совершил ради меня. И ради себя.

– Спасибо, Леш, – мне было стыдно за свою слабость.

Еще неизвестно, что будет со мной, когда Лешка посвятит меня в подробности злополучного вечера. Надо набраться сил перед испытанием. Я выпила горячий бульон, поблагодарила Соколова и закрыла глаза.

– А теперь говори, Соколов, только не щади, бей меня правдой, хлещи изо всей силы, лишь бы без синяков, – прошептала я, высовывая кончик носа из-под одеяла.

Лешка нежно мазнул пальцем по моему носу.

– Дашка, с тобой происходит что-то ужасное, – сказал он и замолчал.

– Говори, Леш, говори, – взмолилась я, украдкой выглядывая из укромного гнездышка.

– В общем, ты опять прокололась, Дашка, – сказал Соколов, – и в коллективе тебя не поняли. Понимаешь, все сразу заметили, что ты втрескалась в Зимина. Ты думаешь, что кругом одни дураки? Ты вспыхнула как свечка в его присутствии, он не отводил от тебя взгляда, а Марина с Ларисой сразу все поняли. Они и разнесли по редакции, скорее всего, Егоровна всем разболтала. Ларисе не до этого, она постоянно по косметологам бегает, когда начальства рядом нет. А на вечеринке ты много выпила, знаешь, ведь в пакете было вино. Его принес этот тип из правого ряда, неприятный такой, без имени. Никто не знает, как его зовут.

– А зачем он принес вино? У нас своего до фига было, – сказала я, от непереносимого стыда зарываясь глубже в одеяло.

– Типа за компанию, вместо подарка, – сказал Соколов и пригорюнился.

– Леш, а что со мной дальше было? – пробормотала я.

Мне совсем не хотелось восстанавливать дальнейшие события, лучше бы совсем ничего не знать. Не знаешь, и не стыдно. Можно спокойно смотреть в глаза людям.

– Да ничего страшного не случилось, Даша, сначала ты кричала, что любишь крокодила Гришу, потом объяснилась в любви Зимину. При всех, – негромко, почти шепотом сказал Лешка.

Я глухо охнула и закрыла лицо руками. Под одеялом и без того было темно, но мне стало так совестно, как никогда не было до этой минуты.

– А Зимин откуда взялся? – спросила я, переборов стыд.

– Он пришел поздравить тебя, принес цветы, такой огромный букет, а ты швырнула его в окно, – продолжил грустный свой рассказ Лешка.

– Кого швырнула, Зимина или букет? – спросила я, ужасаясь своему поступку.

– Букет, на Зимина у тебя силенок маловато, слишком плохо питаешься, – сказал Соколов, – тебя же не было на женском вечере, посвященном 8 Марта. Ты была в Иванове. И твои цветы мы всем коллективом подарили жене Зимина. А он решил отблагодарить тебя, хотел подарить букет на день рождения, кстати, вполне благородный поступок для генерального. Олег сказал, что цветы прислала его супруга. А ты разозлилась и выбросила подарок в окно.

– И чем все это закончилось? – сказала я, решительно вылезая из-под одеяла.

– Я увез тебя домой, иначе ты еще таких дел наворотила бы, мама – не горюй, за год не разобрались бы, – сказал Лешка и поднес к моим губам кусочек куриного мяса, – ешь давай, а то снова грохнешься в обморок.

Я с гневом отвела его руку, сначала рассердилась на себя, затем, соблюдая очередность, почему-то на него. Наверное, мне больше не на кого было сердиться. Отбросив одеяло, встала и подошла к креслу, нашла свою одежду.

– Лешка, спасибо тебе за все, ты – мой настоящий друг, – сказала я, путаясь в брючинах, – а где была Сонька? С ней-то все в порядке, надеюсь?

– Сонька была до самого конца, она утешала Олега Александровича, он же очень расстроился, – угрюмо буркнул Лешка и вышел из комнаты.

Деликатный парень Соколов. Оставил меня одну, чтобы не смущать своим присутствием, пока я одеваюсь. Одежда меня не слушалась. Свитер выворачивался наизнанку, джинсы не влезали, из расчески вылетали зубья. Больше всего в этой истории меня беспокоил лишь один вопрос – а смогла ли в финале утешить вездесущая Сонька безутешного Зимина? Впрочем, все случилось, как случилось. Сама виновата. Хотела выставить себя гордячкой, а получила по морде, по морде, по морде. И поделом мне. Я тихонько выскользнула из квартиры Соколова, не стала беспокоить Лешку, он громыхал на кухне чем-то металлическим, наверное, пытался зажарить кусок курицы. Когда я закрыла дверь, на кухне что-то зазвенело. Соколов явно разбил тарелку. На счастье разбил. На свое, не на мое. А моя жизнь разлетелась вдребезги, как тарелка, на мелкие осколки. Я собиралась стать звездой за три недели. И не стала. Ничего не успела сделать. Мое время безвозвратно ушло. Гениальная идея осталась невоплощенной. Даже мои статьи до сих пор не опубликованы. Каждый человек рождается для того, чтобы светить другим. Он должен освещать путь заблудшим и потерявшимся среди трех сосен. Так устроен мир – сегодня светит одна звезда, а завтра она ищет священный огонь в другой, соседней. Звезды обязаны согревать друг друга. И так без конца и начала. А я, кажется, утратила свое высокое предназначение.

Я лежала на кровати, упрямо рассматривая потолок. Там не было ничего интересного. Потолок как потолок. Белая гашеная известь, небольшие потеки в углах – раньше я их не замечала. Сейчас видела все – и маленькую трещинку, и небольшую выбоинку, и крохотную точечку. Мое внутреннее зрение заметно обострилось. Наверное, от психологического потрясения. Мне было от чего потрясаться и от кого прятаться. В человеческой судьбе не сразу можно разглядеть огрехи и пробоины. Они скрыты внутри, но наступает момент, и все потаенное вылезает наружу, ведь от людских глаз не скроешься. Мне нужно было жить дальше, а как, я пока не знала. Поэтому проводила все дни в горизонтальном положении. Меня изводила безнадежная хандра. Телефон безжизненно валялся на полу, как раздавленный таракан. Выхода не было, как мне казалось. Работу найти не сложно, но для того, чтобы куда-нибудь устроиться, нужно было уволиться с прежнего места. Из редакции мне не звонили, наверное, выжидали, казнили временем, склоняя девушку на унижение. А мне не хотелось идти за расчетом. Хотела попросить Соколова, чтобы он рассчитался за меня, но совесть не позволила обращаться к нему с просьбой. И я решила подождать до лучших времен и принялась вылеживать удачу на кровати. Рано или поздно мне позвонят из отдела кадров. И тогда я наберусь мужества и схожу за расчетом. А потом найду другую работу. Соглашусь на любую. Вымороченное решение показалось мне мудрым и правильным. В тоскливом ожидании проходили дни, один за другим, – серые и одинаковые. Нет, дни как раз стояли солнечные и погожие, но для меня это ничего не значило. Прошла неделя, еще одна, третья, а я не отрывала пристального взгляда от потолка, замерла в своей тоске как амеба. Неподвижный «таракан» лежал-лежал на полу, молчал как мертвый и вдруг ожил, завертелся во все стороны, напыжился, посинел и, наконец, залился звонкой трелью.

– Даша, это Никита, ты куда пропала, я так соскучился по тебе, – сказал Никита.

После трех недель забвения можно было обрадоваться звуку любого голоса. Наконец-то вспомнили. Если бы мне позвонил тот серый тип, который подсунул пакет с вином, и то бы было радостно. Но я задохнулась от ярости. Людям сложно понять друг друга. Если два человека не объединены общим чувством, у них никогда ничего не получится. Для того чтобы возникло понимание между двумя людьми, нужно иметь в голове хоть капельку интеллекта. В моей голове надежно поселилась пустота, не спорю. А вот в Никитиной башке полный кавардак творится. Это совершенно точно. Позвонил девушке через три недели после знакомства и спрашивает: дескать, а куда ты спряталась? А никуда. Лежу на кровати и смотрю в потолок. Думаю, как жить дальше. Пока ничего не придумала. Но все это пронеслось стремительно, вихрем, не оставив следа. Вслух я ничего не сказала. Промолчала.

– Так давай встретимся? – предложил Никита.

– Давай, – неопределенно ответила я.

Мне абсолютно не хотелось встречаться с Никитой, но, кроме него, мне до сих пор никто не позвонил, не спросил, жива я или уже умерла. Я никому не нужна в этом большом городе. Только Никите зачем-то понадобилась. И то через три недели после первого и последнего свидания.

– Я заеду за тобой через сорок минут, будь готова, – сказал Никита, и бездушный «таракан» вновь онемел.

Я забросила его в угол, лениво поднялась, походила по комнате, разминая позвоночник, затем критическим взором осмотрела гардероб, выбрала несколько вещей, чтобы показать себя Никите с лучшей стороны. Пусть хоть он узнает, что Дарья Добрая – вполне скромная и воспитанная девочка. Скажу Никите, что нахожусь в творческом поиске, подыскиваю новое место работы с очень высоким окладом. С трудом преодолев лень, я оделась по последнему слову гламурной моды. Сапоги выше колена, свитер с треугольным вырезом, неброские аксессуары. Получилось сексуально, гламурно и шикарно. Три удовольствия в одном флаконе. В сапогах не жарко, пока я разглядывала на потолке трещины и выбоины, весна заметно сквасилась, на улице слегка похолодало. И свитер не помешает. Он придаст моему облику немного демократичности и спасет от простуды ослабленный организм. Ненавязчивые аксессуары добавят облику немного шика и слегка скрасят мой утомленный житейскими передрягами видочек.

Но свидание прошло на редкость увлекательно. Никогда не забуду этого свидания. На всю жизнь запомню. Никита был непривычно оживлен, он вертелся во все стороны, разглядывая молоденьких девчушек, топчущихся на автомобильном пятачке у ресторана. Бедняжки стояли у чужих роскошных машин, синие, как ободранные цыплята, продуваемые всеми северными ветрами, какие могут завывать лишь в Петербурге. В других городах таких ветров не бывает. Точно знаю. Проверено.

– Девчонки – просто прелесть, выносливые и стойкие, как оловянные солдатики, – засмеялся Никита, подглядывая в окно.

– Никита, не вертись, как мальчишка, ты же солидный мужчина, – сказала я ледяным тоном, сидя с прямой спиной английской леди.

Знал бы этот Никита, что вытворяла чопорная леди три недели назад на собственном дне рождения!

– Солидный, не мальчишка, – легко согласился Никита, – извини, что отвлекся. Смешные они, девчонки, жалкие, несчастные. Хотят охмурить на стоянке какого-нибудь сладкого мужчину с тугим лопатником. Думают, что на лопатнике свет клином сошелся.

– А на чем этот клин сходится, Никита, ты разве не знаешь? – спросила я строгим учительским голосом.

– Не знаю, Даша, не знаю. Думал, что ты знаешь и заодно мне подскажешь, – не очень приветливо сказал Никита и уткнулся носом в меню.

– Я тоже не знаю, – мне сразу расхотелось делиться с ним своими проблемами.

Святая наивность – эти мужчины. В каждой понравившейся женщине видят свой идеал. А его мечта, вполне возможно, мерзнет и корчится от холода на автомобильной стоянке. Никита выбрал еду, заказал, официант не мешкая принес закуски, и мы с аппетитом поели. В Никитином молчании почудился какой-то подвох, но лишь на мгновение. Я отбросила коварные мысли, нельзя же находиться в вечном напряжении. Прошедшее уже не вернешь. Что было, то сплыло, надо научиться жить с этим грузом. Впереди меня бежала новая жизнь. Надо успеть за ней, чтобы не опоздать, как в прошлой жизни.

– Даша, я решил сделать тебе предложение, – торжественным голосом начал свою речь Никита, утолив богатырский аппетит, но я перебила его, радостное возбуждение охватило меня: вдруг он позовет на интересную и высокооплачиваемую работу, чем черт не шутит. А что – я вполне соответствую западным стандартам: умница, красавица, спортсменка. И с интеллектом, точно, все в порядке. А прошедший день рождения уже в прошлом. Кто старое помянет, тому глаз вон.

– Ты хочешь предложить мне работу? Я как раз решила уволиться из редакции, – вырвалось у меня, но Никита бросил на меня сумрачный взгляд, и я замолчала, окончательно сбитая с толку.

– Даша, выходи за меня замуж! – торжественно провозгласил Никита.

Он совсем не пил. Ведь Никита за рулем. Трезвый мужчина, не пьяный, а мелет какую-то ерунду. Я немного помолчала и звонко расхохоталась в ответ. Вот это финал. И не надо думать, как жить дальше. За тебя уже все придумали. За спиной, заочно. Пока я валялась в постели без дела, Никита решил жениться. И невесту нашел. Дарья Добрая станет... охренеть можно, я же его фамилию не знаю.

– А какая фамилия? – сквозь смех спросила я, задыхаясь от колик.

– Чья? Моя? Нормальная у меня фамилия – Чайка. Я – Чайка. Никита Юрьевич. Будь любезна, прекрати смеяться, – властно приказал Никита, но мне уже было не остановиться, на высоких и заливистых нотах мой смех свободно летел над безлюдным залом.

От его фамилии у меня свело живот. Дарья Чайка – умереть легче, чем жить с такой фамилией. Хотя, что тут смешного? Чайка и Чайка. Птица такая есть, морская и прибрежная.

– Никита, извини, ты, наверное, очень хороший человек, но разве это нормально – делать предложение первой попавшейся девушке? Ты же совсем не знаешь меня, а вдруг я – сумасшедшая, – я вытерла выступившие от смеха слезы.

– Да я все про тебя знаю, – отмахнулся Никита, – ты встречалась с Соколовым, бросила его, потом влюбилась в генерального. У вас ничего не получилось. А на собственном дне рождения ты устроила настоящий китч. Ты, Даша, слишком увлекаешься. Ты что, собираешься всю жизнь устраивать скандалы и потасовки?

– О, только не это, Никита! – взмолилась я, закатывая глаза под потолок. В ресторане меня настиг очередной виток моей жизни. – Ты что, собирал информацию обо мне?

