Галия Сергеевна Мавлютова

Нежное имя мечты

Сергей вернулся, чтобы уйти. Он хотел остаться, но не смог. И Бобылев ушел. Ушел на улицу. Ушел из моей жизни. Дверь захлопнулась. Вязкой пеленой легла тишина – звенящая и напряженная. Северный ветер, местами порывистый, тот самый, что задувает во все стороны с силой восемнадцать метров в секунду, зачем-то залез в водосточную трубу, прогремел застывшей жестью, громко кашляя и чихая, шумно завозился, устраиваясь поудобнее, и наконец пугливо затих. Гулкая пустота заполнила квартиру и душу. Вместе с Бобылевым ушла моя жизнь. Мы не можем быть вместе. Даже думать об этом нестерпимо больно, мне срочно захотелось проглотить каких-нибудь спасительных таблеток, болеутоляющих. Без любви я не смогу жить и с любовью – тоже. Я – жуткая эгоистка. Получается сплошная фантасмагория, обман зрения и чувств, как в цирке. Кстати, куда уехал цирк? Этот вопрос мучает меня с детства, но я не знаю на него ответа, и никто не знает, скорее всего, цирк вообще переселился на другую планету.

Неслышно подползла ночь. Она была похожа на мою душу – такая же опустошенная и обреченная. Казалось, все телефонные провода оборваны, любая связь с миром утрачена, а живая материя иссякла, израсходовав себя полностью. Котенок прокрался под одеяло, нежно лизнул мое запястье и, мягко прильнув к руке, еле слышно замурлыкал. Пустота отступила, кошачье урчание нарушило границы забвения. Постепенно возвращались звуки. Где-то сигналили автомобильные гудки, вот послышался женский смех, что-то невнятное пробормотал телевизор у соседей. Громко тикали часы. Секундные стрелки чеканно отмеряли шаги уходящей реальности. Реальность спешила, почти бежала, она торопилась упасть в прошлое. Еще один миг, и моя любовь превратится в осколок времени, в полузабытое воспоминание, в несбывшиеся надежды. Реальность победила любовь. В сущности, я бежала за мишурой, как выяснилось. Я захотела стать ровней Бобылеву, стараясь доказать всему миру, что мы с ним одного поля ягода, дескать, я тоже успешная и богатая, предприимчивая и везучая. Кажется, я во многом преуспела. Теперь у меня есть иномарка, деньги, положение и успешная карьера. Но во всем этом нет одного – Сергея. И больше не будет. Он ушел, и дверь захлопнулась. Никогда не открывай дверь, если не уверена, что сможешь ее закрыть. Я не сумела. Меня не научили. Даже высшее образование мне не помогло. И знание английского языка не спасло. Если бы женщины нашей планеты могли удержать любимого мужчину цепями лингвистических способностей, мир давно бы превратился в рай на земле…

Я так и не заснула. Глаза напряженно следили за сереющей пустотой. Нужно было прислушаться к советам колдунов. Я должна была присушить любимого. Для этой благородной цели знахари рекомендуют вшить любовный талисман в подкладку пиджака. А я не послушалась, отдала волшебный камень Бобылеву в руки. Бред какой-то, все кругом мистика и обман. Современное колдовство – эхо далекого средневековья. Так стоит ли верить колдунам и гадалкам!.. Есть одно правило, почти закон, причем незыблемый – нельзя обманывать любовь. И категорически запрещено продавать душу дьяволу за деньги и кабриолет. За все нужно платить. И я заплатила.

Наконец наступило вожделенное утро. Котенок лизнул мою ладонь, мне стало щекотно. Я зажмурилась. Жизнь объявляла побудку. Она требовала вернуть в строй мое бездушное тело. Что ж, попробую жить без любви и души. Попробую, может, получится.

Пока я прощалась с моей любовью, заменившей мне жизнь, мир наслаждался ее бесхитростными дарами. Казалось, в атмосфере «Планеты» до сих пор витают отголоски свадьбы. Сотрудники фирмы еще не вошли в привычную колею, их глаза светятся живым блеском, они до сих пор мысленно куролесят, флиртуют, объедаются деликатесами. Кому что нравится. В жизни всегда есть выбор. При разнообразии удовольствий всех коллег, похоже, замучила одинаковая послепраздничная хворь, мигрень, по симптомам сходная с компьютерной. Мое появление в офисе произвело настоящий фурор. Так и есть, меня уже причислили к лику святых за причастность к божеству, ведь меня провожал сам Бобылев на глазах всей «Планеты». Я судорожно вздохнула: родной коллектив всегда начеку. Все видели, что Сергей увез меня, но никто не знает, чем закончилось наше роковое свидание. Но об этом никто не знает. Пока – не знает.

– А где наши юные молодожены? – спросила я, чтобы прервать затянувшуюся паузу и заодно усадить «планетян» за рабочие места. Но сотрудники стояли, вытянув руки вдоль туловищ, напряженно поводя глазами.

– Да что это с вами? Садитесь уже, – почти крикнула я.

Все проворно, как первоклассники ранним утром первого сентября, уселись за столы. Возлюбленная хозяина фирмы по значимости приравнивается к супруге президента. Ведь у нее появляется новый статус, она становится королевой положения. Знали бы они, глупые, что мужчина моей жизни ушел из моего сердца, не попрощавшись, только дверью хлопнул.

– Егорова, расскажи, как прошла свадьба, – я милостиво тронула невесту за плечо. Маринка нервно вздрогнула.

– Нормально, – фыркнула Егорова, но тут же спохватилась и торопливо добавила: – Хорошо прошла. Хорошо. Никто не напился. Не подрался. Ничего не разбили. Все прошло очень прилично.

– Что это за свадьба? – засмеялась я. – Никакого свинячества. Скучно. А экстрим?

– Самый большой экстрим у нас это ты, Инесса, – нежно проворковала Егорова, подставляя свое плечо под мою руку.

Маринка ласкалась ко мне, как котенок, а меня едва не стошнило от ее льстивого говорка. Неприкрытая лесть глубоко ранила душу, гораздо глубже, чем заурядное хамство. Странное зрелище увидела я. Сотрудники сидят на стульях, перед ними компьютеры, тетради, блокноты и карандаши, а их тела вытягиваются в длинные и гибкие лианы. Я вздрогнула. Мне показалось, эти живые лианы обвиваются вокруг меня жестким кольцом, как огромные змеи. Они же меня задушат! Я оглянулась. Нигде нет спасения. На меня смотрел Слащев. Алексей стоял у двери, явно наслаждаясь картиной. Некоронованная царица, к стопам которой припали коленопреклоненные рабы. Но Слащев устоял, ноги у него длинные и крепкие, они и не такое выдерживали. Мы уставились друг другу в глаза. Взгляд во взгляд – поединок, кто кого переглядит. В его глазах бежала распечатка. У него не глаза – сверхскоростной принтер. Он все знал и не собирался этого скрывать. Я пробежалась глазами по тексту. Все ясно. Я проиграла. Моя карьера в милой «Планете» бесславно завершилась. Можно выходить из игры в гляделки. Я отвела взгляд – побежденная, а Слащев вышел из офиса – победитель. Верноподданные сотрудники разом переориентировались. Они тоже играли в нашу игру, читая вместе со мной распечатку слащевских намерений. И угоднический прилив ушел в океан забвения. С меня вмиг стащили корону, разодрали в клочья царственное платье, оставив нагой. На пустом берегу стояла голая баба при разбитом корыте.

– Веткина, а тебя в бухгалтерию вызывают, – бросил на ходу Гришанков, он пулей пронесся мимо меня.

На Колином лице нет отпечатков следов брачной ночи. Обычный Гришанков, такой же, как и до свадьбы. Обрадовался, что Веткину уволили, наконец-то освободилась заветная должность. Многолетний противник всю оставшуюся жизнь проведет в закоулках жизни, так думает бедный Гришанков. Неправильно думает. Я уже точно знала, что меня уволили. Слащев ни за что не оставил бы меня в корпорации. Провинившийся должен покинуть ряды законопослушных сотрудников «Планеты». Даже Бобылев не смог бы парировать удар Слащева. Алексей всемогущ, а я нарушила основные заповеди фирмы: не кради там, где работаешь. Можно грабить конкурирующую фирму. Это – пожалуйста. Такой отъем приветствуется негласным уставом неформального профсоюза. Если же сотрудник берет «левые» деньги на своем проекте – он совершает преступление против руководства компании. Это почти то же самое, что украсть личные вещи у Слащева или у кого-нибудь из членов совета директоров корпорации.

Я уныло поплелась в бухгалтерию. Мне выдали злополучный конверт с неприкосновенным запасом, достаточно вместительный, но какой-то узенький очень и длинненький.

– Пересчитайте, – буркнула мне женщина со странной прической.

Спереди она была пострижена, как Хакамада, а на затылке – как Пугачева. Я держала конверт в руках и представляла себе Ирину и Аллу в одном флаконе. Получилось что-то яркое и убойное, поэтому деньги сосчитать я не смогла. Скомкав бумажки, сунула их обратно в конверт. Кассирша заметила мое замешательство и зарделась от удовольствия. Она решила взорвать тусклое существование среди цифр и отчетов своей прической и добилась цели. Я вышла, в дверях не удержалась и еще раз оглянулась. Впечатляет!

В офисе мне больше делать нечего. Странно. Ведь я успешно работала в корпорации, дружила с коллегами, скопом отмечали все праздники, часто собирались на веселые посиделки. А попрощаться не с кем. Нет ни одного человека в «Планете», кому можно уткнуться в плечо и пустить две-три слезинки. Неправда. Зачем кривить душой? Есть один. Хорошенький такой, в приемной генерального. Мне хотелось поплакать в пиджак Бобылева, но он высоко, до него не дотянуться. Остальные жилетки не в счет. Блинова сама ищет носовой платок в форме мужского пиджака. Егорова ни за что не позволит высморкаться в себя. Она теперь замужняя дама. Можно позвонить Брюзгину, но он еще тот утешальщик. Паша сам мечтает приткнуться на чьей-нибудь груди и всласть порыдать. Вот так, народу тьма, а поплакать не с кем. Придется зализывать раны в компании с кошкой.

Медленно, шаг за шагом, я вышла из зеркального здания. На улице резко пахло весной. Волнующий запах разгонял в разные стороны мой старый друг северный ветер. Я оглянулась. Слишком много стекла, зеркала и неона в этом сверкающем волшебном доме. Какой-то ненастоящий, словно игрушечный. Фата-моргана, иллюзорный рай, в котором умнице и красавице Инессе Веткиной не хватило места.

В кого превращается ангел, изгнанный из рая? Наверное, в мстителя, но чаще всего в конкурента. Ни тем, ни другим мне становиться в эту минуту не хотелось. Я смотрела на волшебный дом, где осталась моя странная любовь. В этом доме царил Бобылев. Хозяин большого дома. Он сам построил его, собрал по кирпичику, создал своими руками. И меня там не будет. Я резко повернулась и побежала к стоянке. Пусто и одиноко, как во всем мире. Стоянка пустовала. Никого – ни людей, ни машин. Мой кабриолет исчез. Испарился. Я сразу поняла, в чем дело. Его угнали. Как пришло, так и ушло – легко и загадочно. Я осталась ни с чем, без работы, без машины, зато с неприкосновенным запасом в кармане. Я пошла пешком, плотно прижимая сумочку к груди, чтобы не утратить последнее. Идти трудно, в городе нечем дышать, чистый воздух закончился, канцерогенные испарения, казалось, застревали в носу. В утренних новостях обещали помыть тротуары настоящим шампунем. В субботу. Правительственное обещание вселяло надежду на чистый воздух и лучшие времена.

Все закончилось благополучно. Мой ультимо в «Планете» безвозвратно истек. Настало время подумать о будущем, мне нужно отыскать виноватого, самого крайнего, на кого можно попенять. Но, кроме себя, винить некого в собственных бедах, сама во всем виновата. Модные психологи рекомендуют немедленно избавляться от комплекса вины. Почувствовал в себе нечто подобное – срочно выметай из души сор. Веником его, веником, голиком добела душу выскобли. А как ощутишь в себе легкость – начинай новую жизнь с нуля, как грудной младенец, и снова зарабатывай на жизнь свежие комплексы. Но никакие рассуждения, даже самые мудрые, мне не помогали. Я поняла, что случайно вляпалась в большую беду. С работы вылетела, машину угнали. В милицию не стала обращаться. Некогда тут по органам бегать, сначала нужно найти работу. Материальное благополучие – это основа. Быть бедным и унылым нынче не модно и не стильно. Не гламурно это и очень стыдно. Есть у меня один приятель. Рогачев. Недавно он разбогател, а каким образом умудрился, скрывает. От старых друзей прячется. Я вытащила на поверхность всю мою храбрость и позвонила Рогачеву.

– Миш, ты со мной еще дружишь? – спросила я, ожидая услышать короткие пилящие гудки.

Богач никогда не поймет бедняка. Услышав мой голос, Мишка непременно прикинется незнакомцем из страны дураков, но Рогачев не отключил трубку, лишь усмехнулся. Из мембраны послышался короткий, довольно едкий смешок. Самодовольный и циничный пижон этот Рогачев. Я раздраженно дернула трубкой.

– Инесса, это ты? Да дружу я с тобой, дружу, – сказал Рогачев, – ты чего? Опять тебя Бобылев уволил? Развели на фирме семейственность. Весь город над вами смеется.

– Уволил, Миш, уволил, опять я без работы осталась. Не знаю, что и делать, – я спешно сконструировала пикантную мордочку, будто Рогачев со своей далекой полосы богатства и успеха мог увидеть мое унылое фиглярство.

– Ничем не могу помочь, что я тут могу поделать, ничего не могу, – завел нудную волынку типа «могу – не могу» Мишка, вроде увидел, какие рожицы я ему корчу в трубку.

Я вовремя себя остановила, одернула, как пиджак. Пикантная мордашка вмиг спряталась. Обывательская точка зрения, мещанская. Правильно Рогачев делает. Так нам всем и надо! Не смогли вырваться вперед в жизненной гонке – теперь пропадайте, черт с вами. Нечего у богатых пороги обивать. Я уже решила отключить телефон, но Рогачев вдруг передумал. Наверное, Мишка не окончательно пропал. Есть у него совесть, хоть малая толика, но осталась. Большие деньги еще не дотла выжгли Мишкину душу.

– Тебе что, работа нужна? – спросил нормальным голосом Рогачев.

– Ну, это… да, то есть… нет… какая-нибудь, – пробормотала я, справляясь с неловкостью. Стыдно все-таки одалживаться у бывшего приятеля. – Вообще-то, Миш, мне работа нужна, ой, как нужна. Хочу работать, пахать, сеять разумные семена, пропалывать добрые всходы. Помоги, Миша! Ты все можешь. Ты же всесильный.

Я накренилась в сторону неприкрытой лести, как валкий морской ботик на вспенившейся морской волне. Куда могу, туда и плыву, и еще не знаю, что дно безнадежно продырявлено. Лодка дала течь. Вода медленно поступает сквозь узкие щели.

– Ой-ой-ой, Инесса, твои слова да богу бы в уши, – заржал Рогачев. – Умеешь ты леща вовремя подкинуть. Великая мастерица.

– Правда, Миш, чистая правда, ты теперь всемогущий, а у меня машину угнали, – я прикинулась простушкой.

Инесса Веткина во весь голос запела Лазаря. Все на этом свете повторяется. Бедный Лазарь. Ему в свое время никто не поверил, он умер с мольбой на устах и с пустым желудком. Знать бы заранее, поверит моим стонам Миша или все-таки прогонит, как голодного Лазаря.

– А ты кредит вернула? – спросил Рогачев. Строго так спросил. И многозначительно замолчал. Наступила пауза, долгая и мучительная. Я размышляла, как поступить: если сказать, что я не вернула кредит, Мишка может поступить двояко – либо кинется оказывать первую помощь, либо отключит телефон. Лучше правду скажу.

– Вернула, Миш, вернула. Долгов у меня нет, все чисто и стерильно, как в аптеке.

– Молодец, – похвалил Рогачев, вздохнув с облегчением, видимо, сильно испугался, что попрошу денег. – У меня есть корешок в Доме творчества, позвони ему. Он поможет пристроиться, временно. Потом найдешь что-нибудь поприличнее.

– А что там, в Домтворе, совсем дела плохи? Неприлично платят? – спросила я, наморщив лоб.

Я попыталась нарисовать лица сотрудников Дома творчества – сплошные писатели и писательницы, художники и художницы. Но вместо лиц на этюде получились смазанные пятна – серые, скучные, невыразительные. И чем они занимаются в течение рабочего дня? Составляют дайджест, разгадывают кроссворды, играют в пятнашки? Наверное, пишут и сочиняют свои шедевры. Нетленки, иначе говоря. Ну-ну…

– Платят в Домтворе абсолютно неприлично, после твоих заработков ты будешь злобно хохотать в день получки, как Медуза-горгона, – ненавязчиво пошутил Рогачев, – но там связи, положение, общество, элита, тусовки, пресса и прочее. Познакомишься с кем-нибудь, войдешь в контакт, только не в половой, смотри опять не обожгись, и потом подыщешь себе что-нибудь стоящее. Будешь записывать номер?

– Да, говори, записываю! – Я бросилась искать ручку, но не нашла, тупо уставилась в потолок, будто оттуда мог упасть карандаш вместе с блокнотом. Кто же так ищет работу? Не подготовилась, даже письменные принадлежности не положила рядом с собой, Рогачеву нельзя признаваться – засмеет. И откажет в рекомендации.

– Ручку нашла? – спросил Миша.

– Да, нашла, уже пишу. – Я решила напрячь мозги и запомнить номер. Знаменитая закладка – ляссе. Нужную информацию необходимо повторить три раза. Непременно – три раза. Тогда надобность в пишущих средствах отпадает. И мозг работает опять-таки на полную катушку. Мне хотелось побыстрее свернуть телефонный диалог. Беседа с юным олигархом мне была в тягость.

– Позвони, съезди к творческим людям, только не вздумай подвести меня, чтобы все было чуки-чуки. Знакомый паренек задолжал мне энную сумму. Так что дело твое обязательно выгорит. Работу он тебе найдет… – Рогачев неожиданно раскрыл всю подноготную сложных взаимоотношений с творчеством.

– За деньги, что ли? – угрюмо поинтересовалась я.

– А ты как думала, ты что, Инесса, с луны свалилась? Рекомендация по телефону денег стоит, клади двести баксов на кон, если хочешь, чтобы позвонили куда следует. И от результата не зависит, заметь. Человек делает звонок – гони бабки, лучше евриками. Инфляция. Черного нала нет в стране, начисто исчез. Люди измучились без налички. Повсюду тарифы ввели. Вот такие, Инесса, расценки… – Миша терпеливо разъяснял новые условия трудоустройства, словно я совсем тупая, а я безуспешно пыталась справиться с воображением. Тарифные сетки звенели в ушах, как комары в дождливый день. Где-то глухо рокотал черный нал. На телефонном аппарате незримо расцветали зеленоватые американские ассигнации, как две недозрелые виноградные лозы.

– А сколько ты возьмешь с меня, Миша, за номер телефона твоего должника? – спросила я, внутренне напрягаясь.

Двести зеленых здорово ударят по неприкосновенному запасу, можно сказать, опустошат его, и брешь будет заметной. Так прорастет еще одна дыра в моем одиноком ялике.

– Ничего не возьму, Инесса, с тебя. Трудоустраивайся на здоровье. Когда будешь работать в Домтворе, разберемся, – подробно объяснял создавшееся положение бывший друг.

Везет же мне на негодяев, откуда они появляются на свет, из какого темного места приходят?

– Ладно, посмотрим, – я отключила телефон.

От Мишиного голоса мне стало тошно. Противный он все-таки. Я выглядела в собственных глазах изрядной эгоисткой. Миша безвозмездно оказал мне услугу, двести баксов сэкономил безработной девушке, словно из собственного кармана вынул, а я еще дуюсь на него. До сих пор изволю пребывать в солнечном детстве. Я похожа на пальму в феерическом саду Сергея Бобылева, все тоскую и прозябаю, а в это время в сказочном раю цветут филодендроны и бонсаи, флердоранжи и флоксы. Стоп. Кажется, флердоранжи из другой оперы. Это цветок новобрачных. Дивный символ юности и невинности нечаянно оказался в моих воображаемых страхах. И как он туда забрался? Я зажмурилась. Мне стало немножко страшно. Я представила увядшие свадебные цветы, обрамляющие мое изможденное безработицей лицо. И передернулась. Какой прелестный конец занимательной истории. Возлюбленные оказались на разных параллелях. Им никак не соединиться. Я закрыла глаза, крепче сжала веки. Дурная привычка. Как много у меня ужасных привычек. Я жмурюсь, морщу лоб, вредничаю, злюсь на бывших друзей. Бобылев уже забыл обо мне. Он находится на небе, в окружении пышных филодендронов, а Слащев и компания курят ему фимиам. Я представила сотрудников «Планеты», окуривающих Сергея Викторовича с головы до ног, и вновь зажмурилась. От видения внутри меня словно что-то загорелось, я потрогала виски, прохладная кожа остудила пылающую ладонь. И я принялась выкидывать из гардероба вещи. Все ненужные, бесполезные, вычурные наряды придется выкинуть. Столько денег выброшено на ветер, тот самый, северный. Этих средств хватило бы на три года беззаботной жизни хоть на Канарских островах. Но деньги истрачены на суетную погоню за престижем. Дорогостоящий престиж я свалила в одну большую кучу. Все-все на помойку. Вот эта юбка обошлась мне в триста евро. Не юбка – узкая полоска из прозрачной ткани. Стильный пиджак здорово стукнул по кошельку, я заплатила за него уйму денег, короткий, чуть выше пупка, в этом пиджачке можно загорать на пляже, а не на работу наниматься. Сапоги на платформе обошлись, страшно подумать, во что они обошлись, итак, на помойку отправится целое состояние. Над этой кучей можно рыдать и биться в истерике при мысли о собственной глупости. Той самой, которая билась в виске в тот момент, когда нарядное платье или кофточка вызывали зависть окружающих. Изящный комплимент, косой взгляд, наполненный восхищением, восторженное поклонение – все это можно суммировать, затем подбить баланс.

Все в этом мире стоит денег. А красота – отнюдь не дешевый товар. Теперь мне некуда сбыть это богатство, и в Домтворе меня отравят каким-нибудь медным купоросом, если я приду в пиджаке или брючках от Версаче. У меня нет нормальной одежды, как у всех. Теперь мне придется ездить в метро и троллейбусе, ходить пешком по улицам и проспектам, переулкам и закоулкам. Мои роскошные ботфорты абсолютно не пригодны для уличных прогулок. В них можно ездить в машине, из подъезда сразу в салон, и не дай боже ступить в лужу. Если наступишь – драгоценный ботфорт растает на глазах. Две тысячи евро превратятся в мираж. Из меня никогда не получится путного олигарха. Зря старалась. Акула должна питаться мелкой рыбой с момента рождения. Если я никого не скушала за двадцать семь лет, значит, никогда не стану хищницей. И уже никогда не поднимусь вровень с Бобылевым. И тут же я одернула себя: неужели любовь – вечное соперничество? Это же сплошная конкуренция получается. Везде – в жизни, в карьере, в любви. В сексе, в конце концов. Непременно нужно кого-то догонять, доказывать, убеждать, и если ты этого не делаешь, смысл твоего существования превращается в фантом. Смысл вроде бы и есть, но его нет, так себе, одно обличье, а внутренности акула съела. Я со злостью пихнула ногой гору одежды. Хоть голой выходи на улицу. Совершенно нечего надеть для приличного заведения. Домтвор – это вам не фунт изюма. И не «Планета». Мне изрядно претила мысль о моей новой работе. Даже слегка подташнивало от сознания, что мне придется изо дня в день подниматься по прогнившим ступеням ветхого, богом и людьми забытого учреждения. Но Рогачев дурного не посоветует. Миша – «баксовый» гений, с младых ногтей он точно знает, где деньги под ногами валяются. И я вмиг повеселела. Отыскала в копне одежды сиреневый свитер с полуистертым лейблом, узкую юбку из черного крепа, отбросила всяческие украшения, даже клипсы сдернула с ушей. Ничего вызывающего, ничего привлекающего внимание. Миру явилась скромная молодая женщина, сбившая ноги и обувь в поисках средств к существованию. Кто из нашего брата не был в подобном унизительном состоянии? Да каждая вторая, если не сказать больше, почти каждая. Да ладно, были бы руки и голова, а на кусок хлеба всегда можно заработать. Кабриолет жалко. Такой красивый был. Сейчас бы он нежно агукнулся на зов сигнализации, умильно заурчал, и мы бы весело покатили по пыльным улицам Питера. Дороги еще не успели отмыть после зимних сугробов. Но мой любимый автомобиль прибрали к рукам злые дяди. Кабриолет весело агукает теперь совершенно другим людям. А я буду ездить в маршрутном такси. Хотя, пожалуй, немного дороговато. Семнадцать рублей за рейс. Если я пройдусь пешком до Невского, ничего страшного не произойдет. Только польза для организма, измученного автомобильными гонками и пробками. Перекуем мечи на орала. Поменяем колеса на пеший ход. Накинув черную курточку, простую, незатейливую, без молний и ковбойских нашивок, без строчек и накладных карманов, я вышла на лестничную площадку. Котенок жалобно мяукнул вслед, видимо, пожелал удачи хозяйке. В кошачьем «мяу» звучала явная заинтересованность. Животное не может без ежедневной порции «Вискаса». Мне нужно работать не только для себя. Зато у меня есть смысл жизни. Дверь мягко чмокнула защелкой, почти беззвучно, странно, но, когда уходил Бобылев, она грохнула семизарядной картечью, как пушка на Петропавловке в полдень.

Сосед лениво ковырялся во дворе, перетаскивая с места на место нечто неопределенное. В лыжной шапочке с помпончиком, трениках с вытянутыми коленями, короткой курточке, задранной почти до шеи, сосед был похож на беглеца из подростковой колонии. Седые усы злорадно топорщились, будто он уже знал, что меня уволили с работы. Наверное, ему Слащев сообщил. Хотя они незнакомы. Но Алексей, видимо, сумел наладить виртуальную связь со всем окружающим меня миром.

– Добрый день, Борис Захарыч, – звонко выкрикнула я, мысленно пожелав соседу пегую седину в бороду и злого беса в ребро.

Все-таки весна на дворе. У природы нет барьеров от злых соседей.

– Доброго вам дня, Инесса, – приветливо осклабился сосед и потащил какую-то тяжелую емкость в дальний угол двора.

День приобрел содержание. Я разглядела мелкие черточки на лице соседа, заметила, что двор чисто выметен, даже собачье дерьмо вычищено. Необычная чистота насторожила меня, наверное, с непривычки. Оказывается, на свете столько необыкновенного, если хоть один разок посмотреть на мир внимательнее. Мне надоело глазеть на чистый двор, на бесноватого соседа, и я резво помчалась по набережной. В Доме творческих работников меня терпеливо дожидался Витя Лупенков, приятель Миши Рогачева и заодно его должник. Вообще-то Лупенков не работает в Союзе творческих работников, он там околачивается. Есть такой сорт людей в среде питерских разгильдяев. Они вечно кого-то пристраивают, устраивают, рекомендуют, хулят, сплетничают, разносят дурные слухи, освистывают, пьют пиво и шумно отдуваются. Иногда они даже возвращают долги. Но это случается гораздо реже, чем того требуют элементарные правила приличия. Витя Лупенков появился не вдруг, не сам по себе. Миша нашел Лупенкова в своей записной книжке. И после Мишкиного звонка Витя готов совершить благое дело. Баш на баш. Услуга за услугу. Трудоустройство Инессы Веткиной оценено в двести баксов. Не слишком высокая цена у меня оказалась. Могли бы и подороже сторговаться.

– Инесса? – спросил невзрачный щуплый человечек, опершийся на истертые временем и тленом лестничные перила Дома творчества.

– Витя? – в свою очередь вопросила я, хотя можно было и не вопрошать, это был именно Витя Лупенков, вылупившийся на моих глазах из тьмы, как цыпленок из яйца.

– Я-а, – самодовольно выдохнул Лупенков и протянул мне руку. Я нерешительно пожала кончики костлявых пальцев с обломанными ногтями.

– А я – Инесса Веткина, – сказала я и добавила зачем-то: – Я от Мишки Рогачева.

– Знаю-знаю, – загадочным тоном прошептал Лупенков.

Витя сморщил крохотное личико, и оно незамедлительно превратилось в фигу, которая сухофрукт. Мне сильно расхотелось работать по его рекомендации. Но в памяти всплыл котенок, и я сомкнула губы в плотный замок. Я хочу-хочу-хочу-хочу и еще раз хочу работать в этом знаменитом Доме творчества. Очень хороший дом, добротный, лестница тут красивая, истертая, но не до самого основания, можно спокойно преодолевать ступени без риска для жизни.

– Витя, Миша сказал, что вы можете помочь мне, – я выговаривала слова старательно, по-девчоночьи, чтобы не расцепить губы. Еще ни разу в жизни я ни с кем так не разговаривала. Губы плотно сжаты, слова выходят гладкие, ровные, как морская галька.

– Правильно Миша сказал, – Витя выправил лицо, разгладил, и оно стало похоже на чайное блюдце. – Идем со мной, Инесса.

– Куда? – испугалась я. – Куда мы пойдем, зачем, почему?

Замок разжался, слова полетали из меня, как пули. Получилась отличная автоматная очередь.

– У нас здесь есть один институт, коммерческий, что-то вроде секты, они религиозные обряды изучают, у них освободилось место. Вакансия висит уже месяц. Подходящего человека не было. Идем, я тебя познакомлю с исполнительным директором. – Витя тяжело пошел впереди меня. Несмотря на малый вес, Лупенков шел с трудом, как неповоротливый слон, страдающий ожирением.

– А почему они месяц не могут найти сотрудника, что, никто не хочет у них работать? – спросила я, стараясь не вырываться вперед, чтобы идти ровно след в след.

– Нужен свой человек, понимаешь, Инесса, они чужим не доверяют, – заговорщически прошептал Витя и чуть не полетел с лестницы, видимо, споткнулся.

– Ой, не могу, – я остановилась, схватилась за поручни лестницы.

Проклятый Рогачев, подсунул мне этого Лупенкова. Я не хочу вливаться в тайную организацию, мне моих страданий достаточно.

– Что «ой», «ой», «ой», – передразнил меня Витя, продолжая трудное восхождение по стертым ступеням Дома творчества. – Отличное место. Главное, ничего делать не надо, сиди себе, собирай бабло в мешочек и не рви нервы. Думаешь, они голодают, эти коммерческие институты? Нет, они не голодают. Или они покушать не любят? Они очень любят покушать.

Витя разговаривал сам с собой. Сам себя спрашивал, сам себе отвечал. Мне пришлось возобновить прерванное восхождение. Я тихо двинулась вслед за Лупенковым. Я представила себе лоснящиеся физиономии членов тайной секты, вот они вкушают освежеванного барашка, запивает жирное мясо полными бокалами «Мукузани» и пива. Но вообще-то сектантам, наверное, запрещено выпивать во время рабочего дня. Они, видимо, ждут не дождутся вечерних сумерек, затем наглухо зашторивают окна и вволю предаются чревоугодию, поедая обильную и жирную пищу, запивая ее «Мукузани», соляной кислотой или еще чем-нибудь. Но в этом месте Витя прервал течение моих крамольных мыслей.

– За место – бабло положено, – прошипел Лупенков, вмиг превратившись в скрягу-карлика.

Когтистый взгляд, скрюченные руки, обломанные ногти. Господи, как я хочу обратно в родную «Планету», ну хоть бы одним глазком взглянуть.

– Но у меня нет с собой денег, – возразила я, надеясь, что со временем Витя одумается, пожалеет одинокую девушку и не возьмет плату за устройство на работу. Ведь мы направляемся, между прочим, не куда-нибудь, а в религиозную секту.

– Ладно, – миролюбиво сказал Витя, – потом догонишь бабло. Вот, мы уже пришли.

Лупенков толкнул мохнатую от пыли дверь. Мы очутились в тесной комнатке, заставленной от пола до потолка огромными картонными коробками. Наверное, в этих коробках хранятся секретные материалы. Подписанты всех мастей уложены в тесные ряды, прямо друг на друга. Их адреса, явки и номера телефонов. Иногда кто-то невзрачный собирает подписи на Невском в пользу невинно загубленных душ. Даже ко мне однажды пристали, но я в ту минуту гналась за ускользающим, как угорь, бесценным клиентом и поэтому отказалась подписывать протест в защиту обездоленных.

– Это мы! – громогласно заявил Лупенков. Между коробками возникла молодая особа – полная, румяная, с пышными формами. Статная девушка. Ничего от сектантки в ней не было, сплошной грех налицо.

– Ой, Витя, приве-е-ет, я рада тебя видеть, проходи, – ласково пропела статная барышня и исчезла в коробочном лесу.

Мы с трудом продрались сквозь завалы и барьеры и оказались возле большого письменного стола. На столе глыбами громоздились папки; много папок – толстых, тонких, разноцветных. Мне стало скучно. Где же здесь работать? Даже компьютера нет. Тайные сектанты контактируют со всем миром посредством голубиной почты? Не доверяют Интернету?

– Это – Инесса, – галантно произнес Витя и даже мою руку слегка поддернул, дескать, стой, как надо, не ломайся. Хорошо еще, что не ущипнул.

– А я – А-аксинья, – пропела розовощекая девушка.

– Это хорошо, – сказала я и задумалась, а если бы моя мама назвала меня Аксиньей? Что было бы?

Аксинья Веткина. Аксинья и Сергей. Ф-ф-у-у… Моя мама все-таки очень умная женщина. Зря я на нее иногда обижаюсь.

– А что хорошо? – в один голос спросили Аксинья и Витя. Оба уставились на меня, будто я сказала что-то непотребное в присутствии малолетних детей.

– Хорошо, что вы – Аксинья, а я – Инесса. И у нас с вами есть Виктор, – я погладила Лупенкова по плечу. Витя нервно вздрогнул, видимо, не привык к женской ласке. Может, его подташнивает от женских поглаживаний. Кто знает. В чужую голову не заглянешь.

– Ксюша, Инесса – это та самая девушка, о которой я тебе уже говорил. Ей срочно нужна работа. Любая. За Инессу поручился сам Рогачев.

Быстро растут олигархи, размножаются с космической скоростью, как плесень в биологической лаборатории. Недавно Миша слыл бомжом, жил в Питере без прописки, был простым и хорошим парнем, очень душевным, мы с ним пиво дули напропалую, анекдоты травили, а теперь он стал называться Сам Рогачев. Нынешнее время вывело свою формулу, появилась приставка – Сам. Сам Рогачев. Сам Бобылев. Впечатляет. Как встарь – боярин Морозов, воевода Романов.

– Ой, Мишка, как он, что с ним? – несказанно обрадовалась Аксинья.

– Нормально, привет тебе передавал, – деловито буркнул Лупенков, дескать, девчонки, не отвлекайтесь на глупости. Дело делать надо. Бизнес превыше всего. Бабло требует постоянного напряжения.

– Инесса, проходите. – Аксинья даже побурела от неприкрытого намека. Мгновенная реакция. Дисциплинированная сотрудница. Аксинья засуетилась, разволновалась, груди вздыбились, разошлись в разные стороны, руки затрепетали, а я даже немного испугалась. Как бы в обморок девушка ненароком не свалилась. Нам с Витей ее не поднять. Проход-то секретными коробками заставлен.

– Ксюш, ты объясни, что к чему, чем должна заниматься Инесса, у меня дела. Вечером забегу.

И Лупенков улетучился. Повелительный Витин тон возымел действие. Аксинья послушно проинструктировала меня. Она доставала сверху папки, открывала, листала, шуршала, в общем, всячески угождала мне. Я сразу поняла, что Витя Лупенков в этом доме – грозный начальник. Аксинья ему безмолвно во всем подчиняется. Странная контора. На сектанта Витя абсолютно не похож. Я не выдержала и пошла в атаку первой, не дожидаясь наступления противника.

– Аксинья, что я должна делать конкретно? – спросила я, подозрительно косясь на пик папочной горы. Пик упирался в потолок. А высота потолков в этом здании около четырех метров.

– Делать обзоры, составлять таблицы, проводить анализ информации, – заговорила по-русски Аксинья.

Я внутренне взвыла. Эту нудную работу в «Планете» делают шустрые ребятишки из поколения юных и смелых. А тут… Нужно начинать новое восхождение на очередную Голгофу.

– Согласна, – мне пришлось покориться суровым обстоятельствам. Нужно жить в тех условиях, которые нам предлагает жизнь. Жизнь в лице Рогачева предложила мне работу в качестве стажера в тайной организации. Пусть. Согласна. Переквалифицируюсь в стажеры. Меня не убудет. Зато я останусь просто Инессой Веткиной, без глупой приставки к имени.

Весь следующий день ушел на изучение пожелтевших газет. Аксинья не страдала чрезмерным трудолюбием. Она усердно кипятила чайник, подливала воду из графина, а за водой уходила куда-то далеко и надолго. Наверное, источник находился в Веселом Поселке. К середине дня гора из папок заметно осела. Пик слегка ополз книзу. Аксинья загрустила. Она только что вернулась из далекого похода за водой. Графин в руках дрожал. Еще мгновение, и он сверзится на пол, я ловко подхватила графин из ослабевших рук Аксиньи.

– Ксюш, ты чего? Плохо тебе? – спросила я, интуитивно догадываясь, откуда ветер дует.

– Инесса, ты что, решила все папки разобрать? – девушка с графином не скрывала раздражения.

– Да, а что? – недоумевала я.

Если гора сойдет в долину, стол очистится, за ним можно будет нормально работать. Антикварный стол, солидный. За него не то что пять, целых десять сектантов могут враз засесть.

– Не спеши, – надменно процедила Аксинья. – Остуди свой пыл. Вечером придет генеральный директор, будет рассматривать твою кандидатуру.

– А кто у вас директор? – спросила я.

Вообще-то мне думалось, что после рекомендации Самого Рогачева, никакой директор нам не помеха. Оказалось, не все так просто. Есть еще в штате некий мистер Фунт. Я ошиблась, оказалось, в штате присутствует миссис Фунт.

– Госпожа Старосельская. Мария Яковлевна. Она только что звонила.

Аксинья как-то разом потускнела, покрылась пылью, зацвела плесенью. С чего бы это? А я, наоборот, успокоилась. Вытащила наугад одну из старых газет времен перестройки и принялась разгадывать кроссворд. Если точнее, то заполняла оставшиеся пустыми клетки потому, что некто лет пятнадцать назад уже начал разгадывать это дело. Но не вытерпел и бросил на середине. Я решила закончить его. В разгар процесса меня осенило: нельзя бросать начатое. Нужно обязательно домучить до конца. Лучше умереть от напряжения, но непременно выполнить принятые на грудь обязательства. Если бросать что-то в самом начале, никогда уже не доведешь до ума ни одно хорошее начинание. А можно распорядиться жизнью неумело и бестолково. Все начинать и ничего не заканчивать. Там, в «Планете», мое начало. Там я выросла, туда должна вернуться. Необходимо доказать всем и прежде всего самой себе, что я ни в чем не виновата. Любая ошибка может быть исправлена, если человек осознал свой промах. Покаялся. Но вернуться нужно на белом коне. С белым флагом в правой руке. Как победительница. И как пораженец. И два лика не будут противоречить образу Инессы Веткиной. Белый конь на дороге не валяется. Его нужно заработать, обуздать, приручить, прикормить и подчинить. А все кони привередливые, попробуй догони.

– Инесса, Мария Яковлевна пришла, – ко мне за стол сунулась Аксинья. Я испуганно фыркнула.

– И что мне делать? – спросила я, отложив неразгаданный кроссворд в сторонку.

– Нужно подойти к ней в сто тридцатый кабинет, она на месте и ждет тебя.

Я все-таки захватила с собой пожелтевшую газету. Обязательно заполню все пустые клетки. С сегодняшнего дня все начатые дела буду обязательно заканчивать. Начала – завершила. Начала… в этом месте я уткнулась лбом в табличку с номером 130.

– Здравствуйте, – сказала я, войдя в комнату.

В сто тридцатом кабинете царило точно такое же столпотворение из бумаг и папок, будто я не выходила из другой тесной и пыльной комнатки. Точно такой же стол, коробки, потолки, серые мутные окна. Женщина не подняла головы. Издалека облик главной сектантки казался размытым, пастельным. Лица не разглядеть. Даже в лупу.

– Произошло какое-то недоразумение, вакансия уже занята. Вы можете идти домой. Когда у нас освободится место, мы вам позвоним.

Сухой и безразличный тон мутной женщины порадовал меня. Значит, новая начальница не любит панибратства. Не называет сотрудников на «ты», не обращается по имени, не обменивается суждениями в курилке, не сплетничает, наоборот, вменила в учреждении взаимную вежливость и высокую культуру.

– А зачем звонить? Я сама приду, – весело сообщила я. – Ни к чему вам беспокоиться. Я расторопная.

– Вижу-вижу, – сухо кивнула мне она. – Мы вам позвоним и пригласим на собеседование. Учтите, вакансия еще долго не освободится. Нужно ждать. Долго ждать.

Старосельская настойчиво избавлялась от меня, пытаясь соблюдать приличия в столь неприличном занятии.

– Но меня же Витя Лупенков привел, – настаивала я.

Сам Рогачев сказал мне, что Витя держит многочисленные магазины и лавки в Доме творчества, арендует помещение, администрация впрямую зависит от Витиных барышей. Сектанты не могут пойти против Витиных протеже.

– Витя не предупредил меня, не согласовал со мной, – Старосельская просто задохнулась от гнева, – мы не принимаем в штат людей со стороны. У вас есть рекомендации?

Она хватала воздух ртом, что означало: Лупенков – сволочь. Первая сволочь в нашем городе. Он посмел привести в тайную организацию работницу почти что с улицы без согласования с высоким лицом.

– Никаких проблем, зачем какие-то рекомендации, ведь мы уже познакомились… – Я радостно ощерилась, дескать, счастье-то какое, жили-жили в одном городе, почти бок о бок, и знать ничего не знали друг о дружке, и вот, судьба вдруг нас свела, теперь мы знакомы. Будем дружить домами, семьями, на дачу друг к дружке ездить, шашлыки коптить.

– У нас так не принято, – она глотнула очередную порцию затхлого воздуха. – До свидания.

– До свидания, – растерянно повторила я вслед за ней.

Я не знала, что делать дальше, как поступить в столь унизительной ситуации. Хлопнуть ли дверью или стукнуть кулаком по столу? Со мной происходило что-то невообразимое первый раз в жизни. Сначала я даже не понимала, что меня выставляют за дверь без объяснений. Выставляют, и все. Конец абзаца. Начало второго раунда. Затем все-таки поняла, что меня вытуривают из секты, выгоняют. Стыд и срам. Я вежливо улыбнулась женщине-пророку и молча вышла за дверь, осторожно притворила створки, чтобы не стукнуть нечаянно. Не стукнула. Притворила. Вышла на Невский проспект. Заплакала. Вытерла слезы. Набрала номер Мишки Рогачева.

– Миш, а меня из секты выгнали, – брякнула я зачем-то.

– Инесса, это ты? – спросил Миша. Можно подумать, он мой голос в первый раз слышит.

– Я, а кто же еще? – вопросом на вопрос ответила я.

Миша говорил быстро, будто торопился на собственные похороны.

– Я не хочу ничего слышать об этом, – безапелляционным тоном изрек Миша. Жестокий он – этот Сам Рогачев.

– Миш, а что же мне делать? – спросила я, безнадежно тупея от ситуации.

– Откуда я знаю, – буркнул Рогачев и отключил мобильный.

«Вне зоны действия сети». Конец абзаца. Миша умер. Его уже похоронили, отпели, отголосили, помянули. Свечки догорели. Можно вычеркнуть из памяти номер телефона, забыть светлый облик самого богатого юноши в Питере. Я отчужденно шарахнулась сама от себя. Началось. Женское начало заговорило. Начинаю всуе поминать бывших друзей. Миша старался изо всех сил. Как мог, он мне помогал, но кто-то оклеветал меня. А кто – надо срочно узнать. Начатое дело требует быстрого завершения. Ситуацию надо довести до логического конца. Иначе вся жизнь пойдет насмарку.

Утром мне никто не позвонил. Город будто вымер. Народу бездна, а позвонить некому. Ну и времена настали. «Страшно, аж жуть». За окнами бурлила жизнь, светило ослепляющее солнце, мотался во все стороны взбесившийся северный ветер, нагоняя в город стужу и озноб и поднимая уровень воды в Неве. Новое штормовое предупреждение. Опасно для жизни. Я решила подождать – вдруг все-таки позвонят из сектантского института. Надеюсь, хоть кто-нибудь вспомнит обо мне. Не умерла же я, в конце концов. Вдруг телефон задребезжит, и голосок Аксиньи весело пропоет мне: дескать, вылетай быстрее, Инесса, красавица ненаглядная, мы без тебя не справляемся. Бумажная гора оползает. Начались селевые потоки. Но – тишина. Мне никто не звонил. Сектанты прекрасно управлялись без Веткиной, наверное, телефон в Доме творчества испортился. Я сняла трубку. Подула в мембрану. Гудит. Работает. Мама еще не знает о моих злоключениях. Нужно ее предупредить, но у меня рука не поднимается набрать ее номер. Я вздрогнула. Котенок грозно ощетинился, зашипел, шерстка встала дыбом. Животное впало в беспокойство. С чего бы? В напряженной тишине вдруг как резаный заорал телефон. Я осторожно сняла раскаленную трубку. Разумеется, звонила моя мама, видимо, почувствовала, что мне плохо. Нашлась одна родная душа в пустыне.

– Почему ты не на работе? – осведомилась мама металлическим голосом.

Я молчала. А что тут скажешь? Все равно она ничего не поймет из моего сбивчивого рассказа, даже если он будет бесконечно искренним и правдивым.

– Тебя опять уволили? – спросила мама. – Инесса, ты почему дома сидишь?

Мама не допускает мысли, что я могу заболеть, взять отгул, творческий день. В конце концов, в моей квартире на некоторое время может застрять любовник. А беспокойная мама сразу вошла в штопор, развела панику во все стороны, как бешеный северный ветер. Как же, единственное дитя – и то непутевое.

– Инесса, почему молчишь? – Сейчас разразится гроза, и новый скандал лавиной обрушится на мою истерзанную душу.

– Мам, у меня неприятности, не приставай, а, – ласково, насколько смогла вложить в голос дочернего тепла, сказала я. Незатейливо сказала, без прикрас, дескать, ничего страшного, всякое иногда может случиться в жизни.

– Инесса, ты не дури давай, – обеспокоилась мама. – Я сейчас приеду.

В трубке послышались короткие гудки. Я положила трубку. Мама уже мчалась на такси спасать единственную дочь. Сейчас начнется: выяснится, что я эгоистка, гордячка, упрямица и еще черт знает кто. Пока родительница добирается до центра со своей окраины, мне необходимо выдвинуть правовую защиту. Собственные права нужно защищать. Ведь мы живем в правовом поле. Может, позвонить еще кому-нибудь, кроме Рогачева, в нашем городе имеются другие влиятельные люди, не перевелись еще небось. И вдруг я замерзла. В квартире было жарко натоплено, но меня болезненно зазнобило. Мне некому позвонить. Передо мной чередой пробежали лица: Слащев, Норкин, Егорова, Гришанков, Блинова, Паша Брюзгин, Аблашидзе, Голубенко. Вдруг все лица разом исчезли, попрятались, будто их никогда не было в моей памяти, стерлись начисто. Я прилегла на кухонный диванчик. Дорогая квартира, стильная мебель, элитная одежда. И вдруг все рухнуло. В сущности, с самого рождения я жила без особых хлопот. Я училась, работала, влюблялась, путешествовала, занималась спортом, посещала салоны красоты, грустила, веселилась. Нормальное существование простой российской девушки. В общем, все в моей жизни было как у нормальных людей. В первый раз принцип «все как у людей» дал серьезный сбой. Любой механизм может испортиться. Мотор заклинило, двигателю срочно требуется ремонт. Необходимо пересмотреть жизненные ценности; перетрясти, выбить пыль, обновить, приобрести новые принципы. Рухлядь лучше выкинуть на помойку. Может, у меня и принципов-то особых не было? Так себе, жила и жила, как все люди. В результате вышло не по-людски как-то, не по-человечески. Даже позвонить некому. Миллионный город опустел, словно нечаянно случилась массовая эвакуация. В дверь позвонили. С мамой много не наплачешься.

– Иди-иди, открывай, твоя подружка явилась, – не открывая глаз, лениво произнесла я.

Кот послушно отправился в прихожую. Сейчас начнет царапать дверь, дескать, заходи, не стой на пороге. Я заставила себя подняться, открыла дверь, молча уткнулась в мамино плечо, помолчала и снова завалилась на диванчик.

Мама морально приготовилась, приехала, вся вооруженная выпадами и доводами, упреками и укорами. Оружие звонко бряцало. Воздух наполнился грозовыми раскатами. Я закуталась в скатерть, чтобы не видеть сверкающие доспехи.

– Инесса, не дури, вставай немедленно!

Мама не собиралась сдаваться. Она сдернула с меня скатерть. Потрясла за плечи. Моя голова вяло моталась из стороны в сторону. Мама сникла. Поняла, что у меня не просто неприятности, за какие можно поругать неразумное чадо, она догадалась, что с дочерью стряслась большая беда.

