Мавлютова Галия Сергеевна

Прыжок домашней львицы

Маленький убогий человечек юрким колобком выкатился из комнаты и всем телом обрушился на капитана, едва не сбив его с ног. Капитан Бронштейн брезгливо поморщился и посторонился, уступая дорогу, ведь старик нарочно налетел на капитана. Это был не простой старик – крохотный, тощий, кривоногий, весь какой-то изломанный. И было в нем что-то неприятное, отталкивающее, запоминающееся. Нервный дедушка рассыпал вокруг себя искры, напоминая тлеющую головешку; не извинившись перед капитаном, он буркнул что-то невразумительное и выругался, клокоча шипящими звуками.

– Кто этот трухлявый пень? – сказал Лева Бронштейн, входя в огромное помещение, где за одиноким столом сидел молодой мужчина, издалека напоминавший старый макинтош, серый, тощий, сильно поношенный. Мужчина что-то неистово комкал и рвал, вкладывая в процесс уничтожения неизрасходованный запал души. Повсюду валялись изорванные клочки бумаги. Бывший участковый Николай Чуркин только что перевелся на другую службу, но пока еще не приступил к исполнению должностных обязанностей, находился в свободном полете между небом и землей. И Николая вполне устраивало его нынешнее положение.

– Это же наш дед, из бывших, он же нам явочную сдал; ты у меня адрес брал, Лева? – сказал Чуркин, деловито разрывая какие-то бумаги на мелкие кусочки.

– Адрес? Брал, – сказал Лева, вглядываясь в бумажные клочки, – а что ты там рвешь, свой рапорт на отпуск, что ли? Говорят, у этого деда зимой снега не выпросишь, он от жадности свое дерьмо может проглотить.

– Есть такое дело, скуповат старичок. И вдруг сам навязался, дескать, для своих ничего не жалко. Он сдает квартиру за копейки. Кстати, отличное гнездо у дедушки – тепло, светло, и мухи не кусают. Слушай, Бронштейн, а давай посидим, потолкуем, пока в нашем отделе царит застой, а наше руководство на совещании, – предложил Чуркин и порвал еще одну бумагу, усеянную штампами и печатями.

– Ну, если только ненадолго, – нерешительно промямлил капитан. – Чур, а что это ты рвешь с таким рвением?

– А-а, это старые жалобы и заявления. Весь сейф битком забит. Я старые входящие сюда спрятал. Никакая проверка в комнату для разбора не додумается явиться, здорово придумано, а?

Чуркин затолкал клочки в урну и примял ногой, но они упрямо выползали обратно, усеивая пол рваными заплатками.

– Здорово, Чур, здорово, а ты не боишься прокурорского надзора? – сказал Бронштейн.

– А чего бояться-то? – вполне резонно удивился Чуркин. – Я же теперь на другой службе числюсь. Кстати, надо обмыть мое назначение на должность, мы же в одном приказе с Варзаевым, Валера уже нос задрал выше крыши, как же, начальник отдела, майорская должность. Не резон ему с простыми капитанами дружбу водить. Лева, ты идешь со мной или как?

Чуркин задвинул урну под стол, закрыл сейф, шумно громыхнув металлом.

– Или как, – кивнул капитан Бронштейн, явно соглашаясь на неприличное предложение, – дед какой-то странный, на покойника похож, как будто привет с того света привез. Ну и встреча.

– Надо поднять настроение. Лева, стресс придумали для того, чтобы его снимать. И придумали его не дураки. Очень умные люди работали над этой трудной темой. Пошли, капитан, а то пойду один. Мне одному скучно. Сам знаешь.

Чуркин стоял в дверях, как часовой на посту. Бронштейн вздохнул и нехотя поплелся за Николаем, явно раздумывая, стоит ли присоединяться к товарищу по оружию. Лева слыл в отделе отчаянным служакой.

– Лева, а дежурный сказал, что тебя Валюха разыскивает, – сказал Чуркин, не оборачиваясь. Николай прятал усмешку от Левы.

– Да ты что, – вздрогнул Бронштейн, – тогда идем быстрее, а то еще нарвемся на Валентину. Не приведи господи.

– Это точно, – невесело хмыкнул Чуркин.

И оба капитана прибавили шаг, словно испугались чего-то.

Хорошо смеется тот, кто смеется последним – это известно каждому. Древний постулат еще никто не посмел свергнуть. Избитая истина, прочная, веками выверенная, но все истины незыблемы до тех пор, пока однажды какой-нибудь безумец, набравшись для храбрости, отважится выставить напоказ замшелую норму. И высмеет ее, вслух, публично. И тут все поймут в один миг, что король-то был голый. Просто раньше никто этого не замечал. И народ прозреет благодаря безумцу. У всех откроются глаза. И послышится смех – горячее и холодное оружие в одном флаконе.

На улице Якубовского кто-то смеялся, отчаянно и страшно. От душераздирающих звуков накатывала безумная тоска и ломило в ушах. Смеялась женщина, и ее смех разносился повсюду. Балтийский ветер вздымал волны хохота и поднимал ввысь, густо замешивал, там, наверху, и через некоторое время рассыпал мелкие осколки колючего смеха по всему Конногвардейскому бульвару. Смех казался острым, злым, но в нем слышалась печаль; так может смеяться лишь отчаявшаяся женщина. Женский смех сродни воздушной тревоге. Прохожие испуганно вздрагивали, зажимали уши, страдальчески морщились и жалобно хмурились, они спешили убежать подальше от проклятого места. Деревья угрожающе топорщили когтистые ветки и потрясали лысыми макушками, заметая Адмиралтейскую часть желтыми провяленными листьями. Буран из смеха и опавших листьев кружил вдоль набережной Невы. Жестокий император надменно взирал на осенний город и смеющуюся женщину со своего небесного постамента. Он не любит вмешиваться в житейские дела мелких людишек, они ему безразличны, пусть женщина насмеется досыта, а осенний ветер ей не помеха. Вдруг небо потемнело, тучи сгустились, ветер притих, смех неожиданно прекратился. Наступило затишье, временное, тягостное. Жена капитана Бронштейна насупилась, далеко протянулась продольная полоса на лбу, тонкие брови выгнулись коромыслами. При внимательном рассмотрении левая бровь была значительно эже правой. Капитан Бронштейн имел несчастье жениться на левше. Это было давно, еще в двадцатом веке, но в новом тысячелетии капитан ни разу не пожалел о совершенном поступке. Его все устраивало в этой жизни: и служба в отделе милиции в звании капитана, и жена Валя, и даже скромная милицейская зарплата. Супруги Бронштейн чрезвычайно любили покушать. Все заработанные деньги они тратили на еду. Валя вкусно готовила, она не варила, не жарила – Валентина священнодействовала. В кухне она царила, как богиня плодородия. Когда-то жена капитана работала поваром в небольшом уютном кафе. Там-то и присмотрел ее для себя капитан Бронштейн. Через окошечко увидел, разглядел родное сердце в горе грязной посуды. Валя присутствовала при производстве обыска в качестве понятой. Хозяина кафе пытались привлечь к уголовной ответственности за сокрытие доходов. Валентине сразу приглянулся симпатичный капитан. Лева без особых хлопот расположился в душе Валентины. Устроился с комфортом, как на диване. Капитану не пришлось тратиться на завоевание любимой женщины. Валентина сама сдалась на милость победителю. Без боя. Лева Бронштейн выглядел уютным и домашним, его хотелось накормить и обогреть. Суровые милицейские будни не отразились на физиономии капитана, он выглядел так, будто зашел в отдел милиции случайно, ненароком, чтобы подать заявление об угоне автомобиля или о краже личного имущества. Выражение скорбного заявителя навеки застыло на круглощеком Левином лице, будто приклеилось к нему. Валентине полюбился образ вечного потерпевшего. Она жалела капитана, любила его всем сердцем, кормила с ложечки. Лева томно жмурился, причмокивал губами, вжимаясь капитанским телом в пышный Валин бюст, утопая в нем, как в пуховой перине. Девятый размер был его самым любимым. В отделе все знали про Левин секрет. И лишь одна Валя пребывала в младенческом неведении. Ее груди хватило бы на целый батальон. Да что там батальон, целую дивизию в полном составе устроила бы эта необъятная грудь. Свои прелести женщина выставляла напоказ. Необъятная грудь привлекала чужие взоры, вызывая ревность у Левы. Капитан гордился личным имуществом. Валентину Бронштейн считал приобретенной собственностью. Лева приравнивал жену к предметам домашнего обихода, иногда он сравнивал жену с подержанной иномаркой. Но это было чрезвычайно редко. Чаще он ставил Валентину в один ряд с медной кастрюлей. В любом варианте эти вещи принадлежали капитану, невзирая на стоимость, марку и поношенный бренд. Семейная идиллия, ровная, круглая, как румяный пасхальный блин, заканчивалась ровно пятнадцатого числа каждого месяца. Милицейское жалованье в этот день окончательно истаивало, как мартовский снег. Сытый очаг переходил на военное положение. Вместо густых щей и наваристого борща на столе появлялись тощие сосиски, облепленные сухим рисом. Кухня напоминала минное поле в прифронтовой полосе. Тучи сгущались, война приближалась. Уже вовсю громыхали в отдалении грозовые раскаты. На мягком и безмятежном Валином лбу залегала продольная морщина. Неравномерные брови ездили в разные стороны, будто пытались найти выход из создавшегося положения. Брови выбирали стратегию ведения военных действий. Левая, узкая, – грозно топорщилась. Правая, широкая, – уползала вбок. Внутри Валиной груди негромко бурлил просыпавшийся вулкан, и при первых же звуках просыпающейся артиллерийской канонады Лева срочно увиливал на службу. В трусливую спину капитана сыпались беспорядочные выстрелы: грозно бренчали пустые кастрюли, говорливо звенели вилки, бестолково путались в домашних пересудах ложки. Валентина становилась заметно опасной, казалось, разъяренная женщина сконцентрировала в себе весь ядерный запас планеты. Отдел милиции в полном составе грудью вставал на защиту Левы. Дежурная часть, обслуживающий персонал отдела, участковые, опера и сержанты во главе с начальником прикрывали Леву, спасая его от Валиного гнева. Коллеги любили Леву, они без него жить не могли, скучали, если он уезжал в командировку. Когда-то Лева учился в музыкальной школе. Родители прочили сыну карьеру музыканта. Скрипочка. Шахматы. Что-нибудь да пригодится в трудной жизни. Но судьба распорядилась иначе. Она вынесла свой суровый приговор и забрила Левин широкий лоб в милицию. Он и глазом не успел моргнуть. Сначала трудно было. А потом привык. И ничего. Служба пошла.

Валентина молча стояла перед закрытой дверью отдела. Решетчатое окошечко настороженно наблюдало за ней. Старинное здание околоточного участка, специально построенное для полицейских нужд еще в девятнадцатом веке, выдержало пять революций, одну блокаду и три карточные системы. Ему все было нипочем, но перед напористой Валей видавшее виды здание явно трусило. Женщина изо всей силы пнула ногой металлическую дверь, дом нервно содрогнулся. Где-то в глубине раздался тоскливый плач сотрудников. Они тоже трусили. Но капитан ничего не слышал, вероломный Бронштейн давно покинул административное здание, ведь до зарплаты было далеко.

– Ох, Лева, – трагическим шепотом проревела Валентина.

Женщина больше не смеялась. Обидно до слез. В груди жжет. Внутри бушует пожар. Валентине было не до смеха, у нее муж сбежал из семейного очага. Все трещало, но горели не дрова и не уголь, это трещала по швам Валина любовь. Трусливое здание затаилось. Оно хранило таинственное молчание, загадочно пришипившись. Валя тоже задумалась. Она потрясла высоко поднятой ногой, опустила ее, дом не виноват, нечего колотиться. Валентина часто задышала. Аппетитная грудь заметно заволновалась. Супруга капитана неожиданно успокоилась. А что ей еще оставалось делать? Можно, разумеется, выдвигать ультиматумы, ноты, бойкоты, но перед кем выпячиваться? Не перед кем. Закрытая дверь безмолвствовала. На крылечке появились какие-то люди. Валя оглянулась. Мелкие, совсем не люди, людишки, испуганные какие-то, нервные, забитые. Наверное, хотят получить паспорт взамен украденного или утраченного, мечтают пожаловаться на мздоимцев и грабителей, воров и соседей, на начальство. Да пустая трата времени эти жалобы. Толкотня и воркотня, суета сует. Настоящие потерпевшие на околоточное крылечко уже не придут. Настоящие потерпевшие потерпели по-крупному. Прямиком отправились на тот свет. Ушли за правдой, говорят, там ее много. Может, кто-нибудь и найдет. А здесь, на крыльце, ее нет. Здесь ничего нет. Даже капитана Левы. Валя презрительно хмыкнула. Внутренний голос подсказал ей, что Бронштейна нет в отделе. Капитан бросился в бега, он скрывается в засаде или прячется в кустах, прикрываясь оперативным заданием. Пропал ни за грош в бессрочной командировке.

В Валином шепоте было нечто страдальческое, любовное, прощенческое, грозные ноты заметно поутихли, плавно перейдя в минор. Дверь жалобно заскрипела на ржавых петлях, будто почувствовала изменение. На улицу Якубовского осторожно выглянул востроносенький дежурный. Опасливо покосился на грудь Валентины, будто это была не женская грудь, а снаряд тяжелой артиллерии, помешкал, помялся, но справился с внутренним дискомфортом.

– Валентина, иди уже домой, иди по-хорошему, Левы все равно нету. Он, наверное, в засаде сидит. Уже третьи сутки. Может, внедряется в какую-нибудь банду. Ой! Ой-ой…

– Уйди ты, – прошипела Валентина, – хлюст. Пиявка.

Дежурный испуганно юркнул за дверь. Зловеще громыхнула щеколда. Посетители зябко поежились. Наверное, поняли, что никаких паспортов они не получат. Потрясая квитанциями об уплате административных штрафов, жалобщики и просители впились яростными взорами в пышную грудь налетчицы. В эту минуту злополучная грудь являлась источником всех их бед и несчастий. Валентина сердито отмахнулась от настойчивых взглядов. Жена капитана не опускалась до склок и скандалов с посетителями, она органически не переносила интриганов. Валя любила одного капитана Леву, всей душой любила, включая остальные части тела. И любящая женщина помчалась вдоль улицы Якубовского, помахивая юбкой, как флагом. И повсюду ей мерещился пропавший без вести капитан Бронштейн. Но она недолго будет отсутствовать на крыльце, новые обстоятельства вновь вернут женщину на старое крыльцо. Валентина вскоре вернется, обязательно, с благородной целью и милосердными побуждениями.

* * *

Долго молчали. Потом выпили. Сделали перерыв. Еще выпили. Немного подумали – добавили.

– Эх, что за жизнь? – тоскливо произнес капитан Бронштейн.

– Нормальная жизнь, Лева, нормальная, жизнь как жизнь, чо жаловаться-то, – сказал опер Чуркин.

Николай Чуркин – у Коли хорошая фамилия, русская, знатная. Когда-то Коля ужасно гордился своей фамилией, ведь его родной дед работал в ГУВД, когда управление находилось на Дворцовой площади. В то время на посту находился всего один дежурный, а в дежурной части стояло два телефонных аппарата. Дед рассказывал, бывали такие дежурства, когда за ночь не поступало ни одного звонка. Любимый город спал спокойно, видел отличные сны, будущее видел, и оно было не за горами. А сейчас ничего не видит город, ни снов, ни будущего. Так старый солдат думал вслух, и при этом он расстраивал чувствительного Чуркина. Чтобы не расстраиваться, Коля научился прятаться от разговоров, от людей и сослуживцев. Он нашел себе тихий омут. Чуркин часто пропадал в нем, но одному было тоскливо тонуть. И Коля прихватил с собой капитана Бронштейна, в любом омуте вдвоем веселее. А Лева хотел спрятаться от жены. До получки еще пять дней осталось. Пусть неугомонная Валя побегает по району в поисках любимого мужа. Любовь проверок требует, контроля. На работе проверки замучили. Сейф вытрясли, с ног на голову поставили, все ящики перерыли в поисках просроченных материалов. А в омуте хорошо, тепло, есть выпивка и закуска. На столе сиротливо притулилась бутылка с прозрачной жидкостью, в бумажных тарелочках уютно светятся розовые ломтики докторской колбасы, как китайские фонарики, такие же жгучие и опасные.

– С Валюхой поругался, что ли? – сказал Николай после продолжительного молчания.

В любом омуте хорошо пить и молчать. Молчать и пить. И так до бесконечности. В процессе паузы Чуркин не дремал, не сидел без дела. Николай употребил стопку с прозрачной жидкостью и зажмурился так, будто выпил соляную кислоту, разъедающую внутренности, вытер губы тыльной стороной ладони, съел два розовых ломтика. И все тридцать три удовольствия заел ржаным хлебом, получив тридцать четвертое.

– А чего с ней ругаться-то? – резонно спросил Лева. – Валюха как Валюха. Денег требует. Прямо за глотку берет.

– Все бабы такие, чуть что, сразу денег давай, где хочешь возьми, но дай, – с готовностью подтвердил Николай. – И моя меня за глотку берет. Хватка, как у голодной тигрицы. Двадцатого числа тут тебе и любовь, и поцелуи, и постель, и царский ужин при свечах, и даже «конины» выкатит, ничего не пожалеет. Добрая такая, милосердная. А с десятого и не подойди к ней, рыло воротит. Не нравится мне такая любовь. По двадцатым числам.

И Чуркин осуждающе причмокнул, заодно вытаскивая из треснувшего зуба кусок докторской колбасы, неудачно застрявшей в рваном дупле.

– Коль, ты это, вот, ты генералом хочешь стать? – спросил Лева после напряженного обдумывания сложной житейской формулы.

Капитан ловко увильнул в сторону от наболевшей проблемы. Лева активно не любил обсуждать женский вопрос. Чуркин вспыхнул ярким факелом. Капитан открыл рот от удивления. Горящий факел высветил скрытое желание. Розовые колбасные ломтики прелестно оттеняли нежный Колин румянец. Чуркин стремился стать генералом. Лева довольно крякнул. Капитан достиг желаемого результата. Он пробил стержень самолюбия у коллеги. Приятели надолго умолкли. Говорить стало не о чем. И так все ясно. В тишине слышалась весенняя капель. Видимо, протекал кран в кухне. И вдруг тишину взорвал звонок. Телефонный аппарат задребезжал, будто его подключили к электрической сети. Пытка такая есть – подключение к сети. И медленное повышение электрического напряжения. Капитаны сделали вид, что не слышат пронзительного дребезга. Они угрюмо пересчитывали капли. Одна. Вторая. Третья. Четвертая задумалась. Наконец тоже булькнула. Пятая. Шестая. Седьмая замерла. Все. Поток иссяк. Чуркин не выдержал. Бронштейн оставался непроницаемым. Николай снял трубку. И поморщился. Все дребезги сконцентрировались в трубке, она сотрясалась в руке, разрываясь на части от злости и напряжения, зато аппарат притих, сразу стал смирным и послушным.

– Да, Чуркин – я, Чуркин. А это кто? Ой, Дмитрий Валерьевич? Это вы, как ваши дела? – последний вопрос Чуркин произнес умильным тоном, даже облизнулся, зато капитан Бронштейн напрягся. Лева яростно замахал руками, дескать, нет меня в этом чертовом омуте. Нет и никогда не было, и не ищите, потому что не найдете. Весь вышел капитан Бронштейн.

– Не-а, нет здесь Левы. Не знаю, где он, – пробормотал Чуркин, беспомощно оглядываясь вокруг, будто пытаясь отыскать капитана, но нигде не было видно ни Левы, ни каких-либо других следов пребывания пропавшего в тайном месте, – может, в командировке где-нибудь. Как это в какой, в разработке, например.

– Какая еще разработка, на хрен? – из разъяренной трубки понесся в разгон наэлектризованный голос. – Лева булькнул, знаешь когда?

– Когда? – меланхолично спросил Чуркин, подмигивая Леве.

Ответа Николай не дождался, из трубки понеслись пиликающие звуки, будто кто-то неведомый вдруг решил поиграть на скрипке.

– Начальник тебя ищет, Лева, – сказал Чуркин и виновато взглянул на Бронштейна, – сейчас сюда примчится. Ну не сейчас. Часа через три. Валить бы тебе надо. Валюха твоя достала весь отдел. Говорит, потерпевших и заявителей нецензурной бранью обложила. Они уже жалобы пишут начальнику главка. И обещали прокурору пожаловаться.

– А-а-а, пусть жалуются, до кучи, – хмуро отозвался капитан.

Лева даже не шелохнулся. Через несколько минут раздался очередной дребезжащий звонок, на сей раз от трезвона сотрясалась входная дверь. Напарники насторожились. Начальник отдела имеет обыкновение проверять явочные квартиры, редко, но имеет. Контроль за подчиненными входит в его обязанности. Руководитель все-таки. К месту назначения начальник обычно добирался в течение трех часов. Сначала ждет водителя с обеда. Затем водитель едет за бензином в автохозяйство. Стоит в очереди. Травит анекдоты. В отдел возвращается через два часа. В это время начальник уезжает на обед. На патрульной машине. Водитель ждет начальника в дежурке. Когда они наконец встречаются, на улице наступает уже ранний вечер. И так всегда. Каждый день. Как по расписанию. Начальник отдела не мог прибыть так рано. По состоянию и определению. И даже по штатному расписанию.

Чуркин округлил глаза. Кто бы это мог быть? Явочная квартира предназначена для снятия стресса у сотрудников. Для укрытия от семейных невзгод и прокурорских проверок. Для истребления служебного времени. Для принятия на грудь прозрачного зелья. Да мало ли для каких хороших и полезных целей можно приспособить приличную явочную квартиру.

– Кто это? – сказал Бронштейн.

– А я знаю? – вопросом на вопрос ответил Чуркин.

– А кто еще должен знать? Папа римский? Ты же шеф над хатой. Может, хозяин квартиры заявился? – сказал Лева.

– Не-а, хозяин на даче. Уехал в Синявино. На всю зиму. Он же наш. Пенсионер. Ты же видел деда у меня. Старый такой, дряхлый. Песок сыплется со всех мест разом. Жа-а-адный. А свою хату нам почти задарма сдал. Дескать, свои люди, а за общую идею ничего не жалко, даже личного имущества, – Чуркин покрутил пальцем у лба.

– Барабашки колотятся? – сказал Лева.

– Всяко может быть, – уклонился Чуркин.

Звон прекратился. В дверь забарабанили.

– Что делать будем, Лева? – скривился Николай.

В отделе все и всегда спрашивали совета у Левы. По каждому поводу. По разным вопросам. И ни разу Бронштейн никого не подвел. Его консультации подходили к любому месту и в любой ситуации. Они крепко вживались в действительность, ломали привычные каноны, устанавливали новые правила. И Лева никогда не брал деньги за свои рекомендации. Хотя мог бы. Запросто.

– А ничего, ничего делать не будем, – сказал капитан Бронштейн тихим и равнодушным голосом. – Сейчас дверь откроем. Посмотрим, кто в гости пожаловал. Как-никак, квартира у нас явочная. Пусть являются.

И друзья трусцой заспешили к выходу. Стены трепеща потрескивали, угрожая погрести под обломками двух вполне здоровых и адекватных капитанов. Лева прислонился к двери и посмотрел в замочную скважину. Темно, ничего не видно. И никого не слышно.

– Кто? – сказал Лева, не разгибаясь.

– Конь в макинтоше, – грубо заржали на площадке.

И не понять было, кто говорит за дверью, то ли люди, то ли кони. Лева вытащил ствол из-за пазухи, хоть патронов в стволе и не было, давно закончились патроны. Чуркин виновато поморщился, дескать, тоже безоружный, табельный ствол в оружейке. А что взять с безоружного, а нечего взять, он сам является объектом преступного посягательства, беззащитный потому что. Лева передернул затвор ради звучности и открыл дверь. Капитан посторонился, а Чуркин прилип к стене. Мимо пролетели тени. Одна. Две. Три. Четвертая застыла.

Один чудак долго изучал свойства битума. Он разогревал его и ждал, когда на свет появится капля. На свете есть много чудаков, несть им числа. И никогда они не переведутся, как вши или другие вредные насекомые, одних истребят, на их место прибудут следующие паразиты. Странный эксперимент с битумом растянулся на восемь лет. Чудак терпеливо ждал. На девятом году разогретый битум разродился небольшой, но жирной и тягучей каплей. Четвертый номер так ничем и не капнул, он остался торчать на площадке застывшей тенью. Лева закрыл дверь. Раздался хлопок, выстрелил кто-то. Грозно клацнула щеколда. Вбежавшая троица резко развернулась, сплотилась, слилась в сплошную массу, тенью нависнув над друзьями. Чуркин вжался в стену, спиной просверливая в ней отверстие. Непроницаемый Лева прищурился. За спиной никого не было. Дверь надежно прикрывала от опасности. Тени бесшумно сдвинулись с места. Нечем стало дышать, весь воздух будто выкачали.

– О чем базар, братва? – сказал Лева.

Чуркин вылез из своего отверстия в стене, огляделся, отряхнулся, как мокрый пес.

– Брателло, не пудри нам мозги, – ласково произнесла одна тень, – лучше ты сам скажи, о чем тут базар?

– Давай знакомиться, – в тон тени, так же ласково и напевно, сказал Лева. – А вы кто такие будете, откуда? – И Бронштейн грозно помахал «макаровым». Сразу запахло паленым. Три тени медленно трансформировались в живых людей – квадратные челюсти, бритые затылки, густая щетина. Вот и все имущество, на троих, поровну, ничего свежего. Осенний шансон на прогулке.

– Дедок здесь один проживает, хату нам продал. Получил задаток сполна. Бабок нам должен. Вот расписка у нас имеется, – бритая личность шагнула навстречу обстоятельствам. «Макаров» молнией вылетел вперед. Бритый испуганно попятился, слегка пошатнулся. – Ну-ну, ты не балуй, мы тоже можем, – обиженно пробормотал выдвиженец.

– Дык, и нам тоже должен, и нам продал, – радостно сообщил Лева, он с силой выдохнул скопившийся в груди спертый воздух, – вот сидим, ждем, когда он появится. Засада тут у нас.

– А где расписка? – подозрительно покосился бритый.

– А нет у нас расписки. Мы – на доверии работаем. Мы деду деньги, а он нам хату, такой вот расклад. А вам тоже обещал?

– Да, мы ему бабки, а он нам хату, – просипел бритый.

Двое за его спиной нервно вздрогнули. Чуркин осмелел. Вылез на середину, даже отвел в сторону нахально выпяченный ствол «макарова». Николай сообразил, что Бронштейн придумал гениальный ход. Лева прикинулся потерпевшим, будто пострадал от мошенника-деда. Видимо, дед-пенсионер уже продал квартиру браткам, получил деньги и все потратил на пенсионерские нужды. Потом сдрейфил, зачудил, бросился за помощью в милицию, а куда ему еще бежать за помощью? Быстренько оформил квартиру как явочную и спрятался в Синявине. Там сейчас пусто, вряд ли кого найдешь. Чуркин уставился на «гостей». Все трое как из одного детдома. Даже одежда из одного магазина. Недавно брали магазин, видимо, не одежда – чистый хлопок. И чистый разбой, не мокрый.

– Как хату делить будем? – сказал бритый.

И Николай Чуркин невольно вздрогнул. Предлагалось разделить продажного деда на части, мелкие и ничтожные.

– Договоримся, – туманно пообещал Лева.

«Макаров» спрятался, будто его и не было. Плотная атмосфера разрядилась. Все потоптались на месте, не зная, что делать дальше. Лева почувствовал движение в воздухе, пошевелил ноздрями, потряс руками.

– А перекусить? – сказал Бронштейн. Троица нервно взглянула на дверь. На площадке оставался еще один «битум». – Подождет. Кто не успел, тот опоздал.

И Лева шагнул в комнату, увлекая за собой взбудораженную компанию. Два ломтика докторской, да на дне бутылки остатки прозрачной пахучей жидкости. Не густо. Но Чуркин не растерялся. Хозяйственный парень быстро сбегал на кухню, вернулся с газетным свертком.

– Чур, у тебя здесь зимовка, что ли? – сказал Лева, широким жестом приглашая незваных гостей к столу. Битумы замешкались, потоптались, будто тяжеловозы, разглядывая скудную снедь на столе.

– Зимовка – не зимовка, а с голоду не дам себе засохнуть, – самодовольно выпалил Чуркин. Николай развернул сверток и ловко кинул на стол шмат сала, густо обсыпанный серой и крупной солью, три головастые луковицы, буханку черного круглого хлеба. Три горла булькнули одновременно. Аппетитная слюна вольной струей облила братские внутренности. Лева хмыкнул. Он не любил сало. Разумеется, капитан мог съесть небольшой кусочек, чтобы утолить голод, но не так чтобы уж очень предпочитал этот всенародно любимый деликатес сомнительного происхождения. Лева из всех чудес света предпочитал здоровую и вкусную пищу. Из-за пазухи Чуркин вытащил шкалик со спиртом. Глаза гостей маслянисто блеснули из-под нависших бровей. Квадратные челюсти дрогнули, щетина на лицах вздыбилась, как в кино, видимо, голод – не тетка.

– Вот и славно, – сказал Лева, – сейчас посидим, покумекаем. А деда мы накажем. Обязательно. Очень плохой дедушка, нехороший.

В глубине души капитан Бронштейн веселился. Скупой дед всех подвел под монастырь. Своих подставил. И чужих наказал. Братья нахохлились и нацелились угрюмыми взглядами на сало. Все ждали команды сверху. А Чуркин медлил. Николай медленно отвинтил крышку со шкалика, разлил по бумажным стопкам. Не торопясь, нарезал хлеб, принялся за сало. Слюна совершала бешеный круговорот одновременно в трех руслах. Лева равнодушно взирал на ощетиненные квадраты, на колченогий стол, на Колины неторопливые руки. Капитаны мыслили по-разному, каждый думал о своем. Одна капитанская мысль судорожно билась в паутине экстремальной ситуации, будто майская взбесившаяся муха. Хата накрылась. Дед сдал своих бандитам. Обещал нагрянуть с проверкой начальник отдела. Явно намечалась перестрелка. Следом за начальником обещала прикатить жена капитана. Если Валентина прибудет в срок, тогда в квартире случится бойня. Четверо братьев только что вышли из тайги – наколки, щетина, новые шмотки. С такими коловоротами лучше не сталкиваться в темном переулке. Сниться по ночам будут. Хэллоуин можно отменять, не наш это праздник. Нас не испугаешь чужими призраками. Тут своих страшилок хватает.

А Лева вообще ни о чем не думал. Капитанские мысли совершали плавную круговерть. Капитан лениво потянулся за салом, зацепил по дороге стопку, прихватив одним пальцем бумажный край. Спирт откликнулся резким запахом. Лева мигнул правым глазом и медленно выцедил жидкость. Ему хотелось сплюнуть от отвращения. Компания неподходящая, в такой компании можно заворот кишок получить вместо желанного удовольствия. Мысли плутали в паутинном лабиринте, пытаясь найти выход. Выхода не было. В ближайшие два часа перед глазами маячил тупик. Братва явилась раньше срока. Может, дед их натравил? Тогда братки явились по заказу. Лева вяло прислушался. Чуркин, коверкая ударения, неумело рассказывал неумный и несмешной анекдот. Лева молча жевал, не втягиваясь в беседу.

– Один брат пришел в швейцарский банк и говорит, дескать, хочу положить деньги на счет. Его спрашивают, мол, а сколько? Брателло шепотом отвечает, ну, там, миллион, и при этом жутко стыдится, краснеет, вспотел весь. А ему говорят, да вы не стесняйтесь так сильно, у нас бедность не считается пороком.

В тишине послышалось напряженное чавканье. Чуркин смущенно хихикнул и затих. Лева закусил губу. Пусть Чуркин травит байки. Сейчас не до него. Секунды наматывают срок. Как бы Валентина не нагрянула. До Валюхиного налета надо успеть справиться с ситуацией. Нельзя раздражать женщин по пустякам.

– Выпить бы, – мечтательно произнес Лева и со значением посмотрел на Чуркина.

Николай вытаращил глаза. Бронштейн обладал лишь одним пороком. Лева чрезвычайно любил покушать. Выпивка – не по части капитана Бронштейна. Многозначительный взгляд хитроумного напарника требовал свежего решения. Чуркин задумался. Мысли двух капитанов бегали друг от друга, как тараканы, досыта наевшиеся свежей отравы. Они не сталкивались, не натыкались одна на другую и даже не соприкасались. Шли параллельно, слегка вкось.

– Так за чем же дело стало? – сказал один из братьев, втыкая нос в стопку, как штепсель в розетку.

Чуркин потер большим пальцем переносицу. Нос – очень задумчивое место. Оно виновато во всех смертных грехах. Самое виноватое место на человеческом теле. Все теребят его, трут, мнут, комкают, когда жизнь круто поворачивается вокруг своей оси, причем делает это совершенно неожиданно для незадачливого обладателя носа.

– Позвони Вале, скажи, что выкуп нужен, – пошутил Лева.

Чуркин задумался. Слова товарища смутили Николая. И вдруг он хлопнул ладонью нос, будто хотел размазать его по физиономии.

– А-а, – вдруг сказал Чуркин, – Лева, ты, наверное, хочешь, чтобы мы тебя украли. А твоя Валюха выкупит, Валентина же не продаст тебя никому. А вот выкупить, выкупит обязательно. Так, что ли?

– Вроде того, – рассеянно сказал Лева.

– Она выкупит Леву, точно выкупит, – сообщил Чуркин гостям.

В его голосе ключом забилась радость. Лева придумал удачный ход. Гости задумчиво кивнули. Вместо старого деда на горизонте запахло бабками. И заодно какими-то бабами. Из коридора подул сильный ветер, в воздухе повеяло заманчивым ароматом. Лева протянул телефонный аппарат. Николай набрал номер. Раздались тревожные гудки. Это звонили в набат Валины беспокойные импульсы.

– Валь, а ведь твоего Леву похитили, украли его, – сказал Чуркин в наступившую тишину.

Напряженные импульсы приумолкли. Валентина переваривала информацию. В эфире послышался хруст разрываемой мыслительной оболочки. Женщина нервно вздрагивала, передавая тревогу на все радиоволны. Сотовая связь временно прекратила подачу сигналов.

– Кто, кто украл-то, где? – очнулась Валентина.

Она не просто сказала, не спросила, Валентина словно в набат забила. Явственно послышался гонг, зазвучали колокола. И братья вздрогнули. Все разом задребезжали, как по команде. Пугливые оказались. Вздрагивают при первом звуке женской тревоги.

– Кто их знает, ничего не сказали, – загадочным голосом парировал Чуркин, – а выкуп требуют. Калым, так сказать.

– Бандиты, что ли? – тугой тетивой зазвенел любящий голос Валентины.

– Какие-то отморозки держат его на Якубовской улице, – испуганно прокукарекал Чуркин.

– А сколько надо? – продолжала допрос с пристрастием заботливая супруга.

– Две штуки баксов, – сказал Чуркин и посмотрел на Леву вопросительным взором.

Лева погрозил ему кулаком. Достать две тысячи долларов – неподъемное занятие даже для любвеобильной Валентины.

– Скажи, что скоро буду, – быстро и страстно прошептала Валентина.

Николай почему-то густо покраснел. Стыдно стало мужчине, взрослую женщину разыграл, как маленькую девочку. Лева тоже побурел, но вовсе не от стыда. Капитан изнывал от смущения. Лева любил Валентину. Она жила в его сердце постоянно, как законно зарегистрированный жилец. Лева не хотел в глазах других делать из жены дурочку. Зато братья посоловели, почуяв добычу. Размягченные лица ослабли, мышцы растянулись, отвисли. Щетина съехала вниз.

– А где он? – рассеянно спросила Валентина.

– Рядом с отделом, на Якубовской, – честно признался Чуркин.

И по всей комнате понеслись диким переплясом, задребезжали, заволновались короткие гудки. Еще разносился по комнате страстный женский шепот, еще не остыло горячее дыхание в телефонной трубке, а Валентина уже отправилась в дальнее плавание. Верная супруга капитана нацепила черную повязку на один глаз, повесила нарукавники с изображением черепа, на голову повязала красную бандану, на шею набросила медальон с изображением мужа. Вылитый капитан флибустьеров. Лева окончательно смутился. Он опустил глаза, чтобы не встречаться взглядом с Чуркиным. Николай расшифровал мысль капитана Бронштейна. Мысли капитанов соединились на короткое время и вновь разбежались в разные стороны. Друзья на миг поняли друг друга. Все состоялось. Королева вышла в дамки. Любовь победила коварство. И лишь братья ничего не поняли. Они прицельно уставились в коридор, будто две тысячи долларов уже перешагнули порог квартиры. И никакой козырной дамы при них не было. Братья никогда не видели Капитана флибустьеров живьем. И не имели понятия, что он собой представляет. Свастика из черепа и костей никогда не плясала перед насупленными взглядами. И красная бандана не мелькала перед глазами. Братья не имели чести быть представленными супруге капитана Бронштейна. До сих пор они не были даже знакомы. Бронштейн с Чуркиным почти не дышали, боясь разрушить единение мысли. Они лишь незаметно переглянулись. И застыли, как истуканы, зацепив друг друга пристальными взглядами. Пока Валентина рыщет по городу в поисках выкупа, можно сыграть еще в одну игру. Городки там какие-нибудь, нарды, лапту. На выбор. Два на три. Двое против троих. Два и три. Три плюс два. Колоссальный набор вариантов. Кому что нравится. Сало катастрофически убывало. Засаленная тарелочка усыхала, заворачиваясь в трубочку. Хлеб съеживался в размерах. Шкалик безнадежно опустел. Время пересыпалось сухими песчинками. Щелк. Щелк. Щелк. Варзаев уже на подходе. Валерий Дмитриевич Варзаев – начальник отдела. Он уже майор. А Валентина – капитан флибустьеров. Целых три капитана получилось. Одного нужно вывести из игры. Чуркин вновь набрал номер.

– Валюх, а ты у Валеры одолжи, – вежливо подсказал Николай.

Чуркин все рассчитал, он славился железной логикой. Коля – знаток женской психологии, большой дока по этой части. После его слов Валентина истребителем налетит на Варзаева и потребует выкупа. А для какой цели ей понадобились деньги – объяснять не станет. Вот такая она – Валентина-краса, русая коса. Настоящая женщина, боевая жена мирного капитана.

* * *

Валентина была уже далеко. Корабль вышел в открытое море. Капитан флибустьеров на всех парусах вприпрыжку мчался по улицам города. Валентиной овладел охотничий азарт. В экстремальные минуты жизни эта простая женщина могла повернуть земной шар вокруг своей оси. Без точки опоры. Во всклокоченной голове судорожно бесились разные мысли. Они носились по черепной коробке, нисколько не смущаясь тем обстоятельством, что хозяйка чрезмерно возбуждена. Вместо того чтобы придать беспокойной обладательнице хотя бы небольшую степень солидности, чинности и степенности, взбудораженные мысли кувыркались и игриво подпрыгивали. Валентина бурно вздрагивала и громко всхлипывала, но шаг не придерживала, наоборот, прибавляла градусы и в широту и в долготу при пересечении земного пространства. Но ничего определенного в голове не было. Нужно срочно достать две тысячи долларов. А в доме нет ни копейки. Ни единой. До Левиной зарплаты целых пять дней. Но Валю ничуть не смущало это чрезвычайное обстоятельство. У нее появилась цель. До получения известия о похищении Левы Валентина пыталась выловить мужа, чтобы вытрясти из него заначку, но не нашла Леву, не успела. Родного мужа похитили бандиты, прямо из-под носа увели. Они требуют выкуп. Это нечестно, более того, подло. То, что Леву похитили именно бандиты, Валентина нисколько не сомневалась. Муж работает с уголовниками и разной другой сволочью, ему могут мстить бывшие арестанты и осужденные. Да мало ли плохих людей водится на этом свете, всех не пересчитаешь. Подлецов много на земле. Но друзей у Левы больше, их тоже много. Очень много. Они обязательно выручат капитана. Друзья дадут необходимую сумму. Они принесут деньги в портфеле с золотым замочком. И ключик от замочка вручат похитителям прямо в руки. И Лева выйдет на свободу. И тогда…

Валентина даже зажмурилась от восторга. Перед глазами выросла груда жареных цыплят, политых янтарным соком, со свежим томатным соусом домашнего приготовления, фарфоровое блюдо с пирогами, начиненными куриным паштетом и грибами, щи с огненной приправой, салат, горкой возвышающийся над хлебосольной скатертью. Раскрасневшийся Лева уминает румяного цыпленка, третьего подряд, ест заманчиво, с аппетитом, почти без передышки, щелкает, хрумкает… Хорошо, душевно, по-семейному. Валентина потрясла взбесившейся головой, укладывая разыгравшиеся мысли в один ряд, и далеко вперед выкинула левую ногу. Все, что делала Валентина в этой жизни, она делала с левой стороны, потому что родилась левшой. Она даже спала на левом пухлом боку. И каждый день вставала с левой ноги. Даже картошку чистила левой рукой, и ею же ощипывала деревенских цыплят. Лева предпочитал питаться лишь парным мясом, пока в доме водились хоть какие-то деньги. Беспокойные мысли жены тяжело и безнадежно ворочались в поисках выхода, веселой стайкой они гнездились в левой стороне Валиной головы. Она даже слегка кренилась на левый бок, как огромная баржа с пробитым дном. Но сейчас Вале было не до левой жизни. Жена капитана подобно птице стремительно летела по направлению к цели. Отдел милиции всем изумленным коллективом еще издалека заметил движущуюся мишень. И здание слегка осело набок. Тоже на левую сторону. Варзаев мышью прошмыгнул в кабинет и заперся на ключ, дежурный офицер приготовился к длительной осаде, а Валентина принялась безжалостно крушить старинное здание полицейского участка.