– Да, а что в этом плохого? Я же собираюсь жить с тобой долго, вдруг ты и впрямь сумасшедшая. Нет, Дарья, ты – вполне нормальная девчонка. А все эти твои выверты потому, что за тобой нет должного контроля, рядом нет нормального мужчины. А женщин нельзя оставлять одних, они такого могут натворить, что сами потом не разберутся в своих же запутках.

У меня явно что-то не то с желудком. Меня вновь затошнило. Я была уверена, что предстала перед Никитой в образе английской леди. А он не поленился: сбегал в редакцию, собрал сплетни и связал в один узелок. Так собирают грязное белье. И теперь преподнес тючок мне. Как букет цветов. А я должна оценить его усилия, разобрать злой узел по ниточкам. С другой стороны, мне ничего не известно о его жизни. И вообще, кто он такой, откуда взялся? Я познакомилась с ним в редакционном буфете. Ох уж этот злосчастный буфет, от него исходят сплошные неприятности.

– Никита, можно, я подумаю, дай мне время на размышление, – сказала я, откровенно лицемеря.

Мне активно не хотелось заводить себе еще одного врага. Враги – это же не котята. И без Никиты у меня недругов было предостаточно. Пусть пройдет время, авось Никита забудет о своем предложении, с кем-нибудь познакомится, влюбится, женится. Я вздохнула. Мне бы его проблемы. Хорошо живется на свете мужчинам. У них одна головная боль – как бы быстрее жениться. Кому угодно готовы сделать предложение руки и сердца, если приспичит.

– Отлично, Даша, я знал, что ты разумная девушка, – обрадовался Никита, – давай выпьем за твое решение.

Его слова вновь ввели меня в состояние ступора. Мне не хотелось причинять ему боль, я почти отшила его, а он уже решил, что получил согласие. Я извожусь от пережитого стыда, недавний позор гложет мои уши и щеки, совесть по ночам спать не дает, а Никита считает меня разумной девушкой, способной осчастливить его. Кажется, соединения душ у нас с Никитой не произошло. Чайка – птица ветреная.

– Я не пью, вообще, никогда, алкоголь отрицательно действует на мою психику, – громко и запальчиво выкрикнула я.

Скучающие в сторонке официанты с нескрываемым интересом поглядели на наш столик.

– Да брось ты, чушь какая-то, немного вина нам сейчас не помешает, – сказал Никита и щелкнул пальцами.

На зов прибежал юный мальчик-официант. Никита сделал заказ. «Шато» с чем-то, дальше я не расслышала. Дорогое вино, его пьют одни олигархи. Недаром в редакции сплетничают, что я гуляю только с олигархами. Никита Чайка – тоже олигарх, наверное. В общем-то, красивая фамилия, но она совсем не подходит ему, по стилю.

– Ты не умеешь пить, это тебя и погубило на вечеринке, – сказал Никита, умильно улыбаясь, – я научу тебя наслаждаться вином. С алкоголем нужно дружить, а ты сделала его своим врагом.

– Да, я большой мастер по конструированию собственных врагов, этого у меня не отнять, – с показной покорностью кивнула я, – Никита, скажи, пожалуйста, а ты меня не ревнуешь? Ты же теперь все знаешь про мою прошлую жизнь – с кем жила, за кого замуж собиралась, в кого была влюблена. Нормальный мужчина устроил бы сцену ревности, прямо здесь, в ресторане. А ты собираешься научить меня всяческим порокам.

– Собираюсь, – кивнул Никита, – тебе нужно научиться жить. Ты еще не умеешь жить.

– Достали вы меня, все достали! То я писать не умею, то жить, а сами-то вы умеете? – крикнула я еще громче.

– Спокойно, юная леди, спокойно, – он предостерегающе приподнял руку, и я осела набок, как дырявая лодка, – мы тоже не умеем. Но научить других очень хочется. Очень. До суставной ломоты. Пить будем?

– Будем, – сказала я.

Никита убедил меня в своей правоте. Он действовал по простой схеме – ему понравилась девушка по имени Дарья Добрая. Но вместо того, чтобы красиво ухаживать и добиваться моего расположения, он долго шпионил, собирал разные слухи и сплетни, а потом сделал решительное предложение, не найдя ничего предосудительного в поведении невесты. Типично мужская логика, простая, как чайник. Нам принесли вино. Пузатая бутылка темного стекла, на толстом боку изящная этикетка. Витиеватая вязь букв, переплетенных виноградной лозой. Я не разобралась в диковинном названии. Пригубила глоток незнакомого вина из бокала. Ничего страшного со мной не случилось. В голове воцарилась прозрачная ясность.

– Вкусно? – спросил Никита. И сам же ответил: – Вкусно. Если будешь только такое вино пить, никогда не попадешь в экстремальную историю. Оно не вызывает агрессии в человеке.

Сноб и эстет – этот Никита Чайка. Пригубил вино и теперь замирает от наслаждения.

– А чем ты занимаешься, Никита? Неужели весь день пьешь вино и волочишься за незнакомыми девушками? – сказала я, по краю бокала выстукивая ногтем мизинца дивную мелодию.

Тонкое стекло нежно запело, попадая в тон настроению. Мое настроение давно изменилось. Я забыла про давний стыд. И наверх больше не смотрела. Мне стало смешно. Ведь целых три недели разглядывала потолок в своей комнате. А жизнь прекрасна, в ней есть место красивым мужчинам, умеющим преподать первые уроки жизни неопытным барышням. И не только умеющим, но и желающим это делать.

– У меня бизнес, – сказал Никита и слегка покраснел, – полиграфический.

– Ах ты, дьявол в красивой оболочке! – воскликнула я. – Значит, ты приезжал в редакцию по делам бизнеса? И мою газету набирают в твоей типографии?

– Да, твою газету набирают в моей типографии, – Никита скорбно покачал головой, – я и с Зиминым знаком. А ты что, не знала?

– Откуда? Я же выше земных проблем, – буркнула я, ненавидя своего визави гораздо больше, чем раньше.

– Даша, а ты не дуйся на меня, я же не знал, что у нас с тобой все так получится. Кстати, зря ты на Зимина ставку сделала. Твой выстрел ушел в «молоко». Он же влюблен в собственную жену, понимаешь? – Никита усмехнулся и взял мою руку в свою, долго держал, затем отпустил.

– Не понимаю, – сказала я.

И в эту минуту я дала себе слово, что добьюсь любви Зимина. Умру, но добьюсь. И Никита не указ, тоже мне, учитель фехтования нашелся. Я и без него умею держать удар.

– Никита, уже поздно, мне пора домой, – сказала я, избегая его пристального взгляда.

Мне казалось, он прочитает мои мысли и побежит к Зимину. Надо же доложить боссу о проделанной работе.

– И знаешь что, я не выйду за тебя замуж. Никогда. Ни сейчас. Ни потом. Я уже подумала. Ты не подходишь мне по стилю, Никита, – сказала я после недолгого молчания.

Никита даже поперхнулся от моих слишком резких слов, будто подавился косточкой. Он никуда не спешил, наслаждался приятным времяпрепровождением в обществе симпатичной девчонки. Пил вино, курил, беседовал. Мой вердикт несколько смутил его. Он помолчал, затем резко встал, отшвырнул стул и, не прощаясь, выбежал из ресторана. Я похолодела. Ведь у меня совсем не было денег. А Никита не расплатился. Я посмотрела в окно. Он стоял на стоянке и смеялся, окруженный со всех сторон промороженными насквозь девчушками. Они дождались своей звезды. А Никита плавно пришел к завершению своей давней мечты. Я подозвала официанта.

– Принесите счет, – сказала я.

Он принес. Я еще больше похолодела, увидев сумму, набранную на компьютере. Придется звонить Соколову, иначе меня не выпустят из ресторана. Или вызовут наряд милиции. И неизвестно, какой из вариантов станет для меня худшим.

– Можете оставить номер телефона, заплатите завтра, – сказал официант.

У него сложная работа. Она научила его разбираться в тонких хитросплетениях человеческих взаимоотношений. Официант доверчиво протянул руку за моим паспортом. Я была уверена, что он заберет мой единственный документ и оставит у себя до тех пор, пока я не оплачу счет. Но официант вернул мне паспорт, лишь записал номер телефона и домашний адрес.

– Вы отдохните, посидите у нас, – сказал он и деликатно кивнул в сторону окна.

А за окном веселился Никита, он подсаживал в машину хрупкую тонкую девочку. Ловец девичьих душ, у него ничего не вышло с одной, и он сразу нашел очередную пташку.

Из чего я сделала вывод, что Никита все-таки обиделся на меня. Я долго ждала, когда стоянка опустеет. Мне казалось, что все присутствующие в ресторане уже знают о моем очередном позоре. Хотя ничего предосудительного я не сделала, просто меня публично оскорбил один придурок. Когда все машины разъехались, я попрощалась с милосердным официантом и поплелась на трамвайную остановку. Трамвай благополучно довез меня до Петроградской стороны. Всю дорогу я смеялась. Никита Чайка был смешон. Особенно в тот момент, когда он подсаживал в машину хрупкую цыпочку, посиневшую от холодного ветра. И я стерла плохие воспоминания из памяти, оставив себе на вечер грезы о любви вместо ужина. В ресторане я толком так и не поела. Тихонько пробравшись в комнату, чтобы не разбудить соседей, я закружилась в волшебном вальсе. В комнате звучала удивительная музыка, это пела моя любовь.

Утром я проснулась в отличном настроении. Мне хотелось пойти на какую-нибудь войну и победить разом на всех фронтах. И внутренний голос тихонько нашептал мне, дескать, твоя война открылась сегодня в редакции «Северного сияния». Она ждет тебя. Пришла пора побеждать. Вчерашняя музыка негромко звучала в моем сердце. Я быстро собралась, надела любимый свитер и новые джинсы, выбрала несколько украшений, неброских, но привлекающих внимание, мазнула тюбиком феромона по шее и отправилась в редакцию. Мне хотелось привлечь внимание всех сотрудников газеты – и мужчин, и женщин. Мне мнилось, что они уже знают о том, что случилось в ресторане. А это всего лишь милое добавление к произошедшему ранее, три недели назад. Но не будут же они смеяться мне в лицо. А за спиной – пусть смеются. Я все равно не услышу. Охрана стояла на крыльце, заложив руки за спины. Стоят, как часовые на посту, бдят, а они всего лишь сотрудники частного охранного предприятия. Из малого бизнеса. Осторожно вытащив пропуск, мило и нежно протянула его на вертушке. Я думала, что мне уже запретили вход в здание, но нет, меня впустили. Вертушка дернулась, и я оказалась в магических коридорах массового печатного органа. При моем появлении ничего астрального в редакции не произошло. Люди не повалились штабелями в обморок, они не делали круглые глаза и почему-то никто не описался от восторга. Кто раньше здоровался со мной, тот и поприветствовал, остальные прошли мимо, как проходили в былые времена. Я отыскала в коридорах редакции Марину Егоровну, схватила ее за руку и сплела изумленной женщине сложной и непонятной вязкой что-то диковинное, кружевное, упомянув про тяжелую и продолжительную болезнь, про долгий больничный лист, нечаянно утративший законную силу. Странное дело, но Егоровна мне почему-то поверила. Точнее, сделала вид, что поверила. Она тесно прижалась ко мне, наверное, вспомнила былые времена, когда мы были столь близки. Ха-ха! Гламурная шутка.

– Даша, я даже боялась тебе звонить, думала, а вдруг ты обиделась на нас, – сказала Марина Егоровна, а я вытаращила глаза.

Вот это номер так номер! Газетища – тираж аж два миллиона. Сотрудник целых три недели подряд, без перерыва, сгорает в жестоком пламени от стыда и позора, валяется в койке, рассматривая потолок, изучая его в мельчайших подробностях, а мне никто не звонит, и все думают, что я на них обиделась. Вот дураки.

– Иди на рабочее место, Даша, я доложу о тебе Ларисе Петровне, – сказала Егоровна и умчалась в коридорную даль.

Она даже каблуками засверкала, так спешила к Ларисе Петровне. У Марины Егоровны каблучки обрамлены золотой каемочкой. Вообще, у нее на всех туфлях что-нибудь золотое нарисовано. Сразу видно: старая кокетка с большим уважением относится к веяниям современной моды.

В моей норке было темно. В Сонькином гнезде одиноко таращился квадратным глазом слепой монитор, а мой живо подмигивал миру зелеными огоньками. Кто-то посмел занять мое место. Не успеешь отойти, как тут же норовят сесть тебе на хвост. Я нервно стукнула кулачком по столу и пошла на разведку. Редакция напоминала гигантскую плантацию. Ровные ряды перегородок. Над ними торчат хлопотливые надсмотрщики, некоторые с золотой каемкой на каблуках. За мониторами скрываются утомленные сотрудники. Лиц не видно, отовсюду выглядывают согбенные спины и одинаковые затылки. Не разобрать, где мужской, а где женский, всю разницу съела плантация. Я вышла в правый проход и нашла щель, где укрывался от людских глаз серый и неприметный человек без имени. Зато он самый главный сплетник в редакции. И еще большой завистник. Ко всему прочему, отъявленный пьяница. Зачем ему обычное имя при таких героических достоинствах?

– Привет алкоголикам! – задорно воскликнула я, легонько стукнув сплетника по плечу.

И испуганно вскрикнула. Плечо у сплетника оказалось острым, как бритва. Я потрясла рукой, сбрасывая неожиданную боль.

– При-и-ве-ет, – прошептал побелевшими губами человек без имени, – а ты откуда взялась?

Наверное, он тоже испугался, подумал, что я побью его здесь же, в норке, прямо в редакции, не отходя от правого ряда. Все мужчины отчаянно трусят, когда видят перед собой решительно настроенную девушку.

– Отсюда, – моя рука взметнулась вверх, и сам собой развернулся широкий жест, дескать, из местных я, из наших.

Он смотрел на меня и не верил своим глазам. После развеселой вечеринки меня должны были уволить. Корпорация не держит в своем хозяйстве злостных нарушителей общественного порядка.

– Даша, а ты не обиделась на меня? – окончательно смутился коварный человечек.

– А на тебя-то за что? – изумилась я.

– Это же я тебе пакет с вином подсунул, хотел подшутить над тобой, не думал, что все так выйдет, – пробормотал любитель корпоративных шуток.

