Оксана Демченко

Семь легенд мира

Книга I

Утраченные крылья

Легенда первая. Демон Кэбир

Старики рассказывают, что в те далекие времена, когда одинокий воин, полагаясь на свои клинок и удачу, мог стать шейхом и повелителем целого народа, жил в пустыне Кэ-рабих древний демон. Говорят, тот демон умел строить дворцы и превращать сухие пески в зеленый и живой мир. Был он могуществен. Был ли зол? Возможно, да, а может – нет. Разное говорят старики.

Встретил его в песках молодой купец, пообещал одарить золотом и камнями – и получил воду, а еще в придачу бесценное умение прослеживать путь по звездам. Встретил юноша, ищущий славы лекаря, и получил знания и травы, за которые позже должен был десятикратно воздать учителю.

Но люди и в те давние времена не умели держать свое слово, а глаза их горели жадностью. Купец более не водил через черные пески свои караваны, а юноша повзрослел и стал лекарем при дворе великого шейха. Оба познали богатство и славу, оба забыли об их источнике.

И вот однажды, много лет спустя, миновав морем опасные черные пески и потеряв на этом три месяца, купец вышел с караваном в дикую северную степь. Там его ограбили разбойники – жилунгэ, увели всех верблюдов, угнали коней, пленили слуг. Их было не более дюжины, захвативших караван. И взмолился купец: «Как же вы одолели мою охрану, откройте мне хоть перед смертью свою тайну?» Рассмеялись разбойники и сказали, что за половину денег от продажи каравана и его добра наняли самого Кэбира, который давно желал повидать своего должника. Указали своими кривыми саблями на черного всадника, недвижно замершего поодаль. Плача и раздирая лицо ногтями, подполз ставший нищим в тот день богач к копытам вороного скакуна, столь совершенного, что конюхи шейха пали бы замертво, увидев его, а сам шейх лишился бы рассудка от неотступного желания заполучить дивное животное. Во всаднике купец узнал демона, ничуть не изменили его лика прошедшие годы. И тогда понял, что плату за свою жизнь и тайное знание все же отдал сполна, хотя мог бы вернуть ее раньше, и не столь ужасно. Демон усмехнулся и молвил: «Я дам тебе еще раз флягу воды и немного золота, чтобы твоя семья не оплакивала тебя, глупый человек. И добавлю совет, не требующий оплаты. Слово – дороже золота, а честь превыше жажды наживы. У тебя теперь хватит времени обдумать мой второй дар».

Лекарь великого шейха добился полной славы, ему не было равных. Но возжелал еще больше денег и могущества. И когда восьмой сын повелителя пришел и попросил изготовить для отца и братьев яд, который уничтожит правителя и иных наследников, после чего власть перейдет в его беззаконные руки (а мудреца возведет в ранг первого советника и поставит над всеми людьми страны, и детей его сделает равными среди вельмож и шейхов), – лекарь создал яд, незаметный и смертоносный. Шейх угасал быстро и мучительно, страшные боли донимали и его, и старших братьев нечестивца. Не осталось времени позвать лучших лекарей мира – снавей, способных поднять умирающего, – оказались они слишком далеко. Ведь снави не живут при дворе, они помогают каждому, независимо от его достатка, таков их удел.

Когда же настали последние часы повелителя, у его дворца возник конь, сводящий с ума всех знатоков своей статью, черный, как безлунная ночь. Всадник спешился, прошел в покои шейха. Никто не посмел его остановить, ибо многие слышали о силе демона. Кэбир поднял шейха с ложа смерти. Вылечил и наследников. И предложил ученику выбор: выпить собственный яд или рассказать о причинах его составления. Лекарь рассказал все, и обоих заговорщиков казнили в тот же день. А демон взял с шейха плату, которую обещал ему ученик, и ни монетой больше.

Много есть историй про этого демона, ибо он не стареет и по-прежнему бродит по миру людей. И до сих пор он могуществен. Стал ли он с древних времен более зол или добр? Возможно, да, а может – нет. Разное говорят старики. Но в одном они сходятся: слово, данное однажды, следует держать, демону оно дано или человеку – не важно. Оно дороже золота.

* * *

Закат в тот день не удался.

Непривычные и чужие для юга слоистые облака ползли узким клином с тусклого востока, темные и блеклые, в рыжих разводах поздних отблесков света. Будто нерадивый воин после боя не вычистил свой меч, и теперь, спустя изрядное время, сталь покрылась позорной и неопрятной бахромчатой ржавчиной. Смотреть противно. Он бы шею свернул за такое отношение к оружию.

Еще вечер плох потому, что за пологим холмом, одним из последних, еще довольно полно и надежно скрепленных чахлыми стелющимися травами, начинается гиблая, опасная и мертвая на многие недели пути пустыня Кэ-рабих. Для него – начинается. А для идущего с восхода под клинком туч каравана, едва показавшегося на гребне этой долины, которую он пока не видит, но прекрасно представляет, как раз заканчивается. Верблюды давно рассчитывают на толковый отдых у воды и сами прибавляют шаг, благо жара нескончаемого дня пошла на убыль. Погонщики утомлены последним и оттого весьма длинным – кому нужна еще одна ночь в мертвых песках – переходом. Они сегодня слишком беззаботны. Напрасно: ржавую сталь небо кажет не спроста – предупреждает внимательных и опытных в чтении подобных примет.

Самое время снарядить лук и перевести коня на шаг. Пусть отдохнет, хоть Актам и не из тех жалких созданий, что способны легко утомиться. Но не стоит быть небрежным – пусть вороной неспешно взберется вверх по бронзовому склону, залитому закатом, кося хитрым глазом на опустившего повод седока и выхватывая на ходу редкие, почти сухие стебли. Пока еще длится спокойное время тишины, и не к чему его торопить.

От вершины он глянет вниз и решит – стоит ли продолжить прямой путь и вмешаться. Или обойти стороной то, что неизбежно разорвет тишину вечера. Здесь, в низине, близ кромки пыльно-серой ночной стороны холма, бронзовый бок которого топчет Актам, и подсвеченного закатом склона соседнего, он никому и ничего не должен и лезть в чужие дела едва ли станет. Люди так многочисленны и схожи, что их убогие драки за юктасский шелк или пряности с берега Эргис ничего не изменят в мире. Как и их смерть. Караван поджидают не новички – подготовились они отменно. Следы он приметил давно – конные прошли, как и он, с заката. Большой отряд, свежие лошади без поклажи. Долинка испокон века – место засад. И что с того? Верблюдам все равно, кто поведет их к воде. А ему? В общем-то, тоже. Почти.

Вороной распробовал, насколько трава подобна старому сену, и потерял к ней интерес. Он, уж без сомнения, достаточно хорош, чтобы претендовать на лучший ужин. И прекрасно знает себе цену. Вскинул сухую голову, подобрался и прибавил шаг. Сзади недовольно всхрапнул заводной, хромой полуторагодовалый жеребенок. Еще одна забота – нахмурился седок. Глупо было его брать, тем более – за полную цену взрослого коня.

В последнее время он вообще делает много глупостей. Вот хотя бы: что он вообще хочет увидеть с гребня? Невелик интерес смотреть на обычную резню разбойников, еще не получивших достаточно золота, чтобы снарядить караван, с более успешными соплеменниками. Он слишком много знает о происхождении достатка купцов, чтобы лезть в драку. В большинстве – это ожиревшие и по-прежнему жадные пройдохи. Некогда сами выбившиеся из лихих людей, но уже накопившие достаток и вместе с ним – страх за свою жизнь, ставшую удобной и размеренной. Или спесивые богачи, мечтающие породниться со знатью и оттого заранее окружающие себя толпой слуг с гибкими спинами. А еще – холодноглазые скупцы, ради выгоды загоняющие насмерть и скот, и людей.

Гребень придвинулся вплотную.

Ржавая сталь облаков окрасилась темной кровью позднего заката. В долине тишину разорвал визгливый сигнал рога. Коротко свистнули стрелы. Вот докатились и конский храп, гомон голосов, а теперь и звук соприкоснувшейся стали. Хорошей стали, особенно певуч один восточной клинок, даже на слух заметно, издали. Впрочем, оружие – его давняя слабость, оттого и вслушивается внимательно, и оценивает безошибочно.

Наконец вершина холма.

Караван оказался велик и богат. Огромные ухоженные верблюды, десятки! Они всё еще выходят в долинку от перелома дальнего холма, красные в закатном свете. Всадники из охраны, толковые воины, отлично вооруженные и при хороших конях. Все это зря. Ждали именно их, нет сомнения. Первая дюжина охранников уже выведена из строя, кони хрипят и бьются с пробитыми шеями и переломанными ногами. Короткая выйдет схватка и очень кровавый догорит закат, мрак ночи напитается сполна черной остывающей кровью.

Он приметил погонщиков, умело управляющихся с усталыми, ошалевшими от ран животными. Владелец каравана, «дабби-эшти», как таких именуют по ту сторону пустыни, скачет на породистом айгирском светло-соловом коне, в общем строю с охраной. Не трус и не жирный боров, и людей на гибель бросить не спешит… Нагнулся, подхватил ребенка из-под копыт лошадей, ловко направил солового в сторону и бросил малыша в руки догадливых и расторопных погонщиков. Не такой уж и плохой караван. И клинок у дабби хорош. Более того, знаком.

Актам зло впечатал глянцево-черные копыта в пыль и взвизгнул, требуя повод. Вот уж кто непрочь спуститься вниз и включиться в потеху…

Он сменил десятки коней на дорогах нижнего мира. И с некоторых пор все они – вороные из селения Гриддэ, почти всегда происходящие из одной породной линии. Вороные – потому что в селении безмерно ценят золото в масти и более охотно расстаются со скакунами, его не имеющими. А сам он предпочитает сохранять стиль, выбранный единожды. Гриддские – потому что им нет равных под солнцем. Сорок лет назад он вернул в род Иттэ двух кобылиц и жеребца, выкраденных ловкими чужаками. Его тогда наняли, но он оказался достаточно умен, чтобы вместо золота в оплату взять обещание дружбы. И с тех пор не жалеет о сделанном. Без своих обожаемых хозяев из селения кони гибнут, они горды и не берут пищи и воды у врага. Позже он еще дважды отбирал жеребят у ночных воров. В последний раз отвадил их, кажется, на целую череду поколений. Нашел покровителей конокрадов и положил пять десятков воинов, ловко заманив их в узкую лощину. Все закончилось в несколько минут, до прибытия прочих. Он ждал на холме. Один, как обычно, и под седлом в тот день был отец Актама. Прибывшие осознали гибель своих родичей сразу и решили, что сделать подобное человеку не по силам. Люди суеверны, и, сочтя его демоном, обрели должный страх. Демонам не мстят, ими пугают детей. С тех пор в Гриддэ никто не ездит без приглашения его жителей. И кони не пропадают.

Но скакунов по-прежнему мечтают заполучить, чтобы хоть немного улучшить кровь своих, местных. Гриддские резвы, выносливы, умны и преданы. Их не спутать с иными никогда, увидав всего лишь раз. Узкая морда с характерной горбинкой профиля, крупные, чуть косо разрезанные глаза, слабая грива, шея удивительной формы и змеиной гибкости. Длинноватый корпус, сухость конструкции, обманчивая легкость, маскирующая силу и неутомимость.

Не поддается маскировке иное: скакуны самолюбивы и своенравны, уверены, что их мнение в любом деле имеет решающее значение. Раньше он несколько раз возвращал строптивцев, не находя с ними общего языка. Гриддских коней «ломать» бесполезно, тем более – лучших. Но именно они не предают избранного седока и выносят его из беды, даже и ценой жизни. Люди куда менее надежны и достойны уважения. А вот коней уважать он со временем научился. Актам у него шестой год и имеет право на свое мнение. Кровью оплаченное право. А если так… Заводной устало вздохнул и встал, едва повод провис, сброшенный в пыль. Не с его хромотой лезть в драку.

Вороной уже азартно летел вперед, не опасаясь крутизны склона и сыпучего песка, ему не привыкать. И только стрелы хозяина обгоняли его, крылоногого, чтобы добавить багрянца в закат. Все, как одна – жутко и точно срубая шеи сквозь самую малую щель над срезом доспехов. Это приметили внизу лишь с седьмой или восьмой смертью – и охнули. Закричали, опасливо закручивая коней, чтобы успеть хотя бы мельком углядеть ужасное и почти невозможное – его. Того единственного, кто бьет на скаку без единого промаха и стал «легендой без лица», ведь враги ничего не успевают толком рассмотреть. Лишь силуэт одинокого лучника, черного на фоне склона. И гудение лука. А потом – темный тусклый меч придвинувшейся вплотную смерти, чуть наотлет, в опущенной правой руке. И в левой – еще один, более короткий (повод брошен на луку седла).

Когда нападающие повернулись лицом, целиться стало еще удобнее – в открытое горло. Занятно. Он не устраивал тут значимых драк лет сорок, но его еще помнили, вот уже отчетливо прошелестело над песком слитной дрожью разом севших до шепота голосов: «Кэбир». И Черный меч – старое имечко. Трусливые отродья – их семь десятков с лишним, за минусом числа израсходованных стрел в его колчане. Все при оружии, он – один и пока довольно далеко. Караван уже забыт. Их, побежденных лишь именем и страхом, мнут сзади люди дабби.

Вороной разочарованно взвизгнул и прибавил прыти: как они смеют уклоняться от боя, не отведав остроты его зубов и мощи копыт? Уж в резвости-то с Актамом им никак не тягаться. Жеребец опытным глазом выбрал вожака, в несколько прыжков достал, сминая грудью. Впечатал копыта в бок соседнего коня и уже рвал рыжую шею следующего, не поднимая высоко головы, словно специально, чтобы дать полную свободу черному мечу хозяина.

Схватка вышла куда короче, чем полагали разбойники.

В несколько мгновений они разделились на тех, кто успел выбраться на пустой и довольно пологий северный склон – и прочих. Мертвых.

Актам зло визжал, обзывая трусами уходящих прочь бешеным махом коней и их жалких седоков. Он бы всех легко достал, но хромой жеребенок – его сын, бросать малыша одного не дело. И так бедняга спотыкается, неловко скользит по песку вниз.

Пришлось вороному всего лишь демонстративно повернуться хвостом к беглецам, игнорируя недостойных. И сосредоточить свое внимание на соловом конкуренте на роль лучшего в долине коня. Айгирские – кони шейхов, славная порода. Их, гордо несущих сухие головы на лебяжьих шеях, тоже не спутать с иными. Впрочем, к раненным Актам благосклонен. Тем более этот – боец, и со стрелой в плече не предал седока.

Дабби соскочил наземь в двух шагах от гостя, по восточному обычаю низко склонился, складывая руки на груди. Выпрямился, пытливо изучил незнакомца. Без страха, скорее с любопытством: немногие могут взглянуть в это лицо – и выжить. Очень спокойное лицо. Обычное, в общем-то, как и сложение всадника. Чуть выше среднего роста, суховат и не слишком внушителен, лет тридцати-сорока на вид. С довольно светлой кожей, выдающей северянина, с темными глазами, прорезанными расходящимися от зрачков веерами светлых нитей, наполняющих их сиянием. Оттого взгляд – пристальный и цепкий. Ведь нельзя совсем не интересоваться человеком, который считанные мгновения назад был почти мертв. А не переступил последнюю черту лишь благодаря жутковатому и спасительному на сей раз случаю с твоим именем.

Хорошо, что не переступил. Дабби умел не прятать взгляд и презирал суеверия. Рослый, сухой, явно изрядно за сорок, с веселой хитринкой в больших темных глазах, короткая борода пробита первой сединой. Одет скорее удобно и практично, чем богато. Вот и сбруя солового не светится золотом и камнями. Зато легка и отлично пригнана.

– Приветствую нежданного спасителя, посетившего нас столь своевременно и оказавшего неоценимую помощь. Мы вынуждены разбить лагерь здесь, надо поскорее заняться ранами моих людей. Соблаговолит ли достойный гость принять мои расположение и дружбу, разделить скромный походный ужин и отдохнуть в шатрах каравана? И могу ли я называть его именем Кэбир?

– Пожалуй, я поужинаю охотно. Задержусь и отдохну у вас, уважаемый, – кивнул «гость». – А звать меня будет правильнее Тоэль. Таково мое настоящее имя на это время. И, если ваш клинок не менялся на золото, то он должен находиться в руках мужа из рода Багдэш.

– Именно, дабби Амир Багдэш к вашим услугам, – кивнул хозяин каравана, принимая повод вороного и восхищенно оглаживая шею загарцевавшего коня, падкого на восторги истинных ценителей. Сочтя приветствие завершенным, дабби перешел к иному, более мягкому и домашнему тону общения: – Кое-что не меняется в мире. Мой дед говорил о тебе. Всадник на лучшем из скакавших когда-либо под солнцем вороном коне, однажды подаривший ему жизнь и меч. Я не верил.

– Ты мне льстишь, а я на лесть не откликаюсь, в отличие от Актама, моего коня. Столь же славного, сколь и тщеславного… – усмехнулся Тоэль, спешиваясь. Он без усилия принял предложенный тон. Дружеский. – Я в ту пору еще брал плату за подобную работу, и твой дед меня всего лишь нанял. Я стоил очень дорого, а он был честен и не стремился свалить на меня все беды за свое золото. Мы отменно поладили.

За время короткого разговора в десяти шагах вырос шатер. Тоэль приятно удивился расторопности людей дабби, явно искренне уважаемого всеми вокруг, такое не подделать. И отметил про себя, что вполне доволен вечером. Этот караван куда правильнее оставить в руках рода Багдэш, нежели уступить грабителям.

От верблюдов подошел, не поднимая головы, мальчик – тот самый, которого дабби бросил погонщикам, спасая из гущи боя. Щуплый, совсем маленький, в запыленной одежде. Впрочем, это следствие боя. Если приглядеться, шаровары добротны и не видели пока заплат, а рубаха – из мягкого хлопкового полотна, тонкого, украшенного цветными нитями узора. Да и сапоги отменные.

Малыш на миг странно замешкался, будто прислушиваясь, затем решительно двинулся в сторону, к жеребенку Актама. Подобрал повод, уверенно хлопнул по боку, принялся прощупывать левую переднюю ногу сверху вниз. Задержал пальцы возле самого копыта. Тоэль следил с растущим интересом. Едва ли он признается дабби и самому себе, что вмешался в бой прежде всего из-за тощего сопляка, выхваченного из гущи схватки. В караванах купцы редко рискуют своей жизнью ради таких вот, не стоящих ничего, легко заменимых. Амир проследил взгляд и, чуть щурясь, всмотрелся в жеребенка.

– Ты изменился не только в имени, бывший Кэбир, – покачал он головой. – Этот голенастый жеребенок так же похож на обузу, как крошка Мира. Но оба нам очень дороги и не так просты, как может показаться. Прежде ты, по словам деда, ценил золото выше жизни.

– Наверное, так. Уже довольно давно я не вижу в золоте смысла, его у меня накопилось слишком много. Глупый металл, куда менее интересный, чем сталь, – кивнул Тоэль. – Мальчик разбирается в лошадях.

– Девочка, – усмехнулся дабби и привычно проследил удивление. – Многие сперва брови поднимают и недоумевают. Так сложилось… Ей десять лет, с моим караваном ходит с неполных шести. Сама прибилась. Пришла и нахально пропищала, что требует места и работы. Я бы прогнал, но было хорошо видно, что идти ей некуда. Если бы оказалась зрячая, все равно бы отказал, пусть ищет другое место, поспокойнее. А так – не смог.

– Ты тоже не сильно похож на своего деда, – рассмеялся Тоэль. – Он был практичнее, дал бы убогой денежку и, пожалуй, от большой доброты пристроил в хорошем доме, где поспокойней.

– О, я практичен, достойный гость, – весело возразил Амир. – Только не сразу это осознал. Мира – лучшая в уходе за любым скотом. Да и при раненых она незаменима. Я иногда сомневаюсь в ее слепоте. Девочка отменно ориентируется и даже помнит пути каравана. Если жеребенка можно вылечить, то только ее руками. Мира! Что скажешь о малыше?

Она подошла, по-прежнему не поднимая головы. Хромоногий доверчиво топал следом, жалобно вздыхая лекарке в затылок. Тоненькая, с выгоревшими до белизны волосами северянки и бронзовой кожей, прокаленной солнцем за годы пути. Уверенно потянулась к шее вороного Актама, прощупала неприметный старый шрам. Тронула плечо солового, подошедшего к ней пожаловаться на жизнь. Подняла, наконец, голову. Улыбнулась приветливо. Тоэль увидел ее лицо. Совсем детское, очень узкое и худое, с довольно темными бровями и жуткой пустотой сухих провалов навсегда закрытых, ввалившихся и сросшихся век на месте глаз.

– Хороший жеребенок. У него большое сердце, правильное сложение, славная порода и душа победителя, – уверенно сообщила девочка. – Должен вырасти удивительный скакун. Только за копытами всю его жизнь надо очень бережно следить. Постоянное лечение. И с нагрузками первое время поосторожнее.

Тоэлю сперва показалась забавной ее решительность. Сказала не «может вырасти» – а «должен». Очень по-взрослому сказала. Даже – слишком. Как будто ошибаться она не способна. И, смешное дело, – он поверил.

– Что, будет бегать? – удивился бывший Кэбир вслух. – Я его отспорил у рода Иттэ-Орт. Хотели на мясо пустить, сочли безнадежным. Но мой Актам был сильно против. И я сделал эту глупость, выкупил его. Наглые лошадники обобрали меня до последней монеты, такая у нас странная дружба. Тащу третий месяц малыша в поводу и думаю: зачем? Амир, если я подарю коня девочке, это не помешает ей? Корм стоит денег, и малыш медлителен, требует внимания и лечения. К тому же капризен, у них весь род с характером. Его хозяева растят жеребят в семье. Они не табунные, привыкли к ласке и вниманию.

– Мира вечно возится с теми животинами, что требуют внимания. А в большом караване таких неизбежно найдется хоть пара. Я плачу ей достаточно, чтобы прокормить коня, если общее для всех прочих питание этому гурману не по вкусу.

– Мира, ты его возьмешь?

– Господин шутит, – рассмеялась слепая. – Жеребенок и теперь стоит половины каравана. Он способен выиграть большую амги-байгу ста племен. Лет через пять, правда, не раньше. Когда в силу войдет. Но к тому времени он будет оцениваться уже в невозможном для понимания количестве золотых денег. А у меня есть всего два десятка монет.

– Байга – злое место, – нахмурился Тоэль. – Детям и жеребятам там делать нечего. А в остальном… Ему будет с тобой хорошо. За деньги я его не готов отдать. Если Актам позволит, забирай так, это же его сын. Договоришься?

– Попробую, – снова заулыбалась Мира. – Я пока уведу обоих, их надо чистить и кормить, а славный Зирах, скакун нашего дабби, требует лечения.

– Расседлаю – и…

– Я все сделаю, я сильная, – снова рассмеялась она. – Иди с Амиром, он тебя явно хочет ужином накормить. Вещи я отнесу в твой шатер. У нас очень спокойный караван, ничего не пропадает.

– Знаешь, малыш, у меня уже – не упомню сколько лет – ничего не пытаются украсть, – усмехнулся Тоэль. – Хоть такая польза от дурной репутации.

– Странно. Разве ты плохой? Я редко ошибаюсь в людях.

Тоэль поймал себя на том, что пристально смотрит в узкое детское лицо и пытается представить его – зрячим. Но не может. И, более того, не готов счесть Миру слепой, убогой, неполноценной. Она так ловко двигается, так взросло и решительно рассуждает. И явно очень старается быть полезной каравану, ценит уважение дабби. Верит, что люди, приглянувшиеся ему, – обязательно хорошие и добрые. А может, и сама разбирается? Поди пойми, чего ждать от странного ребенка…

– Я даже не человек, – заговорщицки прошептал Тоэль в самое ухо слепой. – Честно. Я из рода айри, но тебе это ничего не скажет. Мы другие, очень долго живем и еще многим от вас отличаемся. Например, у меня есть когти.

Прекратив исследовать странность своего сегодняшнего поведения, Тоэль выкладывал тайны – не заботясь ни о чем. Пусть порадуется маленькая Мира. Развеселится, как подобает ребенку. Ну что она стоит, удручающе серьезная и взрослая?

– Ух ты! – Она удивленно прощупала один из трех когтей левой руки, выпущенных в доказательство из межпальцевых сумок. Улыбнулась иначе, задорно и весело. – Настоящий, и такой острый… прямо маленький кинжал.

– Вполне настоящий. Так что не стоит меня слишком рьяно вносить в число хороших людей.

– Пусть так, – покладисто согласилась Мира и сморщила нос. – Только ты все равно не плохой. Можно, я приду вечером и поговорю с тобой? Я люблю слушать о чужих краях. Гости Амира добрые, и обычно что-нибудь рассказывают мне. А ты, пожалуй, много должен знать. Раз живешь долго.

– Приходи.

Она снова заулыбалась и погладила коней, послушно замерших по бокам. Вороной – под правой рукой, его сын, густо-серый – под левой. И оба послушно пошли за ней, забыв думать о хозяине. Следом устало хромал соловый. Тоэль усмехнулся: надо же, и впрямь как зрячая, не спотыкается и не шарит руками в воздухе. А уж кроткий Актам, следующий за чужим человеком, – вообще зрелище невозможное. Вороной своим нравом доводил конюхов всего света. Он кусался, лягался, брыкался, развязывал и раскусывал узлы, грыз попоны, открывал запоры загонов, чтобы увести на прогулку чужих кобылиц. Впрочем, хозяева кобылиц чуть в обморок от счастья не падали. Как-то раз ему пригнали на следующий день две дюжины молоденьких золотистых лошадок, отобрав лучших со всей округи, стоило вороному выгулять одну рыженькую. Тоэль наблюдал зрелище из окна своей комнаты на втором этаже. Вороной требовательно вскинул сухую горбоносую голову: «Хозяин, мы ведь никуда не спешим?» И они задержались на пару дней…

Хулиган и забияка, убежденный в своей безнаказанности и уникальности. И правда – ему все прощалось. Не потому, что оценен дороже своего веса в золоте. Род Иттэ племенных коней не продает, только отдает на время друзьям. Лучшие гриддские скакуны – не слуги, а побратимы. Актам безмерно верен другу и пойдет с ним в мертвую пустыню и в безнадежный бой. Может ли в таком случае считаться большой бедой испорченная попона или покусанная рука недостаточно восторженного и внимательного конюха? Нет, конечно.

А вот одно касание тоненькой ладошки слепой Миры ему показалось достаточным признанием собственной уникальности. Столько интересного и необычного Тоэль от каравана никак не ожидал. Хороший вечер, обещающий если не радость, то уж покой и отдых. На земле вообще мало радости. Но уже скоро семь веков, как он прикован к ней, бескрылый и одинокий. Всегда одинокий, а с тех пор, как ушел из гор – вдвойне. Небо больше не желает принимать его.

Тоэль глянул с застарелой тоской в темнеющий свод, уже без признака ржавых облаков, с разгорающимися кострами далеких звезд. Поежился: и даже глаза звезд с некоторых пор холодно, насмешливо и отчужденно взирают на него. Вздохнув, повернулся к маякам Вселенной спиной и шагнул под полог шатра дабби.

Чуть улыбнулся.

Его принимали как очень дорогого гостя. На ковре из того самого юктасского шелка, что он вспоминал по пути. С золотой вышивкой, сделанной руками лучших мастеров, и горами подушек. И тут же, на подносах и в сосудах – фрукты, редкое вино далекого западного Римаса, сыры, которые почти невозможно сохранить в пустыне от высыхания. Орехи, мед, курага, дыни…

– У тебя удивительная память на мои странноватые вкусы, уважаемый Амир.

– Дед говорил, ты не слишком жалуешь мясо. Зря, есть ягнятина и она хороша. Как и конина, увы, вполне свежая. Недавно я покупал страже пару молодых жеребцов, и совсем не на мясо. Хорошо хоть, у разбойников кони неплохи, мы отловили всех, что остались без седоков… Я бы себе не отказал в ребрышках или побаловался вырезкой. Не возражаешь?

– Отчего же.

– Отменно. – Амир щелкнул пальцами, кивнул расторопному повару, мелькнувшему у полога. – И к делу. Не люблю портить пищу недосказанностью, хотя многие считают это торопливым и невежливым способом ведения дел. Что я должен тебе за свою жизнь и жизни своих людей? Не скрою, я ими дорожу. И отдаю себе отчет: если бы не ты, мы бы до последнего человека сегодня остались в этой долине, вот только и без шатров и навсегда. Сзади был второй отряд, мне уже сообщили. Они ушли без боя, услышав твое имя. Шесть десятков бойцов.

– За испуг суеверных бестолковых дураков и десяток-другой стрел? Прямо и не знаю. Вот разве – послушай мои глупости. Давно ни с кем толком не говорил, а ты вроде умеешь слушать.

Амир согласно кивнул и откупорил вино. Тоэль принял бокал и задумчиво прищурился, пробуя напиток и размышляя. Обычно его звали и угощали после боя. Но почти никогда не признавали истинного вклада в дело – слишком дорого, лучше уж повздыхать, пожаловаться на скудость средств. А то и сообщить решительно, что без его услуг все обошлось бы вполне удачно, вот и ехал бы дальше стороной. Потом «хитрецы» догадывались почти снисходительно предложить деньги за обучение стражи и выставить условие: раз хочешь золота, дойди с караваном до самого западного торга, там и рассчитаемся. А коли случится большой барыш, то и с премией… Разговоры, не просто портящие аппетит, но оставляющие стойкое желание свернуть шею богатому и шельмоватому прохвосту, непонятно зачем еще живому благодаря случайной помощи.

Все сегодня идет необычно. Стандартное продолжение нудного торга – расспросы типа: «Как вообще можно выцелить наверняка разбойника в гуще схватки?». Он и их ждал уже привычно. Когда кипит ближний бой, обычные лучники бесполезны: надо знать точно, где окажется выбранная шея, и когда откроется щель в доспехе за пару-тройку мгновений до этого момента, короткого и непредсказуемого. Он, спускаясь с холма, не ошибся все семнадцать раз. Столько стрел поднять в полет за короткие секунды – это тоже может он один. И лук такой дальнобойности, пожалуй, тоже один. Потому и помнят имя до сих пор, в нем слишком большой страх. И понимание того, насколько же он – не человек.

Караван «Золотого змея» Омара Багдэша шесть десятков лет назад Кэбир охранял в этих же землях. Старик умел спиной чуять беду и знал точно, что его удача застит свет слишком многим. Он нанял обладателя черного меча, не торгуясь. Честно сообщил, зачем: его хотят убить и лишить всего достояния. Точно так же, без возражений, Омар купил все затребованное и уговорился об оплате с воинами, выбранными новым охранником.

И не пожалел о своей щедрости. Их ждали в двух переходах к востоку от этой долины. Без малого три сотни воинов: старший Багдэш вез не только пряности, но и бесценные рубины горного Тигара, алмазы и шпинель из Шорха, жемчуг южного океана, огромный, как птичьи яйца, и цветной – розовый, черный, лиловый.

Помимо упомянутого еще он продал в степях илла две сотни коней, чьи седоки так и не добрались до содержимого добротно упакованных тюков. «Золотой змей» оглаживал свою рыжую бороду, выкрашенную хной, и блестел совсем не старческими крепкими белыми зубами, хищно улыбаясь барышу и посрамлению врагов. Он отдал половину денег, вырученных за коней, Кэбиру, хотя это и было сверх прежней договоренности. «Их тоже оказалось больше, чем я ожидал, но ты сохранил мою потрепанную годами жизнь», – пояснил купец. И получил меч Кэбира – чтобы жизнь и дальше была под надежной охраной…

– Мира еще не просила тебя поговорить с ней? – Амир снова задал неожиданный вопрос.

– Уже.

– Может, позвать? Девочка умеет слушать. И, я вижу, ты сразу разглядел, сколь ласково светит наше слепое солнышко. Я пошлю за ней?

– Да. Это даже правильно. И расскажи пока, где ты ее нашел? По лицу и прочему – она северянка, из предгорий к западу от Серебряной степи.

– Из рода арагов, что живет у кромки ковыльных равнин. Отсюда – твоему Актаму поболее месяца скакать, сперва на запад, а потом к северу. Я вел тогда караван именно на север, за перевал. У бороев и вендов осенью можно славно расторговаться пушниной. Далековато, но иногда хожу из забавы, ведь скучно не менять маршрут. Кстати, ты меня навел на удачную мысль. Знаю, чем отплатить за «десяток стрел». Но – позже. Мира жила на постоялом дворе небольшой деревни. Из дома ее отец выгнал, говорил – неродная, подкидыш демонов, грех матери… Вообще-то ее правильное имя – Миратэйя, но оно сложновато для моих людей, чужое слишком.

– Как ты решился принять в караван ребенка?

– Я расспросил хозяина корчмы, когда она пришла за местом в караване. Даже сходил в ее родной дом и поглядел на отца. Он гнусный человек, и к тому же свел жену в могилу. Это был редкий для племени арагов союз по решению старейшин. Мать Миры рано осиротела и нуждалась в крепком плече. Так говорили. Могу лишь добавить, что южные араги общаются и роднятся с илла, а степняки некоторых родов женщин ценят куда ниже хороших коней… У матери Миры было много земель под пахоту, скот, добротный дом и, увы, никакой родни. Вот имуществом и распорядились, отдав ее в жены младшему сыну старосты. Оспорить решение оказалось некому. Бил он жену. Видно, тем и ребенка еще в чреве так тяжело покалечил. Весь достаток отошел к его новой семье. Девочку кормили от случая к случаю чужие люди. Я долго думал, всю ночь.

– Обуза.

– Да что за место для шестилетней девочки – караван? Потом решил: лучше, чем постоялый двор. К тому еще – мое имя Амир, а ее – Мира. Вроде, почти такое же, как указание. Я не стал спорить с судьбой и не пожалел. Не обуза. Она – наша радость, Тоэль. Хоть и слепая, а светит солнышком и глядит в душу. Потому и зову ее слушать тебя. От меня меньше проку. Вот моя главная польза: мы шли в тот год на север и миновали перевал Семи ветров. Оттуда тропа спускается в земли народа бороев. Красиво у них, хоть и чуждо: леса высоки, в озера дожди намывают синь неба, а зимы люто-белые от снега и стужи. Я застрял на три с лишним месяца в обратном пути, насмотрелся. Жил под самым перевалом, в малом селении со смешным именем Брусничанка. У них имеется кузнец по прозванию Старый медведь.

– Ты все про меня знаешь. Точно! – впервые улыбнулся гость не хмуро и без усмешки. – Я и правда ищу мастеров по оружию. Необычных.

– Он не слишком стар, вопреки имени. Зато ворчливый и упрямый. Хуже, да простят меня Боги, самого гнусного и упертого барана. Я хотел сторговать пару мечей, но старик их совсем не продает. Говорит, живые. Я сперва не поверил, но он показал. Это то, что ты ищешь. Твой клинок, подаренный моему предку, бесподобен. И он, уж прости, много хуже самого негодящего из кузни Медведя.

– Учту. И – верю, я свои возможности как оружейника знаю, и ведаю их предел.

– Он не отдал мне ни золотника металла. А вот Мире всучил чуть не силой нож. Тонкий, лекарский. Посмотри. Она с вещицей не расстается. Кстати, вот и наше солнышко.

Мира успела переодеться в чистое и умыться, привести в порядок волосы. Кивнула вежливо, ловко нашла руку Амира и уселась на указанное место. Сухие крепкие пальцы осторожно пробежали над блюдами. Тоэль за это время более пристально рассмотрел девочку. Видимо, действительно ей досталось еще до рождения. Словно ее лепили вполне толковые Боги, но потом бросили свое дело на середине, отвлеченные чем-то более важным. Ноги получились вполне удачно – стройные и сильные. Стан крепкий и гибкий. А вот выше… Неровные плечи, кривоватая посадка головы и несколько сутулая осанка. Лицо слишком длинное и узкое, приметно неправильное.

Зато душу непутевые Боги вложить успели, и очень яркую. Амир прав – рядом с девочкой сидеть приятно и тепло. Необычное ощущение! Словно она и не чужая вовсе, впервые и мельком примеченная сегодня. Видно – в караване ее любят и ценят. Одевают в лучшее, опекают. Потакают. Кому еще из женщин позволили бы ходить так, простоволосой, с двумя тощими короткими косицами, сплетенными по обычаю севера? А ей и это можно. Прощается даже нелепая челка, кривоватая, длинная, падающая на пустые глаза.

Амир с притворной сердитостью дернул именно за челку.

– Сколько тебе говорить – обгоришь! У тебя кожа к пустынному солнцу не приспособлена. И заморских нелепых шляп из соломки накупили. И женских покровов шелковых, тонких и красивых, а ты опять за свое.

– Я же говорила, они шумят, и мне плохо слышно, – привычно дернула головой Мира, отстаивая челку. – А без слуха я вдвое хуже понимаю окружающее. Амир, можно мне сыр?

– Да. Сейчас.

Странный караван: сам дабби усердно накладывает лакомства для приблудной безродной девочки. Такого не доводилось еще видеть ни разу. Тоэль устроился поудобнее, подпихнул под спину несколько подушек, придвинул блюдо с курагой, выбрал лепешку. Плеснул еще вина в тонкое чеканное серебро бокала.

Почему он вдруг решил поговорить с этими людьми, незнакомыми и совершенно случайными в его жизни? Может, просто устал молчать. Или собственные мысли его не устраивают более как самые правильные. А еще наверняка дело в том, что караван – что правда, то правда – слишком мало похож на многие и многие иные, с которыми ему приходилось странствовать.

Лет сто десять назад, покинув родичей, он спустился с гор в долины. И насмотрелся на людей, которых сперва счел очень интересными. А потом обнаружил, как часто, увы, они оказываются внутри не настолько хороши, как с виду. И как легко сталь их мужества и чести ржавеет с годами.

Айри легко научился бою, сделался отменным оружейником, охотно бродил по свету, нанимаясь в охрану караванов, или подолгу оставался в одном месте, изучая города и поселения. Чего он хотел достичь в странствиях, что искал? Оказывается, ответ неизвестен ему самому.

– Тоэль, ты мне обещал рассказать про чужие края, – напомнила девочка. – И про себя расскажи. Пожалуйста.

– Расскажу, и с самого начала. Шестьсот семьдесят три года назад я спустился в мир. Ты слышала сказку про драконов, хоть одну?

– Много! – обрадовалась Мира. – В одних это добрые летучие волшебники, а в других – злые похитители несметных сокровищ. Они даже поедают маленьких девочек.

– Я был драконом до того, как пришел в мир. Не добрым и не злым. Это как раз сказки, что драконы интересуются людьми. Живущие внизу крылатым безразличны. Быть драконом… Да как это описать-то? Амир, представь себе, что ты выпил три бокала отличного вина, получил лучшего в мире коня и скачешь через весеннюю степь к своей невесте, прекраснейшей из всех девушек и самой желанной. Душа поет, день ярок и полон красок, ты глядишь на него на всем скаку и вдыхаешь радость…

– Неплохо, – улыбнулся Амир. – Почему же ты спустился вниз? Это было неизбежно?

– Нет. Просто век за веком летишь, и мир несется навстречу, такой огромный и удивительный, что однажды приходит желание его рассмотреть в деталях. Раз он прекрасен, то вблизи должен быть еще лучше! Я спустился, изменился внешне и внутренне. А он погас – вся радость, все краски, все опьянение жизнью пошли на убыль. Драконы – они, в общем-то, дети. Я, увы, вырос и совершенно не знаю, что должен делать и чем жить теперь. Шесть веков без малого я провел в поселении себе подобных. Мы очень умны, знаем тайны строения мира, накопили большой опыт в его изучении. Я тоже изучал мир, был даже признан одним из гениев, гордился этим. Я создал возможность для нас летать без крыльев на кораблях. Даже отправиться к звездам. А потом понял, что прочие не хотят знаний и лишены любопытства. Они спустились сюда по иным причинам. Быть высшими, окруженными поклонением. Владеть миром. Познать покой. И я уничтожил созданное. Ушел из горного селения. Для моих родичей опасно владеть слишком многим.

Тоэль смолк и задумался. Тонкая ладошка Миры нащупала его руку и погладила ее. Так мягко, бережно. Наверное, как при уходе за больными, – отметил Тоэль. И – нелепое дело – он ощутил облегчение. Оказывается, иногда приятно получать искреннее сочувствие. Столь редкое и среди людей, и в обществе айри.

– Ты теперь совсем не умеешь летать? – расстроилась Мира. – Как же тебе помочь-то? Нельзя ведь так, ты весь разбитый. Я чувствую. У тебя душа болит. Плохая болезнь, сложная и запущенная. Трудно лечить. Прямо не ведаю, как взяться…

Она задумалась так серьезно и грустно, что Тоэль смутился. Дожили! Дети в караване берутся спасать демона Кэбира от душевной боли. Куда катится мир? Айри глянул на дабби и усмехнулся. Амир наблюдал происходящее с живой веселостью во взоре. Кажется, он не первый гость богатого шатра, растерявшийся до немоты от слов и действия маленькой слепой арагни.

Тоэль вздохнул и взялся за вовсе уж непривычное: стал оправдываться и успокаивать себя и лекарку.

– Я могу летать на кораблях. Малые и теперь на службе у моих родичей. Но в этом нет больше радости, как нет смысла в моей взрослой жизни. Не ведаю, что я искал внизу и почему теперь говорю о себе. И я рад, что не ошибся в вас – вы мне верите.

– Полагаю, ты изучил все глупости людей по теме смысла жизни, – кивнул Амир. – То, что зовется «философия». И загружает мыслями мозг, не давая, опять же, ни ответа, ни радости.

– Именно. Я не столько хочу понять смысл, сколько найти его в себе. Внутри, дающий силу и стремление развиваться. И направление, само собой. К тому же вы проживаете одну короткую жизнь и совсем иначе. Вы можете найти себя в детях, в продолжении рода, в обретении славы, богатства, власти. Мне это не подходит. Я попробовал деньги – и нашел это скучным. Власть мне стала противна еще в горах, это самое окончательное одиночество из всех возможных. Слава? В какой-то мере до сих пор не избавлен от нее. Каюсь, не научился ценить жизнь людей в должной, как у вас считается, мере. Зато я умею убивать. Это удручающе легко, я слишком быстр, силен и опытен. Я – Кэбир, Ладимэ, Карадос, демон Ригг и так далее. Тот еще набор – то Черный меч, то Черный человек, то Демон полуночи… Можно подумать, я выкосил целые города.

– Неправда! – возмутилась Мира.

– О, я так не думаю, – согласился с ней Амир. – Я видел, как бежали от тебя. Но, не стоит скромничать, ты мог бы выкосить целые города. Слава Богам, ты сменил имя и не стремишься к этому.

– Тоэль – мое настоящее имя на сегодня. Имена айри (таково название рода бескрылых драконов) меняются и растут вместе с нами. Я был Ай, когда спустился – любопытный юнец, желающий знать все. Потом я стал Аэр, – создатель нового знания о мире. Затем – Аэрто, воплотивший знание в новое мастерство, возродивший для нас полет. Потом я ушел из рода и был никем. Осознав, что ищу чего-то иного, я уже Тоэль – ищущий новое место в мире.

– А твои мечи?

– Я высоко оценил мастерство воина и неплохо овладел боем. Меч – душа воина. Так говорил мой лучший учитель. Еще он говорил, что я не стою звания воина, поскольку моя душа пока не наполнена, а сталь в руке безразлична к делу. Я решил поработать с оружием. Сплавы – моя слабость еще в мире айри, и я в них неплохо разбираюсь. Для существа с пустой душой, само собой. Может, здесь мне и надо искать себя?

– Странные слова, – задумчиво вздохнула Мира. – Ты просто очень несчастный и совсем один. Тебе, наверное, не везет. На встречи, на людей, на обстоятельства. Вот я – другое дело, я очень счастливая.

– Ты? – Тоэль удивленно окинул взглядом кривоватую нескладную фигурку слепой.

– Да. Я могла вообще не родиться, но я родилась и выжила. Меня приняли в том постоялом дворе, кормили и не обижали. Мне повезло встретить Амира, и я живу в караване совершенно на равных со всеми. Ты подоспел, когда у нас не было уже шанса выжить. Никто из людей дабби не погиб сегодня. Раны есть, и тяжелые, три коня умерли сразу, семерых пришлось добить. Еще потеряны пять верблюдов. Но мы уцелели. Я ужас какая везучая.

– Точно, – сердито кивнул Амир. – Когда передовых верблюдов и коней охраны расстреляли, сея панику, эта ящерица выскользнула невесть откуда и принялась успокаивать уцелевших. Ее слушаются все животные, даже полумертвые от боли и страха. Только поэтому нас не смяли в первые мгновения. Под копытами выжила и мне удачно под руку попалась. Везучая!

– Может, и так. Я не пробовал смотреть с этой стороны, – виновато вздохнул гость. – И что ты думаешь про меня еще, ящерица?

– Я ничего не понимаю в оружии. Но если ты хочешь его изучать, иди к Старому медведю. Он мне подарил нож. И у этого ножа есть душа, я знаю. Возьми, глянь.

Она доверчиво протянула ему свое сокровище. Как другу – рукоятью вперед. Тоэль принял нож в раскрытые ладони и долго рассматривал сизое лезвие в сложном плетении узора, трогал кончиками пальцев. Щелкнул по кромке ногтем и, нагнув голову, щурясь, вслушивался в звон на грани восприятия. Кивнул, бережно вернул нож владелице.

– Да, я так не умею. И я ему не слишком по нраву. Нож создан для лечения. А у меня рука воина. Выходит, не надо мне идти через пустыню на восток. Актам будет доволен, он куда больше любит степь.

– Ты можешь с нами пойти пока, мы на запад двигаемся, – обрадовалась Мира. – Недолго. Я хочу послушать про горы и полет. Ты даже должен!

– Арагни все упрямы и своевольны. Даже маленькие, – рассмеялся Амир. – В их укладе женщина практически равна в праве мужчине. По ту сторону пустыни моим людям из охраны приходится сопровождать Миру в городах. Она порой такое говорит – местные за ножи хватаются.

– Настоящая дочь арагов, – развеселился и Тоэль. – Мой конь куда быстрее каравана в движении. Но я останусь на пару дней, раз задолжал Миратэйе. Я ведь так и не выбрал имя для сына Актама. Нельзя оставлять его безымянным! Иди и отдыхай, упрямая. Завтра я буду целый день говорить все, что ты пожелаешь узнать, пока язык не отсохнет.

– Я услышала тебя, – довольно кивнула Мира и поднялась. – Уж не отвертишься, так и знай. Добрых снов и спокойной ночи, тебе, дабби, и тебе, гость.

Она ушла.

Амир усмехнулся, провожая девочку взглядом. Потянулся к кувшину с вином, налил гостю и себе. Попробовал, остался доволен. Щелкнул пальцами и кивнул повару, по-прежнему возникающему у полога по первому звуку, мгновенно. Какой же ужин без хорошего чая? У него есть красный и черный, зеленый и золотой, серебряный из высокогорья – только выбирай. И со степными травами есть, конечно.

– Я слышал, живут в мире людей лекари, которым нет равных, – нахмурился Тоэль. – У них дар помогать другим.

– Да. Ты о видьях, именуемых также снавями и Говорящими с миром. О тех, кого зовут при тяжелой засухе или моровом поветрии. Я искал их помощи для Миры. Давно, еще в степи на севере, когда лишь принял ее в караван. Близ перевала Семи ветров жила одна. Старая, ворчливая и очень талантливая. Я показывал ей девочку.

– И что? Говорят, они поднимают безнадежных.

– Ничего. Если бы девочка была раньше зрячей и утратила эту способность потом, все бы оказалось поправимо. Но она не знает иного мира, кроме такого, без способности видеть. Она не страдает по неутраченному и не стремится его обрести. Так мне было сказано. Я спорил, нас выгнали. Старая карга! Сказала еще, что у самой Миры возможен при взрослении дар снави, оттого к ней люди и тянутся, тепло сознавая. Но слепые его не могут получить, для них обычно дорога в междумирье закрыта.

– Может, она выжила из ума? – С сомнением предположил Тоэль.

– Мне нравится так думать. Если представится случай, я спрошу у другой. Иди и отдыхай, гость. Завтра тебя ждет трудный день. Мира любопытна и въедлива, а ты дал ей обещание слишком неосмотрительно.

– Пусть. С ней легко, я давно так не отдыхал. Спасибо тебе за заботу и пищу. И за внимание.

Айри вышел из шатра и двинулся к своему месту ночлега, провожаемый одним из слуг дабби. Усмехнулся, глядя вперед – он ожидал подобного. Неугомонная Мира сидела возле шатра. Ждала. И сообщила очень серьезно, что полночь миновала, а этот день, согласно обещанию, целиком принадлежит ей. Тоэль вздохнул, усаживаясь рядом и накрывая плечи девочки теплым плащом. Айри спят мало, и ему для отдыха ночь длинна. Почему бы не уделить часть девочке? Та довольно зарылась в ткань, завозилась, устраиваясь надолго. И потребовала рассказать про горы.

Он долго молчал. Потом с сомнением глянул на малышку.

– Говорят, у тебя мог бы быть дар.

– Вроде. А что с того?

– Айри умеют открывать сознание тем, кто способен его читать. Я давно не пробовал и почти забыл, как это бывает, не с кем делиться. Дай руки. Глупо говорить – закрой глаза… но тогда – отстранись от себя и двигайся сознанием в мою сторону. Что я творю, о Великий!

– Так?

– Вроде… и у тебя точно есть дар, малыш. Я попробую думать про полет дракона.

И он попробовал.

Забытое и яркое, наполняющее сердце болью невосполнимого и навсегда ушедшего. Он давно не решался вспоминать, как некогда летал. Дракон из прошлого был огромен и сиял закатной бронзой, переливался радугами в каждой крохотной чешуйке. Его крылья легко раскрывались, обнимая мир. И складывались, ввинчивая тело в вертикальное падение с высоты самых недосягаемых облаков – через бьющийся крупными хрустальными осколками поверхности грохот – в темнеющую глубину океана, а потом – пещерами – в горы – и снова к небу.

Мира сидела рядом и дышала все чаще, потом она вскрикнула и обхватила руками голову, сворачиваясь в комок боли. Тоэль охнул и открыл глаза. Доигрался!

– Нет, ничего, все нормально. Я в порядке, – совсем тихо зашептала девочка. Почти виновато, явно боясь напугать его и лишиться чуда. – Еще! Я буду осторожнее. Пожалуйста!

– Что вообще случилось?

– Ты не заметил? Я видела. Одно большое замершее мгновенье – видела. Не знаю, что это было, меня ударила боль. Потому что мне нечем смотреть, я не привыкла. Но это надо повторить. Очень надо. Мне больше никто не сможет так показать.

– Ладно. А я не испорчу тебе жизнь? Послезавтра я уеду, насовсем. И показывать станет некому.

– Ничего, я и так отлично различаю мир. Хочешь посмотреть?

Он пожал плечами и кивнул, не задумываясь, может ли она видеть его движение. Но она поняла согласие. Перехватила руки айри и, вздохнув, стала думать для него, как недавно он – для нее.

Это оказалось странно. В сознании Миры не копился тягучий мрак слепоты. Там жили объемные звуки и запахи, ощущения ветра на коже, оттенки чужих сознаний. И там оказалось тепло и ясно. Тоэль виновато усмехнулся – кто из них двоих слепой? Он, видящий мир зрением айри, куда более острым, чем человеческое, или девочка, чья безглазая Вселенная полна радости и доброты?

– Давай я буду думать то же самое, что в прошлый раз, и ты мне дашь знать, когда мы станем смотреть вдвоем. Идет?

– Идет, – серьезно кивнула она.

И снова дракон цвета бронзы взлетел и, достигнув облаков, стал складывать крылья, победно обвел взглядом синь небес, темнеющую вверху и проступающую звездами…

– Вот это, – уверенно сказала она. – Я его знаю и теперь – вижу. Большое. Теплое, живое, пушистое. Как оно неукротимо и ласково… Молчи, я смотрю. Не мешай. Я уже поняла, что едва ли смогу различить так легко остальное. У прочего есть непонятное мне – цвет, оттенок, блеск или матовость. А оно ослепительно и потому мне подходит. Я всегда его хотела узнать – солнце. Спасибо.

– Не за что, – тяжело выдохнул Тоэль, моргая почти слепыми глазами, словно и правда минут пять глядел без отрыва на полуденное светило. – Мне тоже было интересно. Я его таким и не помнил. Так что – тебе спасибо. Иди спать.

– И пойду. Но с утра… берегись, гость, – рассмеялась она и, сбросив плащ, убежала в ночь. Уверенно, и по-прежнему не спотыкаясь и не обшаривая руками воздух.

В шатре было уютно, ему предложили все лучшее – мягкую постель, простор, уединение. За тонкими пологами стен ворочался во сне караван. И маленькая слепая девочка Мира все возилась с ранеными людьми и животными. Интересно, она что, вообще не спит? А ведь никто не принуждает, наоборот – гонят и требуют отдыхать. Может, ему и правда не везло прежде на людей и встречи? Или он не желал смотреть и даже не слушал своих умных коней, которые могли бы выбрать нужную дорогу?