– Валентина, начальник уехал по постам, – громыхнул в громкоговоритель голос дежурного майора, – не стучи, всех граждан распугаешь. И так от тебя покоя нет. Ни днем, ни ночью.

– Майор, а ведь у меня Леву украли, – жалобно всхлипнула Валентина.

– Никуда Лева не денется. Ну, скажи, кому нужен твой ненаглядный муженек? Если взяли капитана, то ненадолго, скоро вернут, посылкой отправят обратно, да еще ленточкой перевяжут, с доставкой на дом, – засмеялся офицер, не скрывая изрядной доли ехидства, и радиохрипы исчезли.

Иронический громкоговоритель отдал концы, отключив связь. Чеканно прогремел металлический засов. Отдел предпринимал меры экстренного укрепления. Валентина огляделась, поправила юбку и уселась на ступени крыльца, прямая, упрямая, она уставилась настойчивым взглядом в кирпичную глухую стену. Варзаев осторожно, крадучись, выглянул в окно. Увидев Валин напряженный затылок, широкий подол юбки, раскинувшийся пышным веером по проезжей части, Дмитрий Валерьевич невольно вздрогнул. Личная жизнь капитана Бронштейна тесным образом переплелась с делами служебными. И не найти точки соприкосновения, не различить даже под микроскопом, – так все крепко въелось в плотную жизненную ткань. Жизнь превратилась в службу, а служба в жизнь. Варзаев загрустил – надо докладывать в главк. Семейный инцидент вышел за рамки полномочий маленького территориального отдела. Телефонный аппарат крутился перед глазами, как жирная осенняя муха, ворочаясь из стороны в сторону, напоминая о своем бесхитростном существовании. Дмитрий Валерьевич старательно отводил сумрачный взор от блестящего лакового бока черного чудовища. Диск, по-змеиному изворачиваясь, подползал к пальцам. Цифры смело выпрыгивали из аппарата и бойко приплясывали на столе, собираясь в знакомый до боли в сердце номер телефона. Варзаев набрал воздух в легкие, заталкивая его в себя тугими комками, и дунул на стол, лихие цифры мгновенно попрятались в диск. Пухлый палец привычно вошел в отверстие. Но Дмитрий Валерьевич набрал другую комбинацию. Он звонил не в главк, а Бронштейну, на звонок никто не откликнулся. Гудок уходил в пустоту, полный вакуум. Какой-то космический покой. Все сошлось. Украли, Леву похитили. На пару с Чуркиным. Два капитана находятся в руках бандитов. Валентина врать не станет. Жена капитана слыла в определенных кругах прямодушной и честной женщиной. Варзаев тупо слушал выворачивающие душу пронзительные гудки, прижимая к левому уху телефонную трубку, не выдержав ожидания, Дмитрий Валерьевич нажал кнопку прямой связи.

– Открывай дверь. Зови Валентину. Только это, – Варзаев кисло поморщился, – разговаривай с ней вежливо, по-человечески, что ли.

– Слушаюсь, – вздохнул дежурный.

Приказ начальника – закон для подчиненного. Дежурный майор в тайниках простой и незамысловатой души прятал нехорошее чувство. Внутри майора скрывалась зависть, он завидовал Леве Бронштейну. Редко кому выпадает такая удача. Любящая и нежная жена, хорошее питание, отличный уход – где в наше время отыщешь подобное счастье. Майор вспомнил собственный заброшенный дом, пыль и паутину в углах, неряху-жену и икнул от нахлынувшей горечи. Ядовитая желчь забила небо. Консервы на ужин, сгущенка вместо варенья, тухлые сардельки, не теплое мясное рагу. Не соскучишься от веселой семейной жизни. И майор, отстранив помощника, решительным шагом направился к входной двери. Он легко и весело отодвинул тяжелый засов, распахнул дверь и сказал, разбавляя голос доброй порцией майского меда: «Вставай, Валентина, простудишься. На дворе осень. Камень уже холодный».

Валентина медленно повернула встрепанную голову. И дежурный зажмурился. Из мутных опечаленных глаз шумно хлестала мощная струя какой-то бездонной, всепоглощающей любви. И майор затосковал, купаясь в светлых водах чужого чувства. Случись с ним что-нибудь, не дай бог, кто будет так убиваться и горевать о бедном майоре? На свой вопрос дежурный не смог найти ответа. Он поежился, зябко дернул плечом, стряхивая с себя кусочек неизведанного счастья, будто это была какая-то грязь.

– Вставай, Валя, начальник зовет, – сердито повторил майор, – раз Леву твоего похитили – пиши заявление. А я вызову дежурного прокурора.

И офицер отошел в сторону, предлагая Валентине пройти в суровое здание, но женщина испуганно отпрянула от него, слова дежурного пробудили в ней страх и тревогу. Прокурором стращают, нарочно пугают, чтобы не скандалила. Да не надо моему Леве никакого прокурора. Валентина с трудом выдавила из себя беспокойство и усмехнулась майору прямо в лицо, презрительно скривив губы и гневно расширив ноздри. В стратегические планы Валентины не входило стремление узаконить процесс похищения мужа. Она не хотела фиксировать в анналах истории злополучный факт, пребывая в уверенности, что в отделе еще ничего не знают о похищении капитана. Лучше решить вопрос полюбовно, по-семейному. Только что ей звонил Чуркин, она слышала его голос, разговаривала с ним. Не надо никакого заявления. Никому не надо. Лучше без него обойтись. Лева не любит прокурора. С детства. А прокурор не любит Леву.

– Проходи, проходи, Валя, не бойся, у нас никто тут не кусается, – ласково увещевал майор, подавляя в душе вспыхнувшее чувство зависти к удачливому Леве.

– А Чуркина у вас нет? – спросила Валентина, подозрительно всматриваясь в темноту коридора, будто неверный напарник легко мог спрятаться от нее в тихом и безопасном отделе.

Может, прячется где-нибудь, шутник и весельчак. Вдруг разыграл, пошутил и спрятался во мраке. Такое иногда случается с мужчинами.

– Его тоже украли, – бесхитростно откликнулся майор, – вместе с Левой. Я видел, как они на пару булькнули из отдела. Бандиты, наверное.

– А он и вам звонил? – сказала Валентина, медленно отступая от улыбчивого офицера.

– Нет, не звонил, – сказал дежурный, – я сам догадался.

Майор улыбнулся. Эта смешная женщина Чуркиным интересуется. Нелепая, чудная, с такой даже на улицу не выйдешь. На людях с ней стыдно показаться. Народ засмеет. Пальцами будут показывать. И что особенного Лева нашел в Валентине? У майора дома была совершенно иная собственность, рядом с ним проживала яркая женщина, заметная. Статная, стройная, красивая, но жуткая неряха и грязнуля. Зато с ней не зазорно по городу пройтись. Все мужики оглядываются. Так глазами и пожирают. Круп у майорши что надо – гладкий, пышный, утром хлопнешь, хорошо. Потому что от души хлопнешь. Вечером придешь, а круп еще колышется. Хлопай, сколько душе угодно, хоть все руки отбей. Валентина вдруг вспыхнула ярким пламенем. Чуркин не обманул, не разыграл. Николай сказал правду. Валентина интуитивно прочитала потаенные мысли дежурного майора. Широко взмахнув широкой юбкой, жена капитана резко развернулась и стремглав полетела, стремясь быстрее покинуть неприютные места. Майор уныло смотрел на разъяренную спину женщины. Варзаев непременно огорчится. Рассердится. Такую добычу упустили. Прямо из рук ушла. Вылетела. Никак не поймать удачу за хвост, не удержать в зубах птицу счастья. И премию теперь не дадут. Майор приуныл. Наверное, начальник уже прокурору позвонил. И в главк доложил. Ну, не бежать же следом, не хватать вредную женщину за юбку, народ засмеет. Дежурный вернулся в тесную каморку и нажал на кнопку громкой связи.

– Дмитрий Валерьевич, а она убежала, – тонко хихикнул майор.

– Вот и ладно, вот и хорошо, что убежала, – несказанно обрадовался Варзаев, – и пусть убегает. Подождем до завтра.

– А прокурору позвонили? – сказал майор.

– Подождем до завтра, – загадочно прогудел Варзаев, – утро вечера мудренее.

И Дмитрий Валерьевич отпустил кнопку. Офицер сердито бросил мертвый брусок в ячейку.

– Закрой дверь! – крикнул он кому-то, устраиваясь удобнее в своей каморке.

Заспанный помощник выглянул из подсобки, недовольно посмотрел на майора и поплелся к выходу. Засов глухо застучал по металлу, разделяя мир на две неравные части.

* * *

Вместе с Валентиной по улицам города летел страх. Он прочно поселился в женской душе, видимо, основался в ней надолго. Нужно было прогнать его, но страх шумно свистел огромными нелепыми крыльями, подгоняя Валентину, но она и без того стремилась убежать подальше от улицы Якубовской. Валентина не хотела, чтобы Левино похищение было официально зарегистрировано. Женщина не смогла бы объяснить вразумительно, почему она этого не хочет, никому, даже самой себе. Лева был бы против. Она знала, чувствовала это. Валентина вдруг резко остановилась, будто споткнулась обо что-то. Возбужденное тело задрожало и застыло лишь через некоторое время, застопорив ход. Перед Валей широко раскинулось двухэтажное здание. Двадцать три окна. Пять подъездов. Одна арка. В этом доме имел несчастье проживать Валин отец – старый холостяк и запойный пьяница, но прижимистый мужик. Валентина имела все основания предполагать, что у отца под матрацем припрятаны кой-какие сбережения. Иван Лукьянович никого не допускал на прикроватную территорию. Несмотря на пагубное пристрастие, Иван Лукьянович дорожил каждой копейкой, добытой превеликими трудами, приговаривая любимую поговорку, дескать, копейка рубль бережет. Валентине от отцовских щедрот мало что отваливалось. Иван Лукьянович выпустил дочь на свободу без приданого, рассчитывая на Левино национальное происхождение, желал урвать для себя от родного зятя. Но, усмотрев огромную прореху в зятевых доходах, Иван Лукьянович вычеркнул дочь из родственного списка. Изредка он навещал Леву и Валю, съедал одну половину зажаренного в духовке гуся, выпивал две бутылки домашней наливки и на шесть месяцев напрочь забывал Валино лицо. А Леву Бронштейна Иван Лукьянович тихо ненавидел. Даже адрес проживания родной дочери не вспоминал до следующего свидания. Так и повелось. Каждые полгода Валя звонила отцу, чтобы пригласить его в гости по случаю очередного семейного торжества. Иван Лукьянович одалживал проездной билет у соседки по квартире, затем до блеска вычищал драной щеткой парадно-выходной костюм тридцатого года прошлого века и долго всматривался в номера троллейбусов на остановке. У Ивана Лукьяновича было плохо со зрением. Старик ехал в гости, как в места лишения свободы. Обратно его доставлял Лева. Капитан Бронштейн взваливал грузное тело на плечо, забрасывая его за спину, словно это было не тело родного тестя, а мешок с картофелем. Все эти манипуляции Лева проделывал безропотно, не матерился, не пилил Валентину. Принимал отца жены, как неотложный родственный долг. А долги возвращать надо. Раз в году Валентина производила генеральную уборку в комнате отца. Стирала белье, занавески, боролась с пылью и паутиной, скопившейся в углах и под кроватью, она бы чаще наезжала, но отец был неумолим. Ежегодные чистки его вполне устраивали. Однажды Валентина наткнулась на тугие свертки под матрацем. Она потыкала пальцем в смятую газету, попыталась проделать дырочку в одном из свертков, но в это время в комнату вошел Иван Лукьянович.

– Валентина, положь на место, не трогай! – гаркнул сиплым голосом бывший боцман.

– Пап, а что это такое? – спросила Валентина, вытирая испарину со лба.

– Не твоего ума дело! – отрезал Иван Лукьянович. – Положь на место.

Валентина послушно сунула свертки под матрац, но в ее подсознании осталась память о тугих свертках, набитых скрученными в трубочку бумажными рулончиками. Она догадывалась, что отец копил деньги на похороны. Под матрацем было много денег. Рано или поздно получатся богатые похороны. С оркестром, с причтом и дьяками. Так думала Валентина. Иначе к чему бы отцу столько денег. В конце концов, если с Иваном Лукьяновичем что-нибудь случится, Лева никогда не бросит его. Надо будет лечить тестя – капитан вылечит. Надо будет похоронить тестя – капитан похоронит. А сейчас Лева попал в беду, значит, отец должен помочь. Забрать бы тугие свертки из-под матраца. Валентина прошла сквозь полумрак грязной лестницы, пропахшей человечьей и кошачьей мочой, с силой надавила на кнопку звонка.

– Кто? – тут же откликнулся звонкий голос за дверью, будто неведомый сторож стоял и ждал, когда кто-нибудь позвонит или постучит.

Это была соседка, по голосу слышно, Валя не любила любопытную сухопарую кочергу, обросшую с ног до головы редкими волосиками. Сама старая, а голос, как у пионерки. Она уже давно приглядывалась к наследству Ивана Лукьяновича, положив «глаз» на комнату и имущество старого холостяка. У соседки было много дочерей, но все они разбрелись, как сумели, поселились на разных окраинах города, лишь бы не существовать в едином пространстве с родной матерью. Разумеется, они рассчитывали на законную жилплощадь, предъявляя на коммуналку свои права. Одна из дочерей оставила матери своего отпрыска. Для пригляда за комнатой. Много лет неугомонный отпрыск разбавлял существование старой женщины своим присутствием. Потом бесследно пропал за горизонтом города. Соседка тихо перекрестилась, обрадовавшись, что законного претендента на жилплощадь с концами поглотило городское дно. А Иван Лукьянович, к пущей радости Валентины, отверг притязания соседки, та оскандалилась, но Ивана Лукьяновича в покое не оставила, питала надежды в глубине души.

– Теть Фень, открывай скорей, это я, Валюшка, – сказала Валентина.

И дверь глухо заскрипела. Отцовский дом встречал Валентину радушно, с любовью, приветливо, по всем законам человеческого гостеприимства.

– Валюшка, а отца нету дома, – сказала тетя Феня. – Ушел куда-то. Наверное, бутылки собирает. В Александровском саду. Там у него целый угол отвоеван у бомжей. Почти полгектара. Возами бутылки носит. Богатый стал, важный, все молчком да молчком. Слова теперь даром не скажет.

В звонком голосе чувствовалась ничем не прикрытая зависть. И явная лесть. Тетя Феня, нисколько не стесняясь, откровенно подлизывалась к Валентине. Очень уж хотела породниться.

– Теть Фень, у меня голова болит, – плаксивым голосом сказала Валентина.

Тетя Феня обидчиво поджала узкие губы. Лицо соседки превратилось в заостренный треугольник. Получился мерзопакостный угол с коммунальным уклоном.

– Ну и ладно, не хочешь со мной по-человечески, и не надо, – ржаво проскрипела соседка.

И тетя Феня ушла, от обиды сильно хлопнув дверью. У Валентины заломило в ушах. Лева находится в опасности. Надо действовать, некогда тут рассусоливать. Валентина нагнулась и пошарила рукой под ковриком. Ключа не было.

– Нету ключа-то, – сердито буркнула соседка, она появилась сзади, тихо и неожиданно, нависнув зловещей тенью, – он с собой теперь ключ берет. Не доверяет мне.

– А я в кухне посижу, – беззлобно предложила Валентина.

Опыт прошлого коммунального бытия подсказывал, с соседкой лучше не ссориться. Дешевле обойдется. Валентина прошла в места общего пользования. Отцовский стол скромно пристроился в дальнем углу, будто не хотел привлекать к собственной персоне постороннего внимания. Столешница, покрытая старой пожелтевшей газетой, пустые молочные бутылки, оставшиеся еще с советских времен, проволочная сетка для просушки вымытой посуды. Тетя Феня зорко наблюдала за пока безобидными перемещениями Валентины. Не дай бог, перейдет через чужую границу. Расстрел на месте. Непреложный закон коммунального бытия.

– Теть Фень, а давно отца-то видели? – спросила Валентина, прерывая мучительное молчание.

– Дак с месяц уже как не видела, – живо откликнулась тетя Феня.

Соседка явно утомилась от длительного бездействия. Она засуетилась у плиты, начищая белой тряпочкой газовые горелки. Плита изрядно потускнела от нещадных чисток. Широкие ржавые полосы расползлись по эмалевым бокам, некогда выкрашенным белой краской.

– Как это? – удивленно воззрилась на тетю Феню Валентина. – В одной квартире живете и месяцами не видитесь, что ли?

– А что мне с ним, детей крестить? – обиженно возразила соседка. – Утром рано уходит, вечером поздно приходит. На кухню совсем не заходит. Ничего не готовит.

– А что он кушает? Чем питается? Стол пустой, никакой еды нету, – Валентина повозила руками по старой газете.

– Дак он давно ничего не готовит, тихий стал, богатый потому что, – завистливым голосом проскрежетала тетя Феня.

– Да не придумывайте вы, тетя Феня, скажете тоже мне, – отмахнулась Валентина.

Сквозь ворох путаных мыслей проскочило легкое беспокойство. Валентина бездумно водила руками по столу, коленям зачем-то потрогала спинку обшарпанного стула. Все эти движения она совершала истово, словно молилась, довершая умственный религиозный обряд обязательными ритуальными действиями.

– Валюшка, ты чего вся посинела? – сказала соседка. – Расслабься и получи удовольствие. Хочешь грибного супчика? Я ведь сама грибы собирала, в лес ездила, а сушила над плитой. Вот здесь.

Соседка потрясла ободранной кастрюлей. Валентина подавила брезгливое отвращение. Глубоко в печенках засело любезное соседское радушие. С детства Валентина питала ненависть к общественным пирогам. Сама научилась отменно готовить, лишь бы чужим не закусывать.

– Не хочу, теть Фень, не хочу. Язык будто провалился. И аппетит пропал. Что-то беспокоюсь я. Как бы чего не случилось с отцом. Сердце прямо так и колотится. Месяц уже человека нет, как же это, а, давай-ка ключ поищем, что ли?

И Валентина сделала вялую попытку приподняться со стула, но тут же неуклюже, с шумом плюхнулась обратно. Едва не промахнулась мимо, а соседка радостно осклабилась. Чужое горе в радость.

– А чего его искать? Дверь тонкая, фанерная, хлипкая, толкни, она и распахнется. Ключ, он так, для забавы. Для ворон. Как пугало.

И тетя Феня покатилась по коридору. Валентина набралась мужества и встала, пошатываясь, помахала руками, обретая равновесие, и поплелась следом за соседкой. Они вдвоем налегли на дверь, раздался скрип, потом невеселый треск, дверь подалась вперед, увлекая за собой, но обе женщины вдруг остановились, как вкопанные. Иван Лукьянович возлежал на высокой кровати. Бездыханный и сухой, остроносый, с длинным вытянутым подбородком и удивленным лицом. Валентина охнула и сползла на пол, тихо подвывая, тоскливо и безнадежно. Лева пропал. Теперь вот отец скончался. Все пропадает, уходит куда-то. Как жить дальше? Соседка подбежала к кровати, схватила руку Ивана Лукьяновича. И отпустила, рука упала, как предмет, невольно отделившийся от основного туловища. Раздался сухой стук. Валентина схватилась обеими руками за грудь.

– Да не вой ты так, Валюшка! – закричала соседка. – Отец показывал тебе завещание?

– Не-а, – неуверенно сказала Валентина, – не показывал. Мы и не говорили об этом. Отец не любил наперед загадывать.

– Давай ищи, не сиди без дела, как кислая квашня, а я пока вещи посмотрю. – Соседка принялась споро, торопливо ощупывать костлявого старика с изумленным выражением на лице. Отец Валентины чему-то был безмерно удивлен, что-то он увидел такое на том свете, что поразило его прямо в сердце.

– Не смей! – Валентина поднялась с корточек. – Я сама. Сама все сделаю. И посмотрю. И проверю. Идите уже, теть Фень. Идите отсюда.

Валентина с силой оттолкнула нахальную соседку, сбросив ее морщинистые руки с мертвого отцовского тела. Обиженно насупившись, соседка нехотя выползла. Валентина тотчас же запустила руки под матрац. Слава богу, свертки на месте. Спокойно лежат себе. Валентина, не обращая внимания на бездыханное отцовское тело, нисколько не смущаясь чрезвычайной обстановкой, сорвала бумагу на свертках. Истлевшая газета рассыпалась мелкой трухой, волнами разошлась в пыль, на полу образовалась кучка из обрывков бумаги. Наконец, Валентина размотала первый рулончик. И… Жена капитана Бронштейна громко застонала. Грудной стон поднялся к потолку, сначала покачался на старенькой люстре, затем переместился ближе к форточке, немного подумал, размышляя, что ему делать дальше, и улетел в кухню. Отправился прямиком к тете Фене, наверное, решил жидким чаем побаловаться, чтобы душу отвести в теплой компании. А Валентина все рвала и рвала тугие рулончики на мелкие кусочки. Вместе с ногтями рвала, раздирая в кровь пальцы, будто снимала с себя кожу. Иван Лукьянович Тараскин хранил под матрацем советские деньги. В свертках были сплошные червонцы. Хрустящие ассигнации. Красный цвет. Алое зарево. Под изодранными ногтями яркими огнями пылал четкий профиль вождя всех времен и народов.

* * *

Капитан Бронштейн задремал, но оставил один глаз для контроля за окружающей действительностью. Правый мирно спал, левый бодрился, топорщась рыжими ресницами. Смешная ситуация принимала непредвиденный оборот. Николай Чуркин изображал из себя гостеприимного хозяина. Тройственная компания пребывала в тягостных раздумьях. Четвертый член союза находился на боевом посту. Витек, Совок и Колек. На лестнице – Санек. Отличная компания, дружная команда, настоящий квартет.

– Брателло, – тронул за плечо Леву один из членов тайного союза, кажется, Витек.

А может, Совок, кто их разберет, все трое были на одно лицо, как будто от одной матери произошли.

– Брателло, – сказал Витек-Совок, – бабки вернете – и прямой ходкой на свободу. Четко?

– Четко, – согласился Лева, – четче не бывает.

– Тогда Санек вольется в нашу компанию, – сказал Витек-Совок, – а я свистну.

– Зови, – вздохнул Лева и закрыл оба глаза.

И правый глаз закрыл, и левый. Потому что смотреть на происходящее капитану было тошно. Тошнее не бывает. Чуркин уже израсходовал весь запас амбарных анекдотов. Словесный источник иссяк. Даже спасительная футбольная тема не радовала:

– Один наш футболист сегодня женится на какой-то певице. Только я фамилию невесты забыл, – огорченно сообщил Чуркин. И сник с печальным и несчастным видом, опал, будто футбольный мяч, проткнутый гвоздем.

– А какой футболист-то, как звать его? – спросил Колек.

– Тоже забыл. Утром по радио передавали. У меня на фамилии памяти нет. А вот анекдоты отлично помню. Ребенок у матери спрашивает, мол, мама, а кто у нас папа? Она отвечает, да футболист, сынок, наш папа. А кто это такой футболист, мама? Есть такая профессия, сынок, родину позорить.

Чуркин весело загоготал, но члены команды настороженно молчали, не поддержав веселья. Они не поняли юмора. Чуркин затих. Лева шумно сопел, переваривая новейшие события. Бесполезный «макаров» прожигал спину. Патронов в магазине нет, патроны закончились, а новых еще не выдали. Начальник отдела запретил выдавать капитану патроны. В порядке порицания. Пустой пистолет, он ведь как детская игрушка. Нет. Хуже. Новогодняя хлопушка. Даже пугать им нельзя. Вреда больше будет. Контроль вышел из-под контроля. Придется ждать. Валентина обязательно придет на выручку, а пока она собирает необходимую сумму, Варзаев вышлет отряд ОМОНа. По завершении операции Бронштейну с Чуркиным обеспечено по должностному выговору, зато прокуратура отстанет. А Санек, Витек, Колек и Совок загремят в камеру предварительного заключения. Сокращенно – КПЗ. Они будут сидеть там до выяснения обстоятельств. На всю операцию уйдет максимум пять часов. Минимум – три. Час уже прошел. Мобильная связь закончилась. Денег нет, счет прикрыли. Чуркин тоже без мобильного, а дежурный не догадается оплатить. Обстоятельства – хуже не бывает. Братва прибыла на место раньше времени. Старик опередил события. Достать бы сейчас хозяина квартиры да тряхнуть его хорошенько. Старый пень устроил всем нехорошую жизнь. Лева сердито нахмурился. За стеной что-то пискнуло. Сначала слабо пискнуло, затем шум усилился, что-то забегало, шумно и нервно завозилось. За стеной явно засели крысы. Много крыс. Серые твари, мудрые, как боги. Лева брезгливо поморщился. Крысы всегда вызывали у капитана мистический ужас. Странный шорох олицетворял иную жизнь. За стеной что-то совершалось, что-то неведомое и таинственное. Лева содрогнулся. Капитан открыл глаза, поочередно, сначала левый, затем правый.

– За стенкой крысы. Они прогрызли гипрок. Сейчас принялись за проводку. Закусывают телефонным проводом, через десять минут мы вообще останемся без связи, – тихо шепнул Бронштейн.

Николай Чуркин вытаращил глаза. До заторможенного сознания медленно доходил смысл слов, казалось, слова звучали отдельно от смысла. Николай тоже боялся крыс. Эти животные пугали его своей слаженностью с внешним миром. Там, где появляется человек, к нему, как правило, сразу примыкает крыса. Они друг без друга жить не могут.

– Ты понял? – прошипел Лева.

– Брателло, прибавь звук. Ни хрена не слышу, ухо в лагере застудил, на лесоповале, – сказал Витек, а, может, Совок.

Мирно так сказал, совсем не воинственно, не как бандит отъявленный. Обычный парень ухо застудил в лагере, может, в пионерском. Там тоже лесоповал бывает. И костры горят горючие, и дымы дымят дымучие.

– Крысы, говорю, за стеной. Много их там. Они проводку кушают. Обед у них, что ли, – крикнул ему в ухо Лева, – сейчас без связи останемся! У вас есть мобилы?

– Да есть, только без сим-карт. Надо было подсуетиться, зайти в салон связи, но мы решили сначала деда навестить, – сказал Витек.

Главным в команде квадратных числился Витек. Совок все время загадочно молчит, глухой, что ли, наверное, тоже ухо застудил. Или еще какой-нибудь другой орган повредил. Колек иногда мычит, поддакивает, подыгрывая в лад главарю. Отличная команда упаковалась.

– Вот и посидим, – сказал Лева, – от души посидим. На вечную память – посидим.

– А-а-э-э, – кивнул Витек с недовольным видом, но согласился, кивнул, – посидим, посидим. Когда твоя-то придет?

– А как бабки найдет, так и придет, – охотно подсказал Бронштейн. – Подождать надо.

– А когда найдет-то? – Витек проявил нетерпение.

– Когда кто-нибудь потеряет, – коротко бросил Лева и отвернулся к стене. Никакой возни за стеной, писк прекратился, видимо, крысы ушли в другое место, покинули людей, оставив их без присмотра. Сожрали провод и ушли. Сделали свое дело. Твари бессловесные. Лева вдруг обозлился. На любую тварь можно найти управу. Самая хитрая крыса не перехитрит капитана Бронштейна. Не родилась еще такая крыса.

– Лева, а я тут у деда нашел какую-то отраву. Может, подкинем крысам? На ужин, – наивно предложил хозяйственный Чуркин.

Николай держал в руках какие-то пакеты с яркими наклейками. На ярлыках красочно и живописно погибали в муках вредные животные.

– Что это? – сказал Лева, зажмуривая от омерзения оба глаза.

Наклейки остались в памяти. Мозг навечно запечатлел пляшущих в муках крыс.

– Клей какой-то, – захихикал Чуркин, – крысы с разбегу налетят на тарелку, прилипнут, и никто не сможет их отодрать. Вот и вся забава.

– Не пойдет. Крысы не дураки. Сами только перемажемся этой гадостью. Надо ловушку поставить. Нам еще долго тут париться.

Капитан вдруг затосковал. Двое против четверых. Чуркин и Бронштейн оказались волею судеб в крысиной ловушке. В одном капкане с уголовниками. Весело, нечего сказать. Лева лихорадочно искал пути выхода из кризиса.

– Бабки нам вернете – и на волю с чистой совестью, – завел любимую пластинку Витек-Совок.

Чуркин виновато потупил взор. Николая грызла совесть, точнее, ее остатки. Их оказалось достаточно для того, чтобы Чуркин осознал горькие последствия своего опрометчивого поступка. Ведь это Николай уговорил Леву покемарить в явочной квартире, заманив в ловушку двух капитанов. Николай хотел устроить шутку. Леве надо было спрятаться от Валентины. Хотя бы на время. Теперь глупая шутка переросла в уголовную комбинацию. А как выбраться, Чуркин не знал. Николай никогда не умел выбираться из сложных поворотов. За него всегда все делали другие, более изворотливые. Эти ловкие и умные вытаскивали Николая из беды, помогали Чуркину в трудную минуту. Он привык препоручать свою судьбу другим. Сейчас Николай доверился Леве, вручив ему ключи от заколдованной квартиры. Он предоставил капитану возможность самостоятельно решить хитрую головоломку. Пусть Лева помучается, подумает, а ключи капитану понадобятся для внутреннего осмысления. Капитан Бронштейн представлялся Чуркину спасителем. Лева чувствовал внутреннее ликование напарника, ведь Коля благополучно избавился от моральных и иных угрызений, переложив тяжкий груз ответственности за содеянное на широкие плечи капитана. Лева ощутил себя королем, Чуркин же перешел в разряд слуги. И для уголовников подобный расклад приобрел привычные формы обитания на планете. Ведь в стане врагов тоже сложилась своеобразная иерархия. Витек был старшим, он безмолвно главенствовал над остальными. Колек и Совок были его подчиненными, слугами, личардами. А Санек существовал ирреально, отдельно от всех. Вроде он был где-то рядом, на лестничной площадке. И его не было, скажет слово и отключится, но его слово имело для команды решающее значение. Тайный идеолог фракции, ее серый кардинал. Все крысы серого цвета, как милицейская шинель. Капитан Бронштейн пытался проникнуть в каждого гостя, чтобы выявить глубинные мысли, узнать, что скрыто за телесной оболочкой. Заглянув внутрь, капитан ужаснулся. Мир оттуда казался черным, как пустая дыра. Капитан вышел из чужого сознания, мысленно отряхнулся, сбрасывая с себя налет уголовного мировоззрения, и принялся раскидывать карты. Он играл отстраненно, внутри себя. Получилось занимательно. Туз, валет, дама, шестерка. Пики, черви, козыри. Целая колода в руках. Поневоле можно стать шулером. Хороший капитан должен уметь делать все. Даже в карты играть. За стеной несмело поскреблись крысы, напоминая обитателям о своем существовании. Первым делом нужно было избавиться от серого полчища. Люди ничем не отличаются от крыс. Разумные существа уверены, что хитрость их уникальна, другим людям незаметна и потому неуязвима. Любую хитрость можно нащупать опытным нервом, уловить, не сходя с места. И, поймав за хвост, вытянуть в длину, предъявляя народу на обозрение. Люди любят смотреть на чужие грехи. И капитан открыл глаза, поманил пальцем Чуркина.

– Чур, ломай гипрок. Ставь ловушку. Будем воевать с крысами или еще с кем-нибудь, кто там возится за стеной.

Захватчики равнодушно прислушивались к словам. Чужое пространство, иные миры, другая война. У каждого своя война, собственные враги. И каждый управляется со своими бедами в одиночку.

* * *

Валентина суматошно порылась в старом белье. Иван Лукьянович всегда хранил вещи в одном месте, привычном, на одной полке, в единственном шкафу. Все белье грязное, старое, изношенное, рвань какая-то. Валентина принюхалась. От белья исходил странный запах. Это был запах изжитого и немытого человеческого тела, он навсегда останется в памяти – ненавистный, противный, мерзкий запах. Валентина сердито тряхнула руками. Век теперь не отмыться. Завещания нигде не было. Ни в белье, ни в шкафу, ни под матрацем. Отцовская комната отойдет государству. Можно было занять денег под комнату, чтобы спасти Леву. Теперь никто не даст. Валентина принюхалась. Уже неделю отец отсутствует на земле. Его дух воспарил над городом, над коммуналкой, над кухонной плитой и мусорными баками. Наверное, там, наверху, отцу хорошо. Не нужно оплачивать коммунальные счета, трястись над каждой копейкой, рыться в помойках в поисках хлеба насущного, склочничать с соседкой, ссориться с ней из-за очереди в туалет. Там ничего нет. Даже туалетов. Нет в них надобности. И еще там полная свобода духа, свобода от долгов и обязательств. Иван Лукьянович должен был загодя подумать о судьбе родной дочери. Не подумал, даже не вспомнил и завещания не оставил. Чтобы оставить завещание, нужно было пойти к нотариусу, заплатить деньги, перечислить все имущество. А какое у отца имущество – рвань, хлам, сплошное старье? Валентина сердито пнула ногой кучку из советских червонцев. Обрывки бумаги рассыпались. Всю жизнь отец копил деньги, экономил каждую копейку, заставлял жену и дочь ходить пешком, не давая им по три копейки на трамвайный билет. Скаредничал, жадничал, скупился, урезал до минимума домашние расходы, мать в могилу спровадил. Теперь все превратилось в пыль и прах. Валентина скорбно понурилась. Она вспомнила, как однажды отец выдал матери кусок бельевой веревки под расписку. После продолжительных выпрашиваний, слез и ссор он долго измерял веревку портновским сантиметром и отрезал ровно столько, сколько считал нужным, записал на бумажке количество выданной веревки. Поставил дату выдачи, время. Но матери не хватило выделенного куска, она долго плакала, сидя над грудой выстиранного белья. Белье так и осталось лежать в тазу. Зато мать повесилась на том самом обрывке, прямо над тазом с бельем. После этого отец перестал стирать, всегда и везде ходил в грязном.

Валентина сжала кулаки. Застарелая ненависть забурлила в ней, заходила судорогами, забилась яростью. И она выскочила за дверь. В отцовском доме Валентине не нашлось приюта. Придется искать спасение у добрых людей. Люди ведь любят помогать нищим, нуждающимся и страждущим. В такие минуты собственная жизнь кажется им сытой и благополучной. У Левы много друзей, они помогут, непременно помогут вытащить мужа из беды. И Валентина расправила крылья, разбежалась и вдруг взмыла. Женщина полетела над городом. Она легко летела. Ей некогда было прохлаждаться в троллейбусах и трамваях. Времени было в обрез. Лева находился в опасности. Капитан никому не нужен, кроме Валентины. Он такой беспомощный и слабый, а Валентина – сильная женщина, она в состоянии прикрыть крылом потерпевшего мужчину. В городе не заметили, что в небе летает какая-то странная женщина, машет крыльями, трепеща от волнения. Люди никогда не смотрят в небо. Им некогда. Они чрезмерно озабочены насущными проблемами. Им нужно зарабатывать деньги. Много денег. С точеным профилем древнерусского города на купюрах. С портретами американских президентов. С европейскими городами и видами, экономическими абрисами богатых стран и держав. Много разных денег существует на белом свете. Их всегда будет мало. А на тот свет деньги не заберешь. Мертвый миллионер ничем не отличается от мертвого нищего. Им больше нечего делить, некому завидовать. И зачем люди так много внимания уделяют деньгам, почему они хотя бы на мгновение не посмотрят в небо? Люди не заметили летающую Валентину. Никто не обратил внимания, а жаль, в небесном полете Валя выглядела безумно красивой женщиной. С гордой головой, прямыми и стройными ногами, с огромными белыми крыльями. Она была прекрасна. Словно белая лебедь плыла по небу влюбленная Валентина.

* * *

Валерий Дмитриевич пребывал в затруднительном положении. Новая должность оказалась беспокойной. Каждую минуту что-нибудь случалось. То на рынке кого-нибудь обворуют, то машину угонят, то фальшивый кредит уведут. Все заявления по нераскрытым происшествиям скапливались огромными кучами прямо в дежурной части. По утрам ответственный офицер охапками приносил разные прошения. Валерий Дмитриевич отвел целый угол в кабинете, но угла было мало, ведь раньше Варзаев не представлял размеры доверчивости горожан. В двадцать первом веке люди продолжали верить в чудеса. Уму непостижимо. Как малые дети. Из-за этого у Варзаева часто случалась головная боль. А иногда даже сердце у начальника прихватывало. А ведь возраст начальника еще не позволял задумываться о сердечных делах. Он был слишком молод. Новая проблема прибавила головной боли, ведь до сих пор в главке ничего не знали о похищении двух капитанов. Валерия Дмитриевича изводило внутреннее сомнение, стоит ли посвящать городское руководство в районные секреты. Беспокоить ли высокое начальство?

Лучше побеспокоить, для здоровья лучше. Варзаев принимал свежее, удивительное решение и тут же отменял его. Надо сообщить о чрезвычайном происшествии куда следует. Если не подготовиться заранее, тогда высокое руководство само побеспокоит Варзаева, да еще как побеспокоит. И Варзаев затаился, он ждал, выжимая из себя страх. Лишь только секундная стрелка переползала на следующее деление, Валерия Дмитриевича вновь принимались грызть черви сомнения. Они с шумом прогрызали ходы и лазейки внутри черепной коробки. Даже больно стало, Валерий Дмитриевич терпел, терпел, наконец не выдержал и решительно нажал на кнопку. Нужно переложить ответственность на чужие плечи. Пусть с пропавшими капитанами возятся другие. Другим тоже надо помучиться.

– Я в главк. На совещание. Мобильный отключаю. Генерал приказал.

– Валерий Дмитриевич, а по Чуркину с Бронштейном что делать? – вклинился в длинный перечень приказов дежурный майор.

– По ситуации посмотришь, сам справляйся, – Варзаев тут же отпустил палец.

Связь вмиг онемела, теперь дежурный будет выпутываться из ловушки самостоятельно. Валерий Дмитриевич, ступая на цыпочках, неслышно спустился с лестницы и угрем скользнул в салон машины. Через две минуты отдел скрылся в сизом тумане. Над городом плотной пеленой повисло облако автомобильного смога. Весь город сидел в пробке. Город уже давно не работает. Все сидят в машинах и треплются по мобильным. В офисах отсиживают положенные часы заштатные сотрудники и сотрудницы. Примета времени. Историческая метка – облако смога, автомобильный затор, несмолкаемая болтовня по мобильной связи. Полный застой, городское кровообращение нарушено, артерии высохли. Армагеддон в чистом виде. Валерий Дмитриевич выглянул из окна, далеко впереди высунулась голова автомобильной гусеницы. Варзаев поднял голову и увидел летящую над городом Валентину. Красивая женщина. По земле такие не ходят. Они могут существовать только в небе, ведь у них есть крылья. Кажется, видения начались. Глюки, галлюцинации, фантазии. Это от постоянного и устойчивого стресса. Варзаев сердито сплюнул и переключил канал в приемнике. «Свадьба знаменитого футболиста и эстрадной певицы прошла в веселой дружеской атмосфере. Со стороны жениха присутствовали другие футболисты и его дочь. Со стороны невесты – сын и собственный клипмейкер». Варзаев щелкнул переключателем. «Скажи мне правду, атаман, я одного тебя люблю, скажи скорей, а то убьют…»

Варзаев побледнел, покрылся смертельной испариной, и, срывая пальцы с рычажков, выключил приемник. Валерий Дмитриевич боялся смерти. Он не хотел умирать раньше положенного срока. И, вообще, он никогда не хотел умирать. В мире наступила пронзительная тишина. Неповоротливая автомобильная гусеница медленно поползла по Суворовскому проспекту, попыхивая ядовитыми газами, нахально забираясь на обочины и тротуары, изнывая от густой жажды. Гусеница мечтала поглотить растерянных, спешащих увернуться от опасного нашествия несчастных пешеходов. И никто не видел, как в ясном и прозрачном небе распласталась прекрасная белая птица.

* * *

Еще не рассвело, осенние предрассветные сумерки заполонили коридоры и кабинеты управления. Сизым туманом медленно проползал рассвет, проталкивая на работу нудный утомительный день. А в штабе уже вовсю кипела работа. Начальник штаба Виктор Васильевич Кудрявый согнулся над казенным столом в три погибели. Для этой цели полковнику пришлось переломить непослушное тело, подогнуть под себя локти и ноги в коленях. Буквы мелькали перед глазами, смешиваясь в ползущие линии, превращаясь в странных и страшных насекомых. Виктор Васильевич только что приступил к исполнению, буквально сегодня. Отдых на Бали из глубин бумажного штаба казался теперь небесным раем. Как назло, в первый же день после райского наслаждения Кудрявого назначили ответственным дежурным по городу. Ответственность огромная, нечеловеческая. Нужно охватить цепким взглядом все службы и подразделения города, собрать отчеты с отделов, выслушать доклады руководителей, заслушать провинившихся сотрудников. Утренние часы летели на всех парах, приближая долгожданный рассвет. Осень выдалась великолепная, небывалая какая-то стояла осень – теплая, красивая, золотая. Кудрявый прежде не помнил такого чуда, природа неожиданно подкинула роскошный подарок в виде великолепного сезона. Виктор Васильевич не успел еще переутомиться от тягот службы. Полковник кипел бурной энергией, наполнившей его до краев на пляжах знойной Балийщины. Он глянул в расписанный сверху донизу ежедневник, даже края заполнены, все листы испещрены заметками. Что там на утро? В семь часов заслушивание райотделов. Первым пунктом значился оперуполномоченный Лева. Здорово провинился капитан Бронштейн. Опять просрочил материал. Незаконное вторжение в квартиру. Задержание произведено с нарушениями. И неважно, что капитан задержал преступника. Лева нарушил закон. Обиженные граждане обратились в прокуратуру. Прокуратура, в свою очередь, направила начальнику управления официальное предостережение с просьбой разобраться и наказать виновных. Кудрявый ткнул пальцем в странную и непривычную глазу фамилию. Этот злосчастный капитан понесет полную ответственность за содеянное. Что там случилось в момент задержания? Кудрявый бросил беглый взгляд в прокурорское определение. Кто-то ворвался в квартиру, схватил честных граждан, бросил в камеру, при задержании пропала сумка. Непонятно, у кого пропала, то ли у потерпевших, то ли у преступников. Сумка спортивная, дорогая. Оценочная стоимость не вписывается в милицейскую зарплату. Наверное, Бронштейн присвоил эту злополучную сумку, включил в состав собственного имущества, так сказать. В уголовном розыске сплошь и рядом работают одни сомнительные элементы. Кудрявый раздраженно отодвинул от себя прокурорское предостережение. Нужно срочно разобраться с этим Львом районного масштаба, ведь второй прокол у капитана. Во время ежеквартальной прокурорской проверки в сейфе Бронштейна нашли просроченный оперативный материал. По данному факту прокурор обещал возбудить уголовное дело. С учетом изложенного, все заметки в блокноте полковника ясно указывали, что капитану светит немалый срок. Кудрявый набрал номер, втыкая неуклюжий палец в крохотные отверстия телефонного диска.