– Инесса, ты обедала? – спросила мама и загремела посудой. Гром раздавался по-военному четко и слаженно, как на настоящей войне.

– Не хочу, – я уткнулась лицом в спинку дивана.

– А ты через «не хочу» поешь, дочка, а когда пообедаем, ты мне все расскажешь. Договорились? – Мамина ладонь скользнула по моей щеке. Температуру проверяет. Думает, что я пылаю от жара. Нет, не пылаю. Я холодная и бесчувственная рыбина. Кровь во мне застыла.

– Инесса, на даче сломался водовод, – скороговоркой пронеслось по кухне.

Это знаменитый мамин прием. Дачей она меня заводит с одного оборота. Лишь только я слышу это сакраментальное слово «дача», у меня начинается сердцебиение, учащается дыхание, пульс, в общем, все тело волнуется и живет. Но сломанный водовод меня не возмутил. Сломался так сломался. Будем жить без воды, как в пустыне.

– На ремонт рабочие просят пятнадцать тысяч рублей, – мама не сдавалась. Она еще надеется, что дачные пакости поднимут меня с диванчика, я раскутаюсь, сброшу скатерть и вновь превращусь в прежнюю Инессу. Не дамся. Никакая провокация не возродит меня к жизни. Прежняя закончилась, а новая еще не началась.

– Мам, ты зачем приехала, скажи на милость, а? Чтобы травить меня дачей? У меня большие неприятности, огромные, вот такие, – я широко расставила руки, как те рыбаки, что выловили золотую рыбку размером с осетра.

– Не такие страшные, эти твои неприятности, ты все преувеличиваешь, Инесса, – мамин голос зажурчал, как горный ручей.

Не переношу, когда она со мной разговаривает вот так. Я выросла, а мама видит во мне маленькую девочку, капризную и упрямую.

– Вовсе не преувеличиваю, меня с работы уволили, машину угнали, кто-то дурные слухи распустил обо мне по городу… – Перечисление неприятностей привело мою мнительную родительницу в шоковое состояние. Она побледнела. Затем порозовела и, в конце концов, побагровела.

– Машину-то зачем угнали? – спросила мама совершенную чушь.

– Мам, меня не спросили. И не сообщили почему-то, зачем машину угнали! – Мне стало жаль бедную маму. Я засмеялась и обняла ее. Мама уткнулась мне куда-то в шею, видимо, переживала, что на дачу не на чем будет ездить.

– А ты в милицию заявила? – спросила она, щекоча губами кожу. Я громко расхохоталась. Мой дикий смех окончательно перепугал маму. Она замахала руками, жалобно сморщилась, вся в один миг постарела, сгорбилась.

– Мам, какая милиция? Они даже Жванецкому джип не нашли. «Дежурному по стране»! У жены министра машину угнали, что, нашли? Нет, не нашли. Кто будет искать мой кабриолет? Мне работу найти надо, некогда тут по милициям бегать.

Я уселась на пол и взяла котенка на руки, тот сразу сладко замурлыкал. Если мама узнает, что меня турнули вдобавок из Дома творческих работников, она всенепременно умом тронется.

– Пока ты ищешь работу, можно переводами заняться. У меня есть знакомая, она книгу написала, теперь хочет за границей издать. Ей срочно перевод нужен. Возьмешься?

Мама не спрашивала меня, она навязывала свои услуги по добыванию пищи для кота, сочувствуя животному, попавшему в житейские передряги благодаря непутевой дочери.

– Конечно, возьмусь, мам, какие проблемы. Пусть твоя знакомая позвонит мне, я переведу.

В детстве мама заставляла меня учить английский язык, дескать, всегда живой заработок в кармане, если есть накопления в голове. Я же считала в детстве, что моя мать – настоящее «гестапо». Как оказалось, она у меня большая умница, моя мама. Мы с котом с голоду не умрем. Не пропадем в этой жизни. У нас – воспитание по высшему классу, разностороннее, со знанием иностранного.

– Главное, не раскиснуть в трудную минуту! – Мама уже засучила рукава и принялась за воспитание. Сейчас начнет приводить примеры из далекого советского прошлого. Как неугодных людей увольняли с работы, а она помогала им.

– Ой, натерпелась я, Инесса. Страшно, конечно, было. Я боялась, но не отворачивалась, подкармливала знакомых, пострадавших от власти, – и продуктами, и деньгами помогала, из одежды кое-что давала, халтуру подыскивала. И не жалею об этом, – мама вздохнула.

Наверное, в далеком советском прошлом было страшнее, чем сейчас. Хотя я не знаю, подадут ли мне руку в наше время. Ведь могут пройти мимо. И я тону среди белого дня на глазах у всего города.

Мама всплакнула. Родная дочь довела до слез. Пришлось свернуть с опасной тропинки. Тяжелый разговор нужно вовремя направить в другое русло. Иначе мы обе утонем в слезах. Кот тоже загрустил, глядя на нас.

Можно злиться на мать, сколько угодно раздражаться на нее, но, кроме мамы, никто не знает тайных струн тонкой души своего ребенка. Играет на моих чувствах, как опытный музыкант. Струны дрожат, вибрируют, оживают. Ростропович, Клиберн и Спиваков сняли бы шляпы перед моей мамой. Я легко поднялась с пола, слегка подпрыгнув, котенок фыркнул и прижался к маминым ногам. Подлый предатель. Мама распрощалась, довольная собой, она здорово пыжилась от осознания выполненного родительского долга. Я решила убрать квартиру, чтобы чем-то занять руки. В голове метались обрывки мыслей, я судорожно пыталась в кромешном хаосе отыскать хотя бы одну мало-мальски толковую идею. Не за что уцепиться. Остатки любовных переживаний носились в мозговых извилинах, будто перетекали из ручья в ручей. В каждой протоке сидел Бобылев. Я прогоняла его из одной мыслительной клетки, он немедленно перебирался в следующую, соседнюю. Сергей прочно поселился в моем мозговом аппарате, кажется, он не собирался покидать насиженного места. Кроме присутствия Бобылева, в своей голове я ничего не обнаружила. И сильно разозлилась. Что же это такое происходит? У меня нет работы, а голова отказывается мыслить в нужном направлении. Надо заставить себя выбросить дурацкие мысли, придумать что-нибудь стоящее. Можно пойти работать в музей. Буду охранять разные ценности, реликвии, экспонаты. Однажды в «Планету» приедут заграничные партнеры. И Бобылев приведет гостей в музей. Нет, музей – это западня, капкан какой-то. Лучше уж наняться на работу в «Дом книги». И однажды туда придет Сергей. Он же читает книги. Выберет свободную минутку и забежит в магазин, чтобы приобрести бестселлер. А я тут как тут, стою за прилавком и отсчитываю Бобылеву сдачу. От волнения копейки рассыпаются. Я нагибаюсь, чтобы собрать, он бросается мне на помощь. Одновременно Бобылев внимательно смотрит на меня, видимо, пытается вспомнить, где и когда мы с ним встречались. Нет, совершенно невозможно в таких условиях думать. Опять этот Бобылев. Можно, в конце концов, пойти в администраторы. В ресторан. В салон красоты. В спортивный клуб. Город живет, питается, испражняется, тренируется, наводит глянец на себя, на квартиры, дома и улицы. Еще он покупает и продает жилье, строит новые дома. Убирает улицы и подъезды. Кругом бездна работы, целая пропасть дел и суеты. Повсюду требуются энергичные люди. Хороший менеджер надолго без работы не останется.

И грусть покинула меня. Я вычистила квартиру от хлама, выбросила ненужные вещи, разобрала ворох модных причуд, развесила на вешалки, выгладила. Затем осмотрелась. Осмотр произвел благоприятное впечатление. Квартира превратилась в окоп, в уютненькое такое бомбоубежище. Отсюда можно вести прицельный огонь по врагам всех мастей, разведывать обстановку, собирать оперативную информацию, проводить рекогносцировку, разрабатывать стратегические планы, расставлять флажки на карте, готовясь к широкомасштабному наступлению. Все это потребует времени и терпения. А мне некуда торопиться. Впереди у меня великое будущее. Я еще не знаю, какое оно – это мое таинственное будущее. Но я уверена, что оно красиво и величаво. Я обязательно взберусь на вершину, туда, где захватывает дух, где разреженный воздух. И вдыхать его – одно наслаждение. Потому что – это воздух победы. А пока не настанет мое будущее, вообще дышать не буду. Сплошные канцерогены здесь, внизу. В толпе. Кругом вредный газ и техногенные выбросы. Я задумалась и вдруг поняла, что Бобылев уже не сидит в каждой клеточке мозга. Он где-то спрятался. Лукавит, наверное, Водолей вероломный.

Филистерский подход к жизни, внедренный в мою голову настойчивыми материнскими доводами, похоже, вывел меня из ступора. Нельзя отрываться от основной части населения. Любой отрыв от масс чрезвычайно вреден для организма. Надо жить, как все; покупать еду в обычных магазинах, смотреть телепередачи про блондинок в шоколаде и читать детективы в ярких суперобложках, не забивая голову несбыточными надеждами. Мир замкнулся. Лица из прошлого по-прежнему скользили в памяти размытыми тенями. Кто мог оклеветать меня? Пятна лиц мелькали, размазывались, что-то говорили, объясняли, доказывали. В сущности, оклеветать мог любой, человек – слабое существо. Разве он может устоять перед возможностью ославить другого, более сильного и крепкого? Можно, разумеется, пойти в «Планету» и устроить в фирме разборки с перестрелками, но я не опущусь на один уровень с подлостью. Я смогу пройти через испытания в гордом одиночестве. Но я отбросила гордыню, просто отшвырнула от себя. Нужно быть милосердной к людям. Надо всех простить. И тогда они простят меня. Я набралась храбрости и позвонила Голубенко.

– Валерий Викторович, вы меня еще помните? Я – Инесса Веткина, – скромно представилась я. И ждала чего угодно – вдруг Голубенко отключит мобильный или, что еще хуже, скажет, дескать, девушка, вы ошиблись номером. Может, он просто запамятовал, кто я такая. Но ничего такого не произошло. Наоборот, до меня донесся восторженный возглас.

– О-о-о! – заорал Голубенко, я даже трубку опустила пониже, чтобы не так больно бились каменные слова о хрупкую ушную раковину. – Инесса, сколько лет, сколько зим. Как ты, где ты? Я уже наслышан о твоих неприятностях.

– Да, вот такие дела, Валерий Викторович, – я невольно всхлипнула, – я теперь без работы. Резюме не стала рассылать. Опасно. В моем положении нельзя бросаться резюме куда попало. Вот ищу хорошую рекомендацию.

– Была бы шея, хомут найдется! – Голубенко рассыпался на афоризмы, как волшебная шкатулка с драгоценностями. – От работы кони дохнут. Инесса, когда мы можем встретиться? Может, я чем-нибудь смогу помочь.

– Правда, Валерий Викторович? – изумилась я, вот уж не ожидала изъявления столь бурного восторга от старого и ненадежного партнера. – В любое время, удобное для вас. Во сколько назначите, так и приеду. Правда, я сейчас без машины. Мне еще время на транспорт необходимо.

– А где твой кабриолет? Честно заработанный, между прочим, – спросил Голубенко. Никакого ехидства в его голосе не было.

А я удивилась небывалому разночтению во взглядах знакомых. Валерий Викторович убежден, что машину я заработала честным трудом и обладаю законными правами собственника. А кто-то уверен, что я совершила кражу. И мне неизвестно, как к данному факту относится даже Бобылев. Никак не могу понять, что лежит у Бобылева по этому поводу где-нибудь на дальней полочке сложного мыслительного аппарата. Я даже не догадывалась, как Сергей может оценить мой поступок. Если бы я могла знать, чем заняты мозговые клетки любимого, о чем он думает – тогда бы вся моя жизнь превратилась в сияющий фейерверк.

– Фью-фью, – я выдула безмерное сожаление о пропаже любимой машины тонкой фистулой. – Угнали.

– А-а, сочувствую, плохо тебе без машины, – сказал Валерий Викторович, особого сожаления в его голосе не послышалось, будто у меня была возможность небрежно прогуляться в автосалон и срочно приобрести новую, лучшую, более усовершенствованную модель кабриолета. – Приезжай к трем. Успеешь?

– Без проблем, Валерий Викторович, без проблем, прибуду без опозданий. – Я уже скакала на одной ноге.

Мне хотелось срочно создать образ мужественной искательницы приключений. Нужно прийти на встречу к Голубенко во всеоружии, чтобы Валерий Викторович сразу понял: Инесса Веткина – сильная и уверенная в себе девушка, которая не сломалась под натиском житейских обстоятельств.

– Жду! До встречи. – Голубенко наконец-то отключил мобильный.

Я заторопилась, отшвыривая разволновавшегося котенка, вечно он путается под ногами. И как умудряется унюхать грядущие перемены? Я выбрала кожаный черный тренч, черные джинсы, черный джемпер. Заколка в волосах – скромная и незаметная, как у кассирши продовольственного магазина. Это на первый взгляд. Вообще-то заколка – не простая, а золотая, булавка из старого белого золота. Это старинная фибула, бабушкин подарок. Истинную ценность может разглядеть лишь опытный знаток ювелирных украшений. Каковым и является Голубенко. В завершение – лакированные ботинки на каблучке. Я повернулась вокруг оси. Кот жалобно мяукнул. Надо бы ему имя придумать, что-нибудь из греческой мифологии. Наверное, ему тоже хочется перевоплотиться в воина. Я намеревалась покорить весь мир, а котенок намекал мне, что покорить требуется пока одного лишь Голубенко. Весь мир пусть подождет.

– Иди, котяра, спать. Не бойся за меня. Я поехала добывать хлеб насущный, – сказала я и ласково чмокнула кота в пушистую макушку. Хорошо, когда тебя любят и с почестями провожают в боевой поход.

Голубенковская контора переехала на Лиговку. То есть переехала она с Лиговки на Лиговку. Из одного дома в соседний. Аренда бешено вздорожала. Арендаторы кочуют с места на место, фланируя налегке. Я быстро нашла офис Валерия Викторовича. Он уже ждал меня, гарцуя в неосвещенном коридоре. Где-то вдали визжала от невыносимых предсмертных мук люминесцентная лампа. Она угрожающе гудела, издавая трубные звуки. Мерцание лампы на миг приоткрывало лицо Валерия Викторовича и тут же неожиданно прятало в безнадежной темноте.

– Инесса, есть очень хорошее место, как раз для тебя, сейчас поедешь на Кондратьевский проспект, тебя уже там ждут, найдешь некоего Константина Иннокентьевича, оформишься, лучше по договору, и сразу мне позвонишь, – Валерий Викторович радостно потирал жесткие ладони. В коридоре слышался треск сухой кожи, сыпались искры, запредельно зудела умирающая лампа. Все это смешивалось в коктейль из грозовых ощущений. Голубенко явно предвкушал что-то вкусное и необыкновенное. Он жаждал заполучить добычу, будто посылал меня на охоту, а в загоне уже сидит прикормленный кабанчик. Его нужно срочно подстрелить. Из автомата.

– А что за должность, Валерий Викторович? – Я все-таки успела вбить клин в сыплющуюся скороговорку Голубенко. Он смешался, затих и снова затарабанил:

– Тебе-то какая разница, будешь сидеть в офисе, заниматься рекламой и пиаром фирмы. Охранная структура. Константин Иннокентьевич раньше работал в тюрьме. – Валерий Викторович сбросил искры с рук и снова принялся тереть ладони, будто добывал огонь, как бывалый индеец.

– Где-е-е? В тюрьме-е-е? – я вновь выдула звуки фистулой и фальцетом одновременно. Звуки разлетелись по темному коридору и повисли в воздухе.

– В тюрьме, в тюрьме, – радостно замотал головой Голубенко. – В Крестах. Состарился, вышел на пенсию, организовал охранную структуру «Кальпурния».

– Как? – Я с трудом подавила тяжелый вздох в корне, не давая ему разрастись в грандиозный скандал. – А кто это – Кальпурния?

– Точно не знаю, кажется, последняя жена Юлия Цезаря. Боевая, говорят, девушка была, – чему-то радовался Голубенко. Он прыгал, поднимался на носки, щелкал пятками, потирал ладони, рассыпал искры – все эти манипуляции Валерий Викторович проделывал как бы в слаженном порыве.

– А зачем он так фирму назвал, с какой целью? – недоумевала я.

– Имя ему понравилось, красивое, экзотическое, ни у кого в городе нет такого необычного названия фирмы. Любит Константин все диковинное, чтобы больше – ни у кого. Он и тебя согласился принять на работу потому, что ты работала в «Планете». У Самого Бобылева! Это же высший пилотаж! – Голубенко чуть не свалился на пол от восторга, ему тоже льстило, что я работала у Самого Бобылева.

Я поддержала Голубенко за спину, мне и самой хотелось шмякнуться на пол вместе с ним. За компанию. Это надо же – меня согласились принять на работу в качестве заморской обезьяны. Такого случая в моей практике еще не было. Это первый звонок. Видимо, более подходящей обезьяны не нашлось, тогда Голубенко решил подсунуть тюремщику недозрелого аллигатора.

– Нет, Валерий Викторович, не нравится мне эта затея с Кальпурнией. Не хочу я работать в охранной структуре, что же это такое? Ужас, а не работа. Кальпурния какая-то, надо же, – из меня вылетел тяжелый вздох, не смогла все-таки удержать. Мой внутренний ужас разнесся жалобным стоном по темному коридору, коснулся краем мерцающего светлячка. Догорающая лампа окончательно погасла. Голубенко исчез во мраке, растворившись в черной пустоте.

– А где ты хочешь работать, Инесса? В администрации губернатора? В Законодательном собрании? В правительстве? В комитете по культуре? Ты скажи, мы подыщем тебе подходящее место, нам-то что, нам это дело устроить – пара пустяков, – иронизировал невидимый Голубенко.

Валерий Викторович безостановочно шутил, он не сдерживая эмоций, пользуясь наступившей темнотой, будто решил вчистую размазать по стенке Инессу Веткину, чтобы навсегда избавить девушку от остатков профессиональных амбиций.

– Ну, не знаю, где-нибудь в приличном месте, чтобы тихо отсидеться в спокойной обстановке, – нерешительно пробормотала я.

– Вот и отсидишься в «Кальпурнии», у Иннокентьевича большой опыт имеется в этом деле, он всех держал вот так, в кулаке, – воскликнул Голубенко.

В это время кто-то открыл дверь, и коридор принял ясные очертания. Возник из пустоты Голубенко. И мгновенно вспомнил о приличиях.

– Иди-иди, а то опоздаешь, Инесса. Полковник Баландин не терпит опозданий.

– Как вы сказали? Баландин? – Я решила, что ослышалась. – Это что – какое-то производное от тюремной баланды?

– Фамилия на роду расписала ему кресты на распашонке. Инесса, не забудь, что за оказанную услугу мне бабло положено, – опять зачастил скороговоркой Голубенко. Дверь успели закрыть, коридор вновь погрузился в преисподнюю.

– Так я еще не устроилась. Плата по результату, Голубенко, не забывай! – крикнула я в темноту, перейдя на простецкое «ты». Мне надоело выслушивать пошлые шутки слегка поношенного жуира.

– И ты не забывай добро, Инесса, звони! – крикнул в ответ Валерий Викторович откуда-то издалека.

На ощупь я нашла дверь, спотыкаясь, вышла на площадку. Где-то меня ждал Константин Иннокентьевич Баландин. Бывший начальник тюрьмы, нынешний охранник капиталистического имущества. Времена настали, будьте-нате, не знаешь, куда ступишь и во что. Придется наведаться в офис на Кондратьевском, иначе где же я еще встречу бывшего узурпатора. При благополучном решении вопроса я должна уплатить Валерию Викторовичу определенную сумму. После долгих колебаний, стоя на перекрестке, прямо на сквозняке, обдуваемая со всех сторон промозглым ветром, я все-таки решила съездить к Баландину. Вдруг он окажется симпатичным дядькой, этаким слегка простоватым, с густой проседью, очочки в металлической оправе. Чем не меценат? Вполне возможно, полковник Баландин всю жизнь скрывал свои истинные наклонности. Сидел в тюрьме, сторожил арестантов, а сам усиленно прятал от начальства тонкую филантропическую душу. А сейчас его внутренний потенциал реализовался. За ним я буду как за каменной стеной. Никто меня больше не подставит и не предаст. В «Планете» мне все станут завидовать, дескать, Инесса Веткина успешно пиарит очаг капиталистической безопасности. Через двадцать минут я уже стояла перед многоквартирным жилым домом. В одной из ячеек десятиэтажного улья скрывалась загадочная «Кальпурния». Бедная Кальпурния. Наверное, она очень любила Юлия Цезаря, еще девочкой мечтала соединиться с мужественным воином в брачном союзе. Но если бы она знала, что спустя века ее честное имя внесут в анналы современной российской охранной структуры, она за Цезаря замуж точно не пошла бы. Ни за что! Кальпурния сбежала бы из дома с рядовым безымянным рабом. Зато ее имя никогда не приклеили бы к двери, обитой рваным дерматином. Неоновые блики блистательной «Планеты» вспыхнули в моей памяти разноцветной иллюминацией. И погасли, оставшись там, вдали от меня, в земле обетованной.

– Вы – Инесса? – спросил статный мужчина – проседь в шевелюре, очочки в металлической оправе. Дверь открылась сама, я не прикасалась к звонку, видимо, мужчина смотрел в щелку в ожидании визитов. Он долго прислушивался, ждал. Услышав шаги, распахнул для меня врата нового рая. У него и впрямь благородная внешность, пристальный взгляд. Полковник Баландин. Он предстал таким, каким я увидела его еще на Лиговке. Но в мистическую сценку моего трудоустройства вмешалась некоторая неувязка. Полковник здорово заикался. Чтобы произнести мое имя, ему пришлось долго шлепать губами, беззвучно, но с огромным напряжением. Я хотела ему помочь, подсказать за него, но передумала, пусть немного помучается.

– Да, это я, – впрочем, я так и не дождалась, пока он полностью выговорит мое имя. – Инесса Веткина. Можно просто – Инесса. А вы – Константин Иннокентьевич Баландин?

Полковник стал трясти губами, потом щеками, головой, плечами, наконец затряслось все тело. Он стоял на пороге и дергался, пока я наконец не догадалась сказать за него: «Да».

– Да! – легко и радостно выдохнул Баландин. – Да, я – Баландин. Константин Иннокентьевич.

Заикание случалось с Баландиным периодически. Иногда полковник говорил вполне свободно, без мучительных сотрясаний и конвульсий. Зато уж если случалось ему заикнуться – тогда бешено сотрясались стены и потолки, фундамент и крыша, казалось, террористы взорвали соседний дом и вплотную подобрались к «кальпурниевскому», осадили его и уже подожгли. Кругом все клокочет и бурлит, а до взрыва остается пара секунд.

– Проходите, Валерий Викторович много рассказывал о вас. – Баландин отступил в сторону, пропуская меня вперед. Галантный и культурный, очень вальяжный, полковник Баландин поразил мое воображение. Грешно подумать, но я решила, что Голубенко наврал мне, он все придумал про Кресты, диссидентов, распашонки и тюремную баланду. Валерий Викторович – большой шалун, легко разыграл наивную и доверчивую Инессу.

Полковник придвинул мне стул, подождал, пока я усядусь, взялся за спинку, будто проверял, крепко ли я сижу. Удостоверившись, что сижу надежно, Константин Иннокентьевич прошел за стол, сел в кресло с широкими подлокотниками и доверчиво посмотрел на меня голубыми и ясными, как у малого ребенка, глазами. Мы помолчали. Я боялась задавать вопросы, жутко пугаясь, что у Баландина вновь начнется приступ заикания. Константин Иннокентьевич тоже, видимо, боялся, поэтому мы слишком долго молчали. В конце концов, работодатель первым должен задавать вопросы. Я – тестируемая, а полковник – лицо заинтересованное. Тот, кто выдает зарплату, тот пусть и мучается, а кто получает, может отдохнуть некоторое время. Полковник мысленно подсчитывал, во сколько я обойдусь «Кальпурнии». Наконец Баландин сделал первую попытку осуществить разговорную речь, он пошлепал губами, покраснел, налился кровью, выпучил глаза, от жалости и сострадания мне пришлось перекинуть взгляд на противоположную стену. Большой плакат изображал женщину, точнее – римскую матрону. Видимо, это и была знаменитая Кальпурния.

– Это – Кальпурния, – вдруг произнес Баландин, будто это и не он вовсе только что бессильно и немо разевал рот. – Последняя жена Цезаря.

– Д-да, я знаю, – прошептала я.

– Это я придумал, как назвать мое предприятие. Все нормальные имена уже разобрали. Мне досталась жена великого полководца. Инесса, а что вы умеете делать? – спросил Баландин.

– Я… это… все умею делать, – я покосилась на него и быстро отвернулась. Кажется, у него начались большие сложности со следующим вопросом.

– Мы пригласили вас, чтобы вы наладили нам общественные связи. Контакты, отношения, взаимные интересы – все требует системного подхода, вы согласны, Инесса?

Баландин быстро гасил приступы, можно было не бояться за исход его дальнейшего самочувствия.

– Систематизация взаимных интересов – это здорово, – я внутренне хихикнула. Внешне же ничем не показала своего отношения. А что мне еще оставалось делать? Работа нужна. Дома котенок ждет, нервничает. Может, его Цезарем назвать? И мама волнуется, за сердце хватается, ищет веские доводы, стремясь защитить дочь от личностного распада.

– Тогда приступайте, ваш стол будет в соседнем кабинете, у нас идет ремонт, мы оборудуем оружейную комнату, видите, встраиваем в стену хранилище, – полковник Баландин перешагнул через таз с цементным раствором. Я слегка зацепилась за кирпич, мысленно обратившись к райским кущам «Планеты». В земле обетованной цветут вишневые сады, повсюду торчат бонсаи и пальмы, а я вынуждена натыкаться на кирпичи и тазы с цементом. На джинсах пятна, ботинки в грязи, господи, куда я попала, хочу немедленно обратно, в искусственный рай, к Бобылеву, попрошусь к нему на ручки.

– Работайте, – отставной полковник ушел. Я осталась одна в холодном и мрачном кабинете. Даже не объяснил, что я должна делать. Какие связи систематизировать – тазы с кирпичами, что ли? Остаток дня тянулся бесконечно долго. Голубенко звонить не стала. Он обязательно потребует плату за трудоустройство. А вдруг я не сумею наладить общественные связи? И полковник Баландин уволит меня, как это уже сделала Старосельская.

День все-таки закончился. Я осторожно выглянула за дверь. Никого. Пусто. Интересно, а кто еще, кроме заики-полковника, работает в «Кальпурнии»? Почему в этом помещении стоит напряженная тишина, вообще-то это обычная квартира, двухкомнатная, малогабаритная, переделанная под офис. Для Кальпурнии сойдет. Все-таки это была последняя жена полководца. Это вам не блистательная Клеопатра. На часах около семи вечера. Я высунула нос наружу, но Баландина уже не было. Кабинет закрыт. Пора домой. И я вышла на улицу. Порывом ветра мне разметало волосы, разбирая пряди, убирая их с лица и глаз, я увидела Баландина. Полковник ремонтировал машину. Даже моя «девятка» когда-то в далеком прошлом выглядела гораздо импозантнее, нежели изъезженная «Волга» полковника, изношенная до состояния резиновых тапочек Коли Гришанкова.

– Вы уже домой, Инесса? – Баландин даже нахмурился. Ему явно не понравился мой самовольный уход с рабочего места.

– Константин Иннокентьевич, скажите, пожалуйста, какая у меня будет зарплата? – спросила я, набравшись храбрости, решив брать быка за рога, но не забыла состроить при этом невинные глазки. В первую очередь надо выяснить основной экономический вопрос – почем нынче систематизация взаимовыгодных отношений?

– Вы еще без году неделя в «Кальпурнии», одного дня толком не отработали, а уже о зарплате спрашиваете, – помрачнел Баландин. Он опять начал задыхаться. Хватанул ртом холодный воздух и задохнулся, даже посинел, но я не испугалась. Это мы уже проходили.

– О-основной эк-кономический з-за-закон, – в ответ, кажется, я тоже начала заикаться. Заикание – заразное заболевание. Теперь я это точно знаю.

– Триста долларов вас устроит? – вдруг спросил полковник. Он уже передумал уходить на тот свет, весь разрумянился, посвежел. Я широко раскрыла рот. Закрыть его так и не смогла. Я глотала порывы чрезмерно усиленного ветра, вытаращив глаза, а Баландин в это время, ухмыльнувшись, хлопнул крышкой багажника и с довольным видом удалился в «Кальпурнию». Можно сказать, оставил девушку в критическом положении.

Триста долларов мне хватит ровно на три дня. В «Планете» я получала почти две тысячи зеленых. Я привыкла жить на широкую ногу. Мне нужны деньги, но не триста баксов. Я докажу Баландину, что на эти деньги не смогут прожить даже самые что ни на есть скромные пенсионеры. Но ничего доказывать мне не пришлось. Баландин выглянул из окна и громко свистнул, призывая меня в «Кальпурнию». Ну и нравы у этой матроны. Что-то не нравится мне она. Я подумала и двинула свои стопы в противоположном направлении от «Кальпурнии».

Я могу делать забег лишь на короткие дистанции. Есть одно смешное слово. Лошадей, берущих призы на средних и коротких дистанциях, называют фляерами. Весьма схожее с жаргонным словом «фраер». Фляер, фраер, в сущности, какая разница. Я резво бежала иноходью к ближайшей станции метро, будто собиралась взять приз. Я живу в центре, а «Кальпурния» зарегистрирована в Красногвардейском районе. Мне придется потеть в общественном транспорте в случае благоприятного заключения трудового соглашения. Еще не достигнуты дипломатические договоренности, а отставной полковник Баландин нагло предлагает мне триста зеленых за систематизацию клиентов. От полковничьей наглости я сильно разозлилась и в быстром темпе добежала до дома. Могу сказать, что по дороге никого не видела, ничего не заметила и не ощутила. Теснота и давка проскользнули мимо сознания и тела, будто я парила в воздухе. Мысли были поглощены святотатственным предложением Константина Иннокентьевича. Оценить мои профессиональные способности в триста долларов мог лишь ненормальный. Я решила больше не беспокоить «Кальпурнию». Бог с ней, проживет без меня. Мы молча поужинали с будущим Цезарем, скудно и скромно, как два монаха. Настроение было аховое. Мы даже не поиграли. Сразу после убогого ужина оба завалились в кровать и уставились в потолок, будто на нем что-то можно было прочитать, к примеру, дальнейшую судьбу. Но на потолке ничего не пропечатывалось. Телефон безмолвствовал. Все умерли. Тишина была какая-то въедливая и тягучая. Мне жутко хотелось, чтобы кто-нибудь позвонил. Есть же кто-нибудь живой в этом городе? Незаметно я задремала. Котенок царапнул меня по носу. Звонил телефон. Наверное, мама.

– Дочка, как ты? Здорова? – Заботливый мамин голос вызвал во мне раздражение. Как бы мне хотелось услышать сейчас чей-нибудь другой голос.

– Да, мам, все в порядке: здорова, сыта, устроена, – я сказала, что устроена, чтобы мама отстала от меня, но она назойливо прицепилась к этому слову.

– Ты нашла работу? Где, в каком районе, у кого? Доченька, какое счастье, ты вернула меня к жизни, – мама несказанно обрадовалась. А у меня больно засвербело внутри, где-то в области сердца, видимо, стыдно стало.

– Мам, ничего интересного, так себе, рутинная работа, ты обещала мне халтуру найти. Где твоя писательница – жива, творит? – Я пыталась перевести мамины восторги на практические вопросы.

– Творит, творит, хочешь, я сама тебе привезу рукопись книги? – Мама явно набивалась в утешительницы. А у меня появился курьер по добыче интеллектуальной халтуры.

– Привези, мне все равно, – я жалобно скривила губы. Плохо мне без моральной поддержки. Мама не в счет. Из нее рвется чувство материнского долга.

– Завтра привезу, успехов на новой работе! – Кажется, маму не волнует, сколько мне будут платить, кто у меня начальник и почему у меня льются слезы – сами по себе, текут и текут.

Бобылев почему-то не звонит. Он забыл свои слова – «до самой смерти». А я помню. У меня отличная память. Я положила трубку в гнездо и взяла в руки пульт, пощелкала, переключая каналы. Надо бы послушать «Новости». Вдруг появилось что-то новенькое. Но нет, ничего такого. Мир жил по своим обычным законам. Международные новости добавили мне горчинки в трагический сплав. Мало мне своих бед. Так тут еще мировые. Тоска. Кажется, я заболела мировой скорбью. Я выключила телевизор. Забросила пульт в угол. Пусть звезды женятся, болеют, страдают. Хочу спрятаться от всех. И еще больше хочу, чтобы меня любили, пусть это будет всего лишь один человек – один-единственный, но пусть он меня любит, и никогда не забывает, и помнит обо мне всегда, даже сейчас, в эту минуту. Я хочу, чтобы он вспомнил обо мне. Если напрячь волю и разум, можно вызвать в другом человеке ответную реакцию. Он сразу откликнется и тотчас же наберет номер моего телефона. Я даже побурела от напряжения, но телефон словно онемел. Бобылев не услышал мой призыв. Можно было лопнуть от внутреннего высоковольтного Везувия, но заставить зазвонить телефонный аппарат выше моих сил. Все-таки я обычная девушка, не трансцендентная, и не обладаю магическими возможностями. Если бы можно было приколдовать Бобылева, я бы все-таки не решилась вмешиваться в игру жизни. Страшно. А вдруг я его разлюблю когда-нибудь?

Я незаметно уснула. Во сне я догоняла самолет. Он уже стоял на парах, а у меня не было в билете какой-то отметки. Незнакомые люди заставляли меня спешить, куда-то бежать, чтобы я успела оформить регистрацию. Я опаздывала, видела взлетающий самолет, но бежала и бежала, чтобы догнать его. В конце концов я успела впрыгнуть на подножку автобуса, мчавшегося к самолету. Я висела на ручке двери, одной ногой цепляясь за воздух, второй стараясь встать на ступеньку. Ноги скользили мимо, но автобус летел навстречу самолету, и я помню сладкое ощущение успеха – успела, не опоздала, схватила птицу счастья за хвост. С этим ощущением я проснулась. За окном лил осенний дождь, точно такой же, как в ноябре, – мрачный и тоскливый. Странный дождь, зачем он приплелся в мой город из будущей осени? Сейчас весна, апрель, вместо унылого дождя должно сиять солнце, выжигая из головы зимние тягучие сны. Цезарь лениво потянулся и зевнул. Его не волновали мои грезы и тревоги. Кот требовал внимания, он хотел завтракать. Причем немедленно. Мы поели, каждый из своей миски. Немного поразмышляв над фатальным сном, я все-таки решила навестить «Кальпурнию». Работа на дороге не валяется. Зарплата маленькая, зато я могу освоить новое дело. В охранной структуре я еще не работала. Интересно все-таки, заманчиво. Мне любой опыт пригодится. Впереди у меня целая жизнь. Кальпурния ласково улыбнулась мне из своего римского далека. Оказывается, мы можем догнать друг друга во времени.

Отставной полковник Баландин чинил автомобиль. Наверное, он вообще не уходил домой, так и проторчал возле изъезженной «Волги» всю моросную ночь. В лыжных шароварах, в шапочке с помпоном, в короткой курточке, Константин Иннокентьевич удивительно походил на моего соседа Бориса Захарыча, будто они кровные родственники. Наверное, они одеваются в одном магазине, видимо, в Питере открылся такой спецбутик для трудоголиков. Увидев меня, полковник побагровел, видимо, не ожидал встретить ранним холодным утром столь удивительное чудо. «Чудо» скорбно потупилось, ковыряя носком ботинка дыру в асфальте.

– И-и-и-и… – разнеслось по двору.

– Инесса, – шепотом подсказала я.

– Инесса, приветствую вас, не ожидал еще раз увидеться, – сказал вдруг полковник четким и ясным голосом, будто это и не он вовсе никак не мог выговорить удивительное имя неординарной девушки. Накрапывал мелкий дождь, продуваемый холодным ветром, будто на небе кто-то вывесил серый полотняный полог, забыв его пришпилить. Полог низко провис над городом, угрожая рухнуть вниз, чтобы внезапно опрокинуть на сонных горожан потоки ледяной воды вперемежку с северным ветром.

– Константин Иннокентьевич, что прикажете делать? – я заговорила, как юродивая. А что мне еще оставалось делать? Новая роль требовала игры от бесталанной актрисы.

– Сейчас объясню. – Баландин вытер черные руки о лыжные штаны и прошел в «Кальпурнию». Сегодня он шел впереди меня, не отступая в сторону, не предлагая даме пройти первой. Галантность закончилась, вся вышла. Я скривилась. Во сне я успела уцепиться за поручень, схватила птицу за хвост. А наяву? Психолог долго бы разжевывал мой сон, дескать, у пациента здоровая психика, он успел догнать и перегнать самолет. Я и без психолога знаю, что у пациента здоровая психика. Только вот с Баландиным не умею разговаривать. А это плохо. Непрофессионально. У обоих пациентов наличие здоровой психики, а понять друг друга они почему-то не в состоянии. В конце концов, сегодня я приехала не из-за трехсот долларов, это ведь мелочи, копейки по сравнению с непрерывным ростом валютного баланса в международной экономике. Я приехала, чтобы понять, кто такой этот полковник Баландин. Что у него внутри, что ему нужно от жизни – частный охранник Баландин несомненно представляет собой интересный экземпляр, этакая своеобразная особь мужского пола в звании отставного полковника. Нужно научиться разговаривать с любым человеком, каким бы странным он ни казался на первый взгляд.

– Инесса, составьте, пожалуйста, рекламную брошюру для наших клиентов. У нас полный завал. Сейчас у нас нет ни одного заказчика. Мы прогораем. Даже за электричество заплатить нечем.

Баландин угрюмо швырнул мне через стол какой-то журнал. Я рассеянно полистала. Фирмы, организации, структуры. Рекламный буклет отвратительного качества. В «Планете» я делала глянцевые проспекты международного класса. Страшно терять квалификацию. В приемнике истерическим басом завывал модный певец, создавая колорит в экстремальной обстановке, ужасно фонил при этом. Он никак не мог куда-то дойти. Все шел и шел, а дойти не мог, видимо, силы закончились. Дойдешь-дойдешь. Когда-нибудь. Я потрогала горящее ухо. Баландин заметил.

– Вам не нравится? – удивленно спросил полковник. Тоже мне, меломан. Он даже не заикнулся ни разу, видимо, поддерживал ритмичный музыкальный фон на время нашей беседы.

– Не знаю, не думала об этом, в смысле, нравится не нравится, – я скосила глаза на Кальпурнию, дескать, нравится ли ей песня. Кажется, матроне тоже не нравится, Кальпурния явно не переносила современное искусство. Если бы не вышла замуж за Цезаря, сейчас бы не слушала всякую чушь против своей воли.

– А мне очень нравится. И моей супруге тоже, – сообщил Баландин. Я мысленно порадовалась за полковника и его жену. Бог ты мой, у такого еще и супруга какая-то имеется!

– Можно провести конференцию частных охранных предприятий. Организовать выставку специальных средств. Продать их другим организациям. Получится большая прибыль, – сказала я вслух. Словно уже решила отработать свои кровные триста баксов.

И тут я испугалась. Баландин скорчился в своем кресле, съежился, вытянулся, забился, как разогнутая пружина, все это он проделывал в обычной своей манере, глотая воздух и шлепая помертвевшими губами. Кальпурния жестко прищурилась. Наконец-то она увидела своего мучителя в унизительном положении. Долго же она ждала этого благословенного момента. Дождалась. Счастливая. Я вежливо улыбнулась.

– Константин Иннокентьевич, я что-то не так сказала? Конференция выправит положение «Кальпурнии», мы привлечем клиентов, распиарим наши возможности, будьте уверены. Деньги потекут рекой. Мы сможем заняться охраной банков на взаимовыгодных условиях. Заводы и фабрики встанут в очередь, чтобы получить наши услуги.

Я спокойно излагала доводы. Мне нравилась собственная идея: если я смогу претворить в жизнь свежую концепцию – мои ставки на рынке труда заметно возрастут.

– И-и-и-иииии… – протяжный всхлип Баландина перекрыл хрипатый бас Расторгуева.

– Инесса, – подсказала я, стараясь оставаться безупречно вежливой.

– Инесса, – подхватил Баландин, – какие специальные средства вы собрались продавать на выставке?

Полковник справился с очередным приступом. А певец – с поставленной задачей, все-таки дошел. Кажется, он никак не мог дойти до дома. Где у него этот дом находится? Кальпурния заговорщически подмигнула мне, видимо, она встретила во мне избавительницу от каторжного пребывания в охранном предприятии. Она явно хотела сбежать из этого дома. Кальпурния, видимо, взяла меня в тайные сообщницы, могла бы и не подмигивать, я и без нее знаю: если две женщины смогут договориться между собой, то вдвоем, в одной связке они способны сдвинуть земной шар с оси. Легко. И межгалактическая катастрофа обеспечена.

– Наручники, резиновые дубинки, газовые баллончики, бронежилеты, пистолеты, в конце концов, – раздраженно бросила я. Надо же – полковник, хоть и отставной, а в спецсредствах абсолютно не разбирается.

– В «Кальпурнии» ничего нет, даже наручников, – сказал Баландин, изо всей силы плюхнувшись головой на спинку кресла. Голова отвисла назад, тело выгнулось, ноги выехали из-за стола. Я удивленно воззрилась на разъехавшееся туловище полковника. Невиданное зрелище – полковник, распавшийся на отдельные части, без сердцевины. Можно продавать редкий экспонат на выставке достижений народного хозяйства.

– А как же вы охраняете коммерческие фирмы? – я задала, в общем-то, идиотский вопрос. Охранное предприятие без специальных средств – это что-то новое и экстремальное на рынке охранных услуг.

– Оружейная комната еще не оборудована, наручники потеряли, дубинок у нас никогда не было. Пистолеты мы не закупали. Хранить негде. Запрещено. Охраняем клиентов голыми руками, – терпеливо объяснял Баландин, слишком терпеливо, будто с полоумной разговаривал.

– А-а-а-а… – понеслось по комнате, эхом отталкиваясь от стен. В этот раз ужасные возгласы вылетали из меня, толкаясь во все углы. Баландин молчал, как истукан. Все-таки заикание – заразное заболевание. Вроде чумы или холеры, короче, настоящая сибирская язва – это проклятое заикание. Теперь понятно, почему в «Кальпурнии» стоит гробовая тишина. Коллектив не выдержал испытаний непредвиденными формами коммерческого сотрудничества. Баландин сам руководит, сам охраняет – самого себя. Сидит крепко. Надежно. В общем, сам себе клиент.

– А ваши клиенты знали об этом? – наконец-то заговорила я, оглянувшись на Кальпурнию. Она еле заметно кивнула мне, дескать, действуй в том же направлении.

– А зачем им знать? – спросил Баландин. – Ваша задача состоит в том, чтобы привлечь клиентов. А там разберемся.

Я вспомнила крутую охрану Бобылева: вертушки с магнитными лампочками, камеры видеонаблюдения, черную униформу охранников, бейджи, сигнализацию, бесстрастные физиономии сотрудников службы. И я безумно затосковала. Мне стало жаль будущих клиентов. Они доверчиво вверяют самое ценное имущество полковнику Баландину, чтобы он сохранил его, а у него даже газового баллончика нет. Полковник хочет, чтобы я обманула предпринимателей, заманив их льстивыми и лживыми обещаниями, помогла выкачать из них деньги. Не выйдет. Тоже мне, нашел аферистку по рекомендации. Я не аферистка, я – фляер. Золотой призер на короткие дистанции.

– Константин Иннокентьевич, мне пора. У меня масса дел, я спешу. – Я медленно поднялась со стула, посмотрела на Кальпурнию, подошла к стене и сорвала компьютерный рисунок. Свернула в рулончик и сунула под мышку.

– Что вы делаете, Инесса? – заорал полковник. Я заметила, что он ни разу не заикнулся. Даже не посинел и абсолютно не позеленел. Так и остался бурым, с ярким апоплексическим румянцем на морщинистых щеках.

– Я забираю последнюю жену Цезаря с собой. Я не оставлю ее вам на растерзание. Прощайте.

И я вышла на улицу, чувствуя, что мои щеки пылают от стыда и обиды. Голубенко полагал, что я соглашусь на любую работу. В моем отчаянном положении смешно разыгрывать из себя невинность. Но я не смогу работать в подобном заведении. Не смогу. Буду временно перебиваться переводами. А там видно будет. Вместе с Кальпурнией мы удалились на безопасное расстояние от страшного полковника. На Кондратьевском проспекте я выдохнула скопившееся раздражение. Было от чего разозлиться. Я сердилась на себя, на обстоятельства, на Баландина. Я покопалась в своей голове, отыскивая мало-мальски подходящую мысль. Но там уже сидел Бобылев. Он увесисто разместился во всех миллиардных ячейках неисчислимых мозговых клеток. Никак не прогнать его оттуда. Для этого целую жизнь нужно потратить. Наверное, Сергей не хотел бы, чтобы я работала у полковника Баландина рекламным менеджером. И я воспарила над городом; разогнала тучи, расправила облака, взлетела над серым пологом – за ним сияло весеннее солнце. Яркое, страстное, бушующее солнце. Я купалась в радостных лучах, крепко прижимая к себе рулончик с изображением освобожденной из плена надменной Кальпурнии.

Шли дни. День за днем. Сутки прочь. Ночью я работала. На полу, в креслах, на кровати – повсюду валялись словари, разорванные листы бумаги, карандаши, ручки, фломастеры. Котенок на первых порах поиграл немного в переводчика, потом ему надоело это утомительное занятие. Он явно заскучал, а мне нельзя было расслабляться. Перевод требовал вдумчивости, погруженности, осмысления. Ночная жизнь не позволяла летать в облаках, предаваться мечтам, копаться в мыслях. Телефон по-прежнему безмолвствовал. Иногда я натыкалась взглядом на телефонный аппарат, и внутри меня разгоралось безудержное желание швырнуть бесполезную вещь в помойное ведро, но, вспомнив, что я могу остаться без связи с внешним миром, тут же гасила в зародыше буйные порывы. Мама, всучив мне рукопись, окончательно успокоилась, видимо, успела проглядеть черновики. Скорбный труд кого угодно мог загнать в состояние покорности перед обстоятельствами. И я тупо нанизывала слово за словом, будто пряла бесконечную пряжу. Мир жил собственной жизнью, как отдельный организм. А я совсем не думала о будущем. Я не хотела торопить время. Иногда время торопливо бежало, пытаясь обмануть меня, дескать, проскочит весна, наступит лето, а там, глядишь, пойдут осенние дожди. Но чаще оно тянулось, выматывая из меня жилы. Меня не станет, а время по-прежнему будет идти, спешить, торопиться и тянуться, как липкая лента. И никто не заметит моего исчезновения, а мир останется прежним. Люди будут заниматься привычными делами. А я еще не умерла. Я перевожу ненужную и никчемную книгу, чтобы не умереть с голоду. Я заплакала от жалости к себе и незаметно уснула.

Во сне мне приснилась бездарная писательница, она страстно говорила, доказывая всему миру, что ее книга – самая лучшая из всех книг на свете. Женщина все говорила и говорила, беззвучно шевеля губами, не было слышно ни единого слова, но я ей поверила. Кому-то, наверное, нужна эта книга. А потом я опять бежала за автобусом, цеплялась за поручень, висела, болтаясь между небом и землей, и точно знала, что автобус обязательно догонит взмывающий в небо самолет. Я знала, что успею на свой горный пик, догоню свою судьбу. На этой волне меня разбудил кот, он поддел лапкой мое ухо, пошевелил волосы, ткнулся мордочкой в шею, мне стало щекотно, и я проснулась – счастливая, уверенная, переполненная надеждами. Телефонный аппарат сотрясался от звона. Я осторожно сняла трубку, еще не веря в то, что безмолвный предмет наконец-то ожил. Трубку взяла двумя пальчиками, робко, будто боялась раздавить. Твердая пластмасса надежно прилипла к рукам, как железо к магниту.

– Инесса, это Гоша. Как ты там? – спросил Саакян, он забыл поздороваться, но я ничего не сказала. Я молча заплакала. Гоша Саакян – наш юрист. Его недавно уволили из «Планеты» за пьянство. Потом передумали и приняли обратно. Пожалели парня. Говорят, за него хлопотал сам Бобылев. Может, он и за меня порадеет. Может быть. Когда-нибудь. Разумеется, в таком положении, в котором оказалась я, любому звонку нужно радоваться. Пусть и пьяница, но Гоша вспомнил обо мне.

– Ты что, плачешь? Не плачь. Давай встретимся, поговорим, есть о чем, – тараторил Саакян, а я молчала.

Самое смешное, что в своих злоключениях я совсем забыла о Гоше. Мы раньше дружили, но он почему-то отсутствовал в череде лиц, мелькавших неясными тенями в моей памяти. И он первым вспомнил, позвонил, нарушив скорбное молчание в моей одинокой квартире.

– Во сколько ты хочешь встретиться? – спросила я.

– В пять можно, в шесть, как скажешь, в «Пиццерии», как обычно, – он говорил без остановки, будто спешил куда-то.