Завтра будет еще один хороший день. На редкость хороший.

Его разбудил до рассвета человек дабби и пригласил на утренний чай. Тоэль рассмеялся – остаться в караване и неспешно идти с ним хоть несколько дней хотелось все сильнее. Чай дабби, достойный княжеского стола, – еще один к тому повод.

Амир ждал его. Наполнил пиалу и с поклоном подал, чуть излишне церемонно, поблескивая веселыми внимательными глазами. Широким жестом предложил завтрак с расставленных на знакомом юктасском шелке блюд.

– Ты чуть не лишил меня сна, бывший дракон, – пожаловался он капризно. – Я все думал – каково это, жить век за веком и не знать смысла в своем бесконечном пути по миру. Без близких, без рода и без спутников. Наши представления о смысле жизни, и правда, для тебя не особенно подходят. Даже наша вера, говорящая о воздаянии и наградах. Сколько можно ждать того, что за гранью безмерно долгой жизни? Но я кое-что надумал и потому выспался вполне удачно.

– Рад за тебя.

– Я знал многих, кто стремился к власти, золоту и славе. Ты не сильно на них похож, но дело не в том. Цель сама по себе обычно со временем становится не более значима, чем путь до нее. А часто – куда менее этого пути желанна и важна. И путь меняет людей много сильнее, чем цель. Одни готовы для нее предать и растоптать святое, другие откажутся от достижения заветного ради спасения друга или рода. Вот я и подумал: мы еще детьми придумываем цель, часто ложную и бессмысленную. А потом путь создает нас, таких, какие мы есть. Потому что в каждую минуту мы его выбираем и становимся чуть иными. Более взрослыми.

– Интересная идея. Мой путь уже довольно долог, но я пока не сознаю себя взрослым.

– Но ты делаешь то же, что делаем мы. Отказался от рода и уважения, даже от полета, ради покоя совершенно незнакомых тебе людей, кому могли повредить неведомые мне летучие корабли. Выбрал новую цель и идешь к ней. Вот хотя бы к мастерству оружейника. И путь меняет тебя: во времена моего деда ты бы не поднялся на гребень холма, этот бой не оплачен, он тебе ничего не обещал в приросте славы или опыта. А еще тебя в прежние времена могли нанять наши убийцы, будь у них довольно золота.

– Не знаю. Я никогда не любил слепой найм и учитывал не только цену, но свое отношение к нанимателю. Хотя, если разобраться, к купцам я не сильно расположен, при должном обхождении и лет шестьдесят назад… Все могло быть, ты прав.

– Ты вчера не знал нас, не знал Миру. С гребня холма это был всего лишь караван, каких много. Чужой и вполне безразличный, – вздохнул Амир. – Ты мог развернуть коня и уйти, но не сделал этого.

– Конь не захотел, – признался Тоэль чуть ворчливо. – Благодари Актама, он умнее меня. Гораздо.

– Путь выбирает всадник, и коня – тоже. Ты меняешься, Тоэль. Все, что я могу тебе посоветовать из опыта своей недолгой жизни, – пусть и впредь цель не кажется важнее дороги к ней. Смотри по сторонам и не упускай случайных, вроде бы, встреч. И еще я хочу тебя попросить об услуге и готов ее оплатить, если укажешь цену. Не теперь, а когда и если она возникнет.

– Вот как?

– Да. Это странная услуга. Если Мира выскажет тебе просьбу тихо и без обычного своего веселого упрямства, исполни ее. Я все оплачу – и время, и усилия. В девочке – сердце каравана и его удача, я знаю. Мы не потеряли ни одного человека за прошедшие годы и даже ни разу не торговали с малой прибылью. Мы угодили в песчаный ураган, утратили тропу – и все же выжили. Она, представь себе, поладила с диким темнокожим племенем рихлонов, которое обычно убивает караваны, случайно зашедшие на его земли. Там, далеко на юге, за пустынями Обикат.

– В чем твой интерес в деле, пусть она и хороший человек? – Удивился айри. – Ты наверняка скоро отдашь караван детям, и тогда многое переменится. Пусть они думают о дальних и странных просьбах, цена и срок которым неизвестны.

– Я последний Багдэш, водящий караваны, – хмуро вздохнул Амир. – У меня четверо сыновей, они выбрали себе иные пути в жизни, не стали дабби, и я не спорил. Думал, внуки или поздние дети… Но внуки мне оказались чужими, хоть они еще малы. Наследники знатных и богатых родителей, слишком церемонные и зажатые в рамках традиций. И дорога не зовет их души. А поздние – одна дочь, и для нее мое ремесло не годится. Это тяжелая мужская работа.

– Она живет по ту сторону пустыни?

– Джами Багдэш едва ли менее упряма и своевольна, чем Мира, – усмехнулся Амир. – Они внутренне схожи и охотно общаются. Эта несносная девица давно живет на берегу, в портовом городе у западного океана, его имя Кумат. Там у меня свой двор, лавки, склады и даже место в порту. К зиме увижу негодницу. Представь себе, она еще в детстве лупила старших братьев, а теперь имеет наглость без мужчин в доме торговать и вести дела. Даже в Кумате на это безобразие смотрят с укоризной, но там не Восток, и потому подобное допустимо. Она очень красивая и умеет ладить с нужными людьми, ее уважают. Я перестал водить караван на север: она берет товар дешевле и лучшего качества, у малышки связи. В неполных двадцать лет, куда катится мир…

– Не похоже, что ты расстроен, – рассмеялся Тоэль. – А твоя жена, если я не затрагиваю недопустимое?

– Хуже дочери, – гордо улыбнулся Амир. – Захра – дочь моего друга, он был неплохой купец, и имел неосторожность брать ее с собой еще ребенком в дорогу. У ее матери северная кровь бороев. Я увез обеих десять лет назад с обжитого места, она не поладила с родичами по линии своего старшего брата. Дом оставил сыну. А мои женщины обжили новый. Приходится признать – их доход велик. Я даже не кормлю более семью, уважаемый гость. Если родня узнает, на мою голову падет позор.

– Не замечаю в голосе признаков раскаяния или беспокойства. Если не достаток и не дела рода, то что иное заставляет тебя вести караван?

– Я люблю дорогу. У меня в караване достойные люди, они тоже любопытны и охотно протаптывают новые тропы. – Амир поднялся. – Ну что ж, нам пора, все шатры уже сложены, кроме этого. И кони заседланы. Тебя ждет трудный день, Мира уже зовет – слышишь?

Она не просто звала. Арагни сидела верхом на хромом жеребенке, укрыв его спину потником и овечьей шкурой, гордая и довольная собой сверх всякой меры. Серый нескладный недоросль, еще толком не сменивший клочковатый и пушистый детский ворс на атласный глянец шкуры взрослого коня, гордо выгибал шею и фыркал рядом с довольным Актамом. И почти не хромал. Тощий, голенастый, с еще не сформированной статью.

– Я полагал, этот жеребенок не заезжен, – брови Тоэля вновь взлетели, как вчера, при сообщении о том, что Мира не мальчик. – И безнадежно хром.

– Он умный, – вроде бы невпопад ответила Мира. – Я объяснила, что хочу покататься, и он согласился. Только уздечку не одобрил, кому железо во рту по душе? Обещал слушаться и так. И хромать он скоро окончательно перестанет, я же говорила. Ты его не отберешь у меня теперь, убедившись в этом?

– Нет. – Тоэль устроился в седле Актама, непривычно тихого и расположенного неспешно брести чуть в стороне от верблюдов.

– Тогда выполняй обещание. Расскажи про горы!

Айри вздохнул, глянул на серый сумрак запада впереди, еще не тронутый светом зари. Как говорить о горах для слепой? Совершенно слепой, никогда не ведавшей зрения. Рассказывать, что они синие далеко на горизонте, подобные облакам. А вблизи – могучие, несущие снеговые шапки, упирающиеся в фиолетовое небо высокогорья… Все будет звучать бессмыслицей! Но упрямая малышка ждала, и расстраивать ее, такую хрупкую, было совершенно невозможно.

Тоэль снова вздохнул, бросил повод на луку седла и закрыл глаза. Что в темноте осталось от гор? Многое. Айри стал негромко говорить, вслушиваясь в свою память.

Горы огромны. Западные, отделяющие долины приморья, где стоит Кумат и живет Джами, тянутся сперва почти точно с севера на юг, и каравану потребовалось бы немало дней, чтобы пересечь занимаемое ими место и по равнине. А уж перевалами – год пробираться можно. Но чем жарче, тем дальше горы склоняются к западу. Словно их туда оттеснили ветры, бьющие век за веком в каменную грудь Драконьего кряжа, несущие в себе сухой жар Красной степи. Они как будто проплавили брешь в горной цепи, шириной в добрые пять десятков верст, и потому караван благополучно доберется к Джами еще до начала глубокой осени. Попутные для каравана ветры, хотя это едва ли приятно, гонят пыль и песок. Они упорно дуют от внутреннего Золотого моря на запад все лето, а осенью приходит влажный холод с севера и поит степь.

Драконий кряж высок и могуч, он щитом заслоняет дорогу сухим колючим ветрам, сохраняя приморье зеленым, приятно теплым и плодородным. Сам же он широк и подобен смятому листу пергамента, есть высокие сгибы и глубокие изломы. Самые высокие острые складки – пики гор – холодны, там весь год лежит снег и оттуда бегут в долины звонкие быстрые ручьи и реки. Они поют голосами весенних льдинок, разговаривают и смеются. А собравшись в потоки, более опасные, чем дикое стадо южных буйволов, ревут и ворочают огромные валуны….

Тоэль говорил, впервые не ощущая в себе боли утраченных крыльев. Оказывается, он нашел внизу, на земле, немало хорошего, просто не думал об этом, привык видеть мир день за днем. А теперь, в темноте опущенных век, снова открывал его для себя – совершенно иначе. Потому что Мира умела слушать и понимать, и ее понимание наполняло рассказ красками, светом, теплом. А если бы девочка смогла видеть, как бы украсился мир тогда!

К полудню камень тропы прокалился, а затем солнышко середины лета выпарило из тела остатки влаги, голос окончательно охрип, сошел на сиплый шепот с частым кашлем, язык стал шершавым и сухим, горло мучительно саднило от пыли. Его спас Амир, объявивший привал на пару часов самого злого пекла. Опытный караванщик знал поблизости узкую лощину, дающую даже немного тени от крутого юго-западного склона, и свернул туда. Тоэля поили чаем с молоком и медом, сердито укоряя Миру за издевательство над дорогим гостем. Напрасно. Едва караван двинулся в путь, «издевательство» повторилось. Она хотела знать, что такое море…

Когда день угас, и шатры пестрыми ночными цветами украсили склон у первого ручья после пустыни, он рассказал девочке о небе. Он придумал, как ей объяснить, еще днем. Раз Мира смогла понять солнце, осилит и звезды.

– Они такие же, как наше солнышко, но очень далеко. Так далеко, что уже не греют и сами малы, как острие иглы, в них остался один тонкий луч. Их много, и между ними в ночи нет света, только пустота и тишина. Я буду смотреть, а ты попробуй тоже, вместе со мной. Ладно?

– Давай.

Они смотрели долго, у Тоэля заболели глаза – небывалое для выносливого айри дело. У Миры – голова. Но потом она, кажется, все же поняла и увидела. Не так, как он, зрячий, но – увидела. И ушла спать молча, задумчивая и очень довольная.

Чтобы утром бесцеремонно растолкать его и потребовать новый рассказ. Она хотела непременно знать, что такое полет. Тоэль истратил полдня и остатки голоса, но настоящего успеха не добился.

– Я понимаю, – Мира утешала его без особой радости в голосе. – Только горы я с тобой отчетливо видела, пальцами ощущала, слышала. И даже пила их воду. А вот полет едва понимаю, и то – лишь умом.

– Не думал, что он так трудно дастся нам.

– Это потому, что я вдруг очень захотела его испытать, – тяжело вздохнула Мира, совсем тихо и непривычно грустно. – Тебе больно было утратить полет, я сейчас осознала. В нем счастье, ты его лишился и потому стал грустным. Вчера я почти поняла полет, когда увидела солнышко. Почти. Ты завтра уедешь?

– Сегодня вечером. Актам устал от неспешности каравана, он любит бежать, обгоняя свою тень. А ночью хорошее время, нет жары.

– Ты к нам больше не заедешь?

– Не знаю. Может, поищу вас лет через пять, когда жеребенок станет настоящим скакуном. Ты уж сама выбери ему имя, ладно? Это ведь твой конь.

– Он у меня на воспитании, – серьезно возразила Мира. – Пока буду звать Норимом.

– Северным ветром? Почему северным?

– Он станет с годами совсем седым, как снег, мне рассказывал подробно о зиме Старый медведь, давно. Ты обязательно приезжай посмотреть, мы будем возле Золотого моря. Я уверена.

И он обещал.

Потом долго и для самого себя неожиданно тепло прощался с Амиром, расспрашивая, как найти его милую и взбалмошную дочь Джами в городе Кумат, если придется. Да, пока его путь лежит на север, но потом – кто знает…

Он лгал. Боги! За все годы жизни в мире без крыльев – лгал едва ли не первый раз и не понимая толком, зачем. Мира просила объяснить и подарить полет. Это стало их тайной, не требующей оплаты или чужого участия. И у девочки будет полет, даже если для этого ему придется сражаться с Богами, в которых Тоэль не слишком верит. Век Миры короток, она ждать не может. А мечи – они железные и пока совершенно мертвые. Они подождут. И Старый медведь подождет, незнакомый северный мастер. Не последний же он в мире!

Очень давно айри слышал о птицах, огромных и могучих, живущих далеко за западным океаном. Если они существуют, то найдутся и согласятся поднять Миру в облака. Он станет настойчив. С точки зрения Тоэля, жизнь слепой девочки нельзя назвать счастьем и удачей, как бы она ни стремилась наполнить себя и даже весь караван радостью. Зато айри уже не решался говорить – «я несчастен и одинок». За два неполных дня гордые слова стали глупостью и неправдой.

Актам простился с сыном без огорчения, оставляя малыша в хороших руках. Вороной охотно обогнал караван и прибавил шаг на пустой тропе. День с его плавящим скалы жаром далек, ветер стих. Ночь пахнет прохладой, травами близкой степи. Можно бежать и радоваться приближению равнин, где звенит серебряный ковыль, журчат ручьи и бредут сытые разномастные табуны. А у самых западных гор, в селении Гриддэ, на берегу озера Дис, живет род Иттэ-Орт – древние друзья уже во многих поколениях. Почти кровная родня. Скорая встреча с ними наполняет бег смыслом. Лучшие гриддские кони уникальны во многом. Например, они владеют всеми аллюрами и выбирают безошибочно тот, что наиболее хорош к каждому случаю.

В дальнем забеге нет лучше иноходи, мягкой и экономной по силам, резвой и ровной по ходу. Актам стлался над равниной, неведомым людям чутьем ступая в темноте на надежные участки скалы, камня, песка, почвы и обходя ямы, трещины и осыпи. Он собирался бежать до заката следующего дня, это ему не трудно. Седок спешит и едва ли будет возражать, он не глуп и достоин понимания и дружбы. Он даже лучше людей рода Иттэ, едва не погубивших по ошибке любимого сына. Его сына, потомка вожака любого подходящего табуна. И если Черный человек спешит, вороной ему поможет изо всех сил, и даже сделает чуть больше. Он – лучший конь Гриддэ, и осенью напомнит об этом всем конкурентам. Будь у них шкуры хоть трижды золотыми, они все останутся бродить в стороне от его кобылиц, залечивая раны.

Дарги Иттэ-Орт, его учитель и первый друг, не зря тренировал Актама для дальних забегов, приучал переносить жажду и скудный корм, к непосильным нагрузкам. Род Иттэ никогда не ставил своих коней на большую байгу – к чему портить праздник ста племенам, отбирая приз фактически без боя и соблазняя и без того усердных конокрадов? Скакуны родов илла могут смотреться мощнее, казаться резвее – на первый взгляд – и внушительнее. Но они – жалкие полукровки, впитавшие крохи гриддских линий, и не самые лучшие.

Актам способен победить на короткой дистанции. Он легок в маневре и хорош для конных игр. Он двигается мягко и экономно, гибко и низко стелется над поверхностью, не растрачивая впустую силы на глупые зрелищные «прыжки антилопы». Но он прыгуч, если надо. И с ним можно пробовать тягаться. Но до тех пор лишь, пока расстояние не перевалит за двойной дневной переход среднего степного коня, способный этого коня убить при предельной резвости. И всего лишь приятно прогреть мышцы Актама.

С малышом в поводу они шли до пустыни три с половиной месяца, с ранней весны. Обратно вернутся за один. Степь еще не пожелтеет от засухи, когда его накроет тень гор. Или он – не сокровище рода Иттэ и не стоит имени скакуна Гриддэ!

Двух с половиной десятков дней вполне хватило Тоэлю для того, чтобы толком разложить свои мысли по полочкам и выверить действия. В первую же ночь в караване его тоска и боль утраты крыльев слились в сознании с крохотной слепой девочкой, наивно доказывающей себе и миру, что она может быть счастлива и таковой. Еще до рождения изломанная, растоптанная и обреченная на одиночество и отчаяние.

Это его боль и память требовали полета голосом Миры. И у малышки будет полет.

Он понял это во вторую ночь. Мира в его сне обрела крылья и полетела, и тогда в его душу вернулась радость. Ненадолго, но было так хорошо и светло!

Он все уже распланировал. От Гриддэ до горного перевала его проводит сын Дарги, там айри оставит коня и пойдет в горы пешком. Заберет из своей ближней пещерки золото и камни, хоть какая-то польза выйдет из его нелепого и огромного богатства. Много возьмет, с хорошим запасом, для найма крепкого и быстрого корабля. А с выбором помогут Джами и Захра, им можно рассказать все. Он почему-то уверен, поймут и помогут.

Видимо, пока он выполняет просьбу Миры, ее странная удачливость не оставит айри, он теперь точно знает, что и как следует делать. Впервые за жизнь внизу – знает! Ему повезло на случайную встречу, прав Амир: надо верить дороге.

Кумат встретил одинокого путника на наемном экипаже ранними в этом сезоне осенними дождями, зарядившими в середине августа. Стража ворот дремала, обсуждая торг, который начнется через пару месяцев или чуть позже. Все зависит от того, распогодится ли и доберутся ли с юга торговые галеры черных от огненного жара их родины корабелов Обикат. С севера тоже доносятся дурные вести: прибрежья северного Амита после затяжных дождей стали непроходимой топью. Как еще проберутся челны бороев из рода Куницы с пушниной, пенькой, медом и северными каменьями. Опять же, хочется знать: придет ли с восхода караван «шелкового князя» – Багдэша. Мирно ли настроены жители Туннрёйз, владельцы гребных судов, смешно называемых северянами «ноффер». Без их груза – жира и шкур тюленя, северного костяного рога – ярмарка не та…

Особенно много сплетен накопилось про молодого правителя, объединившего три острова Архипелага под штандартом северного – Индуза. Вроде бы он окончательно разогнал обнаглевших пиратов и налаживает сообщение с островами, где добывают медь и синие сапфиры…

Тоэль почти силой впихнул лодырям плату за въезд в город и, едва сдерживая скорые на расправу руки, вытряс без серьезных травм сведения о расположении купеческого подворья Багдэш. Добрую госпожу Захру в городе знали и, что правда то правда, уважали.

В сумерках айри постучался в добротную дверь, окованную медью, и выслушал короткое, солидное и неоспоримое предложение быть вежливым гостем от серых северных волкодавов – неподкупных охранников этого богатого двора. Потом прошелестели шаги, звон и стук запоров прокатился и стих, дубовая дверь мягко подалась, выпуская на продуваемую ветром, неуютную и мокрую улицу теплый свет масляного фонаря.

Фонарь держала рука Джами, он понял сразу. Отец не лукавил, называя ее красавицей. Невысокая, гибкая и легкая, с кожей золотистого оттенка и синими сапфирами глаз, крупными, яркими и глубокими, как озера в краю бороев. Она шагнула назад, давая пришедшему место под навесом и одновременно приглашая его в круг света. Пристально и без тени смущения вгляделась в лицо гостя. Кивнула и приветствовала незнакомца на языке княжества Карн, частью которого и является Кумат, – без малейшего акцента, словно здесь родилась. Вопросительно изогнула высокую темную бровь, ожидая объяснения позднего и нежданного визита.

Тоэль улыбнулся: стоило раз удачно спуститься с холма, доверившись гневу Актама, – и его везение на встречи и людей стало исключительным. Эта девочка – как хороший клинок, в ней и на ноготь не найдется ржавчины порока и слабости. Странно лишь, что на ночь глядя одета по-дорожному и невесть с чего ершиста. Так и колет взглядом, думая о своем и рассеянно кивая, резковато откликаясь.

– Я нуждаюсь в совете и помощи для того, чтобы выполнить запрошенное у меня Мирой, достойная госпожа Джами Багдэш, – не стал растягивать дело гость. – Твой отец любит решать важные вопросы еще до еды, я тоже тороплив.

– О, ловко ты напросился на ужин! – рассмеялась Джами. – Входи, гость, давно видел моих? Далеко?

– У кромки пекла Кэ-рабих, еще до излома лета.

– Ты стремителен, путник. А вот отец упрямее барана, да простят меня Боги! – рассердилась непочтительная дочь. – Его дважды пытались там грабить. Злое место и злое время. Ну чем ему плоха Красная степь или юг – дорога за Обикат, где Миру чтят как святую? Нет, опять пожелал проведать моих братьев и, уверена, у них были проблемы с деньгами. Не удивлюсь, если однажды они укажут кому не надо время и место для засады, чтобы решить свои бесконечные затруднения.

– Ты не любишь родню.

– А они не любят работать, – по-прежнему зло отрезала Джами. – Отец спит и видит, как передать лентяям караван, я ему не хороша! Вот если бы без гривы и с усами, то – да. А пока внуки – вся наша глупая надежда…

– Уже нет, так он сказал. И караван прошел в степь благополучно, упрямейшая и прекраснейшая из женщин Востока, осиротившая его своим отъездом.

– Я – только упрямейшая, – лукаво блеснула глазами Джами, с поклоном приглашая гостя из двора в дом и проводя коридорами. – Прекраснейшая – моя мама, сам увидишь. Она все еще на балу у городского головы, и эта нудная муть с политикой и денежными интересами под музыку затянется надолго. Там полезные люди, важные люди, лучшие люди города – вся дрянь, одним словом. Вот и сижу дома, чтобы не приставали. Надоели!

– Предлагают сердце в обмен на пополнение кошелька? А не слишком ли ты много гостю выболтала?

– Точно, предлагают. Навязывают! И я знаю, кому и что говорить, не ребенок. Если человек достаточно глуп, чтобы нестись через полмира ради желаний Миратэйи, – можно в словах не стесняться. Она еще ни разу не ошибалась в людях. Есть пирог, сыр домашний и вино в погребах. Заказывай, что жарить: имеется неплохой окорок…

– Ничего не надо, а из вин – красное, сорта исбир дома Тэлия, выдержанное, если можно.

– Можно. – Она уже деловито выставляла все обещанное на стол. – Камин сам растопишь? Я пока – за вином. Есть пара кувшинов хороших лет. А в этом урожая не будет вовсе, одни дожди. У меня такой заказ срывается!

– Зато уксус выйдет неплохой, – утешил ее Тоэль. Смех раздался из коридора, легконогая Джами двигалась удивительно быстро: уже бежит с вином!

Они сели за стол лицом к лицу и принялись наперегонки уничтожать содержимое блюд. В медном чайнике уже закипала вода. Джами сердито отказала ему в чае – после дождя и сырости лучше кофе. Понятно, почему отец вывез ее сюда, – усмехнулся Тоэль. Девица слишком уверена в себе и смотрит, не думая стыдливо опускать глаз. А спорит весело и решительно, отстаивая свое мнение вопреки воле незнакомого мужчины, принимая его к тому же в пустом доме без присмотра старших и слуг – мыслимое ли дело!

– Что за беда с Мирой? – вернула его синеглазая к основной теме вечера.

– Я рассказывал ей про полет, – виновато вздохнул Тоэль. – Она хочет летать.

– Скромное желание, – кивнула Джами без удивления. – Ты не мог рассказать ей про что-то более простое?

– Так получилось. Я слышал – далеко на западе, за океаном, живут птицы огня. Они огромны и способны поднять седока. Давно слышал, но уверен, не легенда. Вроде бы они служат Говорящим с миром того берега.

– Нужен корабль, – понятливо кивнула Джами. – Осень на носу, погода дрянная, и не знаю, кто согласится плыть в океан, невесть как долго и далеко. Разве что Риэл Тайрэ. Ему все равно, куда плыть, лишь бы подальше отсюда. Знаешь наши новости?

– Нет.

– Он – сын владетеля южного из островов Архипелага, Таира. У знати дело дошло до большой крови, когда род Бэнро решил объединить земли вне материка. Явились те самые – Говорящие с миром, хоть и без птиц, а добрались быстро. И всех хорошенько встряхнули, дурь из голов выветривая. Они умеют. Кому же хочется сидеть без помощи лекарей или вообще – под печатью голода. Думаю, из-за гнева снавей до сих пор и идут дожди, а уж что творилось месяц назад! Просто жуть. В общем, пинками собрали в кучу знать и велели решать миром, как дальше жить. Отец и дядя Риэла Таирского погибли еще до перемирия. А он ушел сам, добром отдал остров роду Бэнро, но не захотел жить там наместником. Кровь пролита и, хотя впрямую это не вина нового их правителя, такое забыть трудно, – вздохнула Джами и резко сменила тон. – Хочешь, оладушек испеку?

– Спасибо, сыт. Деньги у меня есть…

– Ха! Нужны ему твои деньги! – азартно стукнула ладонью по столу Джами. – Гулять так гулять, гость. Миратэйя моя подруга. И коль ты взялся сдуру исполнять ее желание, как самый глупый сказочный дракон, польстившийся на белокурую княжну, мечтающую о луне с неба, признаешь и мое условие.

– Ну, если как дракон, – окончательно развеселился айри. – Чего желает от глупого ящера вторая, черноволосая, княжна?

– Я плыву с вами. Молчи, все сама объясню, – быстро добавила она. – Меня сватает сын головы. Их род знатен, но у младшего с деньгами все весьма неудачно. Если останусь в городе – нас с мамой сотрут в порошок или уговорят еще до листопада. Так что надевай свой мокрый плащ, я черкну Захре пару строк, и мы бегом отправимся в порт. Другие варианты не рассматриваются.

– А что скажет госпожа Багдэш?

– Что я несносная девчонка, и она сожалеет, но голова должен понять и разделить ее тревогу и скорбь, что ей дурно и надо послать за лекарем, что меня необходимо искать по всем дорогам… Что ей не жаль золота, и что отец, вернувшись, будет убит горем… – Джами весело блеснула глазами, закончив писать. Принесла из коридора готовый мешок с вещами. – И что я молодец. Ты удачно застал меня, гость. Не сегодня, так завтра точно сбегу. А морем надежнее, и вдвоем – веселее. Я толком этого князя Тайрэ не знаю и даже не видела вблизи. Но он несусветно древнего и знатного рода, желает покинуть порт и наверняка согласится выслушать глупости про твой обет и несбыточное желание больного убогого ребенка. Я могу и слезу пустить, мы же почти сестры! Ларитт! Где тебя, ленивого, бесы носят!

Прибежал чуть не оглохший от крика здоровенный мужичина, явно местный, рыжий, рослый и кудрявый. Рассмеялся густым басом – про подготовку тайного побега в доме, судя по всему, отлично знали. Бережно принял в свою лапищу записку, обстоятельно изучил и обещал к полуночи начать поиски, даже рыдать в голос и рвать бороду «аж до полного облысения». Потом пожелал Джами удачи и попросил гостя беречь девочку.

Тоэль кивнул, удивленно хмурясь: как ловко удача Миры впутала его в новую историю! Странную, но полезную. Хорошо ли отпускать маленькую упрямицу в бега – одну? Она слишком красива и беззащитна, то есть уязвима вопреки своим сильному характеру и уму. Позарятся, станут донимать… Только не за спиной бывшего дракона, взявшегося вдруг спасать «принцесс». И ему уже почти нравится! Не скучно, а огонь бешеного характера Джами изгоняет тоску о прошлом без следа.

Пока мысли айри бродили в туманной дали, девушка уже выволокла его за руку из дверей и потащила почти бегом по улице, нырнула в подворотню, стремительно и уверенно увлекла в грязные узкие ходы каменного, а потом и деревянного, лабиринта города. Спорый дождь заглушал шаги и смывал следы, разгонял путников и даже упихивал под навесы «пьянь и рвань», как охарактеризовала ночных бродяг Джами.

К порту они вынырнули внезапно, сразу окунувшись в запахи подгнившего дерева, несвежей рыбы, отмокших шкур и мусора. По словам Джами, именно здесь располагалась глухая и бедная часть пирсов, где швартуются случайные гости города. Следовательно их, беглецов, некому высматривать! – Такая вот оказалась опытная и предусмотрительная дочь у Амира, – хмыкнул про себя Тоэль.

Ему было приятно вновь увидеть океан и услышать его спокойное ночное дыхание. Очень давно он впервые взглянул на воду без берегов с мостика корабля и заболел ею.

«Морская болезнь» – это когда все, что волновало вчера, исчезает в дымке за кормой вместе с берегом. И люди на борту – лучшие в мире, надежные, родные. И шторм – личный вызов тебе, почти всемогущему в мире айри с их возможностями. Ничтожному и маленькому здесь, на утлом кораблике, бессильном одолеть гнев океана. Он хотел дать так много людям соленой воды, он так на них надеялся! Но увы. Внимательнее надо было всматриваться. В тот день мир повторно померк, а его одиночество казалось особенно непосильным. Давно, тому уже лет сто…

Легенда вторая. Морской демон Ладимэ

В далекие времена, когда деды наших дедов еще не сносили молочные зубы, а может, и того раньше, случилось это. Так давно, что главная мачта флагманского фрегата Его Могущества еще была молоденькой сосенкой, а вовсе не самой крупной корабельной, как надо для дела. И росла в далеких северных лесах, еще не ведая о своей высокой судьбе.

Он приплыл на Архипелаг на ладье северных диких мореходов с берега Туннрёйз. Сошел в порту и остался, потрясенный красотой карвелей Индуза. Князь милостиво и благосклонно принял чужака, назвавшегося именем Ладимэ. Из разговора стало понятно, сколь необычны и велики познания этого странного человека. И тогда род Атро предложил ему свои покровительство и полное содействие.

Ладимэ отдали верфь, все его заказы и требования выполнялись без промедления. На обучение к нему поступили самые знатные и разумные дети Индуза, и даже несколько сыновей правителей других островов, как настаивал сам чужак.

Старики говорят, он желал отдать свое знание всем, но род Атро понимал, какова цена тайны. Князь дал слово не скрывать сведений, но их прятали всеми силами, и долго удавалось оставлять Ладимэ в неведении о судьбе его знаний. Карты, составленные им, хранились в сундуке под замком. Чертежи корабля в единственном экземпляре держал у себя лично князь. Лишь компас и секстант не удалось утаить от детей, взятых в обучение, от будущих капитанов.

И вот наступил день спуска нового корабля на воду.

Никто из живущих теперь его не помнит. Говорят, был он велик и скроен иначе, с узким хищным корпусом, созданным для полета. Говорят, его мачты из золотой сосны имели чуть ли не пять стеньг! А паруса закупались на заокраинном востоке и были из чистого шелка.

Корабль был готов и вышел в первое плаванье, на борту разместился род Атро, княжеских детей иных родов оставили на берегу. А для чужака подготовили достойную награду: яд и кинжал. Тайны надо хранить, – считал последний князь этого рода, опозорившего Архипелаг. Ведь он хотел использовать новый флот для захвата всех островов, а затем и портов материка!

Продумали все: экипаж ничего не знал, охрана князя была наготове, берег уже кутался в туман, делая происходящее на борту неразличимым. Но Ладимэ оказался не человеком, не зря он знал столь много. И предавшему слово пришлось оплатить полную цену. Демон, гибнущий от яда и ран, принял свой истинный облик, а как иначе мог бы он уничтожить и выбросить за борт две сотни людей – от князя до последнего юнги?

Князь Атро и его свита сгинули в пучине, проклиная свою жадность.

А демон Ладимэ сжег корабль и уничтожил свой дар, использованный во зло: чертежи в сундуке исчезли без следа, а замок князя стал пеплом. Так ушло из мира великое знание, которого оказались недостойны наши предки, проявившие жадность, коварство и вероломство. И с тех пор правит на Индузе род Бэнро, поклявшийся никогда не огорчать морского демона, отказываясь от правды и чести.

Малый карвель Риэла Тайрэ стоял в стороне от основных пирсов, на рейде. Такие корабли называли еще бригго – охотники за пиратами – за их маневренность и скорость. Или коротко – бриг. Джами лихо свистнула и замахала руками, приглашая к беседе. Ее заметили и – вот чудеса – спустили шлюп. Получасом позже девушка и ее «дракон» уже сидели в приемной комнате каюты капитана. Небольшой, отделанной корнем ореха и золотой сосной, очень чистой. А еще – до нежилого вида пустой. Голые стены, стол без единого предмета на нем, иллюминаторы без шторок или ставней. Одинокая свеча в принесенной матросом медной плошке. До их визита капитан, похоже, не нуждался в свете.

Глаза Риэла оказались так же пусты, как его каюта.

Он не слушал и не слышал гостей. Несостоявшийся владетель, а затем и наместник Таира был высок, смугл и крепок телом, его кожа знала ветра океана, а руки явно умели держать клинок. Но все осталось в прошлом. Привычка к вежливости заставила принять гостей, неосознанно кивнув на сообщение об их визите. И даже одеться в чистое, хоть и безнадежно измятое, платье. Но интереса к жизни и живым в мужчине не осталось. Оказывается, чтобы сломать крылья, не обязательно лишать полета, – с грустью подумал Тоэль. Руки капитана неподвижными колодами покоились на столе. И едва пробившаяся – явно за время отчаяния – бородка совсем не красила его, лишь подчеркивая усталую впалость щек.

Джами деловито оглядела сперва собеседника, а потом и каюту, на глазах наливаясь веселой злостью. Небрежно бросила в угол плащ и приступила к делу. Нахально принялась обследовать пустые полки шкафов, шумно фыркая от возмущения и нарочито звучно хлопая дверцами. Хозяин каюты отвлекся от созерцания невидимого ночного дождя за стеклом, что, похоже, от него и требовалось по замыслу хитрой правнучки «Золотого змея».

– Слушай, у него даже выпивки нет! – возмутилась гостья, игнорируя господина Тайрэ со всеми его титулами. – Я замерзла хуже ящерицы по осени, сейчас стану малоподвижная и залягу здесь, в углу, в зимнюю спячку. Тоэль, я погибну во цвете лет на рейде Кумата, если не согреюсь. Ну нет вина горячего с травами – так уж хоть ром нашелся бы! Ты, как дракон, обязан исполнить три моих желания. Это – второе!

– Ничего я не обязан! И хватит уже звать меня драконом!

– Ром? – обретая интерес, уточнил капитан. – И много?

– Бутылку, – сердито пожала плечами Джами, выдирая из-за спины окончательно потрясенного хозяина каюты висящий в углу штормовой плащ, прижатый креслом, и укутываясь до глаз. – Каждому, раз бокалов и рюмок нет. Иначе достану лязгом зубов, пока изложу свое дело! По рождению я южанка, мерзну я, понял?

– Понял, – он нашел в каюте самый интересный объект и уставился на гостью, вернее – на кокон, внутри которого она бушевала и дрожала одновременно, подперев подбородок кулаками. – Боцман!

– Да, кэп. – Нечто темное и массивное заслонило дверной проем, недоверчиво вглядываясь в ожившее лицо капитана из мрака бороды, сросшейся, кажется, с бровями. – Звали? Неужели что-то наконец надо?

– Девушка желает рома. По бутылке каждому, – с явным интересом пояснил Риэл. – Если у нас нет подогретого вина и бокалов. Я, честно говоря, уже и не помню, что куда выбросил. Хоть ром-то есть? И пару свечей добавь, пожалуй.

– Обижаешь, – вздохнули из бороды неподобающе панибратски. – И вино есть. И посуду ты не всю утопил и перебил сдуру. Госпожа желает ром или вино?

– Капитан желает видеть, как я пью ром, это и слепому видно, – заявила Джами. – Значит, ром, исполню его прихоть ради выживания. И жратвы хоть какой. Я когда замерзну и разозлюсь, даже покусать могу. Так что берегитесь все.

– А есть другие цели визита, кроме выпивки и укусов? – осторожно уточнил потомок рода Тайрэ. – Кстати, я Риэл, некогда Таирский, наследник рода Тайрэ, к вашим, то есть твоим, судя по тону разговора, услугам. Чем могу быть полезен помимо плаща и рома?

– Я исходно собиралась здесь горько плакать и убиваться, – серьезно сообщила Джами, усаживаясь за стол напротив сраженного новостью капитана. Тоэль ловко подвинул ей кресло. – Княжеские отпрыски любят наблюдать истеричных девиц, вызывающих сострадание и жалость. Могу начать прямо сейчас. Хотя глупо – или ром, или истерика… В общем, так. Я – Джами Багдэш, нахальная девица из рода купцов. Мы с мамой чуть не разгромили жилище родича, когда отец был в отъезде и нас решили потеснить, поскольку на моей родине слово женщины стоит недорого. Так мы попали сюда. Увы, меня многие находят симпатичной, а мой дом – богатым. И потому здесь меня опять хотят лишить кровно нажитого, словно я золотой ключик к сундуку папочки. И я вынуждена свалить, пока сундук цел. – Она томно вздохнула, усердно затрепыхала ресницами, изображая флирт и косоглазие одновременно, добавила слез в голос и закончила: – Укради меня пожалуйста, а? Направление не имеет значения, но с якоря надо сниматься, пока поиски не достигли порта. Тоэль, твоя очередь.

– То есть вы здесь даже по разным поводам? – капитан почти развеселился.

– Меня зовут Тоэль, и, раз тут все решили говорить правду, я дракон. Бывший, конечно.

Айри смиренно переждал шумные визги и охи Джами: «Кэбир, чтоб мне лопнуть», «Мира-то не дура, нашла, кому загадать», «Все снова получили по рогам, клянусь копытами священного жеребца» и так далее. Убедившись, что Джами закончила излагать свои восторги, он продолжил:

– И я должен попасть на другой берег океана. То есть предлагаю плыть прямо на запад, а там – как получится.

– Ром, – коротко сообщил боцман, устанавливая на столе три бутылки и столько же рюмок, серебряных и несколько помятых, и добавляя к ним подсвечник на пять свечей. – По поводу состояния посуды – вопросы к капитану. Я за дверью, если что надо. Ужин вроде готовят. Пытаются уж точно.

– Бикар, мы снимаемся с якоря и идем в Римас, грузиться припасами, – сообщил капитан, с сомнением изучая рюмки, вмятины на которых ему ровным счетом ничего не напоминали. – И далее морские демоны не знают куда, но в целом – на запад.

– Наконец-то, – вздохнул Бикар с облегчением. – И дурни еще говорят, что женщина на корабле к беде! Так ли понял, две каюты для гостей?

– Да. Я поднимусь на мостик…

– Сиди уже, без больных управимся, погода тихая, у магистра Тиссэ бессонница. Он прекрасно выведет «Лебедя», фарватер знакомый. У тебя же гости.

Тоэль присел в третье кресло и, выпустив когти, ловко вскрыл ближнюю бутыль. Джами снова радостно завизжала – про Кэбира, меч прадеда, хваткость слепой Миры и удачу отца. Риэл удивленно следил за движением когтей, пока они не исчезли, втянутые на прежние места.

– То есть – и правда, дракон, – довольно подвел итог своих наблюдений капитан, разливая ром по рюмкам. – Нелетающий и без чешуи. А что это дает, кроме когтей?

– Тоску по полету, которую ничем не вытравить, – вздохнул Тоэль. – Очень долгую жизнь, одиночество, умение работать с мечом, склочный характер. Кажется, ты должен знать одно мое старое имя – Ладимэ.

Джами выпила ром и довольно прикрыла глаза, окунаясь в долгожданную волну тепла. Риэл закашлялся, подавившись очередной новостью. Он, само собой, знал имя. И теперь ловил ртом воздух, заново изучая внешность гостя. Почти сто лет назад Тоэль, как и некоторые айри до него, решил передать людям часть знаний своего рода. И начал благое дело под именем Ладимэ. Он не просто взялся учить моряков обращению с компасом и вручил им секстант, но свел в единое руководство опыт навигации по солнцу и звездам, дополнив его грамотными картами и планом размещения маяков. А когда его знание попытались сделать тайной одного рода, впал в бешенство, как гласила легенда. И, как помнил он сам, на этом передача знаний была закончена: стало очевидно – еще не пришло время. Да и способ выбран неудачный.

– А ты, правда, выбросил всех за борт с нового карвеля Его Могущества, который вроде бы желали назвать фрегатом? – отдышавшись, уточнил Риэл и добавил нараспев: – Они умерли в страшных муках, проклиная свою жадность, запоздало отрекаясь от порока, но никогда более не вернулись в мир.

– Это не тонет, сказал тогдашний правитель твоего острова, а у Его Могущества сгорел, действительно, фрегат, – рассмеялся Тоэль. – Людей выловили с лодок, живых, но сильно избитых и помятых, кажется. И даже кое-кому я кости прилично переломал, это точно. Их было много, я – один. В итоге получилась глупая легенда, сплошные суеверия. Так что в мир они очень даже быстро вернулись. Жадность так легко не лечится, увы… Кому ты оставил остров, с горя разбив и помяв всю толковую посуду?

– Сестре и ее мужу, – очень тихо ответил Риэл, разом гася улыбку. – Двоюродной, она потеряла отца, как и я. И лишилась бы большего, не стань наместницей. Ее дом сожгли дотла, корабли тоже. Самое чудовищное – не северянин с Индуза, а мой единокровный брат поднял мятеж знати и заплатил пиратам. Город горел, наш замок горел, корабли горели, поля.

– Братья – та еще головная боль, – согласно вздохнула Джами, хмурясь и сердито шевеля бровями для Тоэля. Нашел, что спросить: капитан-то опять впадает в тоску! – Я бы удавила двоих, так мне казалось лет двенадцать назад. Хорошо, не пришлось.

– Страшно это, – без выражения бросил капитан, почти не слыша ее.

– Наливай, во-первых, – сердито двинула рюмку Джами, удачно выводя Риэла из задумчивости. – А во-вторых, мне было семь лет. Не так страшно, как трудно! Как бы я удавила бугаев, младшему из которых было шестнадцать? Пришлось просто поджечь дом старшего. Проигрались в кости, обкурились дряни, и шли избавляться от нас, пока в городе нет старших мужчин рода. И, само собой, намеревались поделить богатства семьи Багдэш, объявив отца умершим. Я очень боялась не успеть основательно раздуть пламя и вызвать верных людей. Братья жадные, бросились свое добро спасать, а потом мы уже были готовы. Нет, он безнадежен, Тоэль, налей сам.

– Джами, – попытался одернуть ее айри.

– Слушай, Риэл: я тогда была маленькой и глупой, хотела убить обоих, но не сделала этого, – резко бросила девушка, допив ром. – Не смогла. Ты прав, было бы слишком жутко. Я перед поджогом проверила, нет ли в комнатах детей, но несколько лет просыпалась в ужасе. В моих снах в одной из неосмотренных случайно кладовок погибал ребенок, я не успевала его вытащить. Я знаю, что это лишь сон, никто не пропал и не погиб. Сестренка Мира подтвердила, а ей виднее. Но с тех пор я перестала уважать месть, узаконенную у меня на родине. Хотя год спустя живые братья вынудили нас покинуть город. А что происходит в твоих снах?

– Я принимал прошения от подданных отца в городской ратуше утром и потому собрал людей и почти успел в порт. – На сей раз отрекшийся от правления князь ответил гостье совершенно сознательно, пусть и неохотно, будто говорить оказалось физически больно. – К порту ведет улица почти без поворотов, с холма под уклон, и я видел, как смяли людей отца, и почти сразу – дядю, он привел лучников, и никто не успел занять позиций. Без заслона мечей эти легли еще быстрее. Нам навстречу вверх пошла волна мерзавцев с факелами, поджигающих дом за домом. Их вели двое: Сойдэр, пират, именем которого на островах пугают детей, и рыцарь в крепких сплошных латах. Именно он доставил нам больше всего хлопот. Отменный боец, рубил собранную мной гвардию и небрежно отмахивался от ополчения. Я долго не хотел верить, что убил именно его, пока не поднял забрало и уже не мог дольше сомневаться.

– То есть тебе повезло меньше, чем мне, – тяжело вздохнула Джами. – Говори до конца, раз уж начал. Твой брат, да?

– Он был старшим из нас и прекрасно владел мечом. Мой брат, наследник княжеского жезла, вел от порта этих мясников и говорил им, где могут прятаться люди, и какие склады жечь в первую очередь, лишая город пищи. – Риэл закрыл глаза. – А потом пришли снави и полил дождь. Их было, кажется, семь, небывало много. И на город легла полная «печать воздаяния». Никто из поднявших мятеж и ворвавшихся из порта более не мог удержать в руках оружия и даже не смел попытаться спастись бегством от гнева жителей. Хотя под печатью и гнев оказался смирен. Выродков связывали и запирали до суда, не было ни одной расправы. Я расселял погорельцев и хоронил погибших. Снави лечили раненых и обожженных, впавших в крайнее отчаяние и спасали то, что еще можно было спасти.

– Что за печать? – тихо уточнил Тоэль.

– Они нечто сотворили с самим воздухом. И с сознанием людей – тоже. Не знаю что, но стало очень тихо и пусто в душе. Все угасло: боль, отчаяние, гнев, страх… Каждый делал только то, что необходимо, и все знали, кому что следует делать и где находиться. Старики, дети и раненые ушли в дома и не выходили, пока не кончилось странное время. И город снова не стал обычным. Тишина печати растаяла к ночи, мы услышали дождь и смогли быть собой. Многие плакали. Я пошел в порт. Вода уже смыла пепел и кровь с мостовых. Я осознал, что мое время на Таире истекло, когда увидел у пирса корабль рода Бэнро, синий с серебряным дельфином под бушпритом. Он пришел не захватить остров, как легкую добычу, а помогать. Его флот уничтожил лодки и малые суда пиратов. И когда я это понял, сразу отдал свой Таир этому Игану Бэнро, прямо в порту. Он оказался лучше людей моего рода. Он никогда не звал пиратов резать безоружных на улицах родного города.

– Ты просто был утомлен сверх сил, – жалостливо вздохнула Джами.

– Мне говорили – ты прав, ты спас остров, ты их остановил, – пожал плечами Риэл. – Род моего дяди напрямую в нашем позоре не замешан, и я все оставил его дочери. И свои земли, и замок, и дом. «Лебедь», мой бриг, оказался цел. Из восьмидесяти шести членов экипажа я похоронил двадцать, прочие упрямо потащились за мной. Так от прошлого остался только «Лебедь». И имя. Родовое, княжеское – сестра Рила, я – Риэл. От этого я тоже не смог отказаться.

– Лучше бы он пил, – глубокомысленно заявила Джами. – Опять впадает в шок, вот ненавижу высокие страсти благородных господ. Ах, он в отчаянии! А я подожгла дом и рванула улаживать дела этих дурней и платить их долги. Мне даже плакать было некогда! Я из презренного рода торгашей, у меня все слезы – по высокому тарифу. Зато я гостей не пою дрянным ромом!

– Что, совсем плохой? – очнулся капитан, уже вполне сознательно попробовал, сморщился. – И правда, не очень. Может…

– Только не предлагай мне дрянное вино! – отчаянно замотала головой Джами. – Это вообще запредельно. Вино можно пить только хорошее, даже в полном отчаянии. Я лично куплю в Римасе то, что следует.

– Риэл, ты уж запри ее в каюте, раз похитил, – посоветовал Тоэль. – Девицу жених искать будет по всей стране, он, как я понимаю, князю Карна близкая родня, девятый в списке на трон, если ничего не изменилось. А она собирается носиться по городу и закупать вина у знакомых. Я сам займусь. И где, наконец, ужин? Пойду посмотрю.

– Кажется, наш кок сошел на берег еще на Таире, – смущенно припомнил капитан.

– О Боги! – Воззвала Джами без надежды быть услышанной. – Где этот… камбуз, да? Ладно, молчи, найду по вони горелого, это совершенно не трудно. Как здесь еще кто-то жив, людей кормить надо, капитан! Кормить хотя бы три раза в день, даже у знати с самыми высокородными кровями и тучей предков, известных поименно, желудок требует жратвы! – она бросила на дракона насмешливый взгляд. – Я сама займусь. И будет, наконец, ужин.

Риэл виновато пожал плечами, провожая взглядом девушку. Штормовой плащ улетел в угол, составлять компанию ее промокшему дорожному. И несостоявшийся наместник наконец рассмотрел свою пассажирку. Пасмурную синеву ее глаз, мечущих голодные молнии. Широкий пояс с длинным кинжалом на удивительно тонкой талии. Гриву волос, небрежно перевитую лентой. Крепкие маленькие руки, рванувшие дверь.

– Ладимэ, а я уже почти рад, что похитил ее, – задумчиво сообщил он айри. – В других обстоятельствах живым никак не подойти к этой поджигательнице. Боюсь, убив очередного назойливого поклонника, она и слезинки не роняет. Все до единой на счету и стоят немалых денег, я уже слышал. А что вас связывает?

Тоэль вздохнул. Вот незадача, надо снова рассказывать свою историю. Иначе столь серьезное отношение к просьбе слепого ребенка не объяснить.

Он говорил долго и довольно подробно.

Риэл оказался хорошим слушателем. И – вот радость – капитан знал о птицах! Слышал от одной из снавей: такие, и правда, есть на западе, непомерно далеко. И если пассажиры туда хотят попасть – он только «за». Его на берегу ничто не держит.

– Может, я привыкну к своему прошлому и даже смогу потом побывать дома, – вздохнул капитан. – Сестра очень плакала, когда я сообщил, что не останусь. Но та моя жизнь сгорела дотла. А другую начать все не хватало сил. Ребята меня берегли, это ведь мой бриг. И команда – моя личная гвардия, а не наемные случайные людишки. Они далеко не все хоть сколько-то знатны, но мы очень давно вместе, срослись, вот они и терпели эти глупости с затворничеством в каюте, погромами посуды и мебели. Пока на нас не обрушилась эта… Джами, да?

– Теперь ты знаешь, почему ураганам дают женские имена, – усмехнулся Тоэль.

– О да! Она, точно, умеет готовить?

– Она из славного рода Багдэш, их караваны торили тропы в пустыне и горах еще полторы сотни лет назад. Что бы ни говорили про иных купцов, эти всегда отменно кормили людей и скот. И ценили жизнь тех, с кем выпало выйти в дорогу. Я встретил караван у кромки пустыни, после тяжелого боя, а видел бы ты стол в шатре отца Джами! Восточная сказка. Я думаю, у него есть кувшин с ручным демоном для мелких услуг. У девушки, полагаю, тоже найдется.

Бриг уже некоторое время ощутимо покачивало, теперь характер волнения изменился. Риэл довольно кивнул: они покинули бухту и легли на курс. Ветер слабый, почти попутный, волны невысоки, путь до Римаса легок и, если все сложится удачно, завтра к вечеру они увидят виноградники на склонах гор. Тоэль думал о том же. И снова удивлялся – как странно изменилось его везение, стоило выпустить из рук повод судьбы и довериться ее бегу.

В коридоре звонко рассмеялась Джами, ей кто-то вторил. Дверь распахнули услужливые руки магистра Тиссэ, знатного владетеля замка с удручающе – для запоминания – длинной родословной, обожаемого наставника младшего сына правителя в морской науке, наблюдении звезд, а в свободное время и фехтовании. Сухой и несколько чопорный, невысокий, угрожающе прямой и резковатый в движениях почти седой вельможа под шестьдесят, отменно выглядящий для своего возраста, – вот портрет Григона Адри Тиссэ.

Неузнаваемого теперь, рядом с Джами. Он склонялся в почтительных и чуть комичных поклонах, сыпал комплиментами, от души смеялся и оберегал супницу в руках девушки, как главное достояние древнего рода. Следом протиснулся уже знакомый боцман Бикар, молча и торопливо устроил на столе блюдо с тушеными овощами и сыром, плавящимся на гренках. Сгрузил тарелки, торопливо грохнул приборами и вышел, прикрыв дверь.

– Сынок, тебя здесь уже никто не помнит и не любит, – пояснил спешку боцмана Григон. – Маленькая восточная принцесса накормила всех, и люди на нее молятся, обретя такую невероятную пищу богов, и сейчас приступят к уничтожению добавки. Мои дворцовые повара – ничтожества, уж поверь на слово.