– Штаб. Полковник Кудрявый. Срочно доставьте капитана Бронштейна на заслушивание. Вместе с Варзаевым. На пару, так сказать, для компании.

В трубке звонко пела пустота. Будто не существовал эфир, не было его в вечности. Словно вымерли все люди на планете, как мамонты. Голоса и звуки исчезли. Кудрявый нервно повел головой. В шее больно хрустнули позвонки. Острая боль жгучим кипятком растеклась по черепному коробу, горячей волной перемещаясь в лобную часть. В глазах потемнело, этого еще не хватало. Из-за какого-то Бронштейна весь отдых насмарку. Кудрявый широко раздвинул ноздри, поросшие изнутри рыжими густыми волосками. От гнева волоски вздыбились, вылезли наружу, грозно ощетинились.

– Встать! Отвечать! Стоять! Лежать.

Кудрявый орал от души и чувствовал приятный отлив в голове. Горячая волна уползала вниз, в хребет, в ствол, в копчик. Кудрявый поерзал. Хорошо, так держать. И вдруг пустота ожила. В трубке послышался лающий хрип, глухой нервный кашель.

– Варзаев мобильный отключил. Еще вчера. Сказал, что уехал на совещание. А капитан Бронштейн находится вне зоны действия сети. У него деньги кончились. Счет закрыли.

– Не может быть, – сказал Кудрявый, поводя лобастой головой из стороны в сторону.

Горячая волна окончательно опала и тихо ушла, оставив легкое брожение в уме.

– Может, наш капитан все может, если захочет, – неловко пошутил дежурный отдела по ту сторону управления.

– Срочно найти и доставить в штаб, достать хоть из-под земли! – грозно рявкнул Кудрявый.

Полковник взглянул на себя в зеркало, висевшее напротив. Загорелое лицо, умный взгляд, симпатичная внешность, генеральская стать – Кудрявый нравился самому себе. Очень нравился. Виктор Васильевич уже хотел было швырнуть трубку на рычаг, но помедлил, ожидая привычного послушания. Послушания не последовало. Трубка вновь онемела. Командный стиль утратил значение. Кудрявый вдохнул и приготовил горло к весомому крику, но дежурный вдруг осмелел, набрался храбрости, откуда что взялось. Он собрал пальцы, сжал в кулак. И как жахнет.

– Так нет его, товарищ полковник, нет даже под землей. Его же похитили. Украли.

Кудрявый полетел в бездну. На всех парусах. В сердце что-то защемило. В полете сердце принимает перегрузки на себя, оно всегда страдает первым среди многочисленных органов. Отдых на далеком райском острове, генеральские погоны в недалеком будущем, все надежды на блестящую карьеру, все, абсолютно все пошло по ветру, окончательно выветрилось в фантастическом полете. Кудрявый летел в черную яму. Там не было рая, там была сплошная пропасть.

– Как это – похитили? – с трудом выдавил из себя Кудрявый.

– Дык это, похитили, и все тут, – вздохнул дежурный, – бандиты какие-то, они за Леву выкуп требуют. Жена Бронштейна – Валентина – бегает по городу, деньги ищет. Две штуки баксов.

Незамысловатый дежурный не кривил душой. Он вообще ничем не умел кривить. Шел только по прямой, не сворачивая и не ступая на обочину. Вчера вечером Варзаев приказал действовать по обстоятельствам. Злополучное утро наступило, обстоятельства не заставили себя долго ждать. Они нахлынули шумной волной в лице загорелого полковника Кудрявого.

– П-п-па-а-а-ч-ч-ч-мууу не доложили? – с трудом раздвинул горло Кудрявый.

Виктор Васильевич прежде не заикался, даже в далеком детстве. Никто бы сейчас не смог поверить, что Виктор Васильевич раньше был маленьким мальчиком. Когда-то он бегал с прутиком, ловил комариков, давил мух и безобидных мошек. Все окружающие были уверены, что Кудрявый так и родился где-то, в каком-то страшном месте, огромный, волосатый, загорелый и горластый, с пышным круглым задом.

– Дык Варзаев не велел, сказал, подождет до утра, – сказал дежурный медовым голосом.

– Как фамилия? – завопил Кудрявый.

– Чья? Левина-то? Дык Бронштейн, – безмерно удивился дежурный.

– Т-т-твоя, т-твою мать, твою, твоя, – давил и давил из себя Кудрявый, глотка снова засохла, будто ее чем-то огненным опалило.

– Матери моей? Да Сидорова она всегда была, давно, еще до замужества, – еще больше удивился дежурный.

– А сейчас? – простонал полковник Кудрявый.

– Сейчас? Сейчас моя мать – Иванова, Иванова Марья Ивановна, – все больше изумлялся дежурный.

Майор поднял плечи. И весь застыл в таком положении. Совсем невозможно работать. А утро только началось. Они что там, в штабе, все с ума посходили? Фамилию матери спрашивают с утра пораньше. Мать-то им зачем? Что она у них в штабе делать будет? Нечего ей там делать, абсолютно нечего. У нее свои дела имеются. Она в Псковской проживает со дня рождения. Там сейчас хорошо-о-о!

– Твоя фамилия тоже Иванов? – Кудрявый неожиданно выздоровел.

Глотка наполнилась живительной слюной.

– Да, Иванов я, майор Иванов, – донеслось из трубки слабым эхом.

– Слушай меня, Иванов, слушай внимательно и не перебивай. – Слова из Кудрявого вылетали звонко и четко, как пули. – Срочно достань мне Валеру Варзаева. Достань и доставь в управление. Хоть на руках принеси, но доставь. Я тебе вышлю специальный отряд. Целую бригаду вышлю в помощь. Только достань мне Варзаева. Прошу тебя, Иванов, выручи. Христом богом прошу!

– Да Варзаева-то нетрудно достать, – признался майор Иванов, – а вот Леву я вам не обещаю. Нету Левы, а хотите, товарищ полковник, я Валентину пришлю вместо капитана?

– Хочу, – обрадовался Кудрявый, – Валентину хочу. Сильно хочу. Я до баб равнодушный, Иванов, но Валентину больше жизни хочу, присылай. Благодарность моя будет безграничной. Пределов не будет. Вот что, ты, майор Иванов, на Бали хочешь поехать?

Последний вопрос Кудрявый не задавал, он вылетел сам по себе, без спроса, как птичка из гнезда. Кудрявый испугался. В первый раз слова не подчинились ему. Казалось, они чего-то испугались и зажили в нем самостоятельной жизнью, отдельной от полковничьей.

– Не-а, не хочу, че там делать, на этом вашем Бали? – вопросом на вопрос ответил Иванов. – Там цунами, тайфуны, погромы. Я уж лучше к матери на родину, в Псковскую съезжу. Там хорошо. Там яблоки. На неделю бы. Больше не надо. Скучно там, надоест.

– На две, – обрадовался Кудрявый, – на две недели поедешь. Не соскучишься. Хоть на три поедешь. Не надоест. Отпуск дам. За свой счет. Только Варзаева достань мне. Срочно. И пришли мне Валентину.

– Пришлю, достану, – легко согласился дежурный, – за отпуск на родину всегда рад стараться.

Кудрявый выдохнул воздух изнутри, очищая легкие от душной скверны. Он повертелся в крутящемся кресле, принимая прежние формы. В зеркальном отражении вновь сверкнул зловещий огонек. Горизонты заблистали прежними перспективами. И в бездне есть жизнь. Там плавают прошлые надежды, звонко плещется блеск будущего. И тонут в пучине утраченные горизонты. Полковник Кудрявый хмуро подмигнул собственному отражению.

* * *

Валентина бежала по улицам города. Она опустилась на землю давно, еще вчера, поздним вечером. Ночью опасно летать, крылья можно опалить. Верная жена припрятала крылья за спиной до утра. Лева не догадывался о Валиных метаморфозах. Капитан не подозревал о наличии скрытых резервов в плотном организме заботливой супруги. И сама Валентина ничего не знала, что прячется у нее под спудом. А когда узнала, было уже поздно. И терять было нечего. У Валентины из всего имущества значился лишь один капитан. Всего-то и богатства. Нигде такого товару не купишь. На полках не валяется. И никому не продашь. В капитане заключалась вся ее жизнь. Без Левы не стоило жить на этом свете. Теперь у мужа появилась цена. На капитане висел ярлык в две тысячи долларов. Мужа нужно было выкупить. Муж стал грузом. У него появилось брутто и нетто, но без сальдо. Сальдо у капитана не было. И Валентина прибавила шагу. Если нельзя летать, значит, можно бежать. Нужно успеть к рассвету, чтобы спасти мужа от злых и коварных людей. Деньги могут все, они могут изменить жизнь, но Валентина ничего не хотела менять. Женщину все устраивало. Она хотела выкупить прежнюю жизнь – прежнюю и любимую, вкупе с унылыми телефонными звонками, скудным существованием от зарплаты до зарплаты, бессонными ночами в ожидании Левы. Валентина жалобно всхлипнула. Она представила Леву невольным пленником чужого лукавства. И включила невидимый ускоритель, прибавляя ход, а женские слезы потекли с исключительной скоростью в такт шагам. Лева Бронштейн был сиротой. Рано остался без родителей. Они погибли в аварии. Машина всмятку. А скрипка и шахматы остались без присмотра. Ни отца, ни матери. Кроме Валентины, никого из родных и близких у капитана не значилось. Зато Лева обладал несметным богатством, у него было много друзей: богатых и бедных, добрых и злых, честных и подлых. Много друзей вилось вокруг Левы. Надо было всех обойти по списку, от начала до конца, и начать обход нужно с нищих и неимущих, а закончить процесс придется на пороге у богатых. Это точно, так всегда бывает. Начинаешь просить у бедных и все равно в конце процесса приходишь к богатому. Клянчить стыдно, просить унизительно, но ради спасения Левы Валентина легко прощалась с принципами. Валентина торопилась, почти летела. Она уже была готова вновь распустить крылья, чтобы ускорить бег посредством полета, но кто-то невидимый неожиданно подрезал ее, словно бы бросился поперек дороги. Валентина никого не видела, ее мысли были заняты текущими делами, тут уж не до вражеских истребителей. Левины друзья еще ничего не знали о постигшей его беде. И теперь уже не узнают. Друзья не смогут принять участие в спасении, они даже не ведали, что к ним со всех ног мчится Валентина с бедой в обнимку. Им не придется выручать верного друга. Валентина так и не дошла до них, ей помешали. Она упала, как подкошенная, и бревнышком покатилась по Красногвардейскому бульвару, краем глаза поймав в объектив каких-то людей в пятнистых бушлатах. Они суетились, копошились, стремительно шмыгали по тротуару, как вредные насекомые. И вдруг один из них бросил ей под ноги что-то скользкое, путаное, непонятное, похожее на леску, и пятнистые люди скрутили рыболовную сеть над головой. Пойманную птицу погрузили в машину. Машина тоже пятнистая вся, настоящая клетка. Валентина облегченно вздохнула. Она решила, что ее тоже похитили. В довесок к капитану. По теории вероятностей, жену везут к мужу. Машина подпрыгивала на колдобинах и рытвинах. Сетка шумно ухала в такт движению. Валентина подлетала вверх и с грохотом хлопалась вниз, прямо на резиновый коврик. Она сделала попытку заорать, но не смогла, крикливый рот предусмотрительно стиснули жестким липким пластырем. Валентина взбухла всем телом и вдруг обмякла. Бунт неуместен, рано или поздно машина прибудет в назначенное место. Любая дорога имеет свое начало и свой конец. Машина высоко подпрыгнула, будто сама земля сбрасывала с себя груду железа, и упала вниз. Что-то громко застрекотало, пребывая в сомнениях, что же делать дальше, сначала собралось было взрываться, но по какой-то причине передумало, и двигатель заглох. Наступила оглушительная тишина. Валентина поелозила по полу, пытаясь понять, что произошло, но сетка крепко стиснула руки и ноги, тело онемело. Тишина вобрала в себя все мыслимые звуки, тонкие, едва уловимые, она звенела, переливаясь пронзительными звонами, журчала, бурлила, будто весь мир сосредоточился в этой непредвиденной немоте. Валентина приготовилась ждать. Тишина должна взорваться, рано или поздно, ведь не бывает ничего вечного на этой земле, все проходит когда-нибудь, но взрыва почему-то не последовало.

* * *

Полковник Кудрявый притаился в кабинете. Шел седьмой час осеннего утра. Генерал прибудет в условное время. В запасе есть еще два часа. Это большой запас времени. Можно успеть до рассвета. Кудрявый принялся что-то быстро строчить на листке бумаги. План. Оперативная обстановка. Чрезвычайное происшествие. Захват сотрудника. Кудрявый судорожно писал, разрывая хрупкий листок от чрезмерного усердия. Пункт первый – создать оперативную группу. Пункт второй – включить в состав полковника Кудрявого. Назначить его главным. Пункт третий – доложить в Москву. Первым доложить, чтобы опередить начальника управления. Полковник вытер лысину; мокрая, запарился весь. В столице наградят, может быть, посмертно. Глупая шутка. Кудрявый едко ухмыльнулся. Награда нужна живому, мертвому она как припарка. Работа закипела с новой силой. В кабинет Кудрявого вбегали и тут же выбегали сотрудники с помятыми от хронического недосыпания лицами. Группами вбегали и поодиночке. Одни вбегали, другие выбегали. Непрерывное движение создавало иллюзию пульсирующей артерии. Штаб – руководящая и направляющая сила, мозговой центр управления.

– Список сотрудников оперативной группы, – коротко, но властно бросал Кудрявый запыхавшемуся сотруднику с перекошенными от служебного рвения глазами.

– Уже готов, Виктор Васильевич, – сотрудник протянул список, еще тепленький, только что родившийся в недрах лазерного принтера.

– Список дублирующей группы, – Кудрявый раздраженно поводил рукой по столу в ожидании очередного перечня.

Заспанный сотрудник замешкался, доставая из папки важный документ, но ловко подсунул под руку полковника список.

– Пожалте, Виктор Васильевич, тут еще один списочек, сотрудники-дублеры. Добровольцы из райотделов.

В руках сотрудник держал новую стопку только что распечатанных документов. Теплые, живые, огнедышащие, на все случаи жизни и оперативной обстановки.

– А зачем нам райотделы? – гневно наморщил мохнатые брови Кудрявый. – Обойдемся без них. Они напортачили, прокололись. Пусть сами отвечают за содеянное. В группы захвата надо включать сотрудников управления. И не забудьте московских товарищей. У них тоже жены есть. Потом в наградной приказ включим.

– Слушаюсь, Виктор Васильевич, – согнулся в поклоне радивый сотрудник.

И он неслышно испарился, будто его не было только что в кабинете полковника. Ушел в штабную бутылку, словно сказочный джинн. Кудрявый удовлетворенно потер ладони, извлекая из них огонь, но у него ничего не вышло. Он бросил пустое занятие и взглянул на себя в зеркало. И вдруг увидел на своих плечах два вожделенных просвета. Сначала Кудрявый испугался, вздрогнул, даже немного затрясся, затем взял себя в руки. Полковник нахмурил брови, и просветы безнадежно уплыли в зазеркальное пространство, а ведь так радостно сияли из зеркала, посылая из мрачной глубины лучи надежды. Кудрявый осторожно перевел хмурый взгляд на аппарат спецсвязи. Бережно взялся за трубку двумя пальцами, будто брал что-то драгоценное, хрупкое, неуловимое.

– Москва? – сказал он кому-то в святую трубку.

– Москва, Москва, – неожиданно громко и оглушительно загрохотало из нее, будто в столице проходили штабные учения прямо в приемных министерства. – Кудрявый, ты, что ли?

– Так точно! – четко и стройно вылетело из Кудрявого, будто он не говорил, а стрелял в тире. – Полковник Кудрявый на связи.

– Да не ори ты так, – небрежно поморщилась трубка, – говори тише. Ухо сорвал. Что там у тебя? Пожар на ЛАЭС, что ли, ха-а?

– Никак нет! – слова продолжали вылетать помимо воли полковника. – Пожара на ЛАЭС не зарегистрировано. За прошедшие сутки…

– Да не ори ты, я же просил, – обиженно рявкнула трубка, – знаю, что произошло за сутки. Сводка передо мной. Как отдохнул, что там на Балийщине, в смысле оперативной обстановки, все спокойно? Не разнесло ее в разные стороны порывом ветра?

– Все на месте, еще не разнесло, – прошептал Кудрявый, – товарищ генерал, у нас в регионе чрезвычайное происшествие.

– Какое еще там происшествие? – насторожилась трубка. – Сутки миновали без происшествий. У меня дежурство заканчивается. Не хватало мне ЧП в региональном масштабе. Мне же министру докладывать. Ты, Кудрявый, перегрелся на солнце, видимо.

– Так себе происшествие, – осторожно и нежно шепнул Кудрявый в трубку, – ничего особенного. Капитана тут одного похитили. Выкуп требуют.

– А-а, – сказала трубка и замолчала.

Кудрявый напряженно прислушивался.

– Ты вот что, – трубка дернулась, завибрировав всем тельцем в руке полковника, – ты подготовь докладную на имя министра. Прямо так и напиши, дескать, похитили боевого капитана, прямо при исполнении. Прямая угроза общественной безопасности. Оружие тоже ушло? Не приведи господи…

– Нет, – отчеканил Кудрявый, – табельное оружие капитана находится в оружейной комнате.

Кудрявому часто приходилось плутать в потемках. Он не знал, где находится пистолет Бронштейна. И не мог этого знать. Полковник блудил впотьмах на уровне подсознания, ему очень хотелось сохранить свое место, ведь другого выхода у него не было. Третьим глазом полковник не обладал, пришлось Кудрявому выкручиваться привычными способами.

– Молодцом, – скупо похвалила трубка, – а как фамилия капитана?

И Кудрявый сник. Чеканный слог застрял в иссохшей глотке. Живительная слюна превратилась в яд. Виктор Васильевич знал, что последует за тем, когда он назовет фамилию капитана.

– Чуркин, товарищ генерал, – выдавил из себя полковник.

– Пиши докладную и спецсвязью загоняй в министерство. Я сам возглавлю бригаду. Лично. А тебя назначаю своим замом, – обрадовалась трубка и похолодела. Кудрявый подержал в правой руке бездушное тело и швырнул его на аппарат. Кончилась карьера. Не вернуть уже былое величие. Никогда не вернуть. Слишком поздно. А во всем виноват капитан Бронштейн.

* * *

– А вы из чьих будете? – негромко произнес чей-то голос.

Обертоном словам клацнул затвор. Лева вздрогнул. Отличный аккомпанемент, слова прозвучали на металлическом фоне. Сложилась классная музыка для покойников.

– Да свои мы, свои, – примирительно сказал Лева.

Чуркин растерянно сморгнул слезу, пробило парня, не любит Коля металлический рок, а зря. На том свете Чуркину скучно станет без музыкального сопровождения.

– Из каковских? – настаивал голос.

– Местные мы, питерские, – сказал Лева, лихорадочно придумывая отходной вариант.

Все пути были отрезаны. Бандитов можно уложить только интеллектом. Четыре автомата. Четыре рыла. Восемь мускулистых рук. А два капитана безоружны и невинны, словно голуби. Пару бы патронов на закуску. Но нет патронов. Надо стрелять интеллектом. Лева пошевелил извилинами, раздался глухой шум, будто осенний ветер легонько пошуршал опавшими листьями. Детдомовские навострили уши.

– Да это понятно, что из местных, я спрашиваю – из каковских? – раздраженно клацнул затвором Витек.

Странный этот Витек, непутевый какой-то, придурок, одним словом.

– Голубковские мы, – сказал Лева, думая, что они с Колей и впрямь похожи на голубков. Вышли из отдела без патронов и без оружия. Без мобил и без мозгов. Интересно, а у голубей есть мозги? Наверное, есть. А у оперов нет, они их в отделе милиции оставили. В сейф положили на хранение.

– А-а, – уважительно пропел Витек, – слыхали мы про таковских. Хорошие люди, добрые.

Витек отложил автомат в сторону. Еще три автомата послушно последовали его примеру. Получилась маленькая оружейная горка. Симпатичная такая пирамида вышла.

– Когда бабки-то пригонят? – сказал Витек. – Времени целый вагон потратили на вас.

– Пригонят, пригонят, еще полвагона потерпеть надо, – капитану нужно было собраться с мыслями.

А мыслей никаких не было, они в сейфе лежали, а сейф в отделе милиции, Лева ухмыльнулся.

– А вы из каких краев будете? – включился в беседу Николай Чуркин.

Чуркин сидел рядом с оружейной кучкой, все норовил зацепить ее рукавом, как бы ненароком. Случайно, дескать, задел, не обессудьте.

– Новокузнецкие мы будем, – гордо парировал Колек, другой, тот, что из вражеского стана.

– Это где урановые рудники? – ужаснулся Чуркин.

– Не-е, урановые рудники в Читинской области, а мы новокузнецкие. Там у нас другие рудники имеются, – засмеялись трое из четверки.

Один лишь Витек хранил молчание, соблюдая старшинство. Он угрюмо взглядывал то на Леву, то на Чуркина, то на автоматное возвышение. Затем встал и передернул Чуркина с места на место, как затвор. Чуркин покорно подчинился. Николай сел рядом с Левой, прижав его теплым боком.

– Лева, что делать-то будем? – тихо прошипел Чуркин.

«Крыс травить», – сердито подумал Бронштейн, но вслух ничего не сказал.

Надо больше молчать, может, тогда мысли в голове появятся. За стеной шла интенсивная жизнь. Крысы оживились, почуяв еду. Животные агрессивно поедали камень и штукатурку, пытаясь добраться до людей.

– Хорошие твари, – мечтательно изрек Витек, – у нас на одной зоне целое семейство прижилось. Крыс-отец, крыса-мать и большой выводок крысенышей. Маленькие подрастут и сразу исчезают. Как будто их и не было. А другие нарождаются. Так и жили. Все вместе. Дружно.

– А куда маленькие-то подевались? – недоуменно спросил Чуркин.

– Так на корм шли. Подрастут, их тут же родственники быстренько схавают, чтобы другим не доставались. А новые нарождаются. На смену, так сказать, – терпеливо, как несмышленому мальчику, объяснял Витек.

– Вот дурдом, – передернулся Чуркин, – это же надо такое выдумать.

– Нам выдумать-то? Все так и было. Мы с ними делились куском, подкидывали малость на бедность, когда хлебом прикармливали, когда баланды подливали, чтобы посторонние не повадились. Крысы – они ведь на свою территорию никого из чужих не пустят. Сожрут любую гадину. Даже родного брата. С потрохами.

Леву затошнило. Он скрутил петлю из телефонного провода и сунул в дырку. Витек осуждающе покачал головой.

– Не-а, не пройдет номер, крысы в руки людям не даются. Дураки они, что ли?

Крысиная тема отвлекла от насущных проблем. Где-то далеко существовала Валентина, Варзаев, сотрудники, уютная мирная жизнь. И все это перечеркнула условная граница. Здесь, за невидимой чертой прогрызают стенку крысы, вонзаясь прямо в душу маленькими зубками, качают права бывалые уголовники. Проводная связь с внешним миром нарушилась, а свобода приобрела материальную основу. Она облеклась в денежные рамки. Стоимость свободы – две тысячи долларов. Но все это настолько реально, что можно было сойти с ума. Лева зажмурился. Не бывает же безвыходных ситуаций, не бывает.

– Надо бы телефон сделать, – произнес капитан.

– Вот и делай, – резко оборвал его Витек, – с телефоном и дурак две штуки баксов выжмет. А вот без телефона не каждый сумеет. Говоришь, еще полвагона времени осталось?

– Может, чуть больше, – скривился Лева, – может, меньше. Кто его знает…

Звенела тишина. Скреблись крысы за стенкой. Сопел Чуркин и еще кто-то из новокузнецких. Где-то далеко отсюда в поисках мифических денег белым лебедем носилась по городу влюбленная Валентина. Варзаев прятался в кабинете от проверяющих. Бронштейн окинул мысленным взором свою прежнюю жизнь. В заточении многое кажется иным, отчетливо проявляются мелкие детали, выпуклее становятся невидимые ранее недостатки. И Бронштейн затосковал в неволе. Прошлая жизнь вдруг показалась капитану скучной и бессмысленной. Даже выкупить его не могут, как положено по норме. Плата оказалась чрезмерно высокой. А ничего чрезмерного в цене нет. И денег-то нужно всего три копейки, учитывая нынешнюю инфляцию. Леве захотелось волком завыть, но ему мешали посторонние лица. Капитан внутренне содрогнулся. До чего может довести общение с уголовниками. Этак до чертиков можно додуматься. В желудке забился нервный ключик. Проявился забытый аппетит. Капитан задумался. Перед глазами появились тарелки и блюдца с едой. И сразу бывшая жизнь показалась капитану вполне приятной, сытой, по крайней мере. Нет, надо скорее выбираться отсюда. Новокузнецкие – залетные пташки, города не знают, привычки у них периферийные, понятия, как у вымерших зубров. А в Питере давно живут не по понятиям. Отмели их за ненадобностью, как старье. И отряхнули древний прах с быстрых ног. Капитан подсел ближе к автоматной конструкции. Стволы пристально уставились в Левины глаза, тускло поблескивая и устрашающе мерцая. Капитан нагнулся, чтобы завязать шнурок, но Витек тут же легонько подкинул Бронштейна, отбрасывая плотное капитанское тело как можно дальше от страшной кучки.

– Брат, не волнуй мое сердце, – сказал Витек, – давай договоримся сразу, не отходя от стволов. Вы отсюда никуда, ни ногой. Сидите и не рыпаетесь. И тихо чтобы было. Как в могиле.

И Витек поправил приклад, приглаживая горочку, выровнял пирамиду, подбил рукой, чтобы красиво смотрелась. Лева завязал шнурок, вытянул ноги, повертел ступнями. Мысли свивали рой из воспоминаний о Валентине, домашнем уюте, еде, прежней жизни, служебных распрях, обидах, и много еще чего другого томилось в Левиной голове. Там было все, кроме мыслей об освобождении из вынужденного плена. Как в тайге заблудились. Сидим на поляне, ждем вертолета. А вдруг он не прилетит? Прилетит, обязательно, где-нибудь полетает, полетает и прилетит. Мысли вернутся, выход найдется, свобода наступит. И Валентина вновь прижмет капитана к своей высокой и мягкой груди.

Раздался оглушительный звон, взорвав пронзительную тишину. Все вздрогнули, посмотрели один на другого, в глазах чувствовалось недоумение. В них были страх и тревога. Неожиданный звонок нарушил устоявшуюся слаженность. Звонкие трели сотрясали стены. Даже крысы притихли. Витек мотнул головой, дескать, кто смелый, надо бы дверь открыть. Бронштейн лениво приподнял тело. Он не ждал так рано Валентину. Она должна подойти чуть позже. Лева слишком хорошо изучил внутренний хронометр верной супруги. Наверное, явился лукавый владелец квартиры, приехал за очередной порцией баксов, видимо, надумал повысить цену или нашел еще одних дураков, ведь на свете их великое множество водится. Лева подошел к двери, нагнулся, посмотрел в щелку. Никого не видно за дверью.

– Кто? – сказал Лева, превозмогая ленивую интонацию.

На капитана неожиданно обрушилась чудовищная сонливость. Ему захотелось уснуть, чтобы проспать все неприятности. Леве хотелось спать долго и с удовольствием, вдоволь насладиться покоем и ленью. Капитан мечтал выбросить в ночной мир все дневные кошмары.

– Свои, – мило и по-детски наивно прозвучало из-за двери.

Не понять было, кто говорит, то ли ребенок, то ли женщина, то ли очень старый человек. Сзади шумно пыхтели, все четверо, прямо в Левину спину. Умильно клацали затворы. Лева преодолел напавшую лень и, собравшись с духом, громыхнул щеколдой и, наконец, распахнул дверь. На пороге стояла девушка. Красивое, неземное создание.

– Вы кто? – удивился капитан.

– Оксана, – обиделась девушка, ее явно не ждали, – а вы, собственно говоря, кто такие будете?

Глухо стукнули приклады. Их поставили на пол. Сопение за спиной медленно угасало.

– Мы? – задумался Лева.

И капитан замолчал. Бронштейн размышлял, кем же они могут предстать перед светлым взором. Оксана пыталась разглядеть людей в коридоре, но темнота скрывала очертания и реальную картину. Бронштейн посторонился, пропустил Оксану в квартиру и захлопнул дверь, наглухо задвинув щеколду. Все это он проделал механически, как робот. В глубине души Лева проклинал себя, нужно было прогнать девушку, накричать на нее, что ли. Но на ангелов не кричат, ангелов обожают. Перед ними открывают все врата и двери. С ангелами спокойнее, в их присутствии на душе теплее. Оксана, осторожно ступая, прошла сквозь невидимый строй автоматчиков. Она не видела грозную стражу, в коридоре было темно. Чуркин радостно приподнялся с разбитого дивана и шумно хлопнулся обратно. Девушка мило улыбнулась.

– Здрасьте вам, – сказала она.

– Здрасьте, здрасьте, – продолжал радоваться Чуркин, – в нашем полку прибыло.

– В каком это вашем полку? – Девушка обернулась и наткнулась взглядом на насупленные лица четверых уголовников. – А вы кто такие будете?

– Свои мы, свои, – Лева легонько подтолкнул Оксану к дивану, дескать, присаживайся, не бойся, в обиду не дадим, в трудную минуту всегда плечо подставим. Капитан своим плечом мягко намекал, что трудная минута для девушки уже настала.

– Кто это – свои? – настойчиво допытывалась Оксана. – Откуда вы взялись?

– Отсюда. Живем мы здесь. Временно, – от волнения Лева слегка охрип.

– А дед где? – спросила красавица. – Куда он подевался?

Она была стройная, гибкая, волнующая. Вела себя непосредственно, но без вызова, дескать, пришла к себе домой. Оксана чувствовала себя как дома. Постояла у окна, мельком взглянула на улицу, видимо, ничего интересного не увидела, и повернулась лицом к зрителям. Девушка стояла будто на подиуме, юная тигрица, готовая на все, чтобы получить принадлежащее ей по праву. Мужчины оценили силу, исходящую от невинной особы. Оксана едва заметно усмехнулась. Знала себе цену.

– Молчите? – сказала она. – Небось убили деда и закопали. В стенку замуровали.

Оксана даже кулачком по стенке стукнула и вскрикнула, из-за стенки мгновенно понеслись скребущие душу звуки. Крысы забегали кругами, будто играли с чертом в пятнашки. Лева зажмурился. Капитана будто околдовали. Его мысли закружились с центростремительным ускорением. Надо же было такому случиться – в плен попала молодая девушка. И она останется вместе со всеми до самого финала, вплоть до окончания спектакля.

– А ты кто такая? – строгим голосом спросил Витек. – Откуда взялась?

– Я? – изумилась Оксана. И тут же призналась, причем говорила честно, искренне, ничего не скрывая от окружающих: – Я – внучка моего дедушки. А это – моя квартира. Дед оставил мне наследство. По завещанию.

– Дык, это, он же живой-здоровый, – вытаращил глаза Витек.

– Не вечный же он, рано или поздно умрет, все равно квартира мне достанется, – уверенно заявила Оксана, – а я приехала надолго. Может, навсегда. С матерью жить не хочу.

– Поссорились? – ласково поинтересовался Лева.

– Да ну ее ко всем чертям, надоела, мораль мне постоянно читает, как будто я еще маленькая, – отмахнулась Оксана, – так где мой дед? Говорите быстрее, а то я в милицию заявлю. Где телефон?

– Не работает, крысы провод перегрызли, – изрек Чуркин.

Николай смачно сплюнул на грязные пальцы и попытался скрутить тоненькие разноцветные проводки в розетке, но у него ничего не получилось, проводки развалились, телефон безмолвствовал.

– А это кто такие? – спросила Оксана у Левы, кивнув на четверых головорезов.

– Наши товарищи, – загадочно бросил капитан и освободил Оксане место на диване.

«Товарищи» нахмурились. С появлением третьего претендента на жилплощадь места в квартире заметно поубавилось. При этом можно сказать, что Оксана весила чуть больше пятидесяти килограммов. Наверное, это явилось последней каплей в переполненной бочке терпения. Приклады глухо застучали по полу, выбивая чечетку, степ и румбу одновременно. Много таких танцев выбивали грозные приклады, а Оксана будто оглохла. Она продолжала отстаивать право частной собственности.

– Тогда я тоже поживу с вами, я никуда не тороплюсь, – уверенно заявила девушка, заведомо утверждая, что она своего не упустит.

И квартиру никому не отдаст. Пусть никто не рассчитывает на халяву. Это – личное имущество, частный капитал, наследство девушке принадлежит по праву.

– Да кто же против, все только – за, – сказал капитан, – живите, сколько хотите. Вы нам не мешаете.

Обстановка складывалась заведомо неблагополучная, за окном штормило. На город надвигалось большое наводнение. Один из оккупантов, прижав к груди автомат, прошел на кухню. И вскоре оттуда донесся стук и грохот. Створки шкафов громыхали, возвещая о девственной чистоте и пустоте одновременно. В квартире не было ничего съестного, наверное, крысы опередили людей, все съели. Капитан Бронштейн ухмыльнулся, легонько подпихнув под бок Оксану.

– А что у тебя в пакете? – спросил Лева, ласково заигрывая с девушкой.

– Хлеб, картошка, маргарин, лук и кефир, – прошептала Оксана, искоса поглядывая на захватчиков, – я же думала, что дед дома, в магазин забежала.

– Он в Синявино съехал, – честно признался Лева, – а хату продал.

– Как это продал, кому? Не может быть! А вы чего здесь делаете? – допытывалась Оксана у Левы.

– А ничего не делаем, ждем-с. До первой звезды, – отшутился капитан, – а слабо тебе картошечки поджарить?

– Легко, – покорно согласилась Оксана, – только давай на пару. А то одной скучно. – Девушка немного подумала и добавила: – И страшно.

– Одной страшно, одной везде страшно, – с готовностью подтвердил Лева, – а я тебе помогу, составлю компанию. Не бросать же девушку на произвол судьбы. Вставай, милая, идем на трудовой фронт.

Оксана легко вскочила на свои длинные стройные ноги. А ноги у нее прямо от ушей начинались. А где заканчивались, она уже не видела, слишком длинные были. Вскоре в затхлой заброшенной кухне закипела работа. Лева почистил картошку, нежно отодвинув плечом от раковины гибкую Оксану, ему показалось, что девушка срезает чересчур толстую кожуру. В армии Лева научился вычищать от шкурки даже мелкие картофелины. И вот маргарин уже весело пузырился на сковороде, зарумянивая аппетитные картофельные дольки. В квартире потянуло сытым духом. В оживший очаг питания потянулись изголодавшиеся добытчики неправедных баксов. Между ними огородным пугалом торчал Чуркин, истекая слюной; Николай проголодался больше всех. Оксана разложила по тарелкам готовую картошку и по очереди сунула в руки каждому. Послышалось громкое чавканье. Дружное, слаженное, смачное. Лева поморщился. Не умеет у нас народ показать себя. Никакой культуры. Капитан манерно сложил губы бантиком и взял вилку. Оксана последовала его примеру.

– А с дедом у тебя хорошие отношения? – сказал Лева, отметив про себя, что Оксана не чавкает, ест опрятно, с закрытым ртом. Ведет себя, как положено вести приличной и воспитанной девушке. Сразу видно – барышня с хорошими манерами.

– Нормальные отношения, он мне завещание подписал, а мать обиделась на деда, с тех пор они не разговаривают. Никогда не встречаются. Дед все мне оставил, и квартиру, и дачу в Синявине. А ты вместе с этими? – Оксана ткнула вилкой в сторону комнаты.

– Не-а, я с Колей Чуркиным, а они отдельно от нас, – улыбнулся Лева и вдруг обеспокоился: – А тебе не страшно здесь?

– Да нет. Ты хороший. Добрый. С тобой не страшно. Но я хочу понять, кто вы такие, что вам нужно, и потом, я же надолго сюда пришла. Жить. Мне идти некуда.

Оксана поставила пустую тарелку в раковину. Посмотрела на Леву. Бронштейн смутился. В первый раз он встретил на своем пути на редкость красивую девушку. Сидел с ней рядом, вдыхал нежный запах, ощущал слабый аромат цветочных духов. А от Валентины постоянно несло щами и капустой. И еще пирогами. От Оксаны пахло весной. Огромная разница в женских ароматах окончательно доконала капитана. Бронштейн растерял все мысли, которые долго собирал в своей горячей голове.

– Оксана, держись возле меня, никуда не лезь, ни с кем не связывайся, – с трудом выдавил из себя Лева.

Да и что он мог предложить юной барышне? А ничего не мог. Пока не мог. Он сам являлся заложником. Капитан много раз выручал пленников. И ни одного смертельного случая. Все живыми оставались, целыми и невредимыми. Оксана могла случайно ввязаться во что-нибудь неприятное. В какую-нибудь смешную историю. Нужно было сберечь красоту от преступных посягательств. Красота – хрупкая вещь, она требует к себе особого внимания, повышенного.

* * *

Валентина почувствовала, как кто-то подхватил рыболовную сеть и приподнял ее. И тут же шумно сбросил обратно, сердито шмякнув об пол, слишком тяжелый груз оказался. Валентина больно стукнулась всем телом, даже закряхтела от обиды. Никакого уважения к женщине, совсем не умеют с дамами обращаться.

– Тяжеловат груз, – сказал кто-то прямо над ухом Валентины.

– А ты развяжи ее, пусть сама топает, – посоветовал другой.

Вьюном волосы закрутило, у Валентины в голове что-то помутилось от боли. И вдруг она почувствовала освобождение, сразу стало легко и радостно на душе. Валентина села и осмотрелась. Над ней склонились люди в пятнистых бушлатах.

– Вставай, Валентина, пошли к полковнику, – сказал один из «пятнистых», самый крупный, видимо, какой-то мелкий начальник.

Командует всеми, кричит, а сам всех боится. Так ведут себя мелкие начальники из нижнего звена. Из самого нижнего, ниже уже не бывает.

И женщину подтолкнули в спину. Вроде легко подтолкнули, не больно, не ударили, но очень обидно стало, до слез. Валентина проглотила комок в горле и покорно зашагала следом за конвоирами.

Кудрявый, увидев в дверях смешную процессию, сначала раздвинул губы, затем плотно сомкнул в узкую щель, отчего лицо полковника превратилось в металлический сейф. Сейф излучал дружелюбие, изо всех сил пыжился, на глазах превращаясь в квадратное чудовище.

– Проходи, Валентина, проходи, – с напускной приветливостью сказал Кудрявый.

У Валентины от железного приветствия заскребли кошки на душе. Муторно как-то стало, тоскливо. Ей показалось, будто внутри Кудрявого железные гайки скребутся, разные шестеренки и винтики, их было много, целая стая.

– Здрасьте, – буркнула она, присаживаясь возле овального стола.

Кудрявый встал, собрал бумаги на столе, сложил в стопку, он словно готовил место для предстоящей хирургической операции. Валентину даже зазнобило от такой подготовки.

– Дрожишь? – оживленно сказал Кудрявый, его как будто обрадовало внутреннее состояние Валентины.

– Дрожу, – созналась она, – зачем связали меня?

– Так надежнее, – сухо бросил Кудрявый, – и нам спокойнее.

Полковник потерял интерес к жене капитана. Его призывали другие дела, более важные, чем блошиная возня с безмозглой Валентиной. Нужно было срочно докладывать в Москву. Необходимо немедленно оформить приказ, затем пронумеровать его. Надо сделать все честь по чести. Из-за этой глупой женщины звездные погоны никогда не заблестят на каменных плечах Кудрявого.

– Ты, Валентина, посиди маленько у нас, а то ведь сбежишь да глупостей разных натворишь. Временно сажаю тебя под арест, ну, пока боевая операция не закончится, понимаешь? – Кудрявый не спрашивал, полковник распоряжался.

Все уже решено. Валентина будет сидеть в управлении, пока операция по освобождению заложников не придет к логическому завершению. Упрямая капитанская жена не сможет помешать правомерным действиям сотрудников милиции. Слишком она проста и непосредственна. Кудрявый уже распорядился: Валентину нужно нейтрализовать. Временно пусть посидит в комнате для разбора. Там она не соскучится. Комната для разбора – это ведь не камера. Вполне культурное помещение, чистое, после ремонта. Там даже чайник электрический имеется.

– Уведите, – приказал полковник.

Валентину подхватили под руки и увели. Она не успела рта раскрыть, за что отругала себя мысленно, вслух ругаться Валентина побоялась. Все же надо было отстоять честь семьи. Не сумела верная жена защитить капитана. Ох. Не сумела. Ох. Не смогла. Ума не хватило у бабы.