– Хорошо, буду в шесть, – молниеносно вылетело из меня, видимо, от Саакяна заразилась. Теперь все прилипает ко мне, всякая дрянь – заикание, скороговорение, кто что подкинет. Я легко подпрыгнула, закружилась по комнате, подбрасывая вверх котенка. Еще не все умерли в этом городе, в этом мире, остались и на мою долю хорошие люди. Гоша уж не такой запущенный алкоголик, просто он бывает буйным во хмелю. Я засмеялась и чмокнула заспанную кошачью мордочку.

В «Пиццерии» ничего не изменилось. Никакие международные проблемы не могут повлиять на микроклимат пивной компании. Шум, гам, тарарам. Музыка со всех сторон. Не понять – то ли Расторгуев, то ли «фабричные звезды» зажигают публику. Хотя, кажется, уже зажгли, факелы пылают, в зале дым коромыслом. Гоша уткнулся в меню, видимо, решил отыскать в нем заморский деликатес.

– Гоша, ты чего там потерял? – я ехидно кивнула на пожелтевшее меню.

– А-а, хочу выбрать тебе подходящее к твоему случаю блюдо. Может, грибы? – озадаченно спросил Саакян.

– Чтобы отравиться и уснуть вечным сном? Нет-нет, мне ничего не нужно, у меня режим, – я подоткнула пальцами свои бедра, дескать, посмотри, какая красота.

– А-а… – Гоша скользнул тусклым взглядом по моей тонкой талии. Мне стало обидно. Красота живет восторгами, питаясь славой, без людского восхищения она превращается в плесень.

– Гоша, что с тобой? У тебя что-то случилось? – Я наклонилась к нему и заглянула в глаза. Так и есть. У Саакяна стряслась беда. Глаза больные, страдальческие, вот почему он мне позвонил.

– Инесса, присядь, не стой, – сказал Гоша. – Поговорить надо.

– О чем? Что, опять с Норкиным проблемы? – сухо поинтересовалась я, раздумывая, уйти сейчас же или немного подождать.

– Нет у меня никаких проблем с Норкиным, успокойся, – бросил Гоша и звонко щелкнул пальцем, подзывая официантку, быстро заказал что-то незатейливое, простое, недорогое.

Я кусала губы, сидя в уголке, пытаясь абстрагироваться от шума и звона, подвыпившая публика хором исполняла народные песни, заглушая колонки с фабричными звездами.

– Инесса, я хочу уволиться из «Планеты», – сказал Саакян и скосил страдальческие глаза в сторону. Я уставилась на него свинцовым взглядом, пытаясь вникнуть в смысл слов.

– Ты – уволиться, зачем, почему? Гоша, что случилось? – я с трудом обрела дар речи. Наверное, Гоша не смог пройти очередную зачистку на фирме. Изредка Норкин, когда ему становится скучно, устраивает кадровые зачистки, а после некоторые сотрудники «Планеты» получают в бухгалтерии злополучные конверты с неприкосновенным запасом. А по коридорам бизнес-центра вальяжно прогуливаются какие-то новые люди. Судя по их внешнему виду, эти люди происходят явно из родственного окружения самого Игоря Львовича.

– Понимаешь, мне катастрофически не хватает денег. Ведь я сижу на окладе. Пора мне заняться настоящим делом. Хочу открыть свой бизнес. Хочешь стать дольщиком? – Гоша шумно сдул пивную пену, отхлебнул добрый глоток. Меня передернуло. Даже от вида пива меня дергает, вот что делает с людьми безработица. Что же дальше-то будет, может, я и курить брошу, пока сижу без работы? Получается, что отсутствие деятельности благотворно сказывается на организме.

– Гош, так неожиданно, я даже опешила, – пробормотала я, бездумно водя пивной кружкой по столу, рисуя круги и квадраты, – а что за бизнес? Ты уже что-то придумал? Есть бизнес-план? Маркетинг?

– Скучная ты, Инесса, – сердито буркнул Гоша, – совсем как моя жена. Бизнес-план, маркетинг – так никогда своего дела не создать. Надо действовать нахраписто, целеустремленно, задумал что-то – надо сразу реализовать!

Я нарисовала чертову уйму кругов и треугольников пивной кружкой, раздумывая над Гошиными словами. Может, в его словах скрывается сермяжная правда, одновременно суконная, деревянная и посконная, но действовать наобум, без анализа рынка, без маркетинга и бизнес-плана может только сумасшедший или ненормальный. Только что на моем пути просквозил полковник Баландин из «Кальпурнии», он сгодится как для первой, так и для второй категории. Мне недоставало еще одного, точно такого же – Гоши Саакяна. Полковник – чужой, я его знать не знаю, а Гоша свой в доску парень. С ним одного пива сколько перепито. Я принюхалась к кружке. Какая гадость – пиво, и как только его народ пьет – литрами и бочками? Все равно его мало, наверное, расчеты скоро уже на цистерны перейдут.

– Гоша, таки действуй! Я-то здесь при чем? – вполне резонно сказала я, отставив кружку в сторону, далеко отставила, но дурной запах расползался вокруг моего чувствительного носа.

– Как это ты при чем? Как раз на тебя вся надежда, – возбужденно заговорил Саакян. Он влил в себя еще пива и слегка раскраснелся. – Ты будешь мозгом компании, его надеждой и опорой.

Становиться Гошиной опорой мне не улыбалось. Представив, как Гоша опирается на меня, обхватив мою шею длинными руками, я даже загрустила. Зрелище не для слабонервных.

– А какой бизнес, чем ты решил заняться? – спросила я, надеясь, что Гоша предложит мне распродавать младенческие распашонки и подгузники. Детская тематика к лицу волосатику Саакяну.

– Будем лить воду на мельницу капитализма, – хмыкнул Саакян и отхлебнул добрую порцию темного пива. На усах у него повисли бурые капельки. Он стер их ладонью и уставился на меня молча и пристально, в его глазах застыл наглый призыв. Я растянула по горизонтали нижнюю губу, превратив ее в линейку, затем опустила книзу. Двойная физиономическая манипуляция взбодрила Гошу. Саакян дернулся, что-то буркнул и покраснел.

– Какую воду ты собираешься лить и на кого? – кажется, он совсем рехнулся в этой «Планете». В райских кущах иногда тоже сходят с ума. Наверное, с жиру бесятся.

– Обыкновенную, питьевую, минеральную, в бутылках, – буркнул Гоша, видимо, ему вдруг стало немножко стыдно. Вообще-то с ним такие казусы редко случаются, но бывает, и на старуху накатит. Иногда даже на юристов обрушиваются сомнения. Саакян низко опустил голову и отодвинул от себя пивную кружку.

– Неплохо, совсем неплохо, – скупо бросила я.

Нельзя категорично относиться к друзьям, к людям, словам и событиям. Даже к политике. Это мне нравится, это не нравится, это хочу, а это – не хочу. Гоша предлагает отличный бизнес. Разливать и продавать питьевую воду – в современном мире вышеуказанный бизнес можно присовокупить по значимости лишь к лекарственной индустрии. Лекарственная вода, чудодейственная, исцеляющая, ранозаживляющая, оживляющая и омолаживающая. Во мне уже заработал моторчик. Я почувствовала золотую жилу в струящемся ручейке. Вода стремительно протекала сквозь пальцы. Вместе с ней убегали жизненно важные центы и доллары, разные там «у.е.» – евро, тугрики и зайчики.

– Неплохо, Гоша, отличная идея, – улыбнулась я, – сам придумал или жена подсказала?

– Вообще-то жена, – застеснялся Саакян. – Пилит меня днем и ночью, денег не хватает, ребенок болеет, на одни лекарства уходит почти вся моя зарплата.

– Понятно, жена у тебя молодец, ей бы мужа посолиднее, далеко бы пошла, гораздо дальше одной московской жены. – Я еще разок крутанула кружкой по столу. Пожалуй, надо соглашаться. Еще одну «Кальпурнию» мне не пережить. После перенесенного унижения у меня до сих пор ноет челюсть. Я больше не опущусь на дно. Пора приниматься за дело. Настоящее, хорошее дело. Пора-пора. Осталось засучить рукава.

– А начальный капитал где возьмешь, какие-нибудь деньги у тебя есть? – спросила я.

– А зачем деньги? Не нужен нам никакой начальный капитал, – не на шутку рассердился Гоша. Он подпрыгнул на стуле, развел руки по сторонам, будто хотел обнять всю пивную компанию. Саакян силился что-то сказать, но не мог найти подходящие слова. Я молчала. Саакян еще тот бизнесмен, сейчас нарисует перспективы такой сказочной величины, любой аферист позавидует. Даже бывалый рыбак ужаснется.

– У тебя есть квартира, – сказал Саакян наконец. – Офис сделаем у тебя, чтобы не тратиться на аренду. Регистрация стоит недорого, копеечное дело. Цех по разливке у меня уже есть. Все! Конец кина.

Саакян с торжествующим видом осмотрел зал. Клубы дыма витали под потолком. Казалось, в зале курили все, от мала до велика. Густой и плотный дым слоился из всех щелей и ноздрей, растекаясь облачной пеленой вокруг ламп, налипая вязкой слизью на лицо и руки.

– С какого перепугу я сдам тебе квартиру под офис, ты что, Гоша, пивом обпился? – разозлилась я. С мужчинами нельзя по-хорошему, они понимают только ругательный язык. Любят по-настоящему почему-то только склочных женщин. С бигуди на голове. И скалкой в руках.

– Потому, что ты мозг компании, ядро ореха, – вмиг опечалился Саакян, – и потому, что ты сидишь без работы. Злая, как пантера. Тебя уволили из «Планеты», как шелудивую собачонку, как будто ты годами не горбатилась на фирму, не вносила в ее копилку свой вклад. Тебя даже не проводили по-человечески, Инесса.

– Не трогай больную тему, Гоша, прошу тебя, не дави на больную мозоль, – процедила я сквозь стиснутые зубы, – мы не касаемся моего увольнения. Мое трудоустройство – моя проблема. Если у тебя есть идея – излагай. Учитывай жестокие реалии, а не лезь в заоблачные выси. Моя квартира – это мой дом. Крепость. А не офис. И не контора.

Я представила Цезаря, ползающего между ящиками в прихожей. Котенок не позволит сделать склад из обжитого дома. Как пить дать – не позволит. Трупом ляжет между ящиками и бутылками.

– Ладно, под офис подойдет моя квартира, жена согласна! – Гоша вяло взмахнул рукой и незаметно прибрал второй мою кружку.

Хитрый юрист, видимо, все юристы на мякине сделаны. Супруга Саакяна давно долбит, как дятел, Гошину плешь, чтобы он бросил наемный труд и занялся предпринимательством. Для этой цели она готова пойти на временные неудобства. Готова отдать под офис квартиру, даже согласна на мужнино увольнение. А Гоша решил перекинуть шаткий трап к хижине Инессы. Не выйдет. Я – тоже менеджер высокого профиля.

– Если твоя жена согласна – что же ты кота за хвост тянешь? Срочно регистрируй предприятие, и вперед!

Вот почему его глаза наполнены внутренним страданием. Даже пивом залить невозможно, несмотря на поглощенные литры хмельного напитка, неизбывная боль проглядывает из глубины Гошиных глаз. От моего бравого возгласа «и вперед!» Саакяну стало плохо – физически, морально, душевно, он едва не умер, услышав длинное и протяжное «и». Наверное, Гоша надеялся, что я начну его отговаривать, запугивать разными страшилками про несчастную и обездоленную жизнь простого российского бизнесмена, дескать, ни к чему в дебри лезть, тебя, милый друг, на пути к мифическому богатству ждут разные пакости. Тут и путаница с налоговой инспекцией, и многочисленные правоохранительные прожорливые, как садовые гусеницы, органы, и другие всякие-разные фискальные организации, короче, бука-бука, кикимора болотная, да мало ли чем можно испугать тридцатилетнего мужчину в расцвете сил и лет. Такому стоит только мизинчик показать – он в один миг описается. И тотчас же передумает увольняться из «Планеты». На фирме распорядок рабочего дня, командировочные, премиальные, упорядоченная жизнь с достойной зарплатой, между прочим. Случаются, разумеется, задержки, так они и у женщин случаются от беспорядочной половой жизни. Мало ли что бывает на свете. Но Саакяну не привелось услышать из моих уст ни одного скверного и непотребного слова. Я благословила мальчика на новый путь. Мне стало жаль его жену, видимо, она устала пилить его патлатую голову. А что не сделаешь из женской солидарности. Мне не жалко потратить один вечер из своей жизни на красочные феминистские подвиги.

– Инесса, а ты меня не бросишь? – спросил Гоша. И опять опустил свою бедную патлатую голову. И страдающие глаза спрятал. Ленивый Саакян, конечно, как все мужчины. Не хочет Гоша бросаться в бездонный омут предпринимательства. А жизнь заставляет. И тогда я решила увести беседу в безопасное русло. Гошин вопрос повис в воздухе. Разве я могу выдать гарантию в том, что никогда не брошу Саакяна? А вдруг это случится? Разве женщина может знать свое будущее, каким образом она поступит через год, через два, через пять лет; может, это Гоша бросит меня, возьмет и предаст в одночасье. Обольет клеветой, разнесет порочащие слухи. Никто не может заглянуть в будущее.

– Гоша, тебе что, расписку написать? – воскликнула я, обегая взглядом стол, залитый бурой липкой жидкостью. Можно, конечно, разбить кружку и осколком стекла осторожно царапнуть палец, чтобы расписаться кровью, убеждая Гошу в личной преданности. Саакян передвинул кружки подальше от меня, поближе к себе.

– А ты уже забыла, как ты Бобылева подставила? – спросил Гоша, передвигаясь вместе с кружками на безопасное расстояние.

– Гоша, а что там на фирме? Может, посвятишь меня в секреты делопроизводства? – спросила я, будто не расслышала подлый вопрос.

Саакян молча кивнул, соглашаясь со мной. Не слышала – значит, не расслышала. Гоше явно не хотелось разбираться с чужими чувствами.

– Да-а все по-прежнему, производственный котел бурлит и кипит. Бобылев со Слащевым поцапались. Органически не переносят друг друга. На совещаниях открыто поливают друг дружку из шланга, даже не обращают внимания на подчиненных. Не здороваются, проходят мимо, будто вообще не знакомы. – Гоша не говорил, он вещал, как радиодиктор. Кажется, юрист здорово струхнул. Он уже передумал лить воду на мельницы российской экономики. Но слово – не воробей, теперь Саакян обречен на механическое действие. Он вынужден изображать из себя образцового фабриканта. Гоша даже мизинец манерно оттопырил, поднося кружку с пивом ко рту. Важничает.

– Гоша, меня не интересуют взаимоотношения двух партнеров, пусть их, сами разберутся, – я раздраженно поморщилась. – Лучше скажи, что ты будешь делать дальше? Завтра, послезавтра… – Я прижала ладонь к губам.

Мне тоже было страшно. Я смотрела на Гошу, на его согнутый мизинец, на коричневые капли под носом и жутко боялась. Страх разрастался во мне рыхлыми метастазами. Я почувствовала озноб. Пускаться в предпринимательские бега на пару с Саакяном, неужели победный сон предрекал именно такой исход дела? Саакян не годится на роль сверхзвукового воздушного лайнера.

– Завтра? – окончательно сник Гоша. – Завтра подам заявление. А послезавтра пойдем с тобой регистрировать наше предприятие. Ты придумаешь название. У тебя ничего нет такого в голове, – Гоша щелкнул пальцами, – какого-нибудь звучного наименования? Чтобы у людей крышу снесло от экстраординарности.

– Есть, – я кивнула ему, дескать, не волнуйся, у меня все есть, как в Греции, – Кальпурния. Последняя жена Цезаря. Хорошая была девушка. Славная. Красавица.

– Пойдет, Кальпурния – звучит, – обрадовался Гоша. – Инесса, ты прирожденный пиарщик. Точнее, пиарщица. Ты родилась рекламным агентом.

– Гением, – поправила я Гошу, – я родилась рекламным гением. Пошли отсюда, а то мы сейчас заполыхаем, пропитались дымом почти до костей.

Мы договорились встретиться в центре по регистрации частных предприятий. Мы были уверены, что регистрационный процесс малого бизнеса переведен в режим центростремительного ускорения. Будто бы регистрацию предпринимательства сократили до минимума. Если это так, тогда в течение трех дней наша «Кальпурния» приобретет новое звучание, содержание, значение и гербовую печать. И кипу бумажной волокиты.

Городская квартира – небольшая крепость в окружении враждебного мегаполиса. Она стойко выдерживает последствия питерской погоды, натиск жилищно-коммунальных служб и наезды непрошеных гостей. От всего этого вражеского полчища квартиру защищает квартиросъемщик в единственном числе. Вооруженный до зубов, с забралом и в доспехах, с мечом и кинжалом, он мужественно бьется с коммунальными службами, требуя, чтобы в трубах журчала горячая вода, из кранов текла холодная и чистая, а грязная, наоборот, вытекала в исправную канализацию. И он же вызывает наряд милиции, чтобы подростки из местной школы, расположенной неподалеку, не распивали баночное пиво в подъезде, которое у них готовы отнять заночевавшие тут же бомжи или даже преступники, притаившиеся где-то наверху. За все эти боевые деяния квартира дарит своему съемщику и рыцарю в одном лице покой и благодать, а в крепости пахнет теплом и уютом. Где-то далеко бушует житейское море, а здесь, в оазисе благоденствия, – тихо и светло, сладко сопит котенок, свернувшись пушистым клубочком на диване, весело вздрагивает холодильник, слышится негромкая классическая музыка. Представить в моей квартире контору, обслуживающую цех по розливу живительной влаги, практически невозможно. Даже звуки классической музыки насторожили меня, будто где-то в углу притаился нежданный гость. А он и впрямь притаился. Сейчас гость не замедлит предстать перед моими светлыми очами. И я тихонько засмеялась. Мне жутко хотелось, чтобы в квартире оказался Сергей. Он мог прилететь ко мне на ковре-самолете. Но в квартире никого не было, кроме котенка. В доме царствовал Цезарь. И он ревниво охранял свое и мое одиночество. Я уснула прямо на кухонном диванчике. Всю ночь я догоняла улетающий самолет. В самый последний миг я настигла его. Успела.

С утра началась новая жизнь. Саакян стоял у двери с надписью «Инспектор по регистрации». Я торчала возле другой, соседней, наглухо закрытой, пытаясь прочитать объявление, нацарапанное непонятными закорючками.

– Инесса, ты придумала, как будет называться наша вода? – спросил Гоша, что-то исправляя в документах.

– Гош, ты ничего там не исправляй, иначе у нас с тобой документы не примут. Наша вода будет настоящая, живая. Мы станем продавать живую воду. Я хотела назвать ее «волшебной», но подумала, что волшебную воду никто не купит, а вот живую все захотят попробовать. Гош, ты согласен?

Я так и не разобрала каракули в объявлении. С досады чуть не плюнула на бумажку. В это время Саакян просунул голову в дверь и махнул мне рукой, я мгновенно подскочила к нему – босс все-таки. Нас приглашали к пирогу. А вообще-то мы шли на помост, на пыточный стол. На инспекторском столе громоздились папки из вновь созданных частных предприятий малого и среднего бизнеса. Инспектор-женщина устало махнула рукой, дескать, пожалуйте ваши бумаги. Гоша скорчил умильную физиономию и протянул пакет документов. Саакян – прикольный парень, но юрист он многоопытный. Его ни в какую не хотели отпускать из «Планеты». Про пьянство забыли, сделали вид, что Саакян – абсолютный трезвенник. Сам Норкин потратил на уговоры целых два часа, но Гоша устоял перед золотыми горами. Игорь Львович в запале сложил к ногам Саакяна целый эверест драгоценной руды. Гоша гордо отверг предложение. Дома его ждала жена. Со скалкой в руках. Жена победила, а Норкин проиграл.

– Как будет называться ваша организация? – спросила девушка из разряда инспекторов. Лицо круглое, с огромными оспинами, рыхлое. Не лицо – пашня.

– «Кальпурния», – я вылезла из-за спины Саакяна. И снова спряталась.

– Пусть говорит кто-то один, – рявкнула милая девушка, а у меня даже ноги подкосились. Первый удар под дых, второй удар подкосит Гошу, он сразу побежит к Норкину, и Игорь Львович выиграет раунд. Меня не устраивал такой расклад. Мне не хотелось, чтобы Норкин победил меня и Гошину жену. Нас было двое против одного.

– Хорошо-хорошо, говорить будет Георгий, – и тут я как назло забыла отчество Саакяна, но Гоша величественным жестом откинул свои патлы назад и добавил за меня: «Михайлович».

– Говорить будет Георгий Михайлович, – я ощерила зубы из-за его спины, дескать, кушайте, девушка-троглодит, Георгия Михайловича с потрохами, а я на вас посмотрю.

Саакян принялся очаровывать девицу со свежевспаханным лицом, он сеял и рыхлил, рыхлил и сеял. Но семена, видимо, падали в болотистую почву. Всходы не взошли, озимые погибли. Девица побурела от злости и громко расхохоталась каким-то сардоническим смехом, шедшим изнутри ее плотного тела: «Вы бы сначала документы как следует подготовили, прежде чем в центр регистрации являться. Тоже мне, сладкая парочка!» В Гоше неожиданно проснулся юрист. Саакян вспыхнул, загорелся, но тут же погасил внутренний пожар.

– Документы? А в чем неисправность? Все по инструкции, – Гоша вытащил макет, предъявил его девушке. Но девушка крепко сидела на своем месте. Ее профессиональную плотность не прошибешь юридическими макетами. Это я разглядела своим не очень наметанным и не слишком юридическим глазом. Но Саакян упорствовал, в первый раз он столкнулся с официальной организацией из-за собственнических интересов. Раньше он боролся за капиталистическую правду как наемный работник. И всегда выигрывал бой, потому что за его спиной незримо стояли Норкин, Слащев и Бобылев. Неразлучное трио олицетворяло незыблемый триумвират российской олигархии, а против олигархата не попрешь. Никакая девица в оспах ему не страшна. А вот в качестве частного собственника Саакян заметно проигрывал, видимо, стеснялся своих кулацких замашек. Он еще не освоился с новой для себя ролью предпринимателя средней руки. Пришлось мне выскакивать из коробочки, чтобы не загубить на корню малое предприятие. Мало сказать – малое. Малюсенькое. Я появилась перед девушкой неожиданно, как шустрый попрыгунчик, открыла рот и выпустила длинное «а-а-а», совсем как тюремный полковник Баландин. Из моего «а-а-а» получился длинный паровозный гудок. Я даже побледнела. Это Саакян потом уже мне рассказал. Девица едва не потеряла сознание. Она ничего не поняла, лишь схватила из Гошиных рук все бумаги, пакеты и макеты, инструкции и циркуляры и взмахнула рукой, что явно означало: все свободны. На выход! Финиш. Кино сломалось. Механик пьяный валяется в дровах. Саакян схватил меня за плечи и потащил в коридор. За столом, прислонившись к стене, стоит бледная, как полотно, рыхлообразная девушка-инспектор, долговязый юрист с разметавшимися во все стороны волосами транспортирует на выход эффектную девушку, упирающуюся изо всех сил. А я упиралась из-за того, что уж очень хотелось объяснить публике, что у меня случился приступ заикания. И мое «а-а-а» ровным счетом ничего не означает. Это не протест. Не демонстрация. Даже не крик души. И не бунт, боже упаси. Это – болезнь. Заразная и прилипчивая. Но она проходит. Со временем. Все должны переболеть заиканием, как корью. Но Саакян уже выволок меня в коридор. За дверью раздался глухой стук, наверное, девица все-таки рухнула на пол. Тучное древо свалил обморок. Жаль девушку. Она приняла все же пакет на регистрацию вместе с его макетом. Впереди нас ждали миллионы, «Мерседесы», «Лексусы», Канары, Лас-Вегас, Монте-Карло и рулетка. Карты веером взлетали и опадали, как осенние листья, самолеты улетали за кучевые и перистые облака, морские лайнеры бороздили прозрачные океаны. А на улице нас уже поджидал холодный ветер, дикий и разнузданный разбойник, который закрутил вокруг поземку из канцерогенной пыли, швырнул в глаза две огромные пригоршни песку, и лишь тогда мы опомнились. Весной в Питере зябко и несносно. Хочется улететь за облака. Но в заоблачных высях не прожить в одиночку. Там требуется напарник. Как в любом деле. Я вдруг подумала о Бобылеве, но тут же перекинула мысли на другую волну. Гоша нечаянно превратился в моего наперсника по бизнесу.

– Гош, ты как? Все в порядке? – спросила я, стыдливо отводя слезящиеся глаза. Песок закрутился под самые глазные яблоки.

– Ты, Инесса, даешь стране угля, перепугала меня до смерти. Я подумал, что… – И Гоша замолчал.

– Что ты подумал, юрист-стрекулист? – Я ущипнула его, точнее, ухватила скользкий кусок куртки, но юридический бок ускользнул из моих хищных пальцев.

– Подумал, что ты собираешься перевернуть стол этой матрешки. У тебя такое лицо было… Инесса, ты чудная девушка, удивительная, но иногда ты такие финты выкидываешь, мне даже страшно становится… – Гоша озадаченно почесал затылок. Ветер неожиданно стих, видимо, где-то спрятался за ближайшим углом, поджидая легкомысленную жертву. Солнце слегка припекло правую щеку, левая, наоборот, замерзла.

– Гош, я заикаюсь. А ты не знал? Недавно меня научил этому ремеслу один очень грамотный специалист. Настоящий полковник. Надо растянуть паузу, сделать вид, что не можешь выговорить ни одного слова. Прием такой, психологический. Сначала я тоже боялась, а потом присмотрелась, поняла, в чем дело, и решила взять на вооружение. Здорово сбивает с толку. Публика просто ошалевает. Все хотят сказать за тебя нужные слова, готовы оказать помощь немедленно. Из народа просто прет скоординированная группа из бригады «Скорой помощи» и отряда МЧС в одной упряжке. И люди делают все, что нужно тебе. Понял, юрист ты наш незадачливый?

Саакян угрюмо кивнул. Ему не нравились мои нравоучения, ведь он помнил и любил прежнюю Инессу, наивную и глупую. Гоша явно растерялся. Он не знал, как вести себя с незнакомкой.

– В «Пиццерию»? – спросил Саакян. Мы подошли к стоянке. Я гневно поморщилась. Значит, Гоша видит наше предприятие в прежнем цвете. Он так и не удосужился поменять линзы. Саакян уверен, что после переговоров мы всякий раз будем заезжать в пивнушку и вести долгие разговоры о спасении человеческих душ за кружкой пива. От этих разговоров рехнуться можно. От пивного раздолья мы брюхо нарастим, огромное, одно на двоих.

– Нет, Гош, в «Пиццерию» мы не пойдем. Мы никогда туда не пойдем. Даже не надейся. Хочешь заниматься настоящим делом? Тогда, будь любезен, забудь старые привычки, иначе я выхожу из игры, – сказала я, не замечая пронзительной резкости слов.

Я повернулась и пошла против толпы. Толпа сбивала меня с ног, задевала со всех сторон, мне казалось, что у меня на теле многочисленные синяки и ушибы, но я шла против течения, продираясь через скользкие валуны и переплывая опасные пороги. Я почти тонула в людском водовороте. И мне казалось, что я победила, выплыла на поверхность, толпа слизью расплывалась где-то внизу, а я царила наверху, на волне, на самом ее гребне.

Гоша – настоящий друг. Позвонив мне самым первым из бывших коллег, он нарушил устойчивое забвение, с его появлением все наладилось. Телефон работал, как прежде, звонил, как обычно, не редко и не часто, в каком-то усредненном режиме. Мне звонили мама, Саакян, пускавший две-три слезы сквозь лукавый хохоток, Егорова, пребывавшая на седьмом небе от семейного счастья. Жизнь затянула жирком старые раны. Острота ушла, боль осталась. То ли под сердцем, то ли на сердце, не давая покоя ни днем ни ночью. Я заглушала ноющую боль суетой и хлопотами. Много времени уходило на беготню по инстанциям. Нужно было найти бухгалтера, встать на учет в бесчисленных организациях – налоговых, пенсионных, физкультурных, социальных, дорожных, правоохранительных и хрен знает каких еще фондах. Через две недели мы с Гошей похудели, почернели, осунулись, зато глаза горели хищным огнем. Гоша забыл о «Пиццерии». Я ночью с трудом добиралась до кровати. Цезарь обиделся на меня, он срочно подружился с мамой. Она приезжала днем, кормила его, готовила ужин для меня, при этом старалась не попадаться мне на глаза. Тоже обиделась – мало внимания уделяю матери. Однажды я налетела на нее, когда мама уже закрывала дверь.

– Ой, мам, зайди на минутку! – Я втолкнула мать обратно, исполняя дочерний долг. Портрет современной дочери можно повесить на стену. В назидание потомкам, дескать, смотрите и любуйтесь, перед вами идеальные отношения отцов и детей в двадцать первом веке.

Мама еще долго изводила меня немым укором. А я молчала, не зная, как и чем утешить расстроенную родительницу. Кот забился на шкаф и зыркал оттуда злыми глазками, ожидая, когда семейные страсти улягутся. Наконец все улеглось, а кот сразу заорал, будто призывал на помощь все силы МЧС. Пришлось доставать его со шкафа посредством швабры.

– Мама, не сердись на меня, не изводись. У меня все в порядке. Я решила заняться бизнесом. И я люблю одного человека. У него нет имени. Он просто – Бобылев! Я люблю его, понимаешь?

Я прилегла на диванчик, прижалась к матери, пристроив голову на ее колени. Тепло и уютно, в компании недоставало только Саакяна. Мы теперь партнеры. Одна кровь и плоть.

– Понимаю, Инесса, твои годы уходят, тебе замуж выходить надо, – всхлипнула мама.

– Почему ты гонишь меня замуж? – с упреком сказала я.

– Ты – гордячка, Инесса, а мужчины не любят, когда над ними верх берут. Ни один мужчина не будет терпеть рядом с собой сильную женщину. Чего ты добиваешься, хочешь одна остаться? Я внуков хочу понянчить, – послышались подозрительные всхлипывания, сейчас разразится гроза.

– Мам, заканчивай спектакль. Мне не до твоих внуков сейчас. Мы с Саакяном свое дело начинаем, – с нажимом произнесла я. Мои слова с экономическим уклоном попали в мишень. В маминых глазах забрезжил хищнический огонек. Очередная жертва капитализма.

– Какой бизнес? – воскликнула мама. – Давай, рассказывай!

– Сглазить боюсь, тьфу-тьфу-тьфу. – Я поплевала через левое плечо, а кот нарочито утерся лапкой, дескать, нечего плеваться куда попало.

– А что вы продавать будете? Книги? – мама преобразилась. Она мгновенно забыла о слезах.

– Мы не только продавать собираемся, мы сначала создавать будем, – вытянув кверху палец, торжественно провозгласила я.

– Что-что-что создавать ты будешь, Инесса? – мама страстно желала добиться от меня немедленного ответа.

– Мы будем создавать живую воду, мам, – сказала я и устыдилась. Прозвучало как-то совсем уж нелепо. Живая вода. Смешно и банально.

– Как здорово! – с восхищением выдохнула мама. – Живая вода. Звучит! Это ты придумала, Инесса?

– Я, а что? – хмыкнула я. Маме нравится. Значит – попала в цель.

– Красиво звучит, люди с удовольствием купят вашу воду. А она – целебная? – не унималась мама.

– Разумеется, живая вода очень целебная. Она полезна для желудочно-кишечного тракта, для сердца, сосудов и еще чего-то там, – я немного покраснела. Все-таки трудно рекламировать свой товар перед родной матерью.

– Тогда у вас дело пойдет. Непременно пойдет. Вы разбогатеете. И ты наконец купишь машину. Скоро дача начнется, – мама ловко ввернула свой коронный козырь, сделав вид, что о даче сказала совершенно случайно, вырвалось у нее, ведь слово – не попугай.

– Я не о богатстве думаю, мама, мне дело нужно освоить, – сказала я и испугалась. Я говорила и представляла, как втыкаю шпоры в бока неповоротливой жизни, натягиваю поводья и во весь рост выпрямляюсь на облучке. Н-но, поехали, залетные! Инесса Веткина пошла на обгон. Позади остаются незадачливые седоки Бобылев и Слащев, Норкин, Голубенко и Аблашидзе. Целая вереница посредственностей. Мама смертельно побледнела, она испугалась – видимо, тоже представила родную дочь в роли ямщика.

– Не гони лошадей, Инесса, судьбу не обманешь. Надо прожить свою, женскую жизнь. Нечего залезать в мужские забавы. Ты – женщина, а не конюх, доченька, – устало проговорила мама.

Как только мы начинаем обсуждать мое будущее, мама сразу же стареет, прямо на глазах превращаясь в типичную старуху. Секрет двух поколений. И я доигрываю роль, слезаю с лошади, сматываю кнут, отвинчиваю шпоры, отпускаю коня на волю, пропуская мимо себя вереницу ездоков. И вновь превращаюсь в милую и добрую Инессу. И к маме мгновенно возвращается молодость. Она улыбается, на щеках появляются две милые кокетливые ямочки. Мы обнимаемся, нежничаем, котенок, глядя на нас, громко орет, требуя к своей особе хоть малую долю внимания.

– Дай вам бог, чтобы все получилось, – мама истово перекрестилась. Как в ней все уживается – и вера в бога, и устойчивые коммунистические убеждения. Одно другому не мешает, лишь бы ей было хорошо.

– Ты когда перевод закончишь? Я привезла деньги за первую часть, – мама выкладывает конверт на стол.

Побольше бы этих конвертов! И попухлее.

– Скоро, мам, скоро закончу, деньги нужны как воздух. – Я схватила конверт и заглянула в него. Двести долларов, мой первый гонорар, не густо.

– Так я поехала? – спросила мама и слегка замялась, видимо, ей не хотелось уезжать. Семейная идиллия в больших количествах вредна для женского организма.

– Хочешь – оставайся, места хватит, я рано ухожу, – не стала я разрешать мамины сомнения. Выбирать всегда нелегко. И беспокойная мама спешно засобиралась в дальнюю дорогу. Кот ходил следом за ней, мама в прихожую – он туда же, она в кухню – и он за ней.

– Хочешь бросить меня? – спросила я. – Уезжай. Мне предатели не нужны.

И Цезарь бойко затрусил к двери, предал все-таки, наверное, на него весна действует. Сладкая парочка благополучно удалилась восвояси. Я осталась одна на пару с тощим конвертом и незавершенным переводом. Уткнувшись в словари, едва расслышала телефонный звонок.

– Инесса, срочно собирайся и беги к поезду, – заорал Саакян, как зарезанный, но еще живой и в сознании.

– Зачем, Гош? Выползать ночью из квартиры не рекомендуют психологи и милиционеры, – заявила я, не скрывая удовольствия. – С какого рожна мне мчаться на вокзал? Мне и дома хорошо.

Я не сказала Гоше, что у меня срочный перевод. Все-таки Саакян – мой начальник, а боссы органически не переносят, когда сотрудники зарабатывают деньги на стороне. Это уже проверено на личном опыте. Гоше явно понравилась роль вождя всех времен и народов. Кроме меня, ведь у него нет никаких подчиненных. С женой не повезло, Гоша – вечный подкаблучник. Вот и пытается взять реванш.

– Бросай ты свой перевод, надо передать двести баксов в Москву! – завопил благим матом Саакян.

Все-таки он узнал про перевод, может, я сама проболталась? Или кот настучал, подлый прихвостень.

– А где я возьму двести баксов? – спросила я невинным тоном. – У меня нет таких денег. Посмотри на часы. Уже половина двенадцатого. Все поезда уже в Москве.

– Не все, – настойчиво гнул свою линию Гоша, он и не думал обижаться на меня. Почему он никогда не швырнет трубку? Юрист – не тот фрукт. Его голыми руками не возьмешь. Будет настаивать на своем до победного конца.

– Гош, ты успокойся. И объясни мне, в чем дело. Какой поезд, кому я должна двести зеленых и за что?

Я уже пожалела, что отпустила котенка к матери. Сейчас бы он прислушивался к разговору, царапал трубку, пытаясь понять, откуда доносятся странные звуки. «Странный звук» желчно булькнул, шепотом выматерился, а вслух сказал:

– Подойдешь к памятнику, тебя будет ждать Альберт, он едет в Москву. Я договорился с ним, чтобы он отдал наши документы самому министру прямо в руки. Поняла? Двести баксов отдашь ему. Мы должны оплатить стоимость проезда и услуги курьера.

– Понятно, а почему так дешево стоит заветная подпись? – спросила я, нащупывая тощенький конверт. Саакяну добираться до Московского вокзала ровно два с половиной часа. У меня уйдет всего пять минут. С одной стороны – удобно. Поезда во все концы земного шара всегда под рукой. С другой стороны – весьма накладно. Весь гонорар уйдет на оплату курьерских услуг.

– Альберт – мой старинный знакомый. Он с меня не дерет три шкуры благодаря нашим хорошим отношениям. С других берет куда больше. Инесса, времени в обрез, поторопись, пожалуйста… – Гоша добавил последнее слово для придания личному статусу как можно больше содержания.

– Почему за пересылку документов твой знакомый берет деньги? Ведь мы еще не знаем, подпишут ли нам разрешение. Почему мы должны платить заранее, не зная результата?

Меня чрезвычайно волновал этот меркантильный вопрос. Во-первых, Гоша ни за что в жизни не возвратит мне двести баксов, а я их заработала честным трудом. Долгими ночами дисциплинированно корпела над скучным текстом. И вдруг должна переправить мои кровные деньги в незнакомый карман по воле суматошного командира.

– Инесса, ты что, с сеновала упала? Не знаешь обстановки? – завопил Гоша. – У людей нет черного нала, его сожрала инфляция. Теперь за звонок, пересылку, отправку, решение любого вопроса мы будем платить деньги. Все кругом платят. Если документы везет знакомый, тогда мы платим по минимуму, если просим малознакомого, тогда по… – Саакян почти захлебнулся, зашелся от гнева. Я воспользовалась паузой.

– Максимуму, – передразнила я Саакяна. – Гош, это я делаю в первый и последний раз. А вдруг он не передаст документы, выбросит их в урну или просто бросит в почтовый ящик? А, горе-юрист, что ты на это скажешь?

– Глупая ты, Инесса, скучно мне с тобой, – у Саакяна вдруг прорезался тонкий и резкий голос, но Гоша быстро справился с запинкой. В его тоне появилась легкая ирония, еле уловимый сарказм. Все вожди обожают ернический тон.

– И мне скучно, – призналась я, – баксы на дороге не валяются.

– Зачем Альберту нас обманывать? Он обязательно передаст документы прямо в руки помощника министра. Если он обманет, тогда в следующий раз ему не доверят серьезное дело и он останется без заработка, понятно тебе, курица ты мокрохвостая?

Саакян замолчал, тиская телефонную трубку. Я слышала эти нервные звуки. Вообще-то Гоша прав, но с ним все равно скучно. С правыми всегда тоскливо. Они все знают. Если мы вверим наши документы той рыхлой девице из центра, она отправит их в министерство обычной почтой. И мы получим ответ через три месяца. Это в самом идеальном варианте. А так как идеальный вариант нам уже не светит после моего приступа заикания, тогда нашу «Кальпурнию» допустят к участию в общей экономике через полгода. Я тяжело вздохнула. Ждать полгода мне не хотелось. Корпеть над чужими переводами целых шесть месяцев, да уж, пожалуй, лучше поступиться личными принципами. Задушив внутреннюю жабу, я клацнула рычагом. Пусть Гоша захлебывается в беззвучной ярости. Я быстро натянула джинсы, свитер, накинула куртку и выскочила за дверь. На лестничной площадке курил какой-то незнакомец, по-домашнему устроившись на подоконнике. Я проскочила мимо него, как торпеда. На Невском проспекте было непривычно тихо и безлюдно. Редкие машины мчались по своим ночным делам. Вокзал встретил меня яркими огнями, он жил обособленно от города. У него были свои огни, свои дела, свои люди. Вырванные из привычного ритма пассажиры мучились от дорожной безысходности. Вместе с ними мучились милиционеры и продавцы, уборщики и носильщики, и много всякого другого народа изнывало от необходимости перемогаться во времени. У самодержавного памятника громоздились люди и чемоданы, кто на ком – непонятно. Я подошла к мужчине, стоявшему особняком от всеобщей суеты. Он спокойно взирал на ночной муравейник, будто никуда не спешил, просто зашел на вокзал отдохнуть от трудного рабочего дня. Я подошла к нему.

– Вы – Альберт? – спросила я.

Конверт сжигал пальцы, от него несло трудовым потом. Деньги бывают разные, иногда они пахнут. А эти деньги были частью моего организма. Но дело дороже всяких денег. За деятельность нужно платить. И я смирилась. Я поверила в успех предприятия. За светлое будущее стоило пострадать.

– Да, а вы – Инесса? – приподнял уголки губ Альберт. Он тоже бизнесмен, предприниматель. Альберт зарабатывает большие деньги. Он перевозит чужие письма министру, ночует в поездах, питается вокзальными пирожками. Но вид у него министерский. Объемное пальто из дорогой ткани, отлично сшитые брюки, безупречный воротник стильной рубашки, на гладко выбритом лице ни единой морщинки – отличный курьер, дорогостоящий. Мои двести баксов перекочевали в карман курьерского пальто. Почему-то мои деньги слишком часто перекочевывают в чужие карманы. Надо поставить туда заглушку, вбить клапан, намертво. Альберт протянул руку. Я крепко сжала его ладонь – холодная кожа, как мертвая. Мне стало страшно от чужой безжизненности.

– А результат будет? – спросила я, выдергивая руку из холодных тисков. – Когда мы узнаем?

– Результат будет, ждите. Я вам позвоню.

Альберт ушел к московскому поезду, небрежно помахивая кейсом. Толпа плавно обтекала его, как большое препятствие на пути, будто в муравьиную кучу случайно заполз огромный черный паук, по ошибке в общую свалку попал, нечаянно утратив жизненные ориентиры. Я медленно побрела по Невскому, не шарахаясь от прохожих, не останавливая проезжающие такси. Нечаянная прогулка перед сном полезна для организма. Я вдруг подумала, что еще недавно дрожала над собственным самоусовершенствованием. Рассматривала его на уровне жизни и смерти. Тряслась над фигурой, бережно относилась к оздоровлению, диетическому питанию, спорту, косметологическим процедурам, придавая всему этому огромное значение. Торопилась на тренировки, клевала еду, как птичка, изнывала на массажах. Все куда-то ушло, кануло в прошлое, мой жгучий интерес к модному течению безвозвратно угас. Мое тело должно служить мне, а не я ему, отбывая очередную трудовую повинность. Вообще-то тело и душа должны существовать в едином режиме, верно служить, подставляя плечо друг другу в трудную минуту. Так и мы с Гошей должны находиться в едином мирном пространстве, чтобы защитить наше дело от многочисленных напастей. Мы не имеем права ссориться, упрекать один другого. Надо заставить себя мгновенно адаптироваться к неожиданным ситуациям, вроде сегодняшней. Ведь мы с Гошей не предполагали, что простое дело регистрации потребует от нас моральной выносливости и материальных вливаний. Раньше мне бы и в голову не пришло брать деньги за то, что я с оказией отвезу чьи-то документы в министерство. И с меня не брали. И я не брала. Была взаимовыручка. Услуга считалась чем-то хорошим, вроде аванса на будущее. Времена изменились, новый мир требовал навести свежий глянец на застарелые принципы.

Я пришла домой, сбросила одежду и еще долго мучила словари, судорожно перелистывая страницу за страницей в поисках нужного слова. В половине четвертого я уснула в окружении исчирканных листов, растрепанных блокнотов, книг и словарей. Мне снился все тот же сон. Я догоняла поезд, взлетающий ввысь. Я бежала по рельсам, подсчитывая стук колес, с болью в сердце наблюдая, как начало поезда уже взлетает ввысь. И когда у меня иссякли силы, когда я почувствовала, что падаю прямо под колеса, я ухватилась за скользкий поручень. И от ощущения победы у меня едва не разорвалось сердце. Оно бешено колотилось от безудержного восторга. И я проснулась. Прижала руку к груди. Сердце выскакивало. Оно билось на поверхности тела, подпрыгивая, будто гуттаперчевый мячик.

Регистрационная суета отнимала много сил и времени. Мы с Гошей носились по городу, пытаясь объять необъятное. Дела разделили пополам, поровну, чтобы не обидно было. Составили список, пронумеровали необходимые поездки и согласования, затем по телефону долго обсуждали, что нужно вычеркнуть. Иногда надолго застревали, так как вычеркивания требовали дополнительных усилий. Тогда мы эти усилия объединяли. Гоша так и называл наши совместные мероприятия – сокрушительный фейерверк.

– Надо сокрушить чиновный мир пламенным фейерверком, – нудно и монотонно бубнил в мое ухо юридический Гошин голос.

Я лениво перелистывала словарь. И без того тощий конверт опустел. Надо было срочно пополнять материальные запасы. Первый перевод благополучно уехал за кордон осваивать необозримые книжные плантации. Мама тут же притаранила следующую книгу. Амбициозная писательница оказалась чрезмерно плодовитой. И мне немного перепадет от ее энергии.

– Гош, будет тебе, чего его сокрушать, этот чиновный мир, пусть люди живут. Им тоже жить надо, у них дети, жены, внуки, старики-родители, любовницы, машины, дачи, все это хозяйство требует больших материальных затрат, не трогай ты их, – монотонно, в тон Гоше, барабанила я.

– Инесса, в «Планете» произошли знаменательные пертурбации, – изрек Саакян. Он решил использовать апробированный прием, то есть воздействовать на меня прошлогодними эмоциями.

– Что там стряслось? – я покосилась на блокнот. Кажется, сегодняшнюю норму не выполню, придется отложить перевод, все равно Гоша не даст спокойно поработать. – Какие пертурбации, да еще и знаменательные?

– Слащев отошел от дел. Парень в доле остался, но от руководства отстранился, всей фирмой заправляют теперь Норкин и Бобылев. Как ты лично ко всему этому относишься? – с изрядной долей ехидства полюбопытствовал Саакян.

– Никак, Гоша, я никак не отношусь к проблемам Слащева и «Планеты», и проблемы со мной не соотносятся, – сказала я и с трудом оторвала взгляд от словаря. Сегодня не усну, но норму выполню, деньги позарез нужны.

– Инесса, не может быть, ты же всегда нервно относилась к служебным дрязгам, – рассмеялся Гоша.

– Гош, отстань, пусть грызутся, как пауки в банке. Лучше ответь мне, твой Альберт уже вернулся из Москвы, что происходит с нашими документами?

– Вопрос решается. Ответ будет через неделю. Альберт сказал, что вопрос решится положительно. Нам завизируют разрешение, – радостно вещал Гоша, ему было чему радоваться, ведь у него появился веский повод для безделья. Жена со скалкой ему не страшна. Все ждут Альберта. Я жду – он ждет – мы ждем. Объемное пальто без устали курсирует между Питером и Москвой, оно живет в поезде.

– Гош, пришли мне модему на вычитку, я посмотрю, – мне надоело изображать из себя вежливую девушку.

Пора и честь знать, все правила приличия исчерпаны, Гоша может трепаться сутками напролет. А у меня книжные дела, словари, блокноты и заметки, мне баксы нужно заработать. Мы общаемся с Гошей по телефону и на переговорах. Мы сожительствуем в виртуальном мире, почти живем в нем. И не только живем, но и работаем. Гоша превосходно делает верстки, присылает мне на вычитку, я вношу правку, и вся эта ботва немедленно отправляется в типографию. Мы готовим рекламную акцию. Новое предприятие должно предстать перед горожанами в первозданной новизне и свежести.

– Вредная ты, Инесса, – не преминул нахамить мне Гоша и отключился. Я воззрилась на онемевшую трубку. Возразить нечего, главное, некому. И я вновь принялась за перевод. Едва я вывела первое слово, давшееся мне с великим трудом, зазвонил телефон. Наверное, мама. Я мысленно чертыхнулась.

– Да, – недовольно буркнула я, пытаясь отвадить маму от частых звонков.

– Инесса, – сказала трубка и угасла, кто-то зажал мембрану рукой, но это была не мама. С чего бы это матери зажимать трубки руками.

– Д-да, – сказала я в пустоту.

– Инесса, ты совсем забыла про меня? – из трубки вдруг возникла Блинова, она разговаривала каким-то уж совсем трубным и плачущим голосом. Голос трещал по швам, рыдал и содрогался, что означало: его хозяйка впала в возмущение. Соединение двух несоединимых компонентов жутко возбуждало. Я даже про словари забыла, двинула их ногой, они повалились на пол, как дрова. Я не знала, как отреагировать на вопрос, по этой причине промолчала. А зря. Из трубки такое понеслось. И что я – эгоистка. И забыла про своих друзей. И что я – Фома, не помнящая родства. Кажется, это кто-то другой родства не помнил. А Фома был просто неверующим человеком. Блинова, по обыкновению, перепутала людей и события и, спутав их в клубок нелепицы, свалила его на мои хрупкие плечи.

– Кать, опомнись, кого я забыла? Почему я должна звонить? Меня уволили, и никто даже ни слова не сказал в мою защиту, все промолчали. Я же не обиделась. Ушла молча, без скандала. Ты что там опять придумала? Не вешай на меня липовые обвинения, – я все же успела вбить клин в торопливую и стремительную речь Блиновой.

– Я в больнице, Инесса, в сто двадцать второй медсанчасти лежу, – вмиг пригорюнилась Блинова.