– Ха, пусть лучше проверит, – гордо подбоченилась «принцесса». – Я бы на месте экипажа давно устроила голодный бунт. Кроткие, как овечки. Жалко ребят. Тоэль, налей капитану еще рома, пусть наедается и спит, авось поумнеет к полудню. Все глупости от голода. Суп рыбный, все будут есть?

И все стали есть. Джами довольно кивала на похвалы и подливала в рюмку капитана ром. Она уже слышала от Григона подробности о бессоннице и кошмарах Риэла и полагала, что за вечер он не сопьется, зато согреется, расслабится и отоспится. Джами ходила с караваном отца почти пять лет и многое умела и знала. Риэла не сделать веселым и спокойным человеком в одночасье, но первый шаг важен. Как бы она теперь ни расписывала свое поведение двенадцатилетней давности, в жизни все было иначе. И со слезами, и с ощущением бессилия перед неотвратимой угрозой, и со страхом и раскаянием. Но – отпустило, осталось позади. Так что за время пути на запад она займется Риэлом вплотную, магистр обещал помочь.

Капитан заснул над гренками, которые то и дело воровато двигал к себе все ближе, и, в конце концов, обнял блюдо и уложил голову на его край. Сон был глубок и спокоен. Джами сбегала, принесла чистое белье, привела отряженного боцманом матроса с пуховиком, одеялом и подушками, стремительно устроила постель и попрощалась с мужчинами до утра, лукаво пообещав на завтрак кашу и оладушки. Сказала намеренно громко – в коридоре, реагируя на услышанное, мечтательно вздохнул боцман, явившийся лично проводить гостью до ее каюты. Тоэль вдвоем с магистром быстро раздели беспробудного наследника рода Тайрэ и уложили в постель.

– Я боялся, мы его потеряем, – признался Григон, бережно поправляя одеяло. – Он совершенно непригоден для дворцовой жизни. Слишком открыт душой. А девочка так много сделала за один вечер! Кстати, она обещала рассказать мне о способах определения путей в пустыне, это совсем новое знание для нас, живущих вдали от песков. И почему-то твердила, что вы, уважаемый господин, и есть Ладимэ и еще какой-то демон, или вовсе дракон… не помню.

– Она умеет выбирать, что кому сказать, хотя может показаться, что говорит без особого смысла и слишком уж много, – развел руками айри. – Вот вам поверила. Удобнее бы говорить – тебе. Все же я довольно долго живу и знаю, как неприятно, когда сперва ребенок говорит «вы», потом взрослый – «ты», а становясь стариком, ждет ответного вежливого обращения. Ладимэ – старое имя, теперь я зовусь Тоэль.

– Вот как… Удивительно все меняется, стоит на старости лет покинуть замок. Либо я наивен, либо выжил из ума, – но я вам обоим верю. И значит, ты, как и полагается существу волшебному, исполнишь мое желание.

– Вы что, сговорились? – почти испуганно охнул Тоэль. – Да не волшебный я!

– И все же ты мне поможешь дописать книгу по навигации, которую сам же начал с моим пра-прадедом! Я захватил из замка только ее черновик и меч, когда получил сообщение о пиратских судах, замеченных близ бухты. И все равно не успел помочь старшему Тайрэ. Его людей, наспех собранных для первого заслона, смяли в порту. Если бы не они, нам бы не удержать город. Это был черный день, наполненный слезами и пеплом.

– Книгу мы допишем, время будет. Уф, хоть не луна с неба, я уже испугался… Пока же надо спать и видеть во сне только оладушки. Это грёза всего экипажа сегодня.

Когда Тоэль проснулся, оладушками пропахло все вокруг. Джами шумно и весело гоняла матросов, униженно выпрашивающих «еще хоть чу-чуточку». Экипаж брига – шесть десятков крепких молодых парней, пять офицеров и боцман с магистром, даже на слух полусонного айри, был убийственно сыт. Голодные так не стонут, ведь стены дрожат!

Последняя порция, донимавшая их жадное воображение и тренирующая голосовые связки, жарилась для пока еще спящего капитана. Беззаботного пассажира-айри завтрак ждал на столе каюты.

Тоэль быстро прикончил пищу, оделся, вышел на палубу. Безупречно чистую, глянцево-гладкую, с горящей медью поручней. Под специально устроенным навесом в кресле сидела Джами, безупречно женственная и прекрасная в блузе тонкого лимонного шелка и темной юбке до пола. Она мелкими глотками пила обещанное вчера вино с травами. У спинки пристроился магистр и, отдавая должное тому же напитку, деловито пояснял что-то очень морское про вместимость трюмов, мореходность, осадку, корпус… Понятно – деятельная натура привычной к дороге дочери дабби желает разобраться, что за «верблюд» служит основой ее нового каравана. Хороших ли он кровей, и насколько можно такому доверять свою жизнь и жизни прочих людей. И, само собой, груз. Айри наскоро огляделся и обнаружил столик с напитками и сладким, специально поставленный для Джами. Тоэль лениво подумал, наливая себе вина, что девушка уже сегодня, через несколько часов знакомства, могла бы продать парням Риэла за золото даже дохлую крысу. Ее обожали, слушали и слушались. Может, это и есть секрет рода Багдэш – особая торговая жилка. Или она просто очень хороший человек и умеет ладить с другими? Не такое тихое и ясное солнышко, как малышка Мира. Но – тоже источник света. Затмивший явление капитана экипажу.

Джами к тому времени усердно считала, чего и сколько надо взять из провизии в долгое плавание и во что это встанет, советовалась с опытными людьми, то и дело робко намекающими на свои версии ближайшего обеденного меню.

Риэл был, по мнению Тоэля, неузнаваем. Он извел бороду, причесался и нашел где-то в недрах не изрубленного и не выброшенного за борт шкафа или сундука отменные брюки тонкой кожи, белую рубашку с кружевом. И даже – не иначе как припрятанный бережливым боцманом, – добротный пояс с кортиком. Еще он разогнулся и отчетливо помолодел лицом. Вчера айри готов был приписать капитану возраст, близкий к сорока, а сегодня смущенно скинул лет пятнадцать. Он редко ошибался так существенно, – конечно, младшему сыну покойного владетеля Таира не более двадцати пяти. И в нем есть забавное сходство с Джами: глаза принадлежат северу, а кожа – югу. Под полуденным солнцем море имеет почти тот же тон, что и взгляд капитана. А вчера ночью были едва ли не черными – и взгляд, и море…

– Приветствую госпожу Джами, выставившую меня из порта в десять минут, – поклонился он, пробираясь к креслу. – И напоившую меня до потери памяти. Небывалые дела творятся! Магистр, где мы вообще находимся? Из всего вчерашнего вчера отчетливо помню только гренки, которые кто-то бессовестно доел без меня.

– Десять миль до Римаса, прямо по курсу.

– Рада видеть князя Тайрэ и так далее, до окончательной скуки, сколько у тебя там титулов и предков, – недовольно буркнула Джами. – Что это ты с утра не помнишь, а? Обещал идти на запад, как только мы распихаем все необходимое в трюме. Ты хоть в курсе, что спьяну похитил меня? Голова Кумата с ночи мается головой в отчаянии: «ах, наши денежки уплыли», мама дома усердно плачет, а голос у нее звонкий…

– И тоже слезы по тарифу? – Прищурился насмешливо Риэл.

– Не только, – вздохнула Джами. – Мы всю жизнь отца провожаем и ждем, это трудно. А теперь ей ждать двоих, и я вернусь не скоро. Добрый дядюшка Григон обещал отослать к ней нарочного с письмом. Ну напишет, что и как, – ты вроде человек приличный, он тем более, – так что пусть зря не волнуется за девочку.

– По-моему, надо за нас волноваться, – вздохнул без тени огорчения Риэл. – «Дядюшка»! Вот дожили!

– Мы тренируемся, – терпеливо пояснил магистр. – В Римасе девочка сойдет на берег, как моя сводная племянница Криста, твоя троюродная кузина, кстати. Мы уже и прическу ей подобрали, и в хороших манерах разобрались. Явное сходство хоть замечаешь?

– В манерах? Да Криста прямо в лицо смотреть не умеет, ее взгляд вечно искоса так подкрадывается, мягко гладит и намекает, аж тошно. Она тиха и благовоспитанна с виду, улыбается не разжимая губ, льстит шепотом, дышит с охами – чистая патока.

– Я запомню, но пока до берега далеко, – обнадежила его Джами, улыбаясь указанным способом и вздыхая всей зоной декольте. – И, по плану магистра, липнуть патока будет к тебе. Капитан должен делать закупки, а в торговом деле ты… Ну, скажем, младенец. Садись, читай список продуктов.

– А что мне за терпение будет?

– Жаркое из ягненка.

– Это за вздохи, а за патоку в целом?

– Он не безнадежен, – приятно удивилась юная Багдэш. – Пара лет тренировки, и сможет сносно торговать. Слушай, не наглей уже, тебе даром загружают корабль продуктами – причем под завязку. Тоэль платит.

– До тебя мне далеко, – рассмеялся Риэл. – Рассчитаться без обмана чужими деньгами – хорошенькое дело! Это надо суметь. Джами, почему я не просто терплю этот жуткий тон общения, но и сам на него перешел? И магистр, вот никак не мог подумать, туда же! Это ненормально. Все-таки я, хоть и лишенный власти, а князь. «Моя светлость», «моя милость», «мое владычество» и прочее в том же духе. В крайнем случае – просто в третьем лице, и обязательно – «От ничтожной и недостойной созерцать»…

– Ты другим рассказывай, что прежде на корабле тебя хоть когда звали этой самой «милостью». А я – не дура, давно все уточнила. Тебя звали…

– Нет! Они не могли…

– Они мне все выболтали за два десятка оладушков, наперегонки, – хищно прищурилась Джами: – величают они тебя бродяга Тай.

– Предатели.

– Угорь.

– Я их убью.

– Нельзя, ты их уже морил голодом почти месяц, так что смиренно терпи ответное издевательство. Не расстраивайся, я ведь совсем не принцесса. В караване меня звали Гашти, есть такая ядовитая змея. И еще – Верблюжья колючка, но это длинно на вашем языке, и потому не звучит. И я тогда была совсем тощая, черная от солнышка. А вот добрая малышка Мира называла меня Ширали – одинокий цветок вьющейся розы.

– Розы? – Усомнился Риэл.

– Ее плети поднимаются по деревьям и решеткам на две-три сажени и создают сплошные колючие заросли. Вот если цветок один и на самом верху, это и есть Ширали, – спокойно пояснил Тоэль, отбирая у капитана список припасов. – Нечто уникальное и трудное в достижении. Всю одежку изорвешь, руки исколешь, а цветок будет очень далеко и так же красив. А на первый взгляд казалось – до него пара шагов. Миратэйя умеет давать имена, хоть и слепая. Так… на какое время рассчитывала запас, Гашти?

– Полгода кормежки на убой и еще два месяца резерва, – сердито буркнула девушка. – Обидно. Я вот ядовитая, а он – просто скользкий. Как тут обзываться?

– Морские угри южных рифов ядовиты, их еще называют змеями соленых вод, – обнадежил Джами магистр. – Я впишу в лист закупок пергамент для своей книги и хорошие чернила.

– И лимонный сок, смешанный со спиртом, – добавил Тоэль. – От болезни, расшатывающей зубы и покрывающей язвами ноги.

Магистр заинтересованно кивнул, внося новую запись.

И проследил насмешливый взгляд айри. Пара «змей» – морская и пустынная – прогуливалась по палубе, привыкая к роли троюродных родичей. Получалось у них подозрительно хорошо. Григон с тоской подумал, что как бы мальчик ни отрекался от имени, он князь, и теперь – последний в роду. Раньше хотя бы числился младшим и имел право чудить, доводя невест до полного отчаяния. Он презирал весь их список – от указанной под первым номером Кристы до значащейся восьмой Айрис. Глупых, вздорных, лживых – и достаточно знатных по праву рождения для княжеского альянса. Если бы настоящая Криста имела хоть малую толику обаяния этой странной девушки, которая покорила их бриг за один вечер! Да что бриг, – и старое сердце Григона, которое он считал давно усохшим до размера фасолины и таким же жестким.

Криста и прочие семь, увы, теперь потеряли остатки своего глянца на фоне Джами. И по-прежнему остались единственным возможным выбором того, для кого Таир – родная земля. Рила, его сестра, не приняла документов на замок и прочее имущество. Она вытребовала себе право сидеть не в кресле наместницы, а ступенькой ниже, «исполняя обязанности в отсутствие его светлости Риэла Миттора Тайрэ». То есть рано или поздно кровь потребует от Риэла еще одной жертвы. Его слишком любят дома. И это он тоже знает, хотя вроде бы не желает помнить. Тоэль прищурился, разбирая во взгляде Григона его размышления.

– Зря ты заранее переживаешь, – мягко шепнул айри. – Я с некоторых пор стал больше полагаться на случай. Если люди делают то, что должно, многое меняется в их жизни.

– Только не говори, что настоящий отец девочки – незаконнорожденный брат Игана Бэнро. Это бы, и правда, все меняло, внесли бы кого нужно в список за девятым номером.

– Нет, конечно. Но мы еще не начали нашего пути. И я не знаю, что будет иметь значение в обратной дороге, а тем более – по возвращении. И даже доживем ли мы до того времени.

– Так или иначе, приятно видеть Риэла живым и способным общаться с нами совершенно нормально. Смотри: потащил «розу» на мостик. В Римасе превосходная гавань, всегда тихая, при любом шторме. Но восточный вход довольно узкий, и фарватер надо знать до мелочей. А мальчик помнит все порты побережья наизусть. «Лебедя» спустили на воду девятнадцать лет назад, он Джами ровесник. И княжич плавал под моим началом семи лет от роду, он был отменным юнгой. Потом – лоцманом. Самый молодой лоцман Таира, и, пожалуй, лучший. Он чувствует корабль, течение, ветер. И словно видит дно сквозь воду.

– А еще он отменно плавает, – добавил Тоэль догадливо.

– Да. И хорош на мечах. Знает восемь языков, легко сходится с людьми. А еще к нему ходили без страха и не считали просьбу – унижением. Риэл помнит добрую половину горожан чуть не по именам. Кому-то он помог купить лодку, иным устроил ссуду на дом. Или дал обеспечение под товар начинающему торговцу. Нашего боцмана достал из долговой ямы, дрянная была история, но все обошлось. Все перечисленное не сделает его счастливым правителем. Но именно потому его безмерно любят. Такое отношение накладывает обязательства.

– А он очень ответственный?

– Именно так. Ты видел Римас с моря хоть раз?

– Нет.

– Тогда смотри, он за скалами. Полагаю, капитан намеренно провел бриг, вплотную прижимаясь к мелководью, чтобы бухта открылась с лучшей точки и внезапно. Вечер начинается, и это – сказка. Город парит над портом, днем белый, потом – золотой, и постепенно тон уходит в лиловые сумерки. Думаю, мы пойдем к пирсам медленно, чтобы ничего не упустить.

С мостика донеслись восторженные визги и охи Джами. Тоэль был готов поддержать ее. Он и прежде знал, что Римас в переводе с ирнасского наречия – «вечерняя отрада». Теперь понимал, насколько это верно. Со дня утраты крыльев ни разу он не находил для глаз столь совершенного, сияющего вида. Белый город строили настоящие мастера, знающие, что его будут наблюдать издали, с воды. И все дома, даже самые маленькие и скромные, были вписаны в единую картину. Улочки создавали прихотливый узор из цветного булыжника. Богатые особняки украшали ажурные шпили и галереи. А над всем склоном парил замок князя Ирнасстэа, владетеля этих земель. В зелени парков, золоте и багрянце дикого винограда, прихотливо завившего стены, в мягком сиянии отделки и ярком радужном – крыш.

Тоэль вздохнул полной грудью, благодарно принимая подарок судьбы – красоту бухты, которую удалось увидеть в лучшее время и с лучшей точки. Затяжные дожди укутали порт легким туманом и оторвали от земли видение дивного города, медленно меняющее цвет, как перламутровая раковина. От сияющей горячей белизны дня к многоцветию вечера.

Вот только, увы, в тихой бухте Римаса не оказалось ни одного крупного судна, откуда хоть кто-то еще смотрел бы на лучший закат всего побережья. Купцы пока лишь добирались с юга, даже те немногие, кто решался на риск пути на север, где стало пугающе много охотников, жадных до чужих богатств. Пока еще никто не знает, что пираты и их подручные – контрабандисты – сгинули. Тех и других планомерно вылавливала эскадра Бэнро, заходя в порты лишь пополнить припасы. Некрупные гребные нофферы с севера, из глубоких узких заливов Туннрёйз, тоже участвуют в деле, проверяя мелководье и заливы, так что и этих моряков здесь пока не ждут. Жаль, вся красота досталась экипажу «Лебедя». Жаль? Кому как: Джами довольно потирала руки, рассчитывая сбить на торге цену, покупателей-то иных нет, а продукты лежать не могут слишком долго, не теряя в цене и качестве.

Тоэль покорно выслушал ее нелепые и торопливые доводы об удачной маскировке, насмешливо глядя в блестящие азартом глаза, когда решался ненадолго отвести взор от ежеминутно меняющегося города. Пусть гуляет по городу и забавляется. Капитан ее в обиду не даст, не зря берет с собой в неотлучное сопровождение свиту из десятка крепких и не слишком похожих на тонкокожую знать моряков. Айри отдал круглый от обилия монет кошель с золотом и проводил до шлюпок всех, кто собрался развеяться. То есть экипаж целиком – за вычетом вахты. Магистр желал лично заняться запасами пергамента и чернил. Он уже бормотал сосредоточенно, что на улице Лоз есть вполне достойная внимания лавка с книжными футлярами. А возле рынка, если припомнить толком и не спеша, так и вовсе – продают карты, тоже следует просмотреть и поговорить с книжником. А еще важно попытаться раздобыть кока, и у магистра есть один на примете, он не без странностей, но готовит отменно и к своему теперешнему месту вроде ничем не привязан, одинок и не имеет собственного дела.

Айри остался на борту.

Он не стремился сегодня к новым впечатлениям, желая досмотреть закат до самого последнего луча. А потом отдохнуть в тишине. С утра же самое время чуть поразмышлять, пристально изучить детали предстоящего пути. Все ли учтено, нет ли в сроках и планах ошибки? Да и бриг следует осмотреть до похода. И лучше – пока капитан и боцман на суше и не воспримут с обидой его чрезмерное любопытство, лишенное должной восторженности в адрес «Лебедя».

Судно, на взгляд айри, выглядело довольно примитивным, хоть и крепким. Еще в роли Ладимэ он начинал исследовать конструкции лодок, галер, малых и средних парусных судов, боевых и торговых, флагманских кораблей Архипелага. И нашел немало возможностей их усовершенствовать. Ладимэ был недоволен сто лет назад обводами корпусов, не обеспечивающими хорошего хода; малой площадью парусов и их примитивным набором, делающим крупное судно почти беспомощным при ветрах, близких к встречному; само управление парусами тоже оставляло желать лучшего. Кое-чем поделился, хоть и весьма второстепенным, и уже заметил – они запомнили и используют его советы. Но прочее осталось невысказанным. Хорошо хоть, он успел рассказать им про стекло, как простое, так и прочное. Мастера Мрайса сохранили только для себя секрет производства, но, может, так и лучше? Архипелаг не богат и нуждается в уникальных товарах. Темные каюты с крохотными оконцами, забранными слюдой, были ему памятны. В этом отношении «Лебедь» вполне хорош.

Вахтенный нашел Тоэля после полудня в трюме, за вдумчивым изучением состояния набора корпуса. И попросил подняться и принять гостей: «этих» он не решился заставлять ждать капитана. Тем более, сегодня все снова ночуют в городе, уже оповестили запиской, переданной с офицером сменной вахты. Айри заинтересованно кивнул и поднялся на палубу.

Их было трое, удобно устроившихся у мачты. Две женщины и мужчина. Все одеты добротно и по-дорожному, с легкими мешками опытных путников. И с ярким даром Говорящих с миром, зачатки которого айри приметил у Миры. Именно так, зачатки. Странные люди, именуемые снавями, буквально лучились от своей способности видеть мир и быть его частью. Удивительно… Как он мог не ощутить их раньше? Наверное, не прислушивался и не всматривался.

Ему кивнули приветливо и чуть удивленно, воспринимая как необычного – не-снавь, но при том умеющего общаться на уровне сознания. Старшая из женщин, северянка лет шестидесяти, рослая и крепкая для своих лет, поднялась и шагнула навстречу.

– Приветствуем тебя и просим нас выслушать. Деяна мое имя, а это Фрисс и Ками.

Она указала на младшую из женщин, явно из народа степных илла, смуглую и маленькую, а затем – на мужчину с очевидным присутствием восточных кровей, темного, сухого, невысокого и отрешенно-спокойного. Оба продолжали сидеть, полностью предоставив вести разговор старшей. Тоэль вгляделся – одежда в грязи и пыли, лица выдают утомление долгого дня в пути.

– Идемте, у нас осталась каша с утра. Вы ведь, как мне говорили, не любите мясные блюда? – он дождался подтверждающего кивка. – Еще есть хороший чай. Капитан не обидится, если мы устроимся в его каюте, раз есть дело, там две комнаты, и первая – для серьезных разговоров.

– У нас именно такой, – вздохнула Фрисс.

Вахтенный согласно кивнул на поворот головы Тоэля – все слышал, сделаю. Хороший экипаж на «Лебеде», неравнодушный. Гости прошли в каюту и расселись по креслам. Ели они быстро и жадно, пили чай с удовольствием и уже не спеша. Деяна нехотя отставила в сторону пиалу, пережившую буйство князя не без потерь – щербатую, и откинулась на спинку кресла. Ей было трудно начать разговор.

– Не знаю, есть ли смысл в нашем визите. Нам слишком уж необычное нужно.

– Только не надо про волшебство дракона, – предусмотрительно и опасливо ограничил их запросы айри. – Я решаю лишь посильные людям вопросы.

– При чем тут Великий дракон? – Дрогнул бровью Ками. – Он проводит нас по пути обучения, но не оказывает иной помощи. Так заведено, люди сами в ответе за свои дела и судьбы. То, в чем мы нуждаемся, посильно людям, если ты и правда человек, в чем я сомневаюсь.

– Я айри, это иное племя.

– Нам надо попасть на западное побережье за океаном, о айри, решающий посильные вопросы. – Без дальнейших проволочек изложила дело Деяна. – И мы, увы, за это не сможем заплатить, но дело срочное. И если…

– До завтра-то терпит? – рассмеялся Тоэль. – На ночь глядя я никого на борт уже не соберу. Даже до послезавтра: пока загрузим припасы, воду и нового кока, пока всё проверим и разместим. Раньше и не надейтесь.

– На что? – тихо уточнила Деяна.

– Уже полтора месяца я с удивлением привыкаю верить в судьбу, маскирующуюся под случайности. Я не успел толком рассмотреть ворота Кумата, как уже покинул город с девицей, спасающейся от неудачного брака на бриге князя, умирающего от обострения родовой чести. Им уже лучше. Мы все собираемся плыть на запад, я ищу Огненных птиц, потому что обещал одной девочке, что она сможет испытать чувство полета. И тут появляетесь вы!

– У тебя есть основания верить в судьбу, – рассмеялась Деяна. – И я подумаю, не загадать ли тебе еще парочку желаний. В расчете на приписываемое сказками драконам волшебство. Хоть ты и не дракон.

– Загадай каюту, – посоветовала Фрисс. И добавила мечтательно: – И ванну, ведь равно невозможно то и другое.

– Давайте по очереди, сначала ванну осуществим, а потом – каюту? То есть вернемся в порт, и я вас поселю на постоялом дворе, где сегодня отдыхает почти весь экипаж. Познакомлю заодно с капитаном, а то неудобно получается, это же его бриг. Пусть выслушает дело с самого начала и сам примет решение.

Спустя пару часов, в быстро густеющем тумане позднего вечера, Тоэль с трудом обнаружил «Сплетение лоз» – постоялый двор в верхней, наиболее богатой и тихой, припортовой части города. Конечно, ему говорили многие, где и как искать – Джами, Риэл, магистр Тиссэ, даже бесподобный боцман. И, само собой, у всех были разные приметы и ориентиры. Зато сами они, все, кроме Бикара, сидели за одним столом и, вполне предсказуемо, слушали очаровательную синеглазую «ядовитую змею»…

– Восточные сказки? – уточнил Тоэль, придвигая дополнительные кресла и рассаживая своих новых спутников.

– Не мешай! Я рассказываю, как мы с Мирой потерялись в самом центре ужасной пустыни Кэ-рабих, пока ты опять кого-то, кажется, спасаешь…

– Вроде того, и даже почти спас. Уже придумала, кстати, как вы потерялись? – догадался Тоэль по тревоге на лицах слушателей.

– Верблюд взбесился, его укусила змея, – неуверенно пожала плечами Джами, поняла, что этого слушателя ей не провести, блеснула глазами. – А что, было ужас как ужасно!

– Страх как страшно! Сколько времени потребовалось Мире на лечение верблюда от твоего укуса, о ядовитейшая Гашти? – хмыкнул Тоэль.

– Я же ей полностью поверил! – Искренне возмутился Риэл.

– Зря. Если бы эта змея укусила верблюда, его бы уже никто не спас. Капитан, вот еще три пассажира, им надо на тот берег, как и мне: Деяна – Фрисс – Ками. Возьмешь?

– А куда я денусь? К тому же я уже имел честь встречать госпожу Деяну ранее, и многим ей обязан, – чуть напряженно добавил он. – Но и без того, Говорящим отказывать не принято, их дела слишком серьезны.

– Князь? – Женщина встала, вежливо кланяясь, и неуверенно села вновь, более пристально присматриваясь к лицам сидящих, которых прежде почти не заметила, утомленная до предела долгим днем. – Магистр Тиссэ? Вот уж чего совершенно не может быть. Я вас искала, его светлости нельзя было уходить в плавание в таком состоянии. Мы все боялись, это дурно закончится. Но ему стало много лучше без всяких усилий снави, – она обернулась к айри и уверенно добавила: – Чудеса – ваша специализация, господин Тоэль?

– В данном случае нет, просто Дж… Криста, когда замерзнет и проголодается, способна и полумертвого сделать гостеприимным, – рассмеялся Риэл. – У меня не было выбора. Меня напоили, накормили, обругали и вообще до сих пор относятся к моей светлости крайне непочтительно. Некоторые еще по привычке обращаются к Григону на «вы», но и это – удивительно. Так что привыкайте.

– Что случилось на том берегу столь плохое и опасное? – негромко уточнил магистр, воспользовавшись паузой. – Вы все собирались из столицы Таира вернуться в Карн, а затем уйти на восток, вроде бы в степи…

– Все так, но почти от самых гор повернули назад, – кивнул Ками, смущенно ощипывая зелень с расставленных на столе блюд, посуда для прибывших не спешила появиться на столе. – Нам неведомо, что произошло за океаном, но там погибли снави. Кажется, четверо, а прочие не отзываются даже нашему наставнику. Передать сообщение он смог лишь нам троим, иные далеко, заняты или полностью лишились сил и узнают позднее, восстановившись. Война на островах нас вымотала и исчерпала. Слишком много крови, слишком тяжело отчаяние людей и велика их боль. Да и вызывать дожди и затем приводить природу в порядок – не шутка. Но мы не надеялись найти помощь так быстро. Один корабль в порту – и он уже готов в дорогу.

– Еще нет, завтра загружаем припасы, – деловито отметила Джами, она уже с опасной ловкостью голодной тигрицы метнулась к служаночке и, решительно оттеснив ту от стойки, лично выбрала вино и три бокала. – Я их научу быть расторопными! Ишь, пять минут ждете внимания, учту при расчете. Эй, хозяин, слышал? Умрут с голода гости – я и тебя добью! А не умрут – по миру пущу, каждый купец будет знать, что ты вороват, а знать заподозрит, что вино разбавлено, так и запомни! Слухи – наша семейная игра, и мы в них играем отменно. Я уже выхожу из себя…

– Не надо, благородная госпожа Криста, умоляю. – Хозяин возник буквально из воздуха. – Вы и без того пустили меня по миру, лишив повара. Вот посуда. Закуски несут, основные блюда готовят. Что еще изволите?

– Кажется, есть две пустые комнаты, я их даже оплатила, чтобы никого не селили кроме нас. Так?

– Память снова не подвела вашу милость.

– Знаю, – чуть смягчилась Джами. – Тоэль, Ками, вы селитесь наверху, там гнусно и жарко, терпите.

– Вы несправедливы! – в отчаянии возразил хозяин заведения. – Один вид из окна…

– …и позволяет брать хоть малую плату за этот тесный уголок пустыни, – насмешливо закончила «Криста». – Они к жаре привычные, выживут. И если надумают мыться, смогут спуститься во внутренний двор, там все приготовлено. Женщин селим внизу. В комнате вполне сносно, обеим – немедленно приготовить ванны. Нормальные, не ту пиалу, в которую вы осмелились попробовать запихнуть меня! Полотенца тоже должны быть крупнее носового платка. Гораздо крупнее.

– Да, госпожа, все будет исполнено, – он более не возражал.

– Всех троих переодеть. После ванны люди не трясут старую пыль дорог. Вещи выстирать и почистить. Мы же хорошо поняли друг друга?

– О да. Я немедленно сам распоряжусь и лично прослежу.

– Извольте, – Джами проводила дрожащего хозяина совершенно неподражаемым взглядом княгини, обнаружившей во дворе замка приблудного беспородного щенка. И жаль убогого, и удавить-то надо непременно, нагадил ведь… – Магистр, как мы могли остановиться в этом клоповнике? Я знаю массу приличных заведений в Римасе.

– Но повар-то хорош.

– Да. Завтра у гостей не останется последнего повода наведываться в эту дыру. Итак, еще трое, – задумчиво кивнула она, изучая снавей. – Я должна добавить вас в расчет припасов. Тоэль, мы славно сторговались, список исчерпан, а твой кошель еще довольно пухленький. Наша «милость», князь, изволили оказаться скользким типом, явно могли бы далеко пойти в торговом деле.

– Джами! – фальшиво возмутился магистр. – Разве пристало так говорить о его светлости, милости и так далее?

– Я вообще-то была близка к этикету: в третьем лице и с должным завистливым унижением, – отмахнулась она и насмешливо фыркнула. – А вот вы назвали меня не тем именем. Позор падет на вашу еще не слишком седую голову! Меня, свою дорогую Кристу, близкую родственницу, не узнали, дорогой дядюшка!

– И правда, нехорошо, – пожал плечами магистр, пристально изучая глиняную бутыль. – Полагаю, это означает, что вино здесь все-таки не разбавляют. Пойду-ка я. Желаю приятного вечера, господа.

И он ушел, напоследок с усмешкой осмотрев еще раз странную и пеструю группу за столом. Снави торопливо ели. Смуглая Фрисс улыбалась и вздыхала – ей очень хотелось принять ванну, а мечта, как выяснилось, так близка к исполнению! Деяна недоверчиво косилась на князя Тайрэ, которого помнила черным от боли и сломленным как предательством брата, так и гибелью родных. Ками из-под ресниц наблюдал за айри, примечая его необычную манеру двигаться – мягко, легко и вроде бы медленно. Тоэль углядел и усмехнулся.

– Ты родом из-за гор Лэй’ян. И потому видишь отчетливо, что я проходил там обучение в свое время. Да, так и было.

– Вот что меня беспокоит, – кивнул Ками, – ты его проходил у мастеров, школу и технику которых мы утратили два поколения назад. Основатель почти не брал учеников. Его последователи поступали, увы, так же. Меня учил последний из них. Но снави не принадлежат себе, я вынужден был покинуть родину слишком рано. Потом вернулся, а его уже не стало. Я мечтал завершить обучение. Всегда, и вот – вижу тебя теперь, когда так нелепо сбываются невозможные пожелания. Неужели и это станет явью, куда более трудное, чем бессмысленное требование луны с небес?

– Я не получил от Бир’ги право учить, – вздохнул Тоэль. – Он говорил, моя душа не наполнена. Но, возможно, твоя полнота Говорящего с миром искупит нарушение его воли. К тому же ты из родного ему племени ш’ати. Наш путь долог, и время найдется.

– У него тоже есть к тебе вопрос, даже почти желание, – вмешалась в беседу Джами. – У нас двоих с айри. Девочку зовут Миратэйя, ей десять, она слепа от рождения. Лишена глаз, так точнее: только сросшиеся пустые веки. Но у нее, мы уверены, есть дар снави. Что в таком случае вообще можно сделать?

Ками долго молчал. Потом стал говорить, и его время от времени дополняли женщины. Говорил он тихо и неспешно, бережно подбирая слова не слишком привычного языка княжества Карн.

Он начал жизнь у озера в горах. Ничтожный подкидыш, не знавший родителей, слабый и больной. Может, потому его и оставили у тропы. Там редко бывали люди, и мальчик, еще не умевший толком даже ползать, был обречен. Но учитель нашел его и подобрал, истратил дюжину лет на лечение травами и иглами, гимнастикой и массажем. Не выгнал и позволил изучать мастерство, закрытое для прочих. Неполный год он, пятнадцатилетний Кха’мии, пробовал даже работать с оружием, когда пришли Говорящие и сказали – ты должен выбрать. В тебе дремлет дар, позволяющий помогать людям, но он не обещает ни легкой жизни, ни славы, ни достатка. Только непосильный труд и дорогу. А еще – спасение для многих, кто гибнет от засух, наводнений и смерчей, мора, лихорадки, врожденных уродств. Сейчас можешь решить: жить здесь и быть прежним – или отказаться от всего и получить дар целиком.

Он не хотел оставлять учителя, уже слишком старого для своего одинокого житья. Он, что уж там, порой думал о славе бойца и достатке. Но учитель отказался от этого, и остался лучшим. И учитель хотел видеть его помогающим людям, а не убивающим их во славу школы или ради золота. А еще кто-то должен помогать иным детям, брошенным недобрыми людьми на обочине жизни. Потому он принял дар и все его ограничения. Не жалел об этом, нет. Столько, сколько увидел с тех пор Ками, иные не рассмотрят за десяток жизней. А так видеть мир не сумеют и через сотню. Не встретят подобных друзей и не научатся исцелять от неизлечимого.

Выбор дал ему первую, ученическую, ступень владения пробудившимся даром. Прочее он получил от второго своего учителя, живущего в мире так долго, что его знали все поколения снавей, наверное. И, кажется, нечеловека, люди так долго не пребывают в теле живых, даже святые.

Потом он начал работать, как все, – спешил туда, где зовут из последних сил в безысходной беде. Такой горькой, что снавь слышит голос их душ издалека и отзывается.

Он лечил и больных слепотой. Однажды, лет шесть назад, пробовал исцелить женщину, от рождения незрячую. Безуспешно: она начала различать свет и тень, но рассудок отказался от непривычного и сознавал зрение, как мучительную и непроходящую боль. Женщина не смогла научиться видеть мир, хотя очень старалась. Ее глаза пришлось усыпить снова. Еще он лечил мальчика, младенца не старше полугода. И все получилось. Ребенок плакал несколько дней, но постепенно дело пошло на лад, год назад Ками видел исцеленного: совершенно здоров и уже подрос, бегает.

Деяна кивнула – ее опыт говорит, что вернуть зрение можно лишь детям до полутора-двух лет. Увы.

Ками чуть помолчал и неуверенно продолжил свои мысли. Если девочка имеет зачатки дара, ее можно попытаться провести через посвящение. Первое даст ей немного, но есть и второе, которое он прошел пять лет назад.

Оно раскрывает дар очень глубоко, позволяет существенно переоценить свои взгляды на жизнь и точнее найти в ней место. Более того, меняет человека внешне, полностью соединяя его с миром и создавая облик, точный и естественный для нового сознания. И он полагает, что если внутренне Миратэйя видит мир, она сумеет открыть глаза. Но сказать, так ли это, способен по-настоящему лишь учитель снавей, древний Рин. Тот, кто чувствует всех Говорящих с миром и кто направил их троих за океан, где гибнут носители дара.

– Значит, раньше шестнадцати, а скорее всего, даже восемнадцати лет, она не сможет стать одной из вас, – кивнула Джами. – Хоть какая-то ясность, спасибо за рассказ.

– И вашего учителя мы едва ли решимся беспокоить иначе, как решив проблемы на том берегу океана, – добавил Тоэль.

– Славная госпожа Криста, все исполнено по вашему слову, – отлип от стены хозяин, терпеливо ждавший там паузы в общей беседе. – Одежда приготовлена, ванны наполнены, я раздобыл восхитительную вытяжку из мыльного корня с ароматом кнэйрских роз, дивные полотенца с мягким ворсом петельками – чудо из чудес. Еще имеются масла для массажа, халаты тонкого мягкого льна с узором, костяные гребни, удобная дорожная одежда и…

– Я учту и халаты, и гребни тоже, – кивнула Джами. – При окончательном расчете и в разговоре со знакомыми. Если мои спутницы будут довольны, само собой. И… более сегодня я вас не задерживаю.

Он удалился, униженно кланяясь и рассыпаясь в извинениях и пожеланиях. Фрисс торопливо встала и, едва кивнув всем, почти бегом заспешила навстречу мечте. Ками уточнил, где двор, и есть ли там полотенца, и тоже ушел. Неугомонная Джами, за день превратившая «клоповник» в приличное заведение, где умеют ценить гостей, решила лично убедиться в качестве ванн. Риэл устало улыбнулся, удивляясь неисчерпаемой энергии девушки, и пожелал остающимся за столом двоим – Тоэлю и старшей снави – спокойной ночи.

Деяна качнула головой, поставила локти на стол, сплела пальцы и поместила на них подбородок. Ее серо-зеленый взгляд, нацеленный на Тоэля, оказался тяжел и задумчив. Женщина спокойно и сосредоточенно искала контакта с его сознанием. Нащупала, и снова качнула головой, словно не вполне охотно соглашаясь с обдуманными ранее идеями.

– Я убеждена теперь, что наш учитель тоже айри, – совсем тихо сказала она. – Он слушает, как и ты, и понимает нас без слов. Хотя его сознание теплее, полнее и старше твоего, молодой дракон.

– Не скрываю причастности к роду крылатых, – вздохнул Тоэль. – Я – бывший дракон, уже почти семь веков, как разучившийся летать. И пока еще не повзрослевший, ты права.

– Иначе бы знал, что разучиться летать невозможно, – улыбнулась снавь. – Куры от альбатросов отличаются не размахом крыльев. Просто одним надо ловить ветер и обнимать крыльями мир, а другим вполне достаточно ловли червяков и высоты ближайшего плетня для полного счастья.

– Вот я и чувствую себя еще хуже, чем курица, – смущенно кивнул Тоэль.

– Ты, глупый недоросль неполных семисот лет, точно не курица, – рассмеялась она. – Ты стриж. Слишком большие крылья, очень короткие лапки – всегда должен быть в воздухе. Стрижи с плоской поверхности не могут подняться сами и гибнут, однажды угодив на землю. Чтобы взлететь снова, тебе нужна помощь. Я не знаю, как и кто может тебя поднять на крыло. Ты сам разберись, ладно?

– У меня получится?

– Уже получается: ты оказываешься там, где нужен, раз за разом. Вот хотя бы – я была уверена, что князь умирает, а он возмутительно весел и безнадежно крепко здоров. Месяц назад погибал от истощения сил – и физических, и духовных. К тому еще я пролечила у него довольно тяжелую рану с большой потерей крови.

– Как это было?

– Брат Риэла решил поссорить всех и дождаться, пока война сожжет сильных и согнет прочих, – усмехнулась Деяна. – Он все делал тихо и гнусно. Несколько лет выкармливал пиратов, давал деньги для найма новых головорезов и строительства судов. Подстраивал гибель знатных и уважаемых людей и бросал тень подозрения на соседей. Бэнро едва поспевал охранять свои гавани да приглядывать за самыми основными путями купцов вдоль берега. В общем, уже минувшей зимой никто никому на островах не верил и каждый искал вокруг лишь врагов и повод для усобицы. Дополняет картину странная болезнь старшего князя Тайрэ, якобы случайное отравление рыбой, очень тяжелое. По сути, юг островного края остался без присмотра правителя, на что и был расчет. Риэл спас, не побоюсь сказать так, весь Архипелаг. Никого другого они бы и слушать не стали. Он умудрился вернуть в здравое состояние рассудка семнадцать знатных родов из двадцати, твердо стоявших за войну. Это более семи десятков замков, больших и малых. Один, с малой свитой из своих безумных матросов, готовых идти за ним к демонам океана, он просто приезжал или приплывал к каждому и разговаривал. В каменные мешки пяти-семи, а то и десятисаженных стен, под стрелы, нацеленные из всех бойниц. Его принимали по-разному, порой пытались выгонять и даже унижать, потом все же слушали. И признавали правоту. Ему верили на слово – если прошлое забыто, значит, забыто. Если Риэл обещал нечто сделать, это сделано. Род Тайрэ в его лице снова признавали своими правителями и отказывались от участия в страшном и позорном, ведь пираты никому не могут принести пользы. Замок за замком, порт за портом. Его предки от начала памяти правят на Таире, но и соседний Кимиз, и мелкие острова – их исконные вассалы, а Мрайс разобщен внутренним раздором и никого не слушает. Его выслушали и там.

– Архипелаг фактически надвое поделен между Бэнро и Тайрэ, я знаю, – кивнул Тоэль, медленно приходя в себя после странного разговора о птицах, когда он твердо осознал: женщина напротив в десять с лишним раз младше его и во столько же раз мудрее, – бывает, оказывается, и так.

– И наконец наступил жуткий час, когда тайное вскрылось, перед рассветом к гаваням подошли пираты и сторонники его брата, не сумевшего заполучить всю власть. И решившего для начала взять под контроль юг, вернуть себе поддержку былых сторонников войны, а уж затем приняться за Бэнро не таясь. Пожар войны разгорелся в полную силу. Мы вмешались поздно, я в этом себя часто корю. Должна была почуять беду раньше.

– А в чем винит себя он?

– В том, что не сумел разглядеть чудовище под забралом лжи, прикрывавшем мысли и дела брата. И что не сумел опознать брата в закованном в латы монстре – тоже. И добавлю: Таир оказался очень жесток к своему обожаемому князю. Они обязаны были отпустить его, убитого горем, хоть и на время, но не смогли. Сестра испугалась, что ее не примет знать. Знать и того сильнее испугалась, что любой другой правитель припомнит, кто кого поддерживал и подначивал до большой крови. Они требовали, давили, угрожали, умоляли его, совершенно изведя. А еще бессонница из-за тучи бед более простых людей, потерявших всё. До них в первые дни, кроме Риэла, никому дела не было. Он и расселял, и кормил, и выслушивал. В ночь после похорон отца и дяди князь Тайрэ исчез без следа, оставив завещание на имя сестры.

– И забился в дальний вонючий угол чужого порта, где его и обнаружила наша змейка Гашти, лучшее лекарство для душевных ран.

– Пока – да, – согласилась Деяна. – Но я с трудом верю, что эти двое могут остаться просто друзьями, как это выглядело сегодня. Она далеко не «торговка», хотя временами намеренно ведет себя слишком резко. Это привычка и маска. Там, где мужчине достаточно лишь положить руку на кинжал, слабую заведомо женщину послушают лишь после подкрепленных чуть ли ни кровью угроз. Она умеет быть убедительной. И достойной восхищения. Вот он, полагаю, однажды и окажется готов никогда не возвращаться домой, лишь бы сделать возможным то, что никто не простит князю.

– Так уж и не простят?

– Увы. По мужской линии – он последний в роду Тайрэ, сестра – приемная дочь дяди от первого брака его жены. И, как правящий наследный князь, он может взять в жены лишь женщину, имеющую весьма знатное происхождение, или хотя бы – что на грани приличия – уроженку Таира, но обязательно по личному соизволению Бэнро, нынешнего верховного правителя Архипелага. Лишиться родины для него очень страшно, это значит предать свой долг. Так или иначе, но любое решение сделает его несчастным.

– Вот страсти-то на ночь глядя! Ванна остывает, кстати.

– Ты прав. Но я еще не загадала своего желания, а ты все-таки дракон, и прочим уже помогаешь, – лукаво блеснула глазами Деяна.

– Давай, – обреченно кивнул Тоэль.

– Придумай способ дополнить имя отца нашей Багдэш званием магистра, это сделает их семью равной в правах с уроженцами островов. Джами не слишком нужна торговля. А мальчику очень важно хоть немного расширить список из восьми знатных дур. Магистр – не родовой титул. Его можно получить лишь за особые заслуги. Вернемся – ты к тому времени и прикинь, чем Багдэши смогут заслужить, а? Уж больно хорошо эти двое смотрятся рядышком.

– Я жалею, что никто не запросил луну, – усмехнулся Тоэль, – было бы проще.

– Спокойной ночи, стриж. Хотел бы жить, как проще, – не сидел бы с нами.

Он кивнул и вышел в темный внутренний двор. Пустой и тихий, плотно выстланный во много слоев теплой прелой влагой тумана, пахнущей старым сеном и факельным дымом. Сел возле многочисленных емкостей с водой, умылся и задумался надолго. Что может дать Архипелагу уникального и бесценного славный дабби Амир Багдэш? Он прекрасный человек, его дочь совершенно очаровательна, умна и добра, у нее сильный характер. Увы, этого мало, как и денег, услуг или подарков. Возможно, Деяна права, решать задачу вообще рано: еще ничего не случилось, и пока капитан и его гостья вполне мило и невинно дружат. Он понимает свой долг. Джами вполне отчетливо осознает, как ей далеко до претензий на место княгини, да и не мечтает она о родовом замке! Вот только дело не в месте, а в человеке.

Еще недавно Тоэль не решался всматриваться в души пристально, а теперь попробовал и удивился. Сверху он видел мир и любовался его красками. Здесь, внизу, он получает не меньшее удовольствие, оказывается, от созерцания душ. И началось все с маленькой Миратэйи, показавшей ему свое видение окружающего. Слепое, но полное доброты и внимания.

Он ковал клинки, думая о составе сплава, легирующих добавках и форме, о закалке и отпуске стали, о полировке. Но не о руке и душе будущего владельца. Каким был бы клинок, решись он создать оружие для Джами? Тоэль устроился поудобнее, откинувшись на стену дома. Прикрыл глаза.

Конечно, сабля. Легкая, упругая, и с хорошо защищенной гардой. Северного типа, с узорным лезвием почти ровной ширины по всему клинку, относительно небольшой кривизны, как у конников народа…

Нет, не то. Он и прежде делал оружие для красоты и прочности. Любой девушке сложения Джами – невысокой, хрупкой, тонкой, – он бы предложил именно саблю. Но ведь сейчас он думает про бесподобную Джами Багдэш, а не какую-то незнакомку, похожую на нее внешне. Трудно представить иную – и похожую… Кто такая Джами и от чего ей нужна защита? Или для «одинокого цветка розы» первично нападение?

Словно подслушав мысли, синеглазая возникла рядом. Не замечая Тоэля, устало прошла через двор, опустила руки в воду по плечи, выбрав глубокую бочку, окунула лицо. Резко выпрямилась и встряхнулась, тихонечко рассмеялась. Ей нравилась новая жизнь: бриг, люди капитана, обожающие своего «бродягу Тая» и готовые оберегать его; безмерно знатный и совершенно не кичливый магистр; снави, так неожиданно пришедшие, и очень простые в общении; личный дракон, решивший помогать маленькой сестренке – Мире. Здесь ей было легко и интересно. Куда интереснее, чем за столами таверн, где обсуждались сделки, в лавках купцов, показывающих диковинные чужеземные товары, даже в караване. А еще ей очень нравилось море.

Джами зябко вздрогнула и обернулась, осознав постороннее присутствие – то ли в своем сознании, то ли во дворе. Подошла и пристроилась рядом.

– Снави добирались сюда без отдыха, – сказала она совсем тихо. – Очень трудная у них жизнь. Я бы не смогла отказаться от всего ради чужих людей.

– Неблагодарных, – добавил Тоэль.

– Увы, да. Семь лет назад в Кумате был мор, и их звали, как последнюю надежду. Клялись все отдать за спасение. А потом даже к столу городского головы на праздничный ужин в честь спасения от недуга не позвали. Он – голубых кровей, князю родич. А у девчушки, лечившей нас, не было даже толковых сапог. Ее от слабости качало. Голова бросил в осеннюю грязь кошель и ушел. За деньги сыну жизнь купил, вот как он решил. Женишку моему, который весь в папу, – душу-то ему купить забыли.

– Ты ее хоть накормила?

– Мы с мамой. Накормили, одели, в дорогу собрали. Уговаривали зиму переждать, но она спешила. И, совершенно как Мира, не желала огорчаться из-за людской глупости. Говорила: дети живы – значит, все удалось. Нет, я бы так не смогла и не стала. Я другая.

– Снавей и не может быть много. А прочие должны жить иначе. Хлеб растить, скот пасти, править, голове вашему мозги на место вставлять, раз сердца нет. Или его выставлять из города. У тебя есть иной дар, ты умеешь людям помогать, даже когда они делают вид, что в помощи не нуждаются. Как та снавь без сапог или наш князь, попытавшийся отвернуться от жизни. Ты замечательная, Джами Багдэш. И я рад, что мы поплывем вместе.

– Спасибо.

– А пока – иди спать. Завтра целый день грузить и крепить, таскать и размещать. Ты же станешь приглядывать и опять не отдохнешь.

– Я выносливая. И мне очень нравится «Лебедь». Он красивый и быстрый. Не зря он здесь ценится, как хороший конь в степи, не на золото, а как кровная родня…

– Именно так, флот для Архипелага – это… идеальное решение нерешаемой проблемы! Вообще-то их корабли весьма убоги и медлительны, что нам на руку, – Тоэль рассмеялся. – Именно так. Джами, гонец к матери уже уехал?

– Утром отправляется. Бикар сам из экипажа выбрал юнгу, мальчишка чуть не плачет – без него поплывем.

– Пошли. Ты должна помочь мне описать отцу один маршрут, который обязан остаться для прочих тайной. Мне следует кое-что поручить Амиру, и очень важное.

Письмо он писал долго. Сперва Джами усердно зашифровала маршрут со всеми ориентирами в понятную лишь их роду систему обозначений. Прочее Тоэль дописал потом, в одиночестве, проводив девушку до комнаты и поднявшись в свою. Там и правда было жарко, и к тому же влажно, под самой-то крышей. Но Ками духота спать не мешала, люди народа ш’ати вообще весьма легко переносят превратности погоды. Айри испортил несколько листов бесценного пергамента, подбирая слова и наиболее грамотно и точно составляя инструкции. Времени мало, едва ли у них получится, но все же! Вот вернется обратно – и узнает. Будет интересно поглядеть! А уж как удивится Деяна…

Утром начался нормальный «ужасный ужас» по определению Джами, единственной из всех – абсолютно спокойной и собранной в водовороте дел, несущем крупные бревна опасных проблем и еще более противные мелкие щепки ссор, спешки, путаницы, неразберихи и суеты. Невысокая, способная яростно спорить и ехидно доводить собеседника, она потрясла экипаж иным, неожиданным и редкостным, умением: знать о погрузке все и замечать даже ничтожные проблемы. И держать в крепких руках весь процесс, оставаясь вопреки любым склокам и неприятностям совершенно ровной в поведении.

Нанятые дополнительно грузчики работают небрежно. Кто старший? Немедленно заменить тех троих, они кряхтят за шестерых, а грузят неполную меру одного. Нет, не надо говорить, кто и при каких обстоятельствах способен исправиться, за святость она не доплачивает, только за перемещенные мешки, тюки и бочки.

Вместо коричневого риса предложили шлифованный белый, он куда дороже, в чем же недовольство? Заменить, или через час рис будет получен у иного торговца, с хорошей памятью. Нет, муку такого качества она тоже не могла оплатить. Мешки должны быть плотные и с целыми швами. Иного размера, она точно помнит, что и где видела вчера, эти с другого склада.

Чеснок прошлого года в таком количестве подойдет, но не этот, в верхних частях косиц явная гниль. Нет, синий плоский лук не нужен, хоть он и сладкий, очень плохо хранится. Заменить, это еще вчера оговорено. Пряности пусть проверит Тоэль, ему можно доверять.

Что тут делают моряки, которым пришло время обедать? Еда заказана, и голодные, щелкающие зубами попутчики ей не нужны. Уже вызвана смена, марш в трактир!

Да, бочковые вина именно такие, все подвезено в соответствии со списком. Спасибо, если есть еще три бочки – она возьмет и доплатит. Ром пересчитан Бикаром, хорошо. Он следит за загрузкой и развесовкой?

Солонина вполне аппетитна, устраивает. Проверять? Она еще не сошла с ума и знает, за кем не требуется приглядывать, уважаемый Литропос всегда исполняет свои обещания. Копчения – в дополнительную упаковку, обязательно.

Ящики в верхние трюмы, отдельно.