– А-а, проехали, – с моей стороны последовал еще один небрежный жест, – а тебя как звать-то?

– Вовой, – жалобно протянул он, всхлипывая и хлюпая носом.

Насквозь простуженный, неухоженный и жалкий Вова смотрел на меня умоляющими слезящимися глазами. Вылитый кролик, натуральный. Кого только нет в нашей газете! И лошади, и обезьяны, и кролики вот. Наверное, лет десять назад молоденький крольчонок Вова вовсю бегал за девушками, звал всех подряд замуж, но ни одной охотницы на такое добро не нашлось. Теперь он живет один и ненавидит все женское сословие лютой ненавистью. А к девушкам близко не подходит. Стесняется, боится, что его отвергнут. А когда появляется возможность, Вова не прочь нагадить любой и каждой без повода, просто так, из любви к искусству.

– Вова, пошли вечером в кино, пиво попьем, кукурузу похряпаем? Ты пиво любишь? – сказала я, испытывая нестерпимую жалость к этому убогому человеку.

И не инвалид вроде, и не дурак, не нищий, а подать копеечку очень хочется.

– Пиво люблю, – оживился Вова, – так ты же, Дашенька, не пьешь пиво.

Все мои привычки изучил, подлец этакий. Да. Пиво не люблю. И не пью. Согласна. Но не могу же я ему и впрямь копеечку подать.

– Вова, иногда пиво бывает полезным, особенно в небольших количествах, – поучительно и назидательно заметила я, это было явное и незримое влияние порочного и неотразимого Никиты Чайки, – и помни, я угощаю!

Кошелек был пуст, у меня не было никаких денег, но мне нужно было срочно совершить акт какого-нибудь милосердия. А этот убогий человек уже поселился в моем сердце. А жалость губительно действует на мой неокрепший после депрессии организм. Жалкий Вова нестерпимо страдает от одиночества, придется подружиться с ним, даже против собственного желания. Зато у меня будет повод сходить в кино. Одной идти не хочется, Сонька кино не любит, и все хорошие фильмы проходят мимо меня. Выход нашелся сам по себе. Теперь я буду приглашать в компанию несчастного Вову. С одной стороны, избавлю человека от одиночества хотя бы на один вечер, с другой – посмотрю культовый фильм. «Остров» в моем плане завис с января. А на дворе уже апрель. Кажется, кинематограф дождался своего верного клиента.

– Вова, только ты это, – я похлопала ресницами, несколько смущаясь от предисловия, – побрейся, ладно.

– Даша, обязательно побреюсь, у меня и бритва есть на работе, вот, посмотри, безопасная, – он полез в ящик стола и выудил из него коробку с бритвой.

Вова смотрел на меня преданными собачьими глазами, наверное, боялся, что я передумаю и не пойду с ним в кино.

– Слушай, а чем ты здесь занимаешься? – сказала я, выискивая взглядом следы творчества. Никаких следов. Пустой стол. Слепой монитор. Отличное место для создания вымышленных историй.

– Я сканворды сочиняю, – потупился Вова, – шарады, кроссворды разные.

– Да ты прямо как старик Синицын, «мой первый слог на дне морском», – рассмеялась я.

Вова был поразительно похож на старого выдумщика. Только годами немного не вышел. А умишком они явно сошлись. И почему я раньше не сообразила?

– Тогда до вечера, Вова, – сказала я и отправилась искать Лизу.

Я бежала вприпрыжку, трусцой, изредка переходила на рысь. Мне хотелось делать добрые дела, срочно, немедленно, пока удача благоволила ко мне. На работе у меня лежала пара запасных кроссовок. Подарю Лизе. На будущий день рождения. Но Лиза покраснела и гордо отказалась от подарка.

– Лиз, тогда идем с нами в кино, – сказала я, мучительно краснея от двойственности своего поступка.

Предлагая кроссовки, в первую очередь мне хотелось сделать приятное детям, которых навещает по долгу службы наша неопрятная Лиза. А она подумала, что ее за бедную девушку принимают. А наша Лиза – не бедная. Она просто не любит мыться.

– С кем это, с вами? – спросила гордая Лиза.

– Со мной и с Вовой, вон он сидит, в правом ряду, видишь? – я наклонила Лизину голову в правую сторону.

– Ой, с этим марамоем, что ли? Нет, с ним не пойду, – решительно отвергла мое предложение Лиза.

– А с кем ты пойдешь? – я даже растерялась.

– С Зиминым, Даша, с Зиминым, только с ним, и ни с кем больше, – и бедная Лиза сардонически расхохоталась мне в лицо.

Ха-ха-ха! И еще раз – ха! Уже напоследок. И ушла. Издевается, ну-ну. Мои глаза полезли на потолок от ужаса. Зачем я полезла в чужие потемки, зачем? Теперь мне придется идти в кино с Вовой на пару. Я представила два часа тесного сближения в темном зале и задохнулась от отвращения. И все равно пойду, назло Лизе. Майку постирать не может девушка, все брюки в пятнах, а туда же – «с Зиминым и только!». Неужто и она поставила себе цель? Ну и заработала я. И поделом.

Я бездумно бродила по коридорам редакции, размышляя о том, что мы с Лизой стоим на одной ступени развития, самого начального, ведь я тоже поставила себе непосильную планку. Но ниже опускаться мне нельзя по определению. И вдруг я поняла, что подспудно жду встречи с Олегом Александровичем. Хожу по зданию, исколесила его вдоль и поперек, катаюсь на лифтах, надеясь ненароком увидеть желанного, чтобы взглянуть в любимые глаза и понять, что он чувствует по отношению ко мне. Но Зимина нигде не было. Вместо него навстречу мне неслась вездесущая Динка.

– Дин, а ты не видела Соню? – сказала я, загораживая Динке дорогу.

– Не-а, не видела, Дашка, а ты где пропадала? Мне тут про тебя такое рассказали, – Динка в немом восхищении закатила глаза под потолок.

Оказывается, не я одна возвожу изумленные очи горе. Другие тоже в высоту стремятся. Всех тянет к звездам.

– И что тебе такое про меня рассказали? – спросила я с равнодушным видом, дескать, о звездах всегда говорят разное.

Веками было принято слагать о них красивые легенды.

– Меня же не было на твоем дне рождения, я на сессию уходила, возвращаюсь, а вся редакция на ушах стоит, целые семинары проводит по поводу твоего легкомысленного поведения. Дашка, а ты знаешь, что Соколов заболел? – и Динка незаметно перескочила на другую тему.

– Нет, ничего не знаю, а давно? – я мгновенно сморщилась, как сушеное яблоко.

Я собиралась навестить Соколова, чтобы стрельнуть у него денег. Мне нужно было рассчитаться за шикарное вино в ресторане, в общем, я должна была оплатить гулянку олигарха. И на кино тоже деньги нужны. За Вовика ведь платить надо. К кому я теперь пойду одалживаться? Господи, да разве дело в деньгах? Живу в своей норке, дальше своего пупка ничего не вижу, и мне невдомек, что мой самый лучший друг болен. До сих пор не позвонила Лешке, не поблагодарила его за заботу обо мне.

– Надо навестить Соколова, он совсем скуксился, ты пойдешь со мной? – сказала Динка, нетерпеливо прыгая на одной ножке.

Курьерша уже спешила. У нее много работы накопилось. К тощей груди она прижимала объемистую груду бумаг.

– Пойду, – кивнула я, – ой, я же сегодня иду в кино с Вовой. Видишь его? Он смотрит на нас из правого ряда.

– Придется перенести сеанс, Даша, ведь Лешка Соколов для тебя гораздо важнее какого-то Вовы, я буду ждать тебя у входа в шесть, – суровым тоном бросила Динка и стрекозой упорхнула в коридорную даль.

Девушка время даром не теряла. В мое отсутствие она успешно перепрофилировалась из лошади в быстрокрылое насекомое. Я уныло согласилась с Динкой, Соколов мне дороже Вовы. Лешка – почти мой родственник. Динка уже не обольщает моего бывшего, поняла, что ничего не добьется, лишь потратит время на бесполезные труды. Соколова ей ни за что не обольстить. Меня немного порадовало это обстоятельство. Пустяк, а приятно. Ревновать бывшего – пустое занятие. Но если внутри само собой ревнуется, что тут поделаешь. Ревность постепенно прошла, а соколовская устойчивость разбила мои планы. Придется поменять местами некоторые заготовки. У меня нет денег, чтобы по кино болтаться. Пока я выдумывала сложную комбинацию, как объяснить Вове свой откат, снова прибежала Лиза. Вся запыхалась от спринта, трудно и хрипло дыша, она длинно вытягивала нижнюю губу, сдувая растрепавшиеся волосы.

– Даша, я иду с вами в кино. До сих пор не посмотрела «Остров», стыдоба, – крикнула она, обкусывая шершавинки с воспаленных губ.

Соколов срочно скрылся в тумане моего сознания. Я же обещала Вове и Лизе совершить какой-нибудь акт милосердия. Они ждут, бегают по редакции кругами, надеются на меня. Придется идти в кино. Для этого необходимо обрасти материальными средствами. А Лизу временно осчастливлю феромонами. До изыскания основных средств. Пусть побалуется девушка.

– Очень хорошо, Лиза, сбор в шесть у входа, не забудь, – обрадовалась я, – вот, держи подарок. Это духи. Очень редкие и изысканные.

Лиза схватила тюбик и убежала. Я тихо порадовалась за девушку. И за себя. Наконец-то я избавилась от грешных запахов. Пусть все мужчины редакции разом, как один, падут ниц при появлении Лизы. Мне не жалко. Я не ревную. Зато мы будем развлекать унылого Вову вместе с бедной Лизой. И от нас будут исходить одинаковые ароматы. В это время на меня обрушилась Сонька. С другой стороны и неожиданно. Вот у кого можно отовариться. Я попрошу денег у Соньки. Она даст, непременно даст. Не сможет отказать любимой подруге.

– Где ты была, почему не звонила? – воскликнула любимая подруга, не подозревая о моих черных мыслях. Она тискала меня в своих кованых объятиях. – Ты мне очень нужна. Мы идем с тобой работать. Лариса Петровна уже знает, что ты явилась – не запылилась, и быстренько соорудила командировку на двоих.

– Куда мы с тобой идем?

Наконец-то мир повернулся ко мне человеческим лицом. Вон как тискает меня подруга, будто клещами сжимает, сразу видно, что соскучилась. Иногда стоит вычеркнуть из жизни три недели, чтобы вернуть к себе любовь и уважение ближних.

– В школу, там одна престарелая учительница соблазнила юного школьника. Сейчас это очень модно. Нас уже ждут в школе. Я договорилась с директором, – прошепелявила Сонька, она что-то жевала на ходу. Не «что-то», а шоколадный батончик. Везет же некоторым. Едят шоколад, веселятся без причины.

– Опять работа на двоих? – сказала я, пытаясь осмыслить информацию.

– Да брось ты злиться, Дашка, лучше на двоих, чем на троих, нам с тобой больше достанется. Кстати, твои феромоны попали на пятое место в рейтинге. В бухгалтерии тебя ждет вполне приличный гонорар. Если не будешь транжирить, тебе надолго хватит. Жду в шесть у входа, – последние слова прозвучали как-то странно, наверное, Сонька, подавилась шоколадным батончиком.

И моя подруга улетела в неизвестном направлении. Карманная мармазетка переквалифицировалась в морскую чайку. Ну и дела! Пока я бродила по редакции, деньги сами нашли меня. Это хорошо. И еще мне нужно найти того неизвестного, кто включил мой компьютер. В нем что-то вычитывали, но что? Я вернулась в свою норку, но зеленый огонек уже погас. Чья-то заботливая рука выключила машину. Пока я возилась с дисками, зазвонил сотовый. Номер неопределенный, таинственный.

– Даша, это Зимин. Не отвлекаю? – сказал приятный мужской голос.

И я потеряла голос и разум, на сей раз – все окончательно, но по порядку. Мой бедный разум от изумления мигом отключился, совсем как в прошлый раз, когда я выпила все вино из пакета. А голос ушел в бессознанку следом за разумом.

– Н-не-ет, – с трудом выдавила я из пересохшего горла, – не отвлекаете, то есть отвлекайте на здоровье, Олег Александрович.

– Даша, нам нужно срочно встретиться, сегодня вечером жду вас в шесть на стоянке, – и Зимин провалился в радиоэфир.

Послышались хрипы и треск, я посмотрела на телефон и засмеялась. Все было как во сне, даже в кино так не бывает, и сказок таких еще никто не написал. Не родился еще на свет искусный сказитель, способный создать столь сногсшибательную сказку. Ведь шла на работу, словно на Голгофу, а попала прямиком в рай. И неведомая сила неожиданно вознесла меня на вершину успеха. Мне нужно было преодолеть еще одну ступеньку для достижения цели. Моя мечта почти исполнилась. Близился час моего триумфа. Коллеги окружили неземной любовью, любимый мужчина напомнил о своем существовании. В бухгалтерии меня ждали деньги за феромоновый комментарий. Теперь осталось решить теорему – как поступить с товарищами, чтобы не нарушить равновесия в коллективе? Один неверный шаг – и вся моя теория о звездности разлетится вдребезги, как тот самолет, не успевший подняться в небо. Разумеется, свидание с Зиминым нельзя отменять. Ради него я брошу всех и все. А вот что делать с остальными? Сначала мне стало жаль Вову, потом я пожалела Соколова, за ним бедную Лизу, после нее престарелую учительницу и лишь после всех остальных посочувствовала подруге Соньке. Ее очередь в ряду моего милосердия оказалась последней. Я посмотрела на часы. Пять с четвертью. Мне нужно вовремя улизнуть с работы, чтобы не попасться на глаза соратникам. Они будут стоять у входа, словно рота почетного караула. В глубине ликующей души проснулась совесть, как всегда, не вовремя. Свиньей мне не хотелось быть, очень не хотелось. Сотрудники «Северного сияния» напоминают своим внутренним миром вполне приличных животных, они похожи на милых лошадей и капризных обезьянок. А лично себе я выбрала свиную образину, ни больше и ни меньше. Добрые коллеги простили все мои правонарушения, встретили с нежностью, даже мягко пошутили, пытаясь не особенно давить на больную мозоль, а я собиралась поступить с ними прямо-таки по-свински. Стыдно, барышня, стыдно. Моим вредоносным проступкам не было конца и края. И никакого выхода не предвиделось. Если сказать, что иду на любовное свидание – все обидятся. И не будет мне прощения до выхода на пенсию. Милые лошадки и мартышки ни за что не простят меня, потом хоть три месяца отсиживайся и отлеживайся на Петроградской стороне. Все будет бесполезно, такое не прощается. Вову в первый раз за десять лет пригласили в кино – он сразу подумает, что его нарочно разыграли. Лиза и без того мнительная и чувствительная, она – как лакмусовая бумажка, все впитывает и вбирает в себя, включая дорожную грязь. С ней нельзя поступать нехорошо. А Соколов? Он ждет меня, Динка наверняка уже позвонила ему, предупредила, что мы придем вместе.