– А у меня насморк, я простужена, – в ответ прогугнила я, а мысленно хихикнула. Наш ответ Чемберлену. Вслух это прозвучало примерно так: «У быдя даз-зборг, я б-браз-здужена». Простудилась я давно, две недели назад, когда вместе с Гошей ходила к инспектору на прием. Мы выскочили на улицу, распаренные и разгоряченные, будто не из Центра регистрации вышли, а из горячей сауны. И на нас набросился северный ветер, он выдул из наших с Гошей мозгов мечты о сладкой жизни, забросал наши глаза песком, а меня лично наградил простудой. С тех пор я разговариваю с легким прононсом.

– Инесса, а к тебе кто-нибудь приезжает? – спросила проигравшаяся в пух и прах Блинова. Моя простуда раздавила Катькины обиды.

– Ну, это, да, приезжает, – нерешительно сказала я, не поняв, что имела Блинова в виду. С какой целью и кто приезжает? Мама каждый день бывает. Гоша – мой ежедневный партнер, почти что муж. Кого бы хотелось видеть Кате в моем доме? Странный вопрос.

– Тебя навещает кто-нибудь? – надавила подруга на больную мозоль. Вот она о чем. Катю интересует, кто просиживает у моей постели дни и ночи, ухаживая за тяжело больной женщиной. Вопрос измучил Блинову, кажется, моя бедная подруга умирает в сто двадцать второй медсанчасти от смертельного любопытства.

– Кать, я ношусь с утра до вечера по городу, куска хлеба во рту не бывает за день, о чем ты говоришь? Хочешь, чтобы я приехала? Так и скажи. Я приеду. Все брошу, но до тебя доползу. Когда нужно быть?

Что-то такое в моем голосе напугало ее, она тяжело вздохнула.

– Если тебе некогда – не приезжай ко мне, Инесса. – И трубка заплакала. Я повертела куском пластмассы, ожидая, когда из мелких дырочек потечет соленая жидкость. Блинова мучается от извечной проблемы одиноких женщин. Когда все нормально, красота в руках, здоровье в ногах, ум в волосах – женское одиночество не вызывает у окружающих чувства неполноценности. Но вдруг случается несчастье, женщина волею судьбы оказывается в больнице – и тут начинается невообразимое. В российских больницах даже здоровый человек, попавший туда на один день, случайно, запросто может заболеть и даже умереть от ощущения бессмысленности. Если же в эти очаги сохранения здоровья попадает одинокая женщина, медицина старается изо всех сил, чтобы тотчас же загнать ее на тот свет. Для выживания требуются близкие люди – многочисленные чада и домочадцы. Они веселой гурьбой прутся в больницы, чтобы прокормить занемогшего родственника. Одинокая женщина, наблюдая за пестрым табором семейного счастья, медленно, но верно сходит с ума, тает прямо на глазах. Болезнь не убывает, а, наоборот, крепчает. И тогда телефонные мембраны плачут живыми и солеными слезами. Я представила Блинову в больничной палате, голодную и злую, всеми покинутую, в окружении крепеньких старушек, питающихся домашними котлетами и салатами из баночек, скляночек и мензурочек. И в моей душе взыграло сочувствие.

– Кать, я завтра к тебе приеду. Потерпи немного, не вешайся, хорошо? – безропотно предложила я. Трубка судорожно всхлипнула, но плакать перестала. Упреки закончились, дружба восторжествовала.

Я заново обложилась словарями. Пыхтя, взгромоздила один на другой, нацепила очки, вооружилась ручкой, с опаской косясь на телефон. Кто следующий? Но больше никто не позвонил. Наверное, ждали, когда окажутся на больничной койке. Я выполнила суточную норму – перевела пять страниц текста и уснула в окружении книг и бумаг.

Альберт периодически звонил, аккуратно и деловито сообщал новости из министерских краев. Края кишмя кишели различными конкурентами, словно вся Россия бросилась разливать и продавать живительную влагу. Воды было много, целебной и не очень, минеральной, питьевой, соленой и похмельной, из-за обилия желающих припасть к источнику наше дело затягивалось, оно тянулось медленно, как черепаха, изматывая силы и нервы. Но мы с Гошей не унывали. Саакян занимался разливочным цехом, что-то там оборудовал, а я распространяла в Интернете информацию. Уже появились первые покупатели. Я классифицировала запросы и повсюду рассылала надежды. Наконец Альберт привез хорошие новости, через два дня министр собирается лично посетить родной Питер. Он родился в нашем городе, вырос, выучился – короче, высоко взлетел. Саакян расцвел, как лопух на радиоактивной помойке. А я помчалась к Блиновой в больницу. Хорошая новость повлияла на меня благотворно, развив до невероятных размеров чувство милосердия, глубоко захороненное в моей душе. С многочисленными пересадками я с трудом добралась до проспекта Культуры. Несчастная культура забралась далеко, спрятавшись подальше от нахального центра. Будто с глаз долой. Блинова встретила меня крепкими и солеными слезами. Типа огуречный рассол. Она высморкалась в полотенце и страдальчески прижала руки к груди. Я гордо выставила два больших пакета, достала салфетки, одноразовые полотенца, апельсины, пакеты с соком, бутерброды и в довершение банкета вытащила стеклянную банку с вожделенной отварной картошкой, посыпанной мелко нарезанным укропчиком. Картошку приготовила мама. Укроп купила я. Свершилось, наша взяла, Блинова выпрямилась, оглядывая соседок-старушек. Те стыдливо отвернулись. Заветная банка стояла на тумбочке, сверкающая и аппетитная, указывающая сторонним наблюдателям, что у одиночки Блиновой тоже имеются в загашнике заботливые посетители.

– Инесса, а ты знаешь, что у нас в фирме творится? – спросила Катя, с жадностью набрасываясь на миндальное печенье. Я покупала его в «Метрополе». Сама бы ела, да фигура не позволяет. Подруга может за один присест съесть целый килограмм.

– Не знаю… – Я равнодушно отвернулась, невозможно смотреть, как Катя грызет круглые ароматные лепешечки. Жадно, вкусно, как кролик. – И знать не хочу. А что там творится?

Спросила, чтобы поддержать светскую беседу. О чем любят поговорить девушки, женщины, бабушки? Да все о том же – где и что продается, кто и что сказал, кто и с кем переспал. Одна тема, из века в век. Ничего не меняется. Да и что в этом вопросе постыдного? Имею право знать, что происходит в «Планете». Я там работала, в ней прошли лучшие годы моей жизни, в этом бизнес-центре осталась моя любовь. Об оставленной любви пока что не стоит задумываться. Время еще не пришло.

– Инесса, с Бобылевым что-то такое творится, никто не может понять что, – зашамкала Блинова. А я тихо злилась; если бы Катя не находилась в больнице, я бы бессердечно вырвала пакет из ее рук. Выдала бы ей два печенья, остальное спрятала как можно дальше. Но Катя больна, и я до сих пор не знаю, какой у нее диагноз. И я раздавила раздражение, как гусеницу.

– А что с ним происходит? – Я оглядела палату. Чистенькая комната, четыре кровати, металлические пружины, тумбочки, умывальник, швабра в углу, утка под кроватью. Три опрятные старушки с любопытством поглядывают в нашу сторону. Зря я на них из шланга желчью поливала. Хорошие бабульки, симпатичные, у всех приятные лица. Блинова настроена против них, рыдала по телефону горючими слезами, будто в палате находятся три гориллы, а по ночам рядом с ней храпят целых три кровожадных аллигатора.

– Он изменился, словно состарился, сгорбился, поседел, перестал беспокоиться о делах, стал равнодушным ко всему. Никто его не узнает. Норкин изо всех сил старается, чтобы конкуренты не догадались, что Бобылев изменился. Но уже невозможно скрывать от посторонних. Недавно отменили утренние совещания. Иногда он не появляется в компании по два-три дня. Как ты думаешь, Инесса, он тоже заболел? – Блинова говорила, с жадностью поедая печенье. Я осторожно выдернула пакет из цепких рук и подошла к соседней кровати.

– Угощайтесь, это миндальное, очень вкусное и свежее. – Я достала несколько штук и положила на блюдце, стоявшее на соседней тумбочке. Блинова чуть не умерла от ужаса и жадности.

– Спасибо-спасибо. Я очень люблю миндальное печенье! – Старушка-аллигатор приняла угощение, преодолев внутреннее сопротивление. В больнице все кажется вкусным. Угощение запоминается на всю жизнь. Никто не может удержаться от соблазна.

– Инесса, ты меня не слушае-ешь, – заныла Блинова, но я-то знала, что ее основательно задушила жаба, печенья стало жалко.

– Слушаю, внимательно слушаю, – я подошла к Кате, но пакет положила на тумбочку. Пусть Блинова немного отдохнет, наберется сил, а когда я уйду, Катя может заново набрасываться на пакет, как голодный удав на кролика.

– Так вот я говорю, что Бобылев заболел, – сказала Катя, опасливо поглядывая на печенье и на меня, одной рукой она поглаживала бумажный бок вожделенного пакета.

– Кать, он не заболел, он просто устал. Устал от жизни.

Мне не хотелось объяснять, и так все ясно, у человека есть определенное количество жизненных сил. Если он расходует их неравномерно, раньше положенного срока, все силы иссякают. Это не болезнь, и это не физическая усталость. Человек здоров, но его ничто не радует, не волнует, не беспокоит. Он погружен в себя, у него апатия. Не заблестит глаз, не встрепенется ресница, не дрогнет мускул. Утраченная энергия уже не возвратится к человеку. Он может на все махнуть рукой, уехать на отдых, ни о чем не думать и ничего не делать, загорать, купаться или лечиться в санатории, но прежние силы никогда не наполнят его организм. Какие-то появятся, но это будет уже другая энергия, искусственная, не органическая.

– Как это «устал от жизни»? – спросила Блинова.

– Все ему надоело, вся эта бессмыслица, – я решительно взмахнула рукой. Но почему меня вдруг прошило иглой, где-то там внутри, в области сердца? Неужели рана до сих пор кровоточит? А я-то пребывала в уверенности, что на сердце даже мелкой царапины не осталось. – Кать, хочешь картошечки? Поешь, а, – я открутила крышку и поднесла банку к носу подруги, – чувствуешь, какой аромат? Я сама приготовила. Поешь.

Мне хотелось, чтобы хоть кто-то в этом мире был счастлив, хоть на одну секунду. Пусть ест. Зато в это короткое мгновение она будет счастлива. И не важно, что домашнюю картошечку приготовила моя мама, а вовсе не я. Это уже мелочи жизни.

– Инесса, а ты не грустишь о прошлом? Ты не жалеешь, что все так вышло? – спросила Блинова, набивая рот картошкой. Это после миндального-то печенья. А я даже не отвернулась. Немного потупилась, улыбнулась. Присутствие аппетита означает скорое выздоровление. Грустить можно. Жалеть нельзя. Нельзя жалеть жизнь. Пусть жизнь пожалеет меня. Хотя бы самую малость.

– Кать, я ни о чем никогда не жалею. Я так устроена. Грустить – грущу. Но никогда не жалею о прошлом. И ты не жалей, Блинова, ни себя, ни прошлое. Тогда сразу выздоровеешь. Я, пожалуй, пойду, а? – Не дожидаясь ответа, я легко вскочила и, бодро отсалютовав подруге на прощание, направилась к выходу. У двери я вспомнила, что так и не поинтересовалась, а какой, собственно говоря, у Блиновой диагноз, чем она больна. Ладно, пусть выздоравливает как можно быстрее. Наверное, у нее тоже закончилась жизненная энергия. Блинова самостоятельно пришла в больницу, сдалась докторам добровольно, чтобы набраться новых сил. Свежих, хотя и искусственных. Ей виднее.

Внизу меня поджидал Саакян. Он стоял на автомобильной стоянке, простоволосый, длинный, нескладный и все равно бесконечно родной и милый. Почему-то в эту минуту мне хотелось обнять весь мир, всех пожалеть, придать жизненных сил. Мне казалось, что капелька добра, исходящая от меня к другим людям, каким-то образом попадает к Бобылеву, вживляется в его сердце, и тогда тонко вздрагивает омертвевшая ресница, слабо мерцает живым огнем тусклый хрусталик. Вялость уходит, сердце оживает, жизнь продолжается. И я прижалась к Саакяну.

– Гош, порадуй меня, скажи, что министр наконец-то подписал наши документы, – я вдохнула вконец прокуренный запах саакяновского тела. Гоша весело рассмеялся.

– Дык, подписал, ды-ык, радую вот тебя. – И он схватил меня на руки и закружил в воздухе. Безоблачное счастье кружилось вместе с нами. Как снег. Как яблоневые лепестки. Начало пути, на реке туман, лодка еще на берегу. Страшно уходить в далекий рейс в дождь и слякоть, без четких ориентиров. И вдруг на небе неожиданно засияло солнце. Мы радовались удаче.

– Гоша, отпусти, немедленно отпусти, уронишь же! – Наверху было страшно, внизу пустота, наверху счастье. Страшно разбиться от счастья. Наверное, это самая страшная смерть, когда разбиваешься в сладкий миг привалившей наконец-то удачи.

– Гоша, я тебе не верю!

Я крикнула нарочно, чтобы он поставил меня на место. Но Гоша смертельно обиделся. Он опустил меня на землю и сердито пробурчал что-то сквозь зубы.

– Гош, я же пошутила, не обижайся, ну, не совсем удачная шутка, успокойся, мир, а? – Я доверчиво протянула ему руку. Но Гоша сунул обе руки в карманы пальто, зябко поежился и помрачнел. Я подтянула митенки, аккуратно поправляя каждый пальчик, сделав вид, что ничего не заметила.

– Поехали, что ли? – сказал он, ни к кому не обращаясь.

– Поехали, Гоша, – ответила я, будто ничего не произошло.

Мужчины – какие-то странные особи. Могут непредсказуемо обидеться, когда вообще грех на кого-либо дуться. Но Саакян надулся, как мышь на крупу.

– Гош, разгадай загадку, – я решила немного разрядить обстановку.

Сейчас начну сыпать анекдотами и афоризмами, разбрасывая вокруг бурное веселье, как конфетти, всем чертям тошно станет, не то что Саакяну.

– Лето. В офисе четверо. Из них работает только один. Кто это? – Я здорово веселилась. Меня радовало абсолютно все на свете – надувшийся Гоша, осчастливленная Блинова, уставший от жизни Бобылев. Точнее, меня радовал просто Бобылев. И меня печалило, что он смертельно устал. Но я прогоняла печаль. Пусть уляжется. Надо потихоньку привыкнуть к печали.

– Гош, так кто работает в офисе? – мне хотелось чем-то расшевелить Гошу. Но он угрюмо молчал. И я тоже замолчала. Пусть отойдет. Отмякнет.

– Чайник, – наконец сказал Саакян.

– Не чайник, а кондиционер, Гоша, – я рассмеялась.

Ведь все сложилось удачно. Можно спокойно работать. На себя. Не на фирму. Теперь мы с Гошей – сами себе фирма и хозяева жизни. Собственники своего дела.

– Я тут анекдот недавно слышала, прикольный, – болтала я без умолку. – В Таиланде группа российских туристов выходит после гулянки на балкон отеля, ошарашенно осматривают опустошенную цунами окрестность и удивленно восклицают: «Ну, мы вчера и погудели!» Смешно, Гоша?

– Не смешно, Инесса, угомонись ты, – буркнул Гоша. И я притихла. В конце концов, нельзя смешивать жанры. Один хочет болтать глупости, у второго вдруг пропало настроение. Надо считаться.

Мы доехали до Невского проспекта, Гоша вышел из машины, куда-то испарился. Я занялась физиономической гимнастикой, поднимала и опускала брови по японской системе. Вредную привычку можно перевести в косметическую процедуру. Такие тренировки полезны для глаз. Вскоре Саакян вернулся. Сел за руль, немного помолчал, затем сказал, опять ни к кому не обращаясь, будто меня не было в машине:

– Я, пожалуй, домой поеду.

– Гоша, а я? Ты меня не подбросишь до дома? – полезная физиономическая процедура застряла на середине. Брови остались вытянутыми на пять сантиметров выше положенной нормы.

– Такси возьми, – в сердцах буркнул Гоша и открыл дверцу. Для этого он перегнулся через меня.

– Хорошо, возьму, – согласилась, – ты, когда успокоишься, позвони. И запомни, Гоша, я не хотела тебя обидеть. А на обиженных воду возят.

Я вышла из машины и пошла по Невскому проспекту, вклиниваясь в поток прохожих. Не знаю, почему мне нравится идти против общего течения. И, наверное, никогда уже не узнаю. Но я шла сквозь поток человеческих тел, пронзая его своим телом, пытаясь понять, что находится внутри каждого человека. Почему люди не могут понять друг друга, что им мешает насладиться общим успехом? И что ждет меня в будущем? Не все человечество, а меня конкретно, и, кажется, последний вопрос волновал меня больше всего. Я никогда не смогу разобраться в первых двух вопросах, даже тогда, когда стану такой же большой и взрослой, как моя мама. Наверное, никто и никогда не сможет понять секреты человеческого устройства. Может, это и к лучшему, мы не должны разбирать душу человека на части, все же не часовой механизм. Это и есть великая тайна жизни. А вот мое будущее меня здорово беспокоило. В будущем меня ждал Сергей Бобылев. Он страдал, не скрываясь от людей. Сергей не прятал свое горе под подушку. Страдал по-мужски, не таясь, не боясь людского осуждения. И мне нравилась его мужественность. Я любила его таким, мужественным и открытым. Смелым и волевым. Я вздымала высоко брови, пытаясь навязать свое желание Бобылеву, я хотела, чтобы он почувствовал мои мысли, узнал, о чем я думаю. Расстояние – не помеха влюбленным. Я знала, что он слышит меня. И я знала, что он ждет меня.

На лестничной площадке никого не было. Никто меня не ждал. Я вздохнула. Мысли на расстоянии может читать только маг и чародей. Зря старалась. Только народ на Невском распугала. Я открыла дверь и вошла в квартиру. И в прихожей я остро почувствовала одиночество. Женщина не имеет права быть одинокой. Это противоестественно. Женщина обязана ухаживать за мужчиной, холить его и лелеять. И она не должна входить в пустую квартиру. Я вдруг разрыдалась, сползая по стене, и, усевшись на полу, долго и смачно плакала, слизывая слезы языком. В кухне звонил телефон. Он долго сотрясался от звона, наверное, мне названивал образумившийся Саакян. Жена научила его уму-разуму. Она у него большая умница. Умеет поставить Гошину голову на место, как горшок. Женские природные инстинкты она реализовала по прямому назначению, в отличие от меня. А потом мне надоело плакать. Совсем как Блинова стала, честное слово. Я облизала пересохшие губы, смоченные горючими слезами одиночества, и сбросила куртку. В зеркало смотреть не стала. Вдруг там что-нибудь не то покажется. Вместо красивой девушки на меня посмотрит незнакомая зареванная тетка. Без Цезаря мне скучно. Он действовал на меня как успокоительные таблетки. Кот ни за что не позволил бы мне сидеть на полу и рыдать без остановки. Надо забрать его из ссылки. Ему, наверное, уже надоело в гостях. Дома все-таки лучше. Я долго стояла под душем, смывая с себя слезы и горечь. Жаль, что мысли невозможно передать по воздуху. Бобылев не знает, как мне плохо и одиноко. Он не слышит мои призывы. Не чувствует моего отчаяния. Я давно все поняла. Во всем разобралась. И мне хотелось, чтобы Бобылев узнал об этом. Сергей устал зарабатывать деньги. Внутренний моторчик сломался. Немного заклинило механизм. В моей голове что-то зазвенело. Наверное, от недостатка слезной жидкости. Всю выплакала. Пустое тело звенит, как струна. Звон усилился. Пожалуй, это что-то другое звенит, а не моя пустая душа. Я приглушила воду. Звонил телефон. Противный Саакян. Хочет испортить настроение. А у меня перевод. Осталось чуть больше половины. Я медленно выбралась из ванны, замоталась полотенцем. Подошла к телефону.

– Ну? – сказала я.

В конце концов, у меня достаточно веских причин, чтобы тоже обидеться на Гошу. Но я же не злюсь на него. Делаю вид, что все у нас хорошо и ровно. Мы равноправные партнеры, почти подельники. Трубка молча дышала, как одушевленный предмет. Пластмассовые вещи могут издавать звуки, могут сопеть и кашлять, ругаться и молчать. Кто придумал говорящий материал, какой великий химик? Посмотреть бы на него.

– Ну? – повторила я с явной угрозой, дескать, еще секунда, и брошу трубку. И вдруг трубка заговорила нормальным человеческим голосом. Как в сказке. Но это был не Саакян. И не мама. И даже не Блинова. Это был Сам Бобылев.

Сначала я не поверила. Я вспомнила, что мне приснилось предыдущей ночью. Мне снился Сергей. Спокойный и сильный. Во сне он не страдал олигархизмом. Он вообще ничем не страдал. Бобылев любил меня во сне. А утром я забыла свой сон. И как ни напрягала память, так ничего и не вспомнила. Психолог советовал мне запоминать сны, дескать, это занятие дисциплинирует и тренирует мозг. Беспамятные извилины прислали мне забытый сон в телефонную трубку. Я слушала, а трубка говорила, совсем как в том забытом сне.

– Инесса, я не могу без тебя, я умру от любви к тебе… – Какие старые слова, обычные, простые, если их услышишь днем, в конторе или офисе, запросто можно умереть от смеха. Животик надорвать от обыденных фраз с легким налетом пошлости. Но если их произносит волшебная трубка поздним вечером, после затяжной женской истерики и горючих слез, напоминающих соляную кислоту, простые слова звучат иначе. Они ложатся на сердце, как заклинание. Говори, Бобылев, говори. Только не молчи. Я могу слушать тебя вечно, стоя в прихожей, с босыми ногами, обмотанная мокрым полотенцем, слизывая капли воды и слез с запекшихся губ.

– Инесса, ты слышишь меня? – спросил Бобылев. Я молчала. Я больше не могла выговорить ни одного мало-мальски внятного слова. Я разучилась говорить.

– Д-да, слышу, – едва шевеля неповоротливым языком, прошептала я. – Я все слышу. И ты меня слышишь. Мы вместе. До самой смерти.

Да. Свершилось. Сергей меня слышит. Я убедилась в этом. Он слышит меня на расстоянии. Мои призывы, мольбы, стоны и признания донеслись до него. Беспроводная связь налажена.

– Я стою под дверью. Может, откроешь мне? – запросто сказал Бобылев. Дескать, зашел на огонек. Шел мимо и зашел. А я чуть не грохнулась в обморок. Бобылев признавался в любви, стоя рядом со мной, рукой можно потрогать, а я думала, что он находится за тридевять земель. Борис Захарыч, наверное, с диктофоном мучается, устал пленки менять. Уже на палец километры наматывает. Я заметалась, не зная, что делать. Я голая, в полотенце, зареванная, опухшая, волосы стянуты в мокрый узел. Пока я приведу себя в порядок, Бобылев состарится. Станет седым как лунь. Что делать? Делать-то что, скажите, добрые люди! Я металась по квартире с прижатой к уху трубкой, а Бобылев ждал. Дышал рядом со мной. Жил. Волновался. Стоял за дверью. А я не верила. И одновременно верила. И не знала, что делать. Организм сработал за меня. Рука протянулась к защелке и повернула. Жест на уровне подсознания. Я метнулась в ванную вместе с телефонной трубкой, ощущая присутствие Бобылева. Он тоже не хотел разрывать связь. Я судорожно пыталась втиснуть тело в какую-нибудь упаковку. Руки застревали в одежде, трубка мешала, но в ней был Сергей. Я боялась потерять его. Я не переживу, если он исчезнет. Я сразу умру.

– Инесса, ты не волнуйся, – сказал Сергей, входя в ванную. Он говорил по телефону. Со мной. Я его видела. Чувствовала родной запах. Ощущала его силу. А голос слышала в телефонной трубке и наяву.

– Я не волнуюсь, нет, волнуюсь, – ответила я в трубку.

И мы обнялись. Одежда больше не понадобилась. Упаковка сорвана. Если долго стоять вдвоем, тесно прижавшись друг к другу, кажется, что жизнь остановилась. Больше ничего не будет. И никого не будет. На земле осталось только два человека. Всего лишь двое – мужчина и женщина. Мир замер. Земной шар споткнулся. Застрял на месте. Природа восторжествовала. Мужчина и женщина больше не воюют, не доказывают друг другу каждый свою правоту, не борются, не устраивают проверки. Не ругаются и не скандалят. Акт вселенского понимания между двумя людьми, бессловесного понимания, чувственного, почти родственного. Ради этого бог сотворил мир. Земной шар завис, раздумывая, стоит ли продолжать свой стремительный бег. Свершилось. Цель достигнута. Земной мир может уже закончить свое существование.

– Ты замерзла? – спросил Бобылев, закутывая меня во влажное полотенце. Нарушил затянувшееся молчание. А глобус покатился дальше. Ось крутится. Земля вертится. Жизнь налаживается.

– Ничуть, – я храбро повела плечами. – Ничуть не замерзла. Да и в холоде ничто не портится.

– Как в погребе, – засмеялся Бобылев. – Куда ты меня пригласишь?

Началось. Акт вселенского понимания, похоже, завершился. Куда его пригласить? Он же домой пришел? Домой! Зачем спрашивает. И так все ясно. Располагайся, как хочешь, где хочешь, ты у себя дома, Сергей.

– Ты дома, располагайся, где тебе удобно. В спальне у меня кавардак, я перевожу книгу, вот полюбуйся, что здесь творится… – Я расшвыривала словари и блокноты по углам, пытаясь придать подобие уюта в комнате, слегка подпорченного интеллектуальным заработком.

– Пойдем на диван, – он увлек меня за собой, видимо, боялся остаться наедине с одинокой девушкой в спальне. Все-таки это спальня, а не гостиная. Он все же решил освоить свободное пространство на диване. Мне места не осталось. И я была вынуждена заняться хозяйством. Нельзя же бесконечно обниматься. Вообще-то мне не хотелось отлипать от него. Я могла бы вечно висеть на нем. Сергей наблюдал, как я вожусь с бокалами, тарелками, салфетками. Ему быстро надоело смотреть, он притянул меня за руку и сказал, покусывая губы: Инесса, брось все это. Ничего не нужно. Почему ты ушла? Скажи мне, не мучай меня.

– Куда ушла? – спросила я, недоумевая, куда я могла уйти. Ушел Бобылев, а не Веткина, насколько я помню. А сейчас он пришел. Судьба у него такая – ушел Бобылев, пришел Бобылев. И снова ушел… От всех ушел. Как Колобок.

– Почему ты уволилась с работы? Мне сказали, что ты не захотела работать именно со мной, это так? Инесса, я многого не понимаю в этой жизни. И не хочу понимать. Но я не могу простить тебе, что ты ушла из «Планеты». Я расцениваю твой уход как предательство. Ты предала меня.

Он говорил, а я мысленно добавила: «Да. Предала. Дважды предала, и я знаю, что тебе донесли, конкретно Слащев донес, дескать, Веткина расплевалась во все стороны и ушла, даже не захотела объясниться. Но это все такая глупость по сравнению с нашими страданиями». Я молча смотрела на Сергея, думая, что все можно объяснить. И мнимое предательство, и чужие доносы. Но на это уйдет слишком много времени. А у нас так мало быстротечных драгоценных минут. Я не буду обсуждать хитросплетения интриг и заговоров. Не хочу клясться в собственной непогрешимости. Я могу совершать ошибки, как все обычные люди. Но ничего этого не сказала, вслух произнесла другие слова:

– Бобылев, замолчи. Ничего не говори. Я не хочу обсуждать прошлые поступки. Мне без тебя очень плохо. И тебе без меня плохо. Давай просто помолчим вдвоем. Потом мы все расставим на свои места. Сегодня я ни о чем не стану говорить. Ничего не хочу обсуждать. Я буду молчать. И ты молчи. Ты будешь ужинать?

– Нет! – крикнул он в страхе. Не знаю, что его больше напугало: перспектива поужинать со мной – либо он не мог допустить саму мысль о чем-то материальном. Сергей явно витал в духовных сферах, он же находился выше всего материального. В эту минуту тарелка с жареной рыбой могла показаться ему чем-то вроде крысиного яда.

И мы ушли из кухни. Мы куда-то пришли, оба не знали куда. Это была не спальня. Не комната. И не стандартная квартира. Это был другой мир. Другая планета. Другое измерение. В нем не было стен и потолков, обоев и мебели, телевизоров и телефонов. В этом пространстве мы остались одни. Как на необитаемом острове. Как на далекой звезде. Мы ничего не видели и ничего не слышали. Мы касались друг друга нежными прикосновениями, будто боялись, что тот, другой исчезнет, превратится в бесплотный туман, в космический пар, в дымку, газ. Страх потерять самого близкого человека, почти самого себя, заставлял нас бережно трогать друг друга, едва прикасаясь, чтобы удостовериться, нет, еще не исчез, он рядом со мной. Он будет со мной всегда, вечно, пока я буду жить, будет в моей памяти, в моем мозге. Он переселится в мое тело, рассыплется мелкими осколками, застрянет в каждой клеточке, и я больше не буду бояться, что навсегда его потеряю. Наверное, так думал и Сергей. Он тоже поселил меня в свое тело, и я рассыпалась на мелкие кусочки, плотно осваивая новое местожительство.

– Ты боялась меня? – спросил Бобылев.

– Я боялась, просто умирала от страха при одной мысли, как все это произойдет, – я нарисовала в воздухе непонятную фигуру.

– И как все ЭТО произошло? – Он улыбнулся. Сергей лежал, закинув руки за голову. Он ничего не боялся. Бобылев управлял миром. Он знал, что справится с ЭТИМ легко и достойно.

– Как на Марсе. Будто это все произошло на другой планете. На далекой звезде. Там нет ничего. Там нет никого – ни единого существа. Только мы с тобой. Ты и я, – я нарисовала замысловатую фигуру на его животе.

– Я хочу поговорить с тобой, Инесса, серьезно поговорить, – сказал Бобылев, водя моей рукой по своему животу.

– О чем, Сергей? – я в первый раз назвала его по имени. Простое, красивое, добротное имя. Мне оно всегда нравилось. Я могла петь это удивительное имя. Как небесную песню. Сергей Бобылев, русский парень, благородный и добрый. Простой и понятный. Любимый и милый. Бесценный.

– Понимаешь, я решил, что мне нужно изменить собственную жизнь. В обычной жизни есть много радостей, которые проходят мимо меня. Простых, человеческих радостей. Я их не вижу. Я живу в иллюзорном мире. Я устал зарабатывать деньги… – Он не жаловался на судьбу. Бобылев советовался со мной. Раскрывал передо мной душу. Он хотел жить, как все люди. Просто и незатейливо. От звонка до звонка на работе. Дома – горячий ужин. Колясочки и пеленки. Тапочки и диван. Телевизор и удобная жена под боком. Бобылев решил окунуться в обывательский омут. Он уверен, что там легко и спокойно. Великий реформатор задумал переселение на другую планету. Этот чужой омут был для него интересен своей непознанностью.

– Сергей, все не так просто. Тебя тянет в мещанский омут? А это не омут. Это – болото. Ты не сможешь жить в нем, тебе станет скучно ровно через три дня. Три часа. Три минуты. Но обратной дороги уже не будет. Ты можешь идти только в гору. Как только конкуренты поймут, что ты сломался, они сожрут тебя с потрохами. Тебе нельзя останавливаться. Даже на один миг нельзя. Ты себе не простишь, и тебе не простят, – сказала я, рисуя на его груди картины в стиле Сальвадора Дали.

– А сейчас? Я тебе не нравлюсь сейчас? Таким вот слабым, – спросил Бобылев.

– Сейчас не считается. Мы с тобой были на другой планете. Там не было конкурентов и завистников. Там не было твоего сада. Мы были вдвоем. Ты и я. Больше никого. Это была маленькая звездная прогулка. Ты не изменил себе потому, что на далекой звезде не было твоей «Планеты».

– А как же дальше? – спросил Сергей.

– Дальше? – повторила я за ним. – Дальше ты ни на секунду не отступишь от своей цели. От своего любимого дела. Не откажешься от него. Ты обречен, Сергей. Ты со своим делом связан навеки. Пока оно существует, ты привязан к нему. Ты можешь закончиться вместе с ним. Твое дело живет, пока есть ты. Ты – прежний, не малодушный. Забудь про всю эту фигню с простыми радостями, тапками и колясками. Они не для тебя. Ты не можешь жить, как все. И ты никогда не мог жить, как все. С самого начала. Так что успокойся. И живи дальше, как жил. Как тебе было предначертано изначально.

Мне не хотелось отпускать его. Но я не могла поступить иначе. Бобылев никогда не простит мне, если я не отпущу его. Никогда не упрекнет. Но и не простит. Мы не можем быть вместе. И мы всегда будем вместе. Вечно, ведь у нас одна душа на двоих. Мы поселились в каждой клеточке один у другого, рассыпались на миллиарды крохотных существ. Теперь у нас есть далекая звезда без названия. Наша безымянная планета. Это наше жилье. Шалаш. Дворец. Остров. Норка. И там нам было хорошо вдвоем. И будет хорошо всегда.

– Но я могу заниматься другими делами! – вскричал Бобылев.

– Какими? Например… – спросила я, рисуя на нем далекую планету. Наверное, она туманная и бесцветная, вся в пыли и глубоких кратерах.

– Я хорошо играю в теннис, отлично знаю английский, я превосходный инженер, в конце концов, – он смотрел на меня, будто просил остановить его, не отпускать обратно, в надоевшую и опостылевшую жизнь.

– Баловство все это, Бобылев, а инженер из тебя никудышный, ты сам это знаешь, в теннис ты можешь играть хоть каждый день, оттягивайся на здоровье, а английский язык обязан знать любой человек, имеющий высшее образование. От своей жизни нельзя убегать. Она обязательно тебя настигнет. И накажет. Надо тянуть лямку. Тащить крест. Самый удобный крест – это наш, личный крест. От него никуда не убежишь. Все другие кресты будут давить на наши мозоли. Сергей, пора приниматься за работу. Слухи о твоем отношении к «Планете» расползлись по всему Питеру. Мне неприятно слышать, когда говорят, что ты отдалился от дел, на все начхал. Всех послал, всех уволил! – Я больше не смотрела на него.

Я боялась увидеть его глаза. Страшно, в них боль и обида. Смотреть нельзя. Не выдержу. Не отпущу. И тогда наступит конец. Крах. Туманная звезда ринется вниз. Она превратится в метеорит. Рухнет на землю. Проломит земную твердь. Уйдет глубоко под землю. Полость заполнится водой. Метеорит заплесневеет. Так заканчивают звезды, если их предают. Я поставила жирную точку. Нарисовала картину и расписалась. Конец. Бобылев убрал мою руку. Прикоснулся губами ко лбу. Встал. Оделся. Я закрыла глаза. Не хочу встречаться с ним взглядом. Он прочитает, что у меня творится внутри. Там хаос и сумятица, слезы и одиночество. Наступила тишина. Мертвая и пустая. Не забренчала защелка. Не громыхнула дверь. Но я знала, что Бобылев ушел.

Меня сморило. Я уснула. И мне приснился сон. Красивый и романтический. Ко мне вдруг пришел Бобылев. Мы с ним улетели на далекую звезду. Там цвели сады и расхаживали диковинные птицы, кажется, это были фламинго. А потом Бобылев ушел. Тихо и незаметно. Я плавно спланировала на землю. Прямо в свою кровать. Мне все приснилось. Так мне показалось. Я запомнила дивный сон; мелкие детали, слова и даже фантастические картины, те самые, что я рисовала на груди и животе Сергея. Я помню рисунки. Я помню его прикосновения. Кожа вздрагивает от воспоминаний. Но я абсолютно не помню выражения его глаз. Что там было? Печаль и тоска? Любовь и неизбывная мольба? Не знаю. Я знаю лишь одно – сны надо запоминать. Совершенно правильно рекомендуют психологи.

Вереница тоскливых дней напоминала фарандолу. День за днем, взявшись за руки, бесконечной и длинной цепочкой, парным тактом протянулся апрель. Я жила в череде суетливых дней, принимала участие, крепко держала чьи-то руки, изо всех сил цеплялась за жизнь. Но все мои мысли были в другом месте. Они где-то плавали, растекаясь на поверхности туманной звезды. У звезды не было имени. Она находилась в другом измерении. Но на ней был Бобылев. И я. Мы растворились в безымянной звезде, окутали ее по периметру, превратившись в газообразное вещество. И в этом заключалось наше счастье. У нас не было жизни на земле. Нам суждено жить иначе, чем остальным земным людям. У нас другое предназначение. А Гоша ничего не подозревал. Получив наконец разрешение от министра, мы бросились на заработки, так кидаются на разработку золотоносной жилы авантюристы и искатели приключений. Гоша занимался производством, а я сбытом и спросом, разумеется, в виртуальном варианте. Мне присылали запросы, я отсылала их Саакяну, он где-то отгружал товар, грузил бочки с водой, переливал их в бутылки и пакеты, рассылая по адресам. Мы даже не встречались, только перезванивались, переписывались, переругивались. Последнее обстоятельство больше всего изводило меня. Казалось, чего бы проще, взрослые люди запросто могут обойтись без элементарного хипежа, так нет же, обязательно нужно качать права, доказывая другому собственное превосходство.

– Гош, ты не ори, а, – однажды не выдержала я. – Не ори. А то я повернусь и уйду.

– Куда? – спросил Саакян. – Куда ты уйдешь? Тебе некуда уходить.

– Ой-ой-ой, давай обойдемся без достоевщины. Уйти всегда можно. На сторону. Лучше левую. Куда глаза глядят можно уйти. На край света – тоже. На Луну – очень хорошее место. Улететь на звезду… – Я остановила себя.

Звезда – это святое. Это – мое личное. Нельзя трогать руками. И поминать всуе.

– Уйду, точно уйду от тебя, Гоша, ты мне не нравишься в последнее время. Зазнался, нос задрал, чего ты, а? Нам нужно крепко держаться за руки, чтобы никто не разорвал сцепку. Как там розлив? – спросила я без перехода.

Высказала горечь, нужно сделать остановку. Нельзя сильно гнать лошадей. Можно до погибели загнать. Гоша и так весь в пене и мыле. У меня типично женская логика. Не хочу ссориться с партнером. Делаю переходы, ставлю ударения, применяю метафоры. А Гоша не понял моего благородного порыва. Он вдруг сорвался с тормозов и наговорил мне гадостей, дескать, он пашет, как вол, как буйвол, а я сижу за компьютером и погоняю его кнутом. У него уже есть один кнут. В руках у жены. И еще один бич он не перенесет. Моральное состояние Саакяна вызвало во мне подозрение: либо Гоша нашел себе другого партнера, либо окончательно слетел с вешалки. Такое часто случается с «новыми русскими». Не успеют зарегистрировать предприятие и тут же слетают с оси.

– Угомонись, Гоша, все нормально, надо заново пересмотреть наши функциональные обязанности. Если ты считаешь, что я слишком мало делаю, значит, надо добавить мне нагрузку. Я тебе, Гоша, не капризная барышня. Я тоже могу разливать по стаканам живительную влагу.

Я развеселилась. Представила, как сижу на камешке и лью воду на жернова российского капитализма. Вода течет мимо пальцев, струится, журчит, стремясь убежать на волю. А я удерживаю, ограничиваю, измеряю, останавливаю. Бутилирую. Пакетирую. Природа планеты в моих руках.

– Посмотрим, – буркнул Саакян. Хмурый и неврастеничный от природы, обычно Гоша умеет держать себя в руках, но в последнее время совсем распустился. Мы повесили трубки одновременно. Каждый остался при своем мнении. Никто никого не переубедил. Только разнервничались, разозлились, и ради чего мотали нервы друг другу, никто толком не объяснит. Кажется, я научилась понимать мужчин. Всех, какие имеются на белом свете. Могу объяснить тонкий изгиб души любого индивида мужского пола. Но иногда ничего не понимаю. Кто бы мне объяснил, с чего это Гоша взъелся на меня? Раньше я бы непременно побежала советоваться с мамой. А сейчас сама могу давать консультации по разным психологическим коллизиям. Мама уже не может вскрывать суровые реалии изменившегося мира. Мамин скальпель притупился. Взгляды безнадежно устаревают. Принципы ветшают. Во всем требуется обновление. Даже во взглядах.

И тогда я решила посетить источник. Поехала к Саакяну на производство. Решила съездить в разливочный цех, чтобы одним глазком взглянуть на стеклянную тару, бочки, печати, накладные, на ящики и другую лабуду. Всем этим Саакян занимался в одиночку. Типа – мужское дело. Саакян все-таки восточный мужчина. Где-то глубоко в корнях у него этот самый Восток сидит. Производство должно быть в мужских руках, а женское дело организовать и оформить, повернуть флюгер в нужную сторону. Настал час, когда флюгер остановился, замерев в недоумении. Не понимает, куда нужно двигаться. Ветер свободно обдувает его, а он торчит, как запаянный, совсем помертвел. Надо подтолкнуть, расшевелить, поймать порыв ветра. И тогда все наладится.

Я добралась до какого-то дома, долго справлялась у прохожих, выясняя, туда ли приехала. Выяснилось, что туда, направление выбрано верно, компас не обманул. Старинный дом с облупившимися стенами. На первом этаже на шатких петлях повисла железная дверь, ржавая, изъеденная временем. Я робко толкнула кусок металлолома. Дверь не сдвинулась с петель. Тогда я осторожно пролезла в щель, прошла через пустую комнату, увешанную толстыми трубами вдоль и поперек, наконец очутилась в странном помещении. Замызганная раковина с проржавевшим краном, фляги, ведра, ящики, грязные бутылки, сваленные в кучу. Какой-то щуплый мотопарень в каскетке козырьком назад наливал в пустую бутылку воду из-под крана. В бутылке торчала огромная воронка.

– А вы кто? – спросила я.

Я все еще надеялась, что ошиблась, забрела в этот подвал случайно, перепутала адрес, дом, номер, улицу, город. Страну, в конце концов.

– А ты кто? – Мотопарень с непомерным удивлением уставился на меня, дескать, шляются тут всякие, мешают трудовому процессу.

– Я Инесса Веткина, а где Георгий Михайлович?

Мотопарень промолчал. И я возликовала. Козырек не знает, кто такой Саакян, видимо, впервые слышит уникальное имя. Я ошиблась, перепутала. Пойду искать настоящий адрес. И найду настоящий цех по розливу волшебной воды. Источник с моими надеждами.

– Гоша сейчас подойдет. Он груз отправляет, машину ждет, – сказал наконец мотопарень и потерял ко мне всяческий интерес. Он налил в бутылку воды, обтер ее грязным полотенцем, поставил в ящик. Бутылка гневно громыхнула. Мотопарень помазал кисточкой какую-то бумажку и пришлепнул к бутылке. Бумажка перекосилась, не желая прилипать к мокрому стеклу. У меня тоже подкосились ноги. В прямом и переносном смысле. В голове зашумело. Сердце заколотилось. По всему городу плакаты расклеены. Кто придумывал глубокомысленные тексты? Кто сочинял рекламу? Какая дуреха?

Металлическая дверь забренчала, загудела, загремела, и в подвал вкатился долговязый Саакян. Гоша олицетворял производственный процесс. И я больно прикусила губу. Я знаю Саакяна тысячу лет. Гоша не мог создать другой цех. У него не хватило бы мозгового масла в голове, чтобы придумать что-нибудь стоящее. Он мог построить только такой цех. И никакой иной. Настоящий цех может построить другой человек, только не Гоша. Ему не дано созидать. Саакян низкопробный партнер. Инесса Веткина ринулась в объятия недееспособного подельника. Бизнес можно закрывать. Прямо сейчас. И если я этого не сделаю, непотребный разливочный цех закопает в землю инспектор районной СЭС ровно через неделю. И осиновый кол вобьет. В назидание потомкам.

– Что ты тут делаешь? – гневно уставился на меня восточный мужчина Гоша Саакян. Невинный взгляд, честные глаза. Все, как всегда. Гоша при исполнении. Саакяна может исправить только могила.

– Гоша, а что это такое? – спросила я, обводя рукой круг. Не удержалась, не устояла. Съязвила, называется. Опять-таки на свою голову.

– А что ты хотела увидеть? Современную лабораторию? Рабочих в белоснежных халатах? Очистители последнего образца? Кондиционеры и конвейеры? Деньги иначе не заработать. Тебе деньги не нужны, – зло бросил Саакян, – ты духовной пищей питаешься. А у меня семья, ребенок больной. У меня не было другого выхода.

– Но ты же других детей заразишь. Какой-нибудь холерой. Чумой. Сибирской язвой, в конце концов. Покупатели поверили нам. Они же пьют эту проклятую воду, считая ее целебной, Гоша! Ты – враг, преступник. Никто не имеет права манипулировать чужим здоровьем. Тем более ты, Гоша. Ведь ты знаешь, что такое – больной ребенок, – я выставила вперед руку. Саакян прошел мимо и убрал мою руку, как нечто, мешающее проходу.

– Не «что такое», а кто такой. Он человек – мой ребенок, Инесса, и ради его спасения я пойду на все. Надо будет взорвать город – взорву. Планету – взорву планету! – крикнул он.

Саакяна будто подменили. Вместо отличного парня, доброго сослуживца и верного собутыльника передо мной стоял террорист, отчаянный, фанатичный смертник. С гранатой в руках. Бомбометатель Гоша. Парень в каскетке с равнодушным видом подставил очередную бутылку под кран. Вода журчала, струилась, переливалась. Из пустого в порожнее. Я остановила себя. Заглушила двигатель, спустила бензин, выпустила пар. Все равно я не смогу переубедить фанатика. Фундаменталист Саакян не отступится от своего убеждения. Будет настаивать. У каждого своя правда.

– Прощай, Гоша, ты был мне хорошим другом, – сказала я и пошла к выходу. Впереди ждала неуправляемая дверь. Сзади торчал Гоша и мотопарень с бутылками. Я застряла где-то посередине. Никак не могу усесться сразу на двух стульях. Хочу заработать деньги, чтобы обеспечить себе и кошке достойное существование. И слышу упреки, дескать, ты выше материальных благ. Где же истина? Только гениальный человек может совместить заработки и чистую душу. Я – не гений. Я – обычная девушка. Хочу жить, как все, но у меня ничего не получается. Мне нужно зарабатывать деньги, чтобы прокормить себя, родственников и кота. Но я не могу пичкать доверчивый народ грязной водой, выдавая ее за целебный напиток.

С серединной душой, переполненной компромиссами, я пролезла сквозь ржавую щель, испачкав при этом куртку, и оказалась, наконец, на свободе. Всей грудью вдохнула свежий воздух. Изгнала из сознания темные пятна образов Саакяна и парня с козырьком. И неожиданно закручинилась. Опять – без работы. Опять – без заработка. Одна. Бобылев далеко. Он при своем деле. А у меня нет дела. Только переводы и тексты. Халтура. Сплошная халтура. Надо немного отдохнуть, чтобы набраться свежих впечатлений. Можно выпить вина. Потанцевать. Покружиться в разгульном вихре. Хочу на тусовку. И вновь я призадумалась. А ведь меня давно не приглашали на дамские сборища. На «крыше» пляшут и поют, весь Питер без устали оттягивается на тусовках, но без меня. Наверное, из списков вычеркнули. Забыли, как я выгляжу. Пешком почти через весь город я поплелась домой, в пустую квартиру, где даже кошкин дух выветрился. Надо забрать животное у матери. Нечего ему ошиваться где попало. Хозяйка грустит в одиночестве, а кот на воле гуляет.

Тривиум – перекресток трех дорог. Вечное сопровождение молодости. Куда пойти? Налево пойдешь – язву заработаешь. Направо пойдешь – головная боль обеспечена. Прямо пойдешь – триста тридцать три раза пожалеешь о том, что пошла прямо, а не свернула налево. Сомнения вконец измочалили мою душу. Я перебирала город, как горох, пересыпая его сквозь пальцы район за районом, учреждение за учреждением, уголок за уголком. Везде было уютно, комфортно, сытно, но без меня. Лишние предметы никому не нужны, меня нигде не ждали. Мое появление в любом качестве вызвало бы отторжение со стороны спаянного персонала. Коллективная ненависть чуждого организма окончательно загубила бы мои рациональные порывы. Мое законное место в «Планете». В ней я начинала. Там реализовалась и утвердилась. Стала личностью. Именно меня не хватает в гигантских жерновах колоссальной корпорации. Вынули один винтик, и мощный двигатель заклинило. Но я не могла прийти в «Планету», пока – не могла. Нужно провести работу над собственными заблуждениями; что-то исправить, помарки заклеить, ненужное вычеркнуть. Свое место в жизни необходимо осознать, выстрадать его. И заработать. Ведь зарабатывают не только деньги, кроме них, есть еще имя и положение. А все вместе создает человеческую жизнь. Имя и положение действуют на массовое сознание, несмотря на то что человек продолжает существовать в своем индивидуальном мирке. Так случилось с Бобылевым, он остался внутри себя просто мужчиной, а его дела превратились в энергетический маховик, влияющий на людей. Этот маховик работает и служит обществу. И теперь Бобылев обязан соответствовать ему. Маховик сразу остановится. Огромная масса народу останется с кукишем и фигой без масла. И тогда Бобылеву не поздоровится. Я вздохнула. Неужели я должна выстроить нечто подобное? Если уже известно, во что превращаются цветущие сказочные сады, зачем мне ввязываться в процесс заранее обреченного строительства? Я лежала со словарем в руках. Словарь тяжело прильнул к моей груди, почти как мужчина. Приятное объятие, вполне интеллектуальное времяпровождение. Перевод застрял посредине, все слова иссякли, а выражения высохли. Мои мысли незаметно перекочевали в другую область. Вновь начались виртуальные поиски работы. Я понимала, что нужно подыскать что-то срочное, не требующее умственных затрат, что-то вроде бездумного исполнения чужой воли – отнеси, принеси, подай, позвони. Мальчик на побегушках, девочка по вызову. Офис-менеджер, что ли? Это с моей-то квалификацией! Не выйдет, холодно. Если позвонит мама, брошу трубку. Телефон зазвонил. Я взялась за трубку брезгливо, двумя пальчиками.