Если капитан прекратит шуметь, он скорее будет понят. Да, это подозрительно похоже на товар: шелк, фарфор, цветное стекло, пряности, несколько клинков, пушнина. А с чем он, князь, собирается показаться на берегу, если придется общаться с местными властями? Нет, можно не извиняться, вид и так жалкий.

Посуду грузить отдельно, бережно, сдать коку эту и еще ту. Серебро? Да, тоже на корабль, это она вечером прикупила у знакомого мастера для каюты князя, стыдно пить из мятого. А сам-то так уютно молчит, и спасибо: не его деньги истрачены…

Паруса заиграли сиянием послеполуденного солнца.

В это никто не верил, но Джами умудрилась загрузить совершенно пустые трюмы за несколько часов. И теперь устало переругивалась с князем, забавляя снавей и магистра. У них нашелся такой интересный повод!

Риэл обнаружил на борту собаку.

Зачем ему морской пес? Мелкий, злобный и уродливый! Ловить крыс и воспитывать очень грубого капитана… ну, если так, то ладно, но кормить его будет Джами из своей доли припасов. Деяна дождалась окончания очередной порции извинений и, пока не высказаны новые претензии, включилась в разговор. Она предложила использовать дар для ускорения путешествия: паруса наполнять не слишком трудно. Когда ветер будет уходить от нужного направления или ослабевать, снави помогут. Можно уже начинать? Хорошо.

Снавь уселась с полным удобством на носовой надстройке, вроде бы лениво изучая горизонт неспешно перемещающимся по синей кромке моря и неба взглядом. Через несколько минут ветер усилился и чуть сместился, вливаясь в паруса всем своим потоком. «Лебедь» с шелестом раскрыл все дополнительные «крылья», набирая ход.

– Двенадцать узлов! – гордо сообщил боцман.

– Для своей конструкции «Лебедь» неплох, – сдержанно кивнул Тоэль на оптимизм капитана.

– И насколько лучше мог бы сделать конструкцию Ладимэ? – понятливо прищурился тот.

– По ходу – вдвое, полагаю. Но меня куда более беспокоит примитивность нашего парусного снаряжения, его площадь крайне мала, а размер паруса, наоборот, велик и затрудняет работу с ним. Далее: избыточная валкость и рысканье, низкие мачты в три стеньги. Впрочем, глупые опасения, когда на борту одаренные.

– Я бы хотел увидеть настоящий корабль с таким ходом, – вздохнул князь.

– Ты, кажется, последний, кто мне еще не загадал желания. Как дракону, – лукаво уточнил Тоэль. – Это оно и было?

– Почему бы нет, – задумался Риэл. – А пока что я сам расскажу о нашем путешествии. Я почти ничего не знаю о водах вне прибрежной зоны. Но обсуждал нашу цель с Ками, а он прежде общался со снавями того берега. Птицы переносят их через большую воду, сильно забирая к югу, там есть длинные цепочки малых островов, их Ками назвал как «жемчужную нить дня», поскольку тянутся от восхода к закату: птицы и знакомые им снави считают от своего берега. Птицы делают даже с седоками четыре-пять сотен миль в перелет, огромное расстояние, нам на такой путь потребуется неделя при среднем ветре. И одолевают океан за пару недель, посадки и отдых я исключил для простоты подсчета. Зато добавил рифы, вроде есть по словам Ками, отметил наше незнание пути, случайности. Итого – самое малое три месяца.

Тоэль кивнул согласно. Он с любопытством наблюдал, как крепко сбитый уродец на четырех коротковатых лапках обходит поочередно вахтенных, боцмана, рулевого, Ками – и постепенно приближается к капитану, бочком, умильно щурясь и пытаясь заискивающе растянуть уголки губ. В зубах рыже-черный малыш сжимал два крысиных хвоста, трупы тащились по палубе. До самого княжеского сапога. Короткие рваные уши гордо встали, тощий хвостик-нитка, укороченный в драках наполовину чужими стараниями, приветливо дрожал.

Джами подобрала это пятнистое безобразие возле мусорной кучи. Погладила, нарекла Рифом и принялась спасать: жалкого, голодного, порванного более крупными собратьями в неравном бою – схватке одного чужака со всеми местными. Ками вылечил. Фрисс накормила. А хозяином в итоге оказался избран – вот чего только не случается в жизни – капитан, недовольный своим беспородным пассажиром. Риэл долго смотрел на крыс, затем нагнулся и потрепал их убийцу по тощей – ребра видны – но мускулистой, спине. Хвост заработал в полную силу, вовлекая в движение все тело Рифа.

– Боцман, трупы «пиратов» выбросить за борт, – строго распорядился князь. – Пса зачислить в экипаж и поставить на полное довольствие.

Следующие два часа Риф блаженствовал, устроив морду на облюбованном левом сапоге хозяина. Затем бушприт «Лебедя» уперся в закатное солнышко, подталкивая его дальше, на запад, и утомленная Деяна отпустила ветер до утра.

Бриг замедлил ход. Джами пригласила офицеров и пассажиров на вечерний грог.

Три месяца день за днем будет так или почти так, – лениво подумал Тоэль. Утром он станет заниматься с Ками под хищными взглядами магистра и капитана, которые рано или поздно присоединятся к урокам. Неплохие бойцы. Князя не зря прозвали Угорь, явно имея в виду морскую змею, – гибок, текуч, силен и мягок в движении. У него длинные мышцы опытного пловца и отменная реакция. Опасный боец, обманчиво легкий и неспешный на первый взгляд.

После тренировок, спланировал дальше свой день Тоэль, – пара часов общения с благородным Тиссэ, упорно пишущим книгу по навигации. Интересное дело, нужное. И человек подходящий, этот не станет скрывать знания и делать их достоянием только своей семьи. Отдаст Бэнро в переписку для всех капитанов и морской школы в столице Индуза. После обеда – пара часов на свои дела и мысли. Потом еще одна тренировка – и день окончен.

Закат. Он привыкнет смотреть закаты день за днем, всегда разные и удивительные. Особенно приятно: смотреть он будет не один, а напару с Джами, уже накрепко влюбленной в океан. Даже осенний, с быстро остывающим хлестким ветром, пасмурный, он будет великолепен. Пустыня вод куда как изменчива, пески не могут тягаться с ней в капризном разнообразии тонов, узоров и фактур. Деятельный характер Джами очень сродни морю. С утра солнышко блестит на мелкой ряби, затем из тонкого штриха далекого облачка возникает шквал и уходит, оставляя потрясенных и не верящих еще в свою удачу уцелевших моряков смотреть на дивный закат и ловить в его цветах и формах намек на завтрашнее настроение погоды, не напрасно причисляемой к женскому роду.

Он не ошибся в ожиданиях. Плыть на «Лебеде» оказалось приятно и интересно. Фрисс и Деяна отдыхали, им было непривычно иметь столько времени для себя. Они уверенно поддерживали ветер и ловко выводили бриг из зон плохой погоды, предвидя штормы и шквалы осени и порой смягчая их.

Джами, неугомонная и часто замечаемая разом в двух или трех местах, пекла пироги и блины, собирала травяные настойки на основе рома, подначивая к этому безобразию снавей и используя их лекарский запас. Еще изучала хорошие манеры с магистром и даже танцевала с офицерами, училась работать с парусами и взбиралась на верхний рей. Риф деятельно таскал крыс, упорно укладывая их на левый сапог хозяина, а ночами – под дверь его каюты. Постепенно Риэл пришел к неутешительному выводу о засилье серых «пиратов» на своем корабле, с которыми бороться способен лишь один член экипажа, достойный, наверное, офицерского звания. Пес оказался настоящим сокровищем: он не лаял и не выл, знал место и охотно забавлял матросов, прыгая на задних лапах, выманивая подачки с умильным видом, охотно и легко обучаясь самым нелепым командам. А еще был драчлив, обладал убийственной хваткой и уникальной прыгучестью.

Все были при деле и довольны. Холодало медленно, погода словно решила вернуть тепло, не отданное за лето, и побаловать солнышком, усердно прятавшимся за облаками весь июль.

Берег они увидели на восемьдесят седьмой день пути. Его появления ждали: уже приметили альбатросов, чаек, мелких птиц, уже цвет воды изменился, несколько раз показывались поодаль острова и скалы. Говорящие с миром снова и снова советовали чуть подправить курс, ориентируясь на свое чутье, упорно ведущее к месту, где последний раз их учитель воспринимал сознание погибших. Ночами хоть один обладатель дара постоянно дежурил на палубе, вслушиваясь в мир: темно, нельзя упустить мелководье. Ночи ноября холодны, хоть за время плавания бриг сместился к югу даже относительно теплого климата Римаса. Но зима и здесь готовилась установить свои порядки.

Неведомый край оказался приветлив и открылся ранним утром, в солнечный день. Он встретил гостей поздним блеклым золотом незнакомых деревьев, светлыми скалами из мягкого песчаника, зябким и очень красивым туманом. Деяна уверенно указала на юг – там есть город, недалеко, неделя морского пути. Потом одаренные образовали круг, соединили ладони и вместе принялись искать здешних снавей. Тоэль подошел и встал четвертым. Хоть всего он и не умеет, сейчас нужен каждый, кто способен помочь.

Он же порвал кольцо рук.

– Не понимаю, – нервно вздохнула Деяна. – Один поблизости, но нас не осознает, просто присутствует. И есть нечто иное…

– Айри, – тихо пояснил Тоэль. – И они нас, то есть вас, могли опознать.

– Они помогут? – неуверенно уточнила Фрисс.

– Если спешишь на тот свет – то да. Охотно, – скривился Тоэль. – Капитан, в скалах есть узкий проход, я успел рассмотреть, когда наши сознания объединились. Там бухта, надо срочно спрятать корабль. Это возможно?

– Так сразу – спрятать? – нахмурился Риэл. – «Лебедь» вполне крепкий, у нас есть оружие. И сами мы не дети.

– А они – не люди, – еще более хмуро добавил Тоэль. – Одного я узнал. Уж скорее нелюди. Сто тридцать лет назад я почти убил его. Жаль, оттащили… Я не входил в наш высший свет, в свое время сам не захотел, когда звали, тошно это. Он – как раз собирался туда попасть. Хотя был молод, неполных двести, но уже вполне хорошо разобрался, насколько ему не нужны крылья. Деяна, помнишь историю про альбатросов и кур? Так вот, этот – крыса. Как его крылья-то носили! Да разворачивайте посудину, ради всех Богов, драконов и демонов!

– Я помогу, – коротко кивнул Ками, и течение подтолкнуло бриг в корму.

– Покажу дно, – добавила Фрисс.

– Шлюпки на воду, заводите канаты, – согласился князь. – Готовьте кранцы, шесты, страхуйте борта, скалы пройдут близко.

– Деяна, – поймал ее Тоэль. – Я правильно понял, что ваш не отозвавшийся друг в горах? Чуть к северу и довольно далеко.

– Да, по моим оценкам – три-четыре пеших перехода.

– Мало. Мы не успеем, – резко бросил Тоэль. – Они быстро доберутся, за час, не более. Увидят бриг.

– Туман? – предложила она. – Можно проливной дождь и «жуткую жуть», как говорит Джами. Все условия по погоде есть.

– Самую «жуткую жуть», – чуть более спокойно кивнул Тоэль. – Быстрее!

Час спустя, промокшие насквозь и продрогшие до костей, моряки зло и стремительно крепили нервно ворочающийся бриг врастяжку на якоря в узкой бухте. Серая пелена задевающих макушки туч истекала ледяным ливнем, ветер крепчал и рвал с плеч куртки.

Тоэль вдруг резко поднял голову и указал князю на странное движение в прогале водяных смерчей и струй. Двигалось непонятное: подобное капле, матово-стальное, неживое. Скользнуло и пропало без звука и следа. Айри устало сел.

– Не заметили, – выдохнул он. – Всё, ушли. Не вернутся, я их услышал и понял.

– Они тебя?

– Нет, чем ты более крыса, тем хуже воспринимаешь сознание. Полчаса – и можно разгонять «жуткую жуть», Деяна! Уж больно удачная она получилась.

– Не смогу, – виновато вздохнула снавь. – Перестаралась. Условия погоды располагали к шторму, я его с ночи придерживала. А затем усилила и ускорила. Успокаивать погоду надо втроем. Можно пытаться погасить, но едва ли получится. Зато нас смогут снова услышать.

– Ладно, – кивнул Тоэль, – раз так, я пошел. Два дня туда. День на изучение. Два дня обратно. Ждите.

– Мы пошли, – мягко уточнил Ками.

Айри вскинулся спорить – и не стал. Ками умеет ходить по горам, он силен и быстр, а его дар ярок. Вдвоем будет вернее. В каюте их уже ждала тихая и серьезная Джами, с сухими вещами, продуктами, оружием, штормовыми плащами, веревками… Она успела продумать, собрать и принести все необходимое для двоих. Неоценимый человек в трудные моменты. Даже грог у нее готов. Переоделись, согрелись, уговорились о встрече и действиях в случае невозвращения.

Риф торопливо запрыгнул капитану на колени и вертелся, выискивая врага, тихо и зло урча. Что почуял он? Может, их общее настроение. Но Риэлу суета маленького защитника пошла на пользу – князь чуть успокоился и обещал не делать ничего пять дней, считая от полуночи. Шлюпка отвезла айри и его спутника на берег и мгновенно исчезла в сером потоке воды, льющейся из переполненных небесных озер, покинувших берега туч. Тоэль довольно кивнул: бриг никто не увидит здесь. Хорошее место.

Они разобрали легкие мешки, укрепили оружие и проверили снаряжение. Первым вверх по скале пошел Тоэль, для его сильных и опытных когтистых рук подъем по иссеченной, глубоко разрушенной ветром, круче был делом простым и быстрым. В сумерках оба уже стояли наверху, пытаясь разобрать дорогу. Над бухтой начиналось плато, изломанное трещинами и разделенное провалами. Без дара Ками искать проход пришлось бы долго. А так – они относительно легко миновали прибрежье и начали подъем в горы. Тучи лежали на самой поверхности океана, прижимая волны своим брюхом, и четырьмя десятками саженей выше уже оказалось не так сыро и мерзко. Можно было бы отдохнуть и вздремнуть. Но останавливаться близ брига обоим не хотелось, и они упрямо ползли все выше. Пока не увидели чистое небо позднего вечера и не осознали, как мучительно мерзнут. Ками молча указал направление: там пещерка, пустая. Плащами завесили вход. Достали почти насильно втиснутый в мешки упрямой Джами древесный уголь и разожгли его, спасибо еще раз дару, рождающему пламя. И дочери дабби, впихнувшей в мешки белье из невесомого тончайшего пуха. Часом позже оба спали, уже в относительно сухом. И в тепле. Под скалами хрустко охали молнии, кроша камень и зло споря с сезоном, совершенно не подходящим для гроз. Сквозь дрему Тоэль отметил: непогода, благодарение небу, упорно стоит на месте. Очень удачно, никто ничего не заметит. А потом будет легче: он хотя бы попытается понять, что же здесь происходит. Почему его сородичи, безразличные к миру, но обожающие комфорт, в гнусный предзимний сезон покинули свои привычные горы ради этих, незнакомых. И насколько велика вина айри в гибели снавей.

Полночь принесла с собой ужас, острый, как лезвие. Сон распался под его клинком болью свежей раны.

Тоэль тяжело встряхнул гудящую голову, вынуждая ее к бодрствованию. Сознание было мучительно раздвоено и затуманено, ему стоило немалых усилий прорваться в явь. Пещера, сумрак, боль в основании черепа, духота. Сам он в паре шагов от расстеленного плаща, на камнях, в странной позе уклонения от удара, мешок раскрыт, вещи разбросаны… И, что гораздо хуже, – Ками рядом нет. Вообще в пещере нет. Даже мешка Говорящего не оказалось. Убедившись в неприятном, Тоэль окончательно пришел в себя. На затылке обнаружилась причина тупой боли – здоровенная ссадина. Если бы он не жил среди людей так долго и не привык к их мерзкому обычаю убивать спящего «демона», сегодня бы и не проснулся, пожалуй. Морщась, ощупал рану. Трехгранный кинжал, оружие ш’ати? Нет, всего лишь острый камень. Срезана кожа и довольно глубоко проколота шея у основания свода черепа.

Больше айри не торопился, аккуратно промыл и обработал рану, остановил кровь. Осмотрел пещеру повторно, пользуясь светом лучины. Внимательно проверил снаряжение, оделся, заново собрал и укрепил на спине свой небольшой груз, убедился в удобстве расположения рукояти меча. Он умеет видеть след и на камнях. И двигаться быстро тоже умеет. А волнение и спешка – роскошь непозволительная. Ну вот, он готов, в путь!

Ками следа не прятал. Видимо, он шел, так и не очнувшись от сна, который правильнее назвать кошмаром. Спотыкался, падал, ронял вещи и уже не нагибался их подобрать. Бросил свой короткий клинок… А вот и его ножи.

Впереди наметился спуск в долинку, Тоэль прибавил шагу. С верхней точки, у перелома рельефа, он различил далеко внизу фигуру Ками, с нелепой слепой поспешностью бредущего по камням вниз. Вот он не удержался у опасного поворота тропы, упал на колени, пополз, ощупывая путь. Сорвался и посыпался, даже толком не группируясь, руки опасно раскинуты. Тело замерло у подножия скал, неподвижное и бессознательное. Тоэль мягко прянул вперед. Он вырос как бескрылый именно в горах, и умел двигаться по камням с удивительной скоростью. Пару минут спустя он уже склонился над разбившимся человеком.

Жив, слава Богам. И, даже лишившись сознания, пытается ползти куда-то, цепляясь разбитыми пальцами за мелкие выступы камня. Айри уже сбросил мешок, открыл его и теперь доставал на ощупь, привычно, лекарские принадлежности, мази, повязки… а сам внимательно прослеживал взглядом направление, которого придерживался бессознательно его спутник.

Когда ночной бархат вытерся до серой прозрачности предзорья, Ками затих, прекратив вялые попытки двигаться невесть куда. Его раны под повязками уже не кровоточили, швы на разорванном камнями боку и вспоротой руке легли удачно. Кости оказались достаточно прочны, а два ребра – мелочь. Он снавь, восстановится быстро.

С первым лучом восхода Ками очнулся. Улыбнулся солнышку, кривясь от боли, поднял раскрытые ладони, приветствуя день, как делают все снави по утрам, если имеют хоть несколько мгновений. За время морского пути Тоэль не помнил дня, когда все трое Говорящих не поднялись бы на палубу встретить зарю. Ками совершил привычный ритуал и лишь затем до конца очнулся, словно солнышко прогнало туман из его сознания. Снова прикрыл глаза, вслушиваясь в себя.

– Что со мной было, Тоэль? – прошептал он.

– Сам жду ответа от тебя. Ты ушел из пещеры в полночь. Кажется, даже приложил меня здоровенным камнем в затылок, чтоб я не помешал. Спасибо, не мечом хоть. Куда шел, а вернее, куда тебя вели?

– Был зов, – Ками непонимающе уставился на свои перебинтованные руки. – Кто-то умирал далеко и нуждался в помощи. Еще он желал, чтобы мне никто не помешал в пути. Мне впечатали в сознание идею: кругом враги, надо вырваться и бежать, спасать… И требовалось еще отозваться и указать свое место. Я не знал места, оказался в странной непроглядной темноте, совершенно не мог сориентироваться. Но пошел в его сторону… Сильно я тебя?

– Я – как спящая собака, которая успевает вывернуться из-под тележного колеса, – фыркнул Тоэль. – Полез бы с мечом, вышло бы хуже. Во сне я и убить могу, не разбирая, кто напал. А так – откатился и врезал тебе по лицу, не просыпаясь. А может, ты меня все же достал, и я некоторое время был без сознания. Точно могу сказать: бил я на выключение зрения, это в таких случаях моя нормальная реакция, ты на некоторое время буквально ослеп. Вот и не отозвался им. Повезло нам обоим, что ни говори. На бриге могли слышать это безобразие?

– Да.

– Женщин остановить было некому. Плохо. Идти можешь?

– Я почти в порядке. Ребра на ходу подлечу. Назад?

– Вперед. Не уверен, что Фрисс и Деяна еще у берега. Они наверняка отозвались и свое место смогли указать. Если так, их забрали. Далеко ли до источника зова?

– Нет, кажется. К вечеру будем там.

– Хорошо бы. Вторую ночь ты переживешь труднее. Может быть, они включают эту дрянь регулярно. Подобных вам зов буквально сводит с ума. Я и сам его разобрал, жутковато звучит в сознании.

Ками кивнул, мысленно извиняясь и виня себя в слабости. С поклоном принимая меч и ножи. Покорно и еще более пристыжено позволил Тоэлю взвалить на плечо оба мешка. Поднялся, морщась и шипя от боли, неловко сделал первый шаг, второй, третий. Айри хмуро и одобрительно следил за упрямым спутником, двигающимся все увереннее и свободнее. О передышках Ками не просил.

К полудню они первый раз остановились на привал, напились и поели. Ками уже мог почти нормально дышать и говорить, его ребра начали срастаться. Пища отвлекла от боли, отдых чуть восстановил силы. И чутье снави, способное видеть мир более полно и глубоко, изучая скрытое от глаз, вернулось к привычной работе. Немедленно сообщило: есть новости, и, увы, неприятные. Впереди, несколько южнее, Говорящий ощущал мертвое поселение. Некоторое время спутники решали: посетить или обойти? Договорились чуть уклониться в сторону и потерять час, но глянуть, что там случилось.

Каменные домики оказались невелики, но устроены грамотно и умело. Мягкий песчаник в ровных блоках образовывал стены, глиняная черепица веселых тонов охры и багрянца осенним листопадом покрывала двухскатные крыши с неровными «плечами». Под длинным помещался вход в жилье, обращенный к улице. Широкой, мощеной булыжником. С аккуратными клумбами, но давно не знавшими полива, сухими. Погибли и огороды за высокими изгородями, выложенными за долгие годы из собранных с участков камней. Много поколений люди трудолюбиво очищали землю, откатывали валуны, выбирали до последней крохи мертвый щебень, корзинами носили ил с дальних низинных ручьев. Удобряли почву, поливали ее. Теперь все осталось без хозяйских рук и погибло.

Ками озирался, невольно опуская плечи и горбясь. Его сознание мучило эхо боли погибших. Их убили здесь, одного за другим, жестоко и расчетливо. На небольшой площади в центре поселения звенел ручеек. Единственный живой голос в некогда шумной деревне. Путники напились и умылись.

– Видишь оплавленный камень? – Тяжело вздохнул айри.

– Да. Молния?

– Мои родичи. У нас есть такое… Не думал, что из него сделают оружие. Всех, кто стал не нужен, сожгли. Давно, я полагаю. В начале лета.

– Да, их поля засеяны, но до прекращения полива даже не отцвели толком. Месяцев пять назад тут было вполне мирно и благополучно. Когда здешние снави были тоже живы и мы занимались Архипелагом. Двое прилетали с этого берега.

– Полагаю, хотя сказанное – лишь домыслы, тогда еще не было создано фальшивого и злого зова, безотказно действующего на вас. Говорящих сюда заманили, чем-то отравив или заразив деревню. Жители позвали и им пришли на помощь… Потом селение уничтожили, знать бы почему. Впрочем, своих соплеменников я давно не понимаю, а это – их рук дело, без сомнения. Можешь попробовать понять, снави здесь лечили?

– Не могу, – виновато покачал головой Ками. – Слишком много смертей. Почему уверен, что твоим родичам понадобились именно одаренные?

– Потому что ночью именно вас и звали. Это как раз очевидно. Идем, здесь уже ничем никому не помочь. Но я впишу деревню в счет. И я найду того, кто этот счет оплатит.

Ками согласно кивнул. Впервые ему не показалась дикой и неправильной мысль о неизбежном пролитии крови. И о мести. Хотя как можно мстить тем, кто убивает так хладнокровно? Они – нечто вроде мора или урагана, от таких надо лечить мир. Обычная его работа.

В сумерках долина осталась позади, и с гребня окружающих ее скал открылся вид на широкий длинный каньон, прорезающий горы в направлении с запада на восток, к океану. По его дну змеилась некрупная речушка, на ее зеленых берегах росли низкие изломанные деревья и невысокие кусты. В нескольких верстах от ближнего склона начинались шатры и пологи временного лагеря – огромного, на две-три тысячи человек, окруженного стадами скота, изрядно вытоптавшего зелень. У окраинных шатров было заметно бурное и организованное движение.

В центре лагеря, наоборот, оказалось безлюдно. Здесь разместилось странное и непривычное глазу Ками сооружение – подобный гигантской белесой и пухлой шляпке гриба шатер, матово, неярко лучащийся в ранних отсветах скорого заката. Айри вид не удивил. Тоэль лишь тяжело кивнул, соглашаясь с ожидаемым.

– Временное жилье моего народа, своеобразный навес, – пояснил он. – Точнее – шатер, он же наверняка каркасный. Внутри… скажем так, двор, склады, комнаты для отдыха и проведения работ, помещение для летающих… пусть зовутся лодками, что ли, раз невелики. У вас пока нет слов для такого средства передвижения. Ты отсюда снавей не ощущаешь?

– Нет. А вот люди в лагере воспринимаются очень странно. Словно они нетрезвы. Слишком много радости, гнева, восторга, исступления и нет простых повседневных мыслей и мягких тонов в настроении. В сознании читается прямо-таки горячечный бред. Возможно, ночью я был на них похож. И еще. Полагаю, в подобном состоянии долго находиться опасно, они буквально выгорят за несколько месяцев, а то и недель. Не понимаю, что они тут делают, такая толпа?

– Их собрали, чтобы помешать подобным тебе пройти к центру лагеря незаметно или пробиться с оружием, если вы сможете понять угрозу и объединиться. Видимо, мои сородичи понимают, что снавей немного. И что бессмысленное убийство – не ваш путь. Губить людей только за то, что они обмануты и пьяны, вы не сможете. Между тем, их очень много и они критически опасны в нынешнем состоянии.

– А если усыпить? Не с помощью слишком приметного дара, совсем по-простому. У меня есть нужные травки и вытяжки. Не могут же они не есть и не пить.

– Не могут. Смотри-ка, значительная часть лагеря снимается. Не хочу оказаться слишком уж догадливым, но полагаю, они пойдут к берегу и станут искать нашего «Лебедя». Если женщины пропали, Риэл высадится и начнет их пытаться обнаружить. Плохо.

– И меня отправлять назад нельзя, я ночью опять за себя не возьмусь отвечать, – вздохнул Ками. – Князь человек неглупый, будем рассчитывать на лучшее. Корабль в море горцам не по зубам. А своих родичей ты, надеюсь, найдешь чем занять. Я их почти не ощущаю, но уверенно могу сказать – их немного. Полагаю, три-пять.

– Уже что-то. Я схожу гляну, что у них с охраной. Не спорь, мой опыт больше, и я здоров. Ты пока выбери место поближе и поудобнее, устрой времянку, чтобы отдыхать и, если придется, ночевать в тепле и сухости: того и гляди, дождь начнется. И приглядывай: как суета уляжется – мы узнаем, сколько горцев остается в лагере.

Ками согласно кивнул, принял оба мешка и указал на холм, где собирался пробовать строить логово. Айри запомнил, на ощупь проверил еще раз снаряжение и попросил снотворное для горцев. Вдруг да пригодится?

Пятью минутами позже, хмурясь от сложной информации по расчету дозировки, полученной вместе с мешочками и склянками от не желающего нечаянно навредить людям Ками, он спускался к реке. Люди лагеря, и правда – странные. Первый дозор он ощутил раньше, чем рассмотрел, хотя не мог похвалиться чуткостью снави в опознании живых на дальнем расстоянии. Аккуратно обошел, подкрался с тыла и пристроился рассмотреть жителей иного берега океана.

Люди оказались невысоки, смуглы и темноволосы. Издали они сильно напоминали сложением и лицом Ками – сухие, легкие, гибкие. Вблизи чуть отличались разрезом глаз, более длинным и узким, тоном кожи, более золотистым, даже желтоватым. Пожалуй, еще формой носа – чуть плоского и широковатого. Говор их был несколько криклив, в нем преобладали высокие ноты. Хотя кто знает – может, это следствие их состояния? Вблизи особенно отчетливо была приметна их болезненно-нервная болтливость, чрезмерная суетливость. Руки их непрестанно перебирали стебли травы, то и дело без необходимости оправляли одежду, трогали без конца рукояти кинжалов. Видимо, пьяное состояние диктует свои правила поведения, и они сильнее воинской выучки. Сами дозорные полагали, что сидят тихо и незаметны с двух шагов. Это айри тоже осознал вполне отчетливо.

Второй замеченный Тоэлем дозор был неотличим от первого – пьян, шумен, и тоже пять воинов – двое приглядывают за местностью, трое отдыхают.

Третий оказался еще беспечнее: он ведь внутренний, откуда здесь могут появиться враги?

Следующий дозор оказался иного типа: группа из семи всадников на низкорослых горских лошадках с непривычно мощными задними ногами и приподнятым выше холки крупом. Тоэль мельком подумал, как меняют представление о правильном сложении лошади условия жизни. Высокий круп – это вечно перегруженные передние ноги, слабая выносливость и далеко не лучшая резвость. Но именно благодаря ему лошади обладают хорошей прыгучестью и способностью к работе в горах, на неровных тропах, особенно при подъеме с грузом на холмы. Еще айри подумал, как приятно, что пока нет собак с их нюхом и зрением. И запоздало вздрогнул: а вдруг у них не собаки, которых он высматривает по привычке, а, положим, свиньи или хорьки? Вроде бы таких не видно… Но расслабляться не стоит. Пьяное сознание караульных и его самого, как выяснилось, настроило на избыточную самоуверенность.

Помощники караульных оказались похожи на хорьков или даже – крупных белок.

Он рассмотрел их чуть позже, в пятом или шестом дозоре. Гибкие, пушистые, относительно некрупные и длиннотелые, на коротких лапках, пышнохвостые. С отменным нюхом и зоркими глазками на крысиной мордочке. Его присутствие «хорьки» заподозрили довольно быстро, но – без пользы для дела. Верещания, треска, щелчков и писка своих друзей, прирученных еще до прихода сюда, в сознательной жизни, люди слушать не желали. Пьяная бодрость требовала глядеть поверх голов и реагировать лишь на очень, ну о-о-чень явную и серьезную угрозу. А где, скажите на милость, сотня страшных великанов и морское чудище в придачу? Нет их! Вот и не нойте, паникеры!

Хорьков жестоко драли за хвосты, били по мордочкам и трясли за лапы, принуждая к молчанию. Самого крупного и бдительного зверька владелец ткнул в спину ножом, не сумев заставив молчать иными способами. Брезгливо сбросил с седла скулящего малыша, скрученного болью в петлю. И ускакал прочь, не обернувшись на отчаянные визги верного до конца любимца, так и не укусившего руку, кормившую его прежде. В лагере горцы забыли о прежней дружбе. Новая полнила их радостью и сознанием силы.

Когда дозор скрылся, Тоэль подобрал пушистого караульщика, дрожащего, перепачканного кровью, жалобно и обиженно всхлипывающего. Уже обреченного – ведь широкий нож разорвал верткое тело почти надвое, перебив позвоночник.

– Ничего, Крыс, – утешил его Тоэль почти беззвучно. – Ками тебя соберет, вот увидишь. Он умеет. А пока я тебя устрою здесь, лежи тихо. Ты умница, ты уж дыши, постарайся. Дождись меня, я быстро.

Крыс покорно затих и слушал, повернув ухо и стараясь приподнять мордочку, чтобы рассмотреть и обнюхать нового знакомого. Тоэль устроился в овражке, перевязал малыша, как смог. Уложил тельце в подобие лубка, наскоро собранного из куска коры, стянул края раны. Еще раз успокоил себя: Ками кроху наверняка вылечит. Пока можно лишь надеяться на его живучесть, опустить на траву и погладить, снова успокаивая и обещая не бросать в беде. Коричневый бисер глаз закрыли золотистые бархатные веки. Малыш любил ласку и привык к ней, ведь прежде хозяин никогда не обижал своего друга. И теперь умирать стало вдвойне обидно: чужой человек, наверняка враг, перевязал нанесенную хозяином рану и пожалел. Двигаться не было сил, и зверек остался лежать там, куда устроили добрые руки.

Тоэль приметил место. На обратном пути надо забрать раненного.

За непродолжительное время, пока он обходил дозоры и возился с Крысом, лагерь изменился до неузнаваемости. По крайней мере, три четверти людей свернули свои пологи и теперь строились в небольшие походные отряды по два-три десятка. Такими группами они уходили на восток. Тоэль разобрал: до трети каждого отряда составляли носильщики без оружия, более мелкие по сложению и с относительно светлой кожей. Их пинали и грубо подгоняли. Слуги? Пленные? Так или иначе, пьяны не менее, чем остальные, и попыток бежать не предпринимают. А еще странно и достойно внимания то, что в лагере почти нет женщин и совсем нет детей и стариков. Мужчины в большинстве молоды, крепко и ладно сложены, привычны к оружию. Примечательны их плотные шерстяные плащи, окрашенные в разные цвета и отделанные в разных стилях. Признак племени? Вывод напрашивается сам: здесь собрались воины нескольких вождей. Что же, пришли они сознательно и по доброй воле? Ох, слишком трудно все понять за несколько часов.

Вдоль русла реки поле оголилось, на месте пологов и шатров темнели проплешины вытоптанной земли. Тоэль поморщился. Как живут? Осень, сырость, горы – того и гляди, снег сорвется. А они спят на голой земле в холоде. Привычные? Скорее, пришли давно, еще по теплу. Вон и одеты кое-как. Перемрут они здесь через несколько недель, а божки и не поморщатся…

Все пологи оказались собраны в объемные вьюки, занявшие место на спинах носильщиков. И те начали свое перемещение к побережью. Число оставшихся в лагере Тоэль оценил в три сотни. Пока он приглядывался и считал, отряды перебрались за реку, окончательно освобождая путь почти до центра лагеря. Он улыбнулся вполне радостно, замечая, наконец, одну из намеченных целей разведки и принимаясь ее изучать. Кухня! Три огромных котла с пищей для оставшихся возле «гриба» – жилища айри. Варево кипит непрерывно. Люди подходят один за одним, им безразлично выдают одинаковые и явно очень небольшие порции. Молча и не глядя плюхают половником в чашки, взятые из горки посуды. Голодные торопливо и жадно жрут, выхватывая куски руками и обжигаясь. Ставят посуду в стопку, и в те же плошки, не мытые неизвестно как давно, жирные и заросшие грязью, снова плещут варево, и руки новых голодных тянутся к кипятку. Люди грязные, тощие, со спутанными неопрятными волосами и синюшно-бледные. Ушедшие на восток выглядели куда лучше. Эти, скорее всего, здесь давно, и близки к тому, чтобы «выгореть», как и предупреждал Ками. По мнению Тоэля, некоторые не дошли бы живыми до берега. Они дышали через силу, не закрывая рта, кашляли надсадно и горбились, обхватывали себя руками, стараясь унять озноб. Их стертые в кровь ноги много раз промокали и покрылись нарывами и язвами, руки непрестанно дрожали. Жалкое и страшное зрелище.

Тоэль вжался в землю. Вот и сородич. Совсем молоденький, лет сто, как без крыльев – отметил опытным глазом разведчик. Бога из себя строит, недоносок. И ему действительно поклоняются! Голодные и сытые вперемежку, побросав плошки, на коленях ползли к чужаку, пытаясь целовать ноги. Выкрикивали невнятное слово, катящееся одним вздохом над толпой: нечто вроде «уго-йхо».

Молоденький айри подошел к одному из котлов, уже почти пустому. Знаком приказал вылить на землю остатки варева, с насмешкой проследил, как голодные дерутся и лижут вытоптанный грунт, через силу глотают смешанную с остатками пищи пыль. Котел не стали мыть, торопливо наполнили заново. Айри высыпал в холодную еще речную воду содержимое небольшого мешочка и пошел прочь, к своему жилью в центре лагеря. Ему снова кланялись, кое-кто бился в истерике восторга.

Тоэль скривился и пожал плечами. Вполне нормально для айри счесть себя высшими и использовать прочих, как скот. Живут, и ладно. Сдохнут от холода и недоедания – им найдется замена. Очевидно: не этими людьми здесь занимаются, не ради них установлен временный лагерь.

Они пришли сами. Некто – вожди, правители, князья, – прислали своих людей, и не просто так. С посольством, дарами или в обучение. Хотя спустившемуся на землю божеству можно отдать лучших воинов и по его требованию, дабы спасти прочих. Судя по деревне за скалами, гнев свой и силу боги уже проявили, наказав непокорных. Насилие – более простое и эффективное средство контроля, чем разумная договоренность и доброта, особенно для толпы. Ему ли не знать! Скольких он лечил и спасал, а помнят и уважают лишь наказание. Кэбира помнят, о нем слагают песни и легенды. Его восхваляют: ужасного, непобедимого, жестокого, вызывающего трепет – и восторг. Когда-то он не мог простить людям того, как легко они воспевают зло, возводят на пьедестал коварство и уважают кровожадную мстительность. Теперь успокоился. Слабым надо уметь прощать их слабость. А для дружбы выбирать сильных. Не мышцами, а духом. Вряд ли маленькая Миратэйя, Риэл или Джами станут поклоняться местным жестоким божкам. Даже безумие поддавшегося зову одаренного длилось не более нескольких часов. И, находясь в его власти, Ками не взял в руки меча, отведя непокорную руку и подсунув ей вместо оружия камень, куда более безопасный. А потом и вовсе выбросил меч и ножи, явно борясь с одолевающей его чужой волей.

Но здесь собрались пустоглазые. Готовые поклоняться грубой силе, обработанные давно и полностью. Хотели контролировать долину глазами своих марионеток? И сделали их зрение бесполезным. Смешно, хоть и сквозь слезы! В наползающих сумерках Тоэль решительно вздохнул, поднялся, одернул куртку и нагло пошел к котлам.

Пусть все смотрят. Он – айри.

Пусть ползают и поклоняются, очень кстати. Высших не спрашивают, почему они оказались тут и что собираются делать.

«Уго-йхо», – послушно вздохнули люди. Склонились, усердно приникли к вытоптанной земле, потянулись дрожащими руками к одежде, чтобы прикоснуться к его могуществу хоть кончиками пальцев. Благодарно закивали, скаля больные десны, у многих – беззубые. Торопливо наклонили котлы для удобства «уго-йхо» и принялись торопливо помешивать варево, куда он решительно высыпал сонные травки и вылил вытяжки, не напрягая память и мозг расчетом дозировки. Как ее считать, не зная режима питания, размера порции и числа людей в лагере? Хуже горцам не станет, они уже и без того на грани гибели, и многие перешли черту, за которой обратная дорога в жизнь слишком длинна для идущего.

Тоэль уверенно развернулся и зашагал прочь, в серую влажную тьму речной поймы. Ему не препятствовали и не смели идти следом. За божками не подглядывают.

Пушистый крысеныш еще дышал. Тоэль подобрал его, укутал в куртку и заспешил к Ками, опознавая сознание снави довольно близко. Говорящий явно решил устроиться не на облюбованном ранее дальнем холме, а у ближней группы деревьев, правильно оценив убыль людей в лагере. Ками всплеснул руками, увидев раненного, и кивнул – можно вылечить. Не заметят, расход сил очень небольшой. Пока он работал, Тоэль коротко изложил свои наблюдения.

– С дозировкой ты явно перестарался, им не очнуться и завтра к обеду после такого, а при полном истощении, боюсь, кое-кто вообще не выйдет из сна. Заснут самое большее через полчаса от приема пищи, – недовольно сообщил Ками, почесывая нос счастливого малыша, свистящего что-то приветственное и ободряющее: пусть хозяин не расстраивается! – Но это пока не худшая из проблем. Что дальше?

– Темно уже. Можешь нахально занимать крайний шатер. Этот Крыс очень хорош в охране, учись его слушать. Я попробую посетить родню. Не хочу еще раз получить по голове к полуночи, знаешь ли. И за наших женщин переживаю.

– Будь осторожен. Их пьяное сознание подначивает на глупости. Да, учти, я решительно против того, чтобы такую милую мордочку звали Крысом! Лой’ти – «пушистый малыш». Хорошее имя?

– Хорошее. Я буду осторожен, и ты – тоже. Сам не вполне трезв, раз на имя Крыса обижаешься. Жди. Если до полуночи…

– Не переживай. Лой меня укусит, и я буду колодой лежать полчаса. Он, к слову, ядовит. Вернее, способен парализовать жертву, так что будь повежливее с его именем.

– Оба вы ядовиты, – ворчливо отмахнулся Тоэль, критически изучая куртку, перепачканную кровью Крыса. – Пойду.

Он вернулся в лагерь уже глухой ночью, безлунной и хмурой, как и положено поздней осенью. Люди спали. Кое-кто нервно и неглубоко дремал после обхода, а прочие уже приняли свою порцию вечерней еды и успокоились на сутки.

Матовый «гриб» жилья айри приближался и рос. После визита в лагерь он казался больше похожим на вздувшийся нарыв, требующий скорейшего вскрытия.

Такие поверхности выдували и гнули из особого полимера. Легкие, прочные, возводимые за пару часов, непроницаемые для звука, сберегающие тепло, почти не поддающиеся разрушению примитивным оружием людей. И запертые на стандартный «замок сознания». Знаешь код – и пройдешь без проблем, чуть коснувшись контактного прямоугольника. Тоэль не знал. Но упорно шел к раздвижной двери и наивно верил, что ему обязательно повезет. Последнее время случайности стали так ловко подбираться в цепочки везения! Надо лишь не упускать своего шанса и не отступать.

У прямоугольника двери на коленях стояли несколько местных. Покорно, устало и неподвижно. Ждали? Тоэль замедлил шаг, а потом и остановился в непроглядной тени последнего полога.

Дальше – кольцо холодного голубого света, происходящего из другого мира. Там, в кольце, – его прошлое, где живут замечательные и умные технологии, а айри… они только перемещаются в пространстве с холодными и пустыми глазами. В горах его сородичи в полном и истинном смысле слова не живут, лишь существуют. Сам он едва не замерз там от бездушия окружающих. Главный стержень их мира – сухой иерархичный порядок. Старейшие управляют общиной, ученые развивают то, что сочтено перспективным, младшие подчиняются и не задают вопросов.

Он задавал.

Сперва ему объясняли, потом били, наказывали, выгоняли. И в конце концов обреченно смирились, спасибо учителю. Впрочем, он тогда уже умел драться и был признан имеющим редкое право на странности – все же гений, заслуживший право именоваться тремя уникальными в своем сочетании слогами А-эр-то: «универсальный – гений теории – воплощающий идеи в практику».

Позже дозволили и брать учеников, такое не часто допускают для айри, не входящих в число старейших. Но он – основоположник всех трех различных принципов полета, известных айри. Простейшего, для малых высот до восьми-десяти верст. Тьфу ты, привык – километров, само собой! Того самого, что поднимает в небо летающие лодки, подобные каплям. Низкоорбитального, сугубо вспомогательного, без сожаления сданного в доработку и практическое воплощение иным мастерам.

Ему и без прочих забот едва хватало сил и времени на продвижение и развитие третьего и любимого, – рассчитанного на дальний космос.

Пять сотен лет работы! Это было замечательно, пока жил в горах учитель. Но со временем все хорошее иссякло. Он думал тогда, наивный, что железными крыльями вернет себе полет. Напрасно. Звонкая радость дракона умерла, застыла камнем, как и его прежнее тело. Настоящий полет – в душе! Деяна увидела это с первого взгляда, а он, «гений», истратил на понимание простой истины семь сотен лет без малого. Триста лет назад стало совсем плохо. Его старый добрый учитель, главный свет для Аэрто в мире айри, ушел неизвестно куда. Друзья – да полно, бывают ли у айри друзья? – они оказались лишь шпионами старейших. Кроме двоих– Хиннра и Юнтара. Но Хиннр в последние годы жизни в горах слишком редко спускался с орбиты, он безмерно обожал свой корабль. А второй друг – тот и вовсе предатель! Ушел, можно сказать, вспоминая бриг Риэла, в боцманы к единственному звездному капитану народа айри. Уже полторы сотни лет Тоэлю остается лишь смотреть в небо звездными ночами, надеясь приметить огни их корабля. Характерные и яркие – два золотистых и мигающий пульсом лунно-белый. Сегодня смотреть некогда, да и небо с его звездами и золотой луной далеко, за многими ярусами холодных туч.

Внизу, в лагере – лишь бездушный синий свет прошлого перед ангаром.

Дверь скользнула вбок, выпуская знакомого уже недоросля-айри. Снова он задержался, с ухмылкой явного удовольствия принимая поклонение. Наверняка, ученик, сам перед старейшим спину гнет. А здесь – вот радость для ничтожества – ему целуют ноги. И снова к котлам? Нет. Замер на кромке светлого поля. Ждет.

Минуту спустя подъехали конники. Отчитались перед божком на незнакомом языке, привычно падая в ноги и бессчетно кланяясь, снова и снова твердя хором «уго-йхо». Отползли прочь, в тень. Айри развернулся и величаво двинулся к матово-белой стене. Когда опытный мастер касается контактного поля, уловить его мысль невозможно. Но этот – не мастер, а по чуткости сознания – тем более ничтожество.

Тоэль превратился во внутренний слух, мягко прикрыв глаза и повторяя ощутимый чутьем, как свой собственный, жест сородича, вплоть до порядка касания пальцами поверхности. Большой – основание ладони – мизинец – легкий удар тремя остальными… и образ-ключ. «Тайная для старейших», если он разобрал верно. Или «от старейших»? Осталось пойти и проверить. Ключ сознания, если прост, терпит многие неточности и небрежности. Еще когда он был Аэрто, порой забавлялся, обманывая коды и наблюдая белеющих от бешенства старейших. «Ах, здесь было заперто? Я так задумался, что и не заметил, простите, право, неловко вышло…»

Круг света опустел, люди разбрелись по своим холодным лежакам. Значит, прочие божества обычно не появляются в это время.

Тоэль уверенно миновал пространство, отделяющее его от стены, и быстро мазнул пальцами по контактной плитке, повторяя старую шутку. Отданные наспех, в задумчивости о большом и важном, приказы-образы старших обычно воспринимаются охотно и при наличии большой погрешности, система очень старая, многократно отлаженная, гибкая, ей невесть сколько веков. Вот и подстроилась к наиболее умным и распоряжающимся ею привычно, с полнотой права.

Он думал о полете, вроде бы мельком вспомнив необходимость указать ключ. Он не сомневался в своем праве на вход, у него слишком большой счет ко всем, кто вырастил здесь этот гнойник. И его впустили.

Ангар внутри был теплым, ярко освещенным и чистым. Аккуратным рядком выстроены три «капли» готовых ко взлету лодок. А за ними вторая стена, вертикальная, и дверь в основной блок. Тоэль миновал двор, на миг остановился, проверяя, есть ли иные айри поблизости. Ками прав, их тут немного, всего четверо. Незнакомые, молодые и довольно примитивные в своем сознании. Ученики кого-то из старейших. Обычное дело: кто встретил на земле только что утратившего крылья, тот его и считает своим подмастерьем до срока. Впрочем, иногда срок не наступает вовсе, если нет таланта, характера, способности и желания отстоять свое право жить независимо. Тоэль уверенно толкнул дверь и мягко ступил в коридор, стараясь не разбудить уснувшие на ночь звуки. Двое отдыхают, они дальше и левее. Там, похоже, жилой отсек. Один копается на складе, его тупое монотонное шевеление без единого блика творческой мысли заметно издали. Другой сидит и составляет некий отчет. Уже хорошо… Хоть в общих чертах понять бы, что здесь творится.

Тоэль скользнул вперед. Снова замер у двери, прислушался. Ученик так занят, что даже сопит от усердия. Вошел, в несколько беззвучных длинных мягких шагов достиг кресла и погасил сознание младшего. С кем не бывает? Устал, забылся сном. Даже сам потом не подумает иного. Одно легкое касание в нужной точке, любимая хитрость старого мастера Бир’ги.

Шар, на который ученик писал отчет, лежал в контактном гнезде – это старый способ передачи знаний айри, хранение образов и данных во внешней памяти, делающее их доступными каждому, умеющему такую запись читать. В гнезде шар пока молочно-желтый и матовый, то есть фактически пустой. На полке выстроились в рядок две дюжины ярких, прозрачно-искристых, заполненных. Разница внешнего вида – не более чем зрительный эффект, упрощающий возможность отличить использованный от незанятого.

Итак, посмотрим.

Тоэль устроился в соседнем кресле, бережно извлек первый по порядку шар из ряда и согрел в ладонях. Под прикрытыми веками знакомо замерцали блики, разбегаясь кругами волн и достигая берега его сознания. Некоторые, и набравшись опыта в восприятии подобного знания, не могут прочесть в день более двух-трех шаров. Их подводит не желающая напрягаться и впитывать новое ленивая память, вялый и разучившийся мыслить мозг устает, чуткость падает ниже порога приема, сознание двоится, цепляясь за бессмысленное и отыскивая в записи отпечаток личности ее создавшего. Тысячи отговорок, маскирующих недостаток усердия в работе над собой. Он сразу заставил себя читать много и сортировать информацию грамотно и быстро. А память – штука вполне тренируемая. С тех пор всегда глотал информацию жадно и не морщился, ожидая последствий. Две дюжины шаров – вполне приятно, мозг устал без нагрузки. Что тут? Дневник работ… данные, убогие выводы с кучей детских ошибок в логике и фактуре, выкладки первичного анализа, описание экспериментов во всей их мерзости… Ага, вот и зов, его вариации и схема сборки. Можно улучшить, если не быть убогим, разучившимся думать и искать. И, слава Богам, здесь собрались исключительно неумехи. Страшноватое знание, опасное и вредное умение, что тут еще скажешь!

Получасом позднее он знал точно: ключ на входе – все же именно «тайна от старейших». И для секретности есть основания. Личная свобода младших в поселении айри довольно условна. А если научиться контролировать сознание прочих, то она станет недоступной роскошью для всех, кроме группы избранных. И править миром его сородичей начнет тот самый ублюдок, до сих пор носящий на шее память об их, мягко говоря, споре. Самый молодой из живущих ныне старейших. Мразь, быстро набирающая силу. Он прилюдно мог забить ученика едва не до смерти, а прочие лишь смотрели и молчали. Аэрто не стоял. У него и тогда было свое мнение о праве сильного. И опыт жизни в мире людей, пусть небольшой, от случая к случаю, но тоже имелся. С тех пор он и Илгри не разговаривали ни разу. Старейших Аэрто убедил ограничить волю учителей разумным пределом, это была большая и трудная работа. Он говорил о блокировании жестокостью таланта, снижении общего потенциала младших при грубом и невнимательном к ним подходе, отсутствии грамотной и обоснованной методики подачи базовых знаний… Нудно, умно, доказательно. Несколько лет ушло на пробивание глухой стены нелепых и злых традиций.

Пяти секунд стычки с Илгри хватило, чтобы основательно познакомить того с болью и свалить, вопреки усилиям медиков, в постель на несколько месяцев. Смешно: общество древних и очень технически грамотных айри отменно отреагировало на самые простые и зрелищные методы убеждения, обычные для Кэбира. С того дня стоило ему появиться в селении, как все наказания младших прекращались сами собой. Практически того же эффекта и тем же методом добился чуть позже Хиннр. И оба не смогли ужиться с родней. Один забрался на орбиту, второй – покинул горы и спустился в мир людей.

Итак, шарики закончились. А для воспоминаний он найдет более спокойное время и место. Пока можно коротко подводить итог.

Илгри и его ближние занимались в безлюдной долине тем, что он не хотел выносить на общее обозрение старейших. Кажется, это касалось манипулирования сознанием и, похоже, дела двигались вяло. До тех пор, пока случайность не привела в горы снавей. Двое одаренных навестили побережье после снежной зимы, когда стали грозить бедой ползущие вниз селевые потоки. Природные аномалии удивили айри и вынудили к более пристальному наблюдению за «дикарями». Двоих необычных людей среди прочих обнаружить оказалось совсем просто, как и оценить их способности, а затем сонными доставить на базу. Позже он пополнил группу еще одной пленницей.

Чего Илгри ждал от снавей, оказавшихся в его распоряжении? Довольно-таки многого. Узнал этот червь об их способности воспринимать и менять сознание иных людей, скорее всего, тоже случайно. И сперва заинтересовался лишь этим свойством дара, используя пленников как своеобразные природные усилители мысли для формирования ярких команд-образов, подчиняющих сознание. Потом ситуация вышла из-под контроля, Говорящие сумели выбраться из полубезумного состояния, в котором их держали, и обрести свободу. Ангар пришлось строить заново после их побега. Увы, снави не понимали совершенно, с кем имеют дело. Не позвали иных Говорящих немедленно, не применили всех своих возможностей, чтобы скрыться. Просто не могли представить невероятных для людей способностей айри – умения летать и мощи оружия дальнего боя.