Монитор произвольно открылся на каком-то тексте. Перед самовольной отлучкой я пробовала написать статью о сумасшедшей девушке. И что-то написала. Отдала Егоровне. Та похвалила меня, но Лариса Петровна зарубила текст. Ей не понравилась моя статья. Она сказала, что я выпадаю из рейтинга. А я обиделась. Сейчас я смотрела на текст новыми глазами. В нем все было неверно: и слова искусственные, и девушка получилась какая-то картонная. Она же не сумасшедшая, да, безбашенная, да, бесшабашная, но что-то же толкнуло ее на экстрим, а я не поняла, что? В тексте ничего не было видно – ни характера, ни судьбы, ни самой девушки. Кто-то уже смотрел текст без меня, даже пытался его исправить, но у него ничего не вышло. Кто этот «кто-то»? У меня сегодня день непрерывных вопросов, а подумать некогда. Рота почетного караула уже ждет меня у входа. А как бы поступила на моем месте девушка с объявлениями? Я попыталась представить себя той, у которой брала интервью. Наверное, она послала бы всех к чертям в преисподнюю, а сама отправилась бы дуть пиво в ночной клуб. Скорее всего, так оно и было бы. И тогда я пошла по другому пути. Перенесла свою ситуацию на себя. На моем месте никто оказаться не может по простой причине – это мое место. И я сама должна придумать, как выйти из создавшегося положения. Сразу вспомнился крокодил Гриша, он смотрел на меня из прошлого, и его слезящиеся глаза напоминали бедного Вову. Придется обмануть публику, сыграв на тонких струнах красивую и изящную мелодию, и, взмахнув рукой, я приладила незримый смычок на плечо: «Играй, музыкант!» И поспешила к выходу.

Сначала я сбегала на автостоянку. Зимина еще не было, как не было и его машины. Пока я замерзала в сосульку в ожидании любимого и желанного Олега Александровича, успела заказать по телефону билеты в кинотеатр, затем сбегала в кассу, оплатила. Позвонила в ресторан, сказала, что заплачу долг завтра. Позвонила Лизе, предупредила, что задержусь, приду немного попозже. Билеты можно получить в пятой кассе. На троих. Но Лиза должна забрать Вову. В довесок к билетам. Он сидит в правом ряду перегородок.

– Все поняла, Лиза?

– Все поняла, Даша, кстати, ты обещала мне подарить кроссовки, уже забыла? – съехидничала Лиза.

– Ничего не забыла, они в нижнем ящике стола лежат, в зеленом пакете, забирай, носи на здоровье. Кроссовки новые, качество отличное, фирма достойная, – обрадовалась я.

Мне все-таки удалось совершить акт милосердия. И не какой-нибудь, самый настоящий. Ведь ради детей старалась.

– Если они такие отличные, почему сама не носишь? – Я увидела, как подозрительно прищурилась Лиза на том конце связи.

Это же гордая Лиза, а она профессиональная нервомотка. В осеннюю непогоду всю редакцию от Лизы колбасит, наша Лиза – чрезвычайно тонкое и метеозависимое существо. Может извести весь коллектив в мелкий порошок даже в свое отсутствие.

– Правый палец прижимает, на левой ноге, – я отключила телефон.

Теперь Динка на меня обидится, а Соколов непременно впадет в коматоз. Надо с ними разобраться. Я набрала еще один номер.

– Леш, привет, Динка сказала, что ты заболел. Я хочу проведать тебя. А можно я приду попозже? Не хочу вместе с Динкой, – сказала я, уже не надеясь услышать доброе слово, ведь обиженный Соколов хуже атомной бомбы.

Лешка, если разозлится, легко может разнести в пух и прах сразу две редакции. Вообще-то, он добрый, как слон, а все слоны яростные в гневе. Я немного подумала, ведь у Соколова птичья фамилия, а характером он похож на слона, почему? Пока я размышляла о проблемах особенностей фауны, Лешка материализовался по телефону. И он совсем не обиделся на меня, наоборот, обрадовался моему голосу.

– Дашка, приходи когда захочешь. Мой дом – твой дом, мое время – твое время, – задолдонил Соколов, но я его вовремя перебила: «Леш, приду поздно, не спи, замерзнешь!»

Недремлющим оком я следила за входной дверью. Динка выскочила из дверей и промчалась на остановку, забыв обо всем на свете, в том числе и обо мне. И хорошо, что забыла, у меня одной проблемой стало меньше. Теперь осталась отшить Соню, но она отшилась сама, без моей помощи. Бывшая мармазетка, нынешняя чайка прислала мне эсэмэску. «Даша, в школу идем завтра. Учительницу увезли в больницу. У нее гипертонический криз. До связи, Соня». Зачем нам идти в школу, если влюбленная не по годам женщина уже и без того угодила в больницу? Допрыгалась, называется. Я задумалась. Школа подождет, а завтра будет ясно, чем мне заняться в первую очередь. Сегодняшний день целиком ушел на восстановление утраченного баланса. Правда, он чуть не лопнул, едва возродившись. Теперь у меня осталось самое важное дело – дождаться Зимина.

Я стояла на редакционной стоянке и совсем не думала о том, что скоро с работы потянутся редакционные автолюбители. Обычно они сидят допоздна и терпеливо пережидают время заторов, усердно демонстрируя своим согбенным видом, что они ломовые трудяги. Дескать, пашем на корпорацию, не жалея личного времени. Уже в семь часов первые автомобилисты спускаются к своим железным коням. На часах половина седьмого. Ровно в семь начинается показ «Острова». Лиза и Вова выжидающе смотрят на дверь, ждут, когда я прибегу. Хорошо, что кинотеатр находится с редакцией по соседству, если мои гости сбегут, я сразу увижу. Тогда догоню их и силой затолкаю обратно. Одним глазом я наблюдала за входом в кинотеатр, а вторым караулила Зимина. Взгляд расфокусировался, что-то явно не сходилось в моем пасьянсе. Не так ведут себя влюбленные мужчины, совсем не так. В действительности я еще не знала, как должен себя вести влюбленный, желанный и единственный. К примеру, Лешка Соколов всегда заботится обо мне, он готов вытирать мой нос, когда у меня насморк, и чистить мне уши по утрам. Никита Чайка настойчиво угощает меня вином, пытается привить мне эстетские привычки. Он ведет себя галантно, по-барски. Но очень капризный и нервный мужчина, разозлившись, может бросить без денег в ресторане с неоплаченным счетом. Но я никак не могу понять поведения Зимина. Он похож на школьника. Позвонил, назначил свидание, а теперь опаздывает. Ничего страшного, подожду, лишь бы он пришел когда-нибудь. Я дождусь, обязательно дождусь. На стоянке было жутко холодно, я мерзла, стыла, со всех сторон дул северный ветер. Я чувствовала себя, как те девчонки у ресторана, за которыми подглядывал и затем ухаживал подлый Никита. Наверное, на меня кто-нибудь смотрит из окна и говорит те же слова или обидно думает обо мне. От этих мыслей стало совсем нехорошо и стыдно. Машины со стоянки разъезжались одна за другой. Прошло уже полтора часа. И «Острову» скоро конец придет. Я медленно двинулась в сторону кинотеатра. Любовное свидание не состоялось. Пасьянс не сошелся. На лестнице звездного почета я соскользнула на одну ступеньку вниз. И не по своей вине. Зимин не приехал, не пришел и даже не позвонил. Вероятно, у него изменились обстоятельства, настроение и планы. Все вместе не сошлось. Или сам он изменился. Ну и пусть, так ему и надо. Меня сильно разозлили обстоятельства, планы и настроение как свои, так и мужские. Я напоминала медный котел, в котором бурлило адское варево. Мне нужно было успокоиться.

Я остановилась неподалеку от входа в кинотеатр. Разгоряченный народ валом выкатывался из дверей, сметая на своем пути все живое. Массовое сознание было чрезмерно возбуждено культовым «Островом», он подействовал на неподготовленных зрителей, как горячительный напиток на завзятого трезвенника. Вскоре моим глазам предстала странная картинка. Бедный Вова и бедная Лиза, овеваемые невидимыми парами феромонов, намертво застряли в дверях, подпираемые со всех сторон спешащими людьми, но они были вне толпы, оба находились в вакууме. Толпа обтекала сладкую парочку, а они о чем-то страстно спорили, видимо, обсуждали увиденное. Вова яростно жестикулировал, а Лиза подскакивала и подпрыгивала от возмущения и все норовила заглянуть в Вовины глаза и будто хотела ударить собеседника, но он был гораздо выше Лизы. Слова вылетали из Вовиного рта на уровне его роста, а Лиза никак не могла дотянуться, чтобы вникнуть в смысл его речей. Они спустились со ступеней, не заметив, что спускаются, и пошли, не замечая, что идут дальше. Оба были вне социума, они замкнулись на один общий замок. Я тихонько шла за ними, боясь потревожить беспокойное счастье двух бесконечно одиноких людей. Из шутливого акта милосердия выросло нечто огромное, непонятное, явно неподдающееся моему девичьему пониманию. На углу я резко свернула в сторону. Мне стало неловко, будто я подглядывала в замочную скважину.

Ночью я спала беспокойно. Мне приснился Зимин. Он опять куда-то исчезал, таял и испарялся на глазах, как сосулька на весеннем солнце, а я его догоняла, пытаясь удержать в руках. Утром я долго мылась, стараясь начисто отмыться от горечи вчерашнего дня. Но она осталась во мне, ее не удалось отскрести. С чувством глубокого поражения я приехала на работу. Моя идея горела во мне, желая воплотиться в реальность. Но рутина погасила мои порывы, как окурок, она раздавила идею дотла и развеяла пепел в воздухе.

Моему Я срочно требовалась жесткая узда. Оно выскочило из меня, как старое колесо из обода. Мне нужно было основательно поработать над собой, чтобы усовершенствовать собственное эго, но я все откладывала это глупое занятие на потом, на попозже, на после обеда. А до обеда вполне комфортно уселась в своей норке и углубилась в Сеть. Под левой рукой стояла бутылка минеральной, в правой удобно устроилась мышь. Сначала мне пришлось успокоить почтовую лихорадку. Это массовая болезнь двадцать первого века. Не болезнь – пандемия, все человечество начинает утро с проверки почты. Я тоже являюсь частью человечества. И как все – подвержена всеобщей лихорадке. Но мне давно никто не пишет. Почта пуста, новых сообщений нет. Понятное дело. После трех недель отсутствия на рабочем месте надеяться на оживленную переписку с виртуальными корреспондентами не приходится. После проверки почты зашла на сайты, просмотрела колонки новостей, на минутку залезла в торговый сайт. Хотела приобрести сумочку, но поостереглась, не до сумочек. Выключила Интернет, вновь открыла статью про сумасшедшую девушку, почитала, не понравилось, удалила весь текст. И мое Я совершенно никудышное, и текст бездарный, он тоже никуда не годится. Правильно рассудила Лариса Петровна. Зря я на нее обиделась. Статья – не рейтинговая. Придется начинать работу заново. Я позвонила девушке без имени. В прошлый раз она не назвалась. Играла со мной в прятки. И статья получилась какая-то безымянная.

– Нам нужно встретиться, – сказала я, нажимая на слово «нужно».

– Отлично, Даша, у меня есть новости, – обрадовалась она, – нам есть о чем поговорить.

И я с легким сердцем покинула здание редакции. Мне не хотелось никого видеть. Ведь я до сих пор не добилась успеха. Так и не стала звездой. Никто не бросался цветами при моем появлении. А я уже явственно видела себя в роли всеобщего кумира. Шикарное белое пальто, высокие ботфорты, алые розы под ногами. «Известная журналистка Дарья Д. посетила благотворительный бал княгини Оболенской (или еще какой-нибудь княжны). Она появилась в окружении большого количества поклонников, среди которых публика отметила присутствие газетного магната Олега З. При этом лицо Олега З. заметно светилось», и так далее, читайте дальнейшие сообщения в хронике светских новостей.

Сегодня Нина мне понравилась, она казалась нормальной, совсем не сумасшедшей. У нее миленькое имя. Нина. Ей подходит. Мы долго катались с Ниной на стареньком «Пежо» по Питеру, но к нам никто не приставал, несмотря на объявление с неброской, но красивой надписью: «Ищу жениха с вредными привычками». Сначала мы с Ниной немного поспорили, выясняя детали и штрихи во взаимоотношениях полов. После споров пришли к мирному соглашению. Если мужчина и женщина сходятся мнениями в главном, никакие мелочи их не разлучат. Потом долго молчали. От нечего делать я рассказала Нине о своей космической любви.

– А ведь ты не любишь Зимина, – сказала Нина, выворачивая на правую безопасную.

– Как ты можешь так говорить, не зная меня! – воскликнула я.

– Могу, имею право, – возразила Нина, – ты видишь в нем свой будущий успех, не более того. Он тебе безразличен как человек, как мужчина.

– Да нет же, я знаю его душу, он тонкий и умный, его сердце принадлежит мне, – тупо, как дятел, долдонила я.

– Ты не знаешь его души, его сердце закрыто для посторонних, – упрямо тормозила Нина.