– Инесса, ты дома? – зазвенел мне в ухо сладкий голосочек Егоровой. Маринка сразу поняла, что я прячусь от людей, даже голос не подаю.

– Дома, дома, привет, – протянула я недовольно.

– Ты чего там куксишься? Пойдешь на тусовку?

Я чуть не свалилась с кровати. Вместо меня свалился словарь. Он съехал с моей груди и с грохотом брякнулся на пол, уткнувшись боком между тумбочкой и кроватью. Листы разъехались, слова посыпались, как пуговицы из коробочки. Я успела выхватить одно – «трюизм». Пошлость, избитое выражение. Современная жизнь невольно заставляет нас жить в непрерывной избитости. Мы ходим на тусовки, шляемся по Невскому, проходим фейс-контроль, смотрим экшен, переносим внутренний драйв автомобильных пробок. Сплошной трюизм. Я достала словарь, бережно закрыла книгу, выправив страницы, и поставила временного кормильца на полку. Я приготовилась внимать Егоровой, а ей нужно отдаться всем организмом.

– Какая тусовка? И где? – спросила я.

В последнее время мои астральные возможности приняли мистическое значение: о чем подумаю, все вмиг сбывается. Стоило помечтать о гулянке, тут же позвонила Егорова. Кажется, это случилось после полета на безымянную звезду. Или гораздо раньше? Я уже не помню, когда материализовались мои потусторонние способности. Настоящая колдунья эта Инесса Веткина. Мне понравилось мое новое амплуа. Жизненные испытания не прошли даром. Я превратилась в современную ведьму, но без помела. Помело в настоящий момент находится в угоне.

– Как это где? – удивленно воскликнула Егорова. – Конечно же, на «крыше». Будет весь Питер.

Не знаю, что входит в это емкое понятие – «весь Питер». И наверное, уже никогда не узнаю. Как много в этом мире непознаваемого! Весь Питер – это несметная свора прихлебателей от шоу-бизнеса, всяких там менеджеров и стилистов, светских львов и тигров, размазанных красоток и дам полусвета. Они таскаются с тусовки на тусовку, переходят с одного места на другое, кормятся из хорошей кухни, пользуются рекламными сувенирами, выпивают на халяву, знакомятся, устраивают сделки, делают рекомендации, сватают, женят, выдают замуж, подыскивают работу. Стоп! Может, и мне повезет, кто-нибудь из заядлых тусовщиков раздобрится, расщедрится и найдет мне приличное место. На «крыше» и не такие дела творились в былые времена. Знаменитый чердак прославился сделками и разборками. На весь мир. За это его и любит «весь Питер».

– Тогда я тоже пойду. Я там, где «весь Питер». Во сколько начало? В семь? – Я мысленно влезла в гардеробный шкаф. Обшарила полки, обследовала вешалки, заглянула в потайные углы. Ничего подходящего. Нечего надеть. Как всегда. Ужас. Петля. Роковой выстрел в голову. Не голой же идти на «крышу»? Хотя в этом есть что-то фантасмагорическое, сугубо питерское. Но я тут же отбросила диковатую мысль. На улице холодно. Дует северный ветер. Местами порывистый. Почему – местами? Мне кажется, ветер по всей длине порывистый. И все дует, дует, дует. И с чего бы это вдруг мне стало жарко? «Весь Питер» явно будет недоумевать. Не стану его шокировать. Пусть он живет в прежнем режиме, шляется по тусовкам, сплетничает и разносит по домам и улицам разные нелепые слухи. Надо все же извлечь некоторую пользу из светского общества. Просто немного развеяться, влившись в пеструю толпу бездельников, разыграть визитную карточку, получить приз, соблазнить кого-нибудь, в конце концов. Я же давным-давно никого не соблазняла. Так можно навсегда квалификацию утратить.

– Почему в семь? В пять. Начнем с файф-о-клока. Закончим цыганами, – весело прощебетала в моем ухе Егорова, мне показалось, что она влезла туда без спросу и теперь разливается соловьем, явно задабривая меня.

– Какими цыганами? – Кажется, я на версту отстала от быстротекущей жизни. Спряталась в свою норку, а мир тем временем всем скопом устремился в цыганский табор.

– В конце тусовки на десерт обещали цыганский коллектив. То ли ансамбль, то ли группу, но из настоящих цыган, – весело расхохоталась подруга.

– Цыгане – это хорошо, файф-о-клок – просто отлично, а форма одежды? Ты в чем будешь? – спросила я.

И совершенно зря спросила. Понятное дело – Маринка будет самой блистательной женщиной. Как цыганка. Всех с ног сшибет. Можно было и не спрашивать.

– Только не говори, Инесса, что тебе надеть нечего. Я не поверю, – вдруг разозлилась Егорова и вылезла из моего уха.

– Так уж и не поверишь, – хмыкнула я, – я теперь безработная. Меня кормит биржа труда, а там с нарядами туговато. Одно хлопчатобумажное покрывало на всех.

– У тебя есть красное платье. Открытое, с вырезом на спине, – припомнила старое Егорова.

Даже мое платье запомнила. Я о нем забыла, а звезда в памяти держит. И не лень голову забивать чужими тряпками.

– Марин, красное платье для ночного клуба. На «крыше» в нем делать нечего. Придумаю что-нибудь, тебя ни за что не оттеню. Ты самая красивая, самая яркая, самая-самая великолепная моя подруга, – я трещала без передышки, чтобы окончательно одурманить Маринку. Когда в голове Егоровой много чада и дурмана, там уже не хватает места для зависти и злобы.

Егорова обрадовалась и отключилась. Как мало для счастья требуется женщине. Услышала, что она самая великолепная из всех великолепных, и финита. Все темы для женской беседы исчерпаны.

Я посмотрела на часы. Можно немного поразмышлять о новой работе. Еще есть время. Потрачу ровно десять минут на поиск смысла жизни. Для того чтобы забивать кому-нибудь голову своей проблемой, необходимо согласовать внешние запросы с внутренними потребностями. Я много лет училась тому, как реализовать себя в приличном обществе, на хорошей должности и за соответствующие деньги. Неужели мне придется искать это общество, эту работу и эти деньги на «крыше» пятизвездочного отеля? Последняя стадия отчаяния. Мучительный процесс сотворения самого себя. Даже диссиденты в далеком прошлом не исходили в бесплодных попытках поисков заработка, они не бродили по длинным коридорам отелей с миноискателем, дескать, где тут завалялась приличная работа. Я переплюнула всех. Собираюсь забраться на чердак, чтобы удивить «весь Питер». И тут же подскочила как ужаленная. У меня нет ни одного приличного платья. Юбки. Блузки. Майки. Мне показалось, что даже трусы все закончились. Беда. Аврал. СОС. Вещи полетели из шкафа. Они размахивали рукавами, оборками, полами и подолами, кисеей и плетеньем. Ничего нового. Скоро я останусь голой и босой. Пока я ищу работу, приличествующую моему высокому внутреннему статусу, мода шагнет семимильными шагами прямо на Луну. Оборки уйдут в прошлое, лягут в бабушкин сундук. Кисея оборвется. Вместо рукавов в моду войдут буфы. Мини-юбки сменят пышные турнюры. Я жутко злилась. Бедный шкаф. Едва в моей душе начинается очередное смятение – увольнение, повышение, развод или любовь, и гардеробные полки подвергаются массированной бомбежке. Вещи вылетают, как фугасные бомбы. Красная, взволнованная, с мелкими бисеринками пота, выступившими на лбу и висках, я напомнила себе Оксану из гоголевских «Вечеров». И мне вдруг стало смешно. Я уселась на вещевую груду и заливисто рассмеялась. Мое имя – Инесса. Оксана совсем из другой оперы. Но мы роемся в вещах, собираясь на вечеринку, как будто мы сестры по крови. Другой век. Другие нравы. В сущности, все одно и то же. Правда, Оксане не нужно было искать работу. Она реализовалась как личность в благополучном замужестве. И я принялась выдергивать ботву из гардеробной грядки. Платье, юбка, пиджак – все не то. Все не так. Хочу быть стильной. Как Патрисия Каас. Гениальная идея. Французский стиль поразит обитателей «крыши» в самые чувствительные места. И я выдернула кожаную юбку и кожаный сюртучок, плотно обтягивающие бедра и грудь. Плотнее не бывает. Загадочная Патрисия шагнула на помост, глядя на меня из зеркала. Не Патрисия – своенравная Инесса. Я повернулась на каблуках, прищелкнула невидимыми шпорами, заколола волосы, оставив несколько прядей для свободного полета. Получилась тонкая, изящная, хрупкая, стильная девушка. И сильная. Вместо хлыста возьму с собой длинную острую и узкую сумочку. Без ремешка. «Крыша» запросто может обрушиться, увидев современную Оксану в боевом облачении.

Роскошная женщина обязана соответствовать внешней оболочке. Во всем. Даже мельчайшие детали имеют значение. Амазонка из позапрошлого века не может приковылять к дорогому отелю на своих двоих. Ходить пешком – дурной тон. «Весь Питер» схватится за животы, сведенные к ребрам модной диетой. Я поймала частника. Выбрала самую лучшую машину. Водитель странно покосился на тонкую лайку, обтянувшую мою заднюю часть. В облипочку, блестит. Все натянуто, обтянуто и затянуто. Стройнит и зажигает. Водитель молодой, симпатичный, с усиками. Тонкие такие усики, в стиле двадцатых годов прошлого века. Стиляга попался. Это хорошо. В тон моему костюму. К сумочке подходит. К туфелькам. Наверное, он тоже остался без работы. Временно бедствует. Вынужден подрабатывать частным извозом, как я бездарными переводами.

– Далеко собрались? – спросил стиляга.

– На тусовку. Надо, чтобы с шиком. С фертом. Сумеете? – спросила я, посматривая на тонкие нафабренные усики. Аккуратно подстриженные, волосок к волоску. Любит себя владелец серебристого «Форда». Наверное, у зеркала часами торчит. Налюбоваться не может. И машина у него новая, еще муха не сидела. Модник даже обиделся.

– Что за вопрос? С шиком так с шиком, с фертом так с фертом, – сказал он и разогнал серебряное насекомое до возможных и невозможных пределов. Гаишники со страху попрятались. Наверное, подумали, что стильный водитель происходит из пресловутого «фордового» клана.

– С форсом подъехать не каждый сумеет, – подзадоривала я стилягу.

– Не каждый, – охотно согласился частник. – А я сумею.

– А почем нынче в Питере форс? – я ловко ввернула каверзный вопрос. Плата за проезд – одна песня. Проезд с форсом – другая. И стоит значительно дороже.

– Двести, – завернул водитель. Я едва не свалилась под бардачок. Юбка угрожающе затрещала. Лайка не выдерживала аппетитов залихватского форса.

– Да за такие деньги!.. – заорала я, хватаясь за дверцу, пытаясь открыть прямо на ходу. – За такие деньги я вас самого донесу на руках вместе с вашим «Фордом»! Ехать всего три минуты. Побойтесь бога. Креста на вас нет.

– Уроните, – не согласился со мной стиляга. – Как пить дать уроните. Или меня. Или – «Форд». А бога не боюсь. Чего его бояться-то? И креста на мне нет, вот посмотрите, – он дернул ворот рубашки, показывая голую шею, без цепочки и крестов. – Не упрямьтесь. Дверь все равно не откроете. Сами же знаете, что не откроете, – упрекнул он.

Упрекнул довольно мягко, без хамства, без нажима, без волевой голосовой осадки. Ласково сказал, дескать, села в машину, будь любезна уплатить за проезд. Как в муниципальном автобусе.

– Ладно, грабьте меня, грабьте, – захныкала я, – я и так безработная. На учете стою.

– Где? – стиляга даже шею вывернул, чтобы внимательно меня рассмотреть. Наверное, подумал, что на учете я состою конкретно в кожно-венерологическом диспансере. В такой юбке только туда и могут поставить.

– На бирже труда, – буркнула я, мысленно простившись с очередным взносом за безрассудство.

– А-а, понятно, а я тоже безработный, уже целых три месяца, – сообщил водитель, искренне радуясь, что нечаянно нашел собрата по несчастью. Радость его выплеснулась за горизонт. Я не знала, что мое бедственное состояние может вызвать у незнакомого человека столь бурный всплеск эмоций.

– У вас есть машина. А у меня угнали. В тот же день, когда я уволилась, – вздохнула я.

– Да, – задумался водитель, – плохо без машины. В милицию заявили?

Я хотела уже завести песню про угнанную машину министерской супруги, которую ищут по сей день, про злополучный джип «дежурного по стране» Жванецкого и прочее и прочее, но передумала. Мы ехали по Невскому проспекту, я явно не успею допеть до конца, лучше не начинать.

– Заявите, обязательно напишите заявление. Вдруг ее уже нашли? А заявления нет. И ржавеет ваша ненаглядная в ментовском гараже, а вы на руках ходите. – И водитель мастерски вывернул серебряную ящерицу, поставив ее прямо у входа в гостиницу.

Охранники у входа заволновались. Запрыгали, заморгали. Не положено. Не для черных. Только для белых. С госномерами. С проблесковыми маячками. Я вальяжно вышла из «Форда». Словно принцесса Диана. Охранники остолбенели, видимо, приняли меня за пресс-секретаря губернатора. Вот простота. Вряд ли у пресс-секретаря имеется лайковая юбка. Эксклюзив. Франция. Частный бутик. Мерки сняты по индивидуальному лекалу. «Форд» приветливо фыркнул на прощание и отъехал от отеля, игриво вильнув задом. Стиляга. Пижон. Двести рублей остались на сиденье. Я простилась с деньгами. Будто камень с души упал. Без денег легче. Нигде не тянет. Не жмет. Зато меня сфотографировала длинноногая девушка в прозрачной коричневой майке без бюстгальтера. Есть такой журнал – модный, глянцевый, популярный; теперь моя фотография будет валяться во всех бизнес-центрах Питера. И в «Планете» тоже. Приятно. Ради этого стоило расстаться с неприкосновенными рублями. Я вспомнила картину «Завтрак аристократа». На заднем плане виднеется журнал «Устрицы». Аристократу кушать нечего, куска хлеба у него нет, а он вынужден выписывать дорогой журнал. Имидж поддерживает. В грязь лицом не падает. Вот и я стараюсь не упасть. Поддерживаю лицо обеими руками. Почти что новая аристократка.

В вестибюле было шумно. Толпились разноцветные женщины, мужчины, носильщики, охранники, в пестром таборе выделялись верстовыми ногами бледные порноблондинки в количестве трех штук. На их фоне остальные выглядели неприглядно, сливаясь в серую массу. Я пыталась отыскать взглядом Егорову. Но блондинки затмили стрекозиными ногами штатную тусовочную звезду. Маринка стояла в толпе, несколько отрешенная, вконец убитая произведенным эффектом трех граций. А зря она убивалась. Все три блондинки имели отечный вид. Слабовыраженный, припудренный, но проницательному взгляду заметный. Надо сказать Маринке про чужие отеки. Ей сразу полегчает.

– Марин, не расстраивайся, ты лучше всех, – сказала я, наклоняясь к звезде.

– Ой, а я и не расстраиваюсь, – проскрипела Егорова.

Это она-то не расстраивается! Да на ней лица нет – потускнело, завяло, заплесневело. Я улыбнулась. Надо рассмешить подругу. Иначе весь вечер пойдет насмарку.

– Марин, эти ужасные блондинки плохо выглядят. Смотри, какие у них отеки, это от психотропных таблеток. И вид у них сонный, видимо, шоу-бизнес довел до кондиции. А мы с тобой сегодня должны затмить всех. Идем на таран. Ты впереди, а я замыкающей, – шептала я, искоса оглядывая публику.

Разноцветье женщин ослепляло. Великолепие мужчин возбуждало. Я почувствовала всплеск эмоций. Вибрация легко прошлась по телу, беря разгон, и я вновь ощутила себя непобедимой. Все-таки без толпы женщина утрачивает силу. Конкуренция, соперничество, ревнивые взгляды способны разогреть холодную кровь до состояния кипящей лавы. Женщины осматривались, выискивая изъяны в одежде и внешности соперниц. Кажется, нашли. Каждая высмотрела свое отклонение от нормы. Есть повод посудачить в домашнем кругу. За чашкой кофе. За бокалом вина. Я схватила Егорову под локоть и потащила к лифту.

– Марин, надо вовремя выбираться отсюда. Гадюшник вреден в больших количествах, – я нажала на кнопку, но в лифт уже вваливалась толпа мужчин. Дверца захлопнулась, кто-то остался в вестибюле, но двое успели-таки захватить взлетную полосу.

– Девушки, а что сегодня происходит на «крыше»? Что за тусняк? – пьяным голосом спросил один из них.

– О-о, – восхищенно выдохнула я, – сегодня на «крыше» собрались самые известные женщины Питера. Замечательные, умные, красивые и, самое главное, успешные. Этим женщинам больше ничего не нужно от жизни.

– Как это? – озадаченно уставился на меня один из захватчиков. Он был слегка подшофе, но явно меньше спутника.

– Ну, ничего не нужно, – я задумалась, видимо, тоже озадачилась, – у них уже все есть. Они всего достигли.

– Не может быть! – воскликнул первый. – Когда у женщины все есть и она больше ничего не хочет – сразу наступает конец света. Мировая катастрофа обеспечена.

– Значит, сегодня на «крыше» объявляется мировая катастрофа, – засмеялись мы с Егоровой в один голос. Нам стало весело. В лифте мужчины пристали. И не беда, что они весьма навеселе, значит, вечер обещает быть.

– Девчонки, а поехали, покатаемся, – предложил один из мужчин. – На лифте.

– Чуть-чуть попозже! – заорали мы, покидая уютную кабину. – Вы лифт пока покараульте. Никого не впускайте.

Пригласительные билеты почему-то не спрашивали. Вход почти свободный. Какая-то девушка в дверях гостеприимно взмахнула косынкой, дескать, проходите, не задерживайте желающих. Лифт выбрасывал все новые порции гостей. Толпа из вестибюля переместилась в холл. Тесно и душно. Как дождевые черви в банке. Официанты вспарывали живой клубок подносами с шампанским.

– Инесса, будешь шампанское? – спросила Маринка, она нарочито избегала серьезного разговора. Мне тоже не хотелось въедливо разбираться – что да почему. Все само собой узнается. Тайное обязательно выйдет на поверхность, как дождевой червь.

– Если я выпью шампанское, я сразу умру. Здесь так душно. И меня унесут на носилках, – сказала я, отыскивая в толпе знакомые лица.

Менеджер казино «Тет-а-тет», начальник рекламного отдела из дамского журнала, пиар-менеджер издательства средней руки, несколько коллег по цеху из строительной корпорации, девушка-фотограф из собачьего журнала. Просто какой-то праздник питерского менеджмента. Серьезные разговоры вести невозможно. Ничего не слышно. Гул, как в пчелином улье. Пчелы и черви. Я решила отойти от неудобоваримых сравнений. Толпа может превратиться в опасный тайфун. Каждый из гостей хочет найти в сегодняшнем вечере что-то свое, я же просто хочу использовать удобную ситуацию. А Егорова… а что, собственно говоря, хочет Егорова? Господи, как все просто. Она тоже хочет использовать – и ситуацию, и меня. В своих целях. И любой праздношатающийся из этой толпы, с трудом удерживающий в руках бокал с шампанским, чтобы не расплескать его на ближнего, уже использует краткое мгновение. Стоит лишь взглянуть на выражение лиц, блеск глаз, подергивание мышц, растянутые искусственными улыбками рты, а я лишь собираюсь с силами, морально готовлюсь. Не пора ли сбросить приличия, как несезонную одежду. Чего я жду? Пора принять стойку. Выпад, еще один выпад, я мысленно выкинула ноги поочередно, прикрыв лицо руками. Помогло. Сработало. Я плавно влилась в общий хор. Стала частью единого организма. Клубок змей и червей исчез. Вместо них появились люди, живущие в общем контексте. Я не выделялась из толпы, не раздражала чужой глаз. Я нравилась этим людям. А они нравились мне. Егорова ощутила произошедшую во мне перемену.

– Инесса, ты уже освоилась? – спросила она.

– Почти, только дышать нечем, пойдем в коридор, покурим, – предложила я.

Вполне гостеприимно предложила, соблюдая вежливость, не предполагая ничего вульгарного.

– Нет, ты что, я не курю. Бросила! – в ужасе размахалась руками Егорова. – И ты бросай. Вредно же.

Егорова возмутилась, будто я предложила ей нечто непристойное. Вот дела…

– Обязательно. Перевод доделаю и сразу же брошу. Не могу больше зависеть от вредных привычек. Надо быть сильнее себя, – заверила я, естественно, не Егорову, а себя, грешную. Дым – самообман. Он разъедает организм и душу. Вот найду работу, закончу перевод – и начну новую жизнь, ясную и толковую. Без дыма и газа в голове.

Мы вышли из холла. Егорова успокоилась, больше не размахивала руками во все стороны. Я достала мундштук и нацепила сигарету. Получилось эффектно. Длинная сумочка повисла вдоль тела, как тонкий хлыстик. Меня вообще не осталось. Ни капельки. Я исчезла за мундштуком. Мужчины впадали в замешательство, наткнувшись взглядом на мундштук и хлыст в кожаном обличье. Маринка корчилась от зависти. Она ревниво ловила мужские восхищенные взоры, направленные на мундштук. Насобирала полный сачок. Сейчас начнет накалывать булавками. Мне стало жаль подругу.

– Ты не знаешь, почему нас не впускают в зал? – спросила я, выпустив длинную струю, извивавшуюся тонкими кольцами. Кольца уплыли куда-то наверх, в туманное питерское небо.

– Ждут кого-то, какое-то значительное лицо, – увядшая Егорова совсем не радовала глаз. Ни моих, ни мужских. Пропала женщина, сначала помутнела, а затем совсем угасла.

– А кто у нас значительное лицо? – спросила я, изнывая от жалости и сочувствия. Но чем я могла утешить безутешную подругу? Разве что спрятаться в туалете от любопытных мужчин.

– Кажется, какая-то модная телеведущая, из Москвы, оттуда, сверху, – сказала Маринка загадочным тоном и ткнула пальцем в потолок.

– А-а, персона грата, звезда голубого экрана, – со значением произнесла я.

Мне до чертиков надоело торчать в курилке. Надо пригубить глоток шампанского, съесть трюфели, закусить пирожком с грибами. Кутить так кутить. Но Егорова, кажется, объявила голодовку, как донецкий шахтер. Она даже лицом почернела.

– Марин, а ты что такая смурная? Расскажи, поделись, легче станет, – предложила я. Все равно делать нечего. Ждем-с московскую телезвезду. Пирожки и трюфели не подают. До приезда столичной звезды.

– Я в Москву уезжаю, грустно, – сказала Егорова и пригорюнилась. Она сгорбилась, поникла, еще больше завяла. Я даже запах почувствовала. Аромат увядания. Звезды почему-то всегда вянут в окружении соперниц.

– Ты что! – заорала я, вытащив мундштук изо рта. Я забыла об этикете, о тонкостях стиля. Обо всем забыла. Маринка переезжает в столицу! Значит, Егорова уволилась из «Планеты». А как же муж Коля? Куда он денется? Корпорация разваливается на глазах. Сначала Веткина, потом Саакян, за ним Слащев, теперь вот Егорова. Кто следующий? Наверное, Блинова. Теперь понятно, от кого она прячется в своей сто двадцать второй медсанчасти.

– Ты что, зачем, что в этой столице делать? Там же голодные акулы на каждом шагу, они пасти разевают пошире, зубы точат, ждут, когда народ из Питера прибудет. Аппетит нагуливают, – я рисовала страшные картинки, чтобы удержать подругу от безрассудного шага. Экстремальные девушки просто обожают попадать в пикантные ситуации.

– Ничего я не боюсь, – холодно бросила Егорова, – а в этом Питере можно сгнить заживо. И никто не заметит. Что здесь хорошего? Сидим на окладе, никаких перспектив, все места заняты, кустики помечены. А в Москве широкое раздолье. Простор. Места всем хватит.

– Марин, а если ничего не получится? Тогда что ты будешь делать? – спросила я, холодея от мысли, что я неприкаянно старомодна, совсем как моя мама. Я ни за что не уеду из Питера. Ни за какие коврижки. У меня здесь дом. Родина. Каждый камень Веткину знает. Я могу жить в этом городе без работы, без машины и даже без денег. В каком уголке планеты можно найти такой удивительный город? Нет такого уголка на карте мира.

– Все у меня получится, не каркай, Инесса. Моя подруга уехала во Францию по путевке и там осталась, без документов, без денег и даже без знакомых. И устроилась. Живет. Радуется. И в Россию ее не тянет. Говорит, в Париже нашла все, о чем мечтала. Ты домоседка, Инесса. Тяжелая на подъем.

Егорова не говорила – вещала. Она здорово потускнела от хлопот. Я издеваюсь над Егоровой и совсем не знаю, что творится в ее душе. Поговорить по-человечески времени не нашла, побоялась, что растревожу собственные раны. А Егорова, умница, позвонила сама, пригласила на тусовку. Не забыла. Так кто из нас достойнее выглядит? Разумеется, подруга. И я нехотя отдала ей пальму первенства.

– Не обижайся на меня, Марин, – сказала я, – у меня проблемы. Я немного не в духе.

– А что мне обижаться, – фыркнула Егорова, – ты сама создала себе проблему. Тебя не уволили, ты сама уволилась, бросила золотого тельца Бобылева, теперь мучаешься. Зачем?

– Мне нужно было понять себя. Понять людей. Найти смысл жизни. Пойми, Маринка, все не так просто. Мне необходимо было уйти из фирмы. От себя. Понимаешь? – Я и не надеялась на понимание.

Но Егорова вздернула носик, поджала губки, что явно означало: она меня понимает. И поддерживает. Не уйди я вовремя по-хорошему, пришлось бы уйти чуть позже, но уже по-плохому.

– Ты нигде не устроишься, – сказала Марина, – в Питере для тебя закрыты все двери. Это ведь Слащев настучал Бобылеву, что ты не хочешь с ним работать. Сергей после этого сразу выгнал Алексея. Конечно, его доля акций в фирме осталась, но все это уже не то, что раньше было. Нет у Алексея теперь прежней власти и былого влияния.

– А почему, Марина, он меня ненавидит? Слащев знает, что я о нем дурного слова не сказала. Ведь я ему ничего плохого не сделала… – Мне стало страшно.

Я вдруг продрогла. На «крыше» душно, жарко, дышать нечем, кажется, весь воздух закончился, а меня зазнобило, будто я стояла в морозную стужу босиком на снегу.

– Слащев любит, чтобы все было по его, по-слащевски, – вздохнула Егорова. – Я знаю, что он везде звонит и требует, чтобы тебя не принимали на работу. Он уже с Саакяном разговаривал. Я подслушала. Случайно.

Маринка всегда случайно подслушивает. У нее уши устроены иначе, чем у остальных сотрудников. У моей подруги не уши – локаторы. Какие-то сверхчувствительные радары.

– С Саакяном разговаривал, это я еще могу понять, но как он мог разыскать полковника Баландина? – воскликнула я, приходя в шоковое состояние от размеров человеческой подлости.

– Слащев все может – и прослушку установить, и на прозвоне свой палец оставить, и филеров заслать куда надо. У него весь город схвачен. Что ему твой полковник? Муха, которую нужно раздавить, и он эту муху обязательно раздавит, – поддакнула Егорова и вдруг вылезла из платья.

Туфли и платье остались стоять, а Маринкино тело почти целиком вылезло из одежды. Приличия и этикет были отброшены в сторону. Как ненужная тряпка. Я проследила взглядом направление курса. Навстречу нам передвигалась телеведущая модной программы «Окна в стеклянном доме». Эта программа живет уже три года. Живет, вовлекая в зрелище простодушные массы. Участники «стеклянных окон» на глазах всей страны занимаются сексом, женятся, играют свадьбы, тут же разводятся, дерутся и скандалят. Но дети у них почему-то не рождаются. Загадка природы. Наверное, участники программы прошли массовую стерилизацию. Огромное воспитательное значение для подрастающего поколения имеет постановка реального зрелища. Телеведущая окинула нас мутным взором, слабо кивнула макушкой, все остальное осталось в незыблемости, и удалилась под бурные овации прославленных тусовщиков. Охранники распахнули двери в гостиную. Духота отступила. Свежее дуновение кондиционера донеслось до моих разгоряченных щек. Можно вволю предаться разгулу. Прибыло значительное лицо в окружении свиты. Поклонники массовых зрелищ ринулись в зал, ломая двери, сметая столики и налетая на обезумевших официантов. С подносов слетали бокалы, разбрызгивая во все стороны липкое шампанское. Бал безумия начался.

Егорова что-то кричала сквозь людской гомон. Слова вспыхивали и гасли где-то наверху. Она отлавливала их в густой толпе пишущей братии модных светских журналов, давала без сожалений интервью, что-то наговаривала на диктофон, без устали фотографировалась в обнимку с модной телеведущей. Я устала носиться за ней по всему залу. Маринка играла последнюю роль в родном театре, а я изнывала от одиночества. Мне тоже захотелось в Москву. Нужно бросить все и всех и устремиться в столицу. Подальше от моей любви. Там большие деньги, слава, поклонники, шоу-программы и реальная жизнь, без иллюзий и романтического флера. И в этом месте я нажала на кнопку «стоп». Стоп! Надо немного подумать.

Можно дергаться на тусовочной ярмарке, как кукла-марионетка, но смогу ли я обойтись без марлевого фона? Пожалуй, переезд стоит отложить. До лучших времен. В глубине зала телеведущая капризно надувала пухлые губки перед телекамерой. Егорова нависла над ней, олицетворяя любовь и поклонение всей страны. Журналисты и фотографы облепили прелестных девушек, как жирные мухи. Все это копошилось, возилось, шевелилось, переворачивалось. Я сердито отвернулась. Не люблю реальное телевидение. Не переношу. Я не могу оплатить съемки и полосу в журнале. Мне претит. У меня старомодное воспитание. А Егорова вон из платья вылезла, так и разгуливает по залу почти с обнаженной душой. У всех на виду, где все напоказ. Все на продажу. И я отошла в сторонку. Пусть шевелятся, суетятся, дергаются. Я постою в сторонке. Я успею. Не нужно торопиться. И я ушла. Тихо и незаметно.

Светские львы и тигрицы остались в зале. Они ждали цыган. Я мысленно пожелала всем теплой встречи. Пусть повеселятся досыта. Отдохнут от дел. Наверное, все устали от неизбывной жажды. Пожалуй, они никогда не утолят сосущий голод. Я вышла на улицу. Автомобили плотно выстроились у входа в ожидании хозяев жизни. А я пошла пешком. На прощальный форс денег не осталось. Помахивая сумочкой, я прошлась по Невскому, открыла ворота, вошла в подъезд. Наверху кто-то сдавленно захихикал. Послышалось шуршание, бормотание, причмокивание. Кто-то играл в любовь. Может, не играл? Я не стала задумываться. Звонко щелкнула замком, чтобы вспугнуть влюбленных. Пусть не расслабляются.

Открыла дверь и вдохнула родной запах. В квартире осталась частичка Бобылева. Теперь я не одна. Меня больше не мучает одиночество. К ногам прижалось что-то мягкое и пушистое. Теплое, живое, с колотящимся сердечком.

– Цезарь, ты вернулся домой, какой ты умница, – я прижала котенка к груди, ощущая радость.

– Все обои мне порвал, – проворчала из кухни мама.

– Мам, ты дома? – крикнула я.

– Переночую у тебя, уже поздно, – сказала мама, появляясь в дверях, как привидение.

– Ночуй, конечно. – Я прошла в кухню, прижимая к себе счастливого Цезаря.

– Он рвался домой, весь извелся, стал капризным, вредным, обои порвал, кашу не ест, от яиц отказывается, даже печенку перевернул на пол… – Мама, кажется, вошла во вкус, перечисляя грехи и подвиги боевого кота.

– Мы соскучились по дому, по маме, – сюсюкала я, нежно прижимая котенка к груди, умирая от умиления.

– Инесса, что у тебя с работой? – спросила мама, наворачивая рыбный салат. Она ест рыбу только в моем доме. У себя она питается по старинке – щи, каша, котлеты, компот. Рыбные салаты и фруктовые коктейли считаются признаком легкомысленного поведения, чем-то вроде завтрака обедневшего аристократа.

– Мам, не доставай меня, все в порядке. Забери с собой рукопись. Я перевела текст. Деньги привезла? – Я встала в боевую стойку. Все надежды на пополнение оскудевшего бюджета я возложила на плодовитую писательницу. Теперь она моя кормилица. Без богатого творческого наследия роковой женщины я умру голодной смертью.

– Привезла, на столе, в конверте, – прошепелявила мама. Моя мама, совсем как Блинова, любит разговаривать с набитым ртом. Я не стала делать замечание. Пусть делает, что хочет – ест, разговаривает, воспитывает, только бы не срывалась на ссору. Мама до сих пор воспитывает свое неразумное дитя, никак остановиться не может. Но я терплю мамины уроки, а за мученичество требую малого.

– Мам, съезди к Блиновой в больницу. У Кати мать-инвалид, совсем не ходит. Передачи носить некому. А я тебе денег отсыплю, – умильно произнесла я.

Буду использовать ситуацию в свою пользу. В наше время все так делают. Чем я хуже других?

– Инесса, любишь ты ездить на чужом горбу, – беззлобно парировала мама.

– Люблю, мам, люблю ездить на чужих спинах, – призналась я, – за больницу обещаю тебе поход в кино.

– Ни за что! – отрезала мать. – Ни за что. В кино не хочу.

– Мам, у тебя плохое настроение? – осторожно поинтересовалась я.

– Плохое, Инесса, плохое у меня настроение, ты сидишь без работы, семьи нет, внуков я никогда не дождусь, откуда быть хорошему настроению. Я тебя вырастила, воспитала, дала приличное образование. Мой покой зависит от тебя. Впрямую. А ты занимаешься черт знает чем, ерундой всякой! – мама выкрикнула последнюю фразу мне в спину.

Я ушла в спальню. Так и есть. Я оказалась провидицей. Мама приехала за правдой. Она всячески старалась устроить сцену. В ней бурлило яростное желание устроить модные нынче разборки. Только сегодня я поняла – мать безумно мечтает выдать меня замуж за кого угодно. Хоть за слона. Хоть за олигарха. Если я откажусь выйти и за первого, и за второго, мама свихнется. Она готова на все. На любые условия, даже на боевые действия. Ничего у нее не выйдет! Я мысленно одобрила собственный стиль поведения. Я ушла не в спальню. Я ушла от ссоры. Мама перекипит, выплеснет злость на немытую посуду, на недочитанную книгу, еще на что-нибудь. Я не буду выяснять отношения. Моя жизнь – великая ценность. Я сама создам собственное царство, как Бобылев создал свое. И мне будет хорошо в моем раю. Алексей Слащев – не помеха. Если он идет за мной по пятам, преследуя меня звонками, шантажом и местью, я уйду в самостоятельное плавание. Лягу в дрейф. И меня больше не настигнет карающая длань жестокого мстителя. Я повернусь к Алексею спиной. И эта спина станет препятствием, как броня. Слащев не пробьет монолитную стену. У него сил не хватит. На этой волне меня унесло далеко в море. Я дрейфовала, сладко и вольготно. Недосягаемая и свободная. Надо мной кружили чайки. Белые и чистые. С души спала пелена. Я перешагнула через страх, будто пробралась сквозь таежную чащу. Страх остался позади. Он рассыпался вдребезги, превратился в космическую пыль. Я вновь обрела себя.

Цезарь, тот, из прошлого, а не мой котенок, теоретически не мог жениться на заурядной женщине со скалкой в руках. Со сковородкой на груди. С бигуди на голове. Кальпурния явно прослыла при жизни умной и смышленой девушкой. Она сумела обольстить гениального полководца. Но моя «Кальпурния» досталась Гоше Саакяну. «Кальпурния» – это все, что осталось от нашей с Гошей дружбы. Изредка я встречала бутылки с яркими наклейками от «Кальпурнии». Я стыдливо отворачивалась. Дизайн этикеток на бутылках принадлежал мне. Лучше бы злополучные этикетки рисовал Саакян. Покупатели охотно раскупали живительную воду, не зная, что неподалеку незадачливый пиар-менеджер корчится в муках от стыда за содеянное злодеяние. А пока меня сжигала мысль, как бы не нажить парочку-тройку новых грехов. И я решила трансформироваться в купчиху. Любое благосостояние можно заработать перепродажей товара. Либо чужого, либо собственного. Собственным товаром я не обзавелась. Ума не хватило. Придется торговать чужим. Для этого нужно найти готовый товар. И тут я призадумалась. Где же в России можно найти бесхозный товар? Вся страна чем-нибудь торгует, что-нибудь продает, кого-нибудь обманывает. Неужели все места заняты, все углы схвачены, ярлыки помечены? Не может такого быть. И я обложилась справочниками. Словари плавно переместились на полку. Переводы отслужили свой срок. Надоело. Наступила пора для решительных действий. Звонки по городам и весям отнимали много времени, почтовый ящик был забит счетами за телефонные переговоры, Цезарь одиноко тосковал на половичке, испуганно вздрагивая при очередном выкрике: «Алло! Это – Казань?»

– Нет, это не Казань, Цезарь, это Саратов! – кричала я из спальни.

Котенок нервно пушил хвост.

– Саратов? Это – Саратов? – продолжала орать я, пытаясь хоть до кого-то доораться.

Однажды мне крупно повезло. Какой-то мужчина спокойно возразил мне: «Это не Саратов, девушка. И не Казань. Это – Новгород. И не кричите так громко, милая». Он говорил настолько спокойно, что я даже покраснела от смущения.

– Новгород? А я же в Саратов звоню, – покаялась я.

– А что вы там забыли? – спросил мужчина.

Голос звучал рядом, будто новгородец находился со мной в одной комнате. Но я была одна. Кот прятался от криков и возгласов в кухне.

– Ничего не забыла, – хмыкнула я, – мебель хочу заказать. Крупную партию. Две партии. Три.

Кажется, я перегнула палку. У меня не было денег даже на табуретку.

– А зачем вам так много? – ввернул наводящий вопрос незнакомец из Новгорода.

– Буду продавать в Питере. Хочу заработать деньги, очень хочу, – заговорщически сообщила я абоненту. Он обрадовался моему желанию.

– Так зачем вам Саратов и Казань? Мебель есть и в Новгороде. Закажите у нас. Две крупные партии, – посоветовал новгородец, потом подумал и добавил: – Можете и три заказать.

– Ну, вот, уже заказываю, – нерешительно откликнулась я. – Приступаем к оформлению.

И я испуганно замолчала. Игра закончилась. Начиналось настоящее дело. Теперь можно познакомиться, представиться, обменяться координатами. Пора вступать в процесс обогащения. Так я стала купчихой. Для оплаты крупной партии мебели понадобились деньги. Большие правильные деньги. Их нужно было перевести на счет Новгородской мебельной фабрики. И когда деньги поступят на банковский счет, тогда мебель немедленно погрузят в состав и отправят в Питер. Я могу продавать диваны и столы в огромных количествах. От размеров будущих заработков у меня закружилась голова. В Новгороде мастерили стильную и недорогую мебель. Ждали денег от Инессы. А я сидела на диване в кухне, и моя голова ходила ходуном. Я пересчитывала будущие барыши, деньги рассыпались веером по полу, разумеется, виртуально, цифры переползали уже за восьмизначную отметку. Когда цифры выкатились в аккуратные девятиэтажные домики, я едва не задохнулась от восторга. Как просто. Все гениальное легко сосчитать. Можно обойтись даже без калькулятора. И тут зазвонил телефон. Если мама опять пристанет с замужеством – повешу трубку. Решительная и тугая, как тетива лука, я вынула трубку из гнезда.

– Здравствуйте, Инесса Веткина! – хамским голосом пробасила трубка.

– Блинова, а чего ты мне хамишь? Я тебе что-то должна? – вполне резонно спросила я.

– Нет, ничего не должна, – продолжала хамить обиженная подруга с тоскливой ноткой в болезненном басе, видимо, вошла во вкус, – вот решила поинтересоваться, как ты живешь. Что, никак разбогатела?

– А тебе какое дело до моего богатства? Ограбить, что ли, хочешь? – я жутко разозлилась. Мало того, что Катька сбила мои математические подсчеты своим дурацким звонком, так она еще и издевалась надо мной.

– Ты купи лотерею, – иронизировала больная с заметной кислинкой в голосе, – говорят, в лотерею можно выиграть приз. Тогда точно разбогатеешь.

– Не приставай, Блинова, – я выпустила стрелу из лука.

Все ясно, мама навестила Катю в больнице, видимо, обе дамы в течение трех часов нещадно перемывали мои косточки. Вели светскую беседу, называется. Теперь Блинова искренне полагает, что имеет право хамить мне в любое время суток.

– Я не пристаю, а спрашиваю, а ты отвечай на вопросы, – продолжала наступление разъяренная подруга.

– Хочешь, анекдот расскажу? – спросила я и, не дождавшись ответа, принялась торопливо рассказывать, чтобы выбить тоскливое настроение из Блиновой, как пыль из коврика. – Слушай анекдот. Звонок по телефону: «Это „Скорая помощь“? Тут человеку плохо». В трубке бешено радуются: «О-о, у вас такой приятный голос. А что вы делаете сегодня вечером?»

Катя надолго задумалась. Наверное, пыталась вникнуть в суть анекдота. А сути никакой не было. Я просто так рассказала, для придания беседе некоторой доли приятности.

– И что? – сказала она.

– И ничего, звонишь из больницы по мобильному, хамишь мне, еще хочешь, чтобы я тебе радовалась. Что ты делаешь сегодня вечером? – мне надоело изображать из себя «Скорую помощь».

Из всей нашей компании плохо только мне. Я без работы, без денег, без машины. Они все при работе, при деньгах, при транспорте. Блинову слегка придавила неведомая болезнь. Называется – воспаление хитрости. Но ведь никто из нас не застрахован от хитрых болезней. И нечего крайнего искать, чтобы перевалить на чужие плечи свое мерзкое настроение.

– Как это – что делаю? Болею вот, лежу, грущу, кругом капельницы, недужные люди, больные, значит. Плохо мне, Инесса, – сказала Катя.

Кажется, она покраснела, я ясно увидела румянец на ее щеках по ту сторону беспроводной связи. Ей плохо, видите ли, она решила испить моей кровушки. Вампир, а не подруга.

– Вот и болей на свое здоровье. Грусти сколько влезет. Не мешай мне. Я настоящим делом занята, изобретаю, где деньги добыть. Голову уже сломала, – зачем-то призналась я. А ведь не хотела признаваться. Само собой вырвалось.

– А ты кредит в банке возьми под машину, скажи, что машина в ремонте. И спокойно оформи сделку, – посоветовала плутоватая подруга.

Блинова и в своей жизни плутует направо и налево. И меня натаскивает. Как слепой поводыря.

– Ой, Катька, не могу, – я зашлась от безудержного смеха.

– А почему ты не можешь? Все могут, а ты нет, – удивленно протянула она. – Сейчас все так делают. А как заработаешь, сразу отдашь кредит. Только смотри, не проторгуйся, Инесса.

Блинова спешно отключила телефон. Наверное, вдоволь пресытилась дружбой и хамством, устала. Полностью отдалась лечению. Сейчас вокруг Катьки суетятся врачи и медсестры, а она вялой рукой слабо передвигает их по палате, как шахматные фигуры. Блинова – не просто там какая-то Блинова. Екатерина – настоящая драматическая актриса. Мария Ермолова и Фаина Раневская сошлись в одном лице моей подруги. А я в который раз почувствовала внутреннее умиление. Мне удалось избежать явной ссоры. Сначала я лишила этой безумной радости родную мать. Сегодня мне удалось избавить от удовольствия подругу. Если так пойдет и дальше – срочно переквалифицируюсь в психолога. В тех краях можно большие деньги заработать, не бей лежачего. Я втиснула трубку в аппарат и задумалась. В общем-то, Блинова вполне разумно проконсультировала меня. Не зря Катька работает на Бобылева. Она тоже может зарабатывать, лежа на больничной койке. Я вспомнила стилягу-водителя, специалиста по подвозу нарядных дамочек. Кажется, он первым погнал меня в милицию. Но я не пойду туда, пока не пойду. Нечего гусей дразнить. Заявление об угоне кабриолета еще не поступало. Все документы у меня на руках. Можно считать, деньги из банковского сейфа переместились в мой карман. Точнее, они уже полетели на счет Новгородской мебельной фабрики. И я радостно запрыгала по комнате. Вещи в который раз повылетали из шкафов, кот скакал вокруг меня, какой-то бюст – гальтер повис на торшере, телефонный аппарат перекосился набок. Все плясало и шумело, скакало и подпрыгивало. В городе на одного «нового русского» стало больше. И этот «новый русский» – я. Инесса Веткина. Прошу любить и жаловать. Я выбрала самый лучший наряд. Шедевр от японских модельеров. К юбке пришиты рукава. Если немного помучиться, утром можно сварганить великолепный узелок на шикарных бедрах. Я подсела на японскую хламиду в то золотое время, когда еще процветала, когда у меня были работа и должность. И даже автомобиль. Теперь нет ни того, ни другого, ни третьего, а японская очаровательная хламидка осталась. Сапожки из французского бутика – тоже антикварная вещь из золотого века. К юбке с дивным узлом сапожки будут изумительно хороши. Я затолкала былое великолепие в гардероб и отправилась в кухню. Отличное настроение требовало подкормки. Убогие ужины отошли в прошлое. Цезарь застенчиво потерся о мои ноги. Кот – шикарный мужчина, полноценный и полнокровный, он тоже захотел вкусного ломтика от сладкой жизни. Ему надоело монашествовать. И мы принялись чревоугодничать. В миску на полу было немедленно отсыпано безмерное количество кошачьих лакомств. А себе я решила приготовить лавандовое крем-брюле. Можно было ограничиться скудным ужином. Но впереди брезжили блистательные горизонты. Надо было как следует подготовиться к новой жизни. Встретить ее умеючи, в полном боевом обмундировании. Японская юбка с шикарным узлом на бедрах, ароматное лавандовое крем-брюле в духовке, сытый кот на коврике. Портрет «новой русской». Масло. Холст. Начало двадцать первого века. Санкт-Петербург. Русский музей. Руками не трогать. Я горделиво одернула красный передник. В ушах зазвенело. Наверное, от перевозбуждения. Звон усилился. Звонили в дверь. Кто-то решил слопать мое крем-брюле. Красивую жизнь не спрячешь от посторонних глаз. Я открыла дверь, не спрашивая. Сегодня двери в красивую жизнь открыты для всех. Я не удивилась. И не упала в обморок. Я даже не умерла. На пороге стоял Бобылев.

Я ничего не почувствовала. Ни радости, ни боли, ни волнения. Словно я знала, что он сегодня придет. Ведь с утра готовилась к радостному свиданию. Была уверена, что Бобылев слышит меня. И он услышал.

– Инесса? – спросил Бобылев, будто перед ним стояла другая женщина.

– Входи, Бобылев, это я, я, Инесса, кто же еще? – Я схватила его за рукав и втащила в квартиру.

Бобылев потянул носом воздух. Зажмурился. И превратился на секунду в довольного жизнью Цезаря.

– Как в детстве, – сказал он, сбрасывая пальто на пол.

Мы перешагнули через пальто и прошли в спальню. Кажется, я выключила духовку. Может, забыла выключить, пусть все горит синим пламенем. Сегодня у меня другой пожар. Он сжигает в огненной геенне два сердца – мужское и женское. Сердца плавятся, корчатся от сладкой муки, исходят пламенными кострами, торжествуя над суетной пошлостью. Бобылев лежал рядом со мной, величавый и родной, близкий и далекий. Он то приближался ко мне, то отдалялся, убегал, прятался. И мне казалось, что я вновь вижу сон – сказочный и удивительный, бесконечный и вечный. Лавандовый запах проник в спальню. Во сне тоже нужно чем-то питаться. Любовь необходимо подкармливать.

– Ты мне приснился? – сказала я, трогая его за плечо.

– И ты мне снишься, мы живем во сне, любим и дышим, чувствуем и скорбим, – сказал Бобылев.

– Сергей, ты вспоминаешь обо мне когда-нибудь? Днем, утром, вечером? Ну, хоть на миг, на секундочку? Только не ври, пожалуйста, ответь честно, – я заглянула в его глаза.

Серые, внимательные, умные. Ничего особенного. Глаза как глаза. У многих мужчин точно такие же.

– Честно? – спросил Бобылев. – Если честно, то не вспоминаю ни утром, ни днем, ни вечером.

Я тихо умерла. Сомкнула веки и умерла. А зачем дальше жить? Бобылев не вспоминает обо мне никогда. Он вообще не думает о нашей любви.

– Я о тебе всегда помню. Постоянно. Каждое мгновение. Ты со мной. Ты во мне… – Бобылев обнял меня.