– Будешь сидеть здесь, Валь, – сказал сотрудник управления, прервав мысленные охи и вздохи капитановой жены, – только не волнуйся, и, главное, не волнуй окружающих. А то хуже будет. И тебе хуже, и Леве плохо станет.

– А что тогда будет? – угрюмо поинтересовалась Валентина.

– Тогда? Тогда мы тебя в камеру определим, – весело заржал сотрудник и уткнулся лицом в компьютер.

Кругом одни компьютеры – зачем так много механических мозгов? А у Левы нет компьютера. На службе капитан Бронштейн обходится без современной техники. Она ему без надобности. Зато он ловко и умело орудует пистолетом! Он – герой! А компьютер капитану ни к чему. Валентина поймала себя на мысли, что думает не о том, а нужно придумать какое-нибудь дееспособное средство и найти в себе силы для спасения мужа. Он еще жив и здоров. И умирать не собирается. Героем Леву назначат после смерти. Пересчитают подвиги капитана и назначат. Именно так представляют к награде. Всем скопом долго подсчитывают заслуги, собирают компрометирующие материалы и после нудных и длительных обсуждений и решений возносят избранника на пьедестал почета. Обычно это производится вслед за умершим. После смерти уже никто не осквернит святого звания. Герой не напьется. Где ему там напиться! На том свете не наливают. Опять-таки взяткой мертвый себя не унизит. Но капитан никогда не брал взяток. Жил, как все сотрудники. От двадцатого до двадцатого, от получки до получки. Никому не жаловался, ни у кого не одалживался. И сам никому взаймы не давал, обходился малым. Валентина сердито прикрикнула на себя: думает о Леве, как о покойнике. Устало прикрыла глаза. Жесткий стул казался сплошь утыканным острыми гвоздями. Они вонзались в Валентину, продевая тело насквозь. Душа кровоточила, саднила, изнывая в щемящей тоске. Мысли крутились вокруг Левиного заточения. И вдруг Валентину осенило. Надо сбежать из проклятой комнаты, спрятаться за компьютерами и ползком, ползком, ползком, куда глаза глядят, чтобы сотрудники не поймали. Они уткнулись в мониторы, всей душой погрузились в созерцание. Что они там увидели – тайну мироздания? Валентина переместилась с неудобного стула на низенькую табуретку. Никто не шелохнулся. Мониторы целиком вобрали в себя сознание людей, полностью поглотив все живое. В комнате находились лишь пустые оболочки тел, слышалось глухое урчание в кишечниках, видимо, питаются чем попало. Валентина зло усмехнулась. Так им и надо, испортят себе желудки, потом будут всю жизнь маяться. И, вспомнив о голодающем поневоле Леве, едва слышно простонала. Один из сотрудников чуть приподнял голову, услышав непонятный звук, и вновь уставился невидящими глазами в светящийся экран. Валентина немного посидела на табуретке, поерзала, поелозила, ища выгодную позицию, и неожиданно ловко, с птичьей грацией, переместила грузное тело на скамейку, стоявшую у самой двери. Она села на край, делая вид, что поправляет юбку, выдергивая из подола отставшую нитку, и медленно, сантиметр за сантиметром, поползла по сиденью всем телом. Глаза Валентины таращились в потолок, руки теребили оторванную нитку, а туловище медленно исчезало из комнаты для разбора с задержанными правонарушителями. Оно стремилось избавить окружающих от собственного присутствия. Нужно заметить, окружающим постороннее туловище отнюдь не являлось помехой к отчуждению. В отчужденном от реальности мире жилось гораздо благополучнее, в нем наблюдалась стабильность, присутствовала надежда и не было одиночества. Разумеется, виртуальный мир вплотную замыкался на электрические передачи, но атомная станция работала на полную мощность, в ближайшее время ей не угрожали экологические катастрофы. Человеку всегда кажется, что грохнет где-нибудь на другом краю земли, случится что-нибудь окаянное непременно с кем-то другим, не со мной лично. И в заложники возьмут не меня, не мою благоверную супругу, а кого-то из опостылевших конкурентов. Сотрудники надеялись на случай, на авось, надеялись, что ветер пронесет тучи, и вновь в мире станет ясно и сухо. Главное – сухо. И на Валентину они не обращали никакого внимания. Посадили чью-то жену, временно, так пускай сидит, лишь бы не мешала, а не то вырвет своими вопросами из уютного плена. Собственное освобождение из вымышленного заточения сотрудники не планировали. Им было хорошо в виртуальном мире. Там не было задержанных, преступников, опасности, выстрелов, нагоняев, выговоров, скромной зарплаты, склочных жен и всевидящего ока прокурорского надзора. И еще там не было смертной скуки. Валентина прижалась боком к гладкой, выбеленной, как яичная скорлупа, стене, и вновь поползла по направлению к выходу. Пустые коридоры управления пугающе зияли своей продолговатостью, вдали они окончательно утрачивали тягучую продольность, плавясь в темноте и пропадая в мрачной безысходности. И вскоре Валентина исчезла во мраке, растаяв, как туман на солнце, больше ее никто не видел.

Один из постовых милиционеров, стоявших на посту у входа в управление, однажды кому-то рассказывал о мрачном призраке. Издалека привидение напоминало горбатую женщину. Смутный силуэт медленно бродил по коридорам, избегая встречи с сотрудниками управления, а мимо поста проплыл страшной и мутной тенью. Постовой нервно вздрагивал, от вновь пережитого страха у него даже мурашки забегали по коже. В конце рассказа постовой сердито сплюнул и сказал: дескать, не приведи господи еще раз увидеть странную и неприютную женщину, очень нехорошая женщина, призрак, одним словом.

Кудрявый удовлетворенно засопел. Полковник всегда шумно сопел, когда дело близилось к завершению. Виктор Васильевич выражал таким способом безмерное удовольствие. Любая операция рано или поздно заканчивается, часто – благополучно, гораздо реже – катастрофой. Кудрявый был уверен в благополучном исходе, вскоре на улицу Якубовскую съедутся многочисленные отряды ОМОНа, бойцы освободят невольных заложников, схватят с поличным вымогателей всех мастей, и тогда правительственная награда не заставит себя долго искать. Она сама найдет своего героя. У наград тоже есть ноги. Только правды в них нет. Виктор Васильевич озабоченно почмокал языком. Надо бы собрать воедино преданные силы, чтобы организовать освобождение заложников должным образом. Это нынче модно, самая престижная линия среди других направлений. Перед окнами толпились люди в серых куртках, они совали в сомлевшие рты сигареты и папиросы, бряцало оружие, звонко цокали подковки на армейских сапогах. Шла война, незримая и негласная, зато настоящая. Кудрявый любил войну. Ему нравились воинственные звуки, металлический скрежет, четкие выстрелы команд. Приказом тоже можно выстрелить, убить, покалечить, ранить. Полковник Кудрявый был отменным мастером по части составления приказов. Грамотно оформленные, ровно подбитые по краям, с орлом и размашистыми крыльями в заголовке, приказы полковника Кудрявого считались в министерстве самыми меткими. Каким образом завершится операция, было делом уже второстепенным. Главное – вовремя подбить бабки. И в свою пользу. Бабки – они и в Африке бабки. Виктор Васильевич весь раскраснелся, разрумянился. Полковнику нравилось руководить взводами и ротами, майорами и лейтенантами, только вот капитаны Кудрявому почему-то не нравились. Какое-то промежуточное звание. Ни то ни се. Ни нашим ни вашим. Средненачальствующий этап уже пройден, а следующий, старший, еще не начинался. И неизвестно, начнется ли когда-нибудь, попадет ли сотрудник из старшего звена в высший эшелон. Запрыгнет ли какой-нибудь капитан на подножку руководящего состава, изловчится ли, сумеет ли. Кудрявый гордо приосанился. Ему немало удалось в этой жизни, он умудрился забраться в мчащийся состав прямо на ходу. И все идет в руки, и отряды специального назначения под окном траву мнут, теплыми окурками швыряются, и жену капитана удалось под шумок нейтрализовать. Хорошо, что успели подхватить ее по дороге, иначе натворила бы она немало лихих дел. Сорвала бы операцию, непременно бы сорвала. Дело уже шло на лад. Состав мчался на всех парах, он рвался вперед. Кудрявый, с довольным видом потирая лысину, снял трубку. Нужно было проверить рельсы.

– Жена Бронштейна на месте? – сказал Виктор Васильевич, мысленно проклиная себя за малодушие.

Лишнее беспокойство, не надо было устраивать проверку, личный состав может заметить даже легкое волнение вышестоящего руководителя.

– Да-а, только что здесь была, – протянул незнакомый голос, причем протянул довольно неуверенно.

Полковник Кудрявый насторожился: чей это голос? В подразделении полковника служат только бывалые и уверенные в себе сотрудники. С наработанными тяжелыми годами службы голосовыми связками.

– Где она? – сказал полковник, не веря своим ушам.

Комната для разбора находилась на пятом этаже управления в самом глухом и необитаемом месте. Сотрудники не любили этот мрачный закоулок, обычно они обходили его стороной. Выморочное место, тоскливое, чтобы выбраться из зловещего предместья, нужно было обладать ногами оленя, ушами волка и глазами лисы. У Валентины ни того, ни другого, ни третьего не водится и не могло завестись. Обычная баба из толпы. Ноги отечные, невыразительные, тусклые глаза, тугие уши, в голове одна солома. И что такого в ней капитан Бронштейн нашел?

– Щас поищем, – и трубка звонко заверещала, что означало – прямая связь оборвалась. Кудрявый побледнел: мало того, что вредную бабу из разряда вещественных доказательств потеряли, так еще и связь обрубили. Никакого порядка. Развели демократию. Сталина на них напустить надо. Полковник нисколько не задумывался, откуда он добудет для страны нового вождя, чтобы незамедлительно напустить его на нерадивых сотрудников. Виктор Васильевич схватил трубку всей ладонью, крепко прижал к уху, чтобы не выскользнула.

– Доставить в штаб! Срочно. Немедленно! – заорал полковник, сипя, синея и наливаясь сизой багровостью.

Одутловатое лицо Виктора Васильевича стало намного шире, будто расплылось в скабрезной улыбке, но полковнику Кудрявому было уже не до смеха. В среднем ухе пронзительно заверещали обрубленные гудки. Полковник поморщился, погасив истошный крик в зародыше. Его уже никто не слышал. И не слушал. На другом конце провода бросили трубку. Полный произвол. Налицо явное неподчинение. Страшные картины проплывали перед глазами Виктора Васильевича Кудрявого, тупо смотревшего в остывающую трубку. Казалось, живописные картины развала страны выползают прямо из запотевшей мембраны. Они клубились черным дымом, сворачивались в самокрутки, свивались кольцами и отпечатывались на стенах неясными, смазанными сюжетами. Кудрявый глухо захрипел, прижал одну руку к левой стороне обширной груди, правой обхватил себя за горло и будто в замедленном кадре пополз вниз, на пол, под стол, казалось, полковник уползал прямо в преисподнюю. Нечем было дышать. Душно. Кислорода не хватало. Катастрофически не хватало. Теплая осень, золотая пора. Слишком рано включили центральное отопление.

* * *

Оксана смеялась, смеялась звонко, весело, беззаботно. Смех подпрыгивал, подскакивал, кружился, стараясь развеселить окружающий мир. Все вокруг казалось праздничным и пестрым. Мужчины удивленно и внимательно разглядывали юное легкомысленное существо, гурьбой окружив хохочущую девушку. Они стояли и молчали. Им было любопытно, даже Бронштейн умилился. Он никогда не слышал такого жизнерадостного смеха. Только молодые и чистые люди, души которых еще не успели замутиться житейской пошлостью, умеют так смеяться. Один лишь Витек грозно нахмурился. Смех Оксаны не вписывался в суровый план, сложившийся в бандитской голове произвольно, самостийно, без предварительного согласования. В плане значились всего два пункта – отъем и отход. Главарь мысленно составил схему возврата законно принадлежавших ему денег. Схема выверена до скрупулезности, обсуждению не подлежит. Долги нужно возвращать. Всем и всегда. Так как главный заемщик отсутствовал, Бронштейн и его друг были внесены в план, они входили в него основными пунктами. В связи с отсутствием хозяина друзья являлись законными должниками. По закону Талеона. Женщин в плане не было, пришлось внести дополнительные изменения, ведь супруга одного из них обещала выкупить мужа. А Оксана являлась препоной на пути получения желанных баксов. Хохочущую девушку нужно было убрать с дороги, как убирают препятствие, мешающее справедливому распределению материальных благ на планете. Витек был готов к любым действиям, лишь бы поскорее закончить нудную процедуру стремительного обогащения. Впереди ждали дела, хорошие, важные дела. В Питере есть много богатых людей. И все они живут припеваючи, счастливо живут, но у них есть тяжелое бремя. Это бремя – частная собственность. И ее много. Богатые люди обременены лишними деньгами. Им нужно срочно помочь избавиться от непосильного груза, ведь тяжелая ноша давит, мешает жить и дышать. Перспективы по избавлению человечества от чрезмерного богатства безудержно манили, обещая новый виток на карусели жизни. Любая помеха на пути к достижению цели вызывала в Витьке буйный гнев. Мужчина свирепо сдвинул мохнатые брови и тяжело навис над Оксаной, словно пытался раздавить грузным телом хрупкую, как стебелек, девушку.

– Ты, короче, загаси хлебалово, – приторно-вежливо произнес Витек.

И он замолчал, Витек не смог найти подходящие слова. И этого оказалось вполне достаточно для нового приступа смеха. Оксана взглянула на главаря и залилась неудержимым хохотом, схватившись за живот. Приступ смеха согнул девушку пополам, заставил раскачиваться всем телом из стороны в сторону. Бронштейн осторожно взял Оксану за тонкий локоть. Как бы под защиту взял. Капитан решил принять меры предосторожности заранее; Лева подумал, что Оксана рухнет на пол от охватившего ее веселья. А пол-то холодный. Девушка может простудиться, и удивительная красота будет уничтожена тривиальным насморком. Нельзя допустить разрушения.

– Ой, я не могу-у, – простонала Оксана, указывая пальцем на Витька, – хлебалово, говорит, загаси хлебалово. Хлебалово… А еще можно сказать – едалово, питалово…

И девушка вновь закачалась в ритме латинского танца. Она смеялась, будто плясала тарантеллу, стоя на одном месте в окружении шестерых мужчин, застывших в немом недоумении.

– Заткнись, сука! – резко оборвал разбушевавшийся девичий смех Санек.

Оксана испугалась и послушно притихла. Вытерла слезы, проступившие на миндалевидных глазах от буйного и нахального веселья, резко выпрямилась, покрутила хорошеньким аккуратненьким носиком и доверчиво уткнулась в плечо Бронштейну. Лева бережно обнял узкую спинку девушки, обтянутую тонким свитерком. Витек презрительно фыркнул. Его заскорузлой душе были чужды всяческие сантименты.

– Брось, – он грубо оттолкнул капитана и развел в разные стороны Оксану и Леву. Чуркин тихонько отступил в тень. – Брось, не топчись перед глазами. Сядь и сиди. Не ори.

– А я и не ору, – обиженно засопела Оксана, – между прочим, я вам картошки нажарила. Без меня вы бы с голоду умерли. Не толкайтесь. А то я дедушке все расскажу. Он у меня полковник милиции. Настоящий полковник.

– Кто, кто твой дед? – рассвирепел Витек, в один миг став диким вепрем.

Трое верных рыцарей плотнее сдвинули ряды за его спиной. Они сжали челюсти. Сдавили зубы. Раздался скрежет.

– Полковник милиции, – гордо пояснила Оксана, – но он уже на пенсии. В отставке. Очень заслуженный человек. Я ему пожалуюсь на вас, он всех к ногтю прижмет. Дед всегда так говорит, мол, всех к ногтю. И еще добавляет, дескать, как вшей давить надо.

Витек пролетел над толпой быстрокрылой птицей, тихо и незаметно, никто не успел оглянуться, набросился диким коршуном на Оксану и принялся тискать хрупкую лилейную шейку. В него тут же вцепился Лева. В капитана тут же вросли трое рыцарей, и уже в них скользким ужом вполз Чуркин. Получилась куча-мала. Кто кого бьет, когда начнется драка, за кем останется победа – было абсолютно непонятно. Оксана скрылась за грудой мужских тел. Человеческая масса копошилась, шипела, сплевывала вперемежку с матерками, сопела и давилась злобой. Рядом неподвижно возлежала автоматная горка, нежилась, словно загорала на южном солнце. Из живой пыхтящей массы выдвинулась чья-то рука и выхватила из горки автомат. И тут же спряталась. И еще одна рука ушла в глубь огнедышащей горы с автоматом в обнимку. И еще одна появилась и спряталась, ухватив ствол, как бы ненароком. Через несколько минут в комнате осталась только одна гора, но она напоминала огромного ежа, грозно ощетинившегося автоматными стволами. И вдруг все стихло. Масса из тел и автоматов распалась на части. Распаленные мужчины растерянно посмотрели на пол. Затем огляделись вокруг. Никого. Девушки не было. Оксана исчезла. Будто ее и не было никогда. Бронштейн строго, с немым укором взглянул на главаря, дескать, а где девушка-то, куда подевал хрупкую тростинку? Немедленно верни! Но Витек лишь развел руками. Девушка как в воду канула. Будто это не Оксана создала только что кучу-малу, и не она смеялась, как умалишенная, хватаясь обеими руками за живот. Куда она спряталась? Может, под кровать залезла. Под стол. Или в кухню ушла. За картошкой.

– Где девка-то, куда она подевалась? – растерянно спросил Витек, смущенно пряча взгляд от собратьев по оружию.

На угрюмых лицах подельников крупными буквами было написано, что утрата потерпевшей приравнивается к растрате казенного имущества. Налицо халатное отношение к материальным ценностям.

– Дак, мы думали, что она у тебя под рукой, – хрипло пропищал Колек.

Чуркин отчаянно завертел головой, пытаясь заглянуть в Левины глаза. Но капитанский взгляд оставался неприступным, он был готов разнести вдребезги целую морскую эскадру. Взгляд олицетворял твердость, тверже которой на земле ничего больше нет и не было. Кремень, а не взгляд.

– Ищите девку, – отрывисто бросил Витек и прошагал в кухню.

За перегородкой раздались выстрелы. Автоматная очередь косяком прошлась по стенам. Никого. Оксаны в кухне не было. Колек, нелепо суетясь, заглядывал под диван, таскал по полу коврик, нашаривая руками дверцу в потайной ход. Но никакой дверцы в полу не было. Вообще, ничего не было, ни девушки, ни дверцы. Лева тихо улыбался краями губ, он сидел в стороне, уединенно, а улыбался незаметно, даже Чуркин ничего не заметил. И собратья по оружию не увидели улыбки на лице капитана. А в квартире поселилась тайна. Загадочная и красивая.

* * *

Уныло моросил мелкий дождик. Мокрый асфальт был залит бензиновой пленкой, тускло отсвечивающей радужными разводами, проезжавшие по улицам машины шумно разбрызгивали по сторонам фиолетовые струи, заливая прохожих с головы до ног. Небо будто продырявилось, вдруг превратилось в сито и сыпало, сыпало, сыпало на город крохотные бусинки влаги, налипавшей на дома и людей невидимой, но влажной оболочкой. Валентина стояла у Владимирского собора с протянутой рукой. Ей казалось, что она вся отсырела, разбухла, вода проникла в каждую клеточку. А мимо шли люди. Много людей, огромная толпа народа. Миллионная масса равнодушия. И все они стыдливо спешили, будто не видели протянутой женской руки. Они вообще никого вокруг себя не видели. Валентина все-таки вышла на паперть, сдержала свое обещание. Она не придумала ничего лучше. Сбежав от Кудрявого, Валентина понимала, что ее станут искать у Левиных друзей. И она не пошла к ним, боясь подвести под монастырь ни в чем не повинных людей. Тупое отчаяние привело Валентину к нищим, поставив любовь на колени перед судьбой. Мыслей не было. Денег тоже. Их нужно было достать, выпросить, вымолить на коленях. Валентина покачалась на крепких ногах и неожиданно бухнулась оземь, упершись круглыми коленками, обтянутыми капроновыми чулками, прямо в мокрый асфальт. Рука вздернулась вверх, будто просила подаяния у того, кто был выше всего и всех. Он возвышался над людской юдолью с огромной лейкой в руках и нещадно поливал промозглой сыростью вечную человеческую отчужденность. Валентина выпрашивала милостыню у самого создателя. Кто-то сжалился над тугими капроновыми коленками, стоявшими прямо в сточной воде. Неожиданно в женскую руку бросили десятикопеечную монету, затем истертый полтинник, вскоре сверху заблестел новенький рубль. Толпа была сегодня возвышенно милосердной, особенно отзывчивой к чужому горю. Люди надеялись откупиться от будущих несчастий. Но стоимость будущих бед была какой-то незначительной, грошовой. Слишком дешевой. Валентина тихо злилась на себя. Она плакала и молилась, желая избавиться от злобы. А злилась женщина не на людей – на себя, на свою глупость злилась. И заодно на весь белый свет. На нищенские подачки далеко не уедешь. Надо ограбить банк. Какой-нибудь. Любой. Первый попавшийся. Надо украсть деньги. Незаконно присвоить чужое добро. Потом можно отмолить. Ведь деньги нужны на святое дело. Жена да убоится мужа своего. Но Валентина Леву не боялась. А чего его бояться-то? Жена да спасет мужа своего. Валентина никогда не слышала ни единого слова о спасении супруга. Ни в церкви, ни в миру. Но внутри она была убеждена, что спасать Леву надо. Чего бы это ни стоило. Даже ценой великого греха. Валентина прикрыла глаза и вдруг услышала тихий шепот:

– Смотри, какая тетка ядреная на паперти стоит. В капроновых чулках. На ней еще пахать да пахать можно. Крепкая, сбитая, как дуб, здоровая, а она милостыню просит. И не стыдно бабище.

Валентина даже глаза не открыла. Пусть говорят. Язык у человека существует для того, чтобы что-то говорить. Неважно, что люди скажут и что станут говорить потом. Она была полностью и целиком поглощена противоправными комбинациями. Валентина втайне замышляла корыстное преступление. Преступный умысел слагался против совести, зато в полном ладу и согласии с разумом. Неожиданно на ладонь звучно шмякнулся смачно сияющий двухрублевик. И еще один. И еще. Целый червонец за сорок минут. Вообще-то, маловато, ведь время неумолимо идет вперед. Часы тикают, песок вечности неустанно сыплется. Валентина сунула милосердные монеты в карман и вновь протянула руку под дождь. Вместе с монетами на жаждущую милостыни ладонь посыпался дождик. Какие-то мокрые деньги. Сырые деньки. Мрачные предчувствия. Валентина слишком нервно вздрогнула, когда кто-то бережно тронул ее влажную руку.

– Валентина, а ты что тут делаешь? Совсем с ума сошла, что ли? – изумленно сказал мужской голос откуда-то сверху.

Будто это сам всевышний вдруг спустился с протекших небес и решил заговорить с наглой нищенкой. Валентина открыла глаза, подняла голову и посмотрела в серую дождливую муть. И вновь зажмурилась. Измученная женщина не поверила своим глазам. Красивый мужчина в серой шляпе, кашемировом пальто и блестящих ботинках заботливо склонился над ней. Странное зрелище. Кругом наводнение. Все мокрые и влажные, будто вечно заплаканные. А этот сухой. Чистый. Свежий. Элегантный. И вода его не мочит. И огонь не берет. Инопланетянин какой-то. Сразу видно, нездешний. Валентина была уверена, что раньше она никогда не видела этого человека, нигде его не встречала и вообще никогда не состояла с ним в близком знакомстве, впрочем, и в дальнем тоже. У Левы тоже нет таких знакомых. У капитана в обиходе все обычные люди. Мокнут, когда их мочат, тонут, когда их топят, горят, когда их поджигают. Все как у людей. Имеется в виду, у нормальных людей. А этот – явно какой-то ненормальный. С неба льет, как из ведра, все кругом мокрые и грязные, а этот сухой и стерильный, как детские памперсы из рекламы.

– Валентина, ты что, не слышишь меня? – продолжал допытываться незнакомец в сухой одежде.

Мужчина был без зонта. Капли дождя стекали по его ботинкам, будто по маслу. Наутюженный. Ухоженный. Вымытый. Приятный мужчина, но до Левы ему далеко. Ни один самый обаятельный мужчина не сравнится с любимым капитаном.

– А я вас знать не знаю, – пробормотала Валентина, – в первый раз вижу. Вы кто такой, что вам от меня надо?

Она упорно отталкивала его сухую горячую ладонь.

– Это я-то кто такой? – еще больше изумился мужчина. – Ну, ты даешь, Валентина! Не ожидал от тебя. Ты что, не узнаешь меня?

– Да не знаю я вас, – обозлилась вдруг Валентина, – проходите, гражданин, мимо. Идите туда, откуда пришли. Я вас не трогаю. Я вообще никого не трогаю. Стою себе спокойно. Идите, идите уже, а то я милицию позову. Милиция! Милиция!

– Да не ори ты так, Валентина, никуда я не уйду, не прогоняй меня, – совсем развеселился сухой чужестранец, – хочешь, рядом с тобой встану? Вместе будем просить подаяние. Из нас получится отличная пара. Хочешь, Валь?

– Не хочу, не хочу, не хочу, идите, мужчина, отсюда подобру-поздорову, здесь конкуренция, и без вас хватает всяких нищих, да и за место заплатить надо, – злобно зашипела Валентина.

Она нервничала, злилась, разговаривала с незнакомцем, как с проходимцем.

– Что, что здесь? Конкуренция, говоришь. – Мужчина спустился с парапета и бухнулся на колени рядом с Валентиной. – А мы эту конкуренцию раздавим. Вдвоем навалимся и раздавим. Вдвоем ничего не страшно. Ты ведь поможешь мне, Валентина?

Женщина молчала, с трудом сдерживая нарастающий гнев. Не хватало еще делиться с кем-то. Самой мало дают, а тут еще один нахлебник нашелся, сел на шею и ноги в лакированных ботинках свесил. Теперь висят по обе стороны промасленные туфли, болтаются, по щекам бьются. Откуда этот наглый мужик взялся, с неба упал, что ли?

– Подайте, ради Христа, – неожиданно визгливым и резким голосом запел странный чужестранец, – мы не местные, погорельцы, недавно поженились, новобрачные мы, жених с невестой, а жить негде, жрать нечего, куска хлеба не-е-ету-у!

– Перестаньте вы, наконец, – прошипела Валентина, она покраснела, от стыда даже слезы выступили на глазах, – креста на вас нету. Посмотрите на себя, ну какой вы погорелец, то, что не местный, это, пожалуй, сразу видно, а на погорельца вы совсем не походите. И до нищего вам далеко. И какие мы с вами новобрачные? Тоже мне, сказанули, жених с невестой! Да замолчите вы, ради бога. Вон люди мимо проходят. Деньгами обносят. А мне две тысячи баксов срочно нужны. До зарезу нужны. Хоть в гроб ложись, как нужны! Умру я без этих денег.

Валентина сердито ткнула мужчину в кашемировый бок. Незнакомец зашатался от толчка, но устоял.

– Скоко-скоко-скоко? Две штуки баксов? Валентина, да ты точно с ума сошла, как я посмотрю. Откуда на паперти такие деньги? Вон у тебя в руке червонец светится. За сколько ты его насобирала?

Мужчина кривлялся, гримасничал, всяческими способами заигрывая с Валентиной. Он как бы кокетничал, но, по-мужски, завлекая Валентину в свои сети.

– За час, – недовольно кривясь, сказала Валентина.

– То-то и оно, что за час всего один червонец насобирала. А за две штуки надо стоять здесь под дождем три месяца. Может, и чуть побольше, ты согласна со мной, матушка моя?

Мужчина ловко подхватил пятьдесят рублей, подброшенные в его ладонь какой-то игривой дамочкой.

– Вам сдачи не надо, а, женщина? – крикнул элегантный господин, но коварная дамочка уже скрылась в дождливой пелене.

И тут же, сверкнув молнией, в его руку упала сторублевая ассигнация. Это глубокой-то осенью и вдруг молния… Валентина восхищенно ахнула. Следом блеснула ослепительной синевой тысячерублевая купюра. Удачливый конкурент едва успевал прятать деньги в кожаное пухлое портмоне. Валентина с нескрываемой завистью провожала взглядом заветные дензнаки. Людское милосердие на глазах уплывало в чужой кошелек. И без того полный денег.

– Валентина, учись, как надо деньги зарабатывать, – хвастливо заявил конкурент, хватаясь за мокрый кончик нового денежного счастья.

В его руках деньги почему-то не намокали, не отсыревали, они либо высыхали на глазах, либо оставались сухими, будто только что вышли из-под печатного станка. Желанные, заманчивые, искусительные, соблазнительные до обморока. Новенькие-е-е-е…

– А как надо? – прошептала Валентина, мучаясь от осознания собственной никчемности.

– Если ты решилась выйти на паперть с протянутой рукой, тогда прибери себя, нарядись, умойся, подчепурься, все чин чинарем, чтобы людям приятно было отдавать деньги. Вон той старухе никто не даст, ничего и никогда, ни одной копейки. Она грязная и лохматая, наверное, в бане не мылась уже полгода. Кому это надо? А никому. Согласись, что чистому и красивому человеку всегда подадут. Приятно помогать хорошим людям, ведь все наивно думают, что с ними не случится никакая беда. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Не верят они в плохое. Вот и покупают себе будущее благополучие и душевный покой. Откупаются от всевозможных несчастий. Ты согласна со мной, Валентина? – сказал элегантный нищий и спрятал заработанные деньги в портмоне.

– А я ведь вспомнила тебя, охальник окаянный, – охнула и ахнула одновременно Валентина.

Она зажала рот влажной ладонью. Пальцы застыли, они не слушались, не гнулись. И сама Валентина не гнулась, не сгибалась от горя. Она стояла прямо. Не сдавалась, не падала.

– Да неужто? – ехидно прищурился сосед. – В память пришла. Долго же ты приходила в сознание.

– Ты ведь жил в нашей квартире, ты племянник тети Фени, так?

Валентина прикрыла глаза и ясно вспомнила лопоухого паренька с бегающими хитрыми глазками. Если внимательно присмотреться, племянник тети Фени таковым и остался. Внутри элегантного господина в кашемировом пальто до сих пор живет ушлый и ловкий проходимец, лопоухий, с вкрадчивым взглядом.

– Тебя ведь Костей звали? – сказала Валентина.

И она смущенно осеклась. А вдруг – совсем не Костей зовут этого негодяя, вдруг, это ошибка, и рядом с ней стоит с протянутой рукой кто-то совершенно другой.

– А почему звали? Меня и сейчас зовут Костей, каким именем нарекли с рождения, такое и ношу, с ним и помру, – неожиданно обиделся нищий, – что-то с памятью твоей стало, Валентина. Вроде женщина ты здоровая, сильная, не должна бы в беспамятство впадать ни с того ни с сего. От дождя память прохудилась, что ли, небесной водой мозги вымыло?

– А-а, не до тебя тут, у меня ведь беда, Костя, горе, настоящее горе, у меня мужа своровали, – пригорюнилась Валентина.

Женщина отчаянно затосковала. Дождь не прекращался. С неба лило, словно из дырявого корыта. Судьбу не обманешь. Жила Валентина до сих пор, как все люди живут. Не богато. И не бедно. На судьбу не жаловалась. Никому не плакалась в жилетку. А жизнь неожиданно сделала крутой поворот. И все переменилось за одни сутки. Мужа потеряла. Честь и достоинство украли. Вот теперь на паперть вышла побираться. Как антисоциальный элемент. И семьи нет. Кончилась семья. Отец и тот помер. Все кончилось в одночасье. Недаром говорят, пришла беда, отворяй ворота. Валентина горестно всхлипнула.

– Не кручинься, Валентина, ой, не кручинься, – неожиданно заголосил элегантный господин по имени Костя, – мы поможем твоему горю. У нормальных людей вещи воруют, деньги, а у тебя мужа украли. Так похитили, говоришь, а кто похитил твоего мужа, и где они его прячут?

– То-то и оно, что не знаю, кто, – еще больше пригорюнилась Валентина, – не знаю – кто, не знаю – где прячут моего Леву. А выручить его надо. Я ведь без него умру. Нет мне жизни без него, Константин. Закончилась моя хорошая жизнь.

И Валентину едва не вырвало от жуткой изводящей зависти. И тут сверху на Костину упитанную ладонь упала бумажка. Самая красивая бумажка на свете. Просто прелесть, а не бумажка. Целых сто долларов. Почему этому подлецу чертовски везет? Валина рука давно пустовала. Никто не бросал в мокрую ладонь даже самую мелкую монету. От утлой копейки все нищие гордо отворачиваются. Но даже этот никчемный грошик стороной обходил жаждущую руку Валентины.

– Валентина, не горюй, выручим твоего Леву, – уверенно заявил Костя.

Новоявленный нищий с гордым видом вытащил сияющее кожаными боками богатое портмоне и неторопливо пересчитал вырученные деньги.

– У меня целых семьсот баксов есть. На карманные расходы взял. Сейчас немного постоим и наберем еще полштуки. А завтра наверстаем и остальную сумму. Только ты принарядись, чтобы при полном параде у меня была! – грозно прикрикнул Костя.

– Да завтра уже поздно будет, – простонала Валентина, – я ведь и так время упустила, болталась, где попало. В милицию ходила. Боюсь я за Леву, ох, как боюсь. Как он там? Что с ним? Время-то идет…

– А-а, – протянул Костя, – тогда другое дело. По милициям вредно болтаться. Вирусов много развелось, птичий грипп по планете гуляет. А за своего Леву не бойся. Не горюй! Ничего с ним не случится. Мы его в беде не оставим. Найдем с тобой бабки. Хоть две штуки. Хоть три. Сколько надо будет, столько и найдем. Обязательно найдем. Успокойся, Валентина. Не в деньгах счастье.

* * *

Капитан Бронштейн подошел к входной двери, близко подошел, затаив дыханье, пригнулся, прислушиваясь. Остальные растерянно озирались по сторонам. Немая сцена. Девушки в квартире не было. Она исчезла. Как дым. Видимо, превратилась в туман. Оксана исчезла при закрытых дверях, будто родилась на свет юркой ящерицей.

– Да где же она? – недовольно пророкотал нутряной бас.

– Может, она в окно ушла? – робко предположил Санек.

Санек шептал, видимо, боялся, что Бас возмутится. В этой квартире лишь один мог разговаривать громко. Другие имели право только на шепот. Присутствующие оглянулись, разглядывая подоконники. Никаких следов. Окна плотно заклеены серыми тряпками. Плотно и наглухо. Стекла тускло посверкивали пыльным налетом. От окон несло кладбищенской смарью.

– Не-е, в окно уйти не могла. Это невозможно, – уверенно заявил Чуркин, – окна закупорены. Даже штопором не открыть.

– Осмотрите хату, – коротко бросил Витек.

Он прижал автомат к груди, словно убаюкивал, он нянчил его, как ребенка, успокаивал, как мог, но оружие вырывалось из жестких рук. Братки послушно принялись осматривать полы и потолки, отыскивая затерявшиеся следы молодой девушки. Они прощупывали стены медленно, сантиметр за сантиметром. Никого. Пусто. Пальцы проваливались в облупившуюся штукатурку, натыкались на кирпичи. Ногти расползались от колупания. Оксаны нигде не было. Чуркин деловито расхаживал по комнате, создавая видимость бурной деятельности, изображая на лице мученическое выражение, будто больше всего на свете ему хочется откопать Оксану. Живую или мертвую. Уже неважно, на каком она была свете, лишь бы отыскать. Изредка Чуркин подозрительно взглядывал на Леву, но Бронштейн упорно отводил рассеянный взгляд. Лева не принимал участия в пристрастном обыске, капитан надеялся на провидение. За каждым его шагом следили верные оруженосцы старшего по камере. Властный Бас подозрительно притих. Оксане удалось ловко улизнуть от опасности. Капитан втихомолку улыбался. Нужно немного потерпеть, подождать своего часа. Тогда и голос можно будет повысить. Немного, на два тона. Победа не за горами. Враг будет разбит. Вдребезги. В человеке всегда живет надежда. А человек живет надеждой. И они энергетически подпитывают друг друга. Лева уже знал, что в квартире существует потайной ход. В стенном шкафу есть встроенная дверь. С виду шкаф, как шкаф, самый обыкновенный. Ничего особенного, трехстворчатый, с одним зеркалом, с вывернутыми наружу дверцами. С набалдашником наверху в виде шишечки. Шишечка увенчивала уродливое произведение искусства, одним концом плавно свиваясь в витиеватый бутончик. Сие украшение было придумано деревянных дел мастером без имени и отчества. Странное украшение. Во сне приснится – с ума сойти можно. Шкаф крепко стоял на четырех ножках, кривых и растопырчатых. Никому из присутствующих, равно и отсутствующих, в голову не могла прийти мысль, что в шкафу устроен потайной лаз. Он был ловко спрятан между поношенными пальто и другим тряпьем. Оксана ускользнула от налетчиков, прижав тоненький пальчик с острым ноготком к томным губкам. Она успела сделать тайный знак Леве на прощанье, дескать, вернусь с победой. Жди меня, капитан, люби и помни. Лева покрылся испариной при воспоминании о нежном пальчике. Розовые губки с прижатым пальчиком прочно улеглись на суровое сердце, устроились, как на диване. Великолепное зрелище. Редкая девушка. Дивная. Такую можно ждать вечно. До конца дней. До могилы. Придет – великое счастье. И не придет – тоже счастье. Само по себе ожидание дарует иное предназначение. Существование в суетливом мире в этом случае приравнивается к райскому блаженству. Выступившую испарину капитан вытер со лба рукавом. Счастье неожиданно прыгнуло ему на грудь, словно блудливая кошка, нарочно вспугнутая спозаранку. Валентина выплыла из глубин капитанского подсознания, промелькнула яркой картинкой и медленно угасла. Растаяла, расплылась, будто медуза на солнце. Чуркин застыл возле шкафа немым изваянием. Смутное подозрение охватило Николая. Он покачал расшатанными дверцами, ткнул кулаками в замызганные пальто и армяки, наваленные в шкафу неопрятной грудой. Вещевая груда шевельнулась и опала, будто живая. Лева настороженно наблюдал за полупредательскими движениями расторопного напарника. Чуркин потыкал кулаками ожившую кучу. Барахло свирепо задышало, будто здорово рассердилось на неаккуратного Николая.

– Чур, повернись лицом к окну, – предложил Бронштейн, – там можно увидеть что-то интересное.

– А что там? – сказал Чуркин и убрал свои подвижные кулаки.

Он отодвинулся от дышащей груды подальше, даже дверцы за собой прикрыл. Будто его там и не стояло.

– За окном течет обычная жизнь, все идет своим чередом, лениво тащится по своему накатанному пути. А мы сидим в ловушке. Сами забрались в капкан. По доброй воле. А как выбраться из него, Чур, соображаешь? – сказал Лева, поглядывая на невольных цириков.

Четверо соглядатаев усердно копали и перекапывали стариковские вещи. В разные стороны летели жилеты и кофты, куртки и плащи. Много старой милицейской одежды, из выношенного форменного обмундирования. Лева мысленно отметил, что старик чертовски меркантилен. Экономит даже на тряпье. Донашивает старую форму. Из послевоенного периода. Два капитана стояли возле окна, разговаривая вполголоса, почти шепотом.

– А никак, – равнодушно и вяло сказал Чуркин, – посидим, подождем, посмотрим. Куда нам торопиться. Солдат спит, служба идет. Чего на рожон-то лезть?

Бронштейн лениво усмехнулся. В словах напарника просматривался прямой резон. На рожон лезть, что на амбразуру бросаться без бронежилетов. Одна малина. Ягода сладкая. Вкусная. И красивая, как юная девушка.

– Из капкана надо выбираться, – сказал Лева, перебивая резонерскую речь друга, – сами забрались, сами и выберемся. На баб никакой надежды. Не найти им бабок. Давай оценим наши возможности. Прикинем реально. Без дураков.

– И прикидывать нечего, – зашептал Чуркин, пристально наблюдая за летающими по периметру серыми вещами, – нам не выбраться отсюда без крови. Четыре автомата. Четыре рыла. Четыре мордоворота. Получается сколько? Получается двенадцать. А на нас понадобится всего две пули. Два к двенадцати – неравноценный расклад. Терпи, Лева. Бог терпел и нам велел. Все равно бабок нет. Никаких. Ни больших, ни маленьких. А до зарплаты еще жить да жить. Вот отсидимся, выйдем – и сразу в финчасть. За получкой. Красота. Прелесть. Хруст денежных единиц. Бабуленьки мои, ждите меня на воле. Только дождитесь. Не-е-е, Лева, я отсюда ни ногой. До двадцатого отсижусь под корягой.

Лева равнодушно хмыкнул. Других слов от нерасторопного напарника все равно не дождаться. И не только слов. Никаких действий не последует. Николай ждал распоряжений. Команды свыше. Чуркин всегда тяжело поднимался в гору. Легко падал. Трудно взбирался. Лева привык подставлять плечо товарищу. Всегда подталкивал его сзади.

– Ну, все, кореша, – выдохнул над Левиным ухом грузный рокот Витька, – надоело. Не век же нам здесь корячиться. Надо подогнать бабки, и дело с концом.

– Дак ждать надо, – сердито буркнул Чуркин, – видишь, какие дела тут выходят.

– Девка нам ментов подгонит вместо бабок, – прогудел Санек и смущенно умолк, сраженный насупленным взглядом Витька.

– Девка где-то здесь прячется, щас мы ее найдем, – утвердительно заявил Витек и указательным пальцем провел горизонтальную линию по шее.