Не девушка – тормоз, с таким упрямым характером она никому не нужна, даже мужчине с вредными привычками. Нина может облепить машину глупыми объявлениями от колес до багажника. Плохая приманка, никто не клюнет на твердолобую упрямицу. Я взмахнула рукой, дескать, выхожу, не могу больше слушать вредные речи. Нина притормозила у станции метро. Я вышла из машины и долго сердилась на весь белый свет. Нельзя открывать душу постороннему человеку. Нина выслушала исповедь и, долго не раздумывая, взяла и наплевала на мою любовь. Я вернулась в редакцию и написала статью на одном дыхании. Она называлась просто:

«Шерше ля муж».

Каждый мужчина верит, что она живет в его городе. Женщина однажды решилась прикрепить к заднему стеклу своего автомобиля объявление: «Ищу мужа с вредными привычками. Нина». А чуть ниже – телефон. В первый же день по этому номеру позвонили почти шестьдесят мужчин. Через неделю Нина уже сбилась со счета. Свой мобильник Нина не снимает с подзарядки, батарейка моментально садится из-за бесконечных звонков. Причем звонят мужчины ей не просто так. Они предлагают ей руку и сердце. Но Нина все еще свободна...

Когда первый шаг делает дама, кавалеру отступать некуда. С сексом проще, но любовь в большом городе встретить очень сложно. Разве только женщина сама возьмется за дело и отыщет себе мужа.

Серебристый «Пежо» шелестит по пустынной дороге. «Эх, пробок нет. Это плохо, – вздыхает очаровательная блондинка за рулем. – Как в пробке застрянешь, сразу – «треньк» из телефона. Кто-то из соседнего ряда объявление уже прочитал и номер мой набрал. А по пустой дороге я езжу быстро, не догонишь и цифр не разберешь. Впрочем, мой мужчина должен ездить с моей скоростью». К своим тридцати Нина успела выйти замуж и развестись, но по этому случаю всех без разбору мужиков в сволочи не записала. Она по-прежнему верит, что женщине нужна семья, любимый, который будет заботиться и оберегать ее. «А где же его взять, любимого-то? Рано утром лечу на работу, вечером – домой. На выходных – за новыми колесами в магазин автозапчастей и в автосервис. Все дни либо в офисе, либо в автомобиле проходят. Тут познакомиться толком некогда, не то что замуж выйти. Вот я и решила повесить на заднем и боковом стеклах объявление». Звонили Нине совсем молодые мальчишки и семейные мужики. Чтоб посмеяться и проверить, не розыгрыш ли. Дружественно сигналили и обещали по телефону больше не подрезать на дороге.

– Девушка, посмотрите в зеркало заднего вида. Вот я вам подмигну сейчас. Я водитель праворукой «Тойоты» и легких путей не ищу. Предлагаю себя на роль мужа. Соглашайтесь, девушка!

Нина смеется и не соглашается. Раз пятьдесят за последний месяц ей делали такое предложение. И в шутку, и всерьез. Но грядущий роман разваливался на запчасти, как старая колымага, как только разговор заходил о реальной встрече в кафе вместо веселых переговоров из соседних автосалонов.

– Мужчины требуют, чтобы я им скинула свое фото по электронной почте, ведь не всегда через стекло рассмотришь водителя, то есть меня. Даже те, кто в двух остановках от меня живет, и то ленятся сесть в метро и преодолеть четыре заветных километра, чтобы лично познакомиться, – говорит мне разборчивая девушка.

– Неужели так сложно отпроситься с работы на два часа, чтобы найти свою судьбу?

Один из звонивших Нину заинтересовал. Представительный, интересный и холостой. Они болтали всю дорогу об автомобилях, любимых фильмах и смысле жизни. Разъехались в разные стороны на перекрестке, но наговориться все не могли. «А ты где живешь-то?» – поинтересовался мужчина. «В Купчине», – ответила Нина. «У-ууу, а я на Пионерской. Не-е, это мне не подходит. Далеко очень!» Так и не состоялась романтическая любовь. Действительно, когда мужчина живет на Пионерской, то девушки из Удельной невольно кажутся ему симпатичнее тех, что из Купчина. Вскоре Нина выяснила, что звонят ей не только из Питера. Интернет сделал ее завидной невестой и за пределами Северной столицы. Звонили Нине со всей России, ближнего и дальнего зарубежья. Причем каждый мужчина даже не задумывался, что девушка, давшая объявление, может жить где-то далеко. Знакомые и родные Нины разделились на два противоборствующих лагеря – категорических сторонников и таких же противников знакомств через объявление.

«Тебе не стыдно?» – взывают противники к совести Нины. «Это не мне, а тем, кто из заднего ряда сигналит, должно быть стыдно, что такое золото, как я, до сих пор на свободе!» И моя подпись под статьей: Дарья Добрая.

И еще кое-что от этой статьи осталось невысказанным на душе. Не хотелось Нину обижать публично. Девушка вышла на охоту от некой стервозности натуры, но мужчины избегали попадаться в сачок. Они проезжали мимо. Не любят представители сильного пола откровенных намеков. Они же сами себя считают охотниками. В этом вся загвоздка. Мужчины и сами не прочь расставить силки, чтобы заманить в них легкомысленных пташек, им непременно нужно ощутить биение пульса погибающей жертвы. Эти выводы я оставила для себя.

Статью отнесла Егоровне. Та как-то странно посмотрела на меня, но статью приняла без замечаний и возражений, но не похвалила. А я люблю, когда меня хвалят. Это так приятно. После встречи с Ниной я повеселела. Статья получилась, как мне казалось. В моей норке было замечательно, уютно и спокойно. Никаких трагедий, травм и стрессов. Я полазила по сайтам еще раз, полюбовалась на приглянувшуюся сумочку. Кажется, можно покупать.

Вскоре прибежала Лариса Петровна, точнее сказать, приковыляла, у нее такие высокие каблуки – ходить на них невозможно, разве только ковылять и кондыбать, разбрасывая по сторонам болтающееся тело. Лариса подкинула мне новое задание, отправила брать интервью у одной престарелой примадонны от шоу-бизнеса. Я с радостью удалилась из родных пенатов. Всеми фибрами я рвалась на свободу. Мне нужна была работа, много работы. Когда я работала, мне приходилось думать о других, и я забывала на некоторое время о собственных проблемах. Кажется, моя примадонна здорово устала от жизни. Она сидела в гостиничном номере с синими потеками на щеках. Что явно свидетельствовало о бренности бытия. Бывшая звезда долго жаловалась в диктофон на свои беды. Окружающий мир напрочь забыл о существовании бывшего божества. Ей было тоскливо и одиноко. Раньше звезду окружали друзья и поклонники. И всем было хорошо. Все вместе сияли как звезды, юные и прекрасные. Мне стало нестерпимо скучно, а примадонна помаленьку входила в раж. У нее даже глаза разгорелись от удовольствия. В разряд врагов незаметно перешли все бывшие друзья. Она перечисляла фамилии знаменитостей, эти фамилии у всех на слуху уже ровно пятьдесят лет. Мне кажется, наша страна родилась вместе с ними. Я сухо попрощалась в тот момент, когда рано увядшая от звездных передряг женщина принялась звонить своим великим и всемогущим друзьям. Ее голос заметно изменился, стал натянутым и искусственным, женщина умоляла друзей о встрече. Я была уверена, что трубку бросят, не станут разговаривать, но там внимательно прислушивались к словам обиженной женщины. Я прикрыла дверь гостиничного номера и вышла на улицу.

Что можно написать обо всем этом – о слезах, потеках, синих веках и злодейке-судьбе? Двум миллионам читателей абсолютно неинтересны жалобы пожилой женщины. Им подавай сиюминутный успех и неувядаемую славу, ведь приятно ощущать себя в компании с Мадонной в натуральную величину. Сидишь себе на даче, читаешь газету, а в гамаке рядом расположилась какая-нибудь действующая звезда. Разумеется, раньше у плачущей примадонны все это было – молодость, красота, блеск и сияние. Все прошло, все кануло в небытие. Именно про «кануло в Лету» никто читать не станет. Бывшие любовники бывшей звезды плавно перекочевали в колонку солидных и верных семьянинов. Страсти утихли, а ей славы смерть как хочется. И от этого слезы текут, следы оставляют. Неужели, кроме сожалений о прошлом, в этой женщине ничего не осталось? Конечно же, осталось – лютая ненависть к разрушительному времени. И еще. Я нашла корень печали и источник слез. Эта женщина на своем веку скушала не один миллион девочек, чтобы не пропустить их на свое место, она не хотела, чтобы на подмостках сцены толкались посторонние. Она – людоедка. Бедные девочки приходили к ней за успехом, а она сталкивала их в пропасть, безжалостно и бесповоротно. Отличная концепция, мне она нравится, и статья выйдет рейтинговая, но Лариса Петровна приговорит меня к расстрелу за неверную трактовку личности. За кощунство. Но это же мое мнение, личное, особое, индивидуальное, и я имею право на него.

Командировки заполнили день до отказа. Циничная Нина, плачущая примадонна, выстраданные трактовки и концепции, мне некогда было подумать о своей удивительной любви. Я прибегала в норку, садилась за компьютер, сдавала готовый текст и вновь куда-то мчалась, будто опасалась остаться без дела. Ведь тогда мне пришлось бы размышлять о себе, о своих делах и чувствах. А я боялась остаться наедине с собой.

С бывшей звездой я расправилась легко и быстро. Написала два варианта, но не побежала к Егоровне. Сначала решила ознакомить с текстами ее величество примадонну. В первом варианте бывшая звезда во все стороны швыряется любовниками, их много, пруд пруди, они дарят красавице автомобили, особняки, миллионы алых роз и так далее. Затем все, как один, становятся великими, женятся на молоденьких и, разумеется, забывают ту, единственную и неповторимую, которая вывела их в люди. Во втором варианте я поступила гораздо жестче. В нем звезда алчно и с аппетитом поглощает молоденьких девочек-конкуренток, безжалостно хряпает, бессердечно трескает и, в конце концов, смачно проглатывает разжеванное кушанье. Я читала примадонне свои шедевры по телефону. На другом конце провода воцарилось мертвое молчание. Будто звезда уже умерла. Я была уверена, что это мой последний день работы в «Северном сиянии». На этот раз мне точно не простят столь шальной выходки. Это вам не пакет с вином выпить за один раз. Это гораздо круче. Звезда, хоть и бывшая, но со связями. Но я шла напролом. Наверное, во мне заговорил инстинкт самоистребления. Я сознательно шла на конфликт с руководством редакции, ведь это был бы вполне разумный выход из создавшейся ситуации. Концы надо рубить! Одним махом. Меня уволят за нахальную статью и оскорбление личности. И тогда я стану свободной как ветер. А Зимин будет тосковать и страдать, не ощущая моего присутствия в здании редакции. Именно этого я и добивалась своим вторым вариантом. А у плачущей примадонны накопился огромный опыт по пожиранию неразумных девчонок, что ей стоит полакомиться напоследок еще одной дурочкой по имени Дарья с фамилией Добрая. Но произошло чудо! А ведь в чудеса надо верить. И это я всегда знала.

– Гениально, мне второй кусок очень нравится, – хрипло донеслось из трубки. Я даже поперхнулась на полуслове, ведь «гениальный» текст еще до конца не дочитан. – Оставляем второй вариант, Даша. Мне он подходит.

– П-почему? – выдавила я из себя.

Нестерпимый стыд насквозь прожигал мои щеки, от полыхающего внутреннего огня можно было сгореть дотла. Звездная концепция окончательно уничтожила мое отношение к жизни. Мне стало жаль примадонну. Она одинока, как все мы в этом мире. Нельзя же бить лежачего.

– Мои любовники давно никому не интересны, как, впрочем, и я сама. А ваша статья вызовет скандал в благородном семействе, где все свыклись с истинным положением дел. Вы взорвете забытое кладбище, живые трупы наконец заговорят. Может быть, вспомнят наконец обо мне. Я давно об этом мечтала, только не знала, как это сделать. Вы талантливая девочка, Даша, будьте счастливы!

И примадонна повесила трубку. Наверное, она снова заплакала, размазывая по щекам синие слезы. И зачем звезды наводят эти мерзкие синие тени на веках? Я отнесла статью Марине Егоровне, сделав пометку на полях: «Согласовано с героиней по телефону». Егоровна долго пучила на меня глаза с синими тенями на веках, дались они им, эти проклятые тени, и загадочно молчала. Пришлось ждать начальническое резюме, функциональные приличия меня обязывали к послушанию. Но Егоровна не выдала никакого комментария.

И я ушла, не прощаясь. В сущности, бывшая звезда благословила меня и своим благоволением вывела Дарью Добрую на космическую орбиту. Статья была не только скандальной, с первого захода она одним выстрелом попадала в звездный рейтинг. Прямо во второй номер. Это было ясно даже непосвященным. Вероятно, этим благословением примадонна отмывала свою нечистую совесть за прошлые и неблаговидные поступки по отношению к начинающим девушкам. Теперь все сказано, каждый получил то, что хотел получить, о чем мечтал долгими бессонными ночами, пялясь открытыми глазами в темноту. Мне больше нечего делать в редакции. Настала пора навестить Соколова. Он ждет меня, и только меня. Не Динку, не Соньку и не других членов коллектива. Лешка лежит на диване и смотрит в потолок, как недавно смотрела я. Мы с ним одинаково смотрим в темноту. Но неожиданные и чрезвычайные обстоятельства вновь не позволили мне навестить больного и страдающего Соколова.

В коридоре меня подкараулил Зимин, он возник внезапно, как черт из табакерки. Я обмерла от ужаса. Мой звездный час, кажется, настал. Пройдет недолгих тысяча лет, и в своих интервью я стану проклинать Зимина, а молоденькая журналистка с диктофоном будет кривляться и морщиться, будто скушала невзначай кислое яблоко. Впрочем, через тысячу лет диктофонов уже не будет. Их заменят на какие-нибудь другие говорильные устройства.

– Даша, я прошу прощения, хотите, на колени перед вами встану, – сказал, почти задыхаясь от волнения, Олег Александрович, – я был безумно занят. Не успел позвонить, предупредить, хотя позвонить у меня не было возможности. Простите меня, пожалуйста, Даша.

– За что? Я давно забыла, Олег Александрович, – сказала я уклончиво.

– Даша, нам нужно поговорить, у меня столько всего, – Зимин замотал головой, будто пытался сбросить с себя тяжелый и невыносимый груз.