Я уткнулась лицом в его грудь. И задохнулась от запаха родного тела. Его тело стало моим. Ноги и руки тоже мои, словно пришиты к моим плечам и бедрам. Нос – тоже мой. Все мое. Мой Бобылев. И больше ничей. Я крепко прижалась к нему, пытаясь передать свое тепло ему, чтобы оно осталось в нем как можно дольше.

– А что там горит? – спросил он.

Сергей окинул взглядом комнату, будто огонь, в котором пылали два сердца, мог перекинуться на вещи, мебель, и нужно уже вызывать подсобные силы МЧС.

– Это лавандовое крем-брюле, – прошептала я, щекоча губами его грудь. – Пища богов. И богинь.

– Тогда идем в кухню, устроим пир горой.

Бобылев легко поднялся, влез в брюки, подскочив несколько раз на полу, как мячик, и я в очередной раз удивилась его способности успешно дематериализовывать пошлую основу реального мира. Сергей умело расправлялся с бытовыми помехами в виде отвратительных мелочей, дырявящих любовную лодку. Сколько пылающих сердец разбилось о мелкие детали суровых будней. Непринужденно встать с постели, небрежно одеться, изящно подать руку женщине, ловко схватить ее на руки, будто она игрушечная, и все это нужно проделать в течение секунды, в один краткий миг, чтобы у любимой не открылись глаза, чтобы она продолжала брести в тумане звездной пыли. Я понежилась на руках, поежилась, мне было сладко лежать в колыбели любви.

– Твое крем-брюле уже обуглилось, – сказал Бобылев и поставил меня на ноги.

Но дивная сказка еще не закончилась, продолжая плести затейливые узоры в космическом кружеве. Я скакала вокруг плиты, будто это была не обычная кухонная печка, а дымный чан с любовным напитком. Заманчивое крем-брюле превратилось в колдовское зелье.

– Я тебя приворожу, Бобылев, обязательно приворожу, – сказала я, выставляя тарелки на стол.

– Ты меня уже приворожила, – засмеялся Сергей, – заколдовала. Присушила.

– Когда-то я даже к гадалке ходила. Она посоветовала мне зашить в твой пиджак волшебный камень. Помнишь, сапфир на свадьбе? Это тот самый, этим камнем я хотела очаровать тебя, оставить тебя в своем сердце навсегда, – я присела рядом с ним. Потрогала его плечо, погладила руку, он здесь, он со мной, не во сне. Наяву. Не на далекой планете, а в моей квартире. У меня дома. У себя дома.

– Помню, я его потерял, он куда-то закатился, я не нашел его, жалко, красивый был камень… – Бобылев ел, будто это я сама ела.

А я любовалась им. Ничто в нем не вызвало во мне неловкости. Он ел красиво и органично. Положено питаться человеку, и он вкушает пищу любви и богов.

– Жалко, плохая примета, – вздохнула я.

Мне не хотелось есть. Красивый ужин достался Бобылеву. А у меня аппетит пропал.

– Не верь в плохое, лучше поешь, ты ведь голодна, – он обнял меня.

Так мы и сидели за столом, Сергей ел волшебное крем-брюле, а я грелась под горячим крылышком. И мне было тепло и уютно. Надежно, как в танке. Кругом свистят пули, взрываются бомбы, строчат пулеметы, а я сижу с танкистом в обнимку. И мне не страшно. Меня не убьют. Все взорвется, весь мир рухнет, а мы с ним останемся. Вдвоем на всем белом свете. Какой-то броневой мужчина – этот мой Бобылев.

– Ты спешишь? – спросила я, заметив, что Сергей искоса взглянул на часы.

– Надо уходить, дела. – Он легко поднялся, непринужденно и свободно, не обижая меня, не прокалывая мое сожженное любовью сердце жгучей обидой, как острой иглой.

– Уходи-уходи, – небрежно бросила я, убирая со стола.

Все по-домашнему. По-родственному. У Бобылева дела. У меня предпринимательские хлопоты. Божественный полет закончился.

– Тебе деньги нужны? – спросил Бобылев.

– Нет, что ты, у меня есть… – Бобылев все-таки уколол. Спросил, как ужалил. Язва, Змей Горыныч.

– Не смотри на меня, будто я Змей Горыныч в натуральную величину, – рассмеялся Бобылев, – ты же без работы. Я по привычке спросил. Так принято у вас, у женщин.

И он ушел. А я долго думала: у кого это «так принято», у каких таких женщин? Почему это с женщины требуют плату за проезд с фертом? И почему Бобылев к дамским требованиям относится с пониманием? Я так не хочу. У меня все будет иначе. Я сама заработаю большие деньги. Вот продам крупную партию мебели. Сначала получу кредит за угнанную машину. Опять у меня мошенничество получается. Какое-то плутовство. Обман. Пустая мечта. Все не так, как хочется. Хочется искренних отношений, честных денег, правдивых обещаний, а получается фальшь. И суета. Даже состав преступления. Надо купить Уголовный кодекс. Узнать бы, сколько дают за мошенничество. Пожалуй, мне скостят срок по причине наивного мироощущения. Суд присяжных оправдает меня. А Бобылев принесет мне передачу. Наймет дорогих адвокатов. И я заплакала. Игла уколола. Обида ужалила. В душе скопилась горечь. Любовь затаилась, спряталась в норке. И я уснула. Мне вновь приснился сон. Бобылев ужинал, а я сидела рядом с ним. А Цезарь грелся у наших ног. Семейный портрет в интерьере. Масло. Холст. Кисть мастера. Начало двадцать первого века. Русский музей. Санкт-Петербург. Россия.

Утром я долго возилась с японским узлом, вспоминая сказочный сон. Бобылев постоянно приходит ко мне в ночных фантазиях. Он грезится мне. Кажется таким, каким я хочу его увидеть. Добрым и великодушным, мужественным и храбрым. Я придумала его. Сочинила, как песню. И теперь напеваю ее с утра до ночи. Сапожки удачно подошли к восточной юбке. Волосы поднялись высоко на затылок. Тонкие руки, длинная шея, острые скулы, слегка раскосые глаза. Все во мне куда-то летело, стремилось, вздымалось. Я летела в космос. На далекую планету. В галактике нет денег. Они там не нужны. Материальная пыль волнует человека только на Земле. Я вздохнула. Вообще-то я летела не в космос. И не на неизведанную планету. Я направляла свои стопы в коммерческий банк. Мне нужно было очаровать банковского менеджера, чтобы получить у него справку об осмотре автомобиля, дескать, машина жива-здорова, на ногах, то есть на колесах, и банк обязан ссудить деньгами нуждающуюся девушку по полной программе. Зазвонил телефон. Надо отключить его, чтобы не беспокоил по утрам, не сбивал с ритма. Не мешал мыслить.

– Кто? – спросила я.

– Инесса, любимая, как я по тебе соскучилась! – ненатуральным голосом сообщила Блинова.

Я сердито засопела. Блинова жаждет примирения. Она любит ссориться, чтобы потом помириться. И еще она великая мастерица по дурацким вопросам.

– Ты уже убегаешь? – спросила Блинова невинным тоном.

А меня даже задергало, будто я пальцы в розетку засунула. Случайно, по ошибке, перепутав шнурки.

– Мне пора банк грабить, некогда мне с тобой разговоры разговаривать, – буркнула я, но трубку не бросила.

Очень уж я обижена на друзей. А они на меня. Пойди тут разберись – кто прав, кто виноват. Все считают, что это я должна им звонить, а я считаю, что друзья обязаны опекать уволенную подружку. Кормить с ложечки, нянчиться, пеленать, менять подгузники. Друг оказался в беде.

– Возьми меня с собой, – засмеялась Блинова.

Она почему-то не поверила, что я могу ограбить банк. Ну и дура.

– Не могу. Ограбление банка – дело интимное. Разглашению не подлежит. У тебя все? Или еще есть вопросы ко мне? – я жутко злилась на себя, на обстоятельства и даже на Цезаря.

Почему проблема денег волнует человечество с раннего утра? Еще птицы не проснулись. Лилии даже не зацвели. Я ненавижу скандалы. Не буду ссориться. Ни с кем. Ни с мамой, ни с подругами, даже с Бобылевым не буду. Не дождетесь.

– Инесса, не злись, – посоветовала Блинова, – это вредно для здоровья.

Я отвела руку в сторону и села на пол. Потом легла. Закрыла глаза. Мне срочно захотелось умереть от злобы, клокочущей во мне. Невозможно обойтись без ругани. Телефон нужно перековать на кошачью миску. Красивый цвет. От простой утилитарной вещи можно получать удовольствие. Я отключила телефон, легко вскочила на ноги. Чмокнула кота в милую мордочку и отправилась на дело. Злость прошла. Мне хотелось совершить что-нибудь великое.

Менеджер оказался сговорчивым парнишкой. Он долго вслушивался в мой сбивчивый рассказ о диких нравах, царящих в питерских ремонтных мастерских, об отсутствии деталей, о красавце кабриолете, мечтающем попасть в лапы коммерческого банка. В конце рассказа я удачно использовала запрещенный прием. Я намекнула о подарочном конверте. Виртуальный конверт повис в мутном взоре менеджера. Он рассмотрел его содержимое на свет и даже визуально пощупал, немного скривился, затем кивнул головой, дескать, согласен. Несешь справку из автосервиса, и дело в шляпе. Я поправила шляпку на голове. Душно. Апрельское солнце припекало затылок жарким огнем. Я полыхала от стыда. Менеджер зябко поежился. Кому как. Кто-то парится. Кто-то льдом покрывается. Не менеджер – пингвин. В черном костюме-тройке, в галстуке, белой ослепительной рубашке. Настоящий пингвин. Нечего сказать.

– Тогда я пошла? – спросила я.

– Да, принеси документ из автосервиса, и будем считать вопрос закрытым.

Мы галантно раскланялись. Он склонил стриженую голову с крупными залысинами, я едва не обронила прожаренную на солнце шляпку. И мы разошлись в разные стороны. Менеджер отправился обогащать коммерческий банк, а я бросилась на поиски аренды. От будущего кредита вскоре останутся рожки да ножки. За мебель плати. За аренду плати, а кабриолета-то нет. Его же давно угнали. Деньги растекутся, как ручьи в половодье. Банк предъявит претензии, захочет забрать у меня машину, а ее давно уже нет, кто-то умыкнул. И что будет со мной? Я боялась самой мысли о предстоящем возмездии. Чтобы не пугаться темного будущего, я прикрывала глаза, смыкала веки, и тогда страхи уходили. Оставались сиюминутные заботы; поиск помещения, автосервис, неудачное примирение с Блиновой.

Помещение для магазина пришло ко мне само собой. Я купила у станции метро народную газету «Из рук в руки». Нашла нужную страницу. Вся страница пестрела объявлениями. Собственники предлагали на выкуп, в аренду, долгосрочную и временную, какую угодно, лишь бы взяли, любые помещения, на сто гектаров, на тысячи квадратных метров, в общем, полигоны какие-то, а не помещения. Палец бездумно ковылял по строчкам. Я решила: куда он уткнется, там и будет магазин по продаже новгородской мебели. Заядлый путешественник остановился на «Меркурии». Среди глобальных площадей я отыскала одно довольно сносное по метражу, приличное по деньгам, и больше всего меня устроило, что в помещении ранее располагался магазин каких-то там товаров, скобяных, скорее всего. Обойдемся без ремонта. Можно сразу торговать скромной, но стильной мебелью. Я уже набрала номер новгородского мебельщика, но вовремя остановилась. Деньги не получены, еще не переведены на счет, помещение даже не осмотрено. Все в порядке строгой очередности. Сначала осмотр и приглядка. Затем ограбление банка, а это – дело сложное и нервное. Пересылка денег. Получение груза. Открытие магазина. Презентация. Цветы. Шампанское. Гости. Много гостей. Диваны и пуфики. Козетки и канапе. Кровати и кресла. Столы и стулья. Гости пьют пурпурное вино, разбивают бокалы – на счастье. Все расходятся. Цветы вянут. Осколки стекла скрипят под ногами. Мы остаемся вдвоем с Бобылевым. И здесь я споткнулась. Мысленный ход застопорился. В списке дел Бобылев не значился. Откуда он взялся? Почему он появляется повсюду – в мыслях, во снах, в грезах? Я быстро вычеркнула Сергея из вереницы дел. Вечно он вмешивается в процесс созидания.

Но Бобылев надежно уселся на всех пунктах бизнес-плана. Я обреченно махнула рукой. Его не вычеркнуть. Пусть сидит в голове. Там много чего намешано. Дело и любовь в одном коктейле. Приятная эклектика. Одно другому не мешает. Я долго добиралась до Приморского района. Метро, маршрутки, автобус и легкая прогулка пешком. Без машины неудобно. Никакого комфорта. Зато я обнаружила в современной действительности одну немаловажную деталь. Все женщины в Питере не уступают друг другу дорогу. В одном месте я столкнулась со строптивицей, не желавшей пропустить меня в нужном направлении. Она вертелась из стороны в сторону, но дорогу так и не уступила. Мне пришлось приостановиться. И даже отступить от назойливой особы. И все равно она напирала на меня. Что делать? О времена, о нравы. Я застопорила ход. Что будет дальше? Женщина разочарованно сплюнула и прошла мимо меня, стараясь проехаться по моим итальянским колготкам шершавой хозяйственной сумкой. Мы наконец разошлись, как в море корабли. Я подняла высоко брови. Нужно было срочно найти объяснение столь распространенному явлению. Я внимательно присмотрелась к пешеходам. Почему-то именно женщины болезненно реагировали на идущую навстречу женщину. А вот мужчинам они охотно и любезно уступали тропинку. Женщина с женщиной на узкой дорожке напоминали двух рогатых бычков. Обе бодаются и мычат. Неприятно смотреть. Какой-то новый синдром появился. С женским уклоном. Синдром витал в воздухе. Очередной опасный вирус. Я решила на всякий случай обходить женщин за версту. Пусть лучше сталкиваются лбами с мужчинами.

После философских изысканий я с некоторым трудом нашла «Меркурий». Он стоял, навалившись на город, как великан, заблудившийся в поисках путеводной нити. Администрация бизнес-центра располагалась на последнем этаже. Я вошла в приемную и вежливо обратилась к молоденькой секретарше: «Я – Веткина. Мне нужен директор „Меркурия“.

Бизнес-центр «Меркурий» был похож на «Планету», как однояйцевый брат-близнец. Все по европейскому типу. Деловито, скромно, со вкусом и немного чванно. Девушки с серьезными лицами барабанили по клавиатуре. Та же самая мебель. Филодендроны и рододендроны. Фикусы и бонсаи. Часы и аквариумы. Золотые рыбки и водоросли. Громко стучали клавиши. Что они там выстукивают? Тоску по уходящей молодости?

Едва приоткрытая дверь в офис. За столом директор бизнес-центра «Меркурий». Молодой человек. Тридцать лет с небольшим, с залысинами – большими и объемными. Молодой, а уже лысый. Странно. Он о чем-то говорит по мобиле, выстукивая пальцами барабанную дробь по полированной столешнице. Наверное, вскрывает секреты чужого производства. Это при открытой-то двери. И куда смотрят девушки?

– Директор занят, просил немного подождать, – вежливо пояснила секретарь с гладко зачесанными волосами.

Вторая девушка в приемной была по-тифозному острижена наголо. Я отвела взгляд от натянутой, как чулок, блестящей кожи круглого девичьего черепа. Правильной формы череп, кругленький, как яичко. Все равно неприятно смотреть. У третьей девушки длинные распущенные волосы тускло блестят, как вороново крыло. Она повернулась ко мне спиной. Сзади волосы свалялись в черно-синий колтун. Я невольно закрутила глазами, не зная, куда бы их пристроить, лишь бы не натыкаться взглядом на замысловатых секретарей. Зачем великану «Меркурию» так много девушек – всяких и разных: лысых, стриженых, крашеных? Коротенькие юбочки, тесные кофточки, длинные, как ножницы, ноги. Девушки на подбор, под стать великану «Меркурию».

– Проходите, – обратилась ко мне секретарша с аккуратной прической.

Я благодарно улыбнулась в ответ. Первая девушка мне понравилась. Она лучше остальных. Не крашеная, не стриженая, не лысая. Нормальная, ничуть не вульгарная, даже слегка чопорная. Офис-менеджер. Начало карьеры. Через три года встретимся в «Планете». Обязательно встретимся. Я смело вошла в кабинет директора. Конечно, не обитель богов. Обычный кабинет. Как у нашего Норкина, простой, но значительный, как у Ленина в Смольном.

– Игорь Валентинович, моя фамилия – Веткина. Я хочу взять помещение в аренду. На пять лет, – сказала я, несколько преувеличив срок аренды.

Наверное, от смущения, все-таки делаю первые шаги в бизнесе. Не шаги, шажки. За пять лет я точно состарюсь. Мне будет уже за тридцать. Дальше жить уже не стоит. Не имеет никакого смысла. На месте всех сорокалетних я бы застрелилась. От скуки и старости.

– Берите, кто вам мешает, – сказал Игорь Валентинович.

Меня до глубины души поразило его равнодушие. Хочешь – бери. Не хочешь – проваливай на все четыре стороны. С таким вялым отношением российскую экономику не поднять с колен.

– Вот, беру, это тут, – я ткнула в газету пальцем. Кусок потрепанной бумаги уныло повис перед носом Игоря Валентиновича. – В этом помещении раньше был магазин скобяных товаров. Небольшая площадь, умеренные цены. Меня все устраивает.

– Так это в объявлении умеренные цены, госпожа Веткина. Реклама. Пиар. Манок для клиента. Реальные цены выглядят иначе. На порядок выше. На два порядка, – добавил Игорь Валентинович после некоторого раздумья.

– На два порядка? – воскликнула я, похолодев от стоимости аренды.

Кредит таял на глазах. За помещение плати. За мебель плати. А банк еще не ограблен. Уголовный кодекс не закуплен. Времени нет. Никак не выкроить.

– На два, – кивнул Игорь Валентинович. – Кстати, может, сначала посмотрим?

Деловое предложение упало на благодатную почву. Я бурно закивала головой. Шляпка съехала набок. Узел на боку зашатался. Еще один мах, и японская хламида скользнет к ногам. Я останусь голой королевой – без денег, без работы, без должности, к тому же еще и без штанов. В данном случае – без юбки. Я прижала узел одной рукой, второй стянула с головы стильную шляпку. Жарко, дышать нечем. В кабинете Игоря Валентиновича кругами расходился прохладный воздух из кондиционера, обвевая мои разгоряченные щеки. Но меня сжигал внутренний огонь. Я представила костер на площади Руана. Орлеанская девственница корчится в бушующем пламени. Решимость Жанны подогрела меня изнутри. Я тоже должна стать решительной. Нужно стремиться к цели любой ценой. Я вышла из кабинета Игоря Валентиновича широким стремительным шагом. Во мне одновременно проснулись Шарлотта Корде и Марфа-посадница. И еще, наверное, Вера Фигнер. Игорь Валентинович едва успевал за мной. Он спускался по лестницам, спешил ступить первым на ползущий эскалатор, но я упрямо шла на обгон. Мне терять нечего. Позади – одни долги и обязательства. Впереди – миллионное будущее. Независимость. Свобода. Комфорт. Эти блага нужно получить и вцепиться в них клещами. И тогда я подумаю, что делать дальше с моей неземной любовью.

– Мы пришли! – крикнул из-за моей спины Игорь Валентинович.

Директор просунулся между мной и дверным проемом. Я поморщилась, слегка прищемив локтем плешивую голову директора. В помещении пыльно и пусто. Пространно. Много метров. Много высоты. Я могу затеряться в этом мегамагазине.

– Какой он большой, – сказала я, проходя на середину, откинув от себя директорскую голову, как недозрелый арбуз. Эхо моего голоса отскочило от стен.

– Вам нравится? – спросил Игорь Валентинович.

Какой любопытный директор. Я сама еще не знаю. Нравится – не нравится. Надо подумать.

– Нравится, – ответила я.

Типично женская логика. Так прокомментировал бы отношение к происходящему любой мужчина. Но мне хотелось срочно запросить груз из Новгорода, заселить пустое пространство шкафами и диванами, стульями и тумбочками, немедленно зазвать взыскательных покупателей и набрать большой штат симпатичных девушек. Они у меня все станут продавцами, заядлыми коммерсантками.

– Когда займемся оформлением? – спросил Игорь Валентинович.

Директор срочно ковал свое железо. А я гнула личный кусок металла. Каждый хитрил и ловчил, стараясь объегорить другого. Надо быстро заключить договор. Не оставлять же время для раздумий. За предварительный сговор денег не берут. Можно сговориться, а деньги перевести попозже. Чуть-чуть сдвинув сроки.

– Прямо сейчас, – я аккуратно приладила шляпку на законное место.

Внутренний огонь догорел, я вошла в обычную температуру тела. Можно принимать трезвые решения. Мы вернулись в офис. Долго пыхтели, читая болванку договора, приготовленную секретарями. Умные девушки оказались в приемной. Из них получатся отличные коммерсантки со временем. Игорь Валентинович внимательнейшим образом изучал бланк, я уткнулась глазами в копию. Директор протянул мне договор. Я расписалась.

– Инесса, а когда вы зарегистрируете ваше предприятие? – спросил Игорь Валентинович.

– Сегодня. В крайнем варианте – завтра, – я утвердительно взмахнула своей шляпкой. Вовремя подхватила ее за поля, иначе она бы точно съехала на стол.

– А разрешение в министерстве? Там же невозможно достучаться. С первого раза. Без «своей лапы» не обойтись, – ехидно заблестел глазками Игорь Валентинович.

Но я осталась прямолинейна и неприступна, как девушка с веслом в летнем парке. Едкий укол прошел мимо чувствительной кожи. Альберт должен отработать двести баксов по полной программе. Он еще пожалеет, что когда-то связался со мной. За две баксовые купюры он будет ездить в Москву для устройства моих дел в течение двух лет. Так я подумала. Вслух мне пришлось сказать нечто иное. Я учитывала звериные законы бизнеса.

– Дорожка в Москву протоптана, мне разрешение достать легко, почти как сигарету выкурить, – я взмахнула руками, выкинув вполне элегантную, милую козу. Игорь Валентинович заметно смутился. Дама в шляпке, но вся на пальцах. Невиданное зрелище, но эффектное, как полет метеорита в натуральную величину. Кажется, так говорил Бобылев. Цитирую. Мне не жалко.

– О-о, – восхищенно выдохнул Игорь Валентинович, – тогда вам можно доверять. Вы влиятельное лицо, Инесса Веткина.

Лицо «влиятельного лица» приняло медно-красный оттенок. Шляпка водрузилась на макушку. Сама по себе. Сначала съехала набок, затем в самостоятельном полете восстановила прежнее положение.

– Тогда – по рукам, – залихватским тоном выпалила я.

И размашисто расписалась «Ветк» и витиеватая круглая завитушка, обозначающая остаток фамилии. Фамилия – моя тайная и явная гордость. Не променяю ее ни на какую другую, самую что ни на есть королевскую. Предварительный договор заключен. Подписи расставлены. Мы расстались с Игорем Валентиновичем крепкими друзьями. Крепче нашей дружбы лишь сорокаградусная водка и осиновый кол. Я помахала девушкам на прощание, даже послала им воздушный поцелуй. Из Приморского района снова в центр – по пути те же женщины, толкающиеся и цепляющиеся, те же хозяйственные сумки, авоськи, пакеты, кошелки, коляски – детские и грузовые. Население Питера без устали рыскало в поисках пропитания. Я с независимым видом трусила прогулочным шагом, будто вопрос добывания пищи меня лично не касался.

В Центре регистрации за короткое время произошли небывалые перемены. Там больше не значилось рябой девушки. Вместо нее солидно восседала плотная женщина, она явно олицетворяла своей устойчивостью и усидчивостью незыблемый порядок в бюрократическом болоте. Женщина долго разглядывала мою шляпку, узел на боку, заколку в волосах, затем настойчивый взгляд переместился на мои глаза, уши, ресницы, нос, губы и еще что-то такое, чего я сама в себе до сих пор не заметила. Не разглядела, наверное, не успела, а плотная женщина все рассмотрела. От ее сурового взора мне захотелось нырнуть под стол и затаиться под ним до поры до времени.

– Наименование есть? – спросила женщина с обыскивающими глазами.

– Есть. «Кальпурния», – во мне еще тлела надежда, что Кальпурния останется со мной, несмотря на канцелярские препоны. Но не тут-то было. Моя Кальпурния канула в прошлое. Осталась в чужих руках.

– У нас уже есть одна «Кальпурния». Точнее, целых две. Давайте другое наименование, – брезгливо сжимая полные губы, гневно пророкотала женщина.

Обе «Кальпурнии» – мои давнишние знакомые. Они стали мне как родные. Я отправила им воздушный поцелуй. Мысленно отправила, а вслух мне опять пришлось нагло хамелеонничать.

– Даю, – согласилась я, – чего ж не дать-то. «Кора». Назовем мое предприятие Корой. Красивое имя, элегантное, как питерская осень.

– А чего в нем такого замечательного и элегантного? – с подозрением покосилась на меня недоверчивая чиновница.

– Безумно замечательное имя, – я немного помолчала, сомневаясь, стоит ли посвящать учрежденческую женщину в таинства мистического имени.

Вообще-то мне нечего скрывать от народа. Моя совесть чиста и невинна, как родниковая вода. Так пусть регистраторша узнает чистую правду. И я незамедлительно приступила к рассказу. «Кора – так называют древнейшие статуи девушек, найденные среди античных руин. Дочь Зевса и Деметры – богини плодородия, супруга Аида, царица преисподней, грозная повелительница теней умерших, Кора является символом растительности, которая ежегодно выходит из земли. Она олицетворяет бессмертие души. У древних римлян эта славная девушка звалась Прозерпиной». Я многозначительно замолчала, видимо, выдохлась. Навыки ораторского искусства пошли на пользу регистрационной палате. Женщина заслушалась. Она сидела за столом, прижав кулаки к пухлым щекам. Вдруг всколыхнулась, засуетилась, видимо, стесняясь за нечаянно проглянувшее детское выражение в суровых обыскивающих глазах.

– А зачем вам загробная царица? Кора, Прозерпина, Персефона, они же мертвыми руководили. Кто же такое нечистое имя дает? Вы задумали свое дело, у вас появилась собственная организация, а вы черт знает что придумали – Прозерпина, Кора, загробное царство… – передразнила меня любознательная женщина.

– Кора, и только Кора, – бурно запротестовала я, – никто не знает, что Персефону и Прозерпину в мифах называли Корой. Вы да я. Нас только двое. А мы унесем нашу тайну в могилу, так ведь? Мы не расскажем никому, даже в милиции, – я привстала и приникла лицом к лицу перепуганной насмерть женщины – глаза в глаза, бровь в бровь, зрачок в зрачок. Чиновница вскочила со стула и затряслась от страха.

– Да что вы на самом деле, с ума сошли, что ли? – завопила она, прижимая руки к груди. – Какая тайна? Какая могила? Милицию приплела зачем-то. Давайте сюда ваши бумаги.

Женщина выхватила из моих рук пакет документов и куда-то унеслась, ковыляя на высоких каблуках. Каблуки ворочались из стороны в сторону, крутились волчком, регистраторша спотыкалась, едва не падала, но она ничего не чувствовала – ни ног, ни рук, ни лица. Только страх, и больше ничего. Женщина унеслась в неизвестность, а я осталась сидеть за столом, весело ухмыляясь и радуясь собственной смекалке. Регистрация моей конторы по перепродаже чужой мебели пройдет без сучки и задоринки, то есть бесплатно. Я сэкономлю деньги и нервы. Я отправила Альберта в Москву без денег, с учетом моих прошлых заслуг, а регистраторша сама не захочет принять взятку из моих рук. Она побоится загробной мести. В глубине души меня, разумеется, смущало могильное имя моего предприятия. Но делать нечего. Дело уже сделано. Сказала А – нужно говорить Б. Первый пункт плана выполнен, можно зачеркнуть. Три последующих этапа потребуют осмысления и доработки. Осмысление – тяжкий труд, внешне незаметный и внутренне неблагодарный. Но осмысление приносит ощутимую пользу в виде сбережения скудных материальных средств.

День давно закончился. Северный ветер – по всей длине порывистый – едва не сбивал с ног. Холодно, солнце уже спряталось. Воздух прозрачный до пронзительности, в тени – будто наступил только что морозный февраль, а не весенний апрель. Я сную по Питеру в поисках лучшей доли с непринужденным и слегка томным видом, будто изнываю от утомительного безделья. Вдруг я споткнулась. Нельзя увеличивать темп. День у меня оказался перенасыщенным до предела. Нужно набраться новых сил. Цезарь заждался. И я поехала домой, точнее, отправилась пешком. На улице я заметила много любопытного. Мимо меня проковыляли бродяги с непередаваемым ароматом подвального существования. Трое нищих, поразивших мое воображение, по возрасту были моими сверстниками. Сквозь лохмотья, струпья и коросту проглядывала безудержная молодость. Они могли быть моими одноклассниками. Мы могли ходить в один детский сад. Писать в один горшок. Судьба раскидала нас по разные стороны жизни. Кто-то сидит на мусорной свалке, кто-то валяется в грязи, кто-то ездит на Канары. И никто не виноват. Судьба. Хотелось в дом, в тепло и уют. Но, кажется, наступила пора наведаться в милицию. Время пришло. Консультант-стиляга с модными усиками оказался пророком. Все пути приводят когда-нибудь в милицию. Вдруг мой кабриолет уже пригнали. Сначала угнали, затем пригнали. Иногда такое случается. В Питере всякое может произойти. Не могу больше по улицам пешком ходить. Завидую всем, кто ездит в разных автомобилях. Сегодня я позавидовала даже владельцам пресловутых «Запорожцев». Если кабриолет случайно не отыщется, я, пожалуй, куплю себе «Запорожец» последней модели. Где-то за городом, говорят, есть очень недорого. Отличная идея. Зато никто не угонит. И никто не догонит. Желающие угнать «Запорожец», даже последней модели, еще не родились на белый свет. Сегодня поход в милицию отменяется ввиду наступившей белесой темноты. Еще апрель на дворе, а вечера уже светлые, прозрачные. Кажется, что день продолжается, конца-краю не видно, а он давно закончился. На часах десять вечера. Я перешагнула порог. В квартире стояла тишина. Неужели мама опять уволокла кота, но Цезарь тут же выполз из тени.

– Милый, ты дома? Ты голоден? – воскликнула я, чтобы удостовериться в стабильности покоя и уюта. Я улеглась на диван и уставилась в потолок. Почему-то больше не думалось о диете, о фигуре, о тренировках. Клубы, салоны и фитнес отошли на задний план. Я горела, как факел, навязчивая идея сжигала меня изнутри. Я вдруг вспомнила наш диалог с Бобылевым.

– Сергей, а почему сотрудники уходят от тебя? Ты не боишься остаться один? – спросила я его, когда мы вернулись с небес на грешную землю.

– Почему от меня уходят? Они вообще уходят. От себя. Я не боюсь одиночества. Я люблю быть один. А сотрудники могут плодотворно работать на одном месте и в одном качестве лишь в течение пяти лет. Дальше – застой и стагнация. Фирма закончит фактическое существование, если сотрудники не будут меняться каждые пять лет. Нужно подгонять людей, чтобы они не застаивались, приспосабливались к меняющимся условиям. Страх потерять работу должен выжимать из человека последние силы. Конкуренция – вот основной двигатель прогресса. – Бобылев будто поставил точку в диалоге. Еще мгновение – и он стукнет кулаком по столу.

– Какие страшные слова ты говоришь, Сергей, – я испуганно передернулась.

Я не верила своим ушам. Бобылев не может говорить ТАКОЕ! Он – другой. И вдруг я все поняла. Правда коснулась моего сознания. Дошло наконец-то. Жестокие слова сказал кто-то другой, и это и есть Бобылев, настоящий, самый что ни на есть натуральный.

– А почему, собственно говоря, страшные слова? Ничего страшного нет. Нельзя заниматься бизнесом и не исполнять его законы, а конкуренция – основной закон бизнеса. Сотрудники моей корпорации знают, что они временные люди, наемные работники. А чтобы остаться в фирме надолго, нужно напрягаться, проявлять талант, если нет никаких талантов, а такое бывает, нужно выискивать способности, становиться коммуникабельным, ловким, предприимчивым. Если ничего не происходит, человек останавливается в своем развитии. И в компании он становится тормозом. Препятствием. Я не могу этого позволить. «Планета» – мой ребенок. Мое детище. Я люблю ее, как самого себя не люблю, – сказал Бобылев и смутился.

Наверное, он в первый раз сказал о своей любви к корпорации. Я выбила из него признание. И расстроилась. Зачем оно мне – это признание? Можно было обойтись без него. И тогда все оставалось бы как прежде, как в сказке, как на другой планете.

– А каким образом ты узнаешь, что сотрудник выработал свой ресурс? Может, у него искания, метания, депрессия, с каждым может случиться, пройдет некоторое время, и он принесет тебе еще большую выгоду? – спросила я, ужасаясь собственного любопытства. Зачем я задаю дурацкие вопросы? Бобылев обязательно скажет правду, как на допросе. А мне не нужна бобылевская правда, любая правда чудовищно неприглядна. Не хочу ничего слышать, пусть все останется, как раньше.

– Не надо впадать в депрессию. Я не могу позволить себе и ему такой роскоши. Жестокий закон джунглей. Извини, родная, мне нужно уходить… – Бобылев нежно поцеловал меня в щеку.

И Сергей ушел. Он спешил. А я осталась одна. Наверное, я могла бы пройти мимо лишних вопросов. Живут миллионы людей, не забивая головы никчемной информацией. Есть мужчина. Есть женщина. Они любят друг друга. И не нужно лезть в душу друг друга. Там есть тайна. Пусть она лежит глубоко на дне, покрываясь илом. Но я не могла поступить иначе. И узнала, что поступила верно, уволившись из «Планеты». До этого жесткого разговора у меня еще оставались кое-какие сомнения. После его слов все сомнения исчезли. Но любовь не ушла. Она стала еще крепче, еще монолитнее, чем была до сурового диалога. Я закрывала глаза и видела Сергея. Он сжимал губы и кулаки, что-то говорил. И за его хлесткими словами я видела Саакяна, Блинову, Егорову, Гришанкова, они шли гуськом, как древнеримские рабы, со связанными ногами, с опущенными головами. Они уже выработали свой ресурс. Молодость прошла, наступила зрелость. Спелые плоды падали наземь. И Бобылев не хотел поднимать перезрелые фрукты. Пусть подбирают другие, голодные и всеядные. Я мотала головой, отгоняя дурные мысли и видения прочь, подальше. Согласна, правда жизни жестока, даже омерзительна, но она справедлива.

Теперь я могу видеть настоящее лицо Бобылева. Без рыцарского забрала, незащищенное и честное. Он мог бы уйти от разрушающего скандала. Но он ответил прямо, не скрывая истины. Бобылев не боялся потерять меня, он был уверен, что я пойму. Сергей вообще ничего не боится, смелый мужчина. В народе говорят: сердце мужчины может завоевать лишь та женщина, которая полюбит его дело. Узнает и полюбит. Не примет – полюбит. Мужчина всю оставшуюся жизнь будет привязан к этой женщине. Я долго ворочалась в постели. Душно и жарко, смятенно на душе. Сомнения вновь выползли из глубоких тайников, обвили мое тело, туго стянули романтические помыслы канатами запретов. И во всей этой вакханалии чувств я твердо усвоила лишь одно: я поступила верно. Безошибочно верно. Я ушла от него, как будто сбежала из монастыря. Я поступила мудро. Меня не уволили. Я сама ушла. И Бобылев поступил бы точно так же, как и я. Мы братья по крови. Мы воспринимаем окружающий мир одинаково. Поэтому Бобылев не вызывает во мне раздражения, как и я не вызываю в нем. Чувство вспыхнуло во мне еще ярче, еще огненнее. Любовная лава ворочалась во мне, перемешивая мысли и чувства в одно сплошное горючее месиво. И мне вновь приснился Бобылев. Его слова уже не казались страшными. Он говорил и смеялся, а я все старалась понять, где я нахожусь, во сне или наяву, но так и не поняла. Наверное, я находилась в ирреальном мире, между фантазией и реальностью. Я обняла Бобылева, прижалась к нему всем телом и забыла обо всем – о деньгах, о самоутверждении, о звериных законах экономики. Мы находились в безвоздушном пространстве, где не было денег и конкуренции, где летали странные, но красивые птицы, пели прекрасные девушки в белых хитонах, откуда-то издалека доносился аромат свежескошенного сена. Бобылев выглядел счастливым. Ему не нужно было никого увольнять, выгонять, наказывать. Он не устраивал тестирование, не проводил аттестации, не прогонял сотрудников по конкурсу, как сквозь строй. Бобылев был просто человеком. Мужчиной. И я его любила.

Утром я долго пялилась в потолок, пытаясь усвоить и осмыслить сон. Усвоить удалось. С осмыслением вышла небольшая напряженка. Я не могла сопоставить и соединить двух Бобылевых в одно целое. С одной стороны – жесткий прагматик, с другой – романтический рыцарь. Мое сердце принадлежало рыцарю. С прагматиком пришлось вступить в жестокую схватку.

Я начала собственное дело без копейки в кармане. И теперь мне приходилось ежедневно и ежесекундно изобретать малобюджетные проекты. Я сократила расходы на содержание тела и квартиры. Машина самоликвидировалась. Не нужно тратиться на бензин и автосервис. Я оставила дотации в прежнем рационе лишь на питание коту и косметику. Первопричиной отвратительного настроения послужило отсутствие денег на абонемент в спортивный клуб. Без тренировок я уже не могла обойтись. Можно было отказаться от хлеба и мяса, довольствуясь духовной пищей, тело же настойчиво требовало изнурительных испытаний. Безработное существование заметно сократило мои жировые отложения. Кожа подтянулась, слегка подсохла. Еще один месяц вынужденного прозябания, и я превращусь в стройную сомалийку с поджарыми мышцами и шелковистой кожей. Что и требуется к летнему сезону. Я разложила оставшиеся деньги на части. Часть на маникюр, педикюр – непреложная необходимость. Ногти на руках и ногах должен стричь опытный мастер. Прическа – можно потерпеть еще месяц. Волосы заметно подросли, игриво опускаются завитками на уши и шею, кажутся естественными, будто были уложены еще в роддоме при моем появлении на свет. Одежда – пусть верой и правдой послужит прежняя, полностью оправдывая истраченные на нее немалые доллары и евро. Обувь – обуви полно в доме, на любой взыскательный вкус, все страны света собрались в обувном ящике, как на прием по случаю тезоименитства нашего президента. Квартирные расходы – норма для скромной жизни. Отложить – не прикасаться. Руками не трогать, прилипнет. Клеем намазаны дьявольские бумажки. В конверте зашуршала пустота. Я почесала затылок с отросшими волосами. Придется сократить расходы на питание. Мое питание, а вот кошачье нужно оставить в неприкосновенном виде. Никогда я еще не сидела в столь бедственном положении. Для получения банковского кредита требовалась уйма документов и времени. Помещение в «Меркурии» нуждалось в ремонте. Небольшом, малобюджетном, но ремонт был необходим. Всего-то дел – линолеум сменить, стены покрасить, потолок обновить, светильники переставить с места на место. Я бы оставила все, как было, но директор настаивал на обновлении. Иначе Игорь Валентинович не соглашался подписывать окончательный договор аренды. Я покусала губы. Бог дал мне испытания для того, чтобы проверить меня на прочность. Выдержу, вынесу. И заодно снесу с лица земли все, что попадется под руку. Я решительным жестом побросала деньги в конверт. Надо заработать правильные и хорошие деньги, много денег, а не сидеть, пригорюнившись, пересчитывая медные гроши. И я решила сделать первый шаг. Зайти в милицию и осведомиться насчет угнанного автомобиля. Если меня выпрут, я сразу уйду, без обид и упреков. Дураков в стране нет. Заявление об угоне не поступало. Нет заявления – нет преступления. Я надела черную кожаную куртку, брючки-стретч, кепку с козырьком. Французский стиль. Вылитая Эдит Пиаф периода ранней зрелости. Я благополучно добралась до районного отдела милиции. У входа стояли автоматчики. В двух экземплярах. Они долго раздумывали, что со мной делать – пропустить в здание или все-таки не стоит. Наконец они расступились. Я проскользнула между автоматными стволами. Кожа и металл. Дежурный из-за деревянного барьера долго рассматривал мою кепку, брюки и куртку, он смотрел на меня, будто обыскивал взглядом, совсем как та чиновница из регистрационной палаты. Я передернула плечом. Хотелось отлепить назойливый глаз. Прилип, будто липучка.

– У меня, это… вот… машину угнали, – сказала я слегка охрипшим от волнения голосом.

Блуждание по инстанциям кого угодно может привести в состояние повышенной взволнованности. Мир устроен по обычной схеме – человек не видит другого человека. Разумеется, он смотрит, разглядывает, пристально, внимательно, дотошно изучая внешний облик, пытаясь найти на моем лице какие-нибудь окаянные изъяны: конопушки, веснушки, оспинки и прыщики – особые приметы. Но дежурный совсем не видит людей. Насторожив взгляд, навострив слух, он враждебно выискивает повод, чтобы уменьшить число потерпевших, которые могут дурно повлиять на статистику уголовной преступности.

– А мы здесь при чем? – удивился дежурный местного отдела. – Угнали, значит, угнали. Теперь ждите, когда пригонят.

– Да я, в общем-то, абсолютно без претензий, – хмыкнув, сказала я, в сущности, и не ожидая другого приема.

Все как в жизни. Лицом к лицу с реальностью, без сантиментов и соплей. Выступить, что ли, отдельным номером, сбить спесь с этого недоумка. Пальцы веером, козу под нос. Дежурный слегка оторопел, увидев мои гибкие и ловкие пальцы, издали похожие на щупальца. Я выставила руки вперед, дескать, что мне снег, что мне зной, что мне дождик проливной, когда мои друзья со мной. Дежурный смущенно хихикнул. Сразу понял, что за моей спиной стоят крупные силы. Армейские подразделения. Летные дивизии. Полки и батальоны. Тылы обеспечены. Продовольствие отгружается. В небе виднеются развернутые парашюты. На выручку брошен десант.

– А почему без претензий? Вы предъявляйте, предъявляйте ваши претензии, нам от этого одна приятность, – ласково заворковал дежурный, и не только заворковал, он даже слегка заплясал передо мной, как голубь перед голубицей. Я убрала пальцы. Теперь я знаю самый продуктивный метод создания малобюджетных проектов. Если бы я не ткнула под нос дежурному бандитскую козу, мне пришлось бы раскошеливаться на презент. Презент – в переводе на русский язык, взятка должностному лицу при исполнении служебных обязанностей – непременно образовал бы зияющую дыру в моем конверте с неприкосновенным запасом. Пришлось бы экономить на «Вискасе» для Цезаря. Нельзя обижать бессловесное животное, и Гринпис осудит. Цезарь явно с ним перезванивается, разумеется, тайком от меня.

– Какая марка? Когда угнали? – дежурный вытащил из-под сиденья толстый журнал.

Он сидел на нем, согревал, вливал в журнал тепло жаркого майорского тела.

– «Пежо». Три месяца назад. На Сенной. Утром. Шел снег. Дул ветер. Порывистый. Местами. Никаких следов и отпечатков.

Я барабанила пальцами по фанерной столешнице. Разводы и трещины, пятна и кляксы, милицейский стол плакал, он просился на помойку, верой и правдой отслужив свой срок. Я оседлала колченогий стул и с прищуром а-ля Железный Феликс уставилась на майора. Майор даже слегка застеснялся. Он отвернулся от металлического взгляда, сделав вид, что роется в ящике раздолбанного стола.

– Давненько угнали, – пробурчал майор, – что ж вы раньше-то не приходили?

– Нужды не было, – я скакнула на стуле, будто решила взять приз в гонке, прийти к финишу непременно первой.

– А-а, – с понимающим видом сказал майор, – раньше не было нужды, а сейчас появилась. Утром проснулись и вспомнили. Машина понадобилась?

– Да не машина, майор, деньги позарез нужны, во как, – я резанула ребром ладони по горлу.

– В таком прикиде можно и без денег весело прожить, – по-свойски хохотнул дежурный.

Я поддержала майорское веселье, состроив на лице понимание. Растянула рот до ушей. Из меня получилась отличная мартышка.

– Можно, но невозможно, время, знаете ли, не то, мужчины в экономику ударились. С калькулятором на свидание приходят, – сказала я, изо всех моих актерских сил подыгрывая майору.

Он кивнул, дескать, все так, без прикрас, измельчал наш брат, не хочет поддерживать женский пол материально, видимо, здорово поиздержался на экономических фронтах.

– Ладно, уговорили, пишите заявление, – смилостивился вдруг майор и протянул мне чистый лист бумаги.

– А как? Что писать? – Я мгновенно перестроила рожицу, только что была мартышкой и тут же превратилась в разовую посетительницу юридического ликбеза. Мигом изобразила из себя неграмотную, у меня почему-то пропало желание ввязываться в правовые отношения с игривым майором.

– Ну, напишите, что пропал «Пежо» такого-то числа, такого-то месяца, – громко продиктовал дежурный, хотя сам явно отговаривал меня от этого нехорошего дела.

И не только явно, но и тайно. Майор в ответ тоже скорчил смешную рожицу, вроде мартышкиной, дескать, не вздумай что-нибудь написать. А то хуже будет. Я отодвинула от себя бумажный лист. Майор просиял, он едва не запел от счастья, казалось, майорскому ликованию не было предела. Одной заявительницей меньше. Все равно грамоте не обучена. Даже юридический ликбез не прошла.

– А вы посмотрите по учетам, вдруг мне повезло и мой кабриолет уже нашли, – сказала я невинным тоном, слезая со стула и выпрямляясь во весь рост.

Я представила на себе огромный пушистый бант, коротенькое пышное платьице и белые гольфики с помпонами. Я абстрагировалась от реальности. Когда визуально представляешь на себе подобный наряд, голосовые связки молодеют лет на двадцать, видимо, сказываются издержки генетической памяти. Майор задумался, видимо, он старался сопоставить в одну картинку реальный рост и виртуальный голос. Ничего не вышло. Майор равнодушно скользнул милицейским взглядом по воображаемым бантам и гольфам, присмотрелся к короткой юбке и достал откуда-то из-под стола деревянный ящичек с коричневыми карточками, затертыми до мшистого состояния. Долго изучал картонные файлы, наконец вставил толстый палец в диск и набрал номер.

– Орлов, тут одна барышня пришла, хочет написать заявление об угоне. Точнее, уже не хочет. Хотела, хотела и вдруг расхотела. Передумала. Может, поднять ее к тебе?

Майор собирался куда-то меня «поднимать». Я закатила глаза к потолку. Представила, как меня взваливают на спину и волокут к неведомому Орлову. Как мешок с песком. Это с моими-то дивными ногами!

– Идите наверх, в уголовный розыск, там найдете оперуполномоченного Орлова. Он у нас занимается угонами.

Так я и знала. Милицейский Орлов сам занимается угонами. Сам угоняет, и сам находит. И ему приятно. И российским гражданам сплошная радость. Вот моду взяли. Я злилась на себя за то, что бездумно тратила время на бесполезные разговоры. Угонщик Орлов меня вообще-то мало интересовал. Я уже повернулась спиной, чтобы тихонько удалиться из странного дома, но майор громко окликнул меня, почти рявкнул, как отлично обученный сторожевой пес. Я испуганно вздрогнула. Только что дежурный кокетничал со мной, заигрывал, разглядывал, обыскивал глазами, наверное, умудрился мысленно приспустить некоторые детали одежды в виде юбочек и гольфиков – и тут же гавкнул, дескать, делай, что велено.

– Уголовный розыск в другой стороне. Этажом выше. Желаю удачи, – дежурный ехидно осклабился.

А у меня сжалось сердце. Бесполезная трата времени и нервов. Хотела как лучше, а получилось… как получилось. И я повернула к лестнице. Поднялась на второй этаж. В коридоре было пусто. Ни одного звука. Ни одного человека. Как на кладбище. Видимо, всех давно уже закопали. Из-за закрытой двери послышался громкий смех. Так смеются лишь могильщики. Я робко постучала.

– Входи-входи, Веткина, – крикнул кто-то за дверью, и я пригнула голову.

Странный все-таки дом. Мистические совпадения. Опер Орлов знает мою фамилию. Наверное, это именно он угнал мой кабриолет. Я шагнула вперед, не видя перед собой ничего. Передо мной была пустота, наверное, пустота зияла от жуткого и мерзкого страха. Страх нахлынул на меня лавиной, придавил, сгорбил, согнул. Я пыталась сбросить его с себя, чтобы ощутить свободу и силу, но страх крепко держал меня, вцепившись когтистыми лапами в шею и спину.

– Инесса? – спросил кто-то, сидевший у окна.

– Да, я – Инесса Веткина, – я прищурилась от яркого солнечного света, хлеставшего в окна с апрельской неистовой силой.