Они погибли четыре месяца назад. Тогда старейший встретил неожиданные проблемы: преследовать и убивать случайных подопытных оказалось весьма непросто, хотя свой перевес в технологиях и возможностях он справедливо оценивал как абсолютный. Если ничтожные полудикие люди могут совершать такое, решил он, что мешает ему возвыситься по-настоящему и усилием мысли рушить стены, сжигать врагов, ускользать из ловушек, становясь невидимым, вынуждать противников принимать его мнение и служить своему новому господину? Надо лишь раздобыть несколько новых дикарей с похожими способностями. Как – он уже догадывался.

Охота началась.

Он собрал первичную информацию по языку и обычаям, горным тропам и перевалам, путям движения вдоль берега. И начал обрушивать на жителей гор бедствия, требующие призыва снавей. Записывал на шары, хранящие мысли, отчаяние, усиливал его, используя новых пленников, отстраивал сигнал. А вожди уже спешили к новому гневному божеству с подношениями, просили покровительства, усмирения напастей и притеснения соседей, у которых и луга зеленее, и скот жирнее.

Он обработал и их, собрав собственную небольшую армию. Ее воины гибли, не выдерживая постоянного давления на сознание, в неполные три месяца. Но на их место находились новые. Кто-то по доброй воле, желая получить кусочек власти. Иные под принуждением. А многие приходили издалека слепо поклоняться могучим чужакам, едва узнав об их существовании. Все оставались, впитав пьяную радость с пищей и ночным голосом, умеющим теперь не только нести снавям чужое отчаяние, но и шептать обычным людям о покорности и счастье служения. Те и служили, забыв себя.

Сейчас в бессознательном состоянии в ангаре находятся девять Говорящих с миром. Где? Это еще предстоит узнать, но позже. Тоэль заторопился. Везение не может быть вечным. Скоро полночь, надо помнить об этом.

Он покинул комнату, с сожалением оставляя на местах все шары с записями. Прикрыл дверь, торопливо миновал коридор, пересек двор и вышел из ангара. Лагерь спал. Травки Ками оказались угрожающе могучими. Айри миновал голубой свет, кольцом опоясывающий жилище сородичей, и со вздохом облегчения погрузился в холодный мрак ночи. Усмехнулся. Мир людей с некоторых пор стал ему ближе прежнего, родного.

Вовремя он выбрался: несколько минут спустя с неба упала серебряная капля-лодка. Тоэль похвалил себя за расторопность и продолжил путь к шатру, занятому Ками и Крысом. То есть Лой’ти, надо привыкать. Не то, и правда, укусит.

Звереныш пискнул почти неслышно, опознавая нового друга. Он выглядел вполне довольным жизнью: вычистил испачканный кровью и грязью мех на боку и спине, привел в порядок восхитительный хвост, темно-бурый, с тонкими более светлыми штрихами. И, кажется, поужинал. Облизывались уж точно оба – и Ками, и его приятель. Говорящий щедро поделился пищей и с айри: Лой’ти оказался ловким добытчиком и утянул из запасов лагеря орехи в мешочке и сушеные фрукты. Немного, он же и сам невелик. Но зато охотно проводил хозяина безопасной тропой к складу, где есть и иные богатства, а глупые злые люди спят. Полный мешок съестного стоял в центре шатра. Голодный айри охотно присоединился к дегустации меда, лепешек и сухого копченого сыра. С набитым ртом делиться новостями трудно, но он очень старался. Лой’ти пищал рядом, деловито выкладывая на подставленную ладонь золотистые поджаренные орехи. Он усвоил мгновенно, что такие другу нравятся более всего, с удивительным проворством отыскивал их в припасах и чистил своими ловкими крошечными лапками. Четыре пальца были подобны человечьим и имели коготки, более похожие на безобидные ногти. Зато пятый, расположенный ближе к основанию ладони и короткий, оказался оборудован крупным когтем. Прямо-таки кривым кинжалом, в одно движение вскрывающим прочные орехи. Тоэль улыбнулся: и правда – не крысеныш. Уж скорее белка, пожалуй. Большая умная когтистая белка, обожающая быть центром всеобщего внимания. Хороши когти: скорлупу рвут – только так!

Он благодарно погладил малыша по шерсти, любуясь переливами коричневого ворса и золотистым узором-маской на мордочке. Лой’ти довольно заурчал и свернулся клубком, перебирая лапками мех собственного хвоста.

– Понятно, – кивнул Ками, дослушав историю. – Если бы первые погибшие осознали серьезность происходящего, они бы могли вызвать остальных и даже обратиться к Великому. У прочих не хватало ни сил, ни времени, их всех сгубил зов. Наши женщины там?

– Нет, представь себе. Видимо, капитан Тайрэ очень большой умница, и нам несказанно повезло. Их присутствие вчера ночью заметили, раз на поиск выслали почти все население лагеря. Но пока ни следа, ни самих Деяны и Фрисс у айри точно нет. Скоро полночь, кстати.

– Знаю. Я хочу попробовать с этим справиться. Если оплошаю – Лой’ти знает, что делать. Но, думаю, второй раз будет проще. Я уже понял, что зов фальшивый.

– Смотри сам, тебе виднее. И, раз у нас появилось время, расскажи-ка мне толком, кого ты все время зовешь Великим?

– Ты, дракон, не знаешь о его существовании? – откровенно изумился Ками. – Ладно, слушай. Я расскажу легенду, какой ее в свое время поведали мне.

Ками чуть помолчал, собираясь с мыслями, и заговорил неторопливо и несколько даже напевно. Именно так на его далекой родине излагали предания. Сейчас он использовал даже родной язык: ведь айри знал его отменно.

В нашем мире живет немало чудесных существ, – начал Ками. – Но превыше всех и удивительнее – Великий дракон. Может, жил некогда первый человек, но кто его помнит и кто ведает, отличался ли он от прочих умом или талантами? Были ли лучшими и несравненными первый тигр или первый орел? Мы не помним.

Но дракон, именуемый Великим, был всегда. И он – первый среди своего племени, старейший и уникальный.

Он так долго живет, что впитал всю мудрость мира.

Он так давно смотрит на нас, что научился болеть душой за каждого.

Он столь могуч, что способен помочь в самой безнадежной беде.

И он помогал, слушал беды и делился мудростью. Но не стало от его трудов ни легче, ни лучше людям. Слабые сделались еще слабее, надеясь на защиту. Трусы не обрели мужества, рассчитывая отсидеться за могучей спиной. Мудрецы не пожелали думать, рассчитывая на чужое знание. Лекари отказались лечить, – ведь дракон может все.

Когда дракон увидел это, его душа наполнилась печалью. И он отвернулся от мира, не желая делать живущих в нем – детьми неразумными, не отвечающими за свои поступки, слабыми и ничтожными. В бедах не только угроза гибели, но и основа роста. Сильные куют характер в кузнице трудностей и проблем. Слабые обретают веру в себя, а трусы – шанс стать смелее. И еще понял дракон, что засухи и ураганы не ведают, накален ли горн или уже от всей кузни не осталось и щепки. Значит, не помогать людям тоже невозможно.

Великий решил отдать право решать проблемы мира живущих – им самим. Не всем, лишь самым сильным и добрым. Тем, в ком он находил отзвук своей большой и яркой души. Их со временем стали звать Говорящими с миром, хотя поначалу говорили они и с самим драконом. В давние времена все было проще и ближе. Но и теперь снави могут позвать своего покровителя в самый трудный день, когда мир находится под угрозой, неодолимой без помощи свыше.

Но всегда они должны помнить: он придет лишь в самой тяжкой и непосильной беде, угрожающей всему живому. Прочее – их удел. Может быть, с риском для жизни, и на грани исчерпания сил. Но для того и даруется особая благодать дракона, право быть Говорящим с миром. Право спорить с судьбой и помогать там, где иные бессильны.

Ками вздохнул, погладил замершего столбиком и внимательно слушающего Лой’ти и поднял взгляд на айри. Тоэль сидел очень задумчивый и даже чуть отрешенный. Вздрогнул, отвлекаясь от своих мыслей.

– Красивая легенда. Мы его знаем, но говорим проще, называя основателем рода. В горах считают, что древний прародитель давно спит и нами не интересуется. Оно и понятно, на айри Великому смотреть тошно. Терпит, наверное, из последних сил позорную родню… Почему его не позвали?

– Ну, трудно как решиться, так и докричаться, – покачал головой Ками. – Более или менее прямо с ним могут общаться лишь наш учитель по имени Рин, тоже айри, как мы теперь понимаем. Он нас сюда направил, не сообщая о беде Великому. Деяна может его позвать. Она, как ты наверняка заметил, мудрее и сильнее нас с Фрисс, – и по способностям, и по характеру. У нее есть частица души дракона, его дар в особой форме. Но мы не знаем, имеем ли право, и настало ли время. Гибель людей – тяжкое преступление, но его разбирать следует нам самим. Убийство снавей – трагедия. Но миру в целом ничто пока не угрожает. Нельзя перекладывать на чужие плечи свои заботы только потому, что так можно разогнуться и отдохнуть. Иначе однажды он не станет более помогать. Я не решаюсь пробовать звать. У нас пока есть шанс и есть ты, Тоэль. Дракон, хоть и не Великий, но вполне талантливый.

– Понятно. Я во многом с тобой согласен. И, может быть, знаю, что надо делать. Здесь бесчинствует один из наших… скажем так, князей. Младшенький. И метит он на место правящего. Такой вот вырисовывается внутренний конфликт. Если айри отвезти домой и сдать со всеми их записями, произошедшее уже никогда не повторится. Общее решение Совета наших старейших – штука жуткая. Оно блокирует сознание сородичей, попытка преодолеть его ведет к гибели. Весь раздел знаний о подчинении сознания окажется под запретом и будет вычеркнут из их памяти. Если же план не сработает, будем звать Великого. Потому что потеря свободы воли – очень серьезная угроза, и не нескольким племенам, а всему миру.

– Полночь миновала, – отметил Ками чуть нервно. – Зова не было. Только мерзкий шепот о подчинении и служении – для одурманенных горцев.

– Я слышал и, признаться, на это надеялся. Влияние на вас, скорее всего, будет ослабевать с утратой внезапности нападения. Они попробуют найти женщин силами горцев, а обнаружив, подключатся к делу сами. Как ты ощущаешь айри в куполе сейчас, кстати?

– Спят, полагаю.

– Славно, я чувствую то же самое. Пошли. Зубы Лой’ти – наше главное оружие. Его не услышит даже самый бдительный из моих сородичей, зверек мелкий и вполне безобидный, я и сам его так воспринимаю. К тому же он умеет замечательно бесшумно двигаться, подойдет вплотную. А меня этот Илгри, увы, опознает наверняка. Старые счеты, знаешь ли.

– Хочешь добавить новые? – усмехнулся Ками.

И они пошли.

Лой’ти, гордый своей значимостью, сидел на плече нового хозяина и победно подпрыгивал время от времени, норовя перебраться на макушку. Тоэль двигался впереди, вслушиваясь в сонный лагерь. Ключ сработал, дверь впустила их. Айри облегченно вздохнул. Он более всего опасался, что код могут обновлять каждый день.

Пушистый малыш справился с работой безупречно. Через час пять связанных айри скрипели зубами и ругались сквозь тряпичные кляпы во ртах. Мстительный Ками подобрал для «князей» самые грязные и вонючие тряпки из лагеря.

Тоэль был почти уверен, что так непотребно вонять могли только обмотки с ног, пораженных язвами почти у всех горцев. И, кажется, айри думали о том же, давясь рвотными позывами. Тоэль подобрал необходимые шары с записями и уничтожил прочие, несущие опасную информацию. Пояснил: не все сведения можно восстановить. Данные опытов этого гнусного лагеря будут утрачены теперь полностью, а сохраненные выводы примитивны, во многом ошибочны и годятся лишь как доказательство для старейших. К утру удалось разыскать и пробудить от похожего на смерть сна всех девятерых пленников. Им пока предстояло есть запасы, добытые благодаря Лой’ти, и отдыхать.

Пленных айри Тоэлю пришлось вдвоем с Ками на руках переносить в умеющую летать лодку. По оценкам Тоэля, добираться до долины его рода предстояло через океан, и при самой высокой скорости на перелет в один конец ушло бы не менее десяти часов. Сколько надо истратить сил и времени на разговоры со старейшими, айри вообще не брался предсказывать, и от своих мыслей все более мрачнел. Где-то в горах идут к берегу полторы тысячи одурманенных людей. Рядом, за полимерными стенами ангара, медленно переходят из затянувшегося сна в смерть еще три сотни. Судьба «Лебедя» и его экипажа неизвестна, девять Говорящих едва способны дышать…

– Ками, ты тоже полетишь, – предупредил Тоэль. – И Лой’ти, само собой. Эти типы опасны, за ними надо приглядывать.

– Понял. Занятно – я увижу ваш поселок. А там нет лекарей, умеющих помочь Мире?

– Желающих помочь уж точно нет. Но я и сам хочу поговорить со своим знакомым, он лучший из наших лекарей. Готов?

– Вполне. Я никогда не летал. Можем мы истратить немного времени и пройти над побережьем? Я бы попытался окликнуть Деяну.

Айри согласно кивнул и разбудил лодку, наполняя ее чуть приметным шелестом механической жизни. Лой’ти пискнул предостерегающе и взлетел на знакомое плечо. Мало ли что, надо сообщить хозяину – а он явно тяготел к Ками в своих симпатиях – о непонятном и быть рядом! Получил заслуженную ласку за бдительность и просьбу внимательно следить за врагами. Охотно перепрыгнул на связанных айри и защелкал со злобным присвистом, потом деловито напоил парализующим ядом длинные крайние когти на передних лапках и забегал, принюхиваясь, вглядываясь и щекоча носом вену на шее то одному, то другому. Кажется, все пятеро не сомневались, этот малыш способен вскрыть ее одним движением зубов или когтей. Ками охотно пояснил: вообще-то Лой’ти имеет в распоряжении два вида ядов. А когда тот, что на когтях, смешается в крови с тем, что в полых передних зубах… Он сделал длинную трагическую паузу и закончил фразу: смерть жертвы станет неизбежной, но не слишком быстрой. Ни крика, ни движения, полный паралич. И боль, час за часом, до двух суток, – вздохнул Ками отворачиваясь от связанных айри и усмехаясь презрительно. Его выслушали, понятное дело, внимательно. И замерли, прекратив ругаться сквозь тряпки и дергаться.

Тоэль чуть приподнял лодку и начал ее выводить из ангара, приноравливаясь к полузабытым приборам и с трудом сохраняя на лице спокойствие. Как же, два яда! Мог бы и третий приплести. От одного описания предстоящих мук сородичи так приятно зеленеют и замирают в неподвижности! Пусть и маленькая месть, а очень занятная.

Вот и ворота. Тоэль удивлено вскинул бровь и заставил лодку снова лечь на грунт. За кольцом голубого света метнулась фигура, ничуть не похожая в движениях, а тем более сознании, на обитателей лагеря. Лой’ти свистнул, забавно всплеснув лапками, и столбиком замер, глядя вслед тени горца. Ками одновременно дернулся, намереваясь просить о посадке.

– Их не более дюжины. Все очень осторожны и явно удивлены сном лагеря, – пояснил свой жест Говорящий. – Лой их опознал, его племя.

– Поговорим?

– Я не знаю их языка.

– Он был расшифрован айри и для подобных мне записан под прямое подключение к памяти. Хоть и довольно примитивно, но я могу попробовать общаться. Идем?

– Стрелять начнут, – поморщился Ками.

– В меня не попадут, а о себе ты, надеюсь, позаботишься. И я полагаю, они не станут воевать со снавью. Лой, стереги этих гадов!

Короткий решительный писк подтвердил намерение пушистого караульщика не упустить случая применить яд. Вздох Ками чуть позднее – его согласие с планом. Тоэль в два движения заставил двери обоих бортов скользнуть вбок и втянуться в стены, оголяя проемы. Пару стрел айри поймал почти сердито, короткое копьецо отбил, а потом рядом из пустоты возник Ками, своим даром вынудивший еще три стрелы неуклюже клюнуть грунт, и нападение иссякло.

После короткой заминки, наполненной воплями и щелканьем Лой’ти, возмущенного вероломством напавших, горцы выбрались из тени. Двое. Хмурясь недоуменно, сложили на видном месте оружие и подошли вплотную. Одеты они были в брюки и куртки из мягкой кожи, невысокие сапоги на гибкой подошве, короткие плащи из тонкой темной валяной шерсти. Вооружены длинными кинжалами. У старшего имелся также короткий клинок сабельного типа, с довольно широким кривым лезвием. Тоэлю понравилась работа мастера-кузнеца и не менее – изготовителя ножен, украсившего кожу сложным тиснением и узором нитей. У младшего набор дополнял длинный мощный лук, уложенный наземь с явной неохотой. На плече невысокого, легкого и гибкого юноши верещал родич Лоя, интересуясь у пушистого обитателя летающей лодки новостями и ничуть не отвлекаясь на уговоры друга, уже пару раз дернувшего его за хвост, пытаясь восстановить свой благопристойный образ «горца в разведке».

Старший воин, куда более рослый и широкий в кости, с усмешкой наблюдал за спутником. Он верил хвостатому хулигану, в полном восторге прыгающему на макушке несчастного и окончательно смущенного разведчика, и уже знал: их ждут не враги.

Тоэль вздохнул и принялся складывать чужие слова в корявые фразы.

Он приветствует гордых детей гор. Он зовется Тоэль и спутник его – Ками, оба пришли с миром и желают помочь, а более того – сами нуждаются в поддержке и информации.

Воин вскинул руку открытой ладонью вперед, подтверждая понимание. Уже что-то! Развернулся и коротко бросил таящимся в темноте: выходите. Их оказалось, как и предупреждал Ками, двенадцать вместе с уже знакомыми двоими. Точнее, пятнадцать, – нельзя ведь не считать родню Лоя! Двое немедленно бросили хозяев и оказались на шеях пленников, ничуть не обрадовавшихся столь пристальному к себе вниманию. Третий шумно ругался с владельцем лука, требуя немедленно отпустить его хвост. Церемония встречи все более утрачивала рамки приличия. Владельцы зверьков уже сунулись в проемы и теперь трещали громче своих питомцев, делясь с оставшимися снаружи, в неведении, впечатлениями от необычного вида пленников. Прочие с детским любопытством щупали материал корпуса и дверь ангара, крутили головами, изучая источники голубоватого света…

Старший воин тяжело вздохнул, недовольно тряхнул головой, но не стал мешать младшим. Пришла его очередь говорить.

Он зовется Ргиро и происходит из рода гвинов, живущего выше в горах. Он управляет остатками воинов общины. Злые нелюди уго-йхо взяли в плен более половины жителей его селения, угнали скот, опустошили запасы. Под его рукой две сотни уцелевших мужчин, хотя настоящих бойцов и разведчиков – не более трех десятков. А еще в скалах их женщины, старики и дети. Холод грозит гибелью, скорой и неминуемой, ведь всю пищу забрали, и поселок сгорел дотла.

Уже месяц воины следят за лагерем, но чужаки сильны и многочисленны. И они поят ядом сознание людей, губят даже одаренных. Лишь сегодня удалось застать их спящими, теперь он понимает, почему. Он готов помогать, но новым союзникам стоит помнить, сколь безрадостна предстоящая зима, отягощенная войной и голодом. У него теперь появилась небольшая надежда, потому что один из пришедших – одаренный и он, возможно, сумеет хоть что-то изменить. Никто не желает напрасно убивать безумных слуг уго-йхо, еще недавно бывших нормальными людьми. Соседями, друзьями, родными…

Ками кивнул, ловя торопливый перевод. Он и без того многое понял, благодарно вслушиваясь в открытое сознание айри и на ходу заучивая самые простые слова. Как только наберут силу прочие одаренные, можно попробовать разбудить сознание людей лагеря – пообещал Ками. Если бы удалось позвать Деяну, но это далеко, к тому же она не отзывается и даже, странное дело, не опознается…

Тоэль зашипел от обиды – ну почему он не подумал раньше! Просто забыл среди людей, что такое дальняя связь. Одичал, можно сказать! Айри бесцеремонно выдернул из кресла пилота самого любопытного горца и пробежал пальцами по контактной пластине.

Экран оставался серым несколько томительных минут. Потом вспыхнул, ожил, вызывая охи и ахи любопытных жителей гор, старающихся не упускать ничего нового.

Космический боцман, некогда его друг, променявший спокойную старость и уют своего домика на корабль и ежедневные ссоры с Хиннром, принял вызов не глядя. Он сидел, презирая весь мир бескрылых своей широкой спиной. Зовут? Пусть говорят, что им надо, и проваливают. Разве у мелких дурней, не способных ценить настоящие дела, могут найтись серьезные вопросы к экипажу?

– Юнтар, ты мне нужен здесь через полчаса, посадка по пеленгу. Тут очень, очень много голодных, тебе понравится.

Тоэль счастливо пронаблюдал стремительное движение кресла и полный набор вариантов недоумения, столь непривычных на сдержанном и чуть хмуром обычно лице. Седой боцман был пожилым даже для айри. И всегда оставался возмутительно незыблем в своих убеждениях. Он пережил шесть сотен лет их общего прошлого, не меняя имени и позволяя его сокращать до короткого «Тар» слишком немногим. Он ценил порядок и регулярно доводил обожаемого капитана нравоучениями на указанную тему. Он был непростительно суеверен для уважающего науку айри. И еще он умел готовить, так что любой спор на борту неизбежно стихал к ужину. А еще Тар замечательно организовывал любое дело. Вот и теперь, одним взглядом оценил невообразимую картину – десяток грязных дикарей, рамкой оформляющих экран, зеленых от тошноты и страха за свою драгоценную жизнь пленников, победно щелкающих и свистящих родичей Лой’ти. Его самого, умильно взирающего на экран, сложив лапки на груди…

– Паршивая манера выражать свои мысли невнятно! – посетовал боцман, придавая лицу привычное выражение хмуроватой сосредоточенности. – Пеленг есть, и то спасибо, от большого ума ты вечно все путаешь. Сколько голодных? На какой период их необходимо обеспечить жратвой? Я не намерен без серьезного повода сажать эту, чтоб тебе одичалому было понятнее, демонически здоровенную штуковину, вызывая абсурдные сплетни местного населения. И вообще, три часа – наш минимум по срокам, так и знай.

– Думаю, до весны надо продержаться… Выживет тут до полутора тысяч, а если повезет, и две… – начал прикидывать Тоэль, изучая потолок на предмет внезапного озарения, и чувствуя себя очень маленьким и ребячливым, – У нас сейчас конец осени…

– Чушь несешь! Никакой подготовки, никакого владения ситуацией, паршиво у тебя все, – снова возмутился Тар. – Ладно, капитана я уже вызвал. Сядем мы, не ищи благих знаков свыше над экраном, там только обшивка, и наверняка грязная. Учти: я открою люки при условии, что ты приведешь себя в порядок, оденешься, как нормальный айри и станешь чистить зубы и причесываться. А этих, нахальных, с грязными лапами, я на борт не пущу! Ни хвостатых, ни бесхвостых!

– Да, непререкаемый.

– Уже лучше, – усмехнулся Тар, – пригляди, чтоб на месте посадки дурни не околачивались, всякие бараны и коровы – тоже, подсвети нам хоть чем ориентиры, корабль-то не маленький. По координатам выходит, предгорья… Уже неплохо, скальные площадки предпочтительны.

– Слушаюсь.

– Не сиди столбом со сладкой улыбкой больного на голову, найди наручный коммуникатор и марш работать! Сядем через три часа сорок две минуты, погрешность в три минуты, я все посчитал. Конец связи.

Экран погас, Тоэль остался сидеть с той самой блаженной улыбкой беззаботного дурачка, окончательно вскипятившей гнев далекого Тара. Ками искоса поглядывал на него, удивляясь странному тону разговора и непривычному поведению друга.

– Что это было? – осторожно уточнил он. – Помощь?

– Они прилетят на восходе, – встряхнулся айри. – Тар тут всех построит и заставит мыть головы и чистить грязь из-под ногтей. Его будут бояться до судорог и обожать до трепета, это неизбежно. И он накормит всех, на борту имеется белковый… Ох, что это я! В общем, по-простому если, еда будет.

– Хорошо. А «Лебедь»?

– Ргиро! – позвал Тоэль.

Воин возник рядом с люком, он уже подобрал свой клинок и прилаживал на пояс. Морщась от невнятности произношения айри, выслушал предложение очистить ровную площадку в верхней части долины от людей и скота и разложить три костра на холмах. Склонил голову, подтверждая понимание. Вообще-то в его роду принято в знак согласия со старшим складывать на груди руки, чуть сжимая их в замок, но привычку чужих кивать, подтверждая слова, он уже уловил и перенял. Еще Ргиро верил: Говорящие с миром всегда помогают и не просят лишнего и неправильного. Значит, надо исполнять, а уж выяснить, зачем с удобного луга требуется немедленно сгонять скот, он постарается позже.

Повторно и куда более охотно Ргиро кивнул, принимая пленных на попечение трех своих лучших разведчиков. Их маленькие друзья – упчочи, как их зовут в народе гвинов, будут караулить и укусят при первом подозрении, они очень внимательны. Вождь позволил себе истратить время на вопрос, уточняя, как попал к новым хозяевам Онг, которого слепым малышом подобрала его дочь и до свадьбы отдала в дом жениха, как принято. Тяжело вздохнул, прикрыв глаза, с трудом веря в ответ. Ему казалось, обидеть упчоча горец не может. Это священное животное, дарящее дружбу немногим и никогда не предающее выбранного хозяина. Но Онг отзывается на новое имя – Лой’ти – и деловито лезет по куртке на плечо снави, гордо утверждаясь на законном месте, деловито цепляясь за ухо человека и ласково подергивая его за волосы. Значит, все правда…

Вождь стоял, провожая взглядом странную летающую лодку и гадая, что лучше – живой жених дочери, оскорбивший упчоча или он же, но мертвый и сохранивший честь? И как сказать матери о поступке ее сына, который трудно будет оправдать затуманенным сознанием. В его собственной семье родилось три дочери. Боги, насмехаясь над гордыней первого воина племени, не дали сыновей, а потом еще и отняли старшую и любимую девочку – Бьер. Но средняя, Кьенс, их запоздалое прощение, стоит рядом, лучшая лучница рода. Она, бывшая хозяйка Онга, тоже ела отраву и слышала вкрадчивый голос злых духов уго-йхо, но нашла в себе силы перебороть его и уйти в горы. И никогда не помышляла поднять оружие на малыша, почтившего ее дружбой. На этого, отданного ей женихом.

Ками слышал обрывки размышлений Ргиро уже в полете. Почесал шею своего Лоя и пообещал ему найти по возможности прежнего друга и разобраться, как случилось столь неприятное и недопустимое. Да и Ргиро сейчас нельзя огорчаться попусту, ему и без того хватает забот. Воин обещал устроить своих людей во дворе ангара и оберегать полуживых снавей, если лагерь начнет просыпаться. А пока надо смотреть вниз и искать бриг.

Полет ощущался слабо, мягкая обшивка гасила шум ветра, прозрачных элементов в лодке не было, а экраны показывали непонятное.

– Шли мы от берега чуть не два дня, а долетим обратно за полчаса – сообщил айри, проводя кораблик по пути их пешего движения к лагерю. – Скучные у нас летающие лодки. Ни окон толковых, ни вида из них. Ночь, тучи, дождь повсюду. Разве это – полет?

– Признаю, я ожидал большего, – сознался Ками. – Что это за пятна на стене?

– Экран. Показывает то, что под нами, режим ночного зрения. Вот тут, смотри – мертвое селение. А дальше склон, с которого ты сыпался вниз, сломав ребра.

– Непривычно выглядит и как-то незнакомо, – пожаловался Говорящий. – Плоско и серо.

– Зрение людей и айри чуть различается. Для меня экран цветной. Мы вообще не склонны делать красивое, зато все работает надежно, – оправдал детище айри Тоэль. – И двигается быстро. Скоро океан. Полагаю, одурманенные горцы до него еще не дошли, это очень хорошо. Бриг не можешь засечь?

– Попробую, – Ками прикрыл глаза и охнул, хватаясь за голову.

Деяну, бесцеремонно, в полную силу своего дара, ломящуюся в сознание, расслышал даже айри. Она нервничала и шумела во всю. Лой’ти тоже услышал и ободряюще пискнул в ответ, гладя висок друга: он на страже, если что – всех врагов положит. Он – охранник! Тоэль покосился на малыша и представил полнейшее истребление крыс эффектной парой – Рифом и Лой’ти. Нет сомнения, пушистого зачислят в состав экипажа без колебаний. Впрочем, здесь, на берегу, его дом… А капитану пока не до серых «пиратов», оказывается…

Перекличка снавей закончилась, о ней напоминал лишь шум в ушах и неприятное осознание своей глухоты и убогости. Он понял не более десятой части их торопливого общения. Над кромкой берега уронил лодку к самой воде и прибавил скорость, уверенно выбирая направление. Ками согласно указал рукой на юг. «Лебедь» должен обнаружиться через пару минут. Живой, со знакомым экипажем.

– Деяна сказала, что Риф плох, но выживет, как я понял. И наш капитан тоже очень плох. Подробностей не знаю. Горцы на берегу, они весьма агрессивны. Пока их немного, передовой дозор заметили заранее и вывели бриг из бухты. На «Лебеде» полагают, что горцы ждут подкрепления. В океане бриг в безопасности.

– Фрисс очень переживает?

– С тобой трудно недоговаривать. Что еще понял?

– Если бы в беспамятстве за оружие взялась Деяна, бриг бы пошел ко дну, полагаю. Ты прав, она необычная. Ей наверняка хватило небольшого толчка, чтобы сбросить с сознания захват зова. Кто углядел беду?

– Мы общаемся образами, это не слишком похоже на разговор. Деталей…

– Слушай, ну хватит уже. Риф их поднял всех, да?

– Зачем спрашивать, если знаешь сам?

– Предполагаю. Лой’ти осознает ваше общение, Риф тоже внимателен к настроению своих друзей. И ты сказал, он плох.

– Во-он тот серый силуэт на твоем экране – это бриг? Как мы на него попадем?

– Зависнем рядом с палубой, над водой, лодка так может, и укрепимся на… ну, пусть будут якоря для простоты. Она умеет хорошо держаться возле нужного места.

Ками уважительно кивнул. Слепая лодка, не слишком красивая, но действительно – удобная. Ему не очень нравилось признавать вещи айри стоящими. Пятеро пленников вызывали неприязнь ко всему, чем владели мерзкие «божки», и что послужило их злому делу. Кто знает, может, именно с этой умной лодки и убивали одаренных, четыре месяца назад сбежавших от сородичей Тоэля. И были они именно таковы для охотника – серые пятна на экране, различимые безошибочно даже ночью. Хорошие мишени, крупные и легкие в опознании.

Тоэль виновато вздохнул, улавливая суть размышлений и настроение спутника. Защищать соплеменников ему нечем, сам с ними не ужился. А некоторым и горло рвать пробовал. Айри молча пришвартовал лодку к борту «Лебедя», надежно соединив ее с кораблем гибкими захватами и создав трап для перехода. Открыл люк.

На палубе их ждал Бикар. Мрачный и подавленный. В руке – масляный фонарь.

– Как он? – тихо уточнил Ками.

– Дышит, – скривился боцман. – Деяна вас ждет. Говорила, вы появитесь неожиданно, и оказалась права. Может, вдвоем-то поднимете его?

Боцман говорил на ходу. Открыл дверь каюты, пропустил обоих и прикрыл ее снова, оставаясь на палубе. Погода так и норовит устроить новую пакость, к югу замечены рифы, назревает прилив, воды незнакомые – экипажу хватало забот.

Деяна сидела за столом у иллюминатора и смотрела в ночь, на том самом месте, где впервые Тоэль увидел капитана «Лебедя». И руки ее лежали так же – колодами, безнадежно и устало. Она обернулась к вошедшим, и Тоэлю стало окончательно жутко – женщина, кажется, постарела за недолгое время их отсутствия лет на десять, впалые глаза были мутными и больными. Плечи горбились бессильно, как-то очень по-старчески и обреченно.

– Ками, сядь, – тяжело выдохнула она в спину дернувшемуся пройти во вторую комнату мужчине и добавила совсем тихо: – Бесполезно. Все, что нужно и можно, я уже сделала, прочее решаем не мы. Хотя уже один камень с души, вы оба целы. Ты оказался сильнее нас, это приятно.

– Нет. У Тоэля хорошая реакция, – покачал головой Ками. – Я его камнем по затылку собирался приложить, да сам и получил. Вот: синяк на виске только начинает проступать. Как Фрисс? Что было?

Деяна безнадежно уткнулась лицом в руки. Она долго молчала и слушала тишину в соседней комнате. Потом заговорила.

К полуночи первых суток у берега, когда Ками и Тоэль ушли в разведку, капитан Тайрэ последний раз проверил бриг и якоря, неодобрительно погрозил небу и нырнул в каюту. Его ждали Риф и Джами. Риф – с очередной добычей, мокрый и продрогший, но гордый собой. Крысу он не нашел, но на палубу так кстати выбросило некрупную рыбеху! Джами малыша не расстроила, отбирая изжеванную «дичь», она была слишком занята, сердито потроша неиссякаемые запасы сухой одежды для приходящих с вахты. Неиссякаемые, так казалось вчера. В ночь все изменилось, и отапливаемые помещения наполнились душной влагой сохнущих плащей, брюк, курток. Продрогший Риэл получил горячее вино с медом и изучил труп несчастной рыбки, которая ничем не угрожала запасам муки и круп. Зато подняла настроение капитану. Десятью минутами позже его светлость вернулся из второй комнаты в сухом, благодушный, готовый шутливо трепать короткие уши обожаемого пса. И пить вторую и третью кружки в приятном обществе. Он устроился в мягком кресле, закинул руки за голову, позволяя Рифу вертеться на коленях, сонно слушая сердитое фырканье Джами. Девушку ничуть не устраивали темные отметины лап на светлой рубашке. Капитан же пребывал в приподнятом настроении: все удачно, завтра распогодится, они смогут внимательно…

Риф подпрыгнул под потолок и упал на стол, истошно визжа на высокой ноте. Скользя по гладкому дереву когтями, рванулся к выходу, толкнул девушку, опрокинувшую кружку с вином. Заметался, норовя допрыгнуть до ручки или даже выбить дубовую дверь, все видом подтверждая: беда, большая и страшная беда там, на палубе, и скоро все станет непоправимо! Риэл метнулся к выходу. Джами на миг задумалась и бросилась следом, лишь прихватив со стола пару мешочков. Испуганный неизвестной напастью дождь замер, даже ветер утих ненадолго. Полночь кричала голосом беды, слышным лишь снавям и Рифу…

Первой на палубу выбралась Фрисс, более молодая и принявшая приказ-зов без оглядки. Женщины южных илла с рождения привыкают жить, не поднимая глаз и подчиняясь. Может, старая привычка так некстати сработала и теперь. А может, беда в том, что она уже спала, не сумела проснуться, двигаясь на зов быстро, но слепо.

Риэл в первое мгновение не понял происходящего. Лишь осознал, что женщина не одета для холода осени и, он помнил это всегда, совершенно отвратительно плавает. Скорее уж способна пару минут пробарахтаться в тихой теплой воде. Но вот сейчас двигается к борту, явно готова шагнуть и дальше. Он поймал ее за плечи и попытался удержать, Фрисс вывернулась, как змея. Изогнулась, разворачиваясь к капитану лицом. И ударила его снизу вверх, из-под своей широкой цветной рубахи, метнувшейся вокруг тела, спрятавшей движение рук.

Она никогда не носила оружия на «Лебеде», была едва одета – кто мог ожидать подобного? И она использовала дар, ускоряющий движения, наполняющий их силой. Широкое лезвие вошло под ребра снизу, разрубило почти полностью позвоночник. Вторым движением Фрисс собиралась добить капитана, но Риф уже висел на ее запястье, сминая кости и выбивая оружие.

Словно не сознавая боли, женщина с размаху приложила раздробленной рукой пса головой о борт. Рядом уже двигалась Деяна, но что собиралась делать она – никто так и не узнал. Потому что Джами тоже была рядом. И успела сыпануть обеим в лица двумя горстями содержимое мешочков – жгучий перец, который Риэл почему-то любил добавлять в ром и даже – в небольших количествах – в горячее вино. Теперь, после памятной ночи, добавлять нечего, мешочки почти пусты…

– Я очнулась, едва вдохнув этот пожар, – закончила Деяна. – Погасить его было просто, привести в себя Фрисс – тоже. Но капитана мы от грани смерти так и не можем оттянуть, он без сознания и ушел очень далеко во мрак. Фрисс еще держалась, пока мы лечили, и казалось, всё поправимо. А потом и ей стало совсем плохо. Заперлась в каюте и твердит, что после такого жить нельзя, она недостойна и прочее подобное. Пока выхаживает пса и ждет, что Боги решат в отношении его хозяина. Я безмерно благодарна Джами. Ведь начни я чудить, тут бы мало что уцелело. Сегодня ночью нас привязали и караулили, заготовив остатки перца.

– Что мешает вернуть князя? – Уточнил Ками. – Раз жив – мы с тобой его вытащим.

– Я остановила кровотечение, восполнила потерю крови и зарастила раны. Позвоночник – это серьезно, и там картина не идеальная, но ты можешь поработать, да разве в нем дело? Допустимо и позже восстановить.

– Что тогда?

– Нам с тобой он больше не верит, – виновато вздохнула Деяна. – Я ходила туда, где живой мир перетекает в иной. Звала, и все напрасно. Я впервые столкнулась с невольным злом, наносимым снавями. Оно ужасно. Все связи разрушены, все дороги уничтожены. Туда мне не пробиться, и тебе тоже. Пробовала обратиться к Великому, но после всего, что мы тут наворотили, сил нет совершенно, я буквально погасла. Вырваться из этой сферы, пропитанной нашей болью и отчаянием Фрисс, вообще почти невозможно. Не знаю, как мне удалось тебя расслышать.

– Ты была весьма громкой, – удивился Ками. – И тебе надо набраться сил, чтобы глянуть на лагерь, я ума не приложу, как вернуть сознание его людям.

– Мало что от меня осталось, – совсем тихо шепнула Деяна, так и не подняв головы. – Если вы здесь и живы, уже не все потеряно. Я отдохну немного. Простите.

Она смолкла и обмякла. Тоэль сел рядом, Ками опустился в кресло напротив, бережно обнял руки женщины и стал неспешно отдавать ей свои силы, вливая их по капле, как лекарство для самых слабых, уже не способных глотать. Лой’ти посидел тихонечко у хозяина на плече. Спустился на стол, испуганно и нервно перебирая пальчиками пух хвоста, скользнул на пол. Друзьям не до него теперь, у них трудное дело. Лой прошмыгнул в соседнюю комнату. Внимательно обнюхал руку капитана, потерся мордочкой о ладонь Джами, которая даже нашла силы погладить малыша и сказать ему срывающимся в слезы голосом, какой он замечательный. Он и сам знал, но все равно зажмурился и пискнул от удовольствия. Есть беда, в которой он может помочь хозяину! Только он и может, уж так точнее.

Упчоч – священное животное, и не напрасно горцы верят в него. Если утомленная женщина с могучим даром и даже его новый хозяин, спасший от боли и гибели, не могут попасть в сны умирающего и позвать его, не стоит отчаиваться! Надо лишь найти того, кто может. Горцы бы так и посоветовали: отыскать дорогого капитану и дорожащего им, усадить рядом с больным и позвать Лой’ти. Если тот согласится и сочтет правильным, он и проводит, и присмотрит. Есть обходные тропинки на случай закрытия главных перевалов в горах. Упчоч – это ведь «проводник за хребет жизни». Тот, кто может устроить встречу с духами предков или помочь узнать причину гибели родича. А еще он всегда знает, живы ли дорогие его хозяевам люди.

Мужчина на постели – уже мертв, но женщина, сидящая рядом, его найдет и вернет, если ей указать дорогу. Потому что она совершенно не желает отпускать этого человека, и она сильная. Упчоч таких уважает.

Лой’ти снова потерся о руку Джами, взобрался ей на плечо и устроился там, согревая шею. Аккуратно отвел волосы и слегка царапнул полыми зубами нужную точку на ухе. Путешествие через хребет похоже на сон. Девушка мягко опустила голову на плечо больного, Лой устроился рядом, обнял ее руку и прикрыл глаза. Все трое более не видели каюты, не слышали голосов людей и скрипа снастей. Не ощущали времени и прохлады угасающего камина. Это очень опасно, уходить далеко за перевал солнечного края, но Лой – опытный проводник. К тому же он был там, когда за ним, уже почти безвозвратным, пришел новый хозяин. Так что – выучил все тропки.

В соседней комнате охнул Ками, осознавая странные изменения рядом. Очнулась Деяна, ей стало чуть лучше, и северянка почти сердито выясняла, какие еще глупости задумали прибывшие, пытаясь сделать невозможное. Все трое приоткрыли дверь, глянули осторожно и снова вышли.

– Слушай, Тоэль, – задумчиво подперла рукой подбородок разом помолодевшая Деяна. – А как у тебя получается всегда иметь под рукой то, что жизненно необходимо?

– Я понятия не имел! – отмахнулся айри. – И я до сих пор не понимаю. Что там творится?

– Не знаю, – без доли огорчения ответила Деяна, – только мы там не нужны. Так, давайте займемся иными делами. Как вы сюда добрались? Что теперь делать?

– Ой, – скривился Тоэль, – если не вернусь к посадке в долину, с меня Тар шкуру спустит. Нудно и медленно, на радость впечатлительным горцам. Зови магистра, офицеров и боцмана. Ками им все расскажет, он же на пару с Лой’ти будет вразумлять Фрисс. А мы с тобой двинемся назад, опытным глазом глянешь на лагерь. Что делать с людьми подскажешь. Там куча Говорящих, аж девять, но все пока… как бы это помягче сказать – не очень живые, что ли…

– Уже неплохо звучит, – обрадовалась Деяна. – На солнышко поутру глянут – оклемаются. Я готова, пошли.

Она подпоясала куртку и вытолкнула айри на палубу, шагнула следом, торопливо прикрывая дверь и сберегая тепло каюты. Удивленно вскинула бровь, рассматривая непривычный силуэт летающей лодки, на которую глазели, кажется, все свободные от вахты. Улыбнулась им, обещая выздоровление обожаемого капитана. Ее поняли и завздыхали облегченно.

Магистр ссыпался с мостика и обнял Тоэля, послушно закивал на просьбу пока держаться подальше от берега и ждать. Несколько минут спустя капля лодки обрела свободу, выпустив из захвата борт, и заскользила прочь. Деяна уютно дремала в кресле. Все чудеса мира не разбудили бы ее. Тепло в салоне и удобство сиденья сделали свое дело, позволив расстаться с грузом боли, отчаяния и безнадежности борьбы минувших часов, когда она боялась спросить себя – что натворили бы, не догадайся Джами захватить на палубу перец. А еще было очень трудно переносить чувство вины, особенно тяжелое от того, что никто не обвинял. Их не считали предательницами или злодейками, в их лица вглядывались с тающей час от часа надеждой на спасение капитана. Фрисс пытался утешить почерневший от горя Тиссэ, старый магистр опасался оставлять ее без присмотра. Боцман рыдал, не стесняясь, устроившись над подстилкой Рифа. И обещал лично переловить всех оставшихся крыс, лишь бы малыш выздоровел.

Теперь все будет хорошо.

Они сели в центре лагеря, по-прежнему погруженного в жутковатое оцепенение сна. Тоэль с удовольствием отметил, что горцы уже перегнали скот и освободили луг, и даже заготовили дрова для костров. Глянул на часы, убеждаясь: осталось менее часа до приземления корабля. Проводил Деяну к снавям, накормленным и укутанным в теплые одеяла, сонно устроившимся в тепле ангара. Усадил Ргиро в летающую лодку, согласно кивнул на умоляющий взгляд лучницы, мечтающей лететь с отцом. Усмехнулся: что-то он совсем поглупел, приняв с первого взгляда эту девушку за молодого воина. Ладно еще Мира, тощая кривоватая нескладеха переходного возраста. А этой лет семнадцать, и не рассмотреть ее красоту просто-таки трудно. Разве что волосы острижены коротко, – не время косу выхаживать. Сидит, счастливо улыбается полету, блестит ясными карими глазами, очень крупными для ее племени, хихикает в рукав, перешептываясь со своим упчочем.

Костры зажгли по сигналу ее горящей стрелы.

И в светлеющем утреннем тумане смотрели восхищенно, как опускается невесомый, сияющий огнями шар корабля. Не шар, скорее чуть сплюснутая тыква. С мягким рельефом «долек» из незнакомого людям глянцево-золотистого материала, чуть бархатистого на вид. Айри и сам успел забыть, как корабль красив. Его делали долго, и корпус – работа учителя. Как по материалу, так и по форме. Первый, учебный, был попроще, матово-серебристый и похожий на бублик с пустой серединкой. Где он теперь? Вроде бы на орбите, уже нерабочий, законсервированный. Этот – куда совершеннее. Старейшие время от времени пытаются присвоить его, глупо именуя «Средоточением жизни» и намекая на особые планы… Но пока обходится.

Шар завис над лугом, выпустил щупальца и принялся устраиваться в их сплетении, формирующем уверенную поддержку. Вес ложился на грунт постепенно, и его поддерживали все новые витки опор. Тоэль не любил эту систему, считая ее слишком уж странной и сложной. Но – что сделано, то сделано.

Люк распахнулся, щупальца замерли, окончив плетение трапа. Наклонный лифт скользнул вниз и распахнул двери у самого борта лодки.

– Не знаю, что это такое, но оно – настоящее чудо, – вздохнул рядом Ргиро.

– Повозка для очень дальнего пути, – пояснил Тар, выныривая из дверей. Он, само собой, уже просмотрел шарик с языком гор, копию с того, что имелся у Тоэля. – Так, займемся делом, вождь. Мне надо знать численность людей, их размещение в жилищах типа того белесого полога в центре лагеря. До весны, я верно понимаю? Значит, компактное проживание – женщины и дети отдельно, в тепле близ корабля, семьями не расселю.

– Хоть как, – удивился напору прибывшего Ргиро. – Лишь бы выжить.

– Красавица пусть отдаст лук папе и займется полезным делом, – продолжил Тар. – Мне нужны группы умных и сообразительных, способных к пониманию нового, пятерки. Для сбора куполов, их потребуется… да, семь групп. Иди, набирай, после рассвета я вами займусь. Папа с луком, вечером люди должны быть разбиты на группы для расселения, по восемь в комнате, и таких комнат в куполе – тоже восемь. Понятно?

– Да.

– Вот и хорошо, спускай с холмов народ и дели на группы, – Тар проследил обоих, уже послушно исполняющих его приказы. Обернулся наконец к Тоэлю. – Так и не переоделся, наглый тип! И все равно я рад тебя видеть, даже лохматого и помятого, вот незадача! Марш наверх, Хиннр ждет. Долина сложная, он еще отсматривает осадку грунта, – скалы не монолитные у русла реки, есть пустоты и трещины. А вес корабля – сам знаешь, не детский. Паршиво, когда приходится серьезное дело решать в спешке. Но я тебя еще воспитаю до весны, время будет.

– Я тоже рад тебя видеть, – вставил Тоэль хоть несколько слов в ворчание старого айри. – И спасибо, что так быстро.

– Не за что. Мы тебя, дурня, искали-искали, а все попусту. Шляешься невесть где! Но уж никак не пришло бы в голову, что тут, на другом куске суши. Ты вроде наших родичей далеко послал, как без них добирался?

Тар бормотал и рокотал, за плечи двигая приятеля по забытому лабиринту коридоров, лифтами, – в рубку. Хиннр рассмеялся, наблюдая странную помесь заботы с конвоем, обычную для боцмана. Он уже закончил рассмотрение отчетов по грунту и коррекцию «подушки», удерживающей корабль в покое. Поднялся, тряхнул светлыми волосами, которые вечно норовили упасть на глаза, но упорно не стриглись короче, и пошел навстречу.

Тоэль подумал, что не был так спокоен и радостен с незапамятных времен, когда они только строили первый корабль и еще казалось, что простой полет вернет им полноту жизни. Впрочем, именно тогда жизнь была по-своему полна. Учитель освещал его душу, друзья неразлучно были рядом, и их объединяло общее дело. А старейшие могли ныть и нудить, сколько им влезет, кто их вообще слушал! Когда получалось слишком уж противно, Тар выступал с ответной речью. Обстоятельной, подтвержденной фактами и ссылками, снабженной комментариями и цитатами древних, славных и ныне покойных. Десятикратно нудной и безупречно выверенной.

Удивительно: неужели они построили этот корабль? Не одни и не за одну жизнь людей, но ведь управились! Вот только полет не дал желаемого. Хиннр полюбил холодную пустоту звездного неба больше мира внизу. Тар тяжело наблюдал некоторое время, как прочие донимают друга, вынуждая использовать корабль для нелепых экспериментов, пытаясь выведать его конструкцию и особенно – получить доступ к знаниям о двигателях. Эту информацию ловко вывел из общего архива Аэрто, тогда еще не Тоэль.

Хиннру приходилось несладко, и Тар ушел в боцманы. Должен же кто-то прикрывать спину слишком уж доверчивого и прямого капитана, не понимающего подлости своих же родичей? Должен! И еще некто просто обязан кормить этого самого капитана не абы как, а три раза в день и всегда вкусно.

Так Аэрто остался в горном поселении совсем один.

Он улыбался, рассказывая о всех событиях минувшего года и нескольких десятков лет до него по порядку, и благодаря без слов судьбу за старое счастье, вернувшееся к нему на одну зиму. Если бы еще найти учителя!

Он едва закончил говорить, когда снаружи пришел требовательный вызов Деяны. Хиннр удивленно обернулся на ее окрик.

– Я не думал даже, что люди могут так чутко реагировать и столь решительно нами распоряжаться. Пошли, погляжу на эдакое чудо, – охотно поднялся он. – Заодно решим, что делать с сородичами. Я думаю, их надо возвращать, лишь закончив дела здесь. От мнения старейших у меня все время кровь норовит свернуться, до того нудны. Пусть пока не участвуют в деле, они ведь точно будут против, что бы мы ни предложили.

– Да в холодильник паршивцев, – спокойно посоветовал Тар. – Поспят до весны, как настоящие зверьки-зимовщики. Охрана не нужна и покой полнейший. Я займусь, как только бригады дурней в перьях начнут ставить ангары не слишком уж криво. Нашу паскудную родню пока стерегут толково?

– Вполне.

– Арти, шел бы ты спать, – сочувственно предложил Хиннр, припоминая одно из сокращений от имени друга. – Мы пока сами. У тебя синяк в полспины, а к нему вдобавок – полнейшая бессмысленность во взгляде, я-то вижу. И соображу, с кем говорить и на каком языке, я все же капитан, и вполне могу разобраться с любым экипажем по таким примитивным проблемам, как размещение и кормление. Не терплю споров на борту со стороны кого-либо кроме этого чудовища – Тара. Иди. Каюту свою помнишь?

– Да, – Тоэль смутился, более не желая спорить. Он и впрямь только теперь решился признаться себе, насколько устал. – Спасибо.

Уже развернувшись и удаляясь по коридору, Тоэль разобрал ехидное продолжение фразы: оказывается, теперь-то капитану никто не помешает знакомиться с девушками. Боцман умница, ловко отобрал лук у самой симпатичной. А учить безоружную кареглазку ставить ангары будет он, Хиннр, предоставив своему помощнику общение с крикливой и слишком уж решительной особой по имени Деяна. «Вот сойдутся характерами, и всех нас построят до удручающего порядка», – подумал лениво Тоэль, закрывая и блокируя дверь каюты.

Так или иначе, на пару часов отдыха он имеет право.

Проснулся Тоэль в блаженном состоянии тихой радости. Принял душ, счастливо вспоминая подзабытые блага цивилизации. Неспешно изучил свой костюм дикаря, разложив рядом для сравнения корабельную форму. И со вздохом признал: дикарем привычнее. Сочетание пары кинжалов, огнива, датчика пульса и системы терморегуляции – немыслимо. А выбирая между ними, он явно предпочитает кинжалы. Жмурясь от удовольствия, влез в одежду, вычищенную за время сна угодливым кораблем.

Неспешно прошел коридорами, замер на площадке возле люка. Драконы, великие и не очень, ну и здоров же он спать! Внизу, освещенные послеполуденным солнышком, ровными лучами расходились от корабля улицы ангаров, уже частично заселенные. Дети мгновенно освоили новую игру: кто выше залезет на подушку, сплетенную корабельными щупальцами, и ловчее с нее скатится. Женщины их уже воспитывали, внося свою лепту в шум и гомон странного лагеря.

Вдали все еще строили новые «грибы» зимнего жилья. Еще дальше сгоняли скот, сортировали и осматривали. А совсем рядом, под наклонной стеной шара, на оставшейся свободной поляне, лежал тонкий и ладный катер-разведчик, любимая игрушка капитана. Рядом разместился большой «гриб» – не жилой, скорее всего. Тоэль вызвал лифт и спустился, оказавшись рядом с приметным строением, более крупным, чем прочие.