– Н-не знаю, мне еще к Соколову надо зайти, – сказала я, стараясь сделать шаг в сторону, но Зимин загородил дорогу, он стоял так, чтобы меня не было видно, но любой, кто пошел бы сейчас по коридору, непременно подумал, что мы обнимаемся.

Вот откуда слухи берутся. Любовная парочка еще бегает кругами друг за другом, не знает, как объясниться, какими словами и междометиями, а народ все для себя прояснил. И вот уже пошли наворачивать пласт за пластом, вспахивая нетронутую целину чужих любовных отношений. И на директора Всемирного банка напраслину возвели, наверное. Он ни сном ни духом, а они ему, бац, дескать, да не пошел бы ты в отставку. Пришлось прогнать непрошеные мысли про любвеобильного директора. Мне недосуг сейчас заниматься всякой ерундой. Меня загнала в угол моя непонятная любовь.

– Кто это – Соколов? А-а, понятно, – небрежно отмахнулся Зимин, дескать, сейчас не до Соколовых всяких, нам личные проблемы решать надо, – Даша, я вас заберу в шесть со стоянки.

Еще одно стояние под дождем мне не перенести. Любопытных прошу не беспокоиться. Мои брови взгромоздились маленьким домиком, а глаза превратились в небольшие озера. Или – блюдца. Кому как нравится.

– Олег Александрович, почему это вы меня со стоянки заберете? – возразила я.

У меня даже голос задрожал от обиды. Зимину не понять моего позора. В прошлый раз я мерзла на автостоянке больше двух часов. И если бы мне не удалось сосватать двух недоумков посредством просмотра модного в определенных кругах «Острова», я бы повесилась на ремешке старенькой сумочки. Почему – старенькой? А новенькая по-прежнему болтается в торговом сайте, ждет, когда мне заплатят бешеный гонорар. К тому же вешаться на ремешке старой сумочки не так страшно, ведь в душе самоубийцы всегда будет теплиться надежда, что он не выдержит тяжести и лопнет, и юная жизнь обязательно продолжится, но уже в ином качестве.

– А откуда еще? – удивился он. – Не из редакции же. Здесь любопытных глаз много.

И Зимин убежал. А в коридоре замелькали чьи-то фигуры, тени, люди заторопились по неотложным делам именно в ту минуту, когда меня неожиданно остановил Зимин. Я долго думала, как должна вести себя девушка, если ей назначает свидание начальник крупной корпорации? Она имеет законное право обидеться на начальника и гордо отказаться от назначенного свидания. И, вообще, многое может сделать обиженная девушка – написать жалобу прокурору, подать иск в суд или обратиться прямо к президенту, в конце концов, с устным заявлением на обидчика. Но ведь я сама хочу этого свидания, мечтаю о нем, жду, надеюсь. Оно мне во сне снится – это желанное свидание. И где спрятана истина, я пока не знала. Моника Левински использовала любовное свидание в корыстных целях. Подруга директора Всемирного банка эксплуатировала любовника в течение продолжительного времени, пока коллеги и сотрудники не озверели от зависти. Они пошли в ополчение на влюбленных, но подруга банкира была уже далеко и с бабками в кармане, а директор до сих пор всеми способами отнекивается от любого вида любви, какие существуют на белом свете. Редкая девушка побежит жаловаться общественности на причинение и нанесение тяжкой обиды лицом высокого ранга. Но я не хотела использовать Зимина в качестве денежной прибавки к жалованью. Для меня он был целью, а не средством. Если в конце концов мне удастся добиться его расположения, значит, в скором времени я смогу достичь тех высот, которые наметила себе. Я стану звездой. Ведь мне так хочется попасть на звездный небосклон. Мне не столь нужны деньги, как подруге банкира и референтке американского президента. Я заработаю свои, а Зимин мне нужен иначе, чем этим девушкам. Олег Александрович ценен своим чувством ко мне, и все. Разумеется, я заслужила его внимание. Ведь Дарья Добрая – редкая девушка. Таких мало на нашей планете. На этой высокой ноте я подошла к автомобильной стоянке. Нашла взглядом машину Зимина. Отличный автомобильчик, со вкусом подобран. Мне подойдет такая машина. Марку я не успела определить, только дизайн оценила. Примчался Зимин, швырнул меня на заднее сиденье, и мы плавно вырулили за пределы нашего маленького городка под названием «Северное сияние».

– Даша, а что, если мы заедем к вам? – сказал Зимин, не оборачиваясь.

Видимо, именно так и соблазняют молоденьких девушек – с налету, с разбегу, с разгону. Интересно, а кто кого соблазнил первым – банкир подругу или она его? Коридоры Всемирного банка широки, но не беспредельны, оба могли невзначай столкнуться желаниями. И он поехал к ней, ведь у него семья и дети. Положение, должность. И все это оказалось под ногами общественного попрания. Несмотря на внутреннее сопротивление, я согласно кивнула. А куда мы могли поехать? В ресторан не поеду. Уже третий день я сижу на диете. После посещения злачного заведения в компании с Никитой Чайкой у меня завелся режим строгой экономии. Да и на сумочку коплю: деньги, уже заработанные, но еще не полученные, лежат в кассе и ждут благословенного часа, когда их можно будет беспрепятственно потратить на облюбованную ерунду.

В коммунальной квартире было тихо. Соседи еще ехали в трамваях и троллейбусах, добираясь до дома муниципальным транспортом. Если бы не роскошный автомобиль Зимина, я тоже ползла бы после работы, как гусеница, изнывая от невыносимых запахов в общественных перевозках.

Мы вошли в комнату. И произошло то, что должно было произойти. Зимин огляделся. Его поразило несоответствие ситуации. Он случайно попал в чистую и скромную обитель девушки, приехавшей в Питер из провинции. В редакции я выглядела иной, чем в этой скромной келье. И Зимин сразу потерялся. Его величавый вид несколько увял. Убогая комната не предназначалась для тайных свиданий. В ней можно было переночевать, переодеться, перечитать тексты перед сном, минут пятнадцать, не больше, перекусить, в общем, это жилище существовало для сплошного «пере...». Для высокой любви оно явно не годилось. Я подошла к окну. Зимин вздохнул и положил мне руки на плечи. Мы все понимали. И ничего не могли поделать. Его пальцы плавно скользнули вниз, нежно тронули мои ключицы. Я передернулась. Все можно было пережить, ведь эта комната создана для разных «пере...». Но Зимина не было рядом со мной. Нет, он стоял позади меня, его руки гладили мою шею. Истовая ласка привела меня в содрогание. Все это было. Но ничего не было. Я вдруг осознала, что Зимина нет в этой комнате. Он находится сейчас в другом месте. Его тело отделилось от сознания. Душа здесь, а разум отсутствует. Раздвоенность любимого мужчины испугала меня. Я хотела получить всего Зимина, а мне досталась всего лишь половина.

– Олег, я так не могу, – прошептала я, выдергивая шею из его рук.

– Как – так? – раздраженно спросил он.

– Ну – так, не могу и все, – сказала я, выскальзывая из его рук.

– Понимаю, ты не хочешь в этой комнате, – сказал он и прижал мою голову к себе, поцеловал затылок.

– Нет, ты ничего не понял, это не из-за комнаты, тебя здесь нет, слышишь! – громко вырвалось у меня.

И тут же за дверью послышались глухие шаги, наверное, вернулись с работы соседи. Сейчас начнут греметь кастрюлями и тарелками, выискивая на кухне вечернее пропитание.

– Не слышу, – сказал Зимин, – понимаешь, у меня проблемы – марши несогласных, политика, депутаты, бизнес, все это выводит меня из нормальной колеи. Это моя работа, но мне плохо, очень плохо, Даша, – сказал Олег Александрович и сел на диван.

Я оглянулась, чтобы посмотреть на него. И вдруг поняла, что совсем его не знаю, не чувствую, не слышу. Это меня здесь нет, это я нахожусь в другом месте. Я так ждала этого свидания, мечтала о нем, грезила во сне. И вот случилось чудо. Он пришел, а я не знаю, что мне делать, как себя вести, о чем говорить. Я попыталась проникнуть в его душу, чтобы окунуться в пылающий огонь, опалить крылья, сгореть дотла, лишь бы не сожалеть потом о бездарно прошедшем свидании, не кусать локти и губы, не злиться и не изводиться. Мне казалось, что я упускаю из рук птицу счастья. И ничего не могла с собой поделать. Не каждый способен воспользоваться единственным шансом, дарованным ему судьбой. Наверное, я из тех, кто не очень способен.

– Даша, ты любишь меня? – спросил Зимин. И добавил, не дождавшись ответа: – Любишь, я же вижу, как ты смотришь на меня, что с тобой происходит в моем присутствии. Мы рано пришли сюда, слишком рано. Я поторопился. Извини меня.

Он встал, пригладил волосы и вышел из комнаты, а я не успела его остановить. Когда я выбежала в коридор, Зимина уже не было. Входная дверь неприютно болталась, клацая открытой щеколдой. В квартире было шумно и неприятно. Соседи враждебно покосились в мою сторону. Зимин не пришелся ко двору. Он не приглянулся жильцам. Все правильно, Олег Александрович явился сюда из параллельного мира. Я вернулась в комнату и села на диван. Еще пахло мужским одеколоном. Его запах касался моих ноздрей, будто был одушевленным существом, частичкой самого Зимина. Но мне было плохо, так плохо, как никогда еще не было. Ведь я добилась внимания самого престижного мужчины в нашей редакции, он пришел ко мне домой, моя заветная мечта сбылась, а я почти прогнала его. Я еще долго упрекала себя, ругала, читала сама себе лекции о морали и нравственности, но никакого толку от самовоспитания не вышло. Для стабилизации организма требовалось, чтобы меня поругал кто-то извне, посторонний, не причастный к ситуации. Этим посторонним мог быть только Соколов. Соня, Динка и Лиза не годились в качестве моральных кнутов. Сонька изначально являлась моей соперницей во всем. Динке глубоко начхать на мои похождения. А Лиза сама погрязла в любовных переживаниях. У нее случился бурный роман с Вовой из правого ряда. Они непрерывно спорят, ссорятся, затем мирятся и через минуту вновь вступают в конфликт. Их любовные отношения напоминают круговорот воды в природе. Вся редакция тихо тащится, наблюдая за необычной романтической парочкой. Я не смогла понять Никиту потому, что он мне не нравился. Я его не любила. Но Зимина я люблю, а с ним получилась та же история. Он не захотел меня понять, а я – его. Вот и вышел конфуз с первым свиданием. А как отлично все начиналось. Я уже предвидела развязку – на мне пышное подвенечное платье, белая фата, сумочка и туфли – все от одной фирмы. Зимин в черном костюме и в бабочке, счастливый и довольный судьбой. Марши несогласных уже прошли, политики обо всем договорились, неугомонные депутаты утихомирились. И на планете наступило всеобщее благоденствие. Но ничего такого не произошло. Из всего этого мне достался лишь легкий запах зиминского одеколона, он, будто живой, летал по комнате и играл с моим носом, иногда забирался внутрь ноздрей, заставляя меня без устали чихать несколько раз кряду.

Я подошла к окну, пристально вгляделась в свое отражение. Моника Левински тотчас же умрет со смеху, узнав о результатах нашего с Зиминым свидания. А подруга директора Всемирного банка непременно возьмет отпуск на неделю, чтобы вволю нахохотаться, потому что она никогда не поступила бы так, как я. Ну кто по доброй воле отпускает мужчину из своих рук, кто, скажите мне? Лишь глупая и набитая дура. Он что, птица, что ли? Мужчина, пойманный в силки, принадлежит удачливой охотнице по неписаному закону жизни. Все эти мысли тревожили мое воображение, мне казалось, что я отпетая неудачница, не умею использовать козыри, добровольно идущие в мои руки. О любви я не думала. Слишком сложная тема. К примеру, если Егоровна принудила бы меня написать статью о моем увлечении, честно признаюсь, у меня ничего не получилось бы. Разного рода трактовки и концепции можно пришить к любой теме, как пуговицы к пальто. При этом аксессуары могут быть яркими и блестящими, но также мрачными и тусклыми.

Мое ремесло можно освоить легко и играючи, без напряжения. Пишется легко, без сучка и задоринки, пока тема не касается тебя лично. В данном случае – меня лично. Мне казалось, что я безумно люблю Зимина, жить без него не могу. Но он пришел, а я испугалась, наверное, не была готова к близости. И хотя я – не из породы трусливых, мне было страшно, что мое чувство может потускнеть или поржаветь от неаккуратного к нему отношения. Первое свидание с любимым мужчиной я представляла совсем иначе. Не наспех, не в коммунальной квартире со скребущимися шагами в коридоре и не в перерыве между работой и домом. ТАК я не могу, не хочу и не буду, потому что когда любовь делается ТАК, тогда теряется вся ценность человеческих отношений. Есть разные точки зрения, некоторые считают, что не существует разницы в том, как ЭТО делается, и где, и в какое время, лишь бы люди оставались равными в главном, а разные мелочи приложатся. Но для меня чувства должны оставаться на высоте, иначе вообще не стоит углубляться в отношения. Пусть уж тогда они останутся поверхностными и ничего не значащими.