– А я – Орлов. – В углу что-то завозилось, что-то большое и шумное. Я стиснула зубы, закрыла глаза, привыкая к слепящему свету, и вдруг открыла, почти распахнула их, избавляясь от насевшего на меня страха. И сразу почувствовала облегчение. Страх спрыгнул с меня. Я даже стук чего-то тяжелого услышала. Отдышавшись, встала в стойку. Страх исчез. Незнакомая обстановка больше не резала глаз. Не пугала. За столом сидел парень, моложе меня, может, старше, не разобрать. Наглый и упитанный, как боров, но веселый и разбитной. Эти разнообразные качества органически уживались в нем, Орлов запросто мог сойти за героя модного сериала, лишь пресловутой гитары в его руках недоставало. И тут же я натолкнулась взглядом на висевшую на стене гитару, зачехленную, упакованную, фирменную. Угонщик Орлов продал мой кабриолет и купил себе гитару. И я смирилась с пропажей. Пусть играет, веселится, радуется, может, у него жизнь была безрадостная: детдомовское детство, бесприютное сиротство, неприкаянность и одиночество.

– Инесса, я хотел тебе уже звонить, вот твой номер у меня записан в календаре. – Орлов ткнул толстым пальцем в настольный календарь. Я не удержалась и заглянула в него. Для этого мне пришлось обойти стол и слегка скособочиться. Точно. Не врет Орлов. Это мои телефонные номера. Родные. Всамделишные. Домашний и мобильный. Есть рабочий телефон – несколько устаревший – от «Планеты». Орлов давно знает меня. На календаре цементным раствором застрял зимний февральский день. Кажется, семнадцатое февраля. Откуда районный опер Орлов знает мое имя и фамилию, номера телефонов? Каверзный вопрос повис в воздухе, насквозь пропитанном одуряющими солнечными лучами.

– Зачем ты хотел мне звонить? – спросила я, уныло вытягивая губы в длинную трубочку. Получилась славная пастушеская дудочка.

– Нашли твой кабриолет, нашли, правда, с перебитыми номерами. Сразу установили – чей, стали искать заявление, а заявления-то и нет. Ты что – такая богатая? – спросил Орлов и лег на стол всем грузным телом. Стол затрещал. Орлову, видимо, очень хотелось, чтобы я оказалась богатой девушкой. Как внучка Онассиса.

– Да нет, Орлов, не очень, – пряча глаза в сторону, сказала я.

Мне было стыдно за собственную бедность. Богатая девушка не пришла бы в милицию спрашивать свой кабриолет, оставила бы его на память гитаристу Орлову. Или поносить бы дала на время. Быть бедной стыдно. Нечем похвастать, нечем поделиться. Вот времена настали. В милицию стыдно прийти, чтобы заявить о краже имущества.

– А-а, понятно, – небрежно кивнул Орлов и сполз со стола.

Стол пошатнулся, но устоял. Орлов со злостью стукнул кулаком по календарю. Мне сразу захотелось стать внебрачной внучкой какого-нибудь заштатного миллиардера.

– Да я скоро разбогатею, я магазин открываю, – поспешно крикнула я и спрятала смущение в карман куртки. Пусть там полежит, погреется, уляжется. Бедность – не порок.

– Да ты что! – восхитился Орлов и снова улегся на стол. – Вот это да! Бизнесменша. Предпринимательница. Бизнесвумен. Женщина-олигарх. Кого я вижу! И без охраны.

– Ну, пока еще не олигарх, но кто знает… – Я кокетливо вздернула голову, дескать, где наша не пропадала.

Вполне может быть, лет этак через пять и меня занесут в списки золотых людей России в качестве миллиардерши наравне с супругой Лужкова. Правда, я статью немного не вышла, бедра узковаты для элитного списка, но чем природа не шутит. Вдруг тощие и узкобедрые когда-нибудь тоже умудрятся внедриться на какое-нибудь сто тридцатое место. Мне лично достаточно и сто тридцать первого. Я могу и потесниться, пропустить вперед всех страждущих.

– Может, помощь нужна? – всполошился Орлов. – Вдруг кто обидит? Я приду на защиту. Смотри, какие у меня мускулы.

Орлов закатал рукава черной рубахи. Круглые шары двигались и подпрыгивали, будто их кто-то поджаривал изнутри.

– Нет, обойдусь. У меня у самой мускулы, качалась целых три года, видишь квадратики, моя гордость, – я вздернула рукой, дескать, можешь потрогать.

– Квадратики – хорошо. А ты зря отказываешься, наедут на тебя серьезные ребята, а крыши-то нет, они кинут тебя, обязательно кинут, опять в милицию побежишь, – сказал Орлов и раскатал рукава.

Опер быстро переключился, принял вдумчивый вид. Прищурился, поджал мокрые губки.

– Короче, твой «Пежо» стоит на платной стоянке. Пиши заяву, плати бабки и забирай машину. Срочно, а то проценты задушат и ты сама от машины откажешься. Дешевле будет новую купить.

– А кто его угнал? – спросила я, присаживаясь на стул, такой же колченогий, как в дежурной части.

– Да есть у нас одни ребята, мы их сначала отловили, потом отпустили и вот снова отловили. Сидят. – Орлов долго искал бумагу, наконец нашел чистый, но захватанный жирными и грязными пальцами бумажный лист, протянул мне.

Я не верила своим ушам. Можно смотреть сериалы, читать боевики, слушать анекдоты пародистов – все исчезает, весь флер, напевная романтика, когда вплотную сталкиваешься с реальностью. Настоящий майор, настоящий опер, настоящий угон и настоящий «Пежо», отдыхающий на платной стоянке уже в течение трех месяцев. У меня перехватило дыхание. От ужаса и восторга.

– Вообще-то ребята еще не признались, что это именно они твой кабриолет угнали. Они прятали угнанные тачки на одной автостоянке. Мы арестовали там два «Мерседеса», стали проверять остальные машины, смотрим, стоит в углу бесхозный «Пежо». Проверили по учетам, заявы на него нет. Стали ждать, когда объявится хозяйка. Не объявляется. Хозяин стоянки не помнит, кто поставил кабриолет. Не знает, кто перебил номера. Вот такие дела, Инесса Веткина, красавица, умница, будущий олигарх, – без устали шутил тучный Орлов.

Опер елозил по столу, то взгромождаясь на него всей тушей, то сползая на стул вместе с канцелярскими принадлежностями, бумагами и календарями. И даже телефонным аппаратом.

– Значит, вы не знаете, кто угнал мой кабриолет? – спросила я, выводя аккуратным почерком свою знатную фамилию в угонном заявлении.

– Ну, в общем, ребята взяли на себя твой фургон, но в общем-то это не они, у нас статистика, понимаешь… – Орлов с виноватым видом почесал бритый затылок.

– Понимаю, навесили чужой угон невинной шайке, – я положила заявление на стол.

– Одним угоном больше, одним меньше, ребятам без разницы, а с меня показатели требуют. – Орлов прочитал заявление. Отложил в сторону. Написал какую-то бумагу. Все это он проделывал с умным видом. Не шутил, не паясничал, не ползал по столу.

– Инесса, вот тебе справка для хозяина автостоянки. Предъявишь ему, заплатишь, сколько запросит, и можешь забирать свою любимицу. И еще, – Орлов слегка скривился, будто у него зубы заболели, все разом, до единого, – тебе обязательно позвонит следователь. Ты ему ничего не говори про это, ну, что мы здесь с тобой говорили. Шутки шутили. Разговоры разговаривали. Секрет это, понимаешь? Государственная тайна.

– В каждой шутке, Орлов, есть доля преступления, – я тоже решила пошутить на прощание. Едко и солено. В финале игры во мне вдруг открылось второе чувство юмора. В спорте и не такое может произойти.

– Ты злая, Инесса, – буркнул Орлов, – но я на тебя не в обиде. Ты мне нравишься. Будут наезжать на тебя плохие ребята, звони, всегда приду на помощь, как верный тимуровец.

– Орлов, – я замешкалась в дверях, подбирая подходящие слова, – Орлов, а если бы я не пришла? Что бы ты сделал с моим кабриолетом?

– А-а, – отмахнулся от меня Орлов, – а ты что, из налоговой инспекции? Декларацию о доходах проверить решила?

– Да нет, это я так, по недомыслию спросила, – я вовремя закрыла дверь. Успела все-таки, сноровка помогла. Орлов запустил в меня календарем, на котором были записаны номера моих телефонов. Календарь стукнулся о дверную притолоку и с грохотом брякнулся на пол. Но я уже ничего этого не видела. Я мчалась по лестнице, убегая из странного дома. Автоматчики испуганно шарахнулись в разные стороны, неожиданный таран разъединил плотное образование из двух тел, они беспрекословно уступили дорогу бешено мчащейся торпеде. Я стрелой проскочила несколько кварталов, прежде чем опомнилась. Ясное просветление снизошло на меня. Судьба явно благоволила ко мне. Она преподнесла мне машину на драгоценном блюде успеха. Нужно успевать за судьбой, иначе она обидится и повернется спиной. Нельзя обижать удачу. И я устремилась в банк. За деньгами. Меня согревало чувство внутреннего законопослушания. Мне не нужно было врать и изворачиваться. Судьба избавляла меня от вранья, оградила от бесчестья. Я могла честно смотреть людям в глаза. Я могла оставаться честной перед собой.

Я всегда относилась к магнитным колебаниям с изрядной долей юмора. Если панически бояться магнитных бурь, нужно отказаться от езды в метро, от мобильного телефона, даже от компьютера. Во время магнитных бурь у многих людей изменяются показатели крови и подпрыгивает давление. У меня никогда ничего не подпрыгивало и не менялось. Я не замечала магнитного воздействия на собственный организм. Но я всегда верила, что человек постоянно подпитывается энергией из небесного котла. Иначе как он может ходить, говорить, мыслить? Где взять силы для жизни? Наверное, сегодня на Солнце бушевала настоящая атомная война. У меня все валилось из рук. Во-первых, я бездарно проспала. Во-вторых, несколько раз отшвырнула Цезаря, попавшего мне под горячую руку, то есть ногу. Я чувствовала себя обессиленной и ослабевшей. Настоящая магнитная атака. Утренняя мигрень к десяти часам разрослась до размеров переспелой дыни. Магнитные влияния обрушились на мой истощенный весенним авитаминозом организм. Изнуренный дух окончательно выдохся. Бездушное тело вяло бродило по квартире в поисках одежды и вдохновения. Одежда наконец нашлась. Кое-какая. А вдохновение отыскать не удалось. Я поохала, изображая из себя маму, она всегда охает во время магнитных налетов, но вскоре мне надоело актерствовать. Меня звали дела. Изящный ежедневник пестрел записями. Одна встреча за другой, плотный график – переговоры, звонки, поездки. Я вяло взмахнула рукой. Пожалуй, нужно ограничить расходы и приобрести абонемент в спортивный клуб. Без тренировок я долго не протяну. Я еще раз взмахнула рукой и едва не закряхтела от усталости. Что это? Кажется, у меня температура, достаточно высокая, чтобы выходить из дома. Минус один градус. Настоящая зима. Можно закутаться в шубку, но по улицам носятся молоденькие девчонки в легких куртках и без шапок. Котенок ласково замурлыкал, наверное, сочувствовал мне. Жалел. Не хотел отпускать из дома. Но меня с нетерпением ждал «Меркурий». Игорь Валентинович шел в списке под первым номером. Вторым значился прораб из строительной организации. Затем – хозяин платной автостоянки. Банковский менеджер. Блинова из сто двадцать второй медсанчасти. Как их всех много. Не охватить в один раз. Голова, окутанная парами простудной температуры, разрывалась от жара и уныния. Если отменить все встречи и свидания, понадобится звонить по списку целых три часа. Легче уж встретиться с людьми и договориться о чем-нибудь. Если я свалюсь от простуды на неделю, на две, дело можно будет считать закрытым. Оно закончится, так и не начавшись. Я навсегда сойду с дистанции. И никогда не попаду в золотой список женщин России. Кстати, что сделала бы супруга московского мэра в моей ситуации? Отменила бы все встречи и переговоры? Легла в кровать с грелкой и горчичниками? Вряд ли, скорее всего она пошла бы прямо по списку. В соответствии с генеральным планом. Кто у нас значится первым? Директор Игорь Валентинович – с него и начнем.

Я медленно натянула джинсы и куртку. Ничего не хотелось – ни красоты, ни богатства. Мне надоело удивлять мир. Пусть лучше мир удивляет меня. Глаза все-таки решила немного подправить. Еще одна дурная привычка – ни дня без косметики. Дрожащая рука медленно подводила глаза, залезая вверх и вниз, оставляя повсюду на лице темные пятна и точки. Я судорожно стиснула зубы, все в этой жизни нужно делать по первому разряду. Я должна выглядеть, как спелый персик, несмотря на простуду и недомогание. Остановись, мгновение. Усилием воли я придала твердость ослабевшей руке. Пятна и точки исчезли. Макияж обрел четкие контуры. Стрелки по-прежнему в моде. Акцент на светящуюся кожу. Тени для век имеют голубой или розоватый оттенок. Блеск для губ исключительно персикового цвета. В парфюме преобладает цветочно-древесная гамма. Я мысленно перечисляла основные заповеди изменившейся капризной моды. Нынешняя весна – особенная. Облик женщины слегка подретуширован под семидесятые годы. Весенний стиль – образ загадочной богини, немного гламурный, с легким налетом хиппи. Талия слегка приподнята, юбка обретает пышные формы. Брюки широкие, с защипами спереди. Тесные джинсы сползли обратно, как шкурка змеи в весенний период. Я порылась в шкафу и вытянула за штанины брюки а-ля Марлен Дитрих. Стильно. Слегка вызывающе. Маняще. Сойдет. Что у нас дальше? Верхняя часть. Шелк нынче не в моде. Я подобрала к брюкам шифоновую блузочку. Теперь полный порядок. Писк. Визг. Я хотела чувствовать себя комфортно и уютно, учитывая, что меня сбивала с ног высокая температура. Я мысленно пробежалась по телу, проверяя прочность и надежность модного облачения. Вдруг свалюсь в обморок по пути в большой бизнес. Прохожие вызовут «Скорую помощь», а у меня белье из тончайших кружев, под мышками неземное благоухание, ногами можно обвить шею любого ловеласа. Не стыдно появиться перед медициной в обморочном виде. Я взглянула в зеркало. Отражение меня порадовало. Бледное лицо, слегка подправленное искусным макияжем, горящий румянец на щеках, сияющие неземным блеском раскосые глаза. Встречный прохожий обречен на пожизненные муки. Прекрасное видение мелькнуло и скрылось. Я должна срочно пробивать брешь в монументальной стене российского бизнеса.

Кредит я получила без привычных проволочек. Менеджер заранее подготовил все бумаги, справки, разрешения. Осталось выгрести золото из сейфа. Я оглянулась в поисках подходящей лопаты. Менеджер лукаво улыбнулся. Въехал в юмор, называется.

– С тебя причитается, Инесса, – сказал менеджер, укладывая в карман пиджака внушительный конверт. Я проводила тоскливым взглядом уплывшие тугрики.

– Ты и так наелся, – я кивнула на раздувшийся карман.

– Так это так, мелочи, на бензин, на спички, на галстуки, – презрительно скривился менеджер. – Надо посидеть где-нибудь. Как-нибудь вечерком. Поговорить, размяться, оттянуться.

Впрочем, я напрасно рассердилась на банковского служащего. Взрослый мужчина, тридцатилетний ипохондрик, где же ему оттягиваться? Не на лестнице же.

– Ну, может быть, на будущей неделе, – я полистала ежедневник. – Запишу тебя на четверг. Сходим куда-нибудь. В Питере каждый день что-нибудь открывают. Ты не хочешь что-нибудь открыть? Какое-нибудь кафе типа «Красная шапочка», «Мухомор» или просто «Поганка», денег у тебя тьма-тьмущая, сейфов вон сколько.

– Так это же не мои бабки, они чьи-то, а мне и с чужими деньгами весело живется, – рассмеялся менеджер. – От своих кровных сплошная головная боль. Могут ограбить. Украсть. А при чужих деньгах как-то спокойнее. Безопаснее. Не убьют. Не посадят.

– Понятно, куда ты клонишь, упырь. Я сама тебе позвоню, – сказала я, захлопывая ежедневник, – ты ведь дуст, настоящий дуст. Если я тебя не приглашу, в следующий раз точно денег не выхлопочешь.

– Не выхлопочу, я – дуст, упырь и вампир, – согласился ипохондрик. – За добро добром, сама понимаешь. Ты мне – я тебе.

– Понимаю, – хмыкнула я, – но ты учти, мы с тобой без глупостей. Интим не предлагать.

– А это как сговоримся, по обоюдному согласию, – кивнул менеджер, он легко усваивал логические выкладки. Тоже продвинутый, хотя уже вырос из подросткового периода.

Я взмахнула шейным платком и удалилась восвояси, небрежно помахивая сумочкой. В моей походке появилось что-то необычное, невесомое – богатство и деньги придавали моему телу прозрачность и воздушность. Бедность больше не давила на меня своим бременем. Я ощущала себя преуспевающей и счастливой. Я могла приобрести корабль и уплыть в тартарары. Я могла купить автомат. Самолет. Остров. Космический корабль. В этом месте меня слегка зазнобило, видимо, температура поднялась выше положенной отметки. Пожалуй, с космическим кораблем я слегка не рассчитала силенок. Кредита на ракету явно не хватало. Космос немного потерпит мое отсутствие. Когда-нибудь я улечу на небо. Вместе с Бобылевым. А сейчас я пешком отправилась на платную автостоянку. Мне было жарко и душно, пронизывающий ветер сдирал с меня куртку, задирал брючины, мотал из стороны в сторону шейный шарфик, сдвигал с коронного места шляпку. Но я летела навстречу богатству. Впереди меня скакало светлое будущее. Я молода, прекрасна и сильна духом. Мои ноги скользят, не касаясь асфальтовой тверди. Первые шаги. Полет на помеле. И тут я приземлилась. Причем внезапно. Ветер остудил пылающее лицо. Платная автостоянка поражала воображение необозримыми площадями. Не стоянка – рисовая плантация. Здесь можно было упрятать безразмерное количество угнанных автомобилей. Вдали громоздилась свалка из покалеченных и изувеченных машин. Разбитые дороги довершали неприглядную картину. Я поморщилась. Грязь и неухоженность всегда больно бьют по чувствительному сердцу. Командирский пост хозяина стоянки высился посреди всеобщего хаоса. Я поднялась по шаткой лесенке, опасаясь за собственную безопасность.

– Кто здесь главный? – спросила я, удивляясь собственному нахальству. В глубине души меня терзали интеллигентские рефлексии, а внешне я выглядела бравой владелицей едва ли не «Мерседеса», с гордым и надменным видом стоявшего у генеральского блокпоста.

– Я, а что надо? – Мой тон приняли, поддержали, поприветствовали. Хозяин мгновенно уловил мое настроение. Он, как и я, не поздоровался. Лишние сантименты в сторону. Время – деньги. Инфляция подгоняет. Бич звучно хлестал по натруженным спинам.

– Мне нужен мой «Пежо»-кабриолет, вот справка из милиции, – я протянула кусок затертой бумажки, полученной из рук Орлова.

– А-а, опять этот Орлов, – недовольно выдохнул хозяин из басистого нутра. Огромный, неповоротливый, с толстой шеей и руками-бревнами, хозяин ни за что не смог бы протиснуться в утлую дверь. Наверное, он не выходил из тесной каморки уже лет десять, не меньше. Я прикрыла глаза, чтобы не видеть темных полосок в шейных складках, небритых отвисших щек, темных мешочков под глазами. Глаза прикрыла, спряталась от неприятных ощущений, зато нос споткнулся о жуткий запах, будто я попала в подвал, где с осени гниют овощи. Гнилостный запах проник в ноздри, и я звонко чихнула.

– Будь здорова, Инесса, – буркнул владелец инфернальной автостоянки.

– Сколько я вам должна? – спросила я, заранее обрекая себя на адские муки.

Буду торговаться. Ни копейки не уступлю этому жизнееду. Он пожирает жизнь собственным существованием. Я раскалила свои внутренности до взрывоопасного состояния. Одно неверное слово с его стороны – и я введу специальные подразделения на подмогу действующей армии. Мне хотелось вылить на потного и жирного собственника гаражного кооператива ушат холодной воды. Абстрактный ушат, незримый, но веский и ощутимый. Я пошуровала кочергой во внутренней топке. Огонь разгорелся с новой силой.

– А ничего не должна, ничего, – сказал вдруг хозяин.

Он с шумом почесал волосатую грудь. Послышались скребущие звуки, как будто где-то рядом с нами старая крыса прогрызала цементную плиту со стеклянными осколками внутри. Она со злостью выплевывала куски бетона вперемешку со стеклом и вновь вгрызалась в прочный монолит. Мне хотелось зажать уши, чтобы не слышать жуткого скрежета. Победило мамино воспитание. Я вежливо улыбнулась, открыла глаза, сделала красивый жест рукой – правой. Левая же элегантно поддерживала ремешок сумочки, изящно выставив пальцы веером. Я немного подумала и оставила кисть в эффектном положении. Красиво, впечатляет, железно воздействует на чужое сознание. Владелец смущенно засопел, подумал и вдруг перестал копать грудь. Скребущие звуки исчезли. Крысы попрятались или все разом издохли.

– За стоянку кабриолета заплатили, сразу же, – сказал хозяин, – я Орлову ничего не сказал. Ему нельзя доверять секреты. Всем разболтает, кому ни попадя. В феврале пригнали твой кабриолет, заплатили вперед и сказали, что скоро за ним придет женщина по имени Инесса. Вот ты и пришла. Забирай свою тачку, – хрюкнул довольный владелец. В сущности, он выполнил свои сторожевые функции, сохранил автомобиль в целости и сохранности. Подчистую отработал вложенные деньги. Какой с него спрос? Да никакого.

– А кто пригнал-то? Кто? Кто заплатил за стоянку? – Я подступила к нему ближе, у меня не было желания зажимать нос, чтобы не задохнуться. Нечем зажимать. Левая рука занята. Элегантно придерживает ремешок. Правая же эффектно рисовала в воздухе умопомрачительные сюжеты, как бы тоже находилась при деле.

– Откуда я знаю, – отмахнулся от меня хозяин, как от назойливой мухи, – кто-то пригнал. У меня здесь народу бывает – до черта. Мне что? Деньги заплатили, место заняли, а кто поставил, чья тачка – мне без разницы!

Он возмущенно пыхтел, злясь на меня. И я поняла, что он видит во мне капризную чистенькую фифочку, не знающую настоящей правды жизни. А я видела немытую шею, сальные складки и грязь повсюду. Он же наблюдал легкость и воздушность, несерьезное отношение к действительности. Я для него была лишним предметом. Назойливой мухой. Бабочкой-однодневкой. Настоящая жизнь – это когда грязь и матерщина, выпивка и брань, разбитые дороги и покосившиеся гаражи. А я была нездешним существом. Таким, как я, запрещено вторгаться в суровую канву будней.

«Привел себя в порядок – приведи в порядок свою планету» – я понимала смысл и красоту этих слов, этого хотел и Бобылев. Я еще раз убедилась, что мы с Бобылевым видим мир одинаково, как сказочный Маленький Принц, придуманный в прошлом веке одним французским летчиком. А хозяин автостоянки никогда не слышал о Маленьком Принце. Он не знает, кто такой Антуан де Сент-Экзюпери. И он счастлив в своем крысином мирке. Мои мысли плавно перебегали от сказочной планеты к возникшему из воздуха кабриолету, от утраченного смысла жизни к вновь обретенным ценностям. И я мило улыбнулась чудовищному хозяину. Пусть живет, как ему нравится. Бог ему судья. Я убрала правую руку, театральный жест изжил себя. Повертела пальцами, потрясла, нашла ключи от машины в сумочке.

– Где он? – спросила я, вдыхая нечистый воздух без видимого отвращения.

– В углу. Северо-западный блок. Найдешь? – спросил новоявленный олигарх от автосервиса, пряча орловскую справку в пухлую папку, до отказа набитую точно такими же бумажками. Я догадалась, что он не хочет выходить из сторожевого поста.

– Найду, – небрежно кивнула я, дескать, где наша не пропадала. Я и не такое из-под земли доставала. А свой автомобиль отыщу повсюду, даже на свалке.

И вышла из будки. Наверху сквозил ветер, обдувая утлое строение со всех сторон. Я спустилась по шаткой лесенке и направилась в северную сторону, откуда свистал свирепый, сбивающий с ног, надоевший до чертиков ветер. Тот самый, старый знакомый. Кабриолет стоял в дальнем углу северо-западного блока. Маленький, неприметный, померкший. Забытый и оболганный. Кто-то пригнал его сюда и бросил. Оставил моего любимца в одиночестве. Я открыла дверцу, повернула ключ. Надо заправиться. У ворот я видела заправку. Я вышла и осторожно покатила машину по дороге. Какие-то мужчины весело загоготали, но никто не предложил мне «руку и сердце». А жаль… Я одна толкала железную массу, подпирая ее сзади. В компании с кабриолетом я прикатила к воротам – он впереди, как фон барон, а я позади – в качестве толкача. Слесарь быстро осмотрел машину, что-то обстукал, чем-то загремел, на что-то нажал. Я стояла поодаль, размышляя о том, что, в общем-то, ничего не понимаю в жизни. В ней прекрасно уживаются все и всё, несмотря на индивидуальное неприятие. А сходятся люди по запаху, правы сведущие психологи. Человек идет по следу другого, ищет, теряет, снова находит. Люди живут парами среди всеобщего хаоса. Потом расходятся. Ищут следующую жертву. Чутье вырабатывают. А весь остальной мир погряз в противоречиях. И мне никогда не разобраться в житейских несовпадениях. Все равно ничего не пойму. Время еще не пришло, видимо. Может, оно никогда не настанет. Я исчезну, но так и не пойму основного закона жизни.

– Готово, хозяйка! – крикнул механик. – Две штуки с тебя.

– Как это две? – разозлилась я. – Ты ничего не сделал, времени всего ничего затратил. Никаких деталей не заменил. Ни одной. За что – две штуки? Грабеж? Грабеж, – спросила и сама себе ответила я.

– Грабеж, а куда денешься, сегодня не ограбишь – не проживешь, жизнь теперь такая, – подтвердил механик, – у нас же кооператив. Цены выше, чем в городе. Гони бабло. Бензин я тебе залил. Полный бак.

– И за это спасибо, – проворчала я, усаживаясь в машину. Ощущение благополучия переполняло меня. Полный кошелек денег. Полный бак бензина. Полное умиротворение. Покой и стабильность. Надо срочно посетить «Меркурий». В новом качестве. Я приду к директору не бедной родственницей, а настоящей хозяйкой жизни с тугим кошельком в руках. И я повернула ключ зажигания.

Игорь Валентинович отсутствовал. Разнокалиберные девушки растерянно развели руками. Руки у них длинные, нечего сказать. Я побродила по великану «Меркурию», пытаясь найти среди лавок и торговых точек магазин строительных материалов. Магазин сам выскочил передо мной, заманивая вовнутрь пестротой ярких красок. Огромные рулоны линолеума высились от пола до потолка. По стенам выстроились ряды полок с банками и флягами, кистями и валиками. Не магазин – восточный базар европейского дизайна с персидскими мотивами. Я выбрала линолеум, краски, клей, кисти разных размеров, продавцы отложили товар и заговорщически подмигнули, вызывая меня на тайный сговор. Двое мужчин, мои сверстники. Что-то они задумали, наверное, очередные мошенники. Я насторожилась.

– Ремонт? – спросил один из заговорщиков.

– Ремонт, ремонт, а вы что думаете, мне все это для банкета сгодится? – Я кивнула на отложенные в сторону предметы, предназначенные для наведения порядка на своей будущей планете.

– У нас свои мастера имеются, – громко шепнул второй продавец, – они вам быстренько все сделают, как в передаче «Школа ремонта». За сорок минут телеэфира.

– Так уж и за сорок? – Я изумленно вытаращила глаза. Альберт еще не привез заветное разрешение от министра. Регистрационная женщина спряталась от меня, страшась новой встречи с загробной организацией. Но сроки меня устраивали. Сорок минут. Это вам не сорок часов. И не сорок поминальных дней.

– Как с куста, – подтвердил первый, – сорок минут, и магазин можно сдавать в субаренду. Любой клюнет на готовенькое.

– Я не хочу сдавать в субаренду. Мне самой нужен магазин, я должна открыться через неделю! – Во мне все возликовало. Бог посылает мне подарки, сыплет их сверху, наверное, на небе открылась лавочка сувениров. Сначала вернулся кабриолет, и тут же подвернулся случай отремонтировать магазин за считаные секунды. – А почем у нас нынче идет «Школа ремонта»? Небось три цены сверху, – спросила я, рассчитывая на собственное благоразумие. Нельзя связываться с незнакомыми строителями. Они такое устроят, Игорь Валентинович последние волосы потеряет. Во мне боролись противоречивые чувства. С одной стороны – хотелось всего быстро и сразу, с другой – я жутко боялась обмишулиться.

– Да нет, цены, как у всех, даже чуть ниже, – продавцы просто сразили меня наповал.

Цены и впрямь умеренные. И никакого вам мошенничества. Я замотала головой, дескать, не согласна, чую подвох.

– Никакого подвоха, – подхватил второй, – это мы делаем. Сами. Сервис у нас такой. Сами продаем товары, сами рекламируем, пиарим и тут же наглядно демонстрируем качество. В цене не прогадаете. Соглашайтесь. У нас временное затишье. Покупателей нет. Товар залежался. Выручки никакой. Сплошной ноль. Магазин в полном прогаре. Выручайте.

– Так бы сразу и сказали, – проворчала я, – согласна. Приступайте. Знаете, где помещение «Коры»?

– Знаем, знаем, – радостно замахали руками и головами одновременно два незадачливых друга, – у нас в «Меркурии» быстро слухи разлетаются. Сделаем вашу «Кору», как конфетку. Оближем ее, расцелуем.

– Осторожно, – пригрозила я, – учтите, она все-таки из загробного царства. Не очень-то ласковая.

Я снова потопала наверх, в апартаменты Игоря Валентиновича. Осталось заключить сделку. Нужно срочно застолбить место. И можно отправлять деньги в Казань. Тьфу ты, в Новгород. Игорь Валентинович несказанно обрадовался, увидев в дверях мои шикарные брюки, простуженный нос и бледный профиль.

– Инесса, проходите, как устроились? Все в порядке?

Я с некоторой долей испуга посмотрела ему в глаза. Вроде нормальные глаза, ничего сумасшедшего, ничего из ряда вон. Лысина лишь слегка увеличилась. Это видно невооруженным взглядом. А так все в норме.

– Игорь Валентинович, где я устроилась? В каком месте? У меня еще нет разрешения от министра. В магазине ремонт нужно делать, да что я вам рассказываю, вы и сами все знаете, – сердито выпалила я, громко сморкаясь в салфетку. К больному горлу прибавился жестокий насморк. Ринит называется. Здоровье заметно прохудилось. Богатые вообще не болеют. Не имеют права, они обязаны быть здоровыми. И я распрямила спину. Звонко хрустнул шейный позвонок.

– А-а, да, да, помню, мы с вами заключили предварительную сделку. Магазин по продаже мебели, – засмеялся Игорь Валентинович. А я не поверила ему. Разве может директор торгового великана забывать о таких существенных вещах, видимо, играет со мной Игорь Валентинович. В кошки-мышки играет. Надо бы поддержать деловую игру.

– Игорь Валентинович, ремонт помещения за ваш счет, – я озвучила рациональное предложение в доступной форме, но Игорь Валентинович затряс правым ухом, будто в него попала вода. Он прижимал палец к уху, теребил раковину, доводя ее до раскаленного состояния, но вода по-прежнему шумно булькала внутри. Так мне показалось. Игорь Валентинович абсолютно не слышал меня. Директор не хотел ничего слышать. – Ну, хорошо, ремонт за мой счет. Тогда сделайте мне скидку, я ведь всего лишь начинающий предприниматель, – я решила использовать другой маневр, но все оказалось бесполезным. Директор совершенно утратил слух. Окно в мир закрылось для него. Я испугалась. Вдруг оно закрылось навсегда. И по моей вине. Я сделала человека полным инвалидом. А у них разные льготы отняли. – Игорь Валентинович, с вами трудно разговаривать, – сказала я, сдаваясь на волю победителя.

Директор выиграл. Мне не удалось снизить расценки, я не сбросила с себя стоимостные вериги за еще не произведенный ремонт, и вообще ничего мне не удалось. Я проиграла. Директор оказался хитрее. Я оставалась для него обычным арендатором, как все. На общих основаниях. Без льгот и послаблений. Мои брюки и шифоновая блузка никак не воздействовали на воспаленное директорское ухо, кажется, одежда вообще не имела никакого значения. Эффект равен нулю. Можно было прийти в рабочем комбинезоне. Жесткий директор. Молодой, а ранний. Что же с ним дальше будет?

– Что-то с ушами, – честно признался Игорь Валентинович, даже не краснея, – наверное, воспаление. Как только арендаторы начинают просить скидку, сразу глохну. Профессиональное заболевание. Надо бы врачам показаться.

– Врачи не помогут. Медицина бессильна. Это бабломания. Не лечится. Хроническая болезнь. С тяжелыми последствиями для психики, – с видом знатока поставила я диагноз. Больной слегка порозовел. Ему явно понравился диагноз, в сущности, я сделала ему комплимент.

Кроме комплимента, я сделала директору ручкой на прощание. Для полного и заключительного аккорда. Пальцы эффектно развеялись в пространстве. Игорь Валентинович проследил направление движения. Пальцы немедленно сомкнулись в кулак. И мы расстались друзьями – прочными и бесповоротными. Наверное, таких друзей не бывает на белом свете. Наверное. Но мы с директором изменили существующую форму взаимоотношений. Вполне революционные начинания. В духе времени. Над нами звучно свистал неумолимый бич инфляции.

Следующим этапом моей карьеры на пути становления в бизнесе оказались скучные и серые дела. Я куда-то звонила, кому-то что-то доказывала, в конце концов окончательно потеряла голос. Мобильный вяло чавкнул и заглох. Батарейка сдохла. Питание закончилось. И я слегка пошатнулась, вспомнив, что во мне, кроме неземной любви, разбушевалась вполне земная простуда. И не просто земная, а настоящая, питерская, осложненная северными климатическими условиями. Я добралась до дома, с трудом различая цвета светофоров. Зеленый, красный, желтый, синий, оранжевый. Где-то я уже встречалась с этим цветом. Оранжевый апельсин. Я с трудом переставляла ноги, поднимаясь по лестнице. Я открыла дверь. Тишина. Ни тебе Бобылева, ни тебе Цезаря. Все сбежали от меня. Ну и ладно. Простуда – заболевание интимное. Нельзя показываться на публике. Директор «Меркурия», владелец автостоянки, механик, продавцы и просто девушки – не в счет. Для них я сойду в любом виде. Даже в строительном комбинезоне. А вот любимый мужчина не вынесет моего болезненного состояния. Он тоже заболеет вместе со мной. В кровати окажутся рядом два очень больных и простуженных человека. И они не смогут полететь в космос. Сначала им надо будет немного подлечиться. Я вскипятила чайник, заварила мяту, вполне разумно прикинув, что мятой и кипятком вряд ли сниму простудный синдром. В этом деле потребуются более крепкие снадобья. Но в доме не оказалось лекарств. Не было даже водки. Пришлось лечь в постель и сделать вид, что я абсолютно здорова. Телефонный звонок вмешался в разумные и трезвые мысли, основательно разведенные болезненным жаром. Господи, опять Блинова…

– Инесса, что с тобой? Я сейчас приеду, – до боли родной голос прозвучал где-то рядом со мной. Я даже повернулась, вдруг Бобылев улегся у меня за спиной, а я и не заметила.

– Сергей, это ты? – спросила я, думая, что мне снится его голос.

– Инесса, ты заболела? – встревожился Бобылев. – Что с тобой?

– Ничего, ничего страшного, – возразила я, – небольшая температура. Простудилась на ветру. Который тот самый – порывистый. Он мне всегда ангину надувает весной.

В трубке раздались короткие гудки. Я верила и не верила. Неужели недосягаемый Бобылев звонил только что по городскому телефону и справлялся о моем здоровье? Не может такого быть. Это была Блинова. Я точно помню, что это была именно она. Просто она превратилась в Бобылева, нечаянно заговорила его голосом. Присвоила частную собственность. Такое бывает. Редко, но бывает. Катьку арестуют правоохранительные органы. Моя температура выросла до сорока трех градусов. Меня знобило и трясло, как в лихорадке. В подобном состоянии даже Катька Блинова запросто может перевоплотиться в сказочного принца. Или в директора «Меркурия». Сознание качнулось, зыбко зашаталось и куда-то провалилось. Я ничего не помню. Долгое блуждание в потемках. Долгое и тоскливое. Без сознания невозможно выжить. Оно придает нам равновесие. Когда оно уходит, мы теряемся, тонем, плачем и тоскуем. Кто-то подергал меня за воротник куртки. Я ощутила холод, неудобство, зябкую неустроенность. В моей голове что-то сдвинулось, зашаталось, застучало, я дернулась всем телом, вздрогнула, озноб прошел по всему телу, добрался до мозжечка, вновь ринулся вниз, и вдруг я обрела ясность – четкую и категоричную. Мир вновь встал на рельсы. Состав дернулся, тяжело задрожал, сделал первые шаги, разбежался и с грохотом понесся по накатанному пути. Дверной звонок разрывался от натуги. Я огляделась. Кромешный мрак. В темноте поблескивала зеленоватая лампочка в телевизоре. В куртке, в брюках от Марлен, в шифоновой разлетайке я лежала на кровати, видимо, лежала довольно долго. За окном было темно. Впрочем, темно было везде, даже в моей душе. Я привстала и снова повалилась на кровать. Почти провалилась. Звонок сотрясался от негодования. Я мысленно крикнула себе, дескать, встань и иди. И смотри. Приказам нужно подчиняться. И я встала. Подошла к двери. Не спрашивая, открыла. Бобылев. Родной. Любимый. Он смотрел на меня в упор, будто держал на прицеле.

– Ты перепугала меня, Инесса, – сказал Бобылев, убрав взгляд вовнутрь, словно приклад снял с плеча.

– У меня ангина, насморк и кашель, – сказала я и звонко чихнула.

– Давно? – Сергей прошел в квартиру, разделся и обнял меня. Провел в кухню. Выложил на стол какие-то предметы. Привез лекарства. Нормальный мужчина обязан заботиться о любимой женщине. Если хочет, чтобы она быстрее выздоровела.

– Давно. Думала, быстро пройдет. А у меня, наоборот, все закрепилось, укоренилось, перешло в хроническую стадию, – я еще пыталась шутить, надеясь, что вижу очередной сон. Олигарх спустился с небес и принес в клюве пакетик «Колдрекса», видимо, там у них наверху открылась фабрика по изготовлению нужных снадобий.

– Срочно в постель, – приказал Бобылев.

И я послушалась его, командный голос подействовал на меня, как походная труба, я побрела в спальню, по пути сдергивая с себя надоевшую куртку. Я разъединила крючки, и марленовские брюки спустились сами, разлегшись на полу неравнобедренным треугольником. Бобылев принес кружку с дымящимся напитком. Запахло мандаринами и Новым годом. Начался праздник. Бобылев пришел. Кажется, это уже было когда-то. Или это было всегда? Наш заоблачный роман строится по типу – Бобылев пришел. Бобылев ушел. Просто Бобылев. Затем все по порядку, начиная с конца. Или с начала романа. Сначала мочало, начинай сначала. И так на всю оставшуюся жизнь. Сегодня Бобылев пришел. Скоро он уйдет. И я принялась ждать, когда он уйдет. Так всегда бывает, когда отношения мужчины и женщины выстраиваются по типу: ушел – пришел – вернулся – победил. Поразил в самое сердце. Точно, это уже было. Бобылев когда-то приходил и уходил. Побеждал и поражал. Все повторяется на этом свете. Трагедия превращается в фарс. Уходы и приходы Бобылева превратились во вредную привычку. Мою вредную привычку. И я сдалась в плен. Я с шумом отхлебнула питье из кружки. Горячо, но вкусно. Мне казалось, что я пью дьявольский эликсир. Принимать горячее снадобье из рук любимого приравнивается к чуду. Пьешь и молодеешь на глазах. Превращаешься в прокаженного Дориана Грея.

– Инесса, тебе нужен постельный режим, покой и домашний арест. Я забираю ключи. Звоню твоей маме, чтобы она неусыпно следила за твоим поведением. И никуда не выпускала из дома, – грохотал Бобылев каленым железом. Вообще-то он ничем не грохотал. Мне показалось, что слова гремят, как гром. Как артиллерийская канонада. И я прыснула в кулак. Представила, как он разговаривает с моей матерью. Мама тут же выстраивается по стойке «смирно», Бобылев раздает команды, а родительница послушно прикладывает руку к козырьку.

– Не звони маме, я понимаю, что мне нужно вылечиться, я никуда не пойду из дома, Бобылев, пока не прокашляюсь. Не волнуйся за меня. Не держи в голове всякую ерунду. У тебя хватает своих дел – важных и неотложных. Тебе сейчас не до меня.

Я с удовольствием потягивала горячий оранжевый напиток. Этот астральный цвет когда-нибудь прикончит меня окончательно. Цвет душевного огня. Кажется, он преследует меня по пятам. Куда я, туда и радужная расцветка. Может, и заболела я из-за навязчивой оранжевости?

– У меня большие перемены, «Планета» находится в стадии реорганизации, – заявил Бобылев, – но я могу все бросить, мне не нужны перемены без тебя. Если с тобой что-нибудь случится – я не переживу. Дело жизни утратит всякий смысл. Зачем крутить пустые жернова?

– Ты же не ради меня занимаешься своим делом, – возразила я. Возразила, надо сказать, вполне резонно. И покраснела. Хамство не к лицу влюбленной девушке. Даже завуалированное. А Бобылев смутился, покрылся коркой льда. Я прижалась к нему, мысленно проклиная свой язык. Острый и соленый, наверное, от перепада температуры, он закипел и сварился. Вот и выбрасывает из себя разные пакости. – Не обижайся на меня, Бобылев, я не люблю болеть. Люблю быть сильной и храброй, слабость ненавижу, ты же знаешь, – я плакала и молила о прощении.

И Бобылев простил меня. Сильный обязан прощать слабых. Он погладил меня по голове, дескать, глупая девчонка, мало ли какие мысли могут возникнуть от повышенной температуры тела. От ласкового и нежного прикосновения мне срочно захотелось всплакнуть. Горько, по-девичьи, сладко и протяжно, чтобы слезы лились по щекам легко и свободно, нигде не застревая и не останавливаясь. И я заплакала. Так, как хотела. Я плакала, а Бобылев жалел меня, нежно прижимал мою разгоряченную голову к себе, гладил отросшие волосы, отирал мокрые щеки ладонью. Катарсис. В чистом виде. Я уже не могла остановиться. Рыдала и рыдала, застыв в напряженном ожидании, когда мои стенания вконец надоедят Бобылеву, но он молча ласкал меня. Он любил меня и мои слезы. Ему никогда не надоест утешать меня. Кажется, я устыдилась своих мыслей. Закончила рев, осушила слезы.

– Бобылев, извини, я не хотела плакать, само по себе вышло… – Я подняла заплаканное лицо, не стесняясь размытого макияжа, опухших глаз, истерзанного сердца.

– Понимаю, ты страдаешь, тебе плохо, но все пройдет. Скоро ты станешь прежней, сильной и храброй. Не волнуйся, ты все выдержишь! – Бобылев посмотрел в мои глаза.

От его взгляда у меня закружилась голова. Я покачнулась, но он удержал меня на весу. Я ощутила, как его любовь переходит в меня, будто мы стали единым пространством, слитным и неразделимым. Сейчас Бобылев уйдет. Потом придет. И так – до бесконечности. Но мы всегда будем вместе. Он первым почувствовал это единение. Первым признался в нем. И лишь сейчас, в эту минуту, я поняла, что он был прав, открыто признаваясь в слитности двух существ. Но почему он об этом узнал первым? Ведь женщина чувствует тоньше и глубже, об этом без устали твердят различные психологи и сердцеведы. Наверное, они ошибаются. Бобылев нарушил основные законы природы. Он узнал тайну двух сердец прежде, чем это смогла понять женщина.

– Я пойду, Инесса? – спросил Бобылев.

А я ничего не ответила. Зачем он спрашивает, Бобылев может уходить и приходить, как ему вздумается. Любовь имеет собственные правила и условности, но любовь всегда индивидуальна, как уснувший Везувий. Нет похожих историй. Нет одинаковых трагедий. Есть однотипные сюжеты. Они круглые, как куриное яйцо. Но чувства не могут быть одинаковыми. Каждый ощущает боль по-своему. Очень больно, не очень больно, больно до потери крови и пульса, больно до смерти. Иногда легче умереть, чем терпеть боль. Любовь – это болезнь. С жаром и температурой, с эмоциями и переживаниями, с железной выдержкой и бешеным разгулом страстей. Бобылев ушел. Тихо и молча, как в песенке про нескончаемое мочало. А я уснула. И проспала целых два дня, пока меня не разбудила мама. Она приехала вместе с пропавшим котом. Я протерла глаза, пытаясь вспомнить, что я видела в потусторонних снах, но у меня ничего не вышло. Виртуальная жизнь проносилась в сознании горячечными обрывками снов и кошмаров.

– Мам, откуда взялся Цезарь? – спросила я, тараща сонные глаза на новоселов из далекого пригорода.

– Я забрала его к себе, я ведь не знала, что ты с температурой носишься по городу, раздетая, с открытой шеей, – беззлобно проворчала мама, убирая с пола кружки и чашки.

– Тебе что, Бобылев позвонил? – Я залилась внутренним смехом, стоило бы послушать, о чем говорили эти два близких мне человека – моя мама и Бобылев. Мало послушать, стоило бы их увидеть рядом хотя бы один раз. Увидеть родных людей и умереть. От смеха, разумеется.

– Нет, сама догадалась. – Мама боевым крейсером уплыла в кухню. Она не любит, когда я болею.

Я тоже не люблю болеть. Но меня беспокоит собственная судьба, она застряла на распутье. На запутанной развилке. Передо мной возник очередной тривиум. Перекресток трех дорог.

– Мам, не ворчи! – крикнула я через две комнаты.

Мама срочно организовала шумовой фон, дескать, ничего не слышу, ничего не вижу, ничего никому не скажу, молча приготовлю обед для больных и страждущих и удалюсь за линию горизонта. Туда, где растут одни сосны. Я заставила себя подняться и пойти в душ. Там я долго сдирала с себя жесткой мочалкой следы слез и болезни. Я омывала тело, наполненное любовью, как сосуд с драгоценным напитком. Иногда археологи находят древние амфоры с вином, сохранившим вкус и терпкость в течение пяти тысячелетий. Моя любовь проживет дольше, она перешагнет черту забвения. Я досуха растерлась мохнатым полотенцем. Нездоровье покинуло меня. В зеркале вновь поселилась девушка с задумчивыми глазами. Надо жить. Впереди меня ожидало великое будущее. Я вышла из ванной. Квартира наполнилась жизнью. Приглушенно звучал приемник. Мяукал кот в предвкушении обеда. Что-то тихое напевала мама. Радостное предчувствие обволокло меня с ног до головы, словно закутало в нежный кокон.

– Мам, я долго болела? – спросила я.

– Я тебе звонила два дня, а ты к телефону не подходишь. Я схватила кота в охапку и к тебе, перепугалась до смерти. Прихожу, ты спишь, в квартире все вверх дном. Продуктов в доме нет, холодильник пустой. Инесса, ты себя погубишь, – мама не удержалась, снова завела привычную песню.

– Мам, ты не волнуйся, все люди болеют, особенно в весенний период, – я, не скрываясь, зевнула.

Мамины слова больше не трогали меня, не раздражали, не вызывали агрессию. Пусть поворчит вволю. В семье все фыркают, приобрели кошачьи повадки. А нежный и ласковый котенок давно трансформировался в молодецкого кота. Он по-бойцовски напружинивал мускулы, фыркал по делу и без дела, то есть всячески проявлял мужской характер. Мама его тут же стерилизовала. Кот не мог простить семье этого бесчинства. Я долго не подозревала, что кот подвергся жестокому насилию. Мама проявила инициативу, отвезла бессловесное животное к ветеринару тайком от меня. Кот остался без мужского достоинства. Комплекс вины изводил меня, едва я взглядывала в сторону обиженного Цезаря.

– Цезарь, наша мама злая, на всех ругается, иди ко мне, я тебя люблю. – Я ласкала котенка, а восхитительное предчувствие разрасталось во мне, обещая скорые и сладостные мгновения. Молодость щедра на запоминающиеся минуты. Через всю долгую жизнь человек протягивает за собой короткие мгновения счастья. Но никто не помнит ожидания счастья, томительные минуты предвкушения, тянущиеся сутками, днями и месяцами.

– Инесса, ты сегодня выглядишь особенно, – мама залюбовалась мною, она подошла ко мне и уткнулась лицом в шею. – После болезни ты изменилась. Лицо цветет, как будто тебя раскрасили. Ты вся светишься от счастья. Ты и впрямь любишь своего Бобылева?

– Мам, люблю, люблю, люблю! – Я целовала мамино лицо, будто она могла приблизить сладкое мгновение. Будто каким-то образом могла ускорить вялое течение томительных минут. – Люблю его, как тебя, как жизнь, как Цезаря, как солнце, как все, что есть на этой земле.

– Дочка, а он-то тебя любит? – Мама осторожно освободилась из моих жарких объятий. – Ты любишь, а он?