И вновь в разные стороны полетели форменные штаны, протертые долгим сидением до самого основания ниток. Капитан Бронштейн втихомолку ухмыльнулся. Опасность миновала. Капкан раскрылся. Оставалось лишь разомкнуть зловещее кольцо.

* * *

Оксана очутилась в каком-то помещении, немного странном, поначалу девушке показалось, что она упала в подвал. Странный земляной подпол. Кругом влажные и сумрачные стены, такой же пол. Сыро. Темно. Мрачно. Где-то сбоку скребутся вездесущие крысы. Лаз остался за спиной. Наверху глухо гудели мужские голоса. Сплошной гул, слов не разобрать. Оксана огляделась. Никакой двери. Новый капкан. Не может быть! Так не бывает. Из одной ловушки прямиком в другую. Значит, бывает…

Всякое случается на этом свете. Девушка подползла к противоположной стене, ощупала пальцами пол и стену. Сырая штукатурка. Должен же быть выход. Выход всегда можно найти. Из любой ситуации. Она подула на разметавшиеся волосы. Душно. И вдруг засиял свет. Яркий. Ослепительный. Как бы солнечный. Оксана зажмурила глаза. Она даже ослепла на мгновение.

– Ты что здесь делаешь? – сказал дед.

Полковник в отставке, бывший сотрудник и действующий пенсионер Пономарев Леонид Витальевич сидел на низкой табуретке и вопросительно смотрел на внучку.

– А ты, дед, откуда здесь взялся? – сказала Оксана.

Девушка приоткрыла один глаз, привыкая к свету. Небольшая комната без окон, без дверей. Зато с дедом в придачу. У Оксаны радостно забилось сердце, зачастил пульс. Капкан раскрыт, повергнут, низвержен с пьедестала. Он разбит вдребезги.

– Караулю, сижу тут и караулю, – заговорщически прошептал дед, – хочу вот этих молодцев окучить. Как картошку. Деньги нам с тобой, внучка, нужны дозарезу.

– А как ты их окучишь? – спросила Оксана, изнывая от нетерпения.

Девушка тоже нуждалась. Она давно присмотрела себе дивную шубочку. Дорогая вещь висит в модном и дорогущем бутике на красивой золоченой вешалке. И не просто висит. Шубка просится Оксане на плечи. Будто ищет хозяйку. Хочет приласкаться. И стоит-то всего ничего. Мелочь какая-то. Всего две штуки баксов. Мать Оксаны сильно разгневалась, когда узнала, что дочь посещает дорогие магазины. О дивной шубочке даже слышать не захотела. И тогда внучка отправилась проведать дедушку, надеясь выпросить себе подарок. На день рожденья. На Новый год. Да просто так, в конце концов. Может же дед одарить любимую наследницу. На то он и дедушка. Родной человек. Одна кровь на двоих. И чужого молока в ней не намешано. Ни грамма.

– Очень просто, с двух сторон. Принесут им деньги, кто-нибудь принесет, и я сразу вызову наряд милиции. Пока те едут, туда-сюда, бензина нет, автоматы закончились, ну, ты сама знаешь, как в милиции все делается, короче, пока они шарашатся, я сорву большой банк. Видишь, какое укрепление соорудил. Специально для таких вот дураков. В истории не бывало такого случая, чтобы в одной хате собрались сразу шестеро чудаков. Их можно брать голыми руками. Прямо за горло.

Дед даже присвистнул от вожделения. Изголодавшийся рот выпустил узкую, тонкую, но обильную струйку слюны. Обильную и жадную.

– Дед, а я думала, что ты в Синявино уехал, – надулась Оксана.

Оказывается, дед все время находился рядом, пока она была заложницей. Просто свирепый чеченский террорист, а не родной дедушка. Родная кровь, называется.

– А что там делать-то, – небрежно отмахнулся старик, – холодно, ветер дует, печку топить надо. А дров-то нету. Дрова еще купить надо. А на что купить, где денег взять? Вот я и придумал, как окучить этих чудаков. Свел их вместе. Натравил друг на друга. Теперь пусть репы чешут, как выбраться из капкана.

Оксана задумалась. Плечи еще помнили прикосновения Левиных рук. Приятные, мужские руки, заботливые, нежные и трепетные. Жалко. И мгновенно перед глазами всплыла золоченая вешалка. И Левин образ медленно ушел в стены, растворился, растаял в облупившейся штукатурке.

– Дед, а ты купишь мне шубочку? – спросила Оксана, испуская томный вздох.

Девушка почти взвизгнула в конце, пискнула с тонким выкриком. Шоковая терапия. Тонкий психологический прием, не однажды испытанный на живых людях. А на дедушку всегда благотворно воздействовали слова с придыханием. Старый полковник немедленно раскошеливался на любую истребованную сумму, услышав выкрик. Все прошлые просьбы Оксаны были обряжены в страдальческие тона.

– А как же, внучка! – крикнул дед и тут же испуганно зажал рот морщинистой рукой. И горячо, и страстно зашептал, почти забормотал скороговоркой: – Обязательно куплю. Все тебе куплю. А для кого я стараюсь? Все для тебя делаю, внученька, ночей не сплю, не доедаю, не досыпаю, лишь бы моя Оксаночка была довольна.

И он ловко ущипнул Оксану за бедро. Девушка поморщилась. Больно. Теперь синяк останется. Надо терпеть. Иначе шубки не видать. Все девчонки щеголяют в обновках. Неужели Оксана хуже остальных? Ничуть не хуже. Даже лучше, выше, стройнее. Нет. Нельзя отставать от подружек. Никак нельзя. Надо держать фасон.

– А где тут дверь? – спросила Оксана, отстраняясь от родственных объятий. – Как выйти отсюда?

Девушка недоуменно осматривала голые стены, пол, потолок. Никакого намека на дверь. Только лаз в комнату.

– А нет тут двери, Оксаночка, – радостно ощерясь, сообщил дедушка. – Это укрытие от внутренних врагов. Бункер.

И Оксана растерянно опустилась на пол. Присела на корточки и горестно заплакала. Сумасшедший дедушка построил тайное укрепление в своей квартире. И не оставил выхода на свободу. В капкане находится восемь человек. Не считая крыс за стенами. И никто из них не знает, как долго продлится заточение для каждого.

– Не плачь, Оксаночка, я куплю тебе шубку, и сапожки куплю, и шляпку. Все куплю. Только не плачь. Успокойся. Мы обуем этих вахлаков. Они никаких денег не пожалеют, чтобы выбраться из засады.

Старик наклонился над Оксаной и погладил по пушистым волосам, но девушка раздраженно дернула головой, и дед растерялся, смущенно хихикнув, убрал руку, подержал ее на весу, будто не знал, куда девать, что делать с ней дальше, затем спрятал в карман серых брюк с красными галунами. Оксана громко зарыдала. Она вдруг вспомнила ласковые прикосновения надежных Левиных рук. Шубка вместе с золотой вешалкой размазалась в сознании. Свобода оказалась дороже денег. Оксана тряхнула головой и резким, не допускающим никаких возражений тоном заявила вслух, громко и безапелляционно: «Ты, дед, сумасшедший! Псих. Больной. Тебе лечиться надо. Если ты меня не выпустишь отсюда сейчас же, я закричу. Громко. Во весь голос. Пусть весь город услышит».

Полковник в отставке присмирел. Пономарев Леонид Витальевич испугался, он тихо устыдился. В первый раз в жизни старик растерялся. Он любил Оксану. Любил больше, чем родную дочь. Наряжал любимую девочку, как куклу. Леонид Витальевич не хотел причинять внучке страдания. Но ради шубки юная чаровница может немного и помучиться. Чуть-чуть. Чай, не смылится. Стыд прошел. Старый отставник подскочил к девушке и ловко зажал ей рот ухватистой рукой с потрескавшейся, туго натянутой, как чулок, изношенной кожей.

– Тихо, не ори, услышат, – засвистел торопливым шепотом Леонид Витальевич, – тогда наши денежки плакали. Ничего не получим. Ты же, Оксаночка, хочешь получить шубку на Новый год? Хочешь или не хочешь?

– Уже не хочу-у-у, – сдавленно прошелестела Оксана.

Девушка была готова пожертвовать всеми благами мира ради избавления из невольного плена. А свобода оценивалась в две тысячи долларов. Роковая цифра. Она какая-то мизерная была, самая минимальная, но достать эти деньги оказалось сложнее, чем просто жить. Зачем вообще придумали деньги? Кто их придумал? Маньяк какой-то, наверное.

– И зря, – убедительно и настойчиво сказал Леонид Витальевич, – очень зря. Надо верить в хорошее. И тогда оно наступит.

– Светлое будущее, что ли? – недоверчиво проворчала Оксана, брезгливо вытирая рот тыльной стороной ладони.

Родственные ласки не вызвали у внучки умиления. Оксане захотелось немедленно умыться. С хозяйственным мылом. Жесткой мочалкой.

– А-и-и, внучка, почему бы и нет, надо верить в светлое будущее, – жестко и властно заявил Пономарев, – ты у меня самая красивая, самая лучшая. Настоящая принцесса. Будешь форсить в дорогой шубке. Всем на загляденье.

– Ничего мне не надо, – заныла Оксана, – выпусти меня отсюда, дедушка. Не держи под замком.

– А как же я тебя выпущу? – искренне удивился Пономарев. – Ты здесь на равных со всеми. Все сидят. И ты сиди. Терпи.

– Не хочу я терпеть! – возмущенно крикнула Оксана. – Не хочу. Не хочу. Не хочу.

– А тебе деваться некуда, – загоготал довольный Леонид Витальевич, – нет отсюда никакого выхода. Ловушка. Настоящий капкан. Для капитана.

Оксана вздрогнула. Всем телом почувствовала, что в подвале зябко и сыро. Яркий свет слегка притух. Не такой уж он и яркий. Обычная лампочка Ильича. Едва светится. Головешкой тлеет на скрученном проводе с грязным патроном.

– Дед, ты что, специально все подстроил? Капитана Леву решил окучить? – спросила Оксана, она вздрогнула, вспомнив нежные и ласковые руки капитана.

– Ну, не совсем окучить, а проучить маленько надо, – хмыкнул отставной полковник, – зарвался капитанишко, нос задрал. Я его еще с постовых запомнил. Гаденыш.

Полковник нахмурил кучные брови, сдвинул их вместе, отчего глаза утонули в глубоких впадинах глазниц, череп оголился, обнажив мертвый оскал. Оксана затряслась от страха, обхватила плечи руками, пытаясь согреться. Но тепло не приходило. Тело казалось намертво выстуженным, как насквозь промороженная квартира.

– Да что он тебе сделал? – крикнула Оксана и посмотрела на потолок.

Откуда-то сверху доносились голоса, скрежет, топот. Где-то взвизгнула разудалая мелодия и испуганно затихла. Звуки смешивались, размазывались, стирались, превращаясь в непрерывную какофонию хаоса.

– Лева-то? – спросил Пономарев и тоже уставился в потолок.

Старик задумался. Помолчал. Затем сказал, неторопливо разделяя слова на слоги.

– Да ничего не сделал. Ничего. Но он гад ползучий. И я считаю, что таких гадов, как капитан Бронштейн, давить надо. Еще при рождении. Голыми руками акушерки. Таким людям нельзя жить на белом свете.

– Кому вредно? Леве, что ли? – допытывалась Оксана.

– Нам вредно, – терпеливо и покорно пояснил Пономарев. – Тебе, мне, всем нам вредно находиться рядом с такими типами. Капитан Бронштейн не имеет права на жизнь. Он не может существовать рядом с нами. Понимаешь, внучка?

– Не понимаю, дед, чем он тебе помешал, откуда такая ненависть? – сказала девушка и поправила прядь волос.

Полковник Пономарев и самому себе не смог бы объяснить причину глубинной ненависти к капитану. Но все эти годы он жил благодаря испепеляющему чувству, поселившемуся в его сердце давным-давно, еще в те годы, когда он прощался с любимой службой. Старый изъезженный полковник на всю оставшуюся жизнь запомнил румяного и круглолицего сержанта Бронштейна. Каравайную физиономию юного мента приятно дополняла округленная фамилия. Все вместе создавало образ симпатичного парня, услужливого и приятного во всех обстоятельствах. Полковник Пономарев жутко злился при виде жизнерадостного юноши. Ему хотелось проткнуть чем-нибудь острым слишком круглый образ. Леонид Витальевич был уверен, что внутри сержанта находится пустота. Полый шар без воздуха. Там ничего нет. Ни души, ни сердца. Одна голая видимость.

– Тебе этого не понять, – сердито буркнул дед.

Старик прислушался. Голоса стихли. Звуки погасли. Наверху, в вожделенной квартире стояла напряженная тишина. Замочили друг друга, что ли? Пономарев удовлетворенно почмокал впалыми губами. Хорошо бы. Деньги нужны всегда. Но мертвый Бронштейн стоил дороже денег. Гораздо дороже, даже самых больших. В уголках запавшего рта показались умильные струйки. Леонид Витальевич пошлепал губами, укладывая неповоротливый язык на удобное место, вспоминая далекое прошлое. Слишком много лет он потратил на подготовку концептуального спектакля. Долгими зимними вечерами отставник занимался секретным и важным делом, отстраняясь от насущных обязанностей. Он выстраивал сложную комбинацию. Выбирал время и место действия. Занимался подбором персонажей. Лишь одна внучка не вписывалась в его конструкцию. Оксана упала на сцену неожиданно, случайно, так со старого балкона падает на голову зазевавшегося прохожего кусок каменной глыбы. Пономарев посмотрел на девушку. Оксана мгновенно спрятала глаза. Дед не должен видеть огонь вспыхнувшего чувства. Лева Бронштейн – настоящий мужчина. Он сумеет выбраться из капкана. Капитан сможет вывести из-под прицельного огня верных людей. К верным людям Оксана причислила себя и Николая Чуркина, не заметив, что в список надежных соратников она не внесла родного дедушку.

* * *

Существование любого человека напоминает ловушку. Он заталкивает себя в капкан собственными руками. Жизнь – кольцо. Замкнутый круг. Вырваться из капкана человек не может в силу житейских обстоятельств. Его цепко держат семейные, сословные, национальные и корпоративные предрассудки. И много разных других обстоятельств. На каждом висят стальные оковы. Житейские кандалы сдерживают душевные порывы. Лева снисходительно относился к хитрым и сложным премудростям жизни. У каждого своя судьба. В перечень жизненных ценностей входит наличие семьи, либо каких-нибудь других привязанностей. Непременно должна быть работа. Служба. Из всего этого и состоит человек. Отними у него хотя бы одно предназначение, и человек потеряет себя, сникнет, увянет, утратив былую уверенность. И тогда весь мир зашатается. Капитан Бронштейн протащил свою жизнь в полном согласии с душой, не сетуя, волочил судьбу целых тридцать пять лет. И никому не жаловался. Душа пребывала в гармонии, пока Лева не оказался в капкане. Поначалу ему показалось, что заточение – шуточное дело. Игрушечное, типа сам хотел, сам построил, своими руками создал. И вдруг его взгляд натолкнулся на старую фотографию, висевшую на стене, обрамленную деревянной рамочкой. Пожелтевший от времени снимок. Кадр выхватил частичку утраченного мгновения. Отделение милиции. Взвод постовых. Бывалый командир патрульных. Знакомое лицо. Лева никак не мог вспомнить, как его звали. Помнится, у него было хорошее, добротное имя. И фамилия под стать – такая же надежная и крепкая, основательная, но память упорно прятала в потемках командира взвода, скрывая его имя, фамилию, настойчиво погружая в забвение старого полковника. Капризная память не хотела вытаскивать на поверхность забытое прошлое, уносила далеко в закоулки, и как капитан ни напрягался, он не мог выудить из укромных уголков ненавистный образ. Ничего не осталось от человека, ни имени, ни звуков, ни отголосков, вместо него в сознании болталась смутная слизь. Лева поболтал обрывками воспоминаний, но ничего связного не нашлось в туманной голове. Капитан отвернулся, снимок выветрился из памяти. Будто его и не было на стене. Оксана ушла в потайную дверь. Тайник выведет девушку на свободу. А там все свои. Помогут, выручат, подадут руку помощи. Бронштейн усмехнулся. Две женщины боролись за освобождение капитанов, попавших в плен. Оставшиеся на воле пребывают в уверенности, что капитаны попали в дерьмо случайно. Будто не заметили грязь под ногами. Пришли на явочную квартиру, чтобы расслабиться и отдохнуть от скучной и монотонной жизни, а вместо расслабления получили новый стресс. Еще большие неприятности ожидались в будущем, ведь руководство обязательно потребует отчета о предпринимаемых мерах, но решительные действия не вписывались в обстановку малогабаритной квартиры. Было слишком тесно. Витек больно ткнул прикладом в плечо. Лева вздрогнул. Вечно этот придурок путается под ногами, то голос повышает, то прикладом дерется.

– Выбирай выражения, – буркнул Лева, потирая ушибленное место.

– Какие тут выражения, одни нецензурные слова в череп лезут, как гляну на тебя, – осклабился старший по облаве. – Давай-ка покумекаем, что мы дальше будем делать. Время – деньги.

– Время – деньги, – покорно согласился Бронштейн. – И то и другое в песок уносит. Ничем не остановить.

– Может, нам своих гонцов заслать? – сказал Витек. – Что-то долго твоя баба шоркается. За это время можно было два банка обнести.

– Она это не умеет, жена у меня по другой части, – терпеливо втолковывал Лева, – щец там приготовить, баранинки потушить. А банки грабить не умеет. Опыта у женщины нету.

– Да я пошутил, – взмахнул прикладом Витек, – надо бы поторопить бабенку. Пусть пошевелится, займет у кого-нибудь, попросит.

– Да не у кого одалживаться Валентине, мы же пошутили с друганом, хотели разыграть вас, – сказал Лева и втихомолку засмеялся.

Вообще-то, отличная получилась шутка, веселая. Население утратило привычный покой. Полгорода не живет мирной жизнью. Оно обсуждает новую тему. Средства массовой информации радостными, оживленными голосами вещают об очередной новости. Два капитана засели в невольной засаде. Ждут посильного подкрепления. А оно все не подходит. Как неудачное тесто. Чем не тема для разговоров? Весьма своевременная и модная тема. Хорошие ребята попались в капкан. А капкана-то и нету никакого. И не было. Он ведь в головах человеческих находится. Надо мыслями вырваться из ловушки, стать вольным изнутри. И стальные оковы сразу спадут. А что делать дальше с долгожданной свободой, как ее лучше употребить, на хорошие дела или на плохие, он и сам толком знать не будет.

– Говори адрес, – потребовал Витек, – мы сейчас к твоей бабе нашего Санька зашлем. Он у нас парень видный, справный. С любой теткой сладит. Глазом не моргнет. Любые бабки выколотит. Если добром не отдаст, из горла выжмет. С потрохами. С соками.

Капитана невольно передернуло. Его не устраивала кровавая комбинация. Валентинино горло непригодно для злодейских замыслов. Жалко шею, она у Вали лебединая, белая, полная.

– Че под нос бормочешь? – рявкнул Витек и грохнул прикладом об пол.

И Лева поспешно назвал адрес. Адрес отделения милиции.

– Якубовского, четыре, квартира двенадцать.

Лева поставил на свои любимые цифры. Помогло, сработало. Фишки лавиной хлынули на зеленое сукно. Добровольцы только что откинулись с зоны. Города не знают. В двенадцатом кабинете удобно расселся в офисном кресле Варзаев. Хороший парень, но до бабских юбок жутко падкий. Зато свой в доску. Валера обязательно поможет своим ребятам. Он выручит капитанов. Санек пошевелил губами, запоминая адрес.

– Четыре двенадцать, – галантно подсказал Чуркин. – При коммунизме водка стоила четыре двенадцать. Легко запомнить.

Чуркин быстро разгадал Левин замысловатый фокус. Санек одним махом дотопает до отделения, начнет ломиться в закрытую дверь, а его прямо на пороге сцапают блюстители правопорядка. Ведь у Санька и его товарищей отсутствовали какие-либо виды на жительство. Зато правопорядок имел на них виды. Он имел, а они не имели, хотя желание поиметь правопорядок присутствовало. У всех четверых. Санек раздвинул губы в стороны. Адрес плотно засел в квадратной голове. Немного помолчали, слышалось хриплое дыхание. Санек вздохнул и отправился. Ему не хотелось в одиночку воевать с женщинами, но бабки без женщин не могут родиться. Не появляются они на свет ни с того ни с сего, придется помучиться. Витек пристукнул прикладом. Музыкально пристукнул, в такт хлопнувшей двери.

– Время пошло, – сказал Витек и посмотрел на часы. Часы стояли. Витек взглянул на остальных. Все посмотрели на руки, повинуясь внутренней команде. Стрелки не двигались. Часы остановились. Ни телефонов, ни часов. Цивилизация обиделась на людей и покинула бесприютное место. Люди превратились в беспомощных червяков. Витек даже крякнул от досады. Ничего не получилось. Красиво сделано, но погано. И Витек еще раз пристукнул прикладом. Грозно пристукнул, со значением. Лева отшатнулся, Чуркин попятился, двое соглядатаев испуганно прижались к стене. Витек оглядел присутствующих, наслаждаясь произведенным эффектом. На этот раз узел затянулся сам по себе, морской, крепкий. Все стоит на месте. Часы. Время. Человек. Все движется на этом свете, но ничего не меняется. Люди беспомощны перед иллюзией движения.

– Подождем, – вполне мирным тоном изрек Витек и присел на расшатанный стол.

Толпа медленно рассосалась. Лева и Чуркин плюхнулись на диванчик, рыцари ножа и кастета расселись по краям. В наступившей тишине слышалось тихое журчание, видимо, опять где-то не закрыли кран. Где-то далеко не закрыли, может быть, на другой планете. Пятерка отважных застыла в немом ожидании. Судьба испытывала людей на прочность. У кого хватит терпения, тот и выживет. Тот и выйдет на свободу с чистой совестью. Лева потрогал затылок, надеясь привести в движение мысли. Но за костью была спокойная пустота. Лева силился вспомнить забытое лицо с пожелтевшего снимка. Напрасные потуги. Лицо пряталось. Питерская погода безжалостно размягчает мозги, создавая в голове диссонанс. И Лева чертыхнулся. В первый раз он попал в форсмажорные обстоятельства, в непреодолимую ситуацию. Надо срочно выбираться из ада. Жизнь стоит на месте. И пусть стоит. Но иллюзия движения заманчиво блистала где-то за окном яркими красками, дышала вкусными запахами, переливалась огненными калейдоскопическими стекляшками. Пустая жизнь, стеклянная, но она манила к себе, возбуждала желания, прельщала. Хотелось жить вопреки скуке и хандре, хотелось бороться с обстоятельствами, сбрасывая с себя могучую лень. Нужно научиться быть сильнее жизни. И Леве стало смешно. Капитан громко фыркнул. Витек настороженно придвинул к себе автомат. Его оруженосцы пригнулись, как перед прыжком. А неунывающий капитан смеялся над собой, над смешными обстоятельствами. Если жизнь предложила неудобный вариант, значит, ты сам сконструировал самодельный капкан, в любом случае нужно использовать ситуацию на полную катушку. Нужно намотать неприятные моменты на кулак. И со всего размаху вдарить по безнадеге, вкладывая в удар всю мощь разленившегося в неволе тела. И мрачные обстоятельства рассыплются в прах, исчезнув под лавиной воли. И тогда внутри можно ощутить счастье. Оно осязаемо, реально, весомо. Надо действовать, уже настала пора. Налицо удачный момент. И капитан приготовился к прыжку. Как настоящий лев. Капитана сотрясала внутренняя энергия, она рвалась наружу. А Витек в это время мирно дремал. Мощное сопение разносилось по комнате, сотрясая стены и потолок, словно где-то внизу работал невидимый гигантский насос. Лева ловко поддернул рукой приклад и подхватил под мышку. Витек проснулся и недоуменно уставился на капитана.

– Ты че?

– А ниче, – в тон отшутился капитан и подтолкнул Чуркина, внутренне улыбаясь: всегда приходится побуждать неповоротливого напарника к решительным действиям.

Николай ощутил толчок, восприняв его как побуждение к действию, легко вспрыгнул и превратился в рассерженную Багиру, а не простоватого Чуркина.

– Всем на пол, руки за головы, у меня граната! – заорал Чуркин и сунул правую руку за пазуху.

Николай нащупал в кармане пустой коньячный флакон из-под спирта и зажал в кулаке. Получилось красиво. Как в кино. Казалось, еще мгновение, и Чуркин взорвет дьявольскую квартиру вместе с домом, чтобы на земле одна воронка осталась.

– Эт-то у кого там граната? – тонким лезвием прорезал плотную тишину дребезжащий старческий голос. – Не позволю! Отставить!

* * *

Леонид Витальевич Пономарев выползал прямо из стены. Все остолбенели. Даже Лева слегка завибрировал. Изъятый у врага автомат нервно дернулся в его руках.

– Я те покажу гранату, – сказал отставной полковник. – Давай-ка ее сюда. А то я сам вас всех взорву. Одним махом.

Пономарев помахал выдернутой чекой перед присутствующими. Боевую гранату он держал наготове в левой руке. Дед – левша. Лева зажмурился. И Валентина – левша. У нее все на левую сторону – жизнь, болезни, семья. До мужа не может добраться, чтобы спасти от неминуемой смерти. Вот и верь после этого женщинам. Но капитан тут же спрятал семейное раздражение в тайниках души. Пусть все уляжется. У деда старая граната. Такие не взрываются. Даже от старости.

– Дед, ты не балуйся, – сказал Лева, – отдай гранату. Она же без запала. Еще повредишь что-нибудь с непривычки.

– Не твое дело. – строго сказал старик. – Не твое. Не суйся, куда не просят. Граната – боевая. Взорву – мало не покажется.

– А как же квартира? Наследство, – Лева окинул взглядом потолок, потрескавшиеся стены, старый снимок.

В памяти всплыло знакомое лицо, имя, фамилия командира взвода. Забытая рана молодости. Леонид Витальевич. Пономарев. Полковник. Все сошлось. Вот почему старый отставник показался Леве почти родным. Они ведь вместе служили когда-то. Память стерла подробности, вытравив из сознания неприятное лицо. И вдруг все вылезло наружу. Оказалось, жизнь вывела старую ненависть на чистую воду. Пономарев нынешний и Пономарев из далекой юности – один и тот же человек. А Оксана – его родная внучка. Прямая наследница. Сейчас она вылезет из стены. Как привидение. И точно. Оксана показалась следом за родным дедушкой. Яблоко от яблони не отставало. Девушка даже слегка покраснела от страха и напряжения. Точеный лоб покрылся мелкими бисеринками пота. Оксана неловко перевалилась на пол, упала и тут же вскочила на ноги, потирая ушибленную коленку.

– Дед, прекрати, брось гранату! – крикнула Оксана. – Лева, граната настоящая, боевая. Она ведь взорваться может.

– Вместе с тобой и дедушкой, – капитан кивнул на полковника, – да и от квартиры ничего не останется. Не жалко?

– И от тебя ничего не останется, только мокрое место, – ехидно ухмыльнулся Пономарев и перекинул гранату в правую руку.

Капитан ошибся. Дед – правша. Полковник всегда был правшой. Бил только правой, левой он щелкал бензиновой зажигалкой, прикуривая папиросу. «Беломорканал». У Левы заныла правая челюсть. Она еще помнила зубодробительный удар полковника. В конечностях тоже есть память. Сознание размыло лицо, а челюсть помнила.

– Прикурить «беломорину»? – сказал Лева, перекидывая автомат за плечо. – А то у тебя руки заняты.

– Я те щас прикурю-ю, – вдруг заныл отставник, – я тебе прикурю, пожалуй. Стой, не двигайся.

Но Лева все шел и шел, чувствуя за спиной недобрые взгляды. Капитан шел и веселился. Еще один шаг. Надо идти долго и трудно. Он идет давно. Можно было умереть в изнурительном походе. Всего несколько шагов, но сейчас они казались самыми длинными. На этом отрезке уместилось все – прошлая жизнь, обиды, раны, унижения. И долгожданная победа над собой. Долгий путь нужно пройти по второму кругу. Еще один раз. А кругом одни гранаты и автоматы, взгляды исподлобья, зажатые эмоции, всплески ярости. Разыгралась застарелая месть. Уж кто и должен мстить в этой жизни – так это он, капитан Бронштейн. Прошлое небо с овчинку вспомнилось. Но он никому мстить не собирается. Все забыто, было и прошло. Быльем поросло. Челюсть успокоилась, встала на место. Иногда она соскакивает из привычной позиции. Когда-то ее вывихнул этот плохой человек. Несколько ударов в лицо, и зубы вдребезги. Месяц в госпитале. Потом все забылось, затерлось, выветрилось. Сейчас можно раздробить полковнику челюсть, точнее, ее остатки. Нанести бы ему ответный удар сквозь толщу времени, размазав старческие протезы. Но у полковника есть внучка. Красавица и умница. У нее добрые глаза, кажется, они у нее серые, с поволокой. Такие глаза не обманывают, не испепеляют огнем. Они любят до самой смерти. Эти глаза могут любить даже на том свете. И Лева запнулся, сдержал шаг. Капитан сжал губы и остановился. Нельзя ломать ненавистное и мерзкое лицо. Надо удержать ярость. Это легко сделать. Сильный должен быть добрым, умным и терпеливым, выдержанным.

– Дед, отдай мне игрушку, не балуйся, как ребенок, честное слово, – сказал Лева и протянул руку.

Пономарев рыгнул и смачно плюнул, пытаясь попасть прямо в ладонь капитана. Лева брезгливо отвернулся. Густой белесый плевок пролетел мимо, звучно шлепнулся на пол.

– Кому дед, а кому – товарищ Пономарев, – прошипел полковник, – забыл уже, как обращаться к старшему по званию, гаденыш?

– Нет, не забыл, у меня отличная память, – примиряющим тоном ответил капитан и лукаво подмигнул Оксане.

Девушка прыснула. Ей нравился сильный Лева.

– Брысь с дороги, гаденыш, – зычно гаркнул Пономарев и рванулся к двери. Николай Чуркин немедленно вырос перед ним, загородив старику путь и придержав его руку с гранатой наперевес.

– Батя, погоди чуток, нам поговорить надо, – едва успел произнести он, но отставной полковник выкинул ногу и ловко подсек говорливого пленника, Чуркин кубарем отлетел в угол. Послышался глухой мат. Лева лениво зацепил носком ноги подагрическое колено старого обидчика, и Леонид Витальевич дернулся, зашатался, поторчал выдернутым гвоздем, задрожал всем телом и тяжело рухнул на Чуркина. Два тела неподвижно залегли в углу. Они не шевелились, не дышали, видимо, соображали, планируя дальнейшие действия. Трое конвоиров очумело наблюдали за удивительным зрелищем. В один миг они превратились в трехглавую гидру. Она поводила очами из стороны в сторону, округленные глаза ворочались, перемигивались, недоумевали. А между головами плясало, подпрыгивало и выглядывало смеющееся личико Оксаны. И лишь один капитан Бронштейн сохранял равновесие. На его непроницаемом лице приплясывали отблески девичьей улыбки.

– Вставай, батя, тебе вредно валяться на холодном полу, – сказал Лева и выдернул старого полковника из угла.

Капитан поставил старика на пол и вытащил на поверхность Чуркина. Поверженные шумно встряхнулись, будто шелудивые псы, сбрасывая с себя остатки перенесенного унижения, пошвыркали, поперхали, затем понемногу приосанились, принимая человеческий облик. Взбесившиеся собаки на глазах превращались в приличных людей. Оксана обогнула гидру и быстро ощупала старика. Цел, невредим, здоров, разумеется, относительно здоров. Все в порядке, девушка взмахнула ладошкой, улыбнулась Леве, подавая знак: дескать, можно приступать к погрузке. Пора отчаливать! Капитан незаметно кивнул в ответ и направил толпу из коридора в комнату, как воду из шланга. Послушная масса потекла в нужном направлении. Пономарев злобно зыркал прищуренными глазками, обшаривая взглядом квартиру, прицениваясь к ситуации. Его многое не устраивало в обстановке. Народу много. Внучка случайно затесалась в бандитскую команду, голубица невинная. Леонид Витальевич вдруг затосковал. Пятеро против одного. Много для отставного полковника. Количеством задавить можно. Оксана острокрылой ласточкой присела на подоконник, а шестиглазая гидра выстроилась в правильный треугольник, в центральной части композиции бравым флагманом пялился отставник, по краям конфигурации встали два капитана. Они стояли, пригнув головы, как горные соколы. Гордые и неприступные.

– Дед, эти хорошие парни за деньгами пришли. Они стоят за твоей спиной. Дышат тебе в затылок. Две штуки назад просят. Сам отдашь или – как? – сказал Бронштейн.

– Или – как, – передразнил его Пономарев. – Не отдам. Нечего мне отдавать. Я никому ничего не должен. Мне – должны. Все вы! Абсолютно все! Народ. Государство. И ты, в том числе!

– А я-то с какой стороны? – изумился Бронштейн.

– Ты мне со всех сторон должен. По кругу. Ведь это из-за тебя, щенок, меня на пенсию отправили. Молодой, ранний, наглый. Пришел. Проявил инициативу. Высунулся. Захотел, чтобы начальство заметило твое рвение. Все заметили. Добился своего. Тебя назначили командиром взвода. А меня, значит, на пенсию фуганули, дескать, отслужил свое, дай другим дорогу! – крикнул Леонид Витальевич.

Старик сердито фыркнул, закряхтел от досады, в уголках слипшихся губ от бессильной ярости лопались и взбухали пузырьки. Оксана явно вознамерилась броситься на подмогу деду. Но Леонид Витальевич расхорохорился, липкие брызги летели во все стороны. Гидра брезгливо увертывалась от стремительного полета старческой слюны. Оксана вновь нахохлилась.

– Так это ж когда было-то, дед? – воскликнул Лева. – Ты бы еще министра старого припомнил. Было и было. Забудь.

– А ты мне не тычь, – завопил Леонид Витальевич, – я тебе никакой не дед. Тоже мне – внучок нашелся. Видал я таких внучков.

– Короче, папаша, ты нам бабки гони, – задумчиво произнесла гидра, волооко поблескивая одной из голов.

– А у меня нет никаких денег, – радостно сообщил Леонид Витальевич.

Казалось, в эту минуту Пономарев возликовал от счастья, что за свою жизнь не сподобился и не прижил себе материальные блага. Ни копейки за душой, ни гроша.

– Нету «мани». Нету. Были, и все вышли. Вон пусть вам Лева Бронштейн отдает долги за меня. Он шустрый. Лева все может. Гад ползучий, видеть его не могу. И не хочу.

Пономарев сердито сплюнул и отвернулся, посмотрел в окно. На подоконнике сидела Оксана. Дед уткнулся взором в родную внучку. Она сложила ручки на коленях, склонив головку на плечо, томная и пленительная. Девушка была похожа на раненую птицу.

– Ксюша, ласточка, бедная моя, и ты из-за этого гаденыша мучаешься! – вскричал Пономарев и бросился к окну, но Лева подставил ногу, и Леонид Витальевич рухнул как подкошенный.

Оксана осуждающе взглянула на Леву, но промолчала, так и осталась сидеть со сложенными на коленях руками. Птичку из себя изображала, видимо, для Левы старалась. Оксана изо всех сил очаровывала капитана.

– Ну, погоди, сучонок, щас я тебя закопаю, да я же тебя в асфальт закатаю, – промычал полковник и застонал, шумно ворочаясь на полу, тщетно пытаясь подняться.

Лева схватил его за рукав и поставил на ноги, как куклу. Отставник и впрямь походил на ватный манекен, с беспомощными руками и бескостными ногами. Весь обессиленный, вялый, изношенный человек. Леонид Витальевич вызывал сострадание у присутствующих. Только не у гидры. Витек сумрачно наливался праведным гневом. Длительное заточение без достаточного количества воды и пищи оказало вредное воздействие на тонкую психику руководителя боевой команды. Любое воздержание может привнести в человеческий организм нечто новое, одни клетки усыхают, другие нарождаются, активизируется метаболический обмен. Как компьютерная программа. Метаболизм нового поколения изменил структуру мышления в квадратной голове рыцаря гоп-стопа. Он вдруг понял, что его надувают. Нагло и бессовестно. Забрали две штуки баксов, а отдавать не хотят. Никто не хочет. Ни эти два придурка с невыразительными физиономиями, ни старый сквалыга, готовый продать родную внучку за медный грош. Витек рассвирепел. Кровавая лава хлынула ему в голову. Бешеная ярость застила глаза. Вокруг все потемнело, затем приобрело багряно-красный цвет. Стало нестерпимо душно. И Витек всей массой вполне упитанного туловища ринулся на старого афериста.

Санек вышел из дома, огляделся по сторонам. Он пригнул голову, втянул и без того короткую шею в позвоночный столб. Вроде человек, как человек, но издалека очень похож на квадратную тумбу на двух ножках. Редкие прохожие торопились по важным делам. Озабоченные лица, рассеянные глаза, все губы шевелятся, будто люди научились разговаривать с собою. Некоторые разговаривали вслух, некоторые шепотом, но Санек не стал прислушиваться. Прохожие не обращали внимания на движущуюся тумбу. Мало ли кто бродит по улицам города. На всех не насмотришься.

– А где тут улица Якубовского? – спросил Санек, загораживая путь какой-то женщине.

Санек крепко ухватил ее за рукав пальто. Да это и не пальто вовсе было, так себе, хламида какая-то.

– А вот эта и есть улица Якубовского, – хихикнула женщина и жеманно прикрыла рот рукой. В верхнем ряду недоставало двух зубов.

– А где дом номер четыре? – продолжал расспрашивать Санек. Он расспрашивал пытливо и пристрастно, удерживая женскую руку в своей лапище.

– Это милиция, что ли? – насторожилась женщина.

– Не-ет, мне милиция не нужна, зачем мне милиция-то? – засмеялся Санек. – Мне нужен дом, в котором нормальные люди живут, а не менты.

– А вот дом, где нормальные люди живут, и я тут живу, но это не четвертый номер, а четырнадцатый. А в четвертом доме милиция. Ты туда не ходи, заметут, – строго предупредила женщина.

– Не пойду, меня точно заметут, – покорно кивнул Санек. – Мне не нужна милиция, что в ней делать-то? А в этом доме есть квартира двенадцать?

– Есть, есть, а как же, – обрадовалась женщина, будто к ней родственники в гости приехали прямо из Белоруссии или Казахстана. – Я в ней и живу. Прописана там. В двенадцатой квартире. Дом номер четырнадцать, квартира двенадцать. А кто тебе нужен?

– Валентина, – сказал Санек. – Валентина мне нужна.

– А зачем тебе Валентина? – продолжала допытываться любопытная женщина.

Она поднялась на цыпочки и заглянула Саньку в глаза. Санек улыбнулся, увидев свое отражение в чужом глазу. Металлическая фикса тускло блеснула в женском зрачке и сразу погасла.

– Валентина должна достать и принести две штуки баксов, ей мужа выкупить надо, а она задерживается, – честно признался Санек.

– А-а, – неопределенно протянула женщина, – а-а, так Вали-то и нету. Она же ушла. И я не знаю, когда она вернется. А ты заходи попозже, заходи. Не стесняйся.

Женщина развернула Санька против часовой стрелки и подтолкнула тумбу кулаком в спину: дескать, иди, иди, куда шел, но возвращайся. Санек не понял юмора. Он развернулся и пошел обратно. Туда, где его ждали. Санек шел в неволю с охотой. Ведь Валентина ушла. А когда вернется, неизвестно. А любопытная женщина поддернула полы тяжелого пальто и стремглав бросилась на улицу Якубовскую в четвертый дом. Она торопилась. Женщине хотелось внести свой скромный вклад в дело борьбы с преступностью. На крыльце она увидела Варзаева. Но Валерий Дмитриевич тоже торопился по важным делам. Его ждали в управлении. Срочно туда вызвали. И женщина уступила ему дорогу. Валерий Дмитриевич проскользнул мимо нее и плюхнулся на заднее сиденье «Жигулей», с трудом переводя дух. Оперативная машина, клубясь сизыми парами, исчезла за поворотом. Совестливой женщине не удалось внести скромный вклад в борьбу с противоправным элементом. В дежурной части не поняли благородного порыва женской души. И она ушла. И никто не догадался, зачем приходила. А Санек давно скрылся в толпе. Короткая шея с концами ушла в позвоночник. Тумба поплелась обратно.

* * *

Не хватало небольшой суммы, малой толики, самой малости. Если вдуматься, двести долларов – копейки, суета, мелкие дрязги. Грязная склока, глупость, а не деньги. По крайней мере, для состоятельных людей эта сумма – сущий пустяк. Для рядового нищего двести зеленых – огромное состояние. Почти богатство. В выкупе недоставало мизерной суммы, но без этой мелочи Леву живым не выпустят. Валентина обхватила голову левой рукой. Константин понимал, что Валентина переживает, все душевные потуги этой женщины он ощущал, как свои собственные. Мужчина ленивым жестом взметнул кашне. Пестрая ткань больно хлестнула Валентину по лицу. Женщина испуганно встрепенулась.

– Костя, ну что нам делать? – тонким дискантом взвыла Валентина.

– А ничего не делать, ничего, – сказал Константин, пытаясь завязать концы шарфа в модный узел.

– Как это – ничего не делать? – Валентина громко шлепнула ладонью по столу.

Шлепнула сильно, вроде как ногой притопнула. Характер хотела показать.

– Так это, ничего не делать, – прошепелявил напарник по паперти, прижимая подбородок к шее, узел никак не удавался, – деньги сами приплывут. Ты не кручинься, не печалься, не трави душу, вот они и придут. Сами постучатся в дверь. Прямо с потолка упадут.

– А-ага, – задумалась Валентина, – так уж и постучатся. Что им, больше пойти не к кому? Может, им некогда везде шляться, времени нет.