Сразу ощутил присутствие одаренных, все они устроились там. Как и экипаж корабля. И, ничего удивительного, – те и другие уже нашли общий язык, позволяющий отменно деятельно ругаться.

Тоэль толкнул лишенную запоров дверь и выпустил на волю гвалт голосов. Из девяти местных снавей четыре были девушками, как на подбор – невысокими, тоненькими и хорошенькими. Эти устроились – случайно, само собой, – возле Хиннра. Можно сказать, он их отвлекал от участия в более серьезном разговоре, явно непонятном для девиц, тем невольно помогая Деяне. Северянка собрала старших – четырех мужчин и сухонькую старушку – и, не без содействия боцмана, пыталась найти решение проблемы потерявших себя горцев. Все три сотни людей в старом лагере по-прежнему спали, ему подтвердил эту грустную информацию Хиннр. Айри недавно вернулся с облета побережья, куда отряд за отрядом продолжали двигаться посланные на поиск брига, – озлобленные, голодные, замерзшие и глухие к попыткам переговоров. Пока они пересекали покрытое трещинами плато, но не позднее завтрашнего вечера должны спуститься вниз и осесть на кромке холодного прибоя. Добровольные помощницы капитана тоже летали на катере и усердно смотрели, вслушивались в сознание, изучали. Затем, изложив свой отчет старшим, перешли к игривому и визгливому обсуждению прелестей полета. Тоэль расстроил их несказанно, выведя друга на улицу. Зато под пологом наступила относительная тишина.

– Поздравляю, твоя серебряная грива имеет успех, – сообщил он очевидное.

– Зря стараются, – рассмеялся капитан. – Я глохну от их визга. Проказливые, аж страшно. Так нахально лезут в сознание! Пожаловался бы Деяне, но ей и без моих глупостей не сладко.

– Точно. Но со временем мы справимся.

– Ты привык жить среди людей, Арти. И они тебя очень уважают. Пожалуй, тебе тут и правда лучше, чем в горах. Я вижу в тебе куда больше жизни и света, чем в нашу прошлую встречу. И глаза твои снова полны внимания и радости, так не было очень давно.

– Хочешь попробовать спуститься и жить внизу?

– Нет, – виновато тряхнул своей популярной челкой Хиннр. – Я прирос к кораблю. Его без меня загубят. И знаешь, я не так общителен, наверное. Их ужасающе много, людей. Разных, иногда очень глупых и полных предрассудков. Ты всегда был талантлив, а теперь вот научился видеть в них хорошее и находить таких удивительных, как Деяна. А я ближе к металлу, и инженера Тара мне более чем достаточно для компании.

– А лучница? – усмехнулся Тоэль.

– Я очень удивлен их способом жизни – семьями, – признался Хиннр задумчиво. – Это достойно уважения, как минимум. У дочери Ргиро был жених, и он сейчас у кромки океана, с безумным взглядом ищет врагов. Ей очень трудно. Деяна сказала, что у спящих она ощущает потерю части личности. Их отшлифовали, словно морскую гальку, избавив от острых углов характера и рельефа воли. Исчезла часть памяти, способность к критическому восприятию и анализу. Те, кто устоял, сейчас находятся в нашем лагере – или погибли. У прочих в душе, как ни печально, что-то сломалось. Люди тоже могут становиться неисправными. Впрочем, некоторые айри уродливы от рождения, и лезут играть с живыми…

– Ты мудришь.

– Я преклоняюсь перед Деяной, – вздохнул Хиннр. – Легче полностью отстроить корабль заново, чем взять ответственность за восстановление одного чужого сознания. Но она и возьмет, и сделает. Если однажды я надумаю оставить корабль, то спущусь в долины, потому что снави потрясли мое воображение. Даже эти смешливые девочки, вроде бы наивные и простенькие. Они тоже будут бороться за каждого спящего. Молодец ты, спасибо за вызов и наше приземление. Что делать без корабля с такой голодной оравой в зиму – и думать не хочу. Кстати, я прикинул прогноз погоды, снег здесь упадет не позднее, чем через две недели.

– Бриг видел?

– Мельком. Его надо уводить на юг или ставить в сухой док. Здесь воды зимой ненадежные, у побережья могут быть льды. У меня есть “паук”, заведем под днище. Сплетем подушку по типу корабельной – и к катеру его. Далеко тащить не возьмусь, но выше приливной зоны поднять можно.

– Когда берег от пьяных очистим.

– Да. Я пойду, пригляжу за стройкой. А ты посиди с Деяной, у нее совершенно не осталось сил, и помочь ей некому. Ты умный, придумай что-нибудь.

– Уже думаю.

Тоэль усердно потер лоб и вернулся в ангар. Деяна молча пила травяной настой, хмурая и потерянная. Прочие отдыхали в полусне. Один восход солнца не восстановил их сил, лишь позволил держаться на ногах. Айри уселся рядом со снавью и занялся выяснением вопроса, который донимал его с ночи.

– Деяна, я очень хочу понять, почему вы все трое поддались ложному зову. Это, как мне кажется, важно. Ками получил указание, подобное распоряжению его покойного учителя. Но это шутка его собственного сознания. Фрисс – того занятнее. Я убежден, она спасалась с брига, полного врагов в ее искаженном восприятии реальности. Она была полуодета и могла расценить захват со спины…

– Занятно, – кивнула Деяна. – Ее не хотели отпускать из племени. Считали, девочка с даром – их собственность. Должна лечить только своих, сородичей. Ее собирались спешно выдать за сына старейшины. А я, если тебе интересно, «получила» в ту ночь прямое указание от Великого – утопить бриг, прибывший к чужому берегу с опасным грузом. Вроде то ли в нашей крови, то ли у крыс – уж не вспомню – спит моровая язва, смертельная для жителей гор. И я бы его утопила, не окажись Джами умнее нас всех.

– То есть каждый делал, как лучше. Забыв себя и отказавшись от убеждений ради большого и настоящего, – вздохнул Тоэль. – Прочие поступили так же, полагаю. Только вы бы очнулись самое позднее – на заре, а у них нет сил и желания возвращаться в реальность. Большая часть людей этого берега не могла оказаться конченными убожествами и подонками, просто в них нет должной самостоятельности. Кто думает сам и уверен в своих силах – вернулся. Вождь устоял, как и его строптивая дочь.

– А ее жених сдался. И сын сестры, уповающий на традиции… Что же ты предлагаешь?

– Можно ли убедить всех этих безумцев, что великое дело, позвавшее их на служение, – исполнено? Враги погибли, бриг затонул, чужаки изгнаны, божки довольны и так далее. Словом, каждому показать удачно завершенной его личную навязчивую идею.

– Спящим – точно можно, и даже не особенно трудно, – осторожно обрадовалась Деяна. – Мы попытаемся сейчас же. Интересная идея. Спасибо.

Час спустя над старым лагерем прошел мелкий дождь, теплый, летний и короткий. Его создали и удерживали все девять Говорящих с миром. А Деяна тихо шептала слова «исполнения», творя очень простое по сути действие, требующее от снави изрядного опыта. Так лечили от тяжелых кошмаров детей, наполняя их сны силой, добром и светом. Обретя однажды поддержку, малыши сами одолевали своих выдуманных чудовищ и более не находили ночной страх всемогущим. Тоэль держал за плечи снавь, осознавая, как дорого ей обходится вразумление трех сотен взрослых, так и не научившихся думать, слушать сердце и решать очень важные вопросы самостоятельно. Предпочитающих бездумно подчиняться мнению более значимых, принявших на свои плечи бремя ответственности.

Деяна уже почти висела у него на руках, когда гаснущий дождик все же раскрасила низкая плотная радуга. Она держалась недолго, но выглядела удивительно близкой и осязаемой. Горцы заулыбались, они верили, что добрый знак поможет вернуть родных, что цветная дуга – блик на чешуе Великого дракона по их поверью – принесет полное исцеление. Тоэль с усмешкой вслушался в возмущение Хиннра: Деяна всю душу вложила, а этим странным подавай знамения! Но люди есть люди. И зримое для них – ярче незаметного глазу. Северянку пришлось нести на руках до жилья. Пока айри втроем хлопотливо укладывали Говорящих, отпаивали травками и вводили инъекции витаминов и стимуляторов из аптечки корабля, Деяна ловко поймала Тоэля и вынудила сесть рядом.

– Дракон, ты помнишь наш уговор? – спросила она очень серьезно. – Про Джами и князя.

– Да.

– Так вот, пора думать над его выполнением, – она прикрыла глаза, принимая даримый травами и лекарствами, а более того удачной работой, покой. – С того света чужих не вытаскивают. Если Риэл жив, то, уж поверь моему опыту, он не сможет смириться со своим дурацким долгом. Но кровь – штука серьезная, и особенно в правящих династиях. Плохо ему будет, а нашей «змейке» уже несладко. Так что старайся, пока я луну с неба не попросила.

– Луну хоть сейчас требуй у Хиннра, – ехидно посоветовал ничуть не испугавшийся Тоэль. – Отвезет и покажет, безмерно гордясь кораблем. А для нашей одинокой розочки я уже сделал все, что мог.

– Уже? – Деяна села, забыв о слабости. – Ну, знаешь!

– С некоторых пор я полагаю, что мир полон маленьких чудес – удивительных встреч, уникальных возможностей, озарений, счастливых спасений и полезных советов. Но прежде я в них не верил и не желал замечать. Я сам решал свою судьбу. И промахивался мимо самого лучшего – буквально на волос, считая себя умнее Великого и расчетливее всех Богов и их посланцев. В нескольких минутах я умудрялся разминуться с теми, кто меняет судьбу. Толкал под уклон повозку, упираясь изо всех сил, и не мог сдвинуть. А надо было очень часто лишь убрать стопор. И оставался слеп, несчастен, измотан, но горд своим одиноким страданием. Пока маленькая Мира не научила меня смотреть сердцем. Точнее, она так умеет, а я только пробую.

– Шутник ты, – Деяна улеглась снова. – Усыпить меня решил болтовней. Все мы меняем мир вокруг, если позволяем и ему менять нас, когда выходим на свой путь. А меняться – трудно и иногда больно. Ты взялся за дело просто фанатично, и куда можно прийти с твоим усердием, ума не приложу. А еще у тебя образуется постепенно гадкое свойство не отвечать на вопросы, забалтывая собеседника до зевоты.

– Я ничего особенного не делал. Просто написал письмо отцу Джами.

– Интриган, – довольно кивнула Деяна, прикрывая глаза. – Надеюсь, талантливый.

– Увидим, когда вернемся.

Между сном и явью оказалось удивительно уютно.

Джами сперва мучительно устала, сбила в кровь ноги и задохнулась. Ее сон вился тропой через высокогорный перевал. Не основным трактом, а неторной боковой дорожкой, пригодной лишь для шустрых зверьков незнакомого вида. Именно такой оказался ее проводником. Он торопил, дергая за волосы и прикусывая мочку уха, шипел, щелкал, свистел, верещал… Трудно представить такое разнообразие звуков! Постепенно Джами странным образом научилась их понимать. Малыш требовал ускорить шаг: когда солнце взойдет, перевал закроется, и те, кто вчера ушел очень далеко, уже навсегда останутся вне яркого мира нового дня. Очень мало времени, а тропы завалены, и есть лишь этот неудобный обход.

Больше Джами не спорила.

Ей становилось все труднее дышать, горный ледяной воздух был редок и сух. Он не давал телу силы, вызывал одышку и закрывал тусклый ночной мир дополнительной пеленой. Но она не собиралась останавливаться и отдыхать. Идти куда проще, чем сидеть без надежды. Ее деятельная натура охотно стремилась вперед. Она давно знала: если есть хоть тень возможности, надо цепляться и бороться. Впрочем, за некоторых людей нужно бороться и без надежды.

Она увидела их внизу, у горного ручья, в зеленой тихой лощине. И удивилась: как можно было ни разу за дорогу не подумать про крошку Рифа, сделавшего куда больше прочих для спасения своего хозяина? Предателя, переметнувшегося к Риэлу. Подобранного ею из жалости, и с первого взгляда рассмотревшего, кто по-настоящему владеет и распоряжается бригом, припасами, экипажем – так ей тогда казалось. А вот выясняется, не только этим капитан распоряжается.

Отправляясь за покупками в Римасе, она беспечно отдала Риэлу кошель. Не глядя ссыпала туда свои запасы, мешая их с золотом айри. Дело-то общее… Потом долго искала счастливую монетку, полученную от Миры и обещающую большую удачу.

«В торговле?» – глупо уточнила Джами, выслушав невнятные речи девочки. Нет, ей вообще не слишком подходит роль дабби, – вздохнула слепая, не желая ни расстраивать подругу, ни врать, ни говорить больше уже сказанного. Она все же расстроилась и твердила, расчетливо всхлипывая и выклянчивая у мягкосердечной малышки ответ. Что, если потеряю, так и не узнав, в чем удача? Вот будет обидно-то!

Мира морщила носик и вздыхала: случайно не потеряешь, а как найдешь – так и узнаешь про удачу. Джами поплакала еще, громко и почти искренне. Но опытную и чуткую слепую фальшивыми слезами обмануть и прежде не удавалось, так что со временем пришлось прекратить капризы и расспросы. А монетку засунуть за подкладку кошеля. Миратэйя иногда говорила и делала странное, и сама не могла объяснить своих же слов. Рассказывают, так случается с одаренными до обретения полноты дара.

Монетка была приметная, тонкая, с ажурным плетением листьев незнакомого вьюнка по ободу, светлого золота со странной примесью, дающей зеленоватый оттенок, с крошечным синим камешком в сердцевине цветка, чьи лепестки покрывала жемчужная эмаль. Отец привез диковину из южного каравана, ходившего за пустыни Обикат. Возвращаясь, он всегда ссыпал странные монеты в особый кошель дочери. Перебирать их было забавно: каждая прошла через многие руки и совершила путь в тысячи верст. У каждой – своя судьба. Удачные сделки, залоги, сон в темном сундуке ростовщика, переплавка и повторная чеканка, полет из прорехи кошеля в пыль или со щедрых пальцев – в шапку нищего, и снова обмен на товар…

Пропажу Джами обнаружила в первый же день плавания, получив кошель в свое распоряжение и учтя расходы. Вечером она привычно полезла за подкладку – и удивленно ойкнула, не найдя свою монетку. Еще неделя ушла на поиски по всей каюте, затем последовал тщательный осмотр коридоров, палубы… Она бродила и вглядывалась, сердито обнаружив, что глупое суеверие сидит очень глубоко, и терять призрачную удачу удивительно неприятно. В ее, Джами Багдэш, душе, презирающей глупые приметы и вполне способной в жизни обходиться рассудком, поселилось беспокойство! И сомнение: она прежде полагала, что увидит монетку при очередной сделке и познает особенную удачу торга. Теперь стало окончательно ясно, слепая имела в виду нечто иное, торг на «Лебеде», в открытом море – дело нелепое и невозможное…

Дней десять назад тонкую золотую пластинку ей вернул капитан, смущенно сообщив, что случайно нашел вещицу в своей каюте. Врать он не умел совершенно. По глазам сразу видно: нашел не в каюте и не случайно. Просто брать чужое он умел еще хуже, чем врать. Дочь дабби так и сказала, ничуть не жалея беднягу. Мол, на память о своем единственном торговом дне решил прихватить? Тот убито кивнул и сознался во всех грехах: видел, как она ищет пропажу, и не смог спокойно смотреть.

Монетку Джами, усмехнувшись, ему подарила. Потом долго стояла, чувствуя себя полной дурой и вспоминая лукавый вид подружки Миры. Удача! Разве она может так выглядеть? Или – только так и может…

Развернулась, фыркнула и ушла к себе, запираться и реветь в одиночестве. Даже Рифу можно быть беспородным, криволапым, мелким, помоечным – и все же принадлежать капитану. А ей нельзя. И знала ведь, и говорила себе, а что толку от доводов ее рассудка? Хватает пока лишь на то, чтобы никому не портить жизнь своими глупостями.

По ту сторону перевала, где никогда не всходит солнце, можно всё.

Там становятся равными нищие, пахари, князья, купцы…

Она торопливо спускалась вниз, к ручейку, и думала, как славно тут остаться жить. Нет, не жить, но хотя бы быть некоторое время. Поговорить, и то дело. Прямо сейчас, спустившись. Несколько минут ничего не изменят, время чуть-чуть потерпит…

Достигнув зеленого луга, Джами с ходу пинками разбудила обоих – капитана и его пса, обозвала их безответственными и слабовольными негодяями… и погнала вверх. В общем, поговорить удалось! Князь ошарашено молчал, все еще заторможенный после долгой дремы, а она себе не отказывала в праве выражать мысли самым вольным образом. Даже пушистый проводник иногда замирал, удивленно и заинтересованно вслушиваясь в звонкую ругань за спиной. При особенно удачных оборотах речи Лой всплескивал лапками и обнимал хвост, восторженно прикусывая его мех. Времени было мало, тропа тяжела, и он сперва очень боялся не успеть. Напрасно!

Люди обычно так нелепо тратят время на пустые разговоры, ничего не меняющие в их жизни, но расходующие последние крохи невозвратного времени. Только не в этот раз, нет! Удивительно, как быстро удалось пройти невозможный для многих путь, слишком длинный, трудный, начавшийся непозволительно поздно.

Наконец, когда рассвет отрезал явь от серого мира, в который уходят рано или поздно все, Джами улеглась и задремала. Вот тогда и оказалось: между сном и явью удивительно уютно. Ей снилась Мира, лукавая, с длинной челкой, падающей на пустые глаза, очень довольная своей догадливостью и удачей подруги. Ее руки ловко подбрасывали и ловили монетку.

В яви другие руки, куда больше и крепче, осторожно гладили спящую по волосам, и оттого просыпаться не хотелось совершенно. Потому что стоит открыть глаза – и все вернется на свои места. У наглого щенка Рифа снова будет куда больше прав на князя. Если бы все измерялось лишь числом пойманных крыс, она бы очень, ну очень постаралась…

Глаза, само собой, пришлось открыть. Хотя бы для того, чтобы убедиться: князь жив. И не просто жив!

Риэл выглядел невероятно хорошо для человека, сутки назад зарезанного широким боевым ножом. Она так ему и сказала, решительно поднимаясь, растирая ноги, затекшие от долгого сидения на коленях у постели. Потребовала исчерпывающего и достоверного отчета о самочувствии. Капитан послушно кивал и качал головой, забавляясь от души: да, здоров, нет, спина не болит. И живот не болит. Ничего не болит, только уши, нельзя постоянно шуметь! Ах, если так, он симулянт? Ну, знаете…

Неизвестной породы зверек из сна сидел на груди «симулянта», знакомо сложив лапки, и внимательно слушал. Когда Джами серьезно поблагодарила его за помощь, радостно закивал и защелкал, жмуря золотистые веки. Он такой, да! Очень, очень полезный и вообще замечательный. И красивый – тоже, и умный, да.

– Лой, ты бессовестно напрашиваешься на лесть! – рассмеялся с порога Ками, и зверек мигом очутился на его плече. – Я все слышал из коридора: его светлость – симулянт. Вставай, одевайся, мы ждем в соседней комнате, завтрак там же.

– Давно бы так! – согласно кивнул князь и удивленно пригляделся к Говорящему.

Джами тоже ушла, бормоча нечто весьма занимательное про завтрак. Риэл еще немного полежал, прикрыв глаза, попытался вспомнить свой сон. Не получилось: зеленая лощина с иного склона хребта жизни уже забылась напрочь… Смутно мелькали в сознании лишь возмущенные причитания Джами, требовавшей двигаться быстрее. И болезненная усталость, покинувшая князя с пробуждением. А еще он помнил довольно подробно рассказ девушки о событиях на бриге. Сведя воедино все свои воспоминания, Риэл встал, с хрустом потянулся, заново удивляясь своему здоровью, принялся торопливо одеваться, общаясь через дверь.

– Кстати, как ты вообще тут оказался? – уточнил у Ками капитан, натягивая сапоги. – Бриг в океане, Джами мне все новости по дороге с того света выболтала. На берегу дикари какие-то жутко злобные.

– Прилетел.

– Понятно, – кивнул Риэл, которому уже хватило произошедшего, чтобы новым чудесам не удивляться. К тому же его мысли были заняты иным. – Как Фрисс?

– Плохо.

– У себя? – капитан уже стоял в дверях.

– Да.

Он коротко кивнул и нырнул в коридор, обещав вернуться скоро, разговор-то не особенно длинный. Любопытные – два человека и один упчоч – молча двинулись следом, не отставая.

Дверь каюты одаренной была не заперта, этого несколько часов назад добился магистр. Фрисс сидела, обнимая Рифа и со счастливым недоумением рассматривая его, совершенно живого и активно недовольного. Пока глупая женщина его тискает и не отпускает, накопились неотложные дела: капитан не оповещен о восходе, крысы не пуганы, палуба сутки без пригляда, да и карманы боцмана наверняка полны сухариков!

Снавь отпустила пса, вздрогнула и неуверенно обернулась. Коротко глянула на капитана, столь же невозможно живого и здорового, как и его пес, сжалась в комок и снова виновато потупилась.

– Ну, прости дурака, – покаянно вздохнул князь. – Мог бы сообразить, что хватать со спины за плечи полуодетую сонную илла, – дело распоследнее, но вот не догадался! Надо было всего лишь позволить тебе прыгнуть за борт. Водичка ледяная, бодрит необычайно, располагает к скорейшему пробуждению. Все бы и обошлось. Спасибо хоть Джами умнее меня оказалась. Только представь: без нее вышло бы совсем позорно. Безответственный князь Тайрэ впал в панику и угробил свой последний корабль, приставая ночью к девице.

– Я во всем виновата, не надо меня беречь, – не слушая и не слыша, всхлипнула Фрисс, – дар во зло применять нельз-зя-я.

– Пошли завтракать, – бодро предложил Риэл, обнимая за плечи илла и вытаскивая из угла. – Видишь – не умнею, опять пристаю к пассажиркам… Но ты тоже не умнеешь, сколько можно плакать, и без того сырость во всех каютах! Ну, успокойся! Все хорошо, Деяна даже не утопила наш бриг, хотя могла.

– А я не проломил голову Тоэлю, – гордо добавил Ками. – У него слишком хорошая реакция.

– Вы сумасшедшие, – уже почти без слез, но также убежденно, сообщила Фрисс. – Меня судить надо и потом прилюдно казнить.

– Встань в очередь, будешь аккурат возглавлять первую тысячу раскаявшихся, – посоветовала Джами. – На берегу желающих свернуть шею ближнему очень много, все со временем очнутся. И потребуют казни. Они уже такого натворили, что подумать страшно. Не каждому везет встретить в нужный момент зубастого Рифа и меня с мешком тертого в пыль перца! Хотя лучше бы наоборот, сперва меня, обошлось бы перчеными слезами без травм. Больно тебе от Рифа досталось? Кстати, я его только что видела, где пес?

– Они с Лоем ушли за крысами, – уверенно сообщил Ками, вздрагивая от звука падения трюмового люка. – Думаю, к вечеру бриг избавится от последнего «пирата».

– От мрайсского стекла он уже избавился, – Джами хладнокровно определила причину нового звука. – Ага, изучили коллекцию оружия… обследовали верхнюю винную полку, по коллекционным идут, на дешевки не размениваются… запас посуды основной кладовки кока… и, наконец, ром. Дальше ничего бьющегося, кажется, нет. А чем питаются эти, пушистые?

– Упчочи? Орехами, сухофруктами, творогом… Джами, он деликатный и воспитанный, без спросу не возьмет, – неуверенно крикнул вслед девушке Ками. И добавил тише: – Наверное, не возьмет, сытый ведь. Только не ругай его и не дергай за хвост, укусит и вообще обидится! Он такой ранимый…

– Джами тоже, хотя это не всегда заметно, – вздохнул князь. – Ей несладко пришлось. Пусть идет, при ее характере погоня за крысами, псами и упчочами должна оказаться неплохим отдыхом. И не станет она дергать малыша за хвост, она его очень уважает. Скорее всего, сама и познакомит с запасами сладкого. Фиников-то мог и не пробовать раньше… Ладно. Фрисс, Ками, вы мне нужны. Хочу понять, что происходит, и много ли я пропустил.

К полудню бриг стоял на якоре у скального мыса, чуть южнее плато, которое пересекали все новые отряды горцев, отсюда выглядящие мельче и безобиднее колонии муравьев. То есть удаленные на расстояние, обеспечивающее экипажу безопасность, по крайней мере, до вечера. Моряки пользовались затишьем, приводя в порядок пострадавший в ночном шторме у скал такелаж, начищая до привычного глянца палубу, полируя медь поручней, хрусталь иллюминаторов. Мрайсское стекло, хранимое в трюме для торга или одаривания местных князей, веселыми брызгами радуги высыпалось за борт.

«Та еще гадость», – сообщила Джами без тени сожаления вслед осколкам, которые утонули под заявление о «кислятине забродившей, противнее уксуса». Бикар окончил уборку, отправив в воду останки трех массивных бутылей рома, единогласно признанного низкосортным и недостойным внимания.

День выдался холодный, но сухой, солнышко даже пару раз раздвигало облачную вату и приглядывало в полглаза за побережьем. Но и под плотными многослойными тучами настроение экипажа не теряло праздничности: капитан жив и здоров.

Риф и его новый приятель выложили у мачты в рядок дюжину серых тушек матерых врагов и крысят-недорослей, а сами скромно устроились поодаль, принимая многочисленные и вполне заслуженные похвалы. Риф слушал, привычно устроив морду на левом сапоге хозяина. А объевшийся до неподвижности Лой’ти возлежал на вышитой подушечке и давился очередным незнакомым и вкусным кусочком, наугад извлекаемым из мешочка его ловкими пальчиками. Джами обеспечила любимца орехами, финиками, изюмом пяти сортов, инжиром, яблоками, курагой… Фрисс стояла рядом на коленях, укутав священное животное в пуховую шаль и ожидая его новых капризов, требующих немедленного исполнения. Она уже знала, что именно благодаря Лою капитан жив, и потому можно позволить себе сидеть здесь и смотреть в глаза людям, с трудом принимая заново собственное право находиться на борту. А еще ее грело снисходительное прощение, дарованное псом. Риф женщину из рода илла не избегал и не считал врагом. Обнюхал ее порванную руку, наспех залеченную даром и сохранившую свежие шрамы – след его зубов. Вздохнул, пару раз примирительно дернул хвостом и попробовал дать лапу, не вставая. Свалился на спину, дурашливо улыбнулся и заполз обратно на сапог, для верности прихватив зубами декоративную шнуровку.

Риэл маялся бездельем. Он выслушал все новости, вытерпел гулкое выстукивание спины лапищами боцмана, принял отчеты сияющих вахтенных и офицеров, безропотно надел плащ, принесенный заботливым магистром Тиссэ. Выпил грог и закусил пирожками, над которыми трудились кок и Джами…

Время тянулось лениво и медленно. Бриг на якорях чуть поводил боками и вздрагивал, как застоявшийся породистый конь. Главные события сейчас происходили где-то далеко, вне поля зрения, вне области, доступной для утомленного чутья одаренных. Любопытство и беспокойство вынуждали то и дело осматривать горизонт над берегом и хмуриться. Бикар восторженно рассказывал об удивительной невесомой лодке Тоэля, Ками нехотя признавал – хороша и быстра. Так где же она?

В ранних сумерках, когда Джами уже исчерпала разумные и вежливые варианты убеждения и сердито требовала от капитана «не быть ребенком и немедленно вспомнить о своем здоровье», то есть покинуть палубу ради обеда, ожидание оказалось вознаграждено. Даже с лихвой!

Риэл обнаружил сперва яркую точку в закатном пожаре над темным силуэтом гор. Точка быстро выросла в незнакомое серебряное тело, красивое и стройное, ничуть не похожее на описание летающей лодки. Крупное – когда катер устроился рядом, он оказался равен в длину с палубой. В борту висящего над водой чуда образовалась щель, растянулась до размеров дверного проема, от нее сплелся трап. Риф нехотя отпустил шнуровку и подался вперед, приветственно дернув хвостом: свои.

Первым на палубу спрыгнул с борта Тоэль, следом спустились еще двое, – незнакомые, но сразу признанные князем за айри. Лой завозился, выискивая завалившийся на дно мешочка финик. С тяжелым вздохом поднялся и неспешно, переваливаясь, зашагал к своему спасителю, для которого и берёг вкусненькое. Тоэль бережно поднял его, усадил на плечо и лишь затем улыбнулся капитану.

– Риэл, приветствую! Ты, слава Богам, живой, и даже вполне здоровый. Вот уж радость! Сегодня был длинный день, все снави спят беспробудно. Три сотни людей, чье сознание затуманено, постепенно возвращаются к нормальной жизни. Их кормят, моют, одевают и расселяют. Многие ничего не помнят из времени покорности. Некоторые начинают припоминать, что творили в минувшие недели и месяцы. Им трудно, больно и стыдно. Но – придется смириться с произошедшим. Я рад, что Ргиро убедил своих людей не устраивать судилищ. – Тоэль чуть помолчал, обнял плечи своих спутников. – Это мои друзья, Тар и Хиннр. Они помогают с зимним расселением и питанием. А для вас есть особое дело. Надо плыть на юг и там закупать скот, зерно и прочее необходимое ранней весной. Капитан, возьмешь еще пассажиров? Мы привезли десяток горцев, которые сопроводят обозы.

– Ты мне подсовываешь все новых гостей с того дня, когда я имел неосторожность согласиться принять на борт тебя и Джами, – вздохнул князь. – Возьму. Куда плыть – они знают?

– Дочь Ргиро, вождя племен, собравшихся в долине, происходящего из рода гвинов, вполне способна в этом разобраться, – кивнул айри. – Ее зовут Кьенс. А Ками сумеет понять ее речь, он общался прежде с жителями гор и к тому же усвоил их язык, используя возможности обучения айри. Он и вас научит. Так что торговаться будешь ты, не переживай, радость у тебя не отнимают.

– Я?

– И Джами. Я не готов вынуждать местных жителей расстаться с последними деньгами. Беды их известны в долинах у подножья гор, на несчастье уж наверняка захотят нажиться. Да и золото мое отошло к Джами без надежды на возврат, так что – тратьте, у них этот металл тоже в цене. А в оплату моей щедрости ты возьмешь на борт еще одного пассажира. Хиннр очень заинтересован бригом и будет донимать тебя расспросами.

– А ты? – князь сохранил стиль коротких вопросов.

– Деяну одну оставлять в чужом месте нельзя, она совершенно не умеет отдыхать, а дел здесь непомерно много. Летом погибли двое одаренных. Позднее – еще трое, мы выяснили недавно. Прочие истощены, а ведь здесь оказались практически все Говорящие этого берега! Я, как общепризнанный демон, буду за всеми приглядывать и страшно гневаться, если что не так.

– А мы? – Джами насмешливо передразнила капитана. – Все ведь от голода помираем! Марш в каюту, обед-ужин остывает. И дайте мне и Бикару расселить пассажиров. Одиннадцать штук, да? Идите уже!

В глянцево-влажных сумерках, отполированных мелкой пылью осеннего дождика, катер поднялся и уплыл к берегу. Его провожали взглядами, махали вслед. Тар вел, не оборачиваясь. Единственный пассажир – Тоэль, наоборот, не отрываясь глядел на бриг внизу. Впереди – длинная и сложная зима. Он будет бродить по горам с поисковыми отрядами, собирая остатки племен, прячущихся в пещерах и ущельях от страшных уго-йхо. Тар станет кормить всех, используя на полную мощность белковый синтезатор корабля. Отопит ангары его энергией. Ргиро соберет мастеров и начнет восстанавливать селения. Снави станут лечить и утешать тех, кто потерял родных. И иных, кто собственными руками разрушал свою жизнь и убивал близких, не ведая ужаса происходящего. Не всё можно забыть и простить. Не все были полностью беспамятны и подконтрольны. Кое-кому очень нравилось пинать низших из соседнего племени и удерживать в руках хоть небольшой кусочек власти.

Трудная будет зима, холодная, снежная, суровая.

Непрощенные уйдут в мертвую деревню, покинув свои прежние долины, это уже решено. Да и род Ргиро не намерен возвращаться на старое место: речная пойма людям пришлась по душе. Их община вырастет за счет тех племен, в которых, увы, теперь осталось слишком мало людей для самостоятельной жизни. Сложная зима.

Но потом перевалы откроются, солнышко согреет склоны, возрождая зелень. Горцы начнут пахать новые поля и поглядывать на тропы, спускающиеся с южных перевалов. Оттуда придут обозы с зерном, припасами, оттуда пригонят скот.

Айри усмехнулся: последнее время ему стало очень просто угадывать некоторые вещи. Размеренное течение жизни племени понятно, и оно быстро войдет в свое русло. Непредсказуемы лишь те, кто всегда в пути. Способные расти, меняться, внимательные к миру и людям. Они же – наиболее интересны и чаще всего нуждаются в его помощи и поддержке.

Снег первый раз тронул темные склоны гор четыре дня спустя. Мягко, едва касаясь, мелкими медленными пушинками он ощупывал скалы, оседая каплями влаги на их темнеющих лоснящихся боках. Тихая теплая погода, кокетливые улыбки солнышка сквозь кружевную занавесь туч, еще не тронутая заморозками зелень склонов – ничто не обманывало разом погрустневших горцев. Ргиро хмурился, ловя белый пух на ладонь: он рассчитывал успеть сделать куда больше до морозов.

– Завтра будет злой день, – вздохнул вождь. – После такого вот тихого первого снега часто случается буран, перекрывающий тропы и перевалы. Мои люди ушли на поиск уцелевших без должного запаса пищи. Плохо.

– Есть катер, – утешил Тар. – Я выдал всем рации. В эту зиму твои люди не будут гибнуть.

– Но те, кто затаился в пещерах, могут и не пережить первого бурана. Пищи нет, холод, – вздохнул вождь. – Одна радость: племя Стервятников сдохнет. Уже скоро три века, как они нас донимают! Неуловимые, хитрые, сильные, злобные. Подлые.

– Впервые слышу о таких, даже от тебя, – заинтересовался Тоэль, только что подошедший от катера. Он привез один из отрядов, разыскавших небольшое поселение и вызвавших его при первых признаках скорой непогоды. – И не верю я в заведомо плохих людей. Чтобы целое племя – и без единого нормального человека?

– Стервятники воруют в горах женщин. Говорят, для некоего темного ритуала, – тяжело молвил вождь. – Ни одну мы позже не находили, ни одна не вернулась домой. Сестру нашего прежнего вождя похитили сорок лет назад, и мою старшую дочь Бьер в десятый раз будем оплакивать по весне. Ее искали месяц, а когда надежды не осталось, я пошел в урочище Отчаяния и звал их. Это особое место – сказанное там разносится далеко. Они услышали.

– И пришли?

– Да, в самом начале осени я охотился в горах, и они окружили меня. Ночью застигли, ветреной и злой, – оскалился вождь. – Два десятка воинов, и – словно из камня вышли, не заметил я их заранее. Обидно, поймали как мальчишку. Подстерегли, словно глухого и слепого калеку. Велели бросить оружие и сидеть тихо, ждать их вождя. Он пришел, сел у костра – будто гость. Дров подбросил. Его одного я и видел отчетливо. Рослый, чуть старше меня годами. В чертах лица чем-то похож на вас, пришедших с другого берега. Глаза крупные, невозможного цвета – фиолетовые. Волос тоже странный, волнами да завитками узорными. Прочих видел плохо. Могу лишь сказать, что они выше людей моего народа, сухи и гибки, непомерно сильны. Эти твари, насколько мне известно, презрительно зовут нас жителями «нижних» гор. Мы иногда видим их разведчиков. Но на моей памяти никогда и ни одного не брали в плен, хоть и устраиваем облавы регулярно. Они способны взбираться с огромной скоростью по голым отвесным скалам. Прятаться так, что лучшие из следопытов не отыщут. И передвигаться с невозможной быстротой.

– Экие сказки, впору их демонами звать, – заинтересовался Тар.

– Они и есть демоны. Неуловимыми люди быть не могут. И столь лживыми – тоже. Их вождь сказал, что дочь моя живет теперь в его роду и счастлива. Что Бьер не хочет вернуться.

– Может, правда так? – предположил Тар.

– Почему тогда не пришла с ним? – Возмутился доверчивости айри вождь. – Я просил: покажи её, дай поговорить. Оказывается, она и этого не хочет… – Ргиро поник и отвернулся, глядя с прищуром на шапки гор, одетые в вечные снега. Справился с собой и продолжил более спокойно: – С тех пор я ее более не жду. Зато очень надеялся все эти годы, что Кьенс сумеет однажды подстеречь хоть одного Стервятника, раз мне не удалось. У девочки отменный глаз и лук превосходный. Сама сделала. Месть Стервятникам – общее дело всех племен. Но после того, что было в горах этим летом, думаю, беды окончились. Если они служили демонам, то уже погибли. Если нет – им не выжить в зиму.

– Дурно желать смерти от голода, даже и врагу, – подошла Деяна, с ходу вмешиваясь в разговор. – Как я поняла, вы с этим племенем ни разу не сумели толком поговорить.

– Они не желают общаться, – упрямо покачал головой вождь. – Я тогда, ночью, у их вождя пытался узнать, где они живут, и как повидать дочь. Сразу же получил по затылку за любопытство и очнулся лишь к утру. Один, само собой. Больше я их не видел. Надеюсь, мы впредь и не услышим о Стервятниках.

Он смолк и ушел в большой ангар, отведенный под некое подобие Совета племен. Там жили снави. Там же, в просторной общей комнате, собирались люди, у которых накопились неразрешимые без вождя и одаренных беды. Тар недовольно буркнул про «упертых упрямцев» и пошел следом. Тоэль шепнул на ухо Деяне уточнение, нащупанное в сознании боцмана – «баранов». Снавь фыркнула, соглашаясь. И предложила тоже посетить дом, где можно неплохо пообедать. Самое время.

Очень скоро все сидели за большим столом и привычно хвалили новый суп Тара. А потом – новую кашу. Крупы старый боцман выгреб из трюмов «Лебедя».

От похвал травяному настою и пирогу вынудил воздержаться визит дочери вождя. Младшей и, само собой, самой любимой. Ей едва исполнилось шестнадцать, но черноглазую Сьерк уже считали первой красавицей племени. Как некогда – ее старшую сестру Бьер, похищенную Стервятниками. И потому очарование девушки не радовало отца, наполняя его душу новым беспокойством.

Сегодня Сьерк была непривычно серьезна и решительна. Она подошла к столу и встала напротив Ргиро, поклонившись ему.

– Я к вам с просьбой, вождь, – очень мягко начала она. – Это необычное дело. И я рада, что здесь есть снавь и наши друзья айри. Они помогут вам выполнить мою просьбу.

– Малыш, у тебя щеки горят, – встревожился отец ее тону. – Словно в бреду вся, и меня будто не узнаешь…

– Я здорова, – сердито тряхнула головой девушка. – И прошу тебя принять одного человека. Точнее, двоих – отца с сыном. Выслушать, не хватаясь за оружие. Просто дать им сказать важное. Пожалуйста.

– Я пригляжу за твоим папой, – улыбнулся Тоэль, догадываясь о предстоящем. – Обещаю. Тащи своих «человеков», наверняка оба замерзли и есть хотят. Они с упчочами?

– Да, – удивилась Сьерк. – Ты точно демон, все знаешь.

– Неси орехи, зови гостей, – кивнул Тар. – Никто их не обидит.

Девушка кивнула, заулыбалась и выскользнула в коридор. Зашепталась там с кем-то. В щель двери сунул мордочку крупный упчоч светло-серого, почти зимнего, окраса. Принюхался к пище, скользнул в комнату, осмотрел всех ее обитателей и нашел вполне приятными. Взлетел на стол одним прыжком, желая познакомиться поближе. Защелкал радостно, когда Тар подвинул на середину свою кашу, и деловито уселся возле чашки, загребая пищу лапками, жадно ее глотая, то и дело оборачиваясь ко входу.

Шепот за дверью стих, а сама она скользнула вбок, давая возможность рассмотреть гостей. Вернее, одного из них, рослого и широкоплечего, настороженно замершего на пороге и прикрывающего собой второго, явно не вполне согласного с происходящим.

Ргиро зарычал и вцепился в кинжал. Точнее, ощупал пустые ножны, так как кинжал уже лежал на столе, проворно извлеченный чуть ранее – рукой Тоэля. С той же издевательской ловкостью все более звереющий вождь лишился пары метательных ножей, длинного клинка и даже ложки. Он на мгновение замер, возмущенно изучая ряд своих вещей, выложенных чуть в стороне на столе. Потянулся к кинжалу, опять исчезнувшему из-под самой руки, – и откинулся на спинку стула, сдаваясь.

– Ты и правда демон, – тихо и зло отметил вождь. – Человек не может быть и вполовину так быстр. И человек не стал бы мне мешать. Этот, в дверях, – Стервятник. И он жив до сих пор.

– Я вот не демоница, но тоже не готова позволить бессмысленное убийство, – мягко возразила Деяна. – Тоэль, мне понравилось, как ты обращаешься с оружием. Это подобно игре. У нас, на севере, есть легенда о Черном человеке…

– Я, – нехотя подтвердил Тоэль.

– Приятно познакомиться, – рассмеялась Деяна.

– Их НАДО убить, – вернул всех к действительности Ргиро, снова метнувшись, но теперь уже к клинку, и снова не дотянувшись. – Они – зло.

– А жених твоей Кьенс изуродовал упчоча. И, вопреки закону, еще жив, – сердито возразила Деяна, собирая со стола оружие и сваливая его кучей в дальнем углу комнаты. – Хотя за такое в горах полагается казнь на месте. Уж поверь снави, в том человеке больше зла, куда больше, чем в двух этих. Ну, не стойте в дверях, проходите.

– Обедать будем, – согласно кивнул Тар, доставая новую пару чашек. – И потом слушать, как просила умница Сьерк. Вы ведь этот язык понимаете?

– Вполне отчетливо, – ответил второй гость, отодвигая, наконец, стоящего в дверях воина. – Не ожидал, что нам удастся просто и без помех высказаться, о демон! Вот уж правда, зло всегда ищут в привычном, и слишком часто ошибаются. Мой сын прошлым летом убил подобного тебе в наших горах. Точно такого же, с когтями меж пальцев. Ходячее зло без проблеска света и доброты. И мы наивно полагали, что все беды в вас, демонах… Ронг, да сядь уже, никто нас здесь не будет обижать, не коли людей взором. Я зовусь Ларн. И я от души признателен вам за немыслимую возможность быть гостем в этом доме.

Он подошел к столу и сел, с поклоном принимая тарелку с кашей. Дождался, пока его спутник устроится рядом.

Этого времени всем хватило, чтобы рассмотреть так называемых Стервятников. Действительно – рослые и крепкие. Правда, явно истощенные и уставшие сверх меры. Старшему под шестьдесят, волосы уже полны серебра. И лежат непривычными для гор волнами на плечах. Глаза почти черные, с явным оттенком синевы. Фиолетовыми, – как и рассказывал Ргиро, – радужки оказались у младшего из гостей.

Ели оба быстро, но не быстрее упчоча гостей, который справился со своей порцией и уверенно направился к молодому воину, сел возле его чашки и запустил туда обе ручки. Когда каша кончилась, по-настоящему сыт из прибывших был именно он. Встряхнулся, счастливо вздохнул и пошел вперевалку через стол, поглаживая животик. Прямо к Ргиро, опознав в нем знакомого – горца. Уселся возле руки, дернул за мизинец, защелкал, требуя внимания. Вождь скривился, сердито зыркнул на потешающихся «демонов» и погладил малыша. Обижать священное животное невозможно…

– Имя упчоча Тирр, он старший брат того, что дружит с уважаемой Кьенс, – пояснил Ларн. – Ваша дочь Бьер, достойный Ргиро, хотела хоть так сохранить связь с домом, передав священное животное сестре. Очень давно мы с вами встречались и не поняли друг друга. Но я говорил правду, Бьер ушла в род Хранителей по доброй воле. Иначе не бывает.

– Ложь, – холодно процедил Ргиро. – Что могут хранить Стервятники?

– Это наша тайна, и мы связаны ею со своими друзьями, – горько вздохнул Ларн. – Но они покинули нас, и я полагаю, обстоятельства таковы, что я могу здесь рассказать всё. Мы храним гнездовье Огненных птиц. Единственное в северных горах. Есть еще племя на юге, которое хранит летний дом крылатых. Так продолжается очень давно. Против коварства и алчности людей крылатые беззащитны. Каждый правитель прежде желал получить в свои загоны крылатого золотого «зверя» из племени Торш. Они нанимали людей долин и горцев, чтобы воровать яйца, птенцов и подранков. Делали это, ничуть не беспокоясь о том, что птицы Торш разумны и чутки, они неизбежно гибнут в неволе. Огненные просили о помощи снавей, те, согласно легенде, передали просьбу кому-то высшему. Так появились Хранители, люди с особым даром воинов. Птиц более никто не беспокоит, наши предки первое время жестоко карали грабителей. Постепенно искать гнезда перестали. «Добудь птенца Торш» – это ведь пожелание смерти, все горцы знают. Мы оберегаем тайну своей долины. Именно поэтому мой брат был слишком поспешен и невежлив, когда вы, уважаемый, спросили о дороге к нашему дому. Но он понес наказание за вашу разбитую голову, если это может хоть как-то утешить вас.

– А в чем провинилась моя дочь? – с некоторым сомнением, но по-прежнему враждебно буркнул Ргиро.

– О, это наша беда, – вздохнул Ларн. – Может, дело в дружбе с крылатыми. А может, в самой долине, где расположен поселок. Но на три, а то и четыре, полных руки малышей рождается у нас лишь одна девочка.

– Одна из двух десятков? – удивился Ргиро, на миг забыв даже свою враждебность. Правда, обращался он не к Ларну, а к упчочу его сына. – Всегда?

– В моем роду уже двенадцать поколений не рождалось ни единой женщины, – грустно кивнул Ларн. – И что же нам делать? Расположение долины – тайна. А жить в ней одни воины не могут. Мы старались искать жен в селениях у подножия гор, где девушек отдают мужу за выкуп. Есть такие племена. Но юноши находят горских красавиц куда более интересными – умными, независимыми, верными, неунывающими. Да и не нельзя брать жену по принуждению или воле ее рода, а тем более – за деньги. Вот и не прекращается горе: женщины покидают дом и не могут рассказать о себе близким.

– Мерзавцы, – буркнул Ргиро. Тирр виновато вздохнул и сел поближе к сжавшейся в кулак руке, успокаивающе гладя ее. – Воры.

– Многие женщины гор знают, куда уходят их сестры, – виновато развел руками Ларн. – Они не столь агрессивны, как мужчины, с рождения получающие в руку кинжал. Не верят в кровную месть и не желают воевать с нами. И хранят тайну очень надежно, что даже удивительно для этих болтливых и своенравных особ.

– Сьерк! – взревел вождь. – Иди сюда, негодная девчонка!

– Да, папа, – она возникла в дверях немедленно.

– Ты никуда и не уходила, – догадался Ргиро. – Что делала?

– Подслушивала, – убито вздохнула младшенькая. – Вдруг станет совсем уж плохо…

– Ты знала всё?

– И я, и Кьенс, – опустила голову девушка. – Я же говорила тебе: у Бьер все хорошо.

– Да, тебе все время что-то снилось, – возмутился вождь. – Глупости вроде семьи, детей… Сколько тебе там снилось? Четверо? А нормально рассказать было трудно?

– Нельзя же! – Она всхлипнула и уткнулась в плечо Деяны, уже подошедшей утешать заговорщицу. – Я и так все раз-бол-та-а-ала… меня Кьенс потом отлупила! Бо-о-ль-но.

– А я добавлю, – зловеще пообещал папа. Поднял голову, впервые глядя на гостей прямо. – Почему моя дочь не пришла тогда с вами?

– Она ждала ребенка и боялась, что вы не сдержите гнева и проклянете, а тяжесть расплаты ляжет на ребенка, – вздохнул Ларн. – Глупые суеверия. Мы уговаривали ее. И я, и сын. И моя жена…

– При чем тут ваш сын? – снова почти рассердился Ргиро.

– Пап, ну ты сегодня совсем от гнева голову потерял, – Сьерк сердито вынырнула из-под ладони Деяны. – Ронг и есть его сын, который увел мою сестру. Уже все поняли, кроме тебя. Я маленькая была, но отлично помню, как он красиво за ней ухаживал… Они с осени встречались, возле самого селения. Бьер все дела забросила… Потому твоя обожаемая Кьенс очень сердилась. Их было трудно выследить, Ронг очень внимательный, но мы уж постарались! Если бы ты вечно не пропадал на охоте, вовремя задумался бы, откуда у Бьер берутся «серебряные снежинки», которые не цветут в нашей долине и вообще встречаются лишь на отвесных скалах под самыми вечными снегами. И тоже последил за дочкой, а не за очередным трофейным бараном с витыми в два оборота рогами!

– Было дело, – нахмурился Ргиро. – Если вспоминать толком, цветы у нее с зимы стояли очень необычные. Редкостные. Я даже удивился, но за ней ведь все ухаживали.

– А еще шаль, – напомнила постепенно наглеющая дочь, уверовавшая в отмену наказания. – Тонкая, как паутинка. У нас такие не плетут. И ожерелье, и…

– Ладно, понял я. – Ргиро чуть толкнул упчоча в плечико и недоверчиво спросил у него: – То есть твой друг и есть мой зять? И у меня целых четыре внука? Все мальчики?

Тирр серьезно кивнул, уловив согласие хозяина. Вздохнул и осмотрелся. Он счел свое первое в новом доме знакомство установленным и решил переместить внимание на пару демонов. Не злобных, в отличие от того, что они с другом выследили летом в горах. И даже…

Упчоч всплеснул ручками, сразу становясь до смешного похожим на Лой’ти. Восхищенно заверещал, одним движением взлетая на плечо Тоэля, по-хозяйски вцепляясь в его ухо. Не может быть плох тот, кто носит в кармане орехи для угощения! Вкусные, спелые орехи. Упчоч ел их один за другим, уверенно вскрывая скорлупу и счастливо жмурясь. Ел и не отвлекался более, чтобы слушать и смотреть, как люди с трудом пробуют договориться. Как Ргиро учится напрямую, без пушистого посредника, общаться со Cтервятниками. Как посылают за вождями иных родов, больших и малых, пришедших зимовать в долину. А Тоэль весело разоружает все новых мстителей, радуя зрелищем воинов, уже прошедших эту унизительную процедуру.

Вечером катер привез в долину много новых жителей. Тоэлю пришлось перевозить племя Ларна в семь приемов, с заката до серых рассветных сумерек. Их встречали все: никто прежде не видел так близко загадочных воинов, чье полное превосходство в бою, разведке и знании гор было признать очень трудно и, пожалуй, еще более того – неприятно – для самолюбия. И еще потому, что почти каждый род, устроившийся на зимовку в ангарах при корабле айри, обрел на удивление много давно утраченных и новых близких. И, если люди возле гнездовья Огненных птиц радовались рождению девочек, то чуть ниже с восторгом приняли именно мальчиков.

Смотреть на гордого Ргиро, для которого внезапно и четырехкратно сбылась мечта о наследнике-воине, любопытные горцы ходили еще несколько дней. А если кто-то не пришел сам, он немного потерял – вождь повадился таскать с собой по любым делам хотя бы одного из старших внуков, то и дело порываясь сообщить всякому собеседнику, сколь силен, умен и ловок его обожаемый мальчик.

А утром почти все мужчины рода Хранителей ушли в буран, не сочтя погоду достаточно плохой для того, чтобы отсиживаться в тепле. С запасами еды, в добротной зимней одежде, да к тому же при рациях – не это ли идеальные условия для поиска потерявшихся в горах! Тех, кто не может ждать оттепели и затишья. Искать сородичи Ларна умели: Тоэль вымотался, целыми днями отвечая на вызовы и свозя в долину новых и новых людей. Одичавших, отчаявшихся, оборванных, испуганных, больных. Или же вполне организованных, живущих трудно, но сохранивших подобие рода.

К тому времени, когда снег лег крепко, забелил все склоны, и морозы взялись за поселок всерьез, Ргиро, забавляя ехидных «демонов» еще более, начал всерьез гордиться… зятем. Кто еще нашел столько людей? Кто пригнал целое стадо полудиких и отвыкших от пастухов овец? Кто, наконец, лучший охотник всего их разросшегося поселка? А уж как он свою жену любит – дочь с ним по-настоящему счастлива. А как его слушаются мальчики…

Впрочем, Ргиро был не одинок в своем отношении к бывшим ненавистным кровникам. Когда выяснилось, что никакого жуткого ритуала они не исполняют, «пленницы» домой не готовы вернуться ни в какую, с живыми и соседствующими за одним столом Хранителями примирились вполне. Еще недели две-три синеглазых сторонились, а потом кончилось и это отчуждение. К середине зимы их привыкли уважать: все же единственный род, чьи люди не оказались в позорном подчинении и не исполняли приказов новых божков. Да и птицам они – достойная защита.