– И он любит, мама, любит меня гораздо больше и сильнее, чем я его. Ты его еще не знаешь! Бобылев, он – махина. Глыбища. Памятник. Монумент. Он – величина. Фигура! Бобылев – мужчина. Мам, ты рада за меня? – восторженно выкрикнула я и заглянула в мамины глаза. В них затаился страх, женский страх, не материнский. Мама не страшилась за меня как за своего ребенка. Она была уверена в собственной дочери. Мама боялась за меня как за женщину. Она сопереживала мне, как подруга, опасаясь будущих страданий. Любовь тянет за собой страдания, как тяжкий груз. – Не бойся, мам, у меня все в порядке. Моя любовь переживет века и мироздания, она перешагнет череду поколений, я пронесу ее через всю свою жизнь… – Я уверяла маму в устойчивости своего чувства, заодно проверяя себя, а так ли уж крепко я люблю? Может, мне пригрезилась моя планетарная любовь, привиделась во сне и Бобылев никогда не переступал порог моей квартиры?

– Ой, Инесса, – мама отступила от меня, прижав руки к сердцу. Я напугала ее страстным признанием. Мы обе замолчали. Покой покинул нас. Наступившая тишина угрожала перерасти в зловещую предгрозовую тучу. Первой не выдержала мама. Она спешно засобиралась, молча и настороженно обходя меня, будто я представляла серьезную опасность. Я не вмешивалась в процесс сборов. Худой мир лучше доброй ссоры. Мама хочет, чтобы ее дочь жила, как все люди. А дочь придумала себе иное предназначение. Она вывернулась из условностей обычного существования. Мы сухо простились, как едва знакомые люди. Отчуждение прошло между нами пограничной полосой. Никто не должен знать, что творится в моем сердце. Я закрыла его на замок. И больше не впущу туда посторонних.

После болезни я решила навести лоск на собственном теле и лице. Первым делом сгоняю на тренировку, затем обязательно к косметологу и сделаю маникюр. Мне нужно подготовить себя для тяжелых и продолжительных боев на минном поле российского бизнеса. Выносливое тело, тугие мышцы и ухоженное лицо еще пригодятся для талантливого маневрирования и ведения тактических операций на всех фронтах. В сквош-клубе тренируются богатые и счастливые, бедным туда дорога заказана. Дорогой абонемент. Собственный тренер. Индивидуальная ракетка. Фирменный мяч. Личный душ. Все эти блага предполагали клиента с пухлым кошельком. И этим клиентом была я, Инесса, только что вставшая на ноги после весеннего недомогания. Я добралась до клуба на горючем, заправленном на автостоянке. Долго болела, затем выздоравливала, зато бензин сэкономила. Играть в сквош трудно, требуются сноровка и закалка. И одновременно – легко, будто ты не тренируешься, а занимаешься детской забавой. В разгар тренировки я почувствовала, как тело вновь становится упругим и невесомым. Ко мне возвращалось ощущение молодости, я снова могла жить, дышать, не чувствуя ног и рук, не замечая своего тела. Тренер ловил мяч, подавал мне, я успевала подкинуть его, поддать ракеткой, мяч устремлялся в стену, отпрыгивал от нее, вновь попадался на мою ракетку, как в сачок для ловли бабочек, в течение часа я ни разу не вспомнила о своей любви. Я забыла о ней. Я жила мгновениями. Но это были другие радости. Тело и душа объединились. Наступила гармония. Ощущение праздника выплескивалось из меня, эмоции фонтанировали, вскипали, бурлили, как вода в забытом на огне чайнике. Тренер сделал знак, дескать, время. Я изумленно ткнулась кроссовкой в навощенный пол. Тренировка закончилась. Время пролетело, как одна секунда. Сквош остался во мне, напоминая о себе легкостью и прозрачностью. Незабываемые ощущения. Хорошо быть богатым и красивым. И еще здоровым. И я бросилась тратить деньги. Вкус приходит во время еды. Красота имеет цену. Если пройтись по всем пунктам усовершенствования женского лица и фигуры, можно остаться без машины и квартиры. Их никто не угонит. Не отнимет. Но красота заберет себе все, будешь сидеть красивая, но без собственности. Мне должно было хватить денег на все. Маленький Принц не посещал косметические салоны. Он не тренировался на фирменных покрытиях. Поэтому Принц мог позволить себе бесценные высказывания. Я не могу бросаться словами. На ветер, даже порывистый. Я могу лишь швыряться деньгами, сохраняя внутри себя комфортное состояние. Транжирить деньги, полученные в обмен на кабриолет, – глупое занятие. Но я не могла остановиться. Мне хотелось спустить последние средства, чтобы взять осадой неприступную крепость богатства и благополучия, в этом было что-то флибустьерское, пиратское, захватническое. Вместо маски из израильской глины на лице мне мерещилась черная повязка пирата, вместо водорослей из бельгийского курортного города Спа, размазанных по моей спине, я ощущала ножны и саблю, в руках с острыми и яркими ноготками я держала ятаган и кольт, небрежно помахивая ими перед носом директора «Меркурия». Когда деньги закончились, я хладнокровно защелкнула замок опустевшего кошелька и забросила его в угол дивана. Санация воина прошла успешно. Процесс оздоровления придал организму новые силы. Можно броситься на амбразуру телефонного аппарата.

И я разложила перед собой телефонные справочники, записные книжки, записки, бумажки, счета-фактуры, накладные, квитанции и прочие документы и документики. Составила план. Обвела его пункты кружочками, квадратиками, треугольниками и даже подчеркнула некоторые, в конце концов совсем запуталась, по плану выходило так – абсолютно все дела в списке оказывались самыми первоочередными и неотложными. Я сидела в кухне за столом, передо мной высилось зеркало, изредка я любовалась собственным отражением. «Свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду доложи». В самый разгар женского самолюбования прозвенел звонок. Я даже удивилась. До сих пор телефон молчал, как зарезанный пьяница, а тут очнулся, оказывается, его все-таки не до конца зарезали.

– Инесса, это мы, из «Школы ремонта», – заверещал в трубке веселый голос. – Куда вы пропали? Мы все сделали, помещение уже отремонтировали. И мебель пришла. Вас все тут ищут.

Я живо представила, как мебель идет пешком из далекого Новгорода. Столы и шкафы бегают по «Меркурию» и ищут Инессу Веткину. А она сидит у себя в кухне и любуется собственным отражением.

– Кто – все? – угрюмо поинтересовалась я. Мне не хотелось расставаться с собственным великолепным отражением. – Игорь Валентинович?

– Нет, все, – неопределенно хмыкнул расторопный строитель, – мебель разгружать надо, а вас нет.

– Сегодня приеду, – пообещала я, рассчитывая на окончание разговора, но не тут-то было, строитель явно тянул резину. Он не хотел прерывать интеллектуальную беседу.

– Инесса, а у вас никого нет за спиной? – задал он странный вопрос. Я оглянулась. Спинка дивана, полотенце на спинке, осенний пейзаж – нет, у меня никого за спиной «не стояло».

– Нет у меня никого за спиной, а что? – спросила я, недоумевая, кажется, во время болезни я безнадежно отстала от жизни. Перестала понимать русский язык.

– Жаль, – сказал строитель, он помолчал, затем испуганно закашлялся и затих.

– Кого – жаль? Зачем – жаль? – Я погрызла кончик ручки. Невкусно. Негигиенично. Кругом одни микробы. Мало мне ангины. Я сердито сплюнула.

– Вас жаль, – вздохнул парень, – короче, приезжайте. Тут без вас просто беда. Мебель без хозяина – что корова без вымени.

Ремонтник делано засмеялся и повесил трубку. А я бросилась к шкафам. Повыдергивала одежду, какая попалась на глаза, быстро облачилась во что придется, не разбирая стилей и причуд моды, отшвырнула Цезаря, чтобы он даже не пытался вмешаться в процесс стремительного обогащения, и пулей пролетела до кабриолета, не встретив никого из соседей, глаза бы их не видели. Через сорок минут я уже толклась в «Меркурии». Разгружала фургоны, расставляла полки, стеллажи и прилавки, прилаживала цветочные кашпо в углы и в центре магазина. Я забыла, что не так давно лежала в кровати обессиленная и бесчувственная, больная и вялая. Энергия кипела во мне, переливаясь через край. Я носилась по зданию, как метеор. Как юла. Как попрыгунчик. Мне безумно понравился весь процесс. Мой магазин напоминал мне сцепленный состав из вагонов. В одном сидит новгородский фабрикант, во втором директор «Меркурия», в третьем ребята из «Школы ремонта», в головном вагоне находится собственной персоной бизнесвумен Инесса Веткина. Отличная девчонка, спортсменка, просто красавица. Она прокладывает путь составу, регулирует движение, подбрасывает уголь в топку. Я вздернула голову, как горная косуля, распрямила плечи. Спину держать надо. Огляделась. Осмотр войск перед наступлением. На меня смотрели остальные вагоны, они доверяли мне. Когда установили последнюю полку, ко мне подошел какой-то мужчина и тихонько шепнул на ухо:

– Поговорить надо бы.

– О чем? Вы кто? – я капризно дернула плечиком, дескать, не приставайте, человек делом занят, настоящим, не придуманным, он не летает в заоблачных высях, не мечтает, не грезит, он деловито разгружает фургоны, руководит строителями, раздает команды направо и налево. Человек занимается настоящим мужским делом. На войне как на войне.

– Выйдем на минутку, – мужчина прищемил краями пальцев мой воротник и выдернул из рабочего ритма, легонько покачал в воздухе, как марионетку, и подтолкнул второй рукой, дескать, не ерепенься, следуй, куда говорят. Я прикусила губу, чтобы почувствовать боль. Когда ощущаешь терпкий солоноватый вкус крови во рту, кажется, что ты уже придумал выход из безвыходного положения. Или этот выход нашелся сам по себе. И я послушно пошла за мужчиной, оглядывая его с головы до ног. Тридцатилетний крепыш, короткая стрижка, накачанные мышцы, интересно, где он тренируется, аккуратно и модно одетый, с иголочки, стильно, вполне симпатичное лицо с ямочкой на подбородке. Ничего инфернального. Абсолютно ничего. И нечего волноваться. Я успокоилась. Симпатичный мужчина обернулся, ласково кивнул, дескать, ты здесь, Инесса, никуда не ускакала, и скрылся за сворой фургонов. Черная спина спряталась, а я беспокойно завертела головой, отыскивая своего конвоира. Вдруг кто-то прихватил меня за локоть и чуть-чуть сжал руку. Кость захрустела, я дернулась. Но зажим сцепился в обхват. Я ослабила напряжение. Когда напрягаются двое, получается кровавая разборка. Один должен расслабиться и получить удовольствие. Тогда драка потеряет смысл. Я пыталась мысленно шутить сама с собой. Ведь не мог же этот симпатичный мужчина вызвать беззащитную девушку во двор, чтобы устроить ей заурядную выволочку. Мы с ним даже не знакомы. Я его ни разу в жизни не встречала, хоть наш город и маленький, как большая деревня. Так в Москве говорят про наш Питер, желая принизить значение высококультурной столицы. А наш город населяют воистину интеллигентные и воспитанные люди. И я запластилинила руку, превратив ее в ватный жгут. Мужчина брезгливо ослабил обхват. Я оглянулась. За моей спиной стоял еще один незваный кавалер, до мельчайших подробностей напоминавший первого, будто они близнецы-братья. Второй брат был с усиками. Единственная черта отличия во внешности одинаковых мужчин. И все же они не были кровными братьями. Рядом не лежали в роддоме. Их объединяло внутреннее сходство. Они тоже были родственниками по духу, как мы с Бобылевым.

– Не трепыхайся, Инесса, – сказал усатый и подцепил жесткими пальцами мой локоть, – поезд уже ушел.

– Куда? – спросила я. Мне было интересно, а куда, собственно говоря, отправился мой поезд. В какую сторону и почему без моего участия и ведома.

– Сейчас узнаешь, – пообещал таинственный незнакомец, нервно топорща усы. Усы у мужчины были знатные – пшеничные, с рыжинкой, редкие, с просветами. Какой-то дикий ужас, а не усы. Я сжала губы. Можно до крови искусать себе губы и язык, пока дознаешься, что произошло. Надо немного помолчать, чтобы докопаться до истины. Из двух противников один должен быть обязательно умнее и ловчее другого. Естественно, себе я выбрала ум и ловкость. Сила и цепкость достались моим противникам. Ладно, пусть хоть что-то им отломится. Из-за фургонов вывалился первый незнакомец. Он поманил нас к себе, сгибая и разгибая толстый крючковатый палец. Оба были вполне приятными парнями, с добродушными лицами, с наголо выбритыми щеками, но в обоих заметно проступало что-то гадкое, оно так и выпирало, лезло в глаза – у одного пальцы, как скрюченные сардельки, у второго усы неравномерно прополотые, вроде бы их прореживал темной ночью в стельку пьяный неграмотный агроном.

Мы гуськом потопали куда-то за гаражи. Двор «Меркурия» напоминал цыганский табор. Фургоны и грузовики шумно гудели и пыхтели, разворачиваясь. Грузчики и водители бранились и матерились, что, в общем-то, одно и то же. В современном мире не считается правонарушением ни первое, ни второе занятие. Менеджеры и администраторы кому-то бросали резкие команды и короткие приказы, в общем, во дворе кипела производственная жизнь со всеми ее издержками. На мгновение я потеряла равновесие и тут же полетела куда-то вниз. Во время полета сообразила, что меня втолкнули в подвал, вход и ступеньки в который были выкрашены под асфальт. Дверь в подвал сливалась с щитовым забором, и то и другое имело темно-серый цвет. Явная имитация асфальтового покрытия. Мир изменил назойливую окраску. Вместо оранжевого меня теперь преследовал серый цвет. В подвале было тихо. Глухо, как в танке. Никакого шума и пыли. Цыганский табор остался наверху, на земле. Меня же опустили в преисподнюю. Тишина оглушила. Полумрак ослепил. Я зажала уши руками. Зажмурила глаза. Сзади меня опять легонько подтолкнули. Я сделала шаг вперед, чтобы не упасть. Если тебя толкают сзади, а ты не двигаешься, тогда могут сбить с ног, а это уже чревато.

– Инесса, ты влезла на чужую грядку, – пророкотал голос откуда-то сверху. Я посмотрела в угол, затем уставилась в потолок, надеясь разглядеть там что-нибудь в виде приемника или громкоговорителя.

– Почему ты молчишь? – грозно вопросил таинственный рокочущий баритон.

– Я не вижу, где ты, – сказала я, пристально вглядываясь в сумрачную глубину, – покажись наяву, старче.

Все происходящее напоминало дивную сказку. Подвал – это подземелье. Таинственный голос – это Змей Горыныч. Двое мужчин сзади – плененные богатыри, насильно ослепленные и оглушенные. Одному даже усы повыдергали. Волосок за волоском. Прореженные рядки в пшеничный цвет выкрасили. Тоже насильно.

– Инесса у нас, оказывается, девушка с юмором, – вполне современным языком прокомментировал мои слова вышедший из темного угла красивый мужчина. Где-то он там прятался? Норка у него в углу, видимо, крысиная. Мужчина и в фас и в профиль здорово походил на Бобылева. Но это был не Бобылев. И не Змей Горыныч. Передо мной стоял красивый мужчина лет сорока. Солидный. Умный. И циничный. Я испытала легкое разочарование. Если ты играешь в Змея Горыныча, то изволь выглядеть соответствующим образом. Должен держать марку. Нечего рядиться в чужие одежды. Подлый фарисей.

– А вы кто? – спросила я, умильно улыбаясь на всякий случай. Девушка обязана излучать обаяние во время экстремальных ситуаций. Это у нее на роду написано.

– Конь в пальто, Инесса, – ответил красивый мужчина, обалденно смахивающий на Бобылева.

– Фу, как грубо, господин «конь в пальто», – сердито заметила я, со мной редко кто разговаривает в подобной манере. Я никому и никогда не позволяю хамить в моем присутствии.

– Какие мы нежные, – хмыкнул мужчина. Двое конвоиров замерли за моей спиной. Они не дышали. Верные личарды шумно сопели, с присвистом. А что им еще оставалось делать? Глаза ослепли, уши оглохли, языки отсохли, одни свистящие носы им оставили, видимо, на память.

– Могли бы сказать, перешла Рубикон в неположенном месте, – вежливо намекнула я.

– Какой еще Рубикон? – рассмеялся Змей Горыныч. – Инесса, ты действительно такая наивная или только прикидываешься чайником?

– Прикидываюсь, чайник, он и в Африке – чайник, – честно призналась я.

Чистосердечное признание значительно облегчает девичью участь. Это правило я вызубрила назубок еще в «Планете» во времена успешной деятельности на ниве развития российского менеджмента.

– Инесса, придется свернуться, – сказал Змей в обличье Бобылева.

– Как это? – удивленно охнула я. – Я не успела даже развернуться. Еще министр не подписал регистрацию. Магазин официально не открыт. Ждем вестей из столицы. Скоро Альберт заявится с готовой визой. А вы предлагаете свернуться. Рыбкой, что ли?

– Можешь рыбкой, можешь селедкой, можешь хвостиком, – вовсю веселился бобылевский двойник.

Дядя изволили шутить. Наверное, у Змея Горыныча случилось подобающее настроение для веселья. А мне было не до шуток. Кто-то нагло скрутил мне руки за спиной, привел в темный подвал, теперь я должна сворачиваться в селедку и рыбку с хвостиком. Шиш с маслом. Живой не дамся.

– А кто вы такие? Все трое… – Я оглянулась назад, но на плечо легла чужая рука и надавила, сначала с одной стороны, затем те же самые манипуляции произвели с другой. Конвоиры сдерживали мой порыв. Обезглавили бунт. Я осела, как подбитый танк. Гусеницы расползлись. Башня съехала набок.

– Кто вы такие? – заорала я, ощущая нажимы с обеих сторон. Чем больше я орала, тем больше меня придавливали вниз.

– Не важно, кто мы такие. Важно одно, Инесса, ты влезла в чужой огород. Уселась на чужой грядке. Почем твоя мебель? – спросил мужчина строгим тоном. Сейчас он походил не на Бобылева, а на заурядного школьного учителя по физкультуре, нет, скорее, по столярному делу.

– А кому какое дело? – завопила я и тут же осеклась. В ухоженных и напомаженных руках Змея, похожего на Бобылева, я разглядела накладные на мою мебель. Много накладных. Вверху значилось – «Кора». Девушка из загробного царства.

– Ты собираешься продавать мебель в два раза дешевле, чем она идет на питерском рынке. Это не бизнес, Инесса, это – безобразие в чистом виде. Или ты отстегиваешь нам долю, или прикрываешь свою лавочку, причем делаешь это быстро и незаметно, чтобы ни одна сволочь не узнала, что ты была здесь, – он говорил медленно, доходчиво, чтобы у меня не оставалось никаких иллюзий.

– Я не буду отстегивать вам долю, – я отшвырнула чугунные руки с моих плеч. – Это нечестно. Лучше я совсем прикрою лавочку.

– Вот и прикрой, – устало посоветовал человек с обликом Бобылева. – Прикрой. Тебе же спокойнее будет. Нечего лезть на чужое пастбище.

Мне стало страшно. Мне часто бывает страшно от реальной жизни. Но в этот раз в темном подвале мне стало страшно по-настоящему. Реально и чудовищно страшно. Без прикрас. Странно, но я ничем не показала своего страха, видимо, он сидел глубоко внутри. Наружу не выглядывал. Если я соглашусь выплачивать определенную долю этим мерзавцам, они будут беззастенчиво доить плодородную «Кору» до скончания века. Аппетиты будут возрастать в зависимости от роста доходов, причем в геометрической прогрессии. Они даже в царство мертвых доберутся. У них длинные руки. И им не впервой. А я останусь ни с чем. Желанное богатство уйдет в чужие закрома. Я буду работать не покладая сил и рук, а три мужика будут кормиться из моих яслей. И все-таки я отбросила благоразумные мысли. Страх куда-то исчез. Я выступила вперед, грудью бросаясь на шквальный огонь.

– Ничего я прикрывать не стану. И вы от меня ничего не получите. Я не боюсь вас! – я ощерила зубы, изображая идиотскую улыбку. Мне хотелось доказать этому странному человеку, что в мире еще осталась какая-то справедливость, мир не настолько продажный, каким его хотят представить какие-то ряженые злодеи.

– Тогда получи вот это, – Змей Бобылев мягко улыбнулся. Он протянул мне какой-то официальный документ. Я рассмотрела регистрационные значки, угловые штампы и печати «Коры». Эти самые документы Альберт увозил в Москву. На подпись министру. Почему они находятся в руках незнакомого человека? Где Альберт? Они что, самого шикарного курьера замочили и хладный труп закопали тут же, в подвале? Я потянула носом и ощутила слабый приторный запах, слегка сладковатый, будто где-то рядом спокойно разлагался труп человека в дорогом кашемировом пальто.

– Что это? – Я отступила назад, но сзади сопели и наседали преданные оруженосцы подлого Змея. Пришлось сдать позиции без боя. Я шагнула навстречу Змею Горынычу. Он стоял не двигаясь, иезуитски улыбался, держа в руках мои документы. Руки у него не тряслись. Не дрожали. Бумаги повисли мертво, как накрахмаленные.

– Это твои документы. Министр не подписал. Мы приостановили неофициальное ходатайство. Мы думали, что ты сговорчивая девушка. А ты, Инесса, глупая и неразумная женщина. – Он произнес слово «женщина» таким скабрезным тоном, будто это слово являлось бранным и нецензурным, обозначало безнадежно падшую особу. И я почувствовала, как страх вновь зашевелился во мне, разрастаясь внутри меня раковыми метастазами. Я застыла, превратилась в кусок льда. Внутри меня ничего не было. Только страх. Такое отдельное существо, безумно уродливое. И еще была безысходность. Безликий страх и липкая безысходность. Страшное сочетание. Мой магазин укатил в царство мертвых. В зародышевом состоянии. Ушел на тот свет, так и не родившись. Истинная Кора забрала его к себе, в подземную империю покойников.

– Хорошо, я согласна. Ты победил меня, – сказала я, радуясь тому, что страх стремительно испаряется, растворяется на составные части, распадается на атомы и молекулы. Вот он уже перешел в воздушную атмосферу. Подвал заполнился тоскливым удушьем. Я поняла, что победила, жестоко проиграв в поединке с искушением, все-таки победила. Не сдалась. Не продалась. Я победила не дьявола в облике Бобылева. Я победила себя, отказавшись от мифического богатства. Дьявол пал. Он не был готов к такому удару. Змей явно колебался. Его терзали сомнения. Ему хотелось пуститься на уговоры, дескать, остановись, Инесса, не спеши, подумай, прими трезвое решение. Еще можно поставить состав на рельсы. Но Змей Бобылев зловеще молчал. Дьявол интуитивно понимал, он случайно натолкнулся на несгибаемую волю. Ему уже не сломить дух противоречия. Я никогда не соглашусь на сделку с Мефистофелем.

– Я ухожу из «Меркурия». Отправляю мебель обратно в Новгород. Транспортные издержки за мой счет. Линолеум верну в «Школу ремонта». Стеллажи и прилавки продам. Ты выиграл раунд, Змей Горыныч! – Я отступила назад и едва не сшибла с ног двух здоровенных молодцов с одинаковыми физиономиями. Они беспрекословно расступились. Наша взяла. Моя победа не за горами. Я возьму тайм-аут. Наберусь сил и терпения. Воспитаю волю и выдержку. Я приду в «Меркурий» чуть позже. Въеду на белом коне.

Я вышла из подвальной темноты. Солнце бешено сияло, кипело, шкварило, взрывалось. Настоящая магнитная буря. Перепад давления, смена режима. Троица негодяев осталась внизу. Я никогда не узнаю их имен. Я никогда не вспомню их лица. И не буду ворошить в памяти случившееся. Я все вычеркну из памяти. Но подвальные черви навсегда запомнят Инессу Веткину. Навсегда. Я вошла в здание торгового центра. Распорядилась на предмет обдирания стен. Договорилась с ребятами из строительного магазина, чтобы они взяли себе линолеум. На память – долгую и нежную. С любовью от Инессы. Пишите письма. «Грузите апельсины бочками». Фургоны вобрали в себя новгородскую мебель и медленно двинулись в обратном направлении. Они увозили в солнечный день, но в серую и туманную даль все мои надежды и чаяния. А я села в кабриолет и залилась слезами.

Жизнь больше не имела смысла. У меня ничего не клеилось. Я везде была лишней. Зареванная, в потоках слез, я ехала по городу, размышляя о бессмысленности суеты. Сколько дней и ночей потрачено впустую. Моя энергия и мой ум все это время без устали работали на папу Карло. Я выпустила холостой заряд. Не учла современные реалии и споткнулась на ровном месте. Везде пишут и говорят о бандитах, перестрелках, крышах и разборках. В ушах навязло. До сих пор все эти слова оставались для меня пустым звуком. Я даже употребляла иногда эти слова в шутливом тоне. Все бандиты представлялись мне лысыми и стрижеными, с квадратными челюстями и выбитыми зубами, глупыми и циничными, в татуировках, как мексиканские индейцы. А бандиты предстали передо мной в образе Сергея Бобылева. Можно было обратиться за помощью в милицию, к Орлову, например. Я вспомнила милого парня Орлова. Его фуражку с околышем, доверху заполненную коммерческими замыслами. Разбитной мент явно не вписывался в образ спасителя девичьих душ от преступных посягательств. Кабриолет игриво вилял по правой безопасной полосе. Проезжавшие мимо автомобили грозно гудели и пукали, изо всех глаз пялились на меня, заплаканную и несчастную. С трудом я добралась до дома. Гаишники не остановили машину, наверное, на них подействовали магнитные излучения, им явно не до ограбленных девиц, своих бед достаточно. Меня мутило, выворачивало наизнанку. Потеря магазина и денег могут привести любого человека на грань самоубийства. Если бы не моя любовь, я бы свела счеты с жизнью. Я знала, что не смогу преодолеть отвращение к несовершенству земного существования. Не смогу. Никогда.

Моя любовь спасла меня от смерти. Мне страшно было подумать, что станет без меня с Бобылевым. Он не переживет моей смерти. И я пересилила страх, переболела отчаянием. Нарывы страдания сошли с меня, как короста с прокаженного, вылечившегося от прикосновения к иконе. Я прикоснулась губами к иконе мой любви. И душа обмякла, оттаяла. Я простила страшных людей из подвала. Бог им судья. Они уйдут в другой мир. Когда-нибудь. Шальные деньги, полученные путем подлости и обмана, они не смогут унести с собой на тот свет. Туда не пускают с посторонними вещами. Там, говорят, ничего не нужно. Денежные знаки не в чести. Иностранные ассигнации не в почете. Пустые бумажки. Говорят, их используют для разжигания костров, на которых поджаривают нечестивых грешников. Я ворочалась в кровати, заново переживая свои злоключения. Незаметно я уснула. Молодость взяла свое, организм требовал отдыха. Во сне я бродила по сказочному саду в поисках Маленького Принца. Я хотела укорить его за странные фантазии. Зачем он пробуждает в людях надежду на лучшую жизнь? Нельзя этого делать. Все сущее существует со дня мироздания. Есть подлость. Есть добро. Добра мало. Подлости, наоборот, много, хоть возами вывози. Маленький Принц сам нашелся. Он вышел из-за розового куста и сказал, здорово коверкая русские слова:

– Ты заблудилась, Инесса?

– Да, я заблудилась. Я заблудилась в жизни, потеряла компас. Я совершенно не умею ориентироваться.

Розовый куст шумно разогнулся. Мальчик отпустил ветки. Лепестки осыпались. Красиво. Маленький мальчик в обрамлении розовых лепестков.

– Ты умная, Инесса, и сильная, и ты сама отыщешь дорогу. Без поводыря. Тебе не нужен компас. Ты можешь сама помогать людям. Они слабые и немощные, у них не хватает воли на жизнь, – мальчик с лучистыми глазами совсем плохо говорил по-русски, он смешивал французские слова с какими-то еще неведомыми, но я все равно понимала его.

– Разве у меня есть воля к жизни? – спросила я, недоумевая. Только что я думала о смерти, и лишь моя космическая любовь вынула меня из тесной петли отчаяния.

– У тебя много воли. Ты сильная. Ты привлекаешь к себе людей крепостью духа. Ты все выдержишь, Инесса. Помоги людям выбраться из плена… – Мальчик тихо скрылся в глубине аллеи. Я даже не успела его ни в чем укорить, как собиралась.

Прелестные розовые кусты спрятали его, скрыли от меня. Дивный сад грозно нахмурился. На небе сбежались кудрявые облачка. Они кувыркались и прыгали, собираясь в одну большую грозовую тучу. Тенистые деревья зашумели, о чем-то переговариваясь там, наверху, под самым небом. Я заглянула в кустарник, надеясь увидеть мальчика. Но его уже не было в саду. Он ушел на свою планету. А без специальных разрешений вход на чужие планеты строго воспрещен. Там своя охрана, неприступная служба безопасности. Кругом частная собственность.

Я неожиданно проснулась. Поиграла струнами отдохнувшего организма, проверяя настроение. Тонус бодрый, пульс частый, кровь играет. Я довольно резво вскочила с кровати. Вымылась, позавтракала чем бог послал. К сожалению, бог послал мало чего. Мама давно не навещала монашескую келью дочери. Я выпила чаю, поклевала орешки из пакетика, всыпала в миску кошачий корм и погладила Цезаря по шерстке. Кот сердито взвился, видимо, отвык от ласки, одичал. Бедное животное, к тому же безжалостно кастрированное.

– Не сердись, Цезарино, скоро мы будем чаще видеться, меня уже изгнали из «Меркурия». Я – изгой, меня прогнали фарисеи.

Я гладила строптивого Цезаря, и слезы обиды вскипали у меня в горле. Почему-то девушки любят плакать нутром. Я задумалась. Вообще-то я не знаю, где у человека накапливаются слезы, в каком месте – в душе, на сердце, в горле, еще где-нибудь, или все-таки они находятся в слезных каналах. И сколько их, этих слез – стакан, ведро, бочка, цистерна, и можно ли выплакать весь запас за один раз? И хватит ли запаса на всю жизнь, и не испортится ли столь хрупкий материал до поры до времени, пока на жизненном пути не повстречается чудовище в образе Змея Горыныча. Нельзя же плакать испорченными от длительного хранения слезами. Слезы должны быть чистыми и абсолютно свежими. Я чмокнула кота в мордочку и вытерла мокрые щеки. Надо жить. Надо выстоять. Выдержать. Вытерпеть. Жизнь того стоит.

Кабриолет замерз за ночь, как нищий и бездомный, он трясся от холода, совсем как лихорадочный больной. В апреле на город обрушился циклон. Он принес с собой в чемоданчике промозглые холода и пронзающие ветры, ночные заморозки и судорожные сквозняки. Открыл крышку и выпустил все добро на волю. Никакой управы на него нет. Никто еще не продумал систему штрафов и взысканий за нарушение общественного порядка противоправными деяниями небесного управления. Я пыталась отогреть замерзший автомобиль. Даже руками трогала. Бесполезно. Лед. Стужа. Кабриолет долго кряхтел, вздыхал, наконец разогрелся. Мы тронулись в путь. Каждый думал о своем. Я размышляла о том, в какой стороне находится счастье и как бы побыстрее до него добраться. А кабриолет думал о надвигающемся ремонте. Мысли у обоих были печальные. Житейские. На светофоре я разрыдалась. Нормальное женское занятие. Ничего предосудительного я не делала, но постовой милиционер подошел к машине и строго побарабанил пальцами по стеклу, дескать, проезжайте, дамочка. Плачьте где-нибудь в другом месте. Я повернула ключ зажигания. В моем городе найдутся и другие места для моих слез. Я бездумно ехала по проспектам и переулкам, кружила по площади, в общем, город жалел меня, сочувствовал, сопереживал. В эту минуту мне никто не мог помочь. Ни мама. Ни Бобылев. Даже Цезарь не смог бы меня утешить. А город поддержал упавший дух, взял на себя часть моего горя. Он не мог совсем снять груз с моих плеч, это была личная ноша, частная собственность, но малую толику напастей город забрал у меня. Я громко высморкалась, потерла заплаканные глаза…

Потом вернулась домой. Молча и угрюмо поднялась по лестнице. Я понимала, что мне нужно раскрыть тайну, узнать во что бы то ни стало, почему передо мной закрываются все двери. Город маленький? Статистики говорят, что его население стремительно уменьшается. Вместо пяти миллионов осталось всего четыре с чем-то там граждан. Но ведь эти четыре миллиона где-то работают, не считая детей, стариков и инвалидов. Они ходят на работу, чем-то там занимаются, получают жалованье, посещают производственные собрания, устраивают корпоративные вечеринки. Не может такого быть, чтобы для молодой и образованной девушки не нашлось работы в культурной столице страны. Так что – переехать в Москву? Но в Москву уезжать категорически не хотелось. При мысли о переезде в державную столицу на глаза наворачивались слезы. Столичная жизнь отпугивала своей разбросанностью и суетой. Я хотела не только работать. Я хотела жить. Жить – значит ездить по родным улицам, плакать вместе с городом. Ну, не смогу я рыдать на плече у Москвы, не смогу. Она же не верит женским слезам. Москва вообще ничьим слезам не верит. И никогда не поверит. Судьба заключена в человеке, внутри его сознания, здоровья, привычек. В этом городе моя родина. Здесь живут моя мама и Цезарь. Здесь прошло мое детство и юность. В родном городе я испытала первые разочарования. Все это привязывает к Питеру крепкими канатами. Просто надо немного отдохнуть, подумать, избавиться от излишних амбиций, отбросить надменность, разобраться с чувствами. Я открыла дверь ключом. Сползла по стене и долго сотрясалась от беззвучных всхлипываний. Я пыталась остановиться, прекратить поток слез. Но в моем организме, видимо, хранилась целая цистерна женского горючего материала. Наконец слезы закончились. Цистерна захлопнулась. На душе было пусто. Я побродила по квартире в поисках кота. Цезарь тихо спал на диване, свернувшись в мягкий клубочек. Я прилегла на диван, прижала к себе пушистое создание, и мы уснули, сладко сопя и мурлыча.

Я бродила по пыльной планете, как по квартире, уныло передвигая ногами. За мной брел котенок, лениво ступая в мои следы. Мы долго куда-то шли, без определенной цели и ориентиров. На планете было грязно и скучно, как после ядерной войны. Деревья и кусты валялись по сторонам, как мертвецы, сухие и когтистые ветви цеплялись за мои ноги, не позволяя продолжать путь. Какой-то странный путь. В никуда. В туман и мглу. Темно, как в подземном царстве мертвых. Нет четких линий, ясных целей. Неопределенные желания и отсутствие всякого смысла. Бессмысленный путь, бессмысленная планета. И вдруг передо мной забрезжил оазис. Яркий и веселый, как огонек в ночи. Он манил к себе своей праздничностью. Я пошла на свет, так летит глупая бабочка, привлеченная ослепительными языками костра. Яркая вспышка, короткий отблеск, звездное сияние. Бабочка исчезла, осветив удивительным светом краткое мгновение. Оно незабываемо. Мир существует, пока горят на кострах удивительные жизни, оставляя потомкам ослепительное воспоминание о лучшей доле – чистой и ясной.

Оазис встал рядом, будто сам шел навстречу, он не хотел долго ждать. И я очутилась в другом мире. В нем не было скуки и сумерек, грязи и пошлости. Здесь не было женщин с вывороченными взглядами, не было оцепеневших мужчин. Наоборот, яркие и красивые люди смеялись и шутили. Они не жили, они играли в жизнь, будто оазис был театром, а остальная планета – зрительным залом. Я поднялась на сцену и встала в ряду других актеров. Свет рампы потушил безрадостную мглу. Я не видела, что оставила позади. Я забыла про свою прошлую жизнь. Я больше не хотела страдать. Мне хотелось сворачивать горы, поворачивать реки вспять, гнаться за богатством, падать, вновь догонять, настигать и все-таки достичь. Судьба повернулась ко мне лицом. Она не стала больше подвергать меня испытаниям. Она взяла мою душу к себе и одарила желаемым богатством. Позади брели поодиночке горе и нужда, но я уже не помнила их в лицо. Я даже забыла их фамилии. Я останусь здесь, среди ярких и красивых людей. На острове счастья и благополучия. Оазис вытянулся в длину, расползся в ширину, стал необъятным. Где-то вдали виднелась линия горизонта. Граница между нищетой и богатством. Разделительная полоса между отчаянием и надеждой. Кто-то положил мне руку на плечо. Я вздрогнула. Это был Бобылев.

– Инесса, ты страдала? – спросил Сергей, пытаясь заглянуть в мое лицо. Я застенчиво улыбнулась. Разве можно рассказать о мучительном поиске самого себя?

– Сергей, а что это? – я обвела рукой пространство оазиса.

– Это? – удивился Бобылев. – Это наша с тобой планета. Наше богатство. Мы будем здесь жить. Здесь нет страданий, горя, голода и зависти. Ты будешь счастлива на нашей планете. Посмотри, какой удивительный сад я взрастил, – Бобылев взмахнул рукой, и я посмотрела в ту сторону, где до самой линии горизонта простирался сказочный сад, тот самый, в котором я встретила маленького мальчика с лучистым взглядом.

– А эти люди – кто они? – спросила я, кивнув на ярких и красивых людей.

Толпа почтительно поглядывала в нашу сторону, ожидая царственных указаний.

– Эти люди – наши соседи, мы же не можем жить совсем одни. Ты и я – это скучно, – рассмеялся Бобылев.

– А что мы будем делать? – спросила я, нагибаясь, чтобы поднять наверх Цезаря. Любопытный котик жаждал рассмотреть оазис с верхней точки.

– Будем жить – просто и ясно, без затей, – сказал Бобылев. Я замолчала. Жизнь в оазисе застыла, будто ждала, когда я заговорю, – остановились облака в небе, замерли деревья, даже кот на моем плече притих.

– А что там будет? – я махнула рукой куда-то в сторону. Неопределенный жест, метание души. Бобылев помрачнел.

– Там останется все то, что мучило тебя. Останутся соседи и бандиты, завистники и интриганы, конкуренты и враги, пусть они живут своей жизнью. Когда у них не станет врага, они начнут мучить друг друга. Так устроен тот мир. Ты не могла находиться в нем, – горячо и страстно заговорил Бобылев. Он взял меня за руки, наклонился, приник лицом к моему, мы смотрели друг на друга и каждый на себя. Я отпрянула, удерживая Цезаря на плече.

– Сергей, но там осталась настоящая жизнь. В ней побеждает сильный. И я никогда не поменяю жизнь на загробное царство! – Я не хотела разъединиться с ним. Боялась остаться одна. Я отступала. Бобылев шел за мной. Он тоже испытывал страх.

– Но там трудно и больно! – закричал Бобылев. – И от боли можно сойти с ума.

– Человек может жить только на земле. В царстве мертвых живут одни покойники, Сергей, – я спряталась в тень, чтобы не видеть искореженное гневом и болью лицо Бобылева. – Сильный духом человек сможет вынести все испытания. Он обязан подняться над болью и страданиями, простить всех слабых и немощных, уступить им дорогу, в конце концов. Сергей, я не знаю, как победить жизнь. Я не умею побеждать. Пока – не умею. Но я научусь, обязательно научусь. Давай вернемся на землю, Сергей? – Я придвинулась к нему, крепко прижалась, чувствуя тепло его тела.

Что-то зазвенело. Цезарь фыркнул и спрыгнул с моего плеча, задев когтем щеку. Бобылев отпрянул. Я проснулась. В дверь кто-то настойчиво звонил. Я огляделась. Цезарь тоже проснулся и смотрел на меня испуганными глазками, видимо, ему было стыдно за острый коготок. Я потрогала щеку. Царапина. Странный какой-то сон. Насильственные действия и вещественные доказательства налицо. Я подошла к двери. Открыла, не спрашивая. Бобылев улыбнулся, увидев перед собой два существа из сонного царства. Цезарь потерся о мои ноги. Он тоже пришел выразить почтение незваному гостю.

– Проходи, Бобылев, ты мне во сне приснился, – сказала я, изнывая от желания броситься ему на шею. Он вошел в прихожую и крепко обнял меня. Я прижалась к нему всем телом, как во сне. Сон в руку. Сбылось мое желание. Мы стояли вдвоем, обнявшись, в моей квартире, и по нашим ногам скакал неутомимый Цезарь.

– Инесса, ты очень бледная. – Бобылев отстранился от меня, внимательно вглядываясь в мое лицо. Я отвернулась. Нечего рассматривать. На моем лице запеклись остатки сказочного сна и реальных слез. Гремучая смесь из яви и мифов.

– Пойдем, я за тобой поухаживаю, – решительным голосом сказал он и потащил меня в кухню. Бобылев загремел чем-то металлическим у плиты, совсем как моя мама. Он что-то заваривал, кипятил, на плите вкусно булькало, шкворчало и шипело. А я сидела, закутанная в печаль, будто в старую бабушкину шаль.

– Бобылев, у меня ничего не получается, – горько и по-детски пожаловалась я. Мне захотелось всплакнуть при свидетелях. Но я сдержалась.

– Ты многого хочешь, Инесса, от этой жизни, – улыбнулся Бобылев, продолжая колдовать над плитой.

– Почему – много? – удивилась я. – Хочу стать собой, разве это – много?

– Ты хочешь стать богатой и знаменитой, а это делается не так скоро. Путь к совершенству – процесс долгий и мучительный. За один ход игры не сделать. Надо продумать ходы на всю жизнь, – нравоучительно и напыщенно произнес Бобылев.

Я не выдержала, скинула с плеч печаль и подбежала к нему, повернула к себе, пытаясь понять, шутит Бобылев или говорит всерьез.

– Бобылев, но я и не хотела стать богатой и знаменитой. Мне хотелось с чего-то начать. В любой игре нужно сделать первый ход. Первый шаг. Нельзя начинать, не веря в удачу. В моих мечтах я видела вершину, а какая она – вершина – никто не знает. Но я должна стремиться наверх. Человек поднимается в течение жизни. Он живет, стареет, умирает, но он всю свою жизнь карабкается к вершине. В этом заключается смысл любого существования. Разве я не права? – крикнула я, желая перекричать шипящие и гремящие сковороды и чайники.

– Инесса, не кричи так громко, – поморщился Бобылев. – Ты можешь ползти наверх. Но ты обязательно упадешь вниз. Тебя уронят другие люди. Так устроен мир, ты согласна?

– Согласна! – еще громче крикнула я. – Этот мир устроен по твоему хотению. Но мне он не нравится. Ты повелитель. Я подданная. Но я не хочу быть рабыней. Я хочу стать равной. Хотя бы абстрагированно, – последние слова я прошептала.

На крик у меня не хватило сил. Я ослабела, присела на диван, затем прилегла. Эмоции ушли на войну с несовершенной реальностью. Бобылев остался по ту сторону баррикады. Мужчина и женщина в состоянии обострения противоречий. Просто и скучно, серо и обыденно. А разве в любви могут быть серые дни?

– Инесса, ты только не обижайся на меня… – Бобылев подошел ко мне, присел на край дивана и взял мои руки, согревая их, лаская и теребя. Я выпустила меч, вложила его в ножны, перевязала раны. Я устала воевать.

– Инесса, это я везде ходил за тобой по пятам. Я не преследовал тебя, не волнуйся, я – не маньяк. Но я не хотел, чтобы ты где-то мучилась. Я знал, что ты уйдешь из «Планеты» в любом случае. Это не Слащев тебя уволил. Ты сама ушла. И тогда я решил помочь тебе, я все предусмотрел. Я хотел, чтобы ты сама во всем разобралась. Сначала служба безопасности отправила твою машину на стоянку. Потом ты где-то откопала этого полковника, мы и ему объяснили, что к чему… – Бобылев держал мои руки и говорил, говорил, говорил. Он улыбался. Мягкая улыбка светилась на его лице.

– Но как ты нашел полковника? Это же уму непостижимо, – выдохнула я.

Бобылев наклонился и поцеловал мои пересохшие губы.

– Я никого не искал. Никому не звонил. Это не мое дело. По моей просьбе твоими делами занималась служба безопасности. Они, естественно, мне докладывали, но я не вникал в мелочи, главное, что служба безопасности в результате сделала основную работу. Разумеется, сотрудники безопасности слегка перегнули палку. Они зачем-то распустили слухи, что ты что-то украла. Пришлось разъяснить им, что к чему. Всю остальную работу они выполнили на высоком профессиональном уровне. Ты поняла, в конце концов, что такое настоящая жизнь?

– Бобылев, но я тебе не верю, – хотела крикнуть я, но вместо крика прохрипела что-то непонятное и страшное.

– Пойми, тебе нужно было пройти этот путь. Ты сама должна была испытать жизнь, поставить эксперимент. Сама. Я не мог тебя обидеть и не мог искалечить твою душу. Поверь мне. Я всего лишь не хотел, чтобы тебя использовали. Самое страшное на земле, когда нас кто-то использует. Это причиняет внутреннюю боль. Много боли вредно для организма, – неловко пошутил Бобылев, а я уже медленно поднималась и поднималась, как мертвец из гроба, нечаянно впавший в летаргический сон. Я расширила до невероятных размеров глаза от ужаса, запуталась в подушках, сбросила с себя его руки, будто это было что-то мерзкое, похожее на душащих удавов, вскочила на пол, наступила на Цезаря, котик фыркнул и умчался из кухни, а я все отступала и отступала, пока не натолкнулась на стену. Я поползла по стене вниз, вниз, вниз. В пропасть. В преисподнюю. Я что-то кричала, но рот не выталкивал слова. Звуки застревали в горле. Я немо открывала рот, как задыхающаяся рыба.

– Бобылев, ты не мог так поступить! Ты врешь мне! – крикнула я и упала на пол.

Наступила тишина. Все исчезло. Не было Бобылева, кухни, квартиры, ничего не было. Была кромешная пустота. Мне хотелось что-то еще сказать, чтобы Бобылев все-таки понял наконец, что я пытаюсь ему втолковать. И вдруг поняла: я не знаю, что нужно говорить в таких случаях любимому мужчине. Я не умею, у меня нет подходящих слов. Я не смогу объяснить Бобылеву свое отношение к его поступку. Не потому, что слишком молода и глупа для объяснений, нет, дело не в этом. Я никогда не смогу понять мотива. Любое преступление имеет умысел – прямой или косвенный. Бобылевский умысел мне не понятен. Я не могу больше его видеть. Не хочу. Я больше не люблю его.

Пустота сомкнулась надо мной. Все исчезло. Звуки и мысли. Чувства и желания. Мотивы и умыслы. Только моя любовь осталась. Я знала, что она во мне. Любовь не ушла. Оказывается, любовь может существовать даже в кромешной пустоте.

Пустота отступила. Я вновь брела в потемках. Я потеряла компас. Я заблудилась. Жизнь вывела меня на край пропасти. Там внизу шумела вода, много воды, кипящей и бурлящей. Там было темно и страшно. Я стояла на юру, пронизываемая ветрами и сыростью. И здесь, наверху, тоже было мрачно. Оставаться на краю пропасти – бессмысленно. Бросаться вниз – страшно. Выхода не было. Я стояла одна, будто весь мир исчез. Никого не было. Только я. И моя любовь. Но любовь не протянула мне руку помощи, не перекинула шаткий помост над пропастью. Она хотела, чтобы я сама сделала выбор. Сама нашла выход. Отчаяние захлестнуло истерзанную душу. Я больше не хотела жить. И вдруг кто-то схватил меня за руку. Я обернулась. Передо мной стояла мама. Она смотрела на меня испуганными глазами.

– Инесса, ты что делаешь? А я? Ты забыла обо мне, – мама потащила меня куда-то наверх, подальше от края пропасти. – Инесса, я всегда тебе говорила, ты живешь в выдуманном мире. Нельзя так жить. Нельзя. Нужно жить так, как живут все нормальные люди. Думаешь, другим не хочется придумать себе сказочную любовь? Все хотят сказки. А всем приходится терпеть и страдать.

– Мам, а что, все люди страдают? – спросила я, едва успевая за мамой.

– Все страдают, в той или иной степени, кому как повезет. У кого что на роду написано. Кто-то сам создал себе мучения, придумал их, как это ты сделала, доченька… – Мама дернула меня за руку и уложила на склоне горы. – Полежи, отдохни немного, ты очень устала, тебе нужно немного полежать. Ты всего добьешься, Инесса. Всех обойдешь, вырвешься вперед, только не нужно никуда спешить. Жизнь долгая, дочка. Ты все успеешь. Не волнуйся, тебе вредно волноваться, – мама наклонилась ко мне.

Мама хотела вдохнуть в меня силы, чтобы ко мне вернулся аромат обычных радостей. Я утратила вкус жизни, забыла, что на свете существует масса приятных мелочей, увлечений, привязанностей. Я сделала из своей любви наваждение. Фетиш, символ.

– Мама, мама, мама, как он мог? – простонала я, протягивая руки, чтобы коснуться маминого лица.

– Не трави ты себя, дочка, не думай о нем, успокойся, все пройдет… – И мама склонилась надо мной, нежно поцеловала в лоб, и тихие слезы упали на мое лицо.

– Мама, мама, мама, как он мог, я же люблю его, – повторяла я, будто в бреду. И мама вдруг исчезла. Я обращалась к ней, но ее уже не было. И я умерла. Меня больше не было на свете…

Это мне казалось, что я умерла. Кто-то тихо плакал надо мной. Я чувствовала соленые капли на лице. Но это была не мама. Я открыла глаза. И увидела себя, как в зеркале. Увидела его глаза. Надо мной склонился Сергей Бобылев.

Content

Галия Сергеевна Мавлютова
Нежное имя мечты