Придется оставить свои соображения при себе. Это мой багаж, личный, его не доверишь кому попало. Пожалуй, бедный Соколов ничего не поймет из моих объяснений, у Лешки своих язв достаточно. С бывшими не делят пополам душевные раны, это не принято в приличном обществе. Ничего ему не скажу. Пусть все останется как есть, ведь ничего страшного не случилось. Зимин поступил так, как поступают все мужчины. Ему понравилась девушка, и он пошел напролом, презрев внешние обстоятельства. Я тоже переступила нравственные законы. Из редакции мне придется уйти. Слишком далеко я зашла в своем стремлении достичь желаемого. Это Зимину деваться некуда, он ведь привязан к «Северному сиянию» крепкими канатами, прикован кандалами, а передо мной весь мир, и он у моих ног. Пока я носилась со своей любовью, как набитая дура, прошло немало времени. И оно не пролетело для меня впустую. Я написала свои первые статьи, перешагнула через этап стажерства, много думала, переживала, дурачилась. И все это помогло мне пройти небольшой этап взросления. Разумеется, до настоящей взрослости мне еще далеко. Но основной барьер взят, самый высокий и трудный. Я перешла через свою юность, как через пропасть, пробираясь на другой берег по тонкой и шаткой досочке без лонжи и страховки, лавируя и кренясь, рискуя упасть вниз. Но не упала, удержалась, несмотря на расбалансировку, и впереди у меня была целая жизнь. И в ней таилось много любви. Нужно суметь расстаться с прежней жизнью, чтобы начать новую, ведь старые связи и отношения имеют склонность зомбировать человека. Я случайно попала в клетку собственных заблуждений и метаний. Теперь моя любимая редакция представлялась мне волчьим капканом. В действительности все обстояло иначе. Я значительно преувеличивала степень моих промахов. Сотрудники газеты приняли меня в свои ряды на равных, они прощали мне мелкие неудачи и ошибки, иногда подсказывали правильный путь, но чаще оставляли одну, чтобы я сама добиралась до истины. И тем не менее я оставляла работу с легким сердцем. У меня здесь никого не было. Лариса Петровна и Марина Егоровна найдут себе другую девочку для битья. У Соньки слишком рациональный ум, чтобы грустить обо мне. Динка через полчаса забудет о моем существовании. Мне не хотелось терять лишь Соколова, из всего коллектива он был для меня по-настоящему родным человеком.

Первым делом мне нужно написать заявление об увольнении и отнести его в кадры. Затем сдать Егоровне оставшиеся материалы. Несколько моих статей заняли второе место в рейтинге. Часть публикаций я великодушно слила Соньке, к примеру, безвозмездно отдала ей больную учительницу из школы, соблазнившую симпатичного ученика. Соня увлеклась необычным материалом, она ежедневно ездит к влюбленной женщине в больницу, таскает ей передачи, с присущей одной Соне дотошностью выясняет подробности страстного и странного чувства. И только один крокодил Гриша завис в архивных материалах редакции. Его не поставили в номер по моей вине. Я так и не согласилась объединить два творческих начала – мое и Сонькино, ведь это было мое первое дело. Я ступала босыми ногами по целине, обдирая в кровь сердце и душу. Поэтому не могла уступить пальму первенства своей подруге. Но сейчас мне было не до крокодила. Я была готова подарить все пальмы мира, в том числе и первенства, милым сотрудникам «Северного сияния». Меня захлестывали новые устремления, я уже прощалась со старой жизнью. Пусть поставят в номер Сонину статью, надо будет сказать Егоровне. Мне ничего не жалко для любимой подруги.

Наряду с небывалым притоком энергетических сил я вдруг ощутила нестерпимый голод. Так всегда бывает в ожидании грядущих перемен. Мне захотелось перекусить, что-нибудь съесть, хотя бы кусочек копченой колбасы с булкой. Вредно, зато питательно. Диеты, борьба с лишним весом, здоровый образ жизни – все было бесповоротно забыто. Меня уже тревожили другие заботы.

В буфете никого не было. За стойкой бара скучала официантка. Я заказала салат и кусок мяса. Во мне проснулся богатырский аппетит. Сев за столик, я вдруг заметила в углу красивую женщину, она небрежно курила, положив ногу на ногу. Она была не просто красивой, женщина выглядела ослепительной красавицей. Тонкое лицо, изящные руки, грациозные ноги – и все это богатство не выставлялось напоказ, нет, эта женщина в своей красоте чувствовала себя комфортно и самодостаточно. Красота придавала ей уверенности. И она смотрела на меня. В упор. Разглядывала внимательно, не стесняясь. Я едва проглотила непрожеванный кусок. Наверное, она удивлена моим аппетитом, ведь все красивые женщины питаются исключительно акридами. Она бросила окурок в пепельницу и направилась ко мне уверенными шагами. Широкое пальто развевалось во все стороны, шарф взлетал в воздухе пестрыми крыльями, казалось, в буфете появилась большая птица, она залетела сюда случайно, из другого мира. Я никогда не видела в редакции подобных женщин. Кажется, вообще не знала, что такие прелестные создания существуют на планете.

– Даша, – большая элегантная птица вдруг застыла возле моего столика, – Даша, разрешите присоединиться к вам?

Меня всегда умиляют разные нелепые вопросы, но чаще ставят в тупик. Бесят, если точнее. Вот она спросила, а я что должна ответить – не разрешаю присоединиться, не хочу вас видеть, идите отсюда вон? Я свирепо кивнула, дескать, присаживайтесь, красивая мадам, заодно познакомимся.

– Даша, мы ведь с вами не соперницы? – сказала красавица, а я молча согласилась. Разумеется, мы – не соперницы. Типа – мне до вас не дотянуться. У красавиц своя жизнь, у меня своя. У нас параллельные линии восхождения.

– Вы мне понравились, Даша, – сказала женщина и закурила.

Она много курит. Это вредно для здоровья, но для абстрактного, а этой женщине, видимо, все идет на пользу, даже курение.

– Очень приятно, – сказала я, с сожалением отодвигая подальше тарелку.

Дальновидная официантка унесла остатки пищи. На всякий случай. Было бы нелепо обсуждать любовные перипетии в присутствии несъеденных салатов. Эта красивая женщина спустилась ко мне с небес, она пришла в мою жизнь из другого мира. В нем не было места физиологическим инстинктам и грязной посуде. И чувствительная официантка создала нам необходимый колорит. На столе стояли две чашки кофе, пепельница, стаканы с соком. Натюрморт явно соответствовал ситуации.

– Даша, вы догадались, кто я? – спросила женщина, глубоко затягиваясь.

«Сейчас поперхнется», – подумала я. Но она не закашлялась, лишь слегка покраснела. Вероятно, от смущения.

– Да, сразу догадалась, только вы не по тому адресу пришли, мне абсолютно не нужен ваш муж, он ваш, – сказала я, размышляя на сложную тему, может, и мне стоит закурить?

Но я не закурила. Две курящие женщины в одном треугольнике – это уже слишком.

– Даша-Даша, не ссорьтесь со мной, я не для этого пришла к вам, – сказала она и бросила недокуренную сигарету в пепельницу и сразу прикурила вторую.

Нервничает, курит, волнуется. Мне стало жаль не только ее, в эту минуту я жалела всех красивых женщин планеты.

– А я и не думаю ссориться с вами, – сказала я, изнывая от нелепости нашей беседы.

Эта ситуация создана искусственно. Никакого романа с Зиминым у меня нет. И не было. Наш роман сочинили сотрудники редакции, а весь вымысел пусть останется на их совести.

– Даша, успокойтесь, мне хочется поговорить с вами серьезно, – сказала она, комкая в руках салфетку.

– Говорите, а то мне некогда, – буркнула я, мне очень хотелось забрать салфетку из ее тонких и нервных пальцев, но было ужасно неловко.

И вообще, я не знала, как себя вести, о чем говорить с этой женщиной. Ведь я уже приняла решение. Я ухожу из редакции, чтобы найти новое место в жизни. И там я точно стану звездой, настоящей, не вымышленной. Я не сбегала от трудностей, нет, просто мне хотелось уйти от решения. Так легче будет разобраться со всеми когда-нибудь потом, чуть позже, через двадцать лет.

– Вы спешите? – спросила она и бросила бумажный комок на стол.

Антураж слегка изменился: окурки в пепельнице, грязные салфетки на столе, недопитый кофе в чашках – все свидетельствовало о том, что две женщины собираются поделить пополам одного мужчину. Но официантка не дремала, она мигом убрала лишнее и принесла чистую пепельницу, чтобы нам было проще заниматься дележкой.

– Спешу, мне надо быстро уволиться и быстро получить расчет, я ухожу из редакции, – сказала я, пытаясь внести успокоение в мятущуюся душу красавицы.

Ей станет спокойнее, если она узнает, что меня больше не будет. Но женщина еще больше разволновалась, мелкие бисеринки пота выступили на мраморном лбу, тонкие пальцы задрожали.

– О-о, Даша, только не это, – произнесла она, покачивая головой, – вам не нужно уходить из редакции. Более того, хочу сказать вам, что вы имеете право на ваши чувства. Вы ведь влюблены в Олега, а он в вас. Он переживает серьезное чувство. И вы оба не виноваты в этом чувстве. А я просто хотела вам сообщить, что на этом свете есть еще и я, его жена. И я тоже имею право на чувство к Олегу Александровичу. И мы должны найти цивилизованный выход из заколдованного круга.

– Какой еще выход? – испугалась я.

Сейчас она предложит жить втроем, это же сейчас очень модно. И ужасно одновременно.

– Вполне нормальный выход из тривиального адюльтера, это ведь только нам кажется, что у нас создался заколдованный круг, а в реальности все мы случайно вляпались в обыкновенный любовный треугольник. Олег Зимин – необычный мужчина. У него все непросто с чувствами. И у вас, Даша, все сложно. И у меня нелегко на душе. Поэтому я пришла к вам. О-о, не пугайтесь, я не стану предлагать вам откупные, нет, это было бы слишком просто и пошло, – засмеялась она, но курить не стала, лишь покрутила пальцами маленький серебряный портсигар.

Не нужно создавать впечатление, что мне слишком интересно с ней, не нужно, это помешает завершению монолога, лучше уж буду молчать. Я вжалась спиной в спинку стула и застыла. Пусть говорит. Я выслушаю. У нее наболело на душе. Красавице не с кем поделиться. Она хочет вывалить на меня душевный мусор. И я стану для нее отдушиной, исповедальней, психотерапевтом. Сливным бачком, в конце концов.

– Даша, я знаю, что вы влюблены в моего мужа. Я даже знаю, как это произошло. Вы проникли в его душу, а там жарко, полыхают костры и факелы, а снаружи лед, холод, мрак, ведь так? – сказала она, всматриваясь в мои прищуренные глаза.

Я сомкнула веки, чтобы не видеть красивое лицо, сведенное судорогой страдания. Лишь молча кивнула. Она тоже покачала головой.

– С ним это впервые на моей памяти, такого никогда раньше не было. Он увлечен своей работой, бизнесом, политикой, ему не до тайных свиданий. А сейчас с ним творится невообразимое, Олег листает справочники и ищет отели, где можно снять номер, чтобы не встретить знакомых. Это противно и скучно, претит ему, его натуре, но он упрямый, все листает страницы, звонит в гостиницы, прячась от меня. Однажды я увидела, как он тайком от меня пытается переделать вашу статью. Это смешно, он очень смешон в своем новом качестве, вы ведь не хотите, Даша, чтобы он выглядел нелепо? – сказала она, понизив голос до шепота.

Красавица не хочет, чтобы официантка ненароком услышала нелестные признания, ведь служебная репутация главного превыше женских интересов. Я свирепо оскалила зубы. Нет, не хочу, чтобы Олег выглядел нелепо. Смешной Зимин никому не нужен. Даже лошадиной Динке. А ларчик-то просто открывался. Секрет изначально был с дыркой. В моем компьютере копался Зимин. Вот это дела! Я искала врага среди своих коллег, а им оказался генеральный директор корпорации. Зимин пытался сделать из меня звезду. Тайно и скрытно переписывал мою статью, прячась от собственной жены. Приятно, черт побери!

– Даша, я открою вам один секрет, – сказала она, улыбаясь.

Она больше не нервничала, не теребила салфетки, не курила, видимо, окончательно успокоилась. А я проверила свои способности. Уйду из редакции и устроюсь психоаналитиком. Работа – не пыльная. Сидишь себе и слушаешь, покачивая ногой, а люди спешат выговориться. Они говорят в пустоту, лишь бы чем-нибудь занять себя. Желающие могут записываться на прием. Я потрясла головой, дескать, открывайте свои секреты, вас внимательно слушают. Можете прилечь на кушеточку. Но в буфете не было никаких кушеток. Только столы и стулья, причем мебель довольно дерибасовская, совсем не гламурная.

– Когда-то я случайно нашла лазейку в душу Зимина, тайком пробралась в нее и больше оттуда не выходила. И уже тысячу лет живу там. В его душе есть мое место. Оно принадлежит мне по закону. Он никому его не отдаст. Не я, он не отдаст. Это не только мое место. Это и его место. А вы завоевывайте свое, и вам все карты в руки, – вдруг предложила она и взяла мою руку в свою.

Я не отдернула руки, ласковый жест не вызвал во мне неприятия. Красивая женщина не вызывала во мне жалости, как примадонна из шоу-бинеса. И не вызывала брезгливости, как Нина с пресловутыми автомобильными объявлениями. Красавица была уверена в своих правах на собственность. Она любила. Ее любовь была личным имуществом, интеллектуальной собственностью. Она имела полное право распорядиться своим имуществом по собственному усмотрению. И это право напрямую зависело от ее желания и воли. Она могла подарить свое богатство всему миру, бросить его к ногам обездоленных и убогих, раздать нищим по копеечке. И его бы хватило на весь мир. Она смогла бы осчастливить все человечество. Так велика была сила ее любви.

– А как это сделать? – я нарушила свое молчание.

Вопрос вырвался непроизвольно, сам по себе. Я не хотела разговаривать с ней, для меня не было никаких загадок. Я уже знала ответы на все жизненные ребусы. Из меня бы получился отменный старик Синицын – «мой первый слог на дне морском!». А моя первая любовь упокоилась на дне души этой красавицы.

– Вы будете его ждать много-много лет. Когда ему взгрустнется, он вспомнит о вас и придет, – улыбнулась она.

Улыбка делала ее еще прекраснее, чем она была и казалась.

– А вы? – сказала я, леденея от дикого и неотвратимого ужаса.

– Говорю же вам, я ждала его тысячу лет. Однажды вечером он пришел и остался. А наутро я стала его женой. Вот и вся история, – она вновь закурила.

– А вы? – повторила я.

– Мое место в его душе принадлежит только мне. Если у вас хватит терпения, вы тоже можете получить право на свою нишу. Ждите. Когда-нибудь он придет. Однажды вечером, – она брезгливо поморщилась, и частичка удивительной красоты куда-то спряталась, будто свет в комнате выключили.

– И у вас тоже – однажды вечером? – прошептала я.