Ларн со временем рассказал, что Огненных его воины успели предупредить, издали приметив ведущую поиск летающую лодку. Птицы покинули долину, улетели на юг. А люди остались, их слишком много, чтобы устроиться на спинах крылатых, хоть те и предлагали спасаться вместе, и даже не хотели бросать друзей. Но их отправили прочь, убедив: охота идет именно на летунов, они в опасности. А людям ничто не угрожает, хватит времени спрятаться. И были почти правы: все семьи удалось укрыть. Разгневанные демоны нашли долину пустой. Мстительно сожгли дома и уничтожили скот, спекли в стеклянную корку поля, плодородную землю для которых носили из нижних долин многие поколения. И ушли.

Люди не интересовали гневливых демонов. Те уже отлично поняли: в горах нельзя выжить без пищи, и племя, столь ловко перехитрившее их, теперь обречено умирать от голода или идти на поклон к своими врагам. Так и вышло, осенью жить стало совершенно нечем. Когда положение оказалось отчаянным, пришел Ронг, один из лучших разведчиков рода, и рассказал о добром чуде, случившемся в долине реки.

Они шли к ненавидящим их и зовущим «стервятниками», не надеясь уцелеть. Рассчитывали лишь спасти от голода и холода женщин и детей, которых бы наверняка приняли их прежние семьи. Уж тем более люди Ларна не ждали уважения и даже оглашенного для всех вождем Ргиро нерушимого запрета как-либо выведывать расположение тайной долины. И не предполагали встретить помощь Тоэля, единственного, кому они открыли доступ в долину. Ведь именно он вывез оттуда людей! Айри летал в высокогорье еще неоднократно, притащил, дождавшись тихой погоды, на подвеске под брюхом катера новую почву взамен спеченной, а потом – материал для домов. Он обещал так же доставить по весне скот и самих жителей.

Последнему обстоятельству обитатели «нижних гор» втихую радовались. Друзья птиц оказались людьми приятными и интересными. Но с их появлением добиться хоть крохи внимания горских красавиц для прочих стало почти невозможно! Молодежь к весне уже открыто роптала: когда «стервятники» воровали девиц, было куда лучше. Хранителей не так уж много, репутация племени испорчена, общаться с жуткими существами согласится далеко не каждая. Да и лишиться навсегда связи с домом не всякая девушка согласится. А теперь? Красавицы хором вздыхают по рослым парням, забросив прежних ухажеров. И как не вздыхать, если племя Хранителей так удачно скроено! Ловки, сильны, хороши собой, склонны исполнять самые глупые женские капризы, ведь в их долине девушки отличаются удручающе придирчивой разборчивостью. Оно и понятно – ближайшей весной всего две невесты выберут себе мужей – из четырех-то десятков претендентов в возрасте от семнадцати до сорока! При таком выборе и зимой серебряные снежинки в букете – не диво…

Причин для волнения юношам «нижних» гор добавляло поведение обстоятельных седобородых старцев, которые, насмотревшись на Ргиро, окруженного четырьмя красивыми и умными внуками, хищно высматривают и себе подобное счастье, отваживая от дома прежних женихов.

Скорее бы уже кончилась зима! Пусть себе живут в неведомой долине, подальше от глаз! Да и теперь, в общем доме, надо совесть иметь: выбрал невесту – и на прочих не смотри! Именно с таким смешным в своем однообразии требованием ходили к вождю Ларну дети родов «нижних» гор. Он улыбался, выслушивая очередного просителя, требующего унять несносных синеглазых хулиганов. Привычно обещал разобраться. Извинялся за расшалившихся молодцев, впервые получивших возможность днем и наравне с прочими ходить по поселку. Даже более того: присылал для выяснения подробностей и исполнения приговора Ронга, сына и наследника.

Того самого, на которого смотреть жалобщикам особенно тошно. За зиму сын вождя отъелся на сытной пище и отоспался – ведь караулить гнезда и следить за соседями нет более нужды. Он превратился в настоящего горного барса, обманчиво ленивого в движениях. Чуть насмешливого, не скрывающего ни своего превосходства, ни своих приемов.

Ронг приходил и молча ждал, пока изложат проблему. Говорить, и то становилось неприятно. Ведь сочувствие будет высокомерным, фальшивым… Ах, юная красавица спросила у его сородича, как можно забраться на эту скалу? И потому трое получили ушибы, не справившись с задачей. Грустно, – вздыхал Ронг, щурясь от сдерживаемого с трудом смеха. – Воин счел бы это не ушибом – царапиной, но дети имеют право и поплакать, коли нет мочи перетерпеть малую боль. Для таких особенно важно, что снави рядом и готовы помогать всем без разбора. С такими смешными ушибами – это не к нему, это к Говорящим. Ах, показать, как же туда, на отвесную скалу, вообще можно залезть? Тоже не к нему. Старшему сыну уже девять, он как раз осваивает это умение и охотно покажет. Скала-то детская…

И тогда, натерпевшись унижения сверх меры, парни шли жаловаться не к вождям уже, а к самому демону Тоэлю. Доброму демону: он никогда не отказывался излупить обвиненного в спесивости Ронга. В конце концов, среди людей не так уж много противников, достойных внимания айри. Этот именно таков. Оба получали немалое удовольствие от очередного поединка. А вечером обсуждали приемы и хвалились синяками, всегда под неизбежное ворчание Тара о том, что готовящийся перевалить на восьмую сотню лет айри должен иметь хоть немного солидности, а уж не разделаться с малышом в полчаса – вовсе несмываемый позор.

Ларн обычно присутствовал при разборе боя и внимательно слушал. Вождь сам учил лучших воинов рода и очень много интересного находил в науке демона.

– Первые снави прибыли в горы, прознав про беду погибающего рода. Они летели на спинах крылатых друзей, всегда готовых оказать такую услугу Говорящим этого берега, – сказал Тоэль как-то, закончив объяснения приемов боя. – Птицы огня обладают сознанием и зачатками дара, достаточными для общения без слов со своими седоками. Они исстари в дружбе. Как слышите и зовете их вы, не имеющие дара Хранители?

– Мы владеем им, но в иной форме, – вздохнул Ронг, открывая еще одну тайну. – Это и делает нас Хранителями. Мы выращиваем птиц с того дня, когда отложено яйцо в гнездо. У каждого в моем роду есть в друзьях тот птенец, первый. Мы просыпаемся однажды и знаем, что он пробил скорлупу и смотрит на горы. С этой минуты всегда ведаем речь и мысли птиц. И бываем признаны ими. Мой первый птенец – молодой вожак стаи. Старший, увы, погиб летом. Когда снави бежали из плена, их сожгли вместе с летунами. Три птицы не вернулись в гнезда у вершин гор. Трое в нашем роду видели их смерть. Больно было смотреть. Они падали и горели, все еще пытаясь спасти ходя бы седоков. Мой друг почти дотянул до земли, но девочку все равно не спас. Совсем молоденькая была снавь, мы принимали ее год назад в поселке, когда мой младший только-только родился. Он болел, и птицы принесли ее. Я хорошо запомнил того, кто добил Говорящую, вожак еще мог видеть его, хотя уже и не дышал.

– Ты пошел выяснять, кто новый враг, – кивнул Тоэль. – И разбираться с этим моим сородичем.

– Да. Я был очень осторожен, покрутился здесь, толком изучил долину, ангары и демонов. А еще стадо безумных людей, – нехотя кивнул Ронг. – Почуял большую беду. Я позвал своего первого друга, просил взять еще троих летунов, и мы двинулись на юг, искать снавей. Так велел отец. Месть отложить было очень трудно.

Вождь племени Хранителей согласно кивнул: удержать сына от мести за гибель снавей было нелегко. Но куда важнее казалось спасти еще живых от угрозы плена и гибели…

– Мы уговаривали снавей не идти на зов, но нас не послушали, – вздохнул Ларн. – Ронг сделал все возможное. А потом исчез, не сказав никому ни слова. Кроме жены, но она была полностью на его стороне, как всегда. Сама вещи собрала заранее и потом нам головы морочила более суток, давая ему время уйти.

– Тирр этого мерзавца нашел, упчочи умеют чуять сознание издали, а от него буквально пахло смертью, – кивнул Хранитель. – Он снова убивал, а мы с Тирром опять опаздывали помочь. Зато и улететь тот демон уже не успел. Никуда не годился как боец в сравнении с тобой, Черный человек. Мне было трудно, но я управился. Он еще долго оставался жив, много мне рассказал, поскольку позорно боялся боли… Говорил без умолку про планы своих сородичей, про желание найти гнезда птиц, про невероятное оружие-стержень, про рацию и способ издали узнать о приближении лодки через браслет на руке. Я взял браслет, оружие и заспешил домой, надо было уводить птиц.

– А он? – уточнил Тоэль.

– Я проверил, как работает заключенный в стержне огонь в отношении демонов и способен ли он сжечь летающую лодку, – усмехнулся Хранитель. – Вот потому прочие имели много причин сжечь наш поселок. Первую лодку, достигшую перевала, я тоже сжег. Она была пустая, демон говорил про такие – «автопоиск». Слово я не понял, но зато усвоил: начиненные смертью подобия первой лодки прибудут еще до заката.

– Ронг так шумел, что никто даже не пытался возражать, – улыбнулся вождь. – Мы успели спрятаться. По счастью, они добрались к нам под самую осень, когда птенцы уже оперились и испытали в деле свои крылья, могли улететь со старшими, хотя бы до ближней своей стоянки на островах.

– И первый раз союз Говорящих с миром и птиц дал трещину, – вздохнула Деяна, давно слушавшая в сторонке разговор. – Я спрашивала снавей. Когда фальшивый зов беды наполнил ужасом сознание способных его слышать, птицы покинули привычные места на островах Жемчужной нити полудня и улетели на юг, не откликаясь более на призыв одаренных. Они не предали прежней дружбы, но ушли, сочтя происходящее опасным безумием. И, надо признать, были во многом правы. Вот только теперь ни одна снавь западного берега океана понятия не имеет, как и где искать крылатых. Сходятся в одном: птицы и прежде предпочитали откочевывать зимой к югу. Так что по весне надо искать их там, где-то в теплых краях, как туманно советовали мне, виновато вздыхая, одаренные.

– Их зимние гнезда на горных кручах иного хребта, у самой кромки нашего мира, – кивнул Ларн. – Мой сын весной должен пойти на поиски. Он, уважаемый крылатыми Хранитель, передаст, что мы ждем птиц и здесь снова спокойно. Я рад, что ему не придется проделать столь долгий путь одному.

– Спасибо, неожиданная помощь. – Приятно удивился Тоэль.

– Это ваша – мне, в пути на юг? – чуть насмешливо не понял его Ронг. – О да, неожиданная. Но я бы хотел узнать наконец, почему тебя зовут где-то на далеком севере неведомой мне земли Черным человеком. Ведь, как гласит легенда моего рода, – наши предки пришли из-за океана. И в том мире они не знали демонов.

– Кровь народа Туннрёйз, – уверено хмыкнула Деяна. – Я так и думала. Те и с гребными судами управляются отменно, и по скалам лазают не хуже коз. Ну от кого еще эти странные рослые горцы могли получить в наследство синие глаза и свои кудри, сводящие с ума всех местных девиц?

– Да, – охотно согласился Ларн. – Наши предки звали себя туннрами. Есть легенда – они приплыли с восхода и спасли из воды раненую птицу. А потом птицы выручили их, когда скалы разбили лодку. Так было положено начало дружбе, а чуть позже – дана клятва беречь Огненных птиц во веки веков. Мы уже давно единое целое, ведь они дарят нам особые способности, с ними мы обрели счастье полета и полную свободу. А еще имеем в жизни цель, мы – Хранители.

– Приятно сознавать, что этот берег оказался для вас домом, – улыбнулась Деяна. – Слушайте историю про Черного человека, раз уж попросили. Но – предупреждаю – это довольно нелепая легенда.

– Давно это было, – скривился Тоэль. – Молод был, глуп, людей не знал… Я тогда не жил в долинах. Так, мимо летал, увидел огни… Стыдно вспомнить, сколько суеверий я наплодил на севере за пару часов присутствия! Мельники с демонами – родня, пожевав на ночь конятника, можно подчинить беса, а пять костров его надежно вызывают. За одну старую золотую монету демон покупает душу у красивых девиц, исполняя их заветное желание… Ужас!

Легенда третья. Черный человек

– Давно это было, – охотно кивнула Деяна, принимая предложенное начало легенды. – Тому две, а может, и три сотни лет. Далеко на севере земель бороев, у истока могучей реки, которую по ниточке собирают в единый поток ручьи моховых болот, возле малого её притока, звонкого и говорливого, жил бедный мельник. Всего-то и достатка у него было – стертые жернова и слепой старый мерин, с трудом способный тянуть хомут. Впрочем, и сам он был стар и слеп, этот мельник. И мечты его были – слепые и мрачные. Сухие ручки щупали камешки, катали на ладонях, и растрескавшиеся губы твердили: «Станьте золотом, сделайте меня князем!» И был у мельника сын, слабый и болезненный мальчик, которого отец звал своим наказанием.

У мельника, правда, было и настоящее сокровище – дочь, светловолосая красавица с синими глазами холоднее и ярче северного неба. Она умела улыбаться, обещая добро и тепло, но стоило отвернуться, и во взоре мелькали те же камешки, горящие отблеском золота. Была она колдунья. Говорят, привораживала мужиков, согласных терпеть отвратный помол, лишь бы еще раз глянуть в синь ее взора. А еще говорят, ходила она ночами в лес и жгла там в безлюдном глухом урочище костры большим кругом, призывая могучих демонов ночи к себе в услужение. Только демоны не шли, смеялись дикими ночными голосами леса над ее глупым усердием. Пока однажды девица не выведала тайну черного корня у умирающей старухи.

И вот, жуткой осенней ночью, когда новая луна была тоньше волоса, так слаба, что ничуть не могла развеять мрак ночи, натерев настоем черного корня тело, и прожевав стебли, молодая мельничиха снова разложила огни и позвала. Демон пришел в образе Черного человека. Одежда его не отражала света, лишь впитывала его, сама же была – мраком. Лицо его не выражало никаких чувств, и холодны были темные глаза. Так холодны, что устрашилась девица и пала ниц, умоляя не губить ее душу. Демон спросил бесцветным голосом, тихим и сухим, как шелест осенней опавшей листвы: «В чем твоя беда?» И, уверовав в свою власть, девица поднялась и потребовала денег. Золота, способного сделать ее княгиней. Демон сказал: «Будет, как просишь, лишь принеси мне хоть немного того, что желаешь получить».

Девица прибежала домой на утренней заре, разбудила отца и все ему рассказала. Старик довольно кивнул. Он уверенно сказал – демон глуп, его легко обмануть. Как мужики с зерном, он пленился твоей красотой. Дай ему монету, одна есть у нас, лежит под старым пустым сундуком, зарыта на черный день.

Рассмеялась красавица: не день, а ночь черна! И правда: в полночь демон ждал на прежнем месте. Он внимательно рассмотрел монету, вернул. А еще молвил – будет тебе полный сундук таких, возвращайся домой спокойно, конец бедам. И не обманул.

Месяц спустя женщина переехала в город и наняла слуг, оделась в дорогое и новое. Она давала приемы и блистала в золоте и камнях. Ей признавались в любви знатные господа, и один из них, богатый владетель земель и замка, получил согласие синеокой на брак, оплаченное немалым числом монет приданного. Они стоили друг друга, и золото стало копиться в сундуках, а спины мужиков согнулись от нужды и непосильного бремени податей.

Старый же мельник по-прежнему бедовал. Зиму он с сыном перебивался с хлебной пыли пустого амбара на воду, по весне ел крапиву и лебеду. А к лету пал мерин, последняя надежда на доход, последняя возможность выжить. Следом ушел в землю и мельник. Сын поклонился его могилке и отправился к своей сестре – больше у него не было никого в этом мире. Но колдунья рассмеялась и послала его в урочище, к демону. А прежде велела выпороть прилюдно, чтобы забыл дорогу в ее дом.

Мальчик вернулся к мельнице, горько плача. Дождался ночи и пошел в урочище, а куда ему было еще идти? Демон явился под утро. Выслушал рассказ и тем же бесцветным голосом бросил: не идет людям впрок его золото. Велел просить иного. Мальчик согласился – к чему золото? Ему бы коня молодого и сильного, да новые жернова, зерно молоть! Демон кивнул и велел приходить завтра. Он дал мальчику чертеж новой диковинной мельницы, жернов которой ворочает вода, А в придачу немного золота на закупку материалов и найм работников и. С того дня не знал бед молодой мельник.

А демон? Демон чуть позже явился к его сестре и спросил: исполнено ли ее заветное желание? «Нет!» – нахально ответила та, ведь она еще не княгиня. И снова упала в ноги демону, отвлекая его криками и мольбами, пока муж готовил заговоренное оружие, собирал воинов и подтаскивал клетку. Ее прутья и замки были смазаны в несколько слоев, без единого пропуска, соком черного корня, покоряющего и усмиряющего существ иного мира. Ведь только свой, находящийся под рукой каждый день, демон способен дать полную власть! Воины напали на него с трех сторон, все разом. Но черного одеяния, мраком покрывающего тело демона, им так и не удалось коснуться. С невозможными для человека скоростью и силой он забирал у воинов оружие, втыкая его в стены и потолок, и даже посмеивался сухо и негромко. Его развлекла неловкость воинов. А мельничиху от этого смеха прошиб холодный пот.

Когда воины, все до единого, легли на мозаику пола, заполняя багрянцем белизну мраморных плит, демон обернулся к ней и сказал своим тихим шелестящим голосом: «Золото я сделал из пыли, пылью оно и станет к утру, иного ты не стоишь».

– А дальше все как обычно, в легендах, Тоэль. – Деяна рассмеялась. – И закричала злая колдунья, и лишилась она рассудка, а стены нечестивого замка, само собой, тотчас рухнули…

– Ужас! – Тоэль сморщился. – И самое обидное – почти точно так и было, кроме моря крови и прочих ужасов. Полным дураком себя я хорошо помню, мерзкое состояние. Как же! Беда у девушки, надо помочь, плачет-то горько. Мальчик вот разве попался хороший, толковый. И не жадный.

– Ему достались земли сестры и замок, чьи стены почему-то не рухнули, вопреки легенде, – кивнула Деяна. – Он строил мельницы, сделав чертеж общим достоянием своих земель. Лишь брал долю с помола в уплату за знание. Не мучил людей непосильными податями. А титул уже потом появился, через три поколения. Графом назвался его правнук, Дэйн Залесский.

– Не знал, – приятно удивился Тоэль.

– Мой предок в одиннадцатом поколении, – добила его Деяна. – Ну как, приятно ощутить себя снова – полным дураком? Или для этого мне надо разложить с пяток костров и поплясать, а потом выпросить у тебя еще один сундук золота?

– Буквально помолодел лет на триста, – рассмеялся Тоэль. – Ты на колдунью, и правда, чем-то похожа. А деньги у меня и без плясок отобрала Джами, поумнеть я не сумел. Хотя… теперь мое золото не становится пылью. Умница Багдэш обратит его к пользе, закупит много-много молоденьких овечек, доски, копченое мясо, зерно. Кстати, мельницу надо и здесь устроить. Только ветряную, горная река ненадежна. А вот в долине Огненных птиц поработает вода, там есть подходящий поток. Зима еще не отступила, и рассказать о мельницах я успею. Ларн, кого пришлешь слушать?

– С добрыми демонами и зима не скучна, – довольно кивнул вождь. – К старости время бежит все быстрее, а по твоей милости я вовсе холодов не приметил. И сам послушаю, и еще пару толковых людей подберу, из своих да и из долинников тоже. Здесь низко, воздух плотный, скалы льдом не застужены, тепло приходит рано и охотно. Им первыми строиться. А наше высокогорное лето еще мерзнет в трех шубах… До середины апреля мы останемся тут, никак не меньше.

В марте зима сдалась, нехотя отступая шаг за шагом к кромке вечных льдов горных вершин, и зеленеющие склоны речной долины наполнились радующим глаз пушистым теплым снегом овечьего меха: нижние перевалы открылись, впуская обращенное в товар золото дракона по имени Тоэль. Обозы тянулись один за другим, сопровождаемые переселенцами. Многие ушли из родных гор, когда злые божки потребовали дани – людей и скота. Теперь возвращались, узнав о пресечении зла.

Кьенс привела последний торговый обоз.

Тоэль сидел в ангаре, отведенном для сборов старейшин племени и снавей. Он видел, как невысокая и очень решительная лучница прошла от двери, коротко поклонилась отцу и, не пытаясь упростить или смягчить сообщение, изложила всё по порядку. По словам Кьенс, люди с брига не позволили ей оплатить ни единого клочка ткани в обозах, ни даже ягненка. Скот выбран самой Джами Багдэш, самый лучший. Есть договоренность: будут к осени еще стада, будет новый лес для домов. Хитрый Хиннр оплатил товар, изложив мастерам секрет изготовления стекла, Ргиро кивнул, собираясь с силами для ответного отчета, – о событиях в долине.

Не все они радостны для его семьи. Он знал свою упрямую дочь. Прошлой осенью вышло время ее помолвки с сыном старейшины соседнего поселения, Гниртом. Помолвки, в ходе которой по традиции будущие муж и жена принимают на время в свой дом упчочей друг друга, чтобы священные животные оценили, хороша ли пара. Само собой, такое возможно лишь когда у одного из молодых или у обоих есть друзья-упчочи. Именно так Онг, выросший у Кьенс, попал к человеку, явно не нашедшему с ним взаимопонимания. А позже и ранившему малыша. К одному из тех, кто ушел при первых оттепелях в мертвую деревню, что лежит в соседней долине. Ее дома целы и приняли горцев, которые не сумели вернуться в свои семьи, или тех, кого эти самые семьи отказались принять, как случилось и с Гниртом. Слишком многие помнили, как ему нравилось служить чужакам. А еще люди отметили: он убивал много раз и не пробудился, как это случалось с иными, сильными, пролившими кровь сородичей и преодолевшими после этого сон безволия. С теми, кто бежал из лагеря в горы и вернулся лишь зимой, полубезумным от голода и одиночества, отнятым у верной смерти следопытами рода Хранителей, умеющими, похоже, отыскать в горах даже блоху.

Как сказать дочери, кем оказался ее суженый?

Говорить не пришлось. Кьенс коротко перевела дух и упрямо продолжила, не давая вставить и полслова. Она еще осенью сочла, что свободна от прежних обязательств. Теперь у Онга иное имя и иной, куда достойней, друг – Ками. Более того, упчоч не собирается возвращаться к ней, вырастившей малыша. Если отец признает Ками, будет в долине одной семьей больше. А нет – так ей найдется место на диковинной лодке чужаков, способной плыть за бескрайнюю воду, на восход.

– Одаренные – не слишком простой выбор для брака, – вздохнул Ргиро без тени огорчения. – Будет пропадать по полгода невесть где. Ни поле вспахать, ни скот выпасти. Чем станете жить?

– Я буду вести торг с южными городами и впредь, – уверенно улыбнулась Кьенс. – Меня научила женщина по имени Джами. Шерсть и пух – хороший товар, но мы его продаем бестолково. Как и иные ценности, лежащие без дела, которые стоит пустить в оборот. Их много, мы просто не умеем смотреть. Самоцветы, серебро в пластах породы, горючий камень для отопления домов.

– Уго-йхо пришли и ушли, их скоро забудут, – кивнул Ргиро. – А мир изменился необратимо. Мы живем в одном поселении с прежними заклятыми врагами из рода Ньялд, их осталось совсем немного. А Хранителями уважительно именуем тех, кого прежде презрительно обзывали Стервятниками.

– Ух ты! – обрадовалась Кьенс. – То есть я могу признаться наконец, что лук мне подарил Ронг на совершеннолетие, я сама такого бы вовек сама не сделала!

– Он мне рассказал, – кивнул вождь. – Вот и выходит: прошло время кровников, им более никто не предъявит счет. Да и встречные счета закрыты. Ньялды нахально сватают Сьерк – и она как-то слишком вяло возражает.

– На осень назначили помолвку? – деловито уточнила лучница, улыбаясь и усаживаясь на стул. – Уф, как здорово, что ты не сердишься!

– Я глупо мечтал вырастить из тебя воина для мести. А теперь не нужно, да и внуки мои – воины. Торгуй, всё лучше, чем отказаться от тебя и услать в неведомые края, безвозвратно. Хватит с меня одной похищенной дочки.

– Благодарю, о вождь, – торжественно согласилась покорная дочь, получив всё запрошенное. – Поселение-то какое здоровенное выросло за зиму! Дома каменные, прямо город.

– Да, самое большое в наших горах, – гордо согласился Ргиро. – С первыми обозами пришли люди низин, пожелавшие жить здесь, их уже более трех тысяч. Своих мы собрали по пещерам. У реки сейчас живет почти девять тысяч горцев. Кое-кто уйдет в лето… Но это ничего не изменит. Я прямо в замешательстве – мы действительно строим город. Место хорошее, один перевал до южных долин, и он вполне удобен и надежен. Внизу океан, говорят, там неплохие гавани. Я еще в этом не разобрался, но постараюсь освоить. Пока я чуть-чуть приспособился понимать строительство, за что спасибо мудрому айри по имени Тар, создавшему для нас план расселения и объяснившему, где река по весне и в непогоду опасна, а где – нет, как грамотно заложить фундамент, как рассчитать прочность перекрытий. Сложное знание, но очень ценное. Мы осваиваем соседние долины, организуем нормальные тропы и размечаем дороги.

Тоэль грустно улыбался, почти не слушая все более вдохновенные речи вождя.

Вот и стало на бриге одним пассажиром меньше. Точнее, двумя. Зимой Тоэль не раз думал: хорошо ли увозить с родины Лоя? Конечно, у него есть друг Ками и приятель Риф. Но пушистый – не просто зверек. Его душа привязана к родным горам, где ей ведомы перевалы не только между долинами, но и между мирами живых и ушедших. Можно ли отрывать проводника от его предназначения?

Глупые размышления!

Лой’ти остается в родных горах. И хозяин его остается. Здесь люди похожи на тех, живущих на другой стороне мира, где родился Ками. И климат похож, и горы. Выходит, уже не зря плыли: пристроили сироту, брошенного еще младенцем на обочине жестокого мира. Теперь у него свои род и дом.

Айри вздрогнул, отвлекаясь от мыслей, – Кьенс стояла рядом и вежливо ждала возможности заговорить.

– Прости, задумался. О паруснике нашем и его людях.

– Бриг с именем «Лебедь» вернется не скоро, – улыбнулась она. – Капитан решил доплыть до крайнего острова Жемчужной нити, называемой также «Ожерелье полудня». Говорят, там по осени видели Огненных птиц. Куда дальше поведет след птиц – неведомо никому. Твой друг, тоже не из людей, просил отдать этот пергамент, который поможет их найти. И сказать: его время в «нижнем» мире закончилось, пора взлетать. Я же прошу тебя сообщить моему будущему мужу, что жду его домой не позднее начала осени. Наша семья пока не так богата, чтобы тратиться на две свадьбы.

Тоэль с поклоном принял пергамент. Короткую записку с координатами и указанием времени, когда их будут ждать. Скоро, через пару недель. Он чуть нахмурился, признавая с сожалением, что размеренная жизнь в долине подходит к концу.

Хорошее было время.

Тар, почитаемый превыше Богов, научил горцев строить дома куда быстрее и грамотнее прежнего, отобрал группу «не самых дурных» и пару месяцев им втолковывал основы горной добычи и обработки руд. Тем временем Тоэль говорил с Ргиро и другими вождями о строительстве дорог и управлении жизнью городов, о законах, торговле, ремеслах. Он сильно подозревал, что поколения через три-четыре потомки Ргиро станут князьями, а поселок и прилегающие долины, если не весь хребет, вырастет в самостоятельное государство. Сперва – небольшое и бедненькое, а потом – как получится. Спасибо снавям, обижать малочисленных и слабых горцев они не позволят.

Еще Тоэль был убежден, что корабли Архипелага вернутся к этому берегу. Люди островов любознательны и умеют ценить новое. Они наверняка найдут и интерес, и пользу в общении с новым миром, открывшимся за океаном. Впрочем, к чему гадать? Вот доберется до брига – и узнает из самого верного источника – от князя.

Две недели после возвращения дочери Ргиро прошли в непрестанной беготне. Тоэль перевозил в тайную долину род Хранителей. А Тар с виноватым видом, вздыхая и почти извиняясь, уничтожал ангары. Это отработанная технология айри – достаточно облучить материал специальным «светом», и прочные стены станут снова пылью, из которой их и плавили по осени. Старый айри внутренне раздвоился. Он верил сам и знал со слов Тоэля: нельзя давать непонятное и приучать людей к жизни за счет даров, становясь своеобразным добрым божком на месте изгнанных злых, своих же сородичей. И то, и другое почти одинаково вредно. Еще он знал, что за лето поселение успеет отстроиться, сам завез катером с побережья пласты мягкого туфа для домов, сам помог их резать на удобные для кладки блоки.

Но люди привыкли к теплым ангарам, которые помогли им пережить страшную зиму, – холодную, голодную, снежную. И смотрели на пустое поле, где проплешины еще хранили память о расположении ангаров, со слезами – второй раз в году их согнали с насиженных мест. Только Ргиро хмурился задумчиво, но одобрительно. В поселении он – вождь, и с уходом чужаков с их могучими чудесами и волшебным всесилием люди станут жить привычно и полагаться на себя. А еще – полнее оценят и примут власть правителя. Он будет помнить и чтить помощь, оказанную в самый тяжелый час.

И очень постарается, чтобы впредь его люди обходились своими силами, не полагаясь на ненадежные чудеса, которые едва ли возможно вызвать по заказу. Свои-то руки – они куда как вернее. Из всех даров айри Ргиро более всего ценил знания: как делать стекло, как обустраивать и мостить дороги, как строить повозки, мягкие на ходу и берегущие груз, как быстро и ровно ткать полотно… А этого уходящие волшебники не отняли и из памяти не исключили, как бывает в грустных сказках. Мол, видел герой чудеса, был там во сне, с мудрецами беседовал – и при пробуждении толком ничего не вспомнит, в пору слезы лить, а не восхищаться пустому перечислению дивных картин непонятного!

Золотой корабль айри невесомо воспарил над скалами на закате, яркий и лучистый, как второе солнышко, заблудившееся и уходящее в ночь – на восток! Ему махали прощально все жители. Нестройные отголоски их сознаний вызвали улыбку у Тоэля. Там, внизу, уже теперь слегка сомневались в истинности зимних чудес. Может, это очередной морок могучих снавей? Проще верить в привычное, даже если это – чудо.

Тар сидел в кресле второго пилота и знакомо кривился и брюзжал, воспитывая Тоэля, исполняющего обязанности капитана. Деяна, Ронг и его неразлучный упчоч Тирр – пассажиры, – разместились чуть поодаль в креслах. Пушистому тоже выделили место, даже с особой подушкой, и он, гордясь собой, прилежно сидел, сложив ручки и искоса поглядывая на хозяина, у которого уж точно есть орехи. Вот перестанет восхищаться невесть чем и сразу поделится. Можно вздохнуть, изображая голод или вообще прикинуться мертвым, пугая друга. Тогда точно не оставит без подарка!

Деяна сперва попыталась деликатно остаться в каюте, пересилив почти нестерпимое любопытство. Кто знает: может, взлет – не для ее глаз, вдруг у айри есть свои ритуалы и тайны? Тоэль давно приметил деликатность старшей одаренной, порой переходящую в щепетильность и напоминающую о воспитании в очень хорошей семье. Да и понимание княжеских традиций Таира давным-давно должно было навести на определенные мысли. Графиня, вот ведь как! Это знание мешало порой говорить прямо. Спасибо, вовремя налетел Тар и, догадавшись о причине спора, сердито выговорил за «паршивую вежливость, которая портит жизнь», проводил, усадил в третье кресло.

Традициям корабля космический боцман Юнтар все же сделал одну уступку: от момента закрытия люков айри общались на родном языке, извинившись перед гостями, так привычнее и удобнее, пока корабль на связи и ждет команд. Те не спорили, целиком поглощенные зрелищем, открывающимся через прозрачный свод купола над головой и экраны, дающие обзор вниз и в стороны.

– Дикарь ты конченный, все забыл, паршиво работаешь! Руки твои кривые, ну шевелись же!

– Я тоже по тебе буду скучать.

– Да нужен ты мне! Посадочные шлейфы втягивай, ну что мы висим, уродливее медузы, кишки по ветру полощем, засмеют! Ох, спасибо Древнему дракону, Хиннр не видит, он бы тебя выпорол за такой взлет. Из шлюза вышвырнул, крылья искать!

– Он добрее тебя, глядишь, и простил бы.

– Потому и страдает. Что ты вообще нашел там, внизу? Они неплохие ребята, но ведь совершенно дикие! И, при их ничтожной продолжительности жизни, подобны нам станут в своих знаниях через много веков, даже, может, и твоей долгой почти-вечности не хватит. Разобщенные, лишенные мысленной речи, слабые, медлительные. Жалко их. Да еще и болеют!

– Мне с ними интересно, – покачал головой Тоэль задумчиво. – Может, и не слышат сознание друг друга, зато каждый сильный – самостоятельная личность, интересная и неповторимая. Живут недолго, это, и правда, грустно и больно. Но ведь не копят предрассудки и нелепые традиции веками и тысячелетиями, костенея в их плену. И ошибки они умеют исправлять и признавать лучше нас. А еще у них есть Говорящие с миром, которые мне чем-то напоминают наших крылатых драконий. Особенно Деяна.

– Да, она удивительная, – искоса глянул на пассажирку Тар. – Только не стоит меня подначивать. Драконии на земле не водятся. Настоящие женщины драконов золотоглазы, прекрасны, умны, а еще чудовищно упрямы, капризны… Такие могут только летать. И с утратой крыльев мы их потеряли. Прошлое не вернуть.

– А если вдруг попадется нелетающая? Я сам не уверен с некоторых пор, что можно без семьи провести всю жизнь. А уж с твоей основательностью и склонностью всех воспитывать! – Тоэль весело прищурился. – Что, уползешь в каюту, запрешь дверь и будешь твердить: «Не бывает такого» – и надеяться, что она недостаточно упряма?

– Не бывает! И стар я для подобных глупостей, – буркнул Тар нервно. – Да вообще, брось твердить нелепицы, золотоглазые на земле не водятся, так что могу и впредь жить спокойно. Отстань! Следи за высотой.

– Чудной ты айри, Тар. Все тебе недостаточно хорошо, все кругом делают работу «паршиво». Ворчишь не переставая, а окружающие тебя и такого вредного – обожают. Как подумаю, что через пару-тройку часов вы опять надолго исчезнете из моей жизни, прямо таки плакать тянет.

– Дурням слез не жалко, – усмехнулся боцман. – Возьми коммуникатор и не реви попусту. Брось в надежном месте, чтоб не таскать с собой. Если что – сигнал дойдет, спутники я отладил. Не обещаю, что снова повезет застать нас на орбите, но и из системы мы пока выбираться не планируем. Старейших космос не волнует. Мы же шастаем по ближайшим планетам, крутимся, зонды запускаем и смотрим. Кто знает – может, тебе мы еще разок пригодимся в качестве великих волшебников – отопителей и кормильцев… Вечно ты влипаешь в истории.

– Возьму, спасибо. Небось уже приготовил?

– Само собой. О вас, бестолочах, надо думать заранее, все делаете в последний момент и потому – паршиво, – ввернул снова любимое слово боцман. – Да, сородичей пленных мы с Хиннром и без тебя старейшинам доставим. Свежеохлажденными после зимней спячки, в лучшем виде. Я умею говорить с нашим Советом, выслушают и ужаснутся по полной программе. Их, бесподобных, пытались лишить свободы воли! Славный будет скандал. Длинный и отменно нудный. Так что – ищи своих птиц, раз катер для полета тебе уже не хорош, а про это не думай, разберемся.

– Спасибо.

– Не спасибо, а снижайся! Вон автоматика уже парусник нащупала, пока ты тут улыбаешься с полоумным видом счастливого дурачка. Зависай над водой, без касания, а то их волной унесет.

– Ох и любишь командовать! Как тебя Хиннр терпит?

– До еды – с трудом, потом гораздо более благодушно. Вон, кстати, и он сам, третий экран. На мачту влез, паршивец! Так я и знал, дитя пятисотлетнее, в кораблики играет… – пробурчал Тар, с явной нежностью глядя на своего капитана, и перешел на язык Карна: – Деяна, Ронг, вы уж простите, заболтались мы. «Лебедь» показался по курсу.

– Вижу, – улыбнулась снавь. – И не стоит извиняться, вас интересно слушать. Я так увлеклась миром внизу, что ловила разговор лишь краем сознания. И, странное дело, поняла его вполне отчетливо. Вы активно общаетесь без слов, люди так не умеют. Мне очень уютно рядом с вами, это выглядит как полноценный разговор одаренных. А мы редко встречаемся и с трудом находим время для бесед. С учителем, разве, так он и сам – айри… Но вот что мне безмерно странно: удивительная красота – и сам этот корабль, его прозрачные купола и экраны, и мир вокруг. А вы ворчите и не смотрите по сторонам. Привыкли, полагаю? Люди тоже привыкают ко всему и разучиваются видеть совершенство в обыденном и радоваться ему. Но подобная привычка обедняет восприятие.

– Хиннр ничуть не привык, – гордо отметил Тар. – Он вечный ребенок. И я очень обеспокоен его беззаботным видом: вот поругается наново со старейшими и уйдет на морской корабль – плавать, бросив все. Ему явно очень понравилось внизу. А что я буду делать один в нашем скучном поселении?

– Возьми себе ученика из младенчиков-дракончиков, – пробормотал Тоэль, выравнивая корабль над самой водой и радуясь, что на океан так кстати упал штиль. Потом он подозрительно глянул на Деяну. – Штиль – твоя работа?

– Нет, Ками постарался напару с Фрисс, – улыбнулась та. – Она заметно выросла за зиму, талантливая девочка. Приятно смотреть на работу, очень уверенно и грамотно получилось. Можно сказать, больше я ей ничего и не дам. Была ученица, стала полноценная снавь. Это не всегда удается, я за нас обеих рада. Мы перейдем на «Лебедя» и золотой корабль улетит? Я имею в виду, пора прощаться?

– Не уверен, – вздохнул Тар. – Этот мальчишка что-то больно оживленно думает там, и явно глупости очередные. Открываем люк, так что скоро выясним.

– Уважаемый мудрец Тар чего-то не знает заранее? – фальшиво удивился Ронг.

– Знаю, – скривился Тар. – Дурень собирается катать князя. Два капитана – оба играют в щедрость подарков, – чтоб им! Один, похоже, уступал место на своем капитанском мостике другому, второй собирается делать нечто подобное. Мне только собак и новых упчочей на борту не хватало! Потеряются – за год не найдем. Мы – их, а они – крыс, вот будет гонка… Комедия, а не звездный корабль. Дожили!

– Тар, я жуть как жутко соскучился по твоему ворчанию, – рассмеялся капитан, врываясь в рубку. – Так, ты уже все понял, все знаешь?

– «Лебедя» пусть ставят на якоря в бухту, двенадцать морских миль к северо-северо-востоку, пустынный островок, удобный вход, приемлемые глубины, – тоскливо заскрипел неподражаемый боцман. – Собак и прочих зверей держать на руках…

– И в грязной обуви на борт – ни ногой! – передразнил Хиннр, движением брови извлекая понятливого Тоэля из кресла капитана.

– Шалопай.

Оставив за собой последнее слово, боцман удалился с видом гордым и независимым. Пару минут спустя он возник на внешних экранах, сердито раздающий приказы. Как всегда – по делу. И как всегда – исполняемые немедленно, без глупых расспросов.

Пока «Лебедь» добирался до бухты, Хиннр удивлял пассажиров, радуясь их искреннему восхищению. Он движениями фокусника оглаживал панель контроля, убирая переборки и превращая и без того немаленькую рубку – в поистине огромную. Непонятные существа, явно неживые, сновали, крепя кресла для гостей. Капитан охотно пояснял свои действия, временами морщась от невозможности рассказать полно и понятно до конца. Зато он вполне определенно изложил главное – маршрут. Тоэль усмехнулся: больше у него никто на «Лебеде» не станет просить «луну с неба». Это – к Хиннру, всем понятно.

Светловолосый закончил работы и сорвался с места, встречать гостей. Потом вернулся задумчиво: сами доберутся, с ними Тар. Глянул на Тоэля и присел рядом.

– Арти, я прекрасно провел время на борту брига, – вздохнул он. – И много думал о тебе. Не знаю, как вы все оказались на «Лебеде», но говорят, это твоя затея.

– Вроде того, – кивнул айри. – Хотя мне кажется, события гнали меня, как ветер – осенний лист. Слишком все быстро меняется.

– Нет, ты упрощаешь, – снова вздохнул Хиннр. – Я уверен, ты научился чему-то новому, пока тебе самому до конца не понятному. Мир вокруг тебя меняется. Даже время вроде бы уплотняется, наполняясь событиями. И люди подбираются – не случайные. Замечательные люди. Я буду скучать без них.

– К чему клонишь? – прищурился Тоэль.

– Имя мне твое не нравится. Тоэль – «ищущий свое место». А мне думается, ты его уже нашел или скоро найдешь. Окончательное, настоящее место, – серьезно произнес капитан. – Ты умел и прежде отказываться от многого, даже являвшегося для тебя смыслом жизни долгие годы, века… Как знание о полете или постройка двигателя, выход за пределы атмосферы, звездная навигация.

– Не приписывай мне своих дел! Уж навигация-то…

– Не мелочись, – рассмеялся Хиннр. – Я не о том, сам знаешь. Ты куда сильнее нас с Таром, мы слишком влюблены в корабль и застряли на этом этапе. А ты ушел дальше, ты всегда умел смотреть за горизонт. И не боялся начинать с чистого листа, отвернувшись от всех прежних дел и достижений. Ты понял уже тогда, что наш поселок – мертвое место. Я думал сперва, ты ничего не найдешь внизу, мы слишком сильно отличаемся от людей. Но ты опять оказался прав. И значит, пора менять имя. Подумай, ладно?

– Ты умеешь удивлять, – признал Тоэль. – Всегда умел. А еще ты бессовестно плохо говоришь о себе. Я отлично знаю: ты регулярно бываешь в поселке и наводишь там порядок вместо меня, чтобы старейшие окончательно не загробили молодых.

– В какой-то мере, – кивнул Хиннр. – Но с этим справится и Тар, в одиночку. Я не дорос до отказа от всей прежней жизни. И подумал об этом лишь на «Лебеде», когда увидел своими глазами, что можно получить взамен нашего умного рационального поселка, отказываясь от его технологий, от языка, общения через соприкосновение сознаний… От всего, что я прежде ценил, даже не сознавая до конца своих привязанностей.

– Традиции, – улыбнулся Тоэль. – Это влияние Тара. Он – твоя вечная нянька.

– Учитель, – серьезно поправил Хиннр. – И друг. А свои особенности есть у каждого.

– Извини. Вы оба друг за друга стоите. Экипаж…

– Очень маленький, – вздохнул Хиннр. – Правда, у нас есть еще пассажир с недавних пор. Совершенно для поселка нелепое существо, его никто и слушать не желает. Молоденький. Интересуется строением миров. Зовет себя планетологом. Старейшие ноют и когти точат, но – молча.

– Кто же захочет выслушивать пояснения Тара, коротенькие, суток на трое, – понятливо фыркнул айри. – Итак, твою любовь к традициям поколебали парусники.

– Да. Оказывается, крошечные и примитивные деревянные корабли в некотором смысле ничем не хуже этого, а их капитаны живут удивительной жизнью. Однажды я, может статься, построю толковый кораблик, – признался Хиннр, вскинул голову и заговорил решительным тоном. – И потому на правах твоего друга настаиваю: ты просто обязан вернуть им то, что сжег некогда в гневе, о демон Ладимэ! Даже за одну зиму я понял, как много можно изменить в деревянных судах к лучшему. Риэл – умница, он не станет держать твои знания в секрете от прочих.

– Отдам, не переживай. Я занимался парусниками без отдыха лет сорок, – мечтательно вздохнул Тоэль и заговорил, мешая слова княжества Карн с языком айри, подозрительно мягким тоном, словно товар расхваливая. – Пять типов судов, полная реализация в динамической модели. Чертежи, пропорции, подбор материалов. Добротная работа. Кстати, там есть отменный фрегат, четырехмачтовый. Настоящий покоритель океана. Скажу даже более того: я с собой упорно таскаю шарик с записью всего проекта.

– И сейчас? – Оживился Хиннр.

– Да, – улыбнулся Тоэль, снимая с шеи небольшой мешочек на кожаном ремешке и пряча за спину. – Отдам тебе на доработку при одном условии.

– Каком же? – Удивился Хиннр, хищно рванувшийся к добыче и замерший на середине движения.

– Он нашел дракона, которому может загадать желание, – тихо рассмеялась молчавшая до той минуты Деяна. – И снова это будет не луна с небес.

– Правильно, – довольно кивнул Тоэль. – Не луна.

– Не тяни! – Сердито тряхнул волосами Хиннр.

– Ты много общался с Джами, это заметно: и жесты ее, и словечки, – вроде бы не слыша, отметил Тоэль, – «жутко», «не тяни»…

– Если бы уважаемый капитан не думал о шаре, понял бы его затею, – вздохнул Ронг, вмешиваясь в разговор. – Кто предложил сменить имя – тот пусть и назовет новое.

– Прямо сейчас? Сразу? – ужаснулся Хиннр.

– Не сразу, – смилостивился Тоэль. – Есть еще минут пять до прихода гостей. Но я тебя знаю отлично: не придумал бы имени, не затеял бы разговора. Только ворчун Тар зовет тебя «шалопаем», ты на самом деле ужасно основательный. Внутри. Глубоко.

Хиннр тяжело вздохнул, присел снова в кресло, из которого вскочил, обнаружив янтарный шарик знаний в руке коварного друга. Обернулся к Деяне, спрашивая совета. Да, он давно придумал имя, но одно дело – предложить, посоветовать и обсудить, и совсем другое – дать. А вдруг он не прав? Деяна кивнула ободряюще – и прав, и разговор ко времени. Такое дело не стоит откладывать до иной встречи, нескорой и неопределенной.

Хиннр снова вздохнул, покосился на Ронга, глянул на его упчоча – и сдался.

– Придумал, и давно. Зимой еще. Только ты не совсем для него поменялся.

– Да говори уже!

– Вэрри, – тихо выдохнул Хиннр и обернулся к Деяне. – В нашем языке слово очень многозначное: «чуткий к окружающему, наблюдающий мир, идущий по пути…» Много всего.

– Хорошее имя, – успокоила его снавь. – Подходящее. Забирай шарик, пока он еще чего не удумал за него вытребовать.

Но Тоэль – то есть уже Вэрри – даже не пытался. Он сидел, задумчиво обкатывая на языке имя и вслушивался в него, чуть наклонив голову. Шарик был извлечен из безразличной ладони, а рубка уже наполнилась шумом голосов и смехом.

Громче всех визжала, понятное дело, Джами, восторженно протыкая пальцем призрачные «экраны» – висящие в пустоте объемные фрагменты мира, лежащего вокруг корабля. Рябь коротко сбегала по кадру, словно разумный и чопорный корабль морщился проделкам нелепых на его борту дикарей, а затем вид восстанавливался, наполняясь накопленным за века покоя терпением, готовый к новому издевательству.

Имя ему – Лой’ти.

Упчоч пришел в полнейший восторг от обилия незнакомого и чудесного. А еще более – от присутствия обожаемого спасителя Тоэля, по которому соскучился за зиму. Малыш отличался замечательной памятью на добро. Вот и теперь он, предполагая встречу, приволок с собой финик. Точнее, половинку и косточку – все, что удалось отстоять благодарности у собственного же здорового аппетита. Деловито залез на колени айри, дернул его за палец, отвлекая от мыслей. Защелкал, радуясь вниманию. Вручил липкий подарок, уселся поудобнее и взялся за привычное дело: приведение меха в идеальный порядок. Прикрыл золотистые веки, слушая с удовольствием лестные замечания о себе.

– Лой, да ты же вырос! – искренне восхитился Тоэль-Вэрри. – И растолстел, кажется. Ах, это мех! Роскошный, не сомневайся. И хвост выше всяческих похвал. Тебя Фрисс кормила?

– Ха, все его кормили, – Джами решительно упала рядом, прямо на пол. – Привет, рада видеть и так далее. Он деликатный, сам без спросу не возьмет, Ками прав. И гордый, просить не станет. И зачем? Просто еще до рассвета эта парочка голодных – он да Риф – садилась под дверью Фрисс и принималась скорбно стонать и шуршать. Ну, вроде у них животы с голодухи сводит… Так что к общей побудке у обоих брюшко – круглее шарика и туже барабана. А финики он почти все уничтожил – один!

– Иди, о ядовитая наша, – отвлек девушку светловолосый капитан. – Твое кресло там. Взлетаем.

– У-у, скучный корабль, – сморщила нос Джами. – Ни тебе парусов, ни беготни по реям. Вот прямо в кресло – и сиднем сидеть до самой Луны?

– Жуткая жуть, – хором вздохнули несколько голосов, подсказывая продолжение.

– А она светится лимонным светом? – не унялась Джами, явно знающая ответ. – И прозрачная, как льдинка, да? И мне дадут кусочек на память?

– Дадут, – утешил ее капитан, надежно пристегивая. – Ну почему Тар считал, что на борт не стоит брать животных? От них-то никаких проблем. Сидят, молчат, вежливые и уважительные…

– Ох и спелись вы! – удивился Тоэль. – Хиннр, ты мне столько городил глупостей про восхитительные и достойные внимания корабли, а сам-то собираешься вниз спускаться из-за хорошеньких пассажирок.

– Да, пора ему подобрать партию, – не успокоилась Джами, деловито дергая «умные» ремни, фиксирующие ее в кресле. – Мы с мамой можем посоветовать…

– Мол-чать! – тихо и серьезно оборвал ее Тар, которому совершенно не понравилась тема. – При взлете капитана нельзя отвлекать.

И его снова послушались. Как всегда, впрочем…

Тоэль не смотрел на экраны. Он помнил и корабль, и полет, и Луну. Память его вообще редко подводила. Просто то, что некогда казалось самым главным и интересным, теперь утратило и блеск новизны, и яркость чуда.

Он действительно изменился, Хиннр прав. Вэрри не интересовался миром вещей. Его занимали живые, те, кто сидел вокруг. Люди, такие разные и замечательные.

Магистр Тиссэ, серьезно изучающий экраны и уже пристроившийся писать заметки только что полученной ручкой на удивительной белой поверхности полимерного листа, заменившего истраченный за зиму пергамент, деловито щурился и торопливо конспектировал заметки Хиннра для нового труда по навигации. Пожилой лорд всю зиму пытался поверить, что мир – это шар в пустоте. Воображения не хватало, хотя вычисления курса подтверждали доводы капитана-айри. Теперь ему помогли поверить в странное новое знание собственные глаза. Выходит, у князя Бэнро скоро появится необходимость повторно присвоить и так безмерно уважаемому Григону Адри Тиссэ звание. Что там у них после магистра? Кажется, сразу адмирал с правом ношения синей ленты…

А вот Бикар куда как проще. Он всего лишь счастлив, что его «сынок», пусть и самых княжеских кровей, а все одно – родной кораблю, сумел разобраться в таком чудовище, как машина айри. И управляет им. Боцман всегда знал, его Риэл лучший моряк, лучший капитан, и вообще – эх, ну разве может кто другой водить «Лебедь» в таком трудном и длинном пути?

Да и сам князь Тайрэ – тоже счастлив по-детски. Трое снавей устроились возле него, помогая включиться и ощутить корабль, принимающий и передающий образы, недоступные лишенному дара. И сейчас Риэл видит и слышит мир как никогда прежде. Он сам – частица золотого корабля и его сознание. Он ощущает сияние солнца, ветер, прохладу высотных облаков, шелест непонятной полетной информации, услужливо передаваемой капитану по мере необходимости кораблем, мощь двигателей, послушных малейшему его желанию, даже не оформленному в слова.

И Ронг сияет: он летал на Огненных птицах. Это – иное, но не менее удивительное чувство. Корабль ему нравится, люди ему интересны, мир восхитителен. так замечательно ощущать, что он – огромен! Вот уж кто не боится оказаться маленьким и слабым. И умеет гордиться не за себя, а за свой дом. Потому что он один из всех здесь ощущает сейчас что его дом – весь этот мир.

Только Джами не выглядит радостной, вопреки собственным немалым усилиям казаться оживленной и бойкой. Да, ей интересно, все здорово и ново. Но этот полет означает, что Хиннр скоро покинет корабль. Хиннр, умеющий быть замечательно тактичным и умным. Ее друг, тот, кому можно рассказать все. Он вообще очень надежный. А еще – центр внимания всего корабля, самый любознательный, отчаянный и веселый демон, какой только может быть в мире. Всю зиму он притягивал к себе взгляд Риэла. И ловко, вроде бы невзначай, оказывался возле капитана, когда тот задумывался некстати о том, что не стоит обдумывать. Джами уже все выяснила, расспросив магистра.