– Пойти-то им есть к кому и есть когда, но ты же в них больше нуждаешься. Они тебе нужны, а не ты им. Тебе же мужа выкупить надо. Деньги, как птицы, они любого шороха боятся. Мысль пролетит, деньги сразу уплывают. В чужой карман. Нельзя их попусту тревожить. Деньги приманивать надо. – Консультант по добыванию больших денег справился наконец с узлом, отнял подбородок от шеи и взглянул на Валентину.

Испуганными глазами она следила за каждым движением ловких рук Константина.

– Чем же это я их напугала? – сказала Валентина, наблюдая за игрой изящных пальцев денежного манипулятора.

– Тоской своей пугаешь, слезами, надрывом. Деньги смех любят, веселье. Бесшабашных любят. А ты сидишь, вся зеленая от тоски, словно с жизнью прощаешься. Вот деньги мимо и проносятся, они к покойникам не прилипают.

Константин высоко подбросил ладное тело и оказался в кресле, покрытом рваной обивкой. Стол, кровать, стул и кресло, все старое и грязное. В комнате больше ничего не было. Валентина внимательно пригляделась. Пиджак на мужчине новенький, с иголочки. Брюки будто из-под утюга вышли. Ботинки сверкают, как маслом облитые. Как можно в такой комнате содержать вещи и тело в порядке? Кругом грязь и пыль, мусор и отвратительная обстановка.

– Можно подумать, к тебе деньги прилипают, у тебя одно сплошное тут богачество, – она небрежно обвела левой рукой подобие круга.

Не круг получился, овал, с неровными и оборванными краями.

– А мне излишнее богачество ни к чему, мне оно мешает, – задумчиво сказал Константин, смахивая невидимые пушинки с элегантного пиджака, – я ведь богаче всех богачей. Захочу, на Канары уеду или на Майами, короче, куда захочу, туда и улечу, куплю себе хорошенький остров и буду жить припеваючи. Денег мне на всю жизнь хватит. Просить ни у кого не буду.

– А почему ж ты не уезжаешь на эти твои Нанары, – поддела Валентина, нарочно коверкая наименование «райского» места.

– А на хрена мне они, эти твои Нанары? – вполне резонно возразил Константин. – Мне и тут хорошо живется. Ты не смотри, что у меня обстановка не ладная. У меня ведь есть другая квартира. Элитная, большая, в центре. В самом центре Питера. Центрее уже не бывает.

– А почему ты в этом хламе живешь? Тут грязно, смрадно, клопами воняет, – Валентина брезгливо поморщилась.

– Здесь у меня рабочий кабинет. Встречаться с людьми надо? – спросил Константин, задавая вопрос в пространство, будто обращался сам к себе. И себе же ответил: – Надо встречаться с людьми. Не потащу же я их в новую квартиру. Скажут, смотрите, какой богач. Тогда ко мне и налоговая, и ворье всякое нахлынет. Мне лишние разговоры ни к чему. Пустое все это. Я свои средства не афиширую, я скрываю деньги от любопытных глаз. Деньги боятся показухи.

Валентину даже затрясло от мужских излияний, она сначала посинела, затем почему-то поменяла окраску, став слегка фиолетовой. А Константин сделал вид, что не заметил перемены. Он снова увлекся узлом, пытаясь создать произведение искусства из пустяка.

– Тебя жаба душит за две тысячи баксов! – воскликнула Валентина, вкладывая в незатейливые слова как можно больше язвительности. – Ты не хочешь вытащить Леву из плена. Он же пропадает. Уже почти пропал капитан. Ни за грош.

– Твой Лева не пропадет, такие люди не пропадают почем зря, – проникновенно сказал Константин, – а денег мне не жалко. Ты их сама должна заработать. Не надейся на чужого дядю, а своими ручками и ножками набегай денежки. Головку приложить еще надо. Так и приплывут к тебе деньги. Сами. На корабле под алыми парусами. Поняла мою мысль, дурочка-баба?

Валентина сердито цыкнула, рыкнула, свистнула, но стерпела, проглотив обиду, загнала комок желчи глубоко, в самый низ, откуда все обычно скатывается прямо в унитаз. Ради Левы и не такое можно вытерпеть, лишь бы Костя денег не пожалел. Ведь на огромных миллионах сидит. Весь упарился от жадности. Валентина еще надеялась, что напарник сжалится над ее личным горем, выдаст мелочишку на молочишко. На спасение человека. Но Константин был упрям и прилежен. И неумолим. Свой капитал он создавал на питерском сером асфальте, в склизкие и моросные дни и потому каждый рубль, заработанный потом и кровью, считал частицей собственного тела. И не то чтобы миллионер прослыл жадным человеком. Нет, отнюдь. Константин не был скупым по своей природе. Просто он пребывал в уверенности, что каждый человек может заработать себе небольшой кусок хлеба, если захочет, разумеется. И интеллект здесь ни при чем. Пусть человек попотеет, потрудится, помучается, зато потом заработанный кусок слаще будет. И Константин неожиданно для себя жалобно всхлипнул. Почему-то вспомнилось, как его дразнили в далеком детстве, били, пинали, как он голодал, как его раздирала на мелкие ядовитые кусочки зависть к чужому богатству. Он достиг благополучия, но какой ценой? Сейчас это уже неважно. Главное, что заветное богатство находится в кармане. Крепко там лежит, надежно. Оно приносит большие проценты. Покой. Душевное равновесие. Нельзя растрачивать имущество и равновесие по пустякам. Душа – не пустяки. А мужская душа – потемки. Ночной сумрак – эта душа. Кромешная темень. Хоть глаз выколи. Никто не знает, где душа находится. И уже никогда не узнает. У кого-то между глаз. У кого-то между ног. Валентина с юности привлекала Константина как женщина. Он жаждал обладания этим крепким телом с толстыми, будто вырубленными, ногами. Изматывающее вожделение поселилось в скупом иссохшем сердце. Константин отвергал достоверный факт. Он не хотел признавать в своем выхолощенном сердце эфемерное чувство. Тайный богач панически боялся зависимости. У него уже была одна зависимость. Деньги – страсть, любовь, наркотик. Деньги заменили Константину воздух и пищу, они вносили в кровеносные сосуды энергию, заставляя совершать стремительный бег по кругу. Он понимал, что две тысячи долларов при его состоянии не сделают погоды. Можно было безболезненно расстаться с этими зелеными бумажками. Без какого-либо урона. Копейки. Мелочь. И Константин был готов к подвигу. Он уже хотел отдать желанные деньги, но, если Валентина получит нужную сумму, она сразу исчезнет, испарится из его жизни, как сигаретный дым. Верная жена стремглав бросится к кастрюлям и поварешкам, примется кашеварить, тушить и поджаривать, чтобы привести Бронштейна в первобытное состояние, попытается вернуть его в статус-кво, чтобы возвратить Леве прежние килограммы, утраченные во время нахождения в тяжком плену. Нищий миллионер испытывал патологический страх. Константин не хотел отдавать Валентину. Никому. Даже родному мужу Леве. Доброе и теплое тело щедрой на ласку женщины радовало скорбного изгоя своей крепостью и добротностью. Оно было настоль пышно и сдобно, что жизнь рядом с ней казалась горячей сайкой, а не скопищем грязи и нечистот. Мрачные мысли изводили нищего гордеца, доводя его до неистовства. Он хотел и не хотел Валентину, жаждал и одновременно был готов умереть от обезвоживания. В какой-то миг он испытал порыв милосердия, уже протянул ей руку помощи, но тут же себя одернул: дескать, на всех не наберешься. Всех не накормишь, не собес все-таки. Пусть сами себя обихаживают, на кусок хлеба добывают в трудах праведных. Константин наконец завязал узел на шее, будто затянул петлю туго-натуго, почти насмерть.

– Иди-ка, Валюшка, на паперть, к собору. К Владимирскому. Сегодня там большой праздник, много народу будет, авось соберешь что-нибудь. Иди, иди, милая, не бойся, не прогонят тебя, я уже договорился с кем надо. А вечером встретимся, не расстраивайся. Все будет хорошо.

Константин окинул холодным взглядом поникшую Валентину. Нельзя расслабляться. Нельзя жалеть, сочувствовать, сострадать. Никаких сантиментов. Есть в этой безрадостной жизни одна радость – блеск и холод тусклой стали. Нет голубого неба, бирюзового рассвета, лазоревого дождя. Есть одна серая и ледяная сталь. Лишь она способна взбодрить увядшие нервы, влить адреналин в усталый организм, припудрить алым румянцем тусклые щеки. Нищий миллионер брезгливо приподнял уголок правой губы. Константин спешил. Богатство подгоняло. Гнало вперед. Оно не давало передышки. Вечное движение. Без остановки.

Густой плевок полетел далеко в сторону, задел случайного прохожего, но он лишь отмахнулся, будто в него не плюнули, а помазали сладким елеем. Валентина испуганно прижала ладонь ко рту. Она не хотела никого обидеть. Тем более оплевывать кого-то. Так уж вышло. Извините, пришлось плюнуть от отчаяния. Женщине хотелось облить горечью весь мир. Но под рукой оказался безвинный человек. Оплеванный прохожий давно скрылся в толпе. Он ничего не заметил. Ни плевка, ни оскорбления. Ни даже ядовитой горечи. А Валентина продолжала стоять с прижатой ко рту рукой. Ей было стыдно. Так стыдно, как никогда еще не было. Она ощущала себя никчемной, чувствовала себя бесполым существом, бесполезным, бессильным. Она не способна выручить мужа. Не сумела обольстить богатого мужчину. Даже не смогла облить горячим супом вселенную. Всего-то и сумела, что оплевать невинного гражданина, да и тот ничего не заметил. На душе Валентины стало скучно и серо, тоскливо как-то. За парапетом сильно штормило. Стальное небо и свинцовые волны. Седая Нева. И больше ничего, кругом сплошная муть. Лева, наверное, уже опух от засады. Его, наверное, пытают, втыкают иголки под обгрызенные ногти, выдергивают волосы один за другим из и без того уже плешивой капитанской головы. От страшных видений Валентину даже передернуло. Это необходимо прекратить. Немедленно и любыми средствами. Иначе будет поздно. Надо идти в милицию. Пускай она спасает капитана. Ей положено спасать людей по службе. Там за это зарплату получают. Звания и премии. И Валентина пешком отправилась на Суворовский проспект. Там расположилось городское управление по спасению утопающих. И расположилось оно с явным и видимым комфортом. В здании тепло и уютно. Но немного скучно. Зато спокойно. Валентине очень хотелось, чтобы в городской управе находились одни настоящие спасатели человеческих судеб. Она уже забыла о страшном полковнике Кудрявом. Валентина не на шутку размечталась, представляя стройные ряды защитников правопорядка. С эмблемами и погонами. С пистолетами и дубинками. И сквозь строй проходит капитан Бронштейн. Он уже вышел из страшного плена. Его даже представили к ордену за мужество и отвагу. Нынче отважных много развелось. А капитан идет сквозь дубинки и нагайки, улыбается и тихонько напевает. Мужественному капитану все нипочем. И плен ему никакой не страшен. И строй. И даже дубинки ему не досталось, ни одной. Валентина вздрогнула. И слава богу, что не досталось. Ни к чему она капитану. Обойдется Лева без дубинки. А вот орден ему подойдет. И Валентина уткнулась носом прямо в приклад. Автоматчик сердито отпихнул женщину от входной двери.

– Куда прешь? – беззлобно поинтересовался безусый ефрейтор.

Постовой ни разу в жизни еще не сталкивался автоматом с женщинами. Юноша не имел опыта. Никакого. Ефрейтор совсем не разозлился. Ему даже интересно стало.

– А твое какое дело? – обозлилась капитанская жена. – Пру и пру. Судьба у меня такая. Переть. Тебя вот не спросила. И приперлась.

– Без спросу сюда нельзя, – деловито подсказал добросердечный ефрейтор, – сюда только по повестке приходят. А добровольно одни дураки только и шастают.

– А я и есть дура, самая настоящая, – охотно подсластила Валентина, – пришла добровольно. Сдаваться. Примете товар?

– Товар хоть куды, на полке долго не залежится, – двусмысленно хмыкнул постовой, – пригожий товар. Проходи, коли не шутишь. Ты к кому?

– К Кудрявому, – кокетливо хихикнула Валентина, – к самому полковнику иду. Как ты думаешь, примет начальник одинокую женщину?

– Примет, а куда он денется, глядишь, с собой в дорогу возьмет. Он сам теперь одинокий. Ему нужна еще одна, такая же одинокая. Возьмет с собой, обязательно, в группу сопровождения. А дорога полковнику предстоит дальняя. И вдруг такая женщина сама пришла, проходи, проходи, давай, не загораживай дверь! – прикрикнул постовой, проталкивая неповоротливую Валентину.

Женщина задумалась. Куда это Кудрявый собрался, какая дорога ему предстоит в дальние края? Пока Валентина думала, в дверях вышла небольшая заминка. Из управления на всех парах вылетел роскошный эскорт. Красиво, как новогодняя гирлянда. Настоящий факел. Вслед за летучим эскортом показался тучный мужчина с круглым лицом. Светлые брови и ресницы делали его лицо безглазым и безликим. Он никого не видел, ничего не замечал и ничего не ощущал. Валентина осталась вне поля его зрения. А генерал спешил, волновался, он летел навстречу опасности. Валентину оттерли в сторону. Она упала, больно ударила коленки, лицо оказалось прямо на ступенях крыльца. С трудом поднялась на ноги. Больно и обидно. Это расплата за грешные мысли и плохие поступки. Стремительная свита давно умчалась, оставив после себя сизую дымку автомобильной гари. Постовой ладно клацнул затвором, дескать, освободи проход, женщина. И Валентина скользнула в узкую щель тугой двери, будто в норку. В управлении стояла мертвая тишина. Пусто и тихо. Пряно и остро пахло покойником, даже в носу защипало. Валентина громко чихнула. Откуда тут покойникам взяться? И налетела взглядом на траурную рамку. И впрямь покойник объявился в управлении. Умер прямо за служебным столом. Скорбный портрет, черные цветы, шелковые ленты. С траурного портрета на Валентину строгими глазами смотрел сам полковник Кудрявый. С укором смотрел, но без ненависти. Теперь не у кого помощи попросить. Генерал взмыл наверх. Постовой ефрейтор бряцает прикладом. Кудрявый вообще на тот свет перевелся. Валентина громко охнула и горько заплакала. Села на пол. Сил не было.

– А это кто тут у нас плачет? – кто-то нежно и ласково взял Валентину под руку и легко вздернул на ноги. – Кто вас пропустил в здание?

– Как это кто? – возмутилась Валентина. – Ефрейтор. Постовой. С автоматом.

– С автоматом, говоришь? – спросил ласковый голос.

Кто-то еще разок крепко вздернул Валентину и потянул на себя. И женщина встретилась взглядом с металлом. Перед ней стояла стальная плита. Не человек и не сотрудник. Стальная плита, сплошная и литая, без зазоров и выщербин. Привычные конечности напрочь отсутствовали. Зато плита умела разговаривать. Слова вылетали из глубины тихим возмущенным рокотом.

– С автоматом, а что? – вопросом на вопрос ответила Валентина.

– Налицо инструктивное нарушение, – мягко пророкотала металлическая гряда, – запишите замечание коменданту. Объявите взыскание начальнику службы тыла. Подготовьте приказ о наказании.

– Я жена капитана Бронштейна! – рявкнула Валентина, наливаясь праведным гневом. – Мне не нужен специальный пропуск. Имею право ходить там, где захочу.

– Право? – засомневалась железная пластина. Затем милостиво разрешила: – Право имеете. Кто бы спорил. Входите. И ходите там, где вам захочется.

И Валентина вновь оказалась в кромешной пустоте. Рокот затих. Пластина отступила. Стальной взгляд Кудрявого настырно сверлил затылок женщине. Валентина робко ступала по скрипучему линолеуму. Ей все казалось, что плита незримо шествует где-то рядом. И вдруг Валентине стало невыносимо жарко. Жизнь превратилась в отупляющую муку. Плита рядом, а портрет сзади. В управлении не осталось ни одного человека, к кому можно было обратиться с просьбой, жалобой, прошением. Судьба капитана никого не интересовала. Люди здесь напоминали стальные грядки, превращались в невидимок. Страшно. Валентина обхватила шею пальцами левой руки. Нервно бился пульс. Кожа мелко подрагивала. Тело стремилось жить, но воля ослабела от непонимания, от безысходности. Валентина прислонилась к стене. Неожиданно в ушах раздался тихий свист. Она прислушалась, пытаясь понять, что и где свистит. То ли в ушах, то ли в стенах завелся сверчок. И явственно расслышала едкие слова: «Это из-за нее полковник дуба дал. На вид был крепкий. Оказался трухлявым. Как старый пень. Когда она сбежала от него, из Москвы пришла телетайпограмма. Тут Кудрявому настали кранты. Вот так-то вот. Так иногда бывает в жизни. Простая баба здорового мужика на тот свет отправила». И Валентине стало еще жарче. Как дальше жить с этим? Из-за нее умер человек – хороший, добрый, целый полковник. Женщина закрутилась волчком. Ей хотелось посмотреть в глаза свистящему шепоту, но никого в коридоре не было. Легкий сквозняк изредка пробегал по полу и стенам, взвиваясь вихрем к потолку, нежно задевая пылающие щеки Валентины. Она выпятила нижнюю губу, подула на нос, раздувая в разные стороны растрепанные волосы. Буду ждать генерала. Рано или поздно он прилетит обратно. Сядет на место. И тогда я прорвусь к нему на прием. Через все преграды. С такими целомудренными, почти монашескими мыслями Валентина двинулась в далекое плавание по долгому коридору протяженностью в одну человеческую жизнь. Женщине казалось, что она думает скромно и печально. Она даже не понимала, что мысли давно приняли буйную окраску. Замыслы кипели и бушевали внутри женского организма. Внешне Валентину ничто не выдавало. Белесые волосы завиты кудряшками. Пухлое лицо. Румяные щеки. Крепкая шея. Пышная грудь. Дружелюбные глаза выражают приятное добродушие, любовь к человечеству в целом и в частности. Царь-женщина, таких немного в природе осталось. Генный дефицит сказывается. В управлении редко появлялись подобные особи. В канцеляриях говорливыми стаями отсиживают служебное время мелкие и худосочные девицы, серые, под стать казенным стенам. У приемной Валентину уже ждали. Кто-то ласково подхватил ее сзади и втолкнул в небольшую комнатку.

– Садись, милая, садись, – проворковал железный человек.

Плита словно отделилась от стены. Валентина не видела его лица, но она ощущала хватку стальных конечностей. Как проволокой скрутил.

– Вы кто? – заорала Валентина, нащупывая ногой стул.

Женщина боялась. Вдруг нечаянно окажется на полу. Мало ли, споткнется на ровном месте. Или подножку подставит кто-нибудь, потом не оклематься будет. В любом деле требуется подстраховка. Зацепив ножку стула, Валентина усадила свое тело, будто оседлала необъезженного коня. Оказавшись лицом к опасности, она вдруг ощутила озноб. Никакой плиты. Никакого скрежета. Все мило и просто. Перед ней стоял симпатичный мужчина с вялым лицом, словно его выстирали и выполоскали в уксусе, а высушить забыли.

– Полковник Лысый, – склонился в вежливом поклоне мужчина.

Темные буйные кудри свешивались с крутого лба и словно насмехались над фамилией. Брюнет. Кудрявый. Что это у них в управлении все Лысые да Кудрявые. Будто издеваются надо мной. Специально такие фамилии навыдумывали. Валентина вежливо улыбнулась. Бунтарские мысли улетучились. Появилась надежда. Авось Леве повезет наконец-то. Его спасут специальные люди.

– Вы жена капитана Бронштейна? – спросил Лысый и тряхнул смоляным чубом.

Буйный чуб взвился и опал. И тут Валентина узнала его. Этот кудрявый Лысый самый лучший друг Левы Бронштейна. Много часов они вместе провели. Чубарый делает вид, что незнаком с женой капитана. Старается уклониться от нелицеприятных связей.

– Я – жена, а Лева – муж, – растерялась Валентина. – А что?

– Мы дознались, что ваш муж причастен к банде налетчиков. В настоящее время разрабатывается план операции по задержанию группы особо опасных преступников. В эту компанию входит капитан Бронштейн. Пособник банды.

– А-а-а, никакой Лева не пособник! – дико взвыла Валентина и вдруг выпрямилась во весь рост вместе со стулом.

Казалось, стул приторочен к кобуре, она выхватила его, как острый нож, и метнула в обидчика. Лысый пригнулся. Вовремя.

– Э-э-э, вы это, осторожнее на поворотах, – пригрозил Лысый и ловко поставил стул на все четыре ноги.

А Валентину оттолкнул, легонько и нежно, пристукнув кулаком по спине. Нарушенный порядок был восстановлен. Как оказалось, на некоторое время, и очень непродолжительное. Возбужденная женщина вновь ринулась на чубатого полковника, томясь жаждой восстановления справедливости. Доброе имя Левы Бронштейна было поругано, изорвано в клочья. Валентина запылала праведным гневом. Лысый сдавил женские предплечья, стиснув пальцы. Валентина затрепетала и стихла. Против лома нет приема. Лучше сделать вид, что смирилась с обстоятельствами.

– Вот так-то лучше будет, – примирительно сказал Лысый и сунул Валентину в угол.

В темном закутке стоял еще один стул. Он был привинчен к полу железными болтами. Валентина жалобно всхлипнула. Она проклинала себя за резкость нрава. За излишнюю гордость. Пока она тайком от сотрудников управления собирала деньги, чтобы выкупить мужа, кто-то успел опорочить доброе имя капитана. Этот «кто-то» тоже кое-что собрал, но не деньги, а компромат, облив помоями бравого капитана. Злые языки страшнее пистолетов. Так в старину говаривали. Надо будет прикинуться плачущей овечкой, чтобы поверили слезам. Все и безоговорочно. Иначе удача покинет капитана.

– Ты, Валентина, не суйся в мужские дела, – посоветовал Лысый.

Он говорил особым доверительным тоном. Такими увещевательными голосами обычно разговаривают врачи и священники с очень истеричными особами, если не сказать с сумасшедшими. Валентина жалобно швыркнула носом и затихла. Надо молчать. Она прижала к разбитому носу бумажный истерзанный комочек.

– В мужских делах сам черт ногу сломит, женщинам в них не разобраться, – продолжал уговоры неугомонный полковник, – и ты не занимайся отсебятиной. А капитана мы придумали. Сами выдвинули, сами и задвинем. Носу больше не высунет. У нас таких не любят. Прав я? А, Валентина? – он нежно тронул Валин подбородок.

Она брезгливо отстранилась, прикрывшись измочаленной салфеткой. Полковник сердито засопел. Он натянуто помолчал и презрительно отвернулся. Включил чайник, чтобы занять свои руки. Шумно горячилась вода, выплескивая жгучую обиду на обстоятельства. Гудел кондиционер. Тревожно трещала телефонная трубка, небрежно брошенная на рычаг. Ощущение тревоги, спада земной силы витало в воздухе.

– Мой муж – честный и порядочный человек. Честнее капитана нет никого в управлении, – вдруг услышала Валентина собственный голос.

Голос шел изнутри, он звучал! Звенел! Переливался! Красивый голос до краев был заполнен любовью. Как кипящий чайник водой.

– Валь, ты не защищай мужика, ты ведь всего не знаешь. И никогда не узнаешь, – испуганно добавил Лысый и притих.

Чубарый полковник невольно залюбовался невиданным зрелищем. Раскрасневшееся лицо Валентины торчало из закутка, как победный вымпел. Глаза метали блескучие молнии.

– А кого мне еще защищать? – вскричала Валентина. – Лева чужой копейки за все годы не взял, неужели бы он пошел в банду?

– Вот мы и займемся выяснением обстоятельств, – хихикнул Лысый, – а ты у нас пока посидишь. Чтобы под ногами не путалась. А то смешаешь нам все карты. Знаю я тебя. Да что я, все управление тебя знает. Чудачка ты, Валентина. И Лева твой – чудак. Два сапога пара. И оба стоптанные.

И вдруг Лысый испуганно подавился. На него сверху надвигалась темная туча. Валентина нависла над ним, словно хотела погрести под собой бренные останки Лысого. Она трясла левой рукой над темными кудрями и все никак не решалась схватить за ускользающий кончик увертливого чуба.

– Обижаете, полковник, – сказала Валентина, пряча непослушную руку за спину. А рука все норовила добраться до кудрей, шевеля пальцами от возбуждения, сгорая страстным желанием, видимо, смолистый чуб понравился.

– Сами вы чудак, Лысый. У вас тут много чудаков. А Леву моего не троньте. Не доросли вы еще до моего капитана.

– Дорос, не дорос, а в плену ни разу не был, – хвастливо заявил Лысый, – а твой Лева сидит в засаде. И выбраться никак не может. Помощи ждет. Тоже мне, герой.

Лысый презрительно фыркнул и обеими руками отвел тучу над головой, укротив взглядом вспыльчивую женщину. Валентина спряталась в укромном углу. Вспышки ярости еще поблескивали в глазах, отражаясь бликами в кудряшках, раскрашивая сумрачный день.

– Значит, договорились, – сказал довольный полковник, – ты сидишь у нас, не фыркаешь, не ругаешься. А мы проводим операцию по выведению капитана из разработки. А там посмотрим. Кудрявый жизнью заплатил за твоего капитана. Больше таких проколов не будет, я тебе не Кудрявый. Я – Лысый!

* * *

Константин растерянно смотрел на часы. Его взгляд напряженно застыл, глаза не мигали. Стрелки на часах куда-то спешили. Они торопливо перескакивали с межи на межу, преодолевая несколько делений. Константин не любил ничего непонятного. Он боялся неизвестности. И поэтому интуитивно трусливо поджал хвост. Валентина исчезла. Пропала. Ушла. За деньгами. И не вернулась. Валентины нет, но навязчивый женский образ вмешался в размеренную жизнь миллионера. Образ мешал жить и зарабатывать деньги. Константин ощутил что-то мерзкое на своей спине. По позвоночнику поползло что-то липкое и гадкое. Червяк. Клоп. Таракан. Нет. Это был страх. По спине скользкой пиявкой проползал липкий пот. Страх выделял мерзкую гадость из организма и направлял тонкую щиплющую струйку в то место, где когда-то болтался хвост. Без Валентины Константину было страшно. Он уже не мог обходиться без нее. Он любил ее, всю, целиком, вместе с Левой. Валентина стала неотъемлемой частью Константина. Ненужные и никчемные деньги валялись без толку на полу. Что можно купить на эти деньги? А ничего, ведь любовь не купишь. И женщину не купишь, ту желанную женщину, самую необходимую, без которой нет больше жизни. Константин громко застонал. Он завидовал капитану лютой завистью. Валентина любила Леву. И совсем не любила Константина. Она использовала его, чтобы вернуть мужа. Она мечтала вернуть Леву любой ценой. Он был ей нужен. С болезнями. Без денег. На то он и любимый, чтобы любить его просто так.

Константин взглянул на пустые бумажки. Они лежали островерхой кучкой. Портреты многочисленных президентов, давно покинувших этот суетный мир, купола и башни средневековых городов, тусклые голограммы и туманное сияние цифр слились в страшное месиво, и оно олицетворяло все существующее зло на планете. Деньги уничтожили любовь. Надо было все-таки дать женщине деньги, Валентина сумела бы оценить подарок. Когда-нибудь потом, в другой жизни, но она сделала бы это. Непременно. Константин получил бы в ответ пустую благодарность. Любовь единственной и неповторимой женщины стоила так мало, теперь эти деньги можно приклеить на стену, выкинуть в окно, сжечь, развеять пепел по ветру. Они утратили свое мистическое значение. Существование стало невыносимым. Несовершенная жизнь больно жгла душу нищего миллионера. Константин с трудом выпрямился, потоптал ногами бумажную кучку. Портреты правительственных покойников, городские пейзажи вперемежку с голограммами злобно шуршали на полу, будто змеи в серпентарии. Константин плюнул под ноги, долго мял и топтал упрямые бумажки. И вдруг Константин охнул, на миг задержал дыхание, выпуская глотками горячий воздух. Глоток за глотком. Миллионер опустился на колени. Молитвенно разгладил каждую скомканную купюру, сложил их вместе. Бумажка к бумажке. Получилась пачка. И не толстая. И не тонкая. Так себе пачка, но миллионеру она казалась сытой и довольной. Константин стянул пачку аптечной резинкой. Резинка лопнула, громко треснув, деньги рассыпались. Пришлось заново собирать каждую бумажку, ползая по полу. Когда сбор был закончен, Константин долго гладил толстую, упитанную пачку, словно под его руками нежилась расшалившаяся кошка, что-то глухо бормотал, приговаривая ласковые слова. Затем спрятал деньги в карман кашемирового пальто. Карман оттопырился, будто разбух. Миллионер вытащил деньги и положил в борсетку, щелкнув «молнией», прицепил к поясу. Константин уже знал, как приобретается любовь на этом свете. За деньги и только за деньги. Любовь Валентины продается. Она тоже имеет цену. Ее можно купить. Если выкупить капитана, Валентина сама отыщется. Прилетит на крыльях. Поклонится до земли. И полюбит. Ее любовь станет благодарностью за спасение мужа. Константин не любил тратиться даром, деньги достались ему дорого. В обмен на жизнь. Он обязательно выкупит Леву. И этим купит себе любовь, приобретет заветную женщину. И нищий миллионер торопливо вышел из ободранной квартиры, крадучись, озираясь по сторонам, будто шел на воровское опасное дело. Ему было невдомек, что он отправился совершать акт милосердия. Константин вообще не думал об этом. Скупой способен думать лишь о будущей прибыли. Константин хотел Валентину прибавить к своему богатству. А у капитана прибавился еще один спасатель.

* * *

А в плену было весело. Витек скомкал отставное тело в небольшой свиток, скрутил его, будто выжимал белье, затем выкрутил, отжав. Старик завизжал. Тонкий старческий писк был похож на крысиные вопли за стенкой. Витек покачал свитком в разные стороны и швырнул его в угол подальше, к крысам поближе. Пономарев повозился на полу и затих. Витек рухнул на диван и закрыл глаза, устал, наверное. Наступила плотная, толстая и страшная тишина. Небольшое пространство сгущало запахи и испарения в густую осязаемую субстанцию. Воздух можно было нарезать неаппетитными кусками. Лева принюхался. Ноздри брезгливо выгнулись, отгоняя смрадные испарения. Вот они выхватили струйку незнакомого запаха. Среди толщи человеческих выделений явственно проявлялся ароматный ручеек. Оксана где-то рядом. Она стоит за спиной. Стоит и не дышит, но запах распространяет. Это был запах молодости, аромат надежды и свежести. Лева покраснел. В эту минуту он предавал Валентину. Леве не хотелось думать о том, что Оксана и Леонид Витальевич являются кровными родственниками. Почему-то не думалось капитану на эту тему. Есть ситуация, значит, нужно продлить возможность быть вместе как можно дольше. Лева мог бы остаться с Оксаной навсегда. Капитан еще не решил, в каком качестве ему нужна эта девушка. Именно по этой причине плен безнадежно затянулся во времени. Оксана привлекала Леву. А что с ней делать дальше – Лева никак не мог придумать. Хорошо было бы – жить втроем – Лева, Валя, Оксана. Одна семья, все вместе, соединение несоединимого, объединение чувств в одно целое. В этом месте Лева покрывался испариной. Невозможно такое даже представить в страшном сне. Лева и Оксана вместе, а куда денется Валентина? И что будет делать отставной полковник? Чай пить? Вряд ли… Неугомонный старикан примется сооружать пыточную камеру для новоявленного зятя. И российский суд оправдает его решительные действия. Капитан покачал головой, втягивая ноздрями легкое дуновение. Кто-то открыл окно. Дохнуло сквозняком. Где-то шумят автомобили, кричат дети, ругается женщина. Ох уж эти женщины. Либо кричат, либо плачут. Оксана – тоже женщина. Когда-нибудь будет плакать, примется скандалить, ругаться, требовать деньги. Они понадобятся на сапоги. Шубу. Автомобиль. На красивую жизнь. Сейчас модно жить успешно. Все хотят быть успешными, самодостаточными и самодовольными. Лева вздохнул. Валентина уже много лет обходилась стареньким пальто. Ей ничего не нужно для себя лично. Валентине требуются деньги на обеды для капитана. Валентина – очень дешевая жена. А вот с Оксаной можно удариться в материальную нестыковку. Молодая жена да милицейская зарплата в одной упряжке долго не удержатся. И Лева туго сомкнул ноздри. Лучше не дышать. Не вдыхать сладкий яд. Желанный плен продлится недолго. Рано или поздно кто-нибудь явится. Квартира-то явочная. Здесь одни явления. Нужно решаться. Потом будет поздно. Оксана уплывет в чужие руки. Нет. Не по зубам капитану молодая красавица. И не по капитанским деньгам. Бронштейн скрипнул зубами. Не потянуть капитану юную жену, Оксана в омут затянет. Девушка заставит совершать должностные преступления. Вынудит ради денег. Красота требует жертв. Бронштейн зажмурился. Может, не все так страшно. Надо потянуть время, продлить плен. Решение само придет. Жизнь подскажет – какую карту вытащить из колоды. И Лева обернулся. К его удивлению, за спиной никакой Оксаны не оказалось. Только порванные обои да старая фотография на стене. Больше ничего. Вкусным ароматом веяло откуда-то из окна. В дверь позвонили. Все всполошились, забеспокоились. Потом стихли. Это вернулся Санек, молчаливый и гордый, будто его огрели по голове чем-то тяжелым.

– Нету Валентины дома, неизвестно, когда вернется, – сказал Санек и вязко рухнул рядом с Витьком.

Бронштейн с Чуркиным переглянулись. Санек не нашел нужного адреса, плохо искал? Наоборот, это отдел милиции не нашел Санька. Надежды на быстрое освобождение улетучились. Лотерейный билет оказался невыигрышным.

– Кореш, ты тоже мент? – сказал один из захватчиков.

Кажется, это был Совок.

– Ну да, мент, а что? – немного подумав, сказал Лева.

– Так вы все менты, значит, – задумчиво проскрежетал Совок.

Он задумался. С важным видом поскреб небритый подбородок. Присутствие в квартире двух действующих сотрудников и одного отставного вкупе с родственницей изменило расстановку фигур на шахматной доске.

– Это дед во всем виноват, – заключил Совок и посмотрел на отставника.

Леонид Витальевич вздрогнул. На него смотрело четырнадцать глаз. С укором смотрело, в глазах просматривался голодный блеск. Пономарев еще раз вздрогнул, затрясся, но быстро оклемался. Отставной полковник не желал быть съеденным заживо.

– Что зырите? Не виноват я, не виноват, и все тут.

Пономарев запрыгал, как теннисный мячик. Он выкинул палец вперед и уверенно ткнул им в Леву, будто пытался прокрутить в капитановом животе дырку.

– Вот кто виноват во всем. Это он заставил меня продать хату. С него весь спрос. Не зырьте на меня.

Восемь глаз принялись сверлить капитанский живот. Оксана и Чуркин отвернулись. Они не хотели наслаждаться мучительным зрелищем. Витек уверенно шагнул к капитану. Ткнув кулаком куда-то вниз, он легко приподнял капитанское тело над полом, Лева взлетел вверх. Чуркин сжался. Оксана громко охнула. Пономарев радостно рассмеялся. Оживление внесло сумятицу в застоявшийся воздух. Лева покачал ногами и вдруг зацепил ими невыразительное лицо обидчика, медленно стиснул. Раздался хруст. Так они и стояли, не двигаясь, только хруст раздавался. Капитан слабо дернулся, оттолкнулся, закачался. Туда-сюда. Раздался неясный шум, послышался грохот, раздался толчок, как бы подземный, и Витек сверзился на пол. Лева легко спарашютировал, одернул брюки, проверил карманы, все ли на месте. Ничего не выпало. Прижал ногой шею лежащего, посмотрел в глаза стоявшим. Никого не пропустил. Только Пономарева проигнорировал.

– Братва, мы на равных. У вас стволы, у нас ксивы. Нас завалите, вам вышка светит. И без глупостей!

И Лева отшвырнул автомат в угол. Ногой подкинул, легко и радостно так пнул, будто не оружие в угол загонял, а в футбол играл.

Оксана, сияя влюбленными глазами, растопырила руки, устроила ловушку для капитана. Типа капкан смастерила. Смышленой девочке хотелось увлечь обаятельного мужика в свои сети. Лева охотно ринулся в объятья, но вовремя славировал, вывернулся, не попался на крючок. Капитан перевел дух. Временная передышка. Оксана заготовила план «Перехват». Трое туже прижали стволы к телу. Что-то щелкнуло. Похоже, в невидимом капкане сломалась пружина. Уже никто ничего не понимал. Все отупели от долгого ожидания. Мысли отказывались служить хозяевам. Природа жестоко наказывает человека за бездействие. Функции организма ослабевают, утрачивают боеспособность. Даже Пономарев растерялся. Леонид Витальевич не был готов к такому раскладу. Карты ложились не так, как он рассчитывал. На перестройку не было времени. Жизненные силы закончились, мысли ушли, а новые запаздывали. Группа застыла. Из всей компании лишь одна Оксана знала, что нужно делать в новых обстоятельствах. Она открыто охотилась за капитаном. Девушка никак не могла понять, почему Лева выворачивается, не отзывается на манок, обходит хитрые заслоны. Сломанный капкан напоминал игрушку с вынутой пружиной. Лева пока точно не знал, что ему ожидать от самого себя. Капитан Бронштейн ждал сигнала. Внутреннего колокольчика. Чутье не обманет. Оно выведет на правильную дорогу. Надо обойтись без стрельбы и трупов. Это закон. Все остальное подождет до лучших времен. Когда-нибудь все прояснится, станет прозрачным и тонким, как солнечный июльский день ранним утром. Витек шумно пошебаршил, поворохался на полу, напоминая присутствующим о быстротечности бытия. Кто был на коне – легко может оказаться пешим. Кто всю жизнь ходил пешком – запросто может взобраться на «шестисотый» с мигалками. И кто знает, кто кого уронит. Сам ли человек упадет. Или подтолкнет его кто. Но никто не хотел протянуть руку помощи униженному Витьку. А он никак не мог подняться. Ворочался, пыхтел. Смешное зрелище – поверженный мужчина на полу в окружении себе подобных. Кто будет следующим? Волнующий вопрос, на который никто и никогда не знает ответа, наверное, это справедливо и честно по отношению к слабому человеку. Лучше не знать заранее дороги в пропасть. Меньше знаешь – лучше спишь. Падение совершается неожиданно. Можно задумывать взлеты, это, пожалуйста, хоть ежедневно взлетай, если крыльев хватит, а от падения никто не застрахован. Капитан подал руку и легко поставил Витька на ноги.

– Давай знакомиться, – улыбнулся капитан, – сидим вместе, начадили тут, надымили, а ни имени толком не знаем, ни фамилии. Лева, он Николай.

Капитан особым дипломатическим жестом представил себя и Чуркина. Пономарева он нарочно не замечал. Оксана пряталась где-то. Вдруг в воздухе повеяло чистотой и свежестью. Видимо, кто-то незримый включил несуществующий кондиционер. Загомонили. Люди опомнились. Оксана перестала прятаться, тихонько прижалась к капитанской спине, потрогала тонкими пальчиками потрескавшуюся кожу куртки и зажмурилась от счастья. Ей нравилась эта мужественная спина. Красивая мужская надежная спина. За ней можно укрыться. Лева пригнул голову, прислушиваясь, что творится за спиной, улыбнулся. Как мало нужно женщине. Увидела благородный жест, оценила, полюбила, приникла. Валентина так не умеет. И Лева выбросил Валентину из головы, не оставив себе воспоминаний. Чуть позже все образуется. Оксана тихо ласкалась. Капитан умильно почмокал губами. И мужики делают вид, что ничего не видят. Завидуют. Ведь это не их нежат. Счастливого соперника.

Витек потер багровое лицо. Стряхнул капли с ладони. Вспотел сильно. Пережитый позор вышел из него соленой жидкостью. Женщины в позоре плачут. Мужчины потеют. У каждого свой удел.

– Поговорим? – буркнул он, обращаясь к Леве.

– Давно пора, – согласился Лева и взмахнул рукой по-хозяйски.

– Дедок продал нам хату. За две штуки. Расписка имеется.

– По этой расписке вам срок корячится, – ощерился капитан, – и немалый. В курсе?

– В курсе, – нахмурился Витек, и тут же заклацали затворы сзади, группа поддержки вторила в такт словам своего вожака, – нам надо получить свое. Мы смирные, никого не трогаем. Если нас не трогают. Возвращаете бабки, мы сваливаем. Вам тоже не в кайф будет, если начальство узнает, с кем вы здесь свободное время проводили.

И Витек шумно хлебнул порцию воздуха правой стороной рта. Получилось эффектно. Леву отбросило в сторону шумовой волной. Капитан развел руки в стороны, чтобы удержаться от хохота. Конца и края этому спектаклю нет, снова раздвинулся занавес. Наступил кульминационный момент. Действие продолжается. Тут уж не до смеха.

– А какой нам кайф? – сморщился Лева. – Тут не до кайфа, начальство взгреет. По макушке. Под самый корень срубит.

– Вот и чеши репу, начальник, пока не оторвали с корнем, – обрадовался Витек, – дед нам задолжал, вас кинул, его наказать надо. Пусть выкапывает бабки из подпола. А то мы внучке подол на темечко натянем. Иди-ка сюда, внучка. Не стесняйся.

Витек поманил пальцем Оксану.

– Не тронь, – взъерошился Лева, – не тронь девушку. Сами разберемся.