– Да, у меня тоже – однажды вечером, мы ведь с вами похожи, и внешне, и внутренне, Олег сразу отметил это сходство, – сказала она, немного помолчала и продолжила: – Вы можете любить Олега, и никто его не отнимет у вас. Ваша любовь – это ваше богатство.

– Но как же тогда вы? – еще тише прошептала я.

Она отдавала его мне, осознавая над ним свою власть. Она была слишком щедрой женщиной.

– А что я? – удивилась она. – Мне ведь нужен прежний Олег – сильный и властный, а не нынешний – размазня, роющийся в телефонных справочниках и переписывающий ваши неудачные статьи втайне от меня. Вы, Даша, не уйдете из редакции потому, что не имеете на это права. Вам прежде всего необходимо преодолеть себя, чтобы разобраться в своих чувствах. Невозможно убежать от любви. Этого еще никто не смог сделать за время существования человеческого разума. Побег лишь усилит страсть, сделает ее навязчивее, желаннее, сильнее. Даша, поверьте мне, я разговариваю с вами как с собой, – сказала странная женщина без имени.

Мне стало интересно – а как ее зовут? Какая-нибудь Клара, Инесса, Розалия, Магдалина? Наверное, что-нибудь изысканное и неповторимое. Такую женщину невозможно назвать Феклой или Дуней. Она – Клеопатра. Когда-то Зимин влюбился в нее, он приходил к ней редко, один раз в тысячу лет, а однажды вечером остался с ней навсегда. Не смог оставить ее одну. А сейчас ему кажется, что он переживает новое чувство, а оно является всего лишь слабым отголоском прежнего. Дважды бомба не взрывается. Вполне вероятно, что я ошибаюсь. И вполне вероятно, что мы обе ошибаемся.

– Вы чересчур категоричны по поводу моих прав, – сказала я, погасив приступ раздражения.

Можно подумать – эта красавица мудрее всех. Обо всем может судить, размышлять, всех расставлять рядами и колоннами. Она предлагает честную борьбу. Мудрое решение, но в любовном треугольнике трудно разобраться с наскока. И мне лучше знать, как поступить, чтобы разрубить тугой узел. Я не хочу быть завязанной в сложные отношения. Это – не мое. Любовь делится только на двоих. Третий всегда лишний.

– Нет-нет, я не хочу вас обидеть, вы можете поступать как считаете нужным, – она вновь не на шутку разволновалась, нервно защелкала пальцами, затеребила шарф, – я же беспокоюсь о своем муже. Он ведь станет вас искать, если вы уйдете. И неизвестно, к чему приведет ваш побег. Вы сломаете три жизни.

Невозможно разговаривать с человеком, не зная его имени. Но я уже никогда не узнаю, как зовут мою уникальную собеседницу. До сих пор еще не встречалась с подобным чудом в женском обличье. Наша с ней история будет почище истории крокодила Гриши.

– Вы такая красивая, – я произнесла лишь первую половину фразы, а во второй были слова – «нельзя унижать красоту, она не для этого вам дана».

Злые и справедливые слова не прозвучали вслух, они остались во мне. Какое мне дело до нее? Пусть эта женщина добивается своей любви любыми способами, разве я могу запретить ей это делать? Любовь – интеллектуальное достояние этой удивительной женщины.

– Чтобы блистать красотой в сорок лет, женщина должна красиво прожить предыдущие двадцать. Она должна постоянно думать, что будет с ней потом, через двадцать лет. И тогда она станет самой красивой женщиной планеты. А вы, Даша, тоже станете красавицей в ваши сорок лет. Вот увидите! – безапелляционным тоном заявила моя подруга по несчастью.

– Как это? – сказала я, недоуменно покачав головой.

Откуда же взяться красоте на склоне лет, если девушка не родилась красивой изначально. Я никогда не считала себя особенно красивой. Так себе, симпатичная девчонка, каких много на улице. Фигура у меня отличная, модельная, ее не скроешь от посторонних взглядов, а с собственной внешностью мне всегда было лень возиться. То один глаз накрашу, а про второй забуду, то помаду потеряю, в общем, к собственному зеркалу души отношусь довольно бездарно и безалаберно.

– В двадцать лет все девушки хорошенькие, симпатичные, свежие, а в сорок на лице отображается душа. Если жизнь прожита достойно, лицо откровенно расскажет об этом всему миру. Даша, мне кажется, я вас окончательно запугала, – она улыбнулась и натянула лайковые перчатки на руки.

Красивые перчатки, кожа тонкая, как бумага. В таких перчатках на пляж можно ходить, в лютую жару в них будет комфортно, даже не вспотеешь. Она заметила мой восхищенный взгляд.

– Вам нравятся мои перчатки? Берите, они новые. Они ваши, вам подойдут, – она сняла перчатки и бросила их на стол, – Даша, вам к лицу красивые вещи и красивые мужчины.

Я не успела охладить пыл чересчур возбужденной женщины. В одно мгновение она исчезла из окружающего пространства, взметнув полами широкого пальто, оставив на столе перчатки. Официантка упрямо отводила взгляд в сторону, пока убирала со стола. Я бросила на поднос забытые перчатки, но официантка вновь положила их на стол. Незримая война закончилась. Над редакцией был поднят белый флаг. Пока я фантазировала на тему высокой любви, огласка придала моим фантазиям реальные очертания. В дело вмешались метафизические силы. Жена Зимина руководила моими решениями во благо семьи и бизнеса. Но я же сама создала экстремальную ситуацию, слепив ее собственными руками. Значит, сама во всем виновата. Я забрала перчатки со стола, позже отдам секретарше, скажу, что в буфете побывала супруга генерального и забыла свои вещи. Красивым женщинам присуща непринужденная рассеянность.

Мне было душно. Разговор чрезвычайно утомил меня, нужно выйти на улицу и подышать свежим воздухом, чтобы набраться сил для предстоящей борьбы. Я вышла на улицу. Свежего воздуха там не было. Над городом висела синяя гарь. В нос больно ударили едкие выхлопы. В голове слегка зашумело. На фоне сизого тумана ясно вырисовывался силуэт Лешки Соколова. Он стоял у входа в редакцию. Лешка обрадовался, увидев меня.

– Дашка, привет! А я тебя жду, – крикнул он, заглушая автомобильные звуки.

– Зачем? – закричала я еще громче.

Мне казалось, что вместе с криком из меня выходит моя нерастраченная любовь.

– Ты нужна мне, Дашка, – северный ветер отнес слова в сторону, придав им мистический смысл.

Я остановилась, обдумывая Лешкины слова. Соколов сразу выздоровел, пришел на работу, он будто почувствовал, что теряет меня.

– Ты мне тоже нужен, Леша, – сказала я почти безмолвно, но Лешка услышал и побледнел. Он понял, что это объяснение в любви. Мое объяснение в нашей любви. Соколов бросился ко мне и обнял, сцепив длинные руки за моей спиной.

– Дашка, выходи за меня замуж! – торжественным голосом провозгласил он.

– Леш, ты опять? – сердито оскалилась я, но осеклась.

В его голосе слышались другие нотки, не просительные и не унизительные, так ненавистные мне. Звучал голос уже не мальчика, но мужа.

– А что опять, что опять? Ты, Дашка, напрасно гоняешься за успешными мужчинами, ведь они давно устарели, как бывшее в употреблении оборудование, все поросли мхом и покрылись паутиной. Они только с виду молодые и успешные, а сами на ладан дышат. Они уже старики. С них труха сыплется. Песок. То ли дело я – молодой, перспективный, – Соколов даже приосанился, демонстрируя мне свою молодцеватость. – И у меня все еще впереди.

– О-о, Соколов, только не морочь мне голову, у тебя впереди горы новой верстки. Одна большая гористая возвышенность. Даже мне больно от твоей перспективы, – шутливо запричитала я, делая мученический вид вселенской страдалицы.

– А я больше не верстаю, верстка ушла в прошлое, меня только что назначили начальником отдела, – вдруг брякнул Соколов.

Юный реформатор стоял на небольшом подиуме, встрепанный и лохматый, явно ошарашенный своим признанием и новым назначением. Подиум пристроили не так давно, недалеко от входа в здание. Я надеялась, что когда-нибудь настанет сокровенный час, и на возвышении встану я, а получилось все иначе, звездный пьедестал достался никчемному Соколову. Любые слова в этот миг утратили свое значение. Я молчала. Было тихо, как бывает на улице, когда внешние шумы не тревожат слух. Машины беззвучно катились по проезжей части, человеческие голоса стихли, лишь временами доносился какой-то неясный гул, будто где-то далеко отсюда строили подземный ход, вгрызаясь могучими бурами глубоко под землю. Уличную тишину нарушил сильный хлопок, это была Сонька, она громко и оглушительно хлопнула входной дверью, будто выстрелила. Любимая подруга не обратила на нас никакого внимания, видимо, куда-то спешила, вдруг на бегу резко затормозила и крикнула, не обращаясь ко мне конкретно. Она кричала, чтобы выпустить пар. Сонька сбрасывала в космос лишнюю энергию.

– Дашка, твою статью с крокодилом в номер поставили. Утром почитаем. Поздравляю! – и убежала, высоко задирая короткие ноги в огромных кроссовках.

– Вот, видишь, Даша, как у нас все отлично складывается, – сказал Соколов, он ухватился за Сонькин крик, будто за спасительную ниточку, – твои статьи ставят в номер, они имеют огромный успех. Нашей газете повезло с тобой. А меня назначили начальником отдела. Теперь нам осталось купить машину.

Я громко прыснула. У Соколова денег совсем нет, никаких, ни плохих, ни хороших. Родители запретили ему совершать любые сделки с жилплощадью. Они не доверили ему правоустанавливающего документа. Лешка не имеет права продавать, менять и даже сдавать внаем свою квартиру. Он не является полноправным хозяином. Соколов – всего лишь сторож чужой собственности. А на свою зарплату он может купить себе игрушечный автомобильчик. Для детской коллекции.

– Не смейся, Дашка, я взял справку на кредит, вот она, – он помахал перед моим носом справкой с печатями и подписями.

– А зачем тебе машина, Соколов? – сказала я, превозмогая приступ смеха, мне никак не удавалось это сделать, поэтому приходилось корчиться в судорогах. – Ты живешь рядом с редакцией, в город вовсе не выходишь. Только на работу и в магазин. Тебе не нужна машина. Отдай свою справку в бухгалтерию. Банку позарез нужны другие клиенты.

– Мне не нужна машина, – покорно согласился Соколов, – а тебе скоро понадобится. Ты уже вошла в зенит славы. Сейчас тебе придется много работать. Будешь ездить, Дашка, в свои командировки на машине. Какую марку ты предпочитаешь? У меня большой кредит, могу спокойно тебя «Фордом» обеспечить. А что, хорошая машина, надежная. Мне ничего не жалко для восходящей звезды «Северного сияния».

Острая волна умиления накрыла меня с головой. Дурацкий смех мгновенно улетучился, совсем не смешно стало, ведь Соколов любит меня. Наверное, и я люблю его. Просто мы очень молоды и глупы. Нам кажется, что мы будем жить на свете еще целую тысячу лет. И не одну.

– Дашка, я тоже когда-нибудь стану успешным и солидным, дурное дело – нехитрое, – засмеялся Соколов, – и тогда ты по-настоящему полюбишь меня. А я стану бегать за молоденькими, чтобы заставить тебя ревновать.

Кажется, Лешка смеялся от счастья. Он добился своей мечты, Соколов уже достиг своей звездной вершины. А я была еще в дороге, прошагала лишь половину пути. А ведь мечтала добежать до финиша за три недели. Тогда я еще не знала, что в спринте побеждает выносливый, а не сильный.

В это время входная дверь тихо отворилась. Из редакции вышли двое. Мужчина и женщина. Зимин и моя красавица. Я ринулась было к ним, чтобы вернуть перчатки, но вовремя остановилась. Они никого не видели, оба были погружены друг в друга, как в море, будто сидели глубоко на дне. Кругом плавали разные рыбы и водяные хищники, но им было все нипочем. И тут меня озарило.

– Лешка, а с чего это вдруг тебя назначили начальником отдела? На это место Марина Егоровна давно метила, ты же сам знаешь, – я обернулась к Соколову, чтобы подозрительным прищуром заглянуть в его ясные очи.

Но они оставались ясными и чистыми и нисколько не замутились от моего прищура.

– А сам не знаю, как получилось, все обошлось без интриг с моей стороны, – честно признался Соколов, – пришел после больничного, а меня вызывают к генеральному. Захожу, а там эта дамочка сидит, видишь ее?

– Вижу-вижу, и что? А какое отношение ты имеешь к этой дамочке?

Смутные догадки на глазах превращались в фактическое доказательство.

– Ну вот, пришел я к Зимину, а она там сидит. Молчала-молчала, все смотрела на меня, а потом возьми да и спроси меня, дескать, а не хотите ли, Алексей Владимирович, стать начальником? Я не отказался, сразу сказал, что хочу, мол, сильно хочу, аж скулы сводит. Она засмеялась и говорит Зимину, вот его и назначишь. Олег подергал носом, но промолчал. И отправил меня в кадры. Я прихожу, а там уже приказ на меня. Вот так добиваются успеха, Дашенька. Я же говорил тебе, что все будет нормально, а ты мне не верила. Все бегаешь кругами, как белка в колесе. А успех на дороге не валяется. Он прямо в руки падает. Если уж кого выберет, мимо не проскочит. Хватит болтать, поехали лучше в магазин, а то уже поздно, а нам еще машину надо купить.

Эта восхитительная женщина – гениальная, редкая – устроила все наилучшим образом. Лешу Соколова назначила на должность. Меня остановила на полпути к увольнению. Заодно протолкнула в номер мою статью с крокодилом. А Зимина посадила в клетку. В автозак. Да, такие женщины на дороге не валяются. Бриллиант, а не женщина! Зимин бережно усадил красавицу в автомобиль. Он по-прежнему никого не замечал вокруг. А я все видела. И она меня видела. Но мы не соперничали, были с ней на равных. Я подхватила Соколова под руку, и мы поехали за «Фордом». Уже поздно, надо поспешить, а то магазины закроются. Я только никак не могла определиться, какой автомобиль мне больше подойдет по стилю – «Форд Скорпио» или «Форд Фьюжн»...

Content

Галия Мавлютова
На качелях любви