Это знал и Тоэль: рожденная вне Таира не может стать женой князя. Никогда. Он знал и природу запрета. Таир – самый южный из островов. Ему куда менее прочих повезло с соседями: торговые морские пути уходят в земли Обикат, к пустынникам междуморья. К тем, кто совершенно чужд Архипелагу культурой и укладом жизни. Потому чаще всего смешанные браки разных народов приводили к взаимному непониманию, ссорам и даже трагедиям. И князей решили огородить от подобных бед. Тем более на Таире не желали меняться, внешне все сильнее отличаясь от прочих островитян. Они и так куда смуглее и стройнее коренастых жителей Индуза. А уж облик князя – дело тем более важное… Глупые традиции, уже лет сто вызывающие у рода Бэнро рычание. Север не противился бракам с уроженцами Карна, Туннрёйз или Амита. Там смотрели на мир проще. И чтили превыше всех иных одну простую традицию: род Бэнро – кормчие, они правы, в их руках штурвал… Как верховный правящий князь Иган Бэнро может пожаловать титул магистра кому угодно, даже выросшему вдали от океана Амиру Багдэш. Но и тогда брак возможен лишь при его прямом указании и согласии сестры князя Тайрэ, самой ярой из всех сторонниц традиций на острове. То есть – снова никогда.

Джами поняла это и усердно, со свойственной ей организованностью, принялась избегать внимания князя. Потому что так лучше для всех. И скоро ей станет куда труднее, Хиннр улетит.

Но пока светловолосый айри здесь, Риэл занят им полностью, и можно сидеть и смотреть на князя. Уже завтра у нее не будет и этого права…

Тоэль поймал взгляд Деяны. Снавь думала о том же и сердито хмурилась, пытаясь понять: каким же чудом дракон собирается разрешить неразрешимую проблему? И сколько ей ждать ответа, и как бы его узнать заранее? «Разложи костры и потанцуй», – ехидно посоветовал ей Вэрри, не разжимая губ. И позабавился, впервые наблюдая настоящее аристократическое бешенство в светлых глазах урожденной графини.

Он знал ответ и был в нем уверен.

Давно и аккуратно высчитал срок: не раньше начала лета следующего года «Лебедь» имеет право вернуться домой. Никак не раньше, иначе и опытному дракону с чудесами не поспеть! Поэтому птиц надо искать внимательно и вдумчиво. Сперва вдоль цепочки островов, потом южнее, расспрашивая жителей побережья. И только к середине июля Ронга должно, наконец-то, осенить: надо идти к южному хребту! Там Хранитель их дозовется, вот уж в чьих способностях не стоит сомневаться. Вожак будет счастлив видеть друга. И, само собой, согласится довезти Ками домой к нужному сроку. А «Лебедь» доберется туда же куда позже, в середине зимы.

Потом они еще немного отдохнут, закупят припасы и дождутся весеннего прилета Огненных в любимую долину. Поговорят, условятся о месте встречи возле крайних к востоку островов Жемчужной нити..

Итак, июнь. Хорошее время.

Вэрри вздохнул, завершая складывать в сознании план. Улыбнулся, возвращаясь к реальности и с удовольствием наблюдая братьев-упчочей. Они усердно пихались на подушечке Лой’ти, добиваясь внимания Фрисс. Тирр желал попробовать финики, очень-очень сильно желал. Он даже подпрыгивал от настойчивости и шипел, сердито дергая младшего брата за хвост. Как можно было сохранить для сородича лишь бесполезную косточку? Ну как?

Финик целиком он получил уже на борту «Лебедя», когда тихий от избытка впечатлений экипаж прощально махал вслед золотому кораблю айри, навсегда уносящему из их жизни двух очень хороших, пусть и не-людей.

Джами всхлипывала, Риф жался к ее ногам, не зная, чем еще утешить хозяйку. Ведь и план дракона, и его итог – это пока лишь иллюзия, которую воплощают в реальность очень далеко от этого берега. А его хозяева здесь и так обидно редко общаются. Неужели это сложно для глупых двуногих – разобраться в том, кто кому нужен и дорог? Ведь он-то, например, все знает уже очень давно.

Риэл сдался год спустя, в июне.

«Лебедь» стоял в уютной бухте самого восточного острова Жемчужной нити, ожидая птиц. Дивная погода выманила экипаж на берег, напоив всех свободных от вахты пляжной ленью беззаботного отдыха. Джами осталась на борту, привычно помогая коку. Вернее, заменяя его, устроившего основную кухню на берегу.

Она готовила для вахты. И, когда все привычно похвалили обед и разошлись, одна добралась до своей каюты. Где с удивлением застала терпеливо ожидающего ее капитана.

– Я думала, их светлость изволит нарушать строгий этикет и чернит кожу загаром, валяясь на песочке, – усмехнулась девушка. – И полагала, что их милости хватило одного случая с Фрисс, дабы впредь не лезть к девушкам в каюты без спросу и не допекать их иными невежливыми способами.

– Моя светлость изволит нарушать этикет и делать глупости, – серьезно кивнул Риэл – Еще какие! Брак с чужеземкой пострашнее загара. А моя будущая жена даже не происходит из соседних с Таиром княжеств. Только я с этим ничего не могу поделать, наглая девица из рода купцов. Я украл твою монетку, а ты похитила весь мой покой.

– Ты князь, – сердито бросила Джами, отворачиваясь к сундуку и принимаясь довольно бессмысленно перекладывать в нем вещи. – У тебя есть список невест. Там, в трех днях пути отсюда. И долг перед Таиром, где тебя обожают. Но этой глупости они не простят даже тебе. Потому мы закончим бессмысленный разговор и не станем к нему возвращаться никогда.

– Глупый маленький цветок колючки, – мягко усмехнулся Риэл, вынуждая ее закрыть сундук и сесть рядом. – Я тебя похитил, если помнишь. И не намерен отпускать. Даже если для этого надо проплыть мимо Таира. Ты мне очень нужна, Ширали.

Она всхлипнула сердито и выдернула руку, вскочила, слепо нащупала дверь и выбралась на палубу. Уткнулась в оказавшееся так кстати рядом плечо Тоэля, которого уже привыкли звать новым именем.

– Вэрри, мне опять надо бежать, – отчаянно пожаловалась она. – Очень надо.

– От себя на сей раз? – догадливо огорчился айри, вручил Джами платок и принялся тихонько гладить ее волосы. – Я думал, ты у нас взрослая, и слезы проливаешь лишь из деловых соображений, по тарифу. А сегодня счет открылся слишком уж крупный, судя по состоянию платка.

– Как можно быстрее и дальше, – кивнула Джами. – Пожалуйста.

– Утром, – кивнул айри покладисто. – Я шел сказать, что прилетели птицы. Пять птиц, а с ними упчоч по имени Тирр, его друг Ронг и даже жена Ронга. Представляешь? Эти сумасшедшие горцы решили устроить заодно с выполнением моей просьбы о полете для Миры семейное путешествие на родину предков, в Туннрёйз.

– Ну и молодцы, – Джами наконец вытерла слезы и чуть успокоилась, отстраняясь и почти сердито рассматривая насквозь мокрый платок. – Почему утром?

– Сейчас я хочу написать письма и отослать птицу на Архипелаг. Утром мы получим ответ, – задумчиво глянул на восток Вэрри. – Это важно. Потом можем отправляться. Капитану будет о чем подумать, если я верно все спланировал. Он даже не заметит нашего отлета.

– Все-то ты знаешь! – подозрительно прищурилась Джами.

– Подозреваю.

– У-у, скрытный! Точно улетим утром? Обещаешь? – она перешла к более привычном для себя тону.

– Обещаю. И более того, никто не узнает о птицах до самого рассвета. Скажи мне, Ширали, ты не жалеешь, что поплыла на этом корабле? Ведь сейчас тебе плохо.

– Нет, – покачала головой она и попробовала улыбнуться. – Как можно! Если и жалею, то о своих глупо истраченных желаниях, о дракон. Побег, вино для согревания… Что я еще просила – и не припомню. А вот о невозможном я тебя просить не решилась. Теперь уж поздно.

– Кто знает, – неопределенно пожал плечами Вэрри и отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Джами удивлено фыркнула и, свистнув Рифа, ушла думать на кухню. Вэрри наспех исписал клок пергамента. У борта его ждала Деяна. Она первой – что понятно, ведь дар не обманешь, – приметила приближение Огненных. И, в обмен на просьбу не показываться до утра, переданную ею птицам и их седокам, потребовала себе «лучшее место в заговоре». Самое важное. Тотчас получила желаемое: именно она должна в ночь доставить кормчему Архипелага Игану Бэнро письмо с вестью о возвращении «Лебедя». Лично в руки, так велел Вэрри, щурясь и посмеиваясь.

Улетела Деяна немедленно, ее понес к Индузу сам вожак.

А утром он вернулся без всадницы, зато с двумя письмами. Одно прочитал Вэрри – и остался доволен. Второе, со сдвоенной лентой синего и серебряного тонов, скрепленное устрашающих размеров гербовой печатью, вскрыл князь Тайрэ. Коротко пробежал глазами, нахмурился и помрачнел. Отдал магистру и ушел в каюту, ни на кого не глядя. Григон через минуту удивленно вскинулся, изучив труд усердного дворцового каллиграфа.

– Нам приказано идти в порт Интар, столицу Индуза, – медленно сообщил он, с трудом веря в прочтенное. Виновато глянул на Джами. – А князю, небывалое дело, практически впрямую выдано распоряжение о помолвке. Это не похоже на Бэнро. Возможно, политика… Имя невесты мне ничего не говорит – некая Амила Розалия Данн Лонтиаз, что еще более странно, она дочь магистра. Я не слышал о заслугах владельцев этого замка – Данн Лонтиаз. Он, как мне казалось, пустует и вообще относится к личным владениям Бэнро на Таире… Ничего не понимаю.

– Может, так даже лучше, – вроде бы невпопад ответила Джами. – И нам уж точно пора, Вэрри.

– Джами, все это неправильно. Я поговорю с Иганом, – сердито скомкал свиток магистр. – Риэл уж точно не согласится…

– Даже когда мы улетим? – невесело усмехнулась она. – Кто знает! Дядюшка Тиссэ, вы-то отлично понимаете, меня на вашей родине никто не примет. Традиции…

– Глупые, – сердито нахмурился Григон. – Конечно, будет очень много проблем. Но вдруг все удастся утрясти? Рила любит брата.

– Его все любят, – совсем грустно кивнула Джами. – И постараются спасти от ошибки. Вы бы тоже постарались два года назад… и даже полтора. Ведь так?

– Не знаю, – тяжело покачал головой магистр.

– Вы странно живете, – грустно улыбнулась Джами. – Одни правила для корабля и совершено иные – для суши. Так все раздвоено и непросто! Здесь мы все на «ты» и почти одна семья. А там, на Таире, я или Вэрри едва ли пройдем дальше ворот вашего замка. Ведь чужеземцев принимают вне родовых стен, чтобы помнили свое место.

– Ты меня внимательно слушала, – невесело усмехнулся магистр Тиссэ. – Так и есть. Но Риэл начал менять правила. Да и война могла многое ускорить. И наш новый кормчий – Иган – не терпит глупых церемоний. Не стоит делать поспешных шагов, малыш. Вэрри, ну хоть ты-то…

– Насколько я поняла из второго письма, полученного Вэрри, моя семья тоже нашла мне партию, – чуть резковато оборвала его Джами. – Так что каждому – свое место. Мне было очень приятно путешествовать с вами всеми. И я знала давно, что не увижу острова на обратном пути. Прощайте.

После коротких сборов две птицы унесли седоков.

Впечатлительный боцман вздыхал, Риф тихонечко выл, упчоч сидел рядом и чесал за ухом у пса, пытаясь хоть так его утешить. А что делал капитан в каюте – не знает никто. Он не выходил до самого порта, поручив «Лебедя» заботам магистра Тиссэ.

Григон хмурился все сильнее. Идти против воли кормчего – значит, покинуть Архипелаг навсегда. Согласиться с его требованием тоже немыслимо. В первом случае капитану придется сойти на берег в дорожном платье, не взяв с собой ничего. Во втором – уже сейчас усердно выбирать достойное помолвки праздничное одеяние, дополненное парадным оружием и драгоценностями.

То и другое плохо. Потому что выбор надо сделать прежде первой же возможности нормально поговорить с Бэнро. А без этого разговора предсказать его реакцию невозможно, характер Игана тяжел, и он может совершенно неправильно понять отказ от помолвки. Хуже того, кормчий почти никогда не меняет своих решений, даже принятых сгоряча и неоправданно жестких, если не жестоких. И что еще удумает, увидев дорожный костюм, помыслить страшно. А в том, что князь выберет именно этот вариант одежды, лорд Тиссэ не сомневался.

Все началось в ту хмурую ночь, когда Риэл мрачно сидел в своей каюте, а Джами тащила Тоэля, тогда еще не получившего новое имя – Вэрри, через весь город к порту. К самой грязной и бедной его части, где пирсы подгнили, а запах тухлой рыбы не дает вздохнуть… Даже сам Тоэль не знал еще, что уплывает, оставляя в городе неоконченные дела и непринятое пока обязательство перед Деяной – совершить чудо.

Захра Багдэш вернулась с бала у городского головы Кумата глубоко за полночь. Дождь, ставший с середины июля ежедневным и почти непрерывным, продолжал напаивать прелой сыростью воздух. Казалось, весь город разбух, раскис и превращается в слякоть.

Скользкие улицы, словно нарочно выворачивающие стопы прохожих, давая работу костоправам и знахарям.

Скрипучие перекошенные в проемах двери, неохотно, с руганью и оханьем досок пускающие хозяев в собственные в дома.

Темные унылые крыши и стены в лишайнике плесени, создающие эффект осыпавшейся штукатурки и на новых строениях…

Город гнил и дурно пах. Захра полагала, что причина не в погоде, а в городском голове, который давно и много брал со щедрого богатого порта, с приходящих по суше караванов, с приезжающих на отдых из столицы гостей…

Так много и так нагло, что поток людей стал редеть, а некогда натоптанные тропы – зарастать белесым гнилым мхом. Купцы уже говорили с интересом про южный Римас и северный Гирт, устав от зеленовато-плесневого взгляда головы, способного испортить самую солнечную погоду. Голова брал от щедрот города, но, удивительное дело, его долги росли вопреки усердию в изъятии средств из казны.

Жизнь семьи Багдэш он отравлял уже второй год. Когда Захра стала поставлять ткани, пряности, вина и пушнину в столицу, ее точеная фигурка попала в сферу интересов маркиза Дамита Коммитэн-и-Тэй. Самым привлекательным качеством в старшей из женщин рода Багдэш голова находил ее растущую состоятельность. И незамужнюю дочь, через которую можно добраться до сундука с фамильным достоянием. Это оказалось, к изумлению маркиза, непросто. Захра практически не зависела от Кумата и легко могла сменить место жительства, а ее связи и возможности оказались слишком серьезны. Но маркиз не сдавался, поскольку долги требовали активных действий.

Романтическая история любви знатного юноши к прекрасной, но лишенной достойного происхождения девушке в конце концов растрогала не слишком сентиментальную матушку князя Карна. Вероятнее всего пожилая дама, именуемая в определенных кругах «паучихой», решила: сын маркиза только для торговки и хорош. Так или иначе, младший Коммитэн-и-Тэй получил высочайшее соизволение на брак. Фактически такое «соизволение» для подданных равносильно приказу, и Захра это отлично понимала. Теперь она шла домой с торжества, где и было оглашено разрешение, в назойливом сопровождении хозяина праздника и его сына, желающих немедленно поговорить с будущей родней. Можно сказать – в радостном ожидании скорого праздника. А можно и проще – фактически под конвоем. Ей было тяжело и до слез обидно. Чего стоило сохранить спину прямой, взгляд дежурно-приветливым, а голос уверенным! Багдэши – род купцов, но дочерью они торговать не собиралась. Слишком много в этом торге горьких «если».

Если бы к знатному происхождению головы города, маркиза Дамита Коммитэн-и-Тэй, прилагалась хоть малая доля порядочности.

Если бы дочь могла без гримасы тоскливого омерзения, прикрытого натянутой улыбкой, смотреть на рослого молодого хама, жадно раздевающего ее глазами.

Если бы, наконец, этот хам и его папаша ценили именно Джами, а не ее деньги. Если бы ждали от брака хоть чего-то нормального, человеческого, вроде детей и семейных радостей! Но нет. Дочь торговца – не партия для настоящей столичной жизни. Значит, брак наверняка окажется непродолжительным и распадется скандально…

Она, Захра Багдэш, знает цену и обещаниям знати, и самой этой мрази голубых кровей, скопившейся в Кумате.

Впрочем, для Захры отношение к знати – дело семейное. Ее мать была младшей, шестой, дочерью не слишком богатого казной и землями князя западных бороев. Красивой, но лишенной видов на наследство, никому не нужной иначе, как для «улучшения породы», то есть вплетения в чью-то родовую вязь линий голубой крови. И вот однажды восемнадцатилетнюю Ладу Канэмскую отослали со старухой-кормилицей и могучей охраной, состоящей из одного хромого ветерана-кучера, на старых санях в дальний замок. Зима уже второй месяц вязала для елок пуховые шали, мороз был крепок, дни коротки. Но отец сказал – так надо. И правда, надо: в княжеском взоре отчетливо читался упрек. В ее возрасте уже пора выскочить хоть за какого завалящего вассала, сколько можно на шее у родителя сидеть? А еще взгляд отца был непривычно снисходителен и почти весел. Значит, все уже решено. И до места ей не добраться. Тяжелое предчувствие беды сжало тоской сердце. Осело невысказанной тяжестью на дне души. Разве ее спрашивали, хочет ли ехать? Надо…

В первом же глухом лесочке их догнали. Зевающие от скуки наемники пристроились на сытых конях по бокам от толстого мерина, с натугой тянущего неудобный княжеский экипаж. Все оговорено с папой-князем, никаких погонь и нервов.

У невесты на глазах принялись деловито имитировать нападение. Сердце старухи-кормилицы не выдержало всего ужаса происходящего. Очень кстати: ей целили в спину уже мертвой, ведь у жестоких разбойников, похитивших княжну, должны быть жертвы, а не лишние свидетели, не желающие держать язык за зубами. Единственный охранник сразу бросил бесполезный меч, обещал молчать, принял дрожащими руками мешочек с мелкой медью и торопливо ушел в лес от греха, не желая делать картину нападения еще более достоверной и кровавой.

Отец и дядя жениха не скрывали лиц. Хороший род, им чуть-чуть не хватало числа и знатности предков, чтобы сидеть за первым столом на пирах. Оба смеялись, довольные легкой добычей: скоро сядут во главе стола. Княжна Лада сжалась в комок и ждала своего приговора. Дождалась: назвали имя мужа и честно добавили, что ее согласие не требуется. Пойдет по доброй воле, глядишь, ему и достанется. А нет – довезут до ближайшей охотничьей избы и сами молодость вспомнят, потешатся. Кровь рода течет и в их жилах, а прочее значения не имеет. Главное – через год предъявить младенца, повиниться и золотом заплатить за ущерб княжьей чести. Цена уже оговорена.

Лада не плакала: давно знала, что тем рано или поздно кончится. Князья по любви не женятся. Но все же она надеялась, что для нее брак обойдется без унижения и гибели единственной родной души – кормилицы.

Конька взяли под уздцы и неспешно повернули на узкую южную дорожку у ближней развилки. Отойдя с полверсты, наемников отпустили, а ее пересадили в крытый возок, перед тем уверенно содрали шубу и платок, бросили вместе с санями. Возок теплый, а без меха в мороз и полная дура бежать в лес не надумает. А решится – там и останется, уже никому ничего не скажет. «Сваты» велели кучеру ехать шагом, у них долгий разговор, до дома надо все обсудить и получить от невесты полное и безоговорочное согласие. Сели с обеих сторон, тиская и обсуждая, стоит ли доверять серьезное дело мужу, слюнявому недорослю. Уверенно обещали, гладя живот, что ей понравится быть в роли породистой и оттого вечно «брюхатой кобылки», они постараются. Вон она какая гладкая, первая красавица на столицу, хоть и без единой монеты за душой, все золото, что есть, в косу заплетено. Будет упираться – можно и отрезать. Нет бабе большего позора. А еще среди дня такую провезти по городу и вернуть отцу на двор, вот смеху-то! От разбойников, мол, отбили, да поздно. А что на них указывает, так понятно – со страха в уме повредилась, кто ей поверит.

Можно еще язык упрямой отрезать, задумчиво предложил новый вариант отец жениха. Тоже неплохое решение, надежное… Получалось мерзко, унизительно, и, что еще жутче, обыденно. Они того и хотели: пусть привыкает к новому положению молчаливой и согласной на все прислуги, которая никогда не возразит и сегодняшнего своего кошмара не посмеет упомянуть вслух даже много лет спустя. Ведь может быть куда хуже. Они рассказывали ей подробно, насколько основательно готовы испортить жизнь. Говорили уверенно и деловито, а сами расплетали волосы, дергали завязки рукавов и со смехом наблюдали, как она их снова стягивает дрожащими пальцами, помогая себе зубами.

Спас ее дедок-охранник, как это ни удивительно.

Добрался до ближайшего постоялого двора и застал там запоздавший с торга караван дабби Рагроя Джабрала. Отозвал в сторонку купца и честно все рассказал, смахивая старческие бессильные слезы. Жалко девочку. Стыдно, что деньги взял, а только и по-иному было нельзя. Все одно, сделанного не изменишь, княжеская воля… Дабби рассмеялся, он был молод и зол до драк. А еще он хотел посмотреть, что это за красавица такая, про которую весь торг в ухо зудели местные купцы, гордо оглаживая свои бороды. Мол, есть у нас в городе девица, всех в мире краше, а чужаку и с его непомерной удачей в торговле на нее глянуть не удастся за все его золото.

Более дикого похищения невесты север не знал.

Джабрал держал в охране каравана десяток боевых верблюдов, родичам горе-жениха хватило одного их вида, издали, в сочетании с хриплыми криками на чужом языке и злым лаем пятерки волкодавов, одолженных у хозяина постоялого двора. Едва обнаружив нежданную погоню, родичи жениха покинули возок, торопливо вскочили в седла и со всем своим благородным мужеством решительно… спаслись бегством. Слуги последовали примеру хозяев.

Дабби досадливо стукнул кулаком по колену, осознавая полный срыв драки. Он был рожден на юге и постоянно мерз в землях бороев. Хоть бы погреться, мечом позвенеть, перед девушкой покрасоваться, но – не случилось. Спешился, заглянул в возок и решил, что купцы были правы. Ее волосы куда ценнее и ярче золота монет. Вот только серые глаза не должны больше никогда становиться такими безнадежно-тоскливыми и мертвыми.

На ломаном языке севера Рагрой предложил красавице вернуться к отцу под его охраной или идти с караваном на юг, поскольку ему нужна кухарка на оплате в пять монет помесячно. Место он готов незнакомке выделить без проверки ее таланта готовки, коли ищет она новый путь для жизни. Женщин у него не обижают, слово дабби.

Лада выслушала самое странное предложение, какое может получить княжна, и заплакала. Навзрыд, за весь ужас этого дня и отчаяние предшествующих ему месяцев и лет. А незнакомый спаситель уже кутал ее в захваченную предусмотрительно шубу, усаживал на своего огромного диковинного зверя. И, с трудом выговаривая слова чужого языка, объяснял, блестя отменными зубами, как много людей в его караване, и как их важно хорошо кормить. Еще сетовал, что так сильно плакать могут только северяне, не способные ценить воду, не ходившие через черные пески… Много глупостей наговорил, лишь бы она выплакалась, отвлеклась и успокоилась.

Такое облегчение – плакать на надежном плече о страшном, оставленном навсегда позади. И понимать, что тебя утешают и жалеют искренне, не рассчитывая на оплату и не помышляя о знатном происхождении. Кстати, кухарка из княжны получилась хорошая, в первый же месяц справедливый дабби увеличил оплату вдвое. Потом это перестало иметь значение: они поженились у перевала, открывающего путь в чужие для бороев степи. По обычаю ее земли исполнили обряд, и даже отправили весточку князю. Вдруг хоть мало, да переживает о судьбе младшей дочери? Пару лет спустя узнали: брак на севере не признали, сохранив все случившееся в тайне. Княжну объявили убитой лесными разбойниками, дабы не казнить откупившийся золотом род ее несостоявшегося жениха и не позорить самого князя, упоминая мужа-южанина, презренного торгаша.

Дочь свою Лада назвала выбранным дабби именем его родины – Захра, и про северную родню никогда более не вспоминала. У торгового люда свои «князья». Не зря среди купцов первой гильдии Карна и Амита слово и имя Захры уже давно ценятся по высшей мерке. А кровную знать торговцы при первом разговоре негласно равняют с мелкими местными лавочниками, нищими, вороватыми и не способными держать данное однажды слово: торгуют на условиях оплаты до получения товара, в долг под честное слово не верят, ссуд без поручительства и бумаг не дают.

Так может ли внучка Лады повторить ужас судьбы бабушки, став «брюхатой кобылкой», везущей в дом мужа если не породу, так золото? Голова считал: должна! Золота у торгашей с востока много, с его помощью сын легко доберется до столицы и наладит там иную жизнь. Надо лишь не упустить свой шанс.

Захра улыбалась из последних сил и не спешила его разубеждать. Сперва надо глянуть, дома ли дочь. Еще собираясь на бал, она заподозрила, что подготовка к побегу завершена.

Управляющий Ларитт встретил ее слезами, рухнул в ноги всем своим немалым весом и затрясся в причитаниях и вое, усердно выщипывая бороду и за болью пряча смех. Еще бы, таких лиц у головы и сына еще никто не видел. Их горе было искренним и глубоким, сравнимым лишь с размером долга маркиза первому десятку крупных ростовщиков города.

Захра не стала облегчать ситуацию и упала на радостях в обморок, аккуратно прицелившись на руки почти-родственника. Потом была вдохновенная женская истерика с рыданиями и стонами. Трясущиеся руки, серое лицо и ужас в глазах: скоро вернется муж и наверняка зарежет ее, не сумевшую сохранить честь семьи от скандала.

К утру голова слег, убитый крушением планов и оглушенный звонкими воплями Захры, низким ревом ее управляющего, многоголосыми причитаниями слуг, заливистым лаем поддерживающих общее усердие псов. Даже жеребцы на конюшне участвовали в панике. Город восторженно внимал, жители соседних улиц уже собрались у дома Багдэшей. На рассвете сын маркиза спешно покинул город, получив от безутешной Захры немало золота на организацию поисков дочери. Точнее, на оплату процентов по долгам. Искать же семье Коммитэн-и-Тэй предстояло, главным образом, новые источники благосостояния.

К полудню шум стих.

Захра удалилась в свою комнату, все домашние твердили на расспросы соседей, что «госпожа при смерти». Слухи уже расползлись и размножились: Голова украл и убил дочку купца, и не сегодня-завтра его, наконец, казнят. А безутешную мать девушки жестоко отравили! Захра с усмешкой выслушивала очередную порцию сплетен от своих домашних. И деятельно рекомендовала к распространению новые версии произошедшего.

Слухи – это милая женская забава, и если голова еще не понял, сколь умело их движением управляет его несостоявшаяся родня, ему же хуже. Не пройдет и месяца, как весь знатный Карн откажется от общения с выродком, уморившим невесту сына ради денег. И любые оправдания маркиза будут только усугублять картину преступления. Ведь всплывут подробности прежних его грязных дел. Случайно, само собой, а как иначе? И даже не здесь, не в Кумате.

Например… Захра ненадолго задумалась, перебирая накопленные на Дамита материалы, кивнула. Хотя бы и в Дарсе, подальше от моря и юга. Именно там он продал пройдохам пару фальшивых родословных. Двоюродного дедушку-покойника не пожалел, приписав ему бурный роман на стороне и незаконнорожденного сына. Восемь лет назад эта сделка дала средства на покупку благосклонности нужных людей, ставшей ключом к двери усадьбы головы Кумата. Пора старым секретам выбираться из сундука.

«Безутешная» запечатала конверт и отдала своему компаньону, стряпчему торговой гильдии города. Вот уж кому безмерно надоел Дамит! Пожилой уроженец Карна глубоко поклонился, молча убрал письмо и удалился, не в силах скрыть промелькнувшего на обычно бесстрастном лице выражения недоброго торжества. Он лишился по милости головы половины своего дела в городе. И давно ждал возможности вернуть долг.

Госпожа Багдэш проводила взглядом стряпчего и удобно устроилась в любимом кресле у камина, налила себе отменного вина, выслушала подробный рассказ своего управляющего. Вдвоем они выпили за успешное разрешение трудной проблемы и за удачу в пути для Джами. Рыжий Ларитт получил указания на день и отправился по торговым делам. Захра внимательно изучила короткую записку дочери и задумалась. Не одна ушла, хорошо. С другом мужа – и того лучше. Но куда? Ищут ведь в полную силу, ее люди стараются по-настоящему, знакомые купцы помогают, стража не дремлет. Нет даже малого намека на след!

Ответ прибыл десять дней спустя, когда Захра уже извелась.

Целых четыре письма!

Первое адресовано ей, явно от дочери, знакомый почерк сразу принес в душу тихую радость. Когда Джами в беде, она не выводит буквы столь усердно и красиво, да и язык предпочитает незнакомый для посторонних. Так и есть: короткое и веселое. У нее все жуть как замечательно, люди кругом уж-жасно восхитительные, в общем, скоро не ждите, занята. Привет папе и отдельно – Мире от ее дракона, сестра поймет.

Второе – мужу, надежно запечатанное. Пусть его дождется. От Кэбира? Брови Захры чуть дрогнули, поднимаясь выше. Интересно.

Третье – снова ей, брови продолжили движение вверх. От их светлости наследного князя острова Таир, Риэла Миттора Тайрэ и лорда замка Эри Тиссэ, магистра Григона Адри Тиссэ. Чего только не бывает… С уверениями в полном почтении и готовности принять все меры к безопасному и удобному путешествию ее дочери, именуемой совершенно серьезно – толковым партнером в делах, надежной и интересной попутчицей, опытной путешественницей. И не без иронии «упрямейшей из прекраснейших», «занозой» и «штормом, который всегда на борту». Значит, у них и правда весело и приятно. Можно успокоиться: в океане нет лучше корабелов, чем жители Архипелага. А младший Тайрэ ей однажды попадался на глаза. Приятный молодой человек, воспитанный и без спеси. Морское дело знает и девочку не обидит.

Четвертое послание адресовано опять же ей, от какого-то Тоэля. Захра вскрыла его, успокаивая брови. В ее возрасте уже надо внимательно следить за лицом, к чему ускорять появление морщин? Путь даже она смотрится лет на пятнадцать моложе своего подлинного. И считается в городе едва ли не первой красавицей, с темной бронзой волос без признака седины, золотистой кожей и огромными серыми глазами. Внешность – это единственное наследство матери, и другого она бы себе не пожелала.

Итак, Тоэль. Почитаем.

Письмо оказалось на редком для Карна наречии западных бороев, ведомом матери Ладе и ей, Захре. Умно. Незнакомый спутник дочери коротко и внятно описал положение дел. По его мнению, независимо от того, изменятся ли чисто дружеские – пока что – отношения Джами и князя, в Кумате девушке делать нечего. А с ее внешностью и характером хорошее имя и достойный покровитель не помешают. Поэтому Багдэшам следует перебираться на Архипелаг, покупать разоренную войной верфь, он указал предполагаемую цену и точное место. И, получив его записи и готовые чертежи судов нового поколения, строить их. Все данные в письме, ожидающем Амира. Владелец верфи – один из лучших мастеров-корабелов, он поможет. А вообще на островах следует держаться рода Бэнро, у них подлости в крови нет. Зато есть право наделять титулом магистра любых чужеземцев за заслуги, сочтенные важными и ценными.

Брови непослушно двинулись снова вверх, и Захра сердито потерла лоб. Ну что за день! Столько новостей… И сразу не понять – к добру ли они, надежны ли? Вот, например, этот Тоэль. Невесть кто, а к середине письма вполне понятно: тот же демон с сотней имен и бессчетным сроком жизни. Женщина уверенно нашла конверт от Кэбира и сравнила почерки – само собой, совпавшие. Неглупый демон, и явно к ее дочери настроенный очень тепло и по-человечески. И, ко всему прочему, исполняющий волю снави по имени Деяна. Знакомое имя. Хороший человек. Но как же все неожиданно и необычно!

Что там дальше в письме? О, еще одно настоятельное предложение заняться судьбой Джами. Надо же: малышка выбрала себе князя. Будто не было у мамы и без того проблем! И если этот князь еще до плаванья зовет ее «прекраснейшей», да еще и «штормом», «занозой» и так далее – то мамочке и правда надо серьезно подумать о будущем строптивого ребенка. Все считают ее дочь очень сильной и уверенной. Вон, в караване звали Гашти, и было за что. Девочка умеет за себя постоять. Вот только душа у нее для купеческого рода слишком уж бабушкина, ранима и нежная. Кто кроме мамочки будет оберегать эту розу?

Захра вздохнула и улыбнулась. Выходит, пока Джами плавает, ее родители просто обязаны обеспечить дочери все необходимое на суше – дом, имя и хорошую репутацию. Таир разорен войной, и сейчас помощь может сломать самые глупые традиции его знати вернее приказов кормчего.

Захра согласно кивнула.

Плесень Кумата давно пора стряхнуть с себя. Через пару месяцев скандал вокруг имени маркиза разгорится в полную силу. И ей, приложившей больше прочих усилий к его воспламенению, лучше быть далеко, вне досягаемости. Амиру тоже самое время осесть, она устала его вечно ждать, душа болит. И соскучилась, чего уж там! Можно подумать, она бережет лоб от морщин для головы Кумата и его гостей, а не для своего Амира. Конечно, чтобы добиться желаемого, потребуется вся ее изворотливость, очень много золота и основательно проработанный план. А еще связи. Не только торговые, но и иные. Благо, и они есть. Прочее же – дело техники, а с этим разберется Амир. Он умеет ладить с людьми и подбирать их для дела. Материалы? Шелк для парусов в караване найдется. Значит, нужна золотая сосна, кедр и прочее, это она устроит.

Управляющий, рыжий Ларитт, с потрепанной бородой, без удивления выслушал сообщение о скором переезде: ему Кумат тоже надоел. Обещал дождаться каравана и передать письмо господину Багдэшу. А еще сообщить голове, что Захра подозревает дочь в побеге и отбывает на поиски лично. Надо спасать девочку!

И это – чистая правда.

Таир открылся взору Захры утром, когда он, по общему мнению, особенно хорош. Если Римас – отрада вечера, то бухта Рассветного бриза – утреннее чудо. Едва оторвавшись от горизонта, низкое солнышко, встающее из-за кормы судна, идущего к островам от материкового Карна, делало скалы юго-западного мыса бухты рельефными, красило их в тона чайной розы и бледного золота. Виноградные лозы, по большей части – декоративных сортов, многоцветные, с ажурной узорчатой листвой, богато завивали фасады домов в глубине тихой розовой бухты. Утренний свет делал траву на склонах вдвое сочнее и зеленее, а осенний пожар древесных крон наполнял бесчисленными тонами живого огня.

Так было еще совсем недавно.

Но после далеко не праздничного черного пожара войны, охватившего побережье еще летом, спалившего немногочисленные деревья до черных пней, все усилия безоблачного теплого утра по украшению берега оказались совершенно бессмысленны. Грязные скалы еще хранили следы сажи и копоти. Язвы выжженных полей остались свежи и не затянулись даже первой зеленью. Некогда увитые багряным виноградником каменные домики уныло сомкнули веки заколоченных окон, чтобы не смотреть на остовы своих деревянных соседей.

Порт, от века кормивший окрестных жителей, стал причиной их бедственного положения. Пираты и лорды-мятежники выжгли побережье дотла, уничтожая именно порт с его гарнизоном и складами. И край стал умирать. Лишившиеся нажитого за долгие поколения труда люди ушли еще летом с привычных мест в поисках хоть какой-то работы. Перебрались в глубь острова, к родне. А свои разоренные дома с тяжелым сердцем сбывали за жалкие медяки, чтобы пережить близкую и очень страшную почти неизбежным голодом зиму.

Кто покупал? Жадные падальщики, в большинстве – чужаки, которые прибывали целыми стаями из Карна на острова с первых же спокойных дней после резни. Те самые, кто создал традицию ненависти к рожденным вне острова. Они хищно хватали всё, лишь бы цена оказалась мала: уничтоженные огнем имения, опустевшие таверны, разоренные склады, иные потенциально ценные владения. Нет, не для восстановления, всего лишь с целью последующей перепродажи. Ведь рано или поздно сюда вернется нормальная жизнь. Правда, по их вине – скорее уж поздно, ведь прежние хозяева оказались в итоге нудного торга совершенно нищими, а их еще способная послужить после толкового ремонта собственность догнивала без пригляда под осенними дождями, не давая работы каменщикам и плотникам, готовым почти даром восстановить разрушенное. Тоже – голодным и нищим во всеобщей безденежной обреченности побережья.

Конечно, не всё на острове сгорело. Но западные ворота Таира, его лучшая верфь, крупный грузовой порт и еще три города рядом, принимавшие купцов, погибли. Отчаявшись вернуть их, власти спасали в первую очередь то, что еще можно было спасти. И старались пореже думать о судьбе утраченного.

Причалы превратились в неровные ряды торчащих из воды головешек, запах старой гари еще висел в воздухе, почти неуловимый и притом совершенно неотвязный, как застарелая усталость, которую не излечить коротким отдыхом.

Редкие каменные домики у берега смотрели на воду красными от недосыпа глазами наспех затянутых бычьим пузырем окон. Небывалое дело для Таира, прежде жившего богато и привычного к стеклу. Оборванцы у домиков выглядели дикарями. Да, в общем-то, ими и были. Захра поморщилась, осматривая с низкого борта быстро приближающийся берег. И слушая нестройный гомон пьяных голосов, визгливый смех трактирных девок, усталые, заученные наизусть причитания нищих. Таковы худшие кварталы Кумата. Но порты Таира до подобного прежде не опускались…

Серые глаза недобро сузились: маркизом и его сыном она еще займется. И этот пункт к счету добавит. Не может быть, чтобы знатный урод не вложил заемных денег и в обнаруженное здесь безобразие. Ну слишком на него похоже! Вонь, мерзость и запустение…

Получасом позднее управляющий порта, хорошо знакомый ей по Кумату лизоблюд головы, проходимец, купивший у маркиза титул и имя своей преданностью в самых грязных делах, с усмешкой принимал гостью в единственном почти не пострадавшем доме.

– Ах, госпожа Багдэш, – оскалился он, хищно и нагло изучая ее фигуру. – Горе вас не сделало менее красивой. И менее предприимчивой. Чем могу быть полезен?

– Мне нужна верфь.

– Мой господин купил ее вместе с бухтой за тридцать серебряных карвелей, – честно признался тот. – Смешная у них тут манера – называть деньги по типу корабля на орле монеты. Но я уже привык.

– Сколько хочешь запросить при перепродаже?

– Сколько? – Он рассмеялся. – Да разве такие ничтожные деньги стоит растить? Горелые деревяшки и вам не сильно нужны, скучный получится торг. Пусть я запрошу вдвое, даже впятеро: велика ли радость. Куда забавнее быть головой, пусть и мертвого, но города. Я здесь хозяин, вот и управляю. Казню, милую, награждаю. У нас простой закон: я сильный, у меня есть оружие и люди, если что – за меня поручится маркиз.

Он смолк надолго, с новым интересом изучая сидящую напротив женщину. Волосы, убранные в косу по обычаю севера. А точнее – ради удобства путешествия. Дорожный костюм тонкой шерсти, любимого ею цвета прелой зелени. Замшевая безрукавка-корсет, подчеркивающая безупречную фигуру. Небрежно брошенные на стол перчатки. Пальцы, унизанные по восточной привычке перстнями, вызывающими не поддающуюся лечению мигрень у женской части куматской знати. Каково это – наблюдать игру несравненных камней и задыхаться от зависти при виде тонкости работы нездешних мастеров-ювелиров. Впрочем, эти перстни и мужскую половину донимали не меньше: достать такие же предлагалось именно им! А сделать это можно лишь через управляющего все той же госпожи Багдэш, рыжего Лоритта. Человека черствого, грубого, не умеющего верить в долг и входить в сложные семейные обстоятельства.

Взгляд снова скользнул от кистей рук вверх, по нешироким плечам, к гордой длинной шее, любуясь удивительно молодой упругой кожей цвета светлой меди.

Весь Кумат из года в год гадал, сколько госпоже лет. Говорили, у нее трое взрослых сыновей остались на далеком востоке. И вроде бы есть уже внуки-подростки. Да и дочь – не девочка. Но разве это может определить возраст, если у самых расчетливых и пресыщенных компаньонов и партнеров внешность госпожи Багдэш неизменно вызывала странную рассеянность в важных денежных вопросах! И она это знала, и бессовестно пользовалась своим обаянием. Даже теперь.

А между тем, она совершенно одна. И сидит в его доме, в его городе, на острове, где до ближайшего представителя местных лордов или княжеского гарнизона – три дня пути.

Пути, который, кстати, никто не готов проделать ради собственных умирающих подданных: ведь не в одних этих городах беда. Но чужеземка, которую никто не готов защищать, все же сидит напротив с мягкой улыбкой наивной девочки. И что бы про нее ни говорили, иначе и не описать ситуацию. Надо быть полной идиоткой, чтобы сунуться сюда!

А раз так, зачем церемониться?

– Так вот, о милости, – улыбнулся управитель, меняя тон. – Говорят, ты умеешь отменно готовить кофе. Иди и свари. Тридцать серебряных карвелей – неплохая цена за бессонную ночь для немолодой безродной купчихи. Я баронет и готов оказать тебе честь и даже оплатить сполна. Утром верфь – твоя, я, Грантэн, младший сын знатного рода, даю слово.

– Ну, даже у доброго ростовщика, если такие бывают, твое слово будет оценено подешевле истертого медяка, – еще мягче улыбнулась Захра, откинувшись на спинку без признака удивления или замешательства во взгляде. – Знаешь, козлик, все развлекаются по-своему, и чаще всего весьма предсказуемо. Как ты мог подумать, что я пришла сюда без сопровождения? И не разобравшись в делах. Наобум, словно дурочка наивная.

– Просто все козыри у меня, тут и думать нечего, – пояснил он уверенно.

– Все? Ты даже не озадачился вопросом, как я попала в город… Прелесть!

– Сегодня пришла шхуна с материка, – пожал он плечами, – что тут думать?

– То есть извиняться, пока не поздно, ты не готов, – печально вздохнула Захра. – Это был последний шанс, все же ты еще молод, мог бы при определенных обстоятельствах поумнеть и набраться порядочности. Мне, наивной, так казалось.

– Иди на кухню, – холодно бросил баронет. – Я вежливо попросил кофе. Пока – вежливо.

– Кофе я делаю для своих гостей и друзей, – покачала она головой, – Вот хотя бы для старого лорда Кирана Данн Жерр. Мы мило поладили, я нанесла ему визит в день прибытия на Таир. Обычная вежливость: эти земли исстари под его защитой. У господина Жерр много спеси и «голубой крови», но он настоящий лорд и умеет себя вести. Мы быстро нашли общий язык. Да, помимо вежливости у меня были другие, вполне практические, цели визита. Я обменяла груз зерна двух пузатых шхун на один маленький клок пергамента. И стала особой важной, на службе Таира состоящей, неприкосновенной. Глупая сделка, ты так полагаешь, правда?

– Вполне, – презрительно бросил баронет. – Мне его бумаги не указ. Я и сам достаточно знатен, чтобы торговать пергаментом. К тому же у меня есть послание к княгине Тайрэ от маркиза, подтверждающее статус лица, оказывающего здесь безвозмездную помощь именем княжества Карн.

– Все вы, считающие купленное или унаследованное происхождение более важным в жизни, чем честь, а уж тем более – рассудок, полагаете себя неуязвимыми, – терпеливо кивнула Захра. – А я привыкла крепко думать прежде, чем оскорблять, необратимо разрывая последнюю возможность договориться. И заранее просчитывать подобные ситуации. Даже смешно, ну знаешь ведь мою отвратительную репутацию мстительной рыжей стервы. Знаешь – и хамишь! А уж намекать женщине, что она немолода, вообще смертельно опасно.

– Не здесь, – рассмеялся Грантэн. – В своем доме я могу тебя назвать хоть старухой, хоть потаскушкой. И не выпускать, пока не станешь сговорчива и покладиста.

– Ой, как страшно… глупо, – искренне восхитилась Захра, – только дурень может трепать поганым языком, так основательно не зная положения дел. Объясняю: я сейчас сижу в своем доме и в своем городе. А тебя еще до заката запорют насмерть за оскорбление назначенной лордом Жерр новой управительницы. Меня будут мучить кошмары дня два, совесть и прочее, но пойми сам, иначе поступить нельзя. Завтра утром ни одного ублюдка-перекупщика на этом берегу не останется. Я даю тебе слово Багдэш, так будет. Ведь, чтобы сократить кровопролитие, лучше всего убрать одного-двух прилюдно, насмерть перепугав прочих, они сгинут по-хорошему сами.

– Охрана! – С сомнением в дрогнувшем голосе позвал «козлик». – Охрана!

– Не так надо, ты же сам не веришь, что докричишься. А уверенность, как известно, залог успеха. Вот, смотри, – почти весело пояснила Захра и коротко щелкнула пальцами.

Дверь беззвучно открылась, впуская в комнату трех светловолосых воинов земли Туннрёйз. Баронет тихо охнул и сполз на пол, принимаясь истерично бормотать извинения. Даже очень глупые и безграмотные жители далеких от побережья земель с младенчества знают, что воинов-туннров нанять нельзя. Как нельзя и купить или силой вынудить к союзу. Они служат лишь своему избранному князю. И чтут старые договоры. Например тот, что требует взаимопомощи в трудные дни между их народом и людьми Архипелага – по первому слову рода Бэнро или наоборот, их князя.

А еще каждому соседу северян точно известно, что затевать ссору с туннрами очень, ну очень не рекомендуется. В семьях этого народа все – воины, такова традиция. Воины рослые, сильные, хорошо вооруженные и отменно подготовленные. Удручающе для противника расчетливые, спокойные и методичные. Уж тем более эти, с одинаковыми чеканной меди массивными бляхами поясов в форме птицы, оплетенной морским змеем и рвущей его когтями и клювом. Люди князя…

– Объявить по городу о его казни немедленно и сообщить, что в вину вменяется воровство и насилие в отъеме имущества, а это равносильно пиратству. Заклеймить как преступника, оставить на час у позорного столба, пусть город смотрит. Потом сотню кнутов, прилюдно, – негромко велела Захра. – Прочим из шайки воздавать по своему усмотрению. Как тебе город, Тарсен?

– Отмоем мостовые, и станет видно, – бросил сердито вождь воинов, чей пояс украшала золотая бляха с перламутром. – Все заплевано и залито, мягко говоря, грязью. Пьяни и потаскушек с берега навезли, последние деревья на дрова изрубили. У нас за подобное отношение к своему дому шкуру спускают. А если гость в чужом свинячит, его считают врагом со всеми последствиями, то есть по обстоятельствам – изгнание или смерть. Мы и заняты теперь определением меры вины каждого. Он грязь-то развел?

– Он.

– Приятно иметь с тобой дело, Захра, – серьезно кивнул воин. – Обычно те, кто заваривает такую кашу, успевают сбежать. Ищи их потом по всему берегу… Годами ведь вылавливать приходится! Одного мой род преследовал почти полвека. У нас есть песнь о той погоне. Длинная, будет время, – ребята споют. И что натворил, и как выслеживали, и, само собой, про казнь.

– Тебе нужна верфь, – предпринял последнюю попытку поумнеть и выжить баронет. – Я отдам и ее, и всё прочее. Все отдам, понимаешь? Здесь закладные. Я подпишу, только отмени казнь. Умоляю. К ночи я уплыву и более никогда…

– Ух ты, он условия ставит! – рассмеялся туннр. – Смешной покойник.

– Вы пожалеете, я доверенный человек маркиза, – всхлипнул Грантэн, – и я знатного рода, меня пороть и князь не имеет права!

– У нас простой закон. Я теперь сильная, у меня есть оружие и люди, если что – за меня поручится лорд, – рассмеялась Захра, возвращая баронету его же надменные слова. – А про маркиза лучше уж молчи, с ним я еще разберусь. Попозже, когда руки дойдут. Уведите.

– Умоляю! И уже пишу, – всхлипнул баронет, торопливо царапая пером пергаменты, один за другим, вывернув толстую кипу из сундука. – Всё тебе, благородная и милосердная. Всё отдаю, и смею лишь о малой милости просить. Ведь тебя… вас совесть замучает, вы же добрейшая женщина. Я просто глупо пошутил. Ума лишился от вашей красоты и вот – невесть что наговорил. Умоляю. Это же недоразумение.

– Малую услугу и милосердие? – задумчиво протянула Захра, нагибаясь и подбирая документы. – Это можно. Тарсен, я полагаю, восьмидесяти кнутов будет довольно.

– Обычно не выдерживают и тридцать наших ударов. Так что не вижу смысла оспаривать оказанную милость, – коротко кивнул туннр и бросил своим воинам брезгливо: – Взять его! Захра, если буду нужен, я на набережной. Кого казнить, кого отпустить – мы уж разберемся, но прежде материковые и островные свиньи всем стадом город отмоют и визг этого ублюдка послушают.

Визг Грантэна и правда слышался с набережной еще долго. Захра успела изучить документы, разложила их в стопы по важности и даже кратко просмотрела отчет, так и не отправленный голове Кумата. Серые глаза стали двумя узкими щелями, из них исчезли последние признаки жалости к баронету: нет сомнения, всё здесь скупалось на ее деньги. Те самые, что были отданы для розыска дочери. Истраченные ужасным способом.

Судя по записям, большинство жителей выгоняли из домов, силой принуждая к продаже. Захра сердито фыркнула: что же за власти управляют островом, коли допустили подобное? Конечно, уважаемый Жерр пояснил ей ситуацию. Поля лежат мертвые, скот болеет, люди в отчаянии, в двух городах севера к весне, а то и раньше, созреют голодные бунты. А побережье близ сгоревших грузовых портов почти безлюдно, кто может спешить с помощью к его немногочисленным жителям? Дойдут руки и до этой беды. По весне, когда вымрут уже владельцы скупленного, и право новых хозяев станет невозможно оспорить: свидетельствовать против них станет некому.

– Захра, я признателен тебе за вызов сюда, – серьезно сказал Тарсен, широкими шагами пересекая комнату и опускаясь в кресло, недавно принадлежавшее баронету. – Но должен признать, наш долг перед родом Багдэш остается неоплаченным. Ты однажды помогла князю Туннрёйз, и сегодня снова решаешь не свои проблемы с моей помощью. Так что – услуга за нами остается.

– Как вы любите считать услуги, – усмехнулась она. – И весьма странно у вас выходит. Я постоянно в выгоде.

– Ты? – возмутился Тарсен. – Наше присутствие здесь было вопросом чести. Мне стыдно, что именно ты нам напомнила о старом договоре. Дядя наивно счел, что выловил пиратов и тем завершил необходимую помощь Бэнро. Это ошибка. Беды не отступили, а Иган остался совершенно один.

– Да, трудно у них сложится зима, – задумчиво кивнула Захра. – Какой гарнизон необходим порту Тампа?

– Я полагаю, людей с одного ноффера довольно. Их восемь десятков. Я привел пять кораблей. Два боевых ноффера и три пузатых торговых куннра, вроде обоза. Тебе нужны?

– В Ирнасстэа наверняка залежался товар, Таир ведь ничего не способен купить в этом году. Я напишу компаньонам и они без долгих разбирательств по цене и иным условиям загрузят предъявителю пергамента содержимое складов. А оплату получат с моего Амира, на берегу, чуть позже. Надо теперь же перевезти всё, что готовы отгрузить.

– Сделаем. – Тарсен улыбнулся коротко и чуть резковато. – Ты странная купчиха. Не вижу в деле и тени выгоды.

– Даже покойник говорил, я добрейшая женщина, – вздохнула Захра. – И, добавлю по секрету, собираюсь жить на этом берегу.

– Давно пора, – обрадовался туннр. – Море тебе понравится. И Архипелаг – тоже. Здесь славные люди. Надежные. Чем станешь торговать?

– Мы с Амиром будем строить корабли, – удивила собеседника Захра. – Совершенно новые. И это – тоже тайна, я хочу удивить самого Бэнро. Помоги мне найти для первого судна экипаж и капитана. Я пока никого здесь не знаю.

– Ладно, тайна, – задумчиво кивнул Тарсен. – Сделаю. Познакомлю, объясню, доставлю всё, что потребуется. Зимую тут и на лето останусь, на веслах мои люди, так что всё посильно. Но учти: я хочу видеть, как строят первый корабль.