– Ты не темни. – Витек опять присвистнул, втягивая воздух пустым оскалом, на верхней правой десне у вожака напрочь отсутствовали зубы. – Ты, ментяра, хочешь нас повязать. Хочешь выслужиться. Не выйдет. У нас стволы. А у вас дед с внучкой. Неравный ченч получается.

– А вы мою квартиру не получите! – вскрикнул Пономарев. – Ишь чего удумали, квартиру делят при живом хозяине. Моя квартира. Никому не отдам. Пока я живой и здоровый. А после смерти внучка моя, Оксана, квартиру получит. Ей завещание выписано.

– Дед, ты заткнись, – тихо и вежливо посоветовал Витек. – Натворил делов, натряс навозом, теперь разгребать вместо тебя приходится.

– Сам заткнись! – задиристо пропел Пономарев. – Я в доме хозяин. Моя квартира.

– Вы же в бегах? – сказал Лева, как бы между прочим. – В бегах, – повторил он, утверждая, подводя итоговую черту, словно выносил приговор.

Капитан прислушивался к внутреннему колокольчику. Никакого сигнала. Опасность гуляла где-то далеко. Пока не о чем было тревожиться.

– Один у нас в бегах, – сердито пыхнул Витек, – а мы откинулись. Только что. Хотели отдышаться, отоспаться, сил набраться.

– А стволы откуда? – спросил Лева. – В тайге насобирали?

– В тайге одни шишки, а ружьями солдатня торгует. На шоссе стоят и предлагают всем желающим. Вот мы и обзавелись.

– А солдатики где? – прищурился капитан.

– В канаве остались, – хохотнул Витек, – да живые они, мент, все живые солдатики. Мы их связали, рты всем заткнули. Грех армейское имущество разбазаривать. Пусть знают, почем фунт лиха.

Опять все замолчали, застыли, напряглись. Действие затягивалось. Занавес заело, а спектакль продолжался. Бронштейн мысленно перебрал все ходы. Ни одна шахматная доска не выдержит массивного наступления грубо вырезанных фигур – со стволами, дедами и внучками. При мысли об Оксане Леве стало чуть теплее. На одну квартиру четыре претендента. Пономарев владеет собственностью по закону. Оксана имеет виды на собственность в случае смерти хозяина. Таежные братья купили собственность для восстановления утраченных на зоне сил. Милиция оформила квартиру для служебных нужд. Не в отделе же устраивать свидания. Лева окинул взглядом пространство. Было бы из-за чего устраивать спектакль. Малые размеры, низкие потолки, бойницы вместо окон. Жить здесь невозможно. Это не жилое помещение, а временное убежище. Утлое пристанище. Из четырех выберут только одного, ведь лавры предназначены для победителя в единственном экземпляре. Не бывает двух героев одновременно. Лева вздохнул. Бандитов отпускать нельзя. Система не простит. Устраивать стрельбу в квартире – против всяких правил. Получается, что нужно выжимать ситуацию, как мокрое белье. Выжимать досуха. Пока все не прояснится. Само собой. Тогда и посмеемся. Лева глухо хмыкнул. Не бывало еще случая в его служебной практике, чтобы кто-то смог одолеть капитана. Надо уметь ждать, несмотря на голод и неудобства. Все придет. И Лева весело подмигнул Оксане, дескать, терпи, девочка, уже венок сплетен на твою голову. Оксана зарделась, потупила головку, украдкой посматривая на Леву.

– Стволы всем сдать! – приказал Лева. – Оружие нам ни к чему. Лишнее оно. В угол его сбросьте. Вот в этот.

Капитан указал место. Парни послушно избавились от тяжкого груза. Послышался вздох облегчения. Ситуация разрядилась. Никто никому не угрожал.

– Теперь прикинем наши возможности, – негромко сказал Лева, – денег у старика нет. Леонид Витальевич, у тебя есть бабки?

– Откуда? – взвизгнул Пономарев. – У меня пенсия две четыреста. Разве может нормальный мужчина прожить на эти деньги? При советской власти у меня было сто тридцать, и я мог на них жить. Даже откладывать на будущее можно было из этих денег. Вон Оксанке приданое требуется.

– Ой, дедуля, – послышался восторженный вздох.

Оксана светилась от счастья. Любое напоминание о предстоящей свадьбе озаряло ее лицо необыкновенным светом.

– Капиталисты все съели. Все продали. Страну. Народ. Режим. Оставили взамен гроши. Копейки. Нет у меня бабок. Нету. Все вышли, – отрезал Пономарев. – Были и вышли. Вон за квартиру платить нечем.

– Мы заплатим за твою квартиру, – пообещал Бронштейн.

Капитан задумался. Надо задержать крутых пацанов до прихода спецназа. Рано или поздно боевые товарищи придут на помощь. Лишь бы Валентина не заявилась раньше времени. Верная жена запросто может испортить всю обедню. У боевой подруги капитана на этот счет огромные перспективы. Магическая женщина Валентина не станет разбираться в деталях. Приласкает одним ударом. И тогда все лягут замертво. Капитан покачал головой. Начинался спектакль с простой шутки, но постепенно ситуация зашла в тупик. Лева не хотел думать о Валентине. Он всячески отгонял мысли о жене. И запах наваристого борща не всплывал в сознании, и воспоминания о румяных пирогах не туманили. Капитан потерял аппетит. Лева влюбился. Еще не осознавая нового чувства, не пропитавшись им с головы до ног, как в одеяло, капитан вздрагивал от любого движения, от легкого поворота головы, от зыбко вздрагивающей руки девушки, стоявшей неподалеку. Тонкий девичий запах волновал, заставлял неровно биться пульс, будоражил голову. Хотелось счастья. До боли в сердце. Хотелось воли. Песен. Лева мог бы пуститься в пляс. Так хорошо ему было. В голове капитана поселилась страсть, приторная, сладкая, невольная. Мужская скупая страсть. Приходит внезапно. И так же внезапно исчезает. Женщины не знают об этой странности мужского чувства. Они уверены, что их будут любить вечно. До самой смерти. Старый полковник вдруг побурел, посинел и всем тщедушным телом ринулся на капитана, видимо, дед почувствовал прилив любовной волны в капитанском организме. Старика обуяла дикая ревность. Лева перехватил взбесившегося Пономарева за пояс брюк. Милицейский сыромятный ремень лопнул с шумным треском. Лопнувший ремень привел отставника в дикую ярость. Леонид Витальевич взревел и вывернулся из Левиных рук. Серые суконные штаны с вытянутыми коленями шлепнулись на пол вместе с порванным ремнем. Взъерошенный, клочковатый, взбесившийся бывший полковник Пономарев производил ужасающее впечатление. Даже на родную внучку. Оксана стыдливо отвернулась. Ей было больно и обидно за унижение деда. Капитан сунул было руку помощи старику, но отставник презрительно отринул ненавистную ладонь. Лева отстранился. Витек тоже хотел оказать поддержку, но Леонид Витальевич отверг помощь оккупанта с гордым и непримиримым видом. Старик жаждал возмездия за утраченные заслуги. Леонид Витальевич еще долго носился по комнате с дикими воплями, но окружающие молча и стыдливо отводили взгляды, преисполненные брезгливого сострадания. Дед не вызывал нормального сочувствия. Его жалели, как тяжело больного человека. Жалели и ненавидели. По вине старика в маленькой квартире засели люди. Никто не знал, чем завершится невольное заточение для каждого из них. Вид сумасшедшего старика вызывал отстраненную ярость. Эмоции пытались спрятать как можно глубже. Все чего-то выжидали. В какой-то момент стало понятно, что морально готовы на любой исход, лишь бы непредусмотренное заточение быстрее закончилось. Оксана подхватила дедушку за плечи и попыталась усадить на стул, но он вырвался и вновь предпринял попытку нападения на капитана Бронштейна. Лева прижал седую голову нападавшего тренированным локтем. Ноги Пономарева взлетали и падали. Головы не было видно. Она находилась под капитанской подмышкой.

– Братва, есть идея, – сказал Лева и предусмотрительно засунул стариковскую голову еще глубже, вместе с ушами, чтобы старик ненароком не подслушал идею, – надо опустить нашего старикана в тайник и поставить охрану. А то он наделает много шума. Сейчас нам крики ни к чему. Пойдет такой расклад?

– Пойдет, – хмуро кивнул старший из бригады. – Стоять будем по очереди. Смена по сорок минут. Внизу толчка нет.

И капитан отправил Пономарева в лаз, устроенный стариком для справедливого отмщения. Вслед за дедом ушел вниз один из группы потерпевших. Вскоре из тайника донеслись сдавленные крики. Затем все стихло. Когда в квартире наступила относительная тишина, капитан осмотрел потрепанный бивуак и покачал головой.

– Без сбалансированного питания мы долго не протянем. Война войной, а обед по расписанию. Оксана, сгоняла бы ты в магазин, а?

Капитан подмигнул девушке, но его взгляд перехватил предусмотрительный Витек. Он благоразумно отодвинул девушку в сторону. Оксана нехотя подчинилась. Лева нахмурился. Вряд ли Оксане удастся вырваться на свободу.

– Пусть Санек слетает, – сказал Витек, – он уже ходил на улицу. Заодно зайдет к твоей бабе. За бабками.

– Он уже ходил, да и Валюхи дома нет, куда-то запропастилась, загуляла, наверное, – сказал Лева.

Капитан весело и многозначительно подмигнул, обращаясь ко всем и в пространство, то есть ни к кому конкретно, дескать, мужчины – народ доверчивый. А женщины пользуются детской непосредственностью, эксплуатируя мужчин под завязку. Капитан Бронштейн старался не смотреть на Оксану. Он предавал обеих женщин. И Валентину. И Оксану. Такое часто случается с мужчинами. В один присест они могут отказаться от всего, что привязывало их к жизни много лет. Во имя неведомого блага. Через секунду пожалеют о содеянном, бросятся назад, примутся умолять о прощении, ползать на коленях, но уже поздно.

– А у Валентины есть мобила? – пробасил Витек. – Давай номер.

– Есть, но она его редко включает, – забеспокоился капитан, – забудет где-нибудь, а то и потеряет. Один раз села на телефон. Всей массой. Пришлось новый покупать.

– Давай номер, – настаивал Витек, – время – бабки. Надо мазать пятки. Скоро спецназ нагрянет.

– Нагрянет, – согласился капитан, – может, мирно разойдемся?

– Не разводи, не пройдет, – покачал головой Витек, – нам бабки нужны. До зарезу. Спецназ долго собирается. Пока они шеперятся, мы успеем достать твою жену, забрать бабки и свалить.

Капитан приподнял брови и тут же опустил их, прикрыв хитрый блеск в глазах. Надо выиграть время. Пока банда бегает за Валентиной, на место происшествия прибудет спецназ. Санек не дошел до цели в первый раз.

– Скоро Валентина сама придет, – вдруг рассмеялся капитан, – она сделает все, как положено. Если до сих пор не пришла, значит, денег нет.

– Захочет увидеть мужика живым и здоровым – найдет бабки. На том свете откопает, – сжал кулаки Витек.

Витек вытащил два автомата из горки и бросил подельникам. Те перехватили оружие на лету. Звонко брякнуло железо, на всю комнату. Словно гром раздался. Лева опять приподнял брови. Будто удивился. Вскочил. Направился к выходу. Встал на пороге. Расставил ноги.

– Братва, мы так не договаривались. Из квартиры нет ходу. Никому. Если выходим, то все вместе. Одной компанией. А моей жене звонить не надо. И доставать не надо. Найдет деньги – сама придет. Никуда не денется. А вам отсюда ходу нет. Только через мой труп. А за мой труп вам всем вышка светит. Кидай ружья назад. Сидим вместе. Тихо и смирно. Ждем бабки.

Снова раздался металлический лязг. За ним прошелестел дружный вздох. Загремели приклады. Капитан был прав. Если выходить из плена, то всем вместе. Если сидеть дальше – то до бесконечности.

Отставной полковник бесновался. Он еще надеялся на идеальное освобождение. Чтобы всех в тюрьму, в тюрьму, в тюрьму, а ему бы с внучкой квартира осталась, да еще две тысячи долларов в придачу. Пономарев стучал в потолок и стены, ругался, матерился, изводился. И всех изводил. Один Лева оставался хладнокровным. Он спокойно изучал потолок. Водил по еле видимым трещинкам хитрыми глазами. Лукавый Бронштейн уже точно знал, когда закончится заключение.

* * *

Константин не заметил, как превысил скорость, но увидел гаишника раньше, чем тот сообразил, что сияющая иномарка мчится по центральной магистрали с явной поспешностью. Константин сбросил скорость и притормозил, дождавшись заветного взмаха жезлом, остановил автомобиль, затем долго копался в кармане, посматривая в зеркало.

– Куда спешим? На пожар, – ухмыльнулся гаишник, протягивая руку за документами.

– Почти, – в тон ему сказал Константин, – баба от меня сбежала.

– Да ты что! Ну и дела, – восхищенно присвистнул гаишник и отдернул руку.

Небрежно взмахнул, дескать, не надо никаких документов. Обойдусь без прав. Баба сбежала. Не положено. Не порядок. Надо срочно исправить.

– Во дает. Давно?

– Что – давно? – удивился Константин. – А-а, нет, недавно сбежала. Еще успею догнать.

– Тогда проезжай, там за поворотом еще один из наших, – предупредил гаишник, ощущая себя неотъемлемой частью мужского населения планеты, – только смотри, не нарвись. А она на колесах?

– Кто? – вновь удивился Константин.

– Да баба твоя, кто еще, – гаишник чуть помедлил, будто размышлял, отпускать нарушителя или задержать.

– А-а, нет, она не на колесах, ногами меряет землю.

Константин с изумлением взирал на волшебные превращения, творившиеся с сотрудником дорожной милиции. Гаишник из дорожного разбойника на глазах трансформировался в доброго и отзывчивого товарища. Даже не заметил вложенной в права купюры.

– Тогда догонишь, – заверил гаишник и взмахнул жезлом, дескать, не стой, проезжай, не загораживай дорогу, а то упустишь свое мужское счастье. Даже козырнул на прощание.

И Константин повернул ключ зажигания. Появилась первая удача. На подмогу пришла мужская солидарность. Мент даже денег не взял. Костя удовлетворенно спрятал приготовленные деньги в бумажник, еще пригодятся. Неизвестно, какие траты предстоят впереди. Он осторожничал. Больше не спешил. Нельзя торопиться. Спешка нужна при ловле блох. Легко можно вляпаться в случайную историю. Лишние помехи ни к чему. Адрес потайной квартиры Константин уже знал, Валентина проговорилась. У женщин язык без костей. Но миллионер не знал, с чего начать операцию по покупке любви в собственность. Никогда прежде он не совершал подобных приобретений. Покупал квартиры, машины, ковры, хрусталь, картины. Потом принялся скупать предприятия и загородные особняки. Ему приходилось приобретать даже разоренные фермы. Однажды свинарник купил. Долгая история, смешная. Свиней пришлось целый год откармливать хлебом и картошкой, настолько они исхудали у прежнего хозяина. Лишь через год они приняли соответствующий облик, забегали, затыкали тупыми носами в кормушки, повеселели. А то все лежали, смотрели на Костю унылыми глазками, слепо моргали. Но любовь еще не приходилось. Как бы не вышло чего из-за отсутствия опыта. Все когда-то приходится делать в первый раз. Во второй уже будет легче. И проще. Для начала нужно было разыскать пропавшую женщину. Страсть незримой плетью подгоняла Константина. Он забыл о своих делах. Его мучило наваждение, Константин не знал, где можно найти Валентину. На паперти женщины не было. Костя объехал все точки и пятачки, где могла толкаться заблудшая. Но в толпе унылых и бесцветных нищих никакого яркого пятна не проглядывалось. Одна тусклая рвань на панели. Валентина исчезла. Константин ощутил внутри себя нечто похожее на тоску. Но это не была тоска в чистом виде. Скорее, миллионера изводило чувство брошенности. Те же самые чувства Константин испытывал при покупке тощих и исхудавших свиней. Мысленно прочесав все явки и адреса, в которых могла спрятаться вожделенная женщина, Константин все-таки вычислил местонахождение Валентины. Она пошла в милицию. Сдаваться. Будет требовать, чтобы Леву спасли. Дура, самая настоящая дура. Именно так думал Константин обо всех женщинах. Валентина не являлась исключением. Она не входила в состав разумных существ. Баба и баба. Но без нее недоставало в имуществе миллионера одной крохотной детали. Той самой, от отсутствия которой пронзительно щемит сердце. Константин вздрогнул. Не для того он наживал богатство, чтобы болеть от защемления в сердце. Лучше заплатить выкуп за Леву и получить Валентину в собственность. А там видно будет. Константин свернул на Суворовский. Он шел впереди автомобильного потока по Валиному следу, как дикий зверь. Чутье подсказывало миллионеру, где прячется желанная цель. Константину было невдомек, что его ведет любовь. Та самая любовь, о которой прежде он ничего не знал, не слышал и не хотел с ней связываться. Он настороженно принюхивался и озирался. Страх, что Валентину перехватят другие и добыча уйдет из-под носа, заставляла Константина напряженно вздрагивать от каждого звука. Даже собственное дыхание казалось ему тревожным, пугающим, нервным. И вдруг он замер. Можно вспугнуть жертву. Валентина не поверит в благие намерения миллионера. Она, вообще, никому не верит, кроме своего Левы. Он единственный, чьи слова имеют для Валентины вес и значение. Лишь один капитан может повлиять на вздорную женщину. И Константин резко вывернул руль. Он передумал. Не нужно встречаться с Валентиной до поры до времени. Она сама должна оценить по достоинству душевный порыв Константина. В собственном милосердии он не сомневался. Нищий миллионер уже забыл об имущественных интересах. Константин направил свои стопы и колеса автомобиля к дому, где сидел в засаде капитан Бронштейн. Несчастный влюбленный решил спасти счастливого соперника, чтобы принести его в клюве и бросить под ноги любимой. Пусть она делает с ним, что пожелает. А Константин подождет. Валентина примет дар. И тогда…

В этом месте Константин въехал в задницу лиловому «Мерседесу». Раздался глухой звук, будто с того света всем живым прислали пламенный привет. Костя уткнулся лбом в руль и потерял сознание. Валентина погрозила пухлым пальчиком, дескать, обещал, выполни. Спаси капитана. Иначе моя любовь тебе не достанется. Не видать тебе ее. Константин потянулся, чтобы уцепиться за женский палец, но пошатнулся и упал, как подкошенный. Он уже никого не видел и ничего не слышал. И не нужна ему была любовь.

* * *

Валерий Дмитриевич похолодел от ужаса. Ужас предстал перед ним в виде портрета в траурной рамке. Кудрявый смотрел на Варзаева укоризненно, дескать, оставил меня на произвол судьбы, бросил одного. Эта невозможная женщина меня поглотила. Вместе с потрохами. Загнала на тот свет. Извела начисто. Теперь крутись один. Без меня. Варзаев пошевелил мокрыми лопатками. Без Кудрявого не справиться с Валентиной. А без Валентины не вытащить капитана. Только жена способна достать мужа из любой бездны. Даже из капкана. Валентина должна выкупить капитана. И тогда… А что будет тогда, Варзаев уже не успел додумать. Его окликнул дежурный.

– Валерь Дмитрич, на Суворовском ДТП. Пять машин всмятку. Сколько трупов – не знаю. Еще не все сосчитали. Поедете?

– А надо? – с трудом выдавил из себя Варзаев.

– А как же! – удивился дежурный. – Без вас никак. Не сосчитать. Вы главный по этой части.

И дежурный исчез. Варзаев не успел выяснить, почему он считается главным по части расчета количества трупов. Вскоре и эта мысль исчезла. Не успел Варзаев додумать ее, как его вновь окликнули.

– Валерь Дмитрич, на задержание поедете? – спросил штабной.

– А надо? – слабым голосом отозвался Варзаев.

– А как же? – удивился штабной. – Без вас никак.

– Что, трупы считать надо? – перебил его Варзаев.

– Ну и трупы тоже, – штабной больше не удивлялся, – если они будут, и задержанных неплохо бы посчитать. Их там много.

– Так куда мне ехать? На ДТП или на задержание? – плачущим тоном заныл Валерий Дмитриевич.

Но штабной уже исчез. Варзаев задумался. А куда это все исчезают? Неужели проходят сквозь стены. Что станет с управлением, если все начнут парить в воздухе невидимками. А что тогда будет, Варзаев опять не успел додумать. Его кто-то толкнул, Валерий Дмитриевич потерял равновесие, но удержался на ногах, схватился руками за стену, но она ускользала из-под рук, уплывала, растекаясь в ладонях мокрой слизью. Чудеса. В управлении пахло сыростью, как в болоте. Но тут подул сквозняк, видимо, кто-то открыл окно. Варзаев облегченно вздохнул. Он огляделся. В коридоре управления никого не было. Раскрытые окна стучали створками. Холодный ветер обдувал разгоряченные щеки Валерия Дмитриевича. Жарко. Нет. Холодно. Не понять, что творится с погодой. Варзаев притопнул ногой и торопливо направился к выходу. В управлении делать нечего. Здесь страшные дела творятся. То холодно. То жарко. И люди исчезают. То без вести пропадают. То растворяются в воздухе. Валерий Дмитриевич не поехал на место происшествия. И на задержание опоздал. Варзаев поехал на встречу. Он так всем и сказал, дескать, поехал на стрелку. И не уточнил, с кем состоится встреча. У него никто и не спрашивал. Нет Варзаева. И не надо. Он превратился в дым. Улетел в форточку. И все сразу забыли о нем. Никто уже не искал. Не звонил.

* * *

А на ДТП поехали другие ответственные и важные лица. Они выяснили личность Константина и привели его в сознание. Единственный, кто уцелел в аварии, был Константин. Его хотели уже отправить в больницу, но травмированный миллионер вдруг открыл слипшиеся глаза и сказал, ни к кому не обращаясь: «Валентина, я пошел за Левой. Скоро приду». Никто ничего не понял. Важные лица недоуменно пожали плечами и потеряли к потерпевшему всяческий интерес. Какая Валентина, какой Лева, кто к кому пойдет и зачем? Кому это надо? И Константина отпустили с богом. А он встал, послушал, как любимую песню, работу двигателя, не шумит ли, не тарахтит, и покатил дальше. Словно не он явился виновником страшного ДТП. И вовсе не из-за него навалилась гора покалеченных машин и изувеченных людей. Трупы растащили по амбулансам, кровь на асфальте замыли водой из шланга, разбитые автомобили увезли на эвакуаторах. Вскоре по проспекту двигалась вереница машин, не замечая следов бывшей аварии. А Константин уже был далеко от места происшествия. Влюбленный миллионер подъезжал к дому, где прозябал от скуки счастливый конкурент. Сам Константин давным-давно избавился от конкурентов. В любой ипостаси. Ну не любил Костя лишних людей. Не нравились они ему. Мешали жить. Зарабатывать. Давили на психику. Рябили в глазах. Мельтешили букашками. И он безжалостно давил назойливых букашек. Но жизнь без конкурентов не радовала. Стало скучно и пресно. Постно как-то. Никакого вам адреналина. Кровь киснет. Если войны нет, то войну надо придумать. Но воевать Косте совсем не хотелось. Надоело. И тогда Константин придумал себе любовь. Он вживил в свой организм флюиды взбалмошной женщины. И ощутил себя на седьмом небе от нахлынувшего счастья. И сейчас он шел на охоту. Отвоевывать свою возлюбленную. Охота – это не война. Охота – это острая необходимость. Она нужна для проверки боеспособности организма. Изредка организм требовательно просит проверки, как пистолет пристрелки, дескать, есть ли порох в пороховницах, не сыплется ли песок на обочину, не обросло ли кое-что мхом, да мало ли еще какой другой плесени нарастает в человеке. Константин уверенно нажал на кнопку звонка. Где-то здесь сидит и дышит коварный соперник. Капитан Бронштейн. Муж Валентины. Счастливый избранник. Сидит под охраной. В окружении уголовников. Его надо вытащить из плена. И тогда…

Что будет тогда, потом, после, Константин уже не успел додумать. Дверь неожиданно открылась, Костю ударили чем-то тяжелым по голове, а бесчувственное тело торопливо втащили в квартиру. Дверь захлопнулась. И снова все исчезло. Осталась одна Валентина. Она смеялась и манила Константина пухлявым пальчиком: дескать, вставай, иди ко мне, не бойся. Валентина дразнила влюбленного, развязно виляла широкими бедрами, игриво оглядывалась, в общем, заманивала Костю в лесную чащу, в темную глубь, в дремучую страсть. И он послушно плелся за ней, покоряясь судьбе, отказавшись от своей родной участи. Валентина стала для него наваждением. Он был готов отказаться от нажитого имущества. Даже от родных свиней. И не было большего счастья на земле для простого российского миллионера.

– Кто такой? – сказал над Костиным ухом сиплый голос.

– Хрен его знает, – мягко парировал Лева.

Левин голос Константин узнал бы даже на другом свете. Да мало ли водится в природе укромных местечек, куда может спрятаться уставший от жизни мужчина. Константин едва пошевелился, стараясь не выдать себя и своих желаний. Не хотел показывать, что он все слышит. Костя пытался понять, где он находится. На рай не похоже. А в аду не бывает линолеума. Бывалые люди сказывали, что там одни костры и сковороды. А линолеума там и в помине нет. Константин валялся на склизком полу, холод пронзал тело острыми иголками. Константин знобко задрожал. Согреться бы.

– Подними его, он же замерз. Пол холодный. Чем ты его огрел, брат? Он сейчас дуба даст, смотри, как его дергает, – укоризненно сказал Лева и подошел к новому потерпевшему. Потрогал горячей ладонью мокрый лоб Константина, положил палец на шею, пульс тонко забился, выкидывая наружу потоки жгучей обиды.

– Жить будет, крепкий, – сказал Лева, приподнимая миллионерскую голову, – кажется, я где-то его видел. Когда-то. Давно. Не помню где. Знакомое лицо. Почти родное.

Это не лицо было родное. Лева ощутил запах Валентины. Чутье у капитана было звериное, он умел распознавать запахи на третьи сутки после пребывания человека в помещении. И ни разу не ошибся. Но не мог предположить капитан, что Константин провел бок о бок с женой капитана много часов. И под дождем. И под снегом. И в тепле. Весь пропитался Валентиной с головы до ног. Даже душа Константина пахла Валентиной. Сумела простая женщина пробраться в мужское нутро. Не каждой женщине такое удается, если представительница слабого пола осилит премудрости обольщения, не будет ей равных среди подруг. Никогда не будет.

– Лева? – сказал Константин и замер.

Миллионер испугался собственного голоса. Слишком слабый, чересчур тонкий. Какой-то уязвимый голос. Костя испугался самого себя.

– Ну Лева я, – согласился капитан, – а ты кто? Откуда взялся, пижон?

Пижоном Константин себя не считал. Пальто от Кардена. И пиджак от него же. И ботинки. И кашне. И борсетка. Облачение одной фирмы. Но это не пижонство. Так себе. Легкий форс. Почти мажор. Многим кажется, что небрежное отношение к жизни дает удобная одежда. Это поверхностное мнение. Удобная одежда, в которой спокойно и от души можно валяться на полу, а после в ней же ехать в «Мерседесе» и заседать в президиуме, дает ощущение свободы. Свободно двигаешься. Куришь. Пьешь. Обольщаешь женщин. Удобно и очень дорого. Запредельные цены. Константин увидел на потолке удаляющуюся Валентину и замычал от отчаяния.

– Я выкуп принес, – сказал Константин.

И Валентина остановилась, обернулась, посмотрела прямо в глаза. Она обернулась, созданная чужим воображением, но сделала это настолько явственно, что Константин едва не утратил окончательно остатки разума.

– Да ты что! – восхищенно прошептал Лева. – Так тебя Валюха прислала? Молодец!

Константин мысленно кивнул. Капитан прав. Как всегда. Благородный рыцарь.

– Валюха, – сказал Бронштейн, приняв кивок Константина за подтверждение. – Родная. А где она? Что с ней?

– Она у ментов, в управлении, – вежливо подсказал миллионер.

И Константин оживился, заметив, что капитан помрачнел. Любое упоминание об управлении вызывало у Левы приступ язвы, хотя желудок у него был отменный. Это язва была мнимая, видимо, на нервной почве.

– Хреново, – насупился капитан. – А зачем она туда поперлась? Ты не знаешь?

– Чтобы спасти твою шкуру, – ответил Константин, – вот и пошла прямиком к начальству.

– А оно что? – Капитан еще больше побурел, налился краской, надулся, глаза из орбит выкатились.

Константин даже отвернулся. Не дай бог встретиться с ментом лицом к лицу. Это плохая примета. А встреча с плохим и злым ментом – вдвойне плохая примета. Во сне этакое приснится – в поту проснешься. С криком и воплями.

– А оно ничего, – хихикнул Константин, оглядываясь по сторонам.

Глаза потихоньку ощупали стены и добрались до угла, где стояла притихшая Оксана. Девушка во все глаза смотрела на капитана, обжигая его внутренним огнем, будто в жаркий день собирала солнечные лучи в увеличительное стекло. Оксана угрожала пожаром. Счастливый капитан. Даже в засаде себе девушку отхватил. Просто так. Без всяких денег. Что в нем такого есть необыкновенного и за что его девушки любят? Костя завистливо вздохнул. Он обязательно поймает на крючок жену капитана. Желанная Валентина сама прикусит наживку, заглотнет и будет счастлива. А приманка станет ловушкой. Константин заранее предвидел благоприятный исход дела. Он привычно запланировал успех. Иначе не стал бы швыряться деньгами. Лева был лишним звеном в любовной цепочке. Его нужно удалить, как больной зуб. Валентине будет гораздо лучше без Левы. Она пропадет с ним. Зачахнет. Такая редкостная женщина имеет право на обычного миллионера. Она его заработала. За Константином давно водилась вредная привычка улаживать чужие дела посредством удаления лишних членов. Это было основным правилом любой операции. Лишняя деталь в механизме служит помехой. Источник раздражения необходимо ликвидировать.

Воспитателями и учителями нового русского миллионера были вполне достойные люди. Степенные и благочестивые. Иван Лукьянович Тараскин. Отец Валентины. Тетя Феня. Родная сестра матери Константина. Это были благородные люди. Вполне. Но прожили скудную жизнь в коммунальной квартире. Тряслись над каждой копейкой. Недоедали. Недосыпали. Маленький Костя слышал сквозь сон шелест бумажных денег, звон металлических монет. Эти звуки сопровождали его детские сны. Память отложила в своих загашниках сокровенную мелодию. Деньги складывались в мешочки, сшитые из полотняной ткани. Из такой ткани шили в ту пору простыни и пододеяльники. Константину не нравилась серая и скудная жизнь. Он хотел построить для себя иной мир. И в этом мире не будет скудости, скопидомства и жадности. Там все будет подчинено другим законам. Он создаст царство благополучия и процветания. С двенадцати лет трудился Костя над созданием собственного государства. Сам себя назначил вождем. Пусть ненавидят. Лишь бы боялись. Ему нравились эти слова. Они распаляли сознание. Заставляли ненавидеть тех, ради кого он старался. Ненависть заставляла Костю работать на износ. Годами он не знал, что такое отдых, нормальный сон, хорошая еда. Лишь к тридцати годам Костя заставил себя изменить имидж. Из страстного фанатика-трудоголика он трансформировался в капризного сибарита. Но это была всего лишь внешняя оболочка. Маска. Одеждой он прикрывал свои комплексы. Стыд. Горечь. Обиду. Его государство оказалось карточным домиком. Подвластные ему люди беззастенчиво обворовывали империю, пользуясь любой возможностью. Константин все знал про подданных ему людей. Знал, что они воруют. Знал, что они ленивы. И ничего не мог сделать. Император не мог заставить людей быть честными и преданными. Они не работали, лишь создавали видимость, словно играли в спектакле. Только люди были без масок. Им нечего было скрывать. И незачем прикрываться. А Константин был вынужден находиться в маске. Днем и ночью. Люди не выдержали испытания благополучием. Они подорвали его веру в будущее. Но был на земле тот единственный человек, с которым Константин мог быть искренним, мог на минутку снять маску, чтобы избавиться от больного разочарования. Валентина. Валя. Хорошая женщина. Добрая. Не жадная. Не стерва. На этом все добродетели Валентины заканчивались. Ей для полного счастья одного Левы достаточно. Капитан был самой заветной звездой для Валентины. И это знание больно ранило самолюбие Константина. Он хотел добиться любви и поклонения. Хотя бы один человек должен выразить ему благодарность за непосильные труды. За голодные годы. За труд и боль. Пусть хоть Валентина скажет спасибо за вклад в строительство нового царства. Ведь ни один человек из подчиненных не способен оценить труд Константина. Они пользуются результатами труда его рук и мозга и при этом ненавидят его, как когда-то он сам ненавидел их. Ненависть догнала его на определенном витке. Она сыграла с миллионером злую шутку. Чтобы снять с себя груз прожитых лет, Костя изредка выходил на паперть. Его богатство начиналось там. Теперь ему не нужно было мокнуть под дождем. Но иногда ноги выводили его на знакомый пятачок перед церковью. И он жадно собирал дань с жителей города, а они щедро ссыпали на его ухоженную ладонь деньги, будто хотели избавиться от него таким образом. Навсегда. На сером замызганном асфальте Константин встретил свою любовь. Он увидел Валентину. И полюбил ее. Сразу. Безоговорочно. Ради спасения любимого человека эта добрая женщина вставала на колени, не замечая изнуряющей сырости, вообще она отказалась от себя, от своей сути ради Левы. Она растворила себя в любимом мужчине. И Константин решил приобрести себе в усладу новую забаву. Старые игрушки больше не радовали. Они лишь растравляли душу. Гнилая империя. Ленивые и злобные подданные. Даже деньги стали обычной пищей, они не утоляли голода. Когда много денег, чересчур много, это тоже плохо. Константину не хватало любви.

– Скоро придут за тобой, потерпи малость, – сказал Константин, и в его голосе прозвучала явная угроза, дескать, недолго тебе сидеть осталось, капитан.

– Ты зачем пришел? – спросил Лева и обернулся.

На них надвигались тени. Громадные, зловещие тени. Они плыли и плыли, вокруг все почернело. Оксана исчезла за пеленой черных теней. Первым навис Витек, за ним Санек, Колек. Совок замкнул процессию. Стал в хвост очереди. На заднем фоне мизансцены бестолково мельтешил отставной полковник. Он тайком выполз из подвала, пользуясь удобным моментом. На старика никто не обращал внимания.

– Гони бабки! – громогласно потребовал Витек и протянул руку.

Сухая жилистая ладонь приникла к лицу богача. Как хорошо знал Константин этот заманчивый жест. Жест не просил. Он требовал. Выхватывал. Из души. Изо рта. Из печени. Да не мог Костя положить в чужую ладонь даже мелкую монету. По состоянию души. Это было выше его сил. Он мог повернуть реку вспять. Мог свернуть гору. И не одну. Он легко бы взлетел в небо, презрев силу земного притяжения, приложив для преодоления нечеловеческие усилия. Но положить в жаждущую руку кусок хлеба… Нет. Это непреодолимо. И Константин сунул в жесткую ладонь фигу. Конфигурацию из трех пальцев. И тут же получил тычок в челюсть. Слабый такой тычок, но ощутимый. Челюсть захрустела. В голове что-то сдвинулось, зашумело, загудело, во все стороны покатились винтики, колесики, шестеренки, создавая вселенский хаос. Бардак в голове одного человека олицетворяет хаос во всей Вселенной. Человек потерял почву под ногами. Земля больше не притягивает его. Безголовый человек летает вверх ногами. Константин потянулся к потолку, но жилистая рука крепко ухватила его за воротник пиджака. Карден хлипко затрещал. Казалось, трещит все подряд, затылок, челюсть, Карден. По всем швам.

– Бабки гони, попугай! – крикнул Витек и еще раз тряхнул Константина.

Жизнь или кошелек. Вечный вопрос. Разумеется, кошелек. И Константин сунул руку за пазуху Кардену. Достал деньги. Тоненькая пачечка, перетянутая резинкой. Две штуки. Всего-то и денег. Копейки. Больше разговоров. Константин протянул деньги Витьку. Рука жалобно дрогнула. И миллионер тут же загремел на пол. Его отбросило взрывной волной басистого голоса. Костя упал вместе с пачкой. В ушах загремел гром.

– Всем оставаться на своих местах! Всем на пол. Руки за спину. Вы окружены. Входы и выходы перекрыты.

Рупор дребезжал, отрывисто и злобно лая, мегафон увеличивал человеческий голос на тысячи и тысячи децибелов. Звуковая зона достигла апогея. Страшная волна настигала и убивала. Словно долотом она разбивала в порошок уши, рвала на куски барабанные перепонки. Чуркин проснулся и испуганно озирался. Николай спал крепко. Сны унесли его в далекое прошлое. Туда, в то время, где не было еще никаких нищих и богачей, социального неравенства и долларов, службы и командиров. События последних часов прошли мимо его сознания. Казалось, Чуркин не понимает, где находится, в каком измерении, веке и пространстве. Ситуация накалялась. Все вокруг перемешалось. Сонный Чуркин, избитый Константин, взбешенная четверка головорезов, обиженная Оксана и разъяренный отставник в тайнике – и над всем этим возвышался хладнокровный Лева Бронштейн. Он взирал на происходящее сверху. Капитан находился наверху пирамиды, как бог. Ему было безразлично, в каком веке он находится, в каком пространстве. Ничем такого мужчину не удивишь и не выведешь из терпения. Всегда будет оставаться хладнокровным и скептически настроенным. Капитан в любой ситуации, в любом измерении чувствовал себя, как рыба в воде.

– Руки за голову! Всем лечь! – разрывался на части мегафон.

Команды надрывно били по ушам, головам и спинам. Были похожи на отлитые пули.

– А ведь это Лысый, – сказал Лева и пригнул голову Чуркина, дескать, не высовывайся, не лезь на рожон.

За общественным порядком следил сам полковник Лысый. А это чревато последствиями, разумеется, позитивными.

– Лысый, точно, – согласился Чуркин и пригнулся. – Что делать будем?

– Будем бить на поражение. Точно в цель, – сказал Лева.

Капитан напомнил напарнику о службе. О долге. Чуркин замолчал, обиделся.

– Кого ты мочить собрался? – ткнул прикладом Леву Витек.

За спиной главаря стояли верные оруженосцы. Как всегда на подхвате. Боевой крейсер в окружении броненосцев.

– Мочить никого не будем, – бодро заверил Лева, – мочить нам не положено. Запрещено по инструкции.

Константин открыл глаза. Его порадовало заверение капитана. Мочить нельзя. А сушить? Если он сейчас не отдаст деньги, то никогда уже не увидит Валентину. И не познает, что такое настоящая любовь. И Костя протянул деньги Витьку. Руки миллионера больше не дрожали. Даже жаба его не душила. На подходе были властные структуры. Они вернут деньги. С процентами. Так положено. По действующему законодательству. А Валентина должна знать, кто именно за капитана внес выкуп. Константин настойчиво пихал деньги в бандитскую ладонь.

– Держи, я обещал Валентине. Держи, держи, тебе нужны бабки, – приговаривал Константин, краем глаза наблюдая за Оксаной.

Действия девушки напоминали прохождение корабля по узкому фарватеру. Она неловко лавировала между колченогим столом, группой онемевших захватчиков, нечаянно задела коленкой Чуркина, покраснела, извинилась и двинулась дальше, явно направляясь к Леве. Капитан зорко следил за девушкой и в то же время не спускал глаз с Константина. Капитанский взгляд был нацелен на пачку с деньгами, на вздрагивающие руки, как отдающие, так и берущие выкуп за капитана. Шутка состоялась. Спектакль окончен, занавес, звучат бурные овации. На лестничной площадке ошеломленные зрители беснуются и негодуют, хлопают и скандалят. Обыватели жаждут зрелищ. Стучат копытами. Они хотят сыграть новую пьесу, чтобы вчинить следующий акт. Желают установить собственные законы жанра в театральной сфере.

– Лева, почему ты позволяешь? Они не имеют права! – крикнула Оксана и выхватила деньги из бандитских рук.

Но Константин опередил ушлую девицу, уцепился за пачку, так они и стояли, втроем, наложив шесть рук на одну хилую пачку с долларами. Извечный корень зла. Заурядный мотив преступления.

– Лева, забери деньги, они нам еще понадобятся! – закричала Оксана срывающимся голосом! – Забери, слышишь! Ты что, оглох, что ли?

– Да нет, с ушами у меня все в порядке, – глухо отозвался капитан и не прикоснулся к деньгам.

Руки и деньги застыли плотной сцепкой. Ничем не расцепить. И не расковать. Кузнецы все закончились, вымирающая профессия. Плотный узел, сплоченный жадностью и алчностью, как монолитом.

– Забери, капитан, деньги всегда нужны, – сказал Константин. – Тебе они еще пригодятся.

Константин еще надеялся, что капитан очнется от летаргического сна и вмешается в конфликт. Хотя бы прикоснется к деньгам. И наконец положит в карман. И Валентина узнает, каков в действительности этот настоящий Лева Бронштейн. Жадный, корыстный, как все остальные. И разлюбит его. Так всегда бывает. Помечется, помечется женщина между двумя огнями и выберет Константина, благородного и стоящего мужчину. Костя зарделся от смущения, вспыхнул, щеки покрылись самодовольной краской собственника.

– Стоять! Руки за голову! – гаркнул Лева, и крепкий узел распался.

Они испугались, задергались, шесть кистей рассыпались в разные стороны веером. Деньги лежали на полу, сложенные в одну пачку, туго перетянутые аптечной резинкой розового цвета. Капитан посмотрел на упавшую червоточину. Почему алчность всегда присваивает себе цвет невинности? Непременно украшает себя розовым и голубым, бирюзовым и лазоревым. И затем окрашивает себя в алый цвет, обильно поливая планету горячей кровью.

– Не трогать. Стоять на месте. Руки за голову, – тупо и методично диктовал капитан. Он говорил, как школьный учитель. По слогам. – Не трогать. Ничего не трогать. Нельзя. Запрещаю. До прихода властей.

– Лева-а-а, – простонала Оксана, – потом будет поздно. Мы же упустим время. И деньги.

Девушка изогнулась в полупоклоне. Она публично раздваивалась, никого не стесняясь. Одна часть туловища наклонилась над деньгами, вторая повернулась к Леве. В глазах Оксаны застыла мольба. Она умоляла капитана предать службу. Просила купить себе будущее благополучие. Оксану не смущало присутствие посторонних лиц. Они не были людьми в данный момент, ведь частные интересы превыше всего. Любовь все спишет.

– Оксана, не дури, – прикрикнул капитан, – не трогай вещдок! Это чужие деньги. Они не твои. Казенные.

– Какие казенные? Ты что, сдурел? Это мои, собственные, нажитые непосильным трудом, потом и кровью! – завопил, срывая и без того тонкий голос, Константин и бросился на деньги, как на амбразуру. Он закрыл их своим телом.

– Встать, отставить, – приказал Лева. – Сейчас будем выходить из квартиры. По одному. Руки за голову. Всем построиться.

– Ща-ас, все бросим и строиться начнем! – рявкнул Витек и хапнул деньги с пола, предварительно спихнув с них хозяйское тело. Константин обреченно проводил печальным взглядом уплывшую пачку. Опять не в тот карман. Лежали спокойно у Кардена. Теперь перекочевали к каким-то ханыгам. Противные небритые физиономии, потерянные взгляды, перевернутое сознание. Деньги надо вернуть. Пусть себе лежат на прежнем месте. Спокойно и уверенно. Константин выхватил деньги из рук Витька, но получил тычок в челюсть. Во второй раз челюсть не выдержала. Выскочила из своего гнезда. В ушах раздался визг. Внутри что-то громко скрипнуло, затем сдвинулось. Константин с ужасом понял, что челюсть отъехала далеко в сторону. Она скрипела, как разбитая телега. А деньги остались в цепких вражеских руках. Жуткая боль пронзила голову и тело. Константин упал и ударился коленом. Валяясь на липком линолеуме, держась одной рукой за челюсть, второй за колено, Костя не отрывал взгляда от вожделенных денег. Оксана прыгнула на Витька, царапнула его по лицу и вырвала деньги; прижав желанные знаки к груди, она отскочила сторону. Девушку тут же окружили плотной стеной. Она извивалась, стараясь увернуться от опасности и уберечь завоеванное богатство. Не уберегла. Деньги осторожно выковыряли из когтистых лапок. В этот раз они достались Совку. Совок с торжествующим видом помахал перед Левиным носом разъехавшимися в разные стороны купюрами. Мегафон надорванно вопил. Обильно сыпались приказы. Команды. Никто никому не подчинялся. Все были заняты важным делом. Оксана скакнула на обидчика. Расцарапала ему лицо острыми ногтями. Потекла кровь. Совок растерянно озирался. Руки были заняты. Они держали деньги, крепко прижимая их к груди. А кровь утереть нечем. И Совок мазнул ассигнациями по лицу. Бумажки покрылись кровавым цветом, будто некий астральный художник изменил на купюрах окраску. Зелень превратилась в малину. Лева отодвинул плечом Оксану, раздвинул толпу и подошел к Совку. Осторожно высвободил бруснично-кровавые деньги из плена, бережно, стараясь не испачкаться, завернул их в целлофановый пакет, затем сунул пакет в карман.

– Стоять! Лежать! Руки за голову! – пронеслось над головами.

– Слыхали? Всем стоять, не двигаться, – предупредительно-вежливым голосом сказал капитан.

Он подошел к двери, прислушался. За дверью было тихо. Мегафон устал. В квартире стояла тишина. Но из тайника доносились глухие удары. Дед отчаянно стучал кулаками по стене, пытаясь достучаться до правды. Лева усмехнулся. Комическая сцена, кажется, настала эпоха фарса. Все трагедии закончились еще в прошлом веке.

– Построиться. По моей команде идем к выходу. Первым идет Николай. За ним ты. Ты и ты. Соблюдаем строгую очередность. Оксана в конце шеренги. Замыкающая.

Капитан лукаво подмигнул девушке. Но улыбка у него вышла кривой и неловкой. Кособокая какая-то улыбка получилась. Бронштейн не мог простить Оксане дикой выходки. Лева не ожидал от юной красавицы решительного выпада. Как будто она ему сделала предложение. Еще ничего не решено. Ни слова не сказано. А Оксана уже все продумала. Запланировала на двадцать лет вперед. Разве можно загадывать на будущее? Человек предполагает, а бог располагает. Все может рухнуть в одно мгновение. Ничего вечного на этой земле нет. И не будет. Лева одернул пиджак и отошел в сторону.

– А почему я первый? – сказал Чуркин и покраснел.

Николай так густо покраснел, так ярко, как крупный помидор, красивый на вид, но перезрелый, явно гнилой изнутри.

– Боишься? – спросил Лева. – Не бойся. Стрельбы не будет. Хочешь, я пойду первым?

– Хочу, – просто и ясно ответил Чуркин.

И густо побелел.

– Ну тогда я пойду первым, – кивнул Лева, – только ты тут в конце оставайся за старшего. Смотри за порядком. В очереди всегда лаются. Скандалят и устраивают беспорядки. Справишься?

– Справлюсь, – Чуркин виновато опустил голову.

Лицо Николая то вспыхивало, то гасло, будто оно загоралось, и его сразу совали в воду, а затем вновь поджигали, предварительно облив бензином. Трусость не порок. Трусость – состояние души. Трусить и бояться должен каждый, но Леве нельзя было трусить. Он не имел права на страх. И капитан ничего не боялся. Он знал, кто стоит за дверью. С полковником Лысым Лева водил давнее знакомство. Они не были друзьями, в милиции не бывает друзей. А вот в сауне сиживали. Было дело. И пивко тянули. И водочкой баловались. Бывало и такое. И не однажды. Да и закусками увлекались. Даже на День милиции в Октябрьском зале места всегда вместе попадали. Жены тоже были знакомы. Но не дружили семьями. Нет. Такого точно не было. Но знать друг друга в лицо знали. Иногда помогали один другому по службе. Так положено в милиции. Иначе служба в тягость станет, а не в радость. Лева не ждал от Лысого никаких сюрпризов. Любит полковник почудить, дым в глаза пустить, фокусы гражданам показать. Есть такое дело. На фокусы он большой мастер. А глупостей делать не станет. Полковник боится прокола по службе. Звонков из министерства опасается. Телефонную трубку снять для него равносильно прыжку в пропасть. Вот такой он, полковник Лысый. А врагов никогда не боялся. Стрелял без промаха. Прямо в висок. Пуля насквозь проходила. Лева уже открыл дверь, но услышал за спиной глухой удар. Так бьют по человеческому черепу. Глухо. Тупо. Вязко. Стены задрожали, будто начиналось землетрясение. Неожиданно все успокоилось. Затихло. Помертвело. Капитан Бронштейн осторожно придвинул дверь к притолоке и плотно закрыл. Муха не пролетит. Враг не достанет. Щелкнула щеколда. Звонко щелкнула. Зычно и предостерегающе. Лева обернулся и посмотрел в конец очереди. Все ясно, без стрельбы не обойтись.

Константин не двигался. Над ним склонился Пономарев, он жадно обшаривал карманы поверженного миллионера, вышвыривая оттуда разную мелочь. Старик, видимо, вдоволь насиделся в подполе. По полу покатились фишки из казино, монеты, жевательные конфетки. Денег в карманах не было. Леонид Витальевич разогнулся и с укором взглянул на Леву: дескать, куда все деньги подевались? Всегда лежали в одном месте, и вдруг все закончились. Непорядок.

– Непорядок, командир, – сказал Лева, приподнимая старика, пытаясь разогнуть его согбенную фигуру.

Но Пономарев корчился и все норовил упасть на пол, чтобы теснее приникнуть к телу Константина.

– Не твое дело, – шипел отставник, – не лезь, куда тебя не просят. Мне деньги нужны.

– Всем нужны, – успокоил его Лева одним махом.

Капитан вздернул тщедушное тело наверх и повозил в разные стороны, как нагадившую кошку.

– Мне нужнее, – заспорил Пономарев и больно пнул Леву в плечо.

Ядовитый старик болтался в воздухе, размахивая руками и ногами, как ветряная мельница.

– Всем нужнее, – надавил на больную мозоль капитан, – и все ждут. И ты терпи, дед.

– Я тебе никакой не дед, внучок недорезанный, – козлом взблеял Леонид Витальевич и безвольно повис на Левиной руке, пытаясь ввести капитана в заблуждение. Но капитан не поверил старику. Осторожно опустил его на пол. Подал серые штаны.

– Одевайся, дед, нам выходить надо отсюда.

Капитан не успел договорить, Пономарев с истошным криком набросился на него, пытаясь дотянуться до подбородка. Но Лева накрыл лицо отставника штанами. Набросил, как удавку. Пономарев захлебнулся и затих. И лишь после этого Лева наклонился над Константином. Бездыханный миллионер лежал с отрешенным видом. Пустые глаза разглядывали потолок. Лева заглянул в них. Там ничего не было. Кромешная пустота. Вот что деньги делают с человеком.

– Оксана, помоги мне, – позвал Лева девушку на помощь.

Оксана, присев на корточки, заглянула в открытые глаза Константина. И вздрогнула, будто озябла. Лева положил ей руку на плечо. Оксане стало тепло от ласкового прикосновения.

– Не бойся, это у него обморок. От страха. Сейчас в себя придет. Удар пришелся по затылку. А как случилось, что дед выскочил раньше времени? Почему не присмотрели за ним?

Никто не ответил. Все молчали. Застыли в ожидании. Витек скусывал шершавинки с губ. Он злился, негодовал. Смешная ситуация. Анекдот. Байка. На зоне рассказать, все зэки животы надорвут. Попался на мякине. На старом навозе. Константин застонал. Лева приподнял бесчувственное тело Константина. Но тут же получил удар по голове. И свалился прямо на соперника. Так они и лежали вдвоем. Беспомощные и беззащитные близнецы. Витек вынул целлофановый пакет из кармана капитана, деловито переложил в свой. Но тут же рухнул на пол, прикрыв своим телом двух братьев. Чуркин пошуровал в кармане Витька, вытащил конверт, успел сунуть в задний карман брюк, как его самого свалила та же самая чума по имени Алчность. Чуркина огрели чем-то тяжелым, тупым, железным. Это была сковорода. Медная, старинная, с огромной витой ручкой. Оксана отбросила сковороду в угол и, сноровисто поблескивая ноготками, вытащила из заднего кармана Николая пакет с деньгами и спрятала его на своей груди. Надежно упаковала в бюстгальтер. Как будто навечно замуровала. Но и Пономарев не терял времени даром. Дедушка накинул на тонкую шею внучки махровое полотенце и затянул петлю, бережно, по-родственному. Леонид Витальевич вытащил из девичьего лифчика пакет и оглянулся на остальную команду. И вдруг застыл, испугался. На него смотрело шесть глаз. От напряжения разлетались искры. В разные стороны. Безумный огонь вылетал из трех глоток. Санек очумело сопел. Совок хрипел. Колек сипел. Такого они еще не видели. Все видели. Разное. Но такое… Век свободы не видать. Дед попятился, наткнулся на стену. Хотел вжаться в нее, чтобы пройти насквозь, но не вышло. Стена сомкнулась, не пропустила тщедушное тело. Шесть рук слились в одну железную кисть и в едином ритме вцепились в стариковское горло. Отставное тело повисло и выскользнуло из железной хватки, обрушившись на груду бесчувственного мяса. Совок опомнился первым. Он разжал сморщенные пальцы Пономарева, но тот в беспамятстве лишь еще крепче зажал заветный пакет. Совок подергал, подергал да и выдернул. Вложил пакет в кепку, кепку насадил на голову. Пономарев очнулся, задергался, пошуровал сморщенными пальцами. Пусто. Вскочил и помчался за обидчиками. Кто-то пнул старика, он взвыл и мешком свалился на пол, пополз по-пластунски в коридор, сморкаясь и отплевываясь. Совок тщетно пытался спасти от поругания тело командира.

– Труба зовет, – прохрипел он, вытаскивая из общей свалки бесчувственное тело Витька. – Вставай, Витек, вставай, корешок.

Он взвалил друга на плечо и направился к выходу. Уже взялся за щеколду, повернул язычок, но его кто-то дернул за свободное плечо, то самое, на котором не было Витька. Совок отпустил щеколду. Замок звонко щелкнул. Дверь захлопнулась. Совок оглянулся. Перед ним стоял Лева.

– Положь груз на место, – сказал капитан и дернул вражеское плечо во второй раз.

Совок не удержал равновесия. Витек слетел с него, как пыль, будто ветром сдуло. Груз шумно шваркнулся на пол. И все началось сначала. Кто-то вынимал пакет с деньгами, кто-то стучал по чьей-то голове тяжеленной сковородой, кто-то зажимал окровавленный нос. И над всеми возвышался невозмутимый Лева Бронштейн. Он озирал свалку равнодушным взглядом.

Старик Пономарев давно очнулся и мельтешил по верху общей свалки. Он появлялся то здесь, то там, перелетая с одного конца в другой, теребил врагов и друзей, даже внучку не пощадил в своих собственнических устремлениях. Леонид Витальевич безжалостно щипал Оксану за задницу, кусал за локти, плевался. Внучка бойко отбивалась от деда. Деньги перестали быть деньгами. Они превратились в фетиш. В детскую погремушку. Все пытались дотянуться до нее, чтобы стукнуть и насладиться барабанным боем. Но это был не барабан. Это гремел мегафон. Он набрался сил и вновь заорал:

– Лежать! Встать! Стоять! – одна команда противоречила другой, другая последующей. Так они и перемежались. По кругу. Но никто не подчинялся мегафону, не слушал его приказы. Ведь он находился где-то далеко. А здесь царила круговерть. Столпотворение. Шабаш. Наступила настоящая Вальпургиева ночь. Каждый хотел быть наверху. На Леву не обращали внимания. А капитан ловко вывернул чей-то карман и подхватил пакет с деньгами. Осталось успокоить разбушевавшуюся стихию, усмирить страсти и вывести взвод алчущих на эшафот. Все это нужно было проделать без лишних телодвижений. Без понукания и принуждения.

– Лева, – вдруг сказала Валентина прямо в ухо капитану, – не дури. Выходи.

Лева даже растерялся. Валентины в квартире не было. И не могло быть. Откуда она взялась, где прячется?

– Капитан Бронштейн, выходите, не то хуже будет, – строгим и спокойным голосом приказал Лысый.

И Лысый где-то здесь. На «вы» перешел. На брудершафт пили? Пили. Сколько раз? Много. Не сосчитать. Зачем «выкать-то»? Будь проще, Лысый, и люди к тебе потянутся. Сами выйдут. Где они тут засели с Валей? Капитан окинул взглядом прихожую. Лысого нигде не было. Валентины тоже. А-а-а. Они за дверью. По мегафону разговаривают. Мегафон изменил тон знакомых голосов. Объединил в себе двух разных людей.

– Щас выйду, ждите, – сказал Лева.

Лучше что-нибудь сказать в ответ. А обещанного три года ждут. Мегафон сразу заткнулся. Валентина терпеливо ждала Леву. Жене нужен муж. И точка. Лысый хотел убедить несчастную женщину, что Лева – вредитель. Нарушитель. Почти преступник. Но верная жена не поверила. Валентина ждала. И Лысый ждал. Весь народ ждал. Все замерли в ожидании. Как на вокзале. А капитан вдруг похолодел. Присущая Бронштейну невозмутимость неожиданно исчезла. Лева никогда ничего не боялся, его вообще трудно было чем-то испугать. А в эту минуту капитан неожиданно для себя понял, что такое настоящий страх. Он испытал мерзкое ощущение. Капитан случайно заметил труп. Самый настоящий и уже холодный. Температура явно ниже нормы. Он лежал посредине комнаты с вывернутыми ногами. Точнее, ноги были раскинуты в разные стороны, а носки повернуты вовнутрь. Жмурик нахально разлегся в центре всеобщего хаоса, пугая публику своей непосредственностью и неприкрытостью. Леонид Витальевич обрел душевный покой. И никто не склонился над его головой, умываясь слезами от понесенной утраты. Никто не оплакивал его. Не посыпал волосы пеплом. Не стенал. Даже не заметили кончины. Всем было наплевать. Свалка кипела и бурлила, переваливаясь из стороны в сторону. Она качалась, шаталась, размахивала руками и ногами, дергала разномастными головами, превратившись в живое существо, объединенное общим мотивом. Деньги стали причиной раздора, стержнем объединения интересов разных людей. Лева склонился над покойником. Закрыл старику мертвые глаза. Капитан простил Пономарева. Простил за все унижения. Это было давно. Сейчас все выглядело жестокой неправдой. Не было юного Левы. Не было противоречий между ним и командиром. Не было ничего. Осталась жесткая и неприглядная правда. Есть труп. Холодный и неприкаянный. Вполне безобидный, даже беззащитный. Его можно осквернить, а можно похоронить с почестями. Так лучше простить его. Необходимо отдать старика под защиту небесным силам. Пусть оберегают покой старого солдата. Лева вздохнул. Неловко пригладил седые космы на голове Леонида Витальевича. Взял автомат и громко крикнул, целясь в гущу свалки: «Отставить! По местам! Строиться!» Команда подействовала. Свалка распалась и выстроилась шеренгой, медленно потекла к выходу. Не потекла, просочилась. Совок повозился с замком, что-то щелкнуло, раз-другой, третий, и дверь открылась. На площадке стоял сам Лысый с автоматом. В маске с узкими прорезями для глаз. Но Лева все равно узнал его. Он узнал бы его даже в маскхалате. В одежде Деда Мороза. Лева абсолютно не боялся старого друга. В любой одежде друг остается другом, если, разумеется, он настоящий. Лева даже немножко обрадовался, увидев Лысого. Хорошо, что это был именно он, а не кто-то другой. Из-за спины Лысого выглядывала зареванная Валентина. Она с силой отшвырнула полковника и бросилась на шею Леве. Женщина что-то мычала, силясь сказать хотя бы слово, и не могла. Слезы мешали. Они стекали по ее пышным щекам и груди. Валентина приняла Леву на грудь, как стакан спирта после мороза. Лева вдохнул запах родных волос, и его сердце дрогнуло. Капитан не смог бы променять эту женщину ни на какую другую. Ему и не нужна была другая. С этой он сроднился. Стал единым существом. Разве этого мало?

– Валюха, ты это, не плачь, – сказал капитан и едва не задохнулся от родного запаха.

Подобное часто случается с мужчинами. Часто, но не со всеми. Они могут утратить способность говорить при вдыхании любимого запаха. На некоторое время утратят, а потом вновь обретают. Как бы ничего и не произошло. И никогда не происходило. Все как всегда. Все течет в заданном направлении.

– Капитан Бронштейн, вы арестованы, – громогласно заявил Лысый.

– Василий Васильевич, ты что, сдурел? – спросил капитан и оглянулся.

За ним стояли люди. Много людей. Витек. Совок, Санек, Колек и Оксана. Чуркин спрятался в темноте. Труп лежал посредине комнаты прямо в центре, на виду, будто его разложили для всеобщего обозрения. В общем, все были на своих местах. Как и положено по инструктивным нормативам. Оксана плакала, горько и сладко одновременно, она горевала и наслаждалась своим горем, громко, навзрыд. Горючие слезы застилали юное лицо.

– Эт-то кто такое? – сказала Валентина, отнимая побуревшее от страданий лицо от груди капитана.

– Эт-то? – сказал невозмутимый капитан.

– Это, это? – повторила Валентина, буравя пальчиком капитанскую грудь.

Лева от женской ласки даже согнулся пополам. Палец был острым, как гвоздь. А с виду милый пальчик. Пухленький такой, нежный. Дамский.

– Это? А-а, это же Оксана, совсем забыл, – спохватился Бронштейн, – познакомься, Валюха. Оксана – милая девушка. Хорошая. Добрая.

– Хорошая, говоришь? Добрая? – сказала Валентина и прошла сквозь капитана, как проходит шуруповерт сквозь стену, она даже не обогнула его, направляясь к милой девушке.

– Валюха, не тронь девушку, у нее горе. Дедушка умер. Только что. Видишь, лежит в комнате.

И тут капитан нечаянно заметил Константина. И Валентина его увидела. Несчастный и раненый миллионер. Нищий богач. Все забыли про источник зла. И капитан забыл. А источник присутствовал. Костя тихо лежал, затаившись от страха. В запале даже убить могут. Просто так. Костя неподвижно лежал в углу – избитый, заброшенный, ограбленный и всеми забытый. Миллионер приподнял опухшую голову и посмотрел на Валентину. Закатился в угол и притаился в ожидании финала. Он давно пришел в сознание. Свалка его не волновала. Пусть дерутся. Деньги все равно никому не достанутся. Даже государству. Миллионер терпеливо ждал Валентину. Она пришла. Настал сладостный миг блаженства. Сейчас Костя должен получить желаемое и желанное. Любимая женщина, как сладкая конфета, прыгнет ему прямо в руки. Сама. Расчет оказался верным. Любовь можно купить. За деньги. За те самые непотребные деньги, которые являются источником зла и мотивом любого преступления. Даже нравственного. Валентина заботливо склонилась над Константином.

– Костя, а как ты здесь оказался? Что ты тут делаешь?

– Я пришел спасать Леву, – ответил Константин.

Небрежно ответил: дескать, ничего особенного. Тебе нужен был Лева? Я пришел тебе на помощь, спас твоего героя.

– Ты принес деньги? – восхитилась Валентина.

– Принес, – скрывая вспыхнувшую радость, сказал Константин. – Ради тебя я готов на все. Я занимался этим делом только потому, что для тебя это было важно.

– Важнее некуда, – сказала Валентина и бросилась на грудь миллионера.

Константин с благодарностью принял на себя девятый размер. Валентина была готова зацеловать его до смерти, задушить в своих объятиях. При первом всплеске любви женщина набросилась на избранника, словно никогда прежде мужчину не видела. Никакого хладнокровия. Ноль выдержки.

– Вот и я подумал, что ты будешь рада Левиному освобождению. Все для тебя, Валентина, даже жизни не жалко, – важно произнес Константин и лукаво посмотрел на Леву.

А Лева был в ярости, он разозлился на жену. Валентина шла на предательство, не прячась, прямо на глазах у родного мужа. Публично продавалась. Зачем такая жена нужна? И все-таки на сердце капитана было неспокойно. Тревожно как-то. Нервно.

– Костя, тебе больно, где болит, скажи, покажи, – сюсюкала Валентина, бережно обнимая Константина за шею.

Она уже забыла про капитана. Ее прежнюю любовь смыло волной умиления. Оксана с неприкрытым злорадством наблюдала за Валентиной. Девушка едва сдерживала слезы, но это были другие слезы. Оксану трясло от злобы и отчаяния. Только сейчас она поняла, что обратила взор не на того мужчину. Не на Леву надо было смотреть, а на Константина. И глаз с него не спускать. Вот кто настоящий мужчина. Настоящий герой. Не то, что эти недоделанные и отмороженные. Оксана обежала взглядом присутствующих и брезгливо скривила личико. Мельком взглянув на Леву, поняла, что нельзя упускать последний шанс. Капитан перехитрит Лысого. Лева обязательно преуспеет в жизни. Он поймает успех за павлиний хвост. Ведь деньги его выбрали, ему достались. А то, что Валентина его бросила, это хорошо. Зачем герою такая жена? Капитану нужна молодая. Нежная и добрая. Заботливая. Оксана подпрыгнула, уцепилась за Леву, как молодая обезьяна за ветку лианы. И повисла на капитане, цепко обхватив стройными ногами мужское тело.

– Лева, ты же любишь меня? Ну, скажи, что ты любишь меня, скажи, ведь это так легко, просто, ничего сложного, – колдовала Оксана над ухом капитана.

Лева завертел головой, стараясь избавиться от нечаянного груза. Он не мог предать Валентину по определению. Не мог, и все тут. Благородство не позволяло. Сам капитан не считал себя благородным человеком. Это в крови сидит. С рождения. Иногда оно мешает жить, действовать и служить по правилам в соответствии с инструкциями. Лева осторожно снял с себя Оксану и поставил на пол.

– Оксана, не расстраивайся ты так. Вытри слезы. Ты еще молодая, встретишь такого мужчину, какой тебе нужен. Благородный и богатый в одном флаконе. Ты полюбишь его. Обязательно. У тебя будет много денег. Ты станешь самой счастливой женщиной на свете. Тебе обязательно повезет в жизни. Вот увидишь.

Лева уговаривал, приговаривал, заговаривал. Колдовал и привораживал. Капитан умел колдовать. Это у него с рождения. Наверное, от родителей талант достался. Лысый откровенно недоумевал. Что же это такое происходит, в конце концов? В комнате на полу распластался труп. Между дверьми лежит какой-то мужик, а жена капитана ухаживает за ним, обтирает носовым платком окровавленное лицо, целует, ласкает. При живом муже не стесняется такие дела проделывать. Как только не стыдно. А на самом капитане повисла молодая девица, наглая такая. Не девушка, вешалка, настоящая виселица. Сама напрашивается в невесты. Совсем стыд потеряли люди. Четверо засранцев неизвестного происхождения, судя по небритым физиономиям, все они – лица ранее судимые, застыли вдоль стен. А в дальнем углу комнаты, неподалеку от трупа прячется сотрудник милиции Чуркин Николай. Глаз не кажет. И не понимает Николай Чуркин, что похож на страуса. Голову спрятал, а попа высунулась. Всем напоказ. Полковник насупил брови. Пора брать бразды правления в собственные руки. Надо разобраться с этим народом. Нужно показать им, как положено жить на этом свете. Пусть знают свое место.

– Руки за голову. На выход.

Лысый оцепенел. На команду даже не обратили внимания, выслушали вяло и равнодушно, ни один человек не повернулся в его сторону, дескать, пусть кричит. Работа у него такая. Пусть человек выкричится. Настроение у него отвратительное. Все метеозависимые скандалят и возмущаются по пустякам, требуя к себе повышенного внимания. Мало ли в нашем городе метеозависимых? Лысый даже подавился криком, его возмутило поведение обитателей криминогенной квартиры до глубины души. Казалось, из всех присутствующих только один труп прислушивался к словам Лысого. Но не мог выполнить приказ полковника. Не мог даже привстать по команде. Личность распалась на составные части. Маленький кусочек личности Леонида Витальевича висел под потолком. На люстре. А вся остальная внимательно наблюдала за продолжением спектакля и хохотала как безумная всеми своими распавшимися частями и кусочками. И Лысый выстрелил в люстру, не целясь. Сизая гарь окутала комнату, прихожую, клубами поползла в кухню. Раздался стон. Понеслись крики и стенания. Оружейная гарь заполнила пространство, влезла в легкие, уплотнилась и застыла там, превратившись в пробку. Туман превратил людей в бесплотные тени. И страшный полковник слился с тенями. Он стал привидением. Лысый ничем не выделялся от остальных. А выморочная квартира оторвалась от общей планеты и стала отдельным государством. Она вылетела прямо в трубу. И степенно удалилась в стратосферу, ввинчиваясь в космическую туманность.

* * *

Лева потоптался у дома, поежился от холода, на доме не было таблички с номером. Улица поражала безлюдьем, ведь еще не так поздно. Хоть бы кто собаку вывел погулять. Вдалеке мелькнула тень, длинное пальто, кепка, пестрое кашне. Лева бросился за прохожим.

– Извините, не подскажете, где здесь дом под номером четыре? – воскликнул Лева, пытаясь показаться перед прохожим интеллигентным человеком. Мужчина поддернул пальто и бросился бежать, но Лева настиг его и повторил попытку произвести впечатление воспитанного человека.

– Да вот он, прямо перед вами, – буркнул мужчина. Прохожий был жестоко простужен. Жуткий насморк. Он говорил с элегантным прононсом. Вяло кивнул на дом с мертвыми окнами. За ними не было жизни. Пустота. Ни света, ни людей. Одни тени. Открытые форточки, уютный свет торшеров, музыка, плач, брань, голоса, жизнь. Все, как и должно быть в нормальном жилом доме. Связи с миром не было. Никакой связи. Ни мобильной, ни стационарной, ни временной. Время испарилось. Оно шло, но не двигалось. Временные обитатели выморочной квартиры впали в ступор. Такое иногда случается с живыми существами. От долгого ожидания, от тягучих песчинок времени, перекатывающихся по кругу, от непереносимого вечного безвременья наступает коллапс. Человек становится расплывчатым, склизким, он дышит, даже соображает, организм функционирует в прежнем режиме, но человек больше не является человеком. Он становится мертвым и невидимым. Это и есть привидения. Иногда они с оглушительными воплями носятся по чердакам и подвалам, и все думают, что это привидения, барабашки, призраки, тени, восставшие из мертвых, а это обычные живые люди, временно пребывающие в состоянии коллапса. Они прыгают и скачут, как оглашенные, пугая нормальных людей, не давая им спать, жить и работать в обычном режиме. Они стараются вывести других из состояния живого организма, насильно втаскивают их в свой круг. Живые и нормальные изо всех сил сопротивляются. Они не желают становиться невидимыми даже на некоторое время. В пономаревской квартире никто никого не спрашивал. Люди стали призраками поневоле. Их никто не спрашивал. Кто-то сверху распорядился и превратил людей в привидения.

Замок был безнадежно сломан. Искалеченная защелка беспомощно висела на одном шурупе. Изредка она покачивалась, издавая легкий скрип на тонкой визгливой ноте. Именно эта нота входит в волчий вой, в тоскливый собачий лай, женский плач, рыдания сумасшедшего. Почему и каким образом мерзкая нота попала в сломанную щеколду, не совсем было понятно. Лева сердито дернул сломанную щеколду. Шуруп не давался. Крепко был вкручен. Лева еще раз дернул. Замок окончательно сверзился со своего места. Вой прекратился. Тоскливая нота умчалась догонять разных одиноких волков. Радостная такая. Полетела прямо в космос. Оттуда она увидит всех страдальцев. И спустится к ним сверху, влезая в душу одинокой нотой. И станет пугать живых людей пронзительным плачем исключительно по ночам. Чтобы страшнее было. В квартире никого не было. Ни одного человека. Полный беспорядок. Вещи валяются где попало. Сломанная мебель. Перевернутые стулья. Кровь. Сгустки крови. Труп старика посредине комнаты. Странно, куда хозяева подевались? Слышится чье-то прерывистое дыхание. Шепот. Неясный и тихий, будто листья прошелестели и тут же затихли. Кто-то есть и никого нет.

Люди и лица появлялись сообразно движению руки капитана. Они вырисовывались из тьмы. Из небытия. Сначала возник Константин. На полу. Над ним склонилась влюбленная Валентина. Женщина жадно припала к грудной клетке миллионера. Как к источнику с ключевой водой. Видимо, Валентина находилась в прострации. Затем появился Чуркин. За ним Оксана. Потом нарисовался Витек. За ним, соблюдая строгую очередность, проявились все остальные. Лысый замыкал шеренгу. Из его искривленного злостью рта доносились какие-то скверные звуки. Кажется, полковник был чем-то недоволен. Лысый явно матерился. Затем всех смыло легким движением воздуха. Видения исчезли.

– Чертовщина какая-то, – пробормотал Лева и задрожал всем телом.

Привидится же такое. Жуткое зрелище. Мерзкое. Не приведи господи еще раз встретиться с подобным явлением. Если ночью приснится, в холодном поту проснешься. Если вообще проснешься, а не умрешь со страху спящим, прямо во сне.

– Никакой чертовщины, все в порядке. Сейчас все выходим. Построимся – и айда. По одному, затылок к затылку. Руки за голову. Все чин чином. А ты зачем явился? По какому поводу? – крикнул чей-то голос и затух, повисая где-то под потолком.

Лева охнул и схватился за сердце, ему показалось, что он уже слышал раньше этот голос. Тембр и интонации были знакомыми, теперь этот приевшийся голос материализовался из пустоты и снова ушел в небытие. Лева прислушался к тишине. Никаких звуков, даже на улице все живое будто вымерло. Он медленно поднял руку вверх, пытаясь сжать пальцы в кулак, но рука безвольно обрушилась вниз. Лева ничком упал на пол. Больше он ничего не слышал.

* * *

Перед глазами мельтешили знакомые лица. Оксана прыгала с разбегу и цеплялась за шею, Коля прятался за спиной, четверо уголовников злобно крысились, не понимая, что происходит. Богатый нищий прижимал к груди деньги. Лица связывались воедино, собирались в один снимок, зыбкий и дрожащий, и затем снова распадались осколками, частями и брызгами. Одна капля попала на кончик носа.

– Лева, ты меня слышишь? – сказала Валя, нежно вытирая салфеткой слезу на Левиной щеке.

Он еще крепче сомкнул веки. Валя осталась в проклятой квартире. Она до сих пор там, целуется с этим чертовым миллионером.

– Лева-а? – пропела Валя, приоткрывая Левины веки. Хлынул солнечный свет, но Лева дернулся, и женская рука легла ему на лоб. Снова стало темно. От ласкового прикосновения заметно полегчало. Ушла кипящая головная боль. Лева вздохнул. Наверное, медсестра. У женщины бывает такое, у них часто голоса совпадают по тембру.

Он набрался храбрости и приоткрыл глаза. На кровати сидела худенькая миловидная женщина. Медсестра.

– Ой, Лева, очнулся, – обрадовалась женщина, всплеснула руками и обхватила ладонями свое лицо. Лева гневно поморщился. Едва женщина убрала руки, как в голове снова начался пожар. Все загорелось, запылало еще с большей силой, чем прежде.

– Лева, это я – Валя, ты что, не узнаешь меня? – сказала женщина Валиным голосом.

– Вы кто? – прохрипел Лева.

– Валя, твоя жена, кто же еще? – удивилась женщина.

– А где этот, как его, девятый размер? – спросил Лева, покрываясь невидимой коркой ледяного ужаса. А вдруг эта женщина – тоже привидение?

– При чем здесь девятый размер, – засмеялась Валя и поправила подушку. Леву даже подкинуло на кровати.

– Ты на диету села? – спросил он, искоса оглядывая Валину фигуру. Ни грамма лишнего жира, тонкая талия, высокая шея. Что-то тут не так.

– Лева, у тебя потрясение, успокойся, – сказала Валя и сочувственно вздохнула.

– А какое у меня потрясение? – насторожился Лева.

– Ты увидел труп и упал в обморок, – сказала она, словно извинялась за то, что труп оказал столь внушительное воздействие, довел Леву до обморока.

– А чей это труп? – спросил Лева, восстанавливая в памяти прошедшие события.

Он даже приподнялся, оперся на локоть и нетерпеливо покачал головой, подталкивая Валю с ответом.

– Не знаю, какого-то старика, – дернула плечом Валя, раздражаясь.

– А почему ты не знаешь? – нет, это не Валя, какая-то другая женщина. Сидит и морочит голову. Злится.

– Лева, ты пошел смотреть квартиру, – Валя справилась с раздражением, – дверь была открытой. Ты вошел, а в комнате труп. И все. Упал в обморок. Я пришла позже, как мы договаривались, смотрю, а ты лежишь на полу. Я перепугалась, вызвала «Скорую».

– О чем мы с тобой договаривались? – вскипел Лева. Он впервые видел эту странную женщину.

– Как это о чем? Мы хотели купить эту квартиру. Договорились с хозяйкой, оказывается, завещание было оформлено на внучку хозяина. А мы думали, что собственницей квартиры является его дочь. А тут еще это странное преступление. Пока органы разберутся, пока суд да дело, теперь придется отказаться от сделки. Странная квартира, странная, – расстроилась и без того расстроенная Валя.

Лева рухнул на подушку. Все перемешалось в его голове: квартира, незнакомка, ситуация. Все было странным.

– Ты же меня бросила, – напомнил Лева сквозь зубы.

– Куда бросила, как бросила? – В женском голосе послышалась ноющая нота. Как перед слезами.

– Ушла к Константину, – торжественно произнес Лева. Ему хотелось досадить женщине. Пусть поплачет, предательница.

– У Константина есть жена, зачем он мне, зачем я ему. Они с женой любят друг друга, – испугалась Валя.

– Так ты не ушла от меня? – удивился Лева.

– Нет, что ты, Лева, успокойся, – заплакала Валя, сморкаясь в салфетку.

– А где все остальные? – Он обвел рукой круг. Лева находился в незнакомой обстановке, все было чужим, новым, странным.

– Остальные – кто? Кто тебя интересует, Лева? – хлюпала носом Валя, она достала еще одну салфетку из бумажной коробки и высморкалась.

– Ну, например, Николай, Оксана? – Лева выжидающе посмотрел на жену.

– Николай с Оксаной уехали на Байкал, они решили попробовать уйти в астрал. Это сейчас модно. Там живет какой-то могучий шаман, он за деньги переносит всех желающих в четвертое измерение. А кто пожелает – в пятое. И так дальше, – шмыгнула носом Валя и отвернулась. Обиделась на мужа.

– А на работе как? – Лева вспомнил про службу. Там же ищут, ждут, сердятся. Отдел заброшен. Преступники на свободе.

– На работе Валерий Дмитриевич остался, один за всех отдувается, бедный, – она по-прежнему не смотрела на мужа, боролась с обидой и слезами.

– А-а, – протянул Лева и на всякий случай спросил, – а где это он отдувается?

– Как это где? – потеряла терпение Валя, – в «Гере», где же еще ему отдуваться за вас, бездельников. Один на Байкале с ума сходит, второй в кровати третьи сутки валяется. Жену не узнает.

– А кто эта – Гера? – ужаснулся Лева.

– «Гера» – это коммерческая организация, в которой ты работаешь заместителем генерального директора. И еще Гера – богиня супружеского благополучия. А Валерий Дмитриевич твой помощник. Что в твоей голове творится, Лева? – вскричала Валя и потрясла Левину руку, но она безжизненно болталась из стороны в сторону. Лева ополоумел от вселенского кавардака. Наверное, байкальский астрал перебрался в Питер. Говорят, на озере есть собственный Бермудский треугольник. А в Петербурге свои черти водятся.

– А кто директор «Геры»? – спросил Лева, изводясь подозрениями.

– Коля, Николай Чуркин, твой лучший друг и приятель, чтоб ему пусто было, – вконец рассердилась Валя.

– Не ругайся ты так, – Лева жалобно вытянул губы в трубочку.

– Это все он, он, астрал-астрал, и тебя подбил на эти игрушки. А ты и рад, совсем голову потерял. Вот теперь поживи без головы, никаких больше ужинов на ночь, жесткая диета, овсянка на воде, ты у меня быстро поправишься, – Валя сердито уложила Левину голову на подушку.

Она встала, но Лева схватил ее за руку.

– Подожди, – сказал он, стараясь не называть ее по имени, – а что, я разве в милиции не работаю?

Женская рука дрогнула, пальцы напряглись и сжались в кулак. Лева понял, что попал пальцем в небо.

– Лева, ты не работаешь в милиции, больше того, ты никогда не работал в органах, – сказала Валя ледяным тоном, она говорила сдержанно и ровно, не повышая голоса. – С этого дня ты не подойдешь к телевизору. Ни на шаг. Его больше не будет. Я сейчас же его выброшу. Прямо в окно.

– Не надо, – встревожился Лева, вдруг под окном кто-нибудь окажется, будет проходить мимо, а тут, бац, и на голову телевизор упал.

– Надо, Лева, надо, эти сериалы тебя на тот свет отправят. Ты опять насмотрелся всякой дряни. А что там говорить, «Будни убойного отдела» кого угодно сведут с ума, – сказала Валя и потянулась за салфеточной коробкой. Опять плакать надумала.

– Валя, скажи мне, кто – я? – сказал Лева и подал Вале коробку.

– Ты? – Она на мгновение задумалась. – Во-первых, идиот. Первостатейный. Во-вторых, мелкий клерк, мечтающий о суровой жизни, наполненной стрельбой и романтикой. Ты завидуешь Коле, он твой начальник. Ты завидуешь Косте – он богат. Ты завидуешь выдуманным операм из «Будней убойного отдела», не понимая, что это – художественный вымысел не самого лучшего качества. И вот результат! Третий день валяешься в койке. Чертями любуешься.

Она подняла руку и ткнула пальцем в стену. Лева проследил за ним. На стене висела картина. Ничего особенного, обыкновенная абстракция. Художник изобразил человеческую свалку, составленную из тонких неправдоподобных линий. Только внимательно приглядевшись, можно было различить тела и фигуры, а при близком рассмотрении даже угадать возраст персонажей. Люди находились в каком-то помещении, сложным переплетением линий оно напоминало клетку для птиц.

– Ты картину тоже выкинь, – посоветовал Лева.

– И картину выкину, – кивнула Валя и сняла картину со стены.

– А почему я не в больнице? – сказала Лева, заранее зная ответ.

– Зачем тебе больница? – рассеянно отозвалась Валя. – Я сама – психотерапевт. Ты что, забыл?

– Нет, не забыл, – вздохнул Лева, – ты работаешь психотерапевтом в поликлинике ГУВД. На Дворцовой.

Валя деловито сунула картину под мышку, но Лева потянул жену к себе. Картина упала на пол. Лева звучно поцеловал Валентину, а она обиженно отвернулась. Даже слезинка в краешке глаза показалась. Но потом Валя передумала плакать и поцеловала Леву. Через некоторое время она перебралась к нему под одеяло. И там началась новая жизнь. А картина смотрела на них и звала к себе, в четвертое и пятое измерение одновременно. Дверь в странную квартиру оставалась открытой. У входа стоял полковник Лысый с автоматом.

Content

Мавлютова Галия Сергеевна
Прыжок домашней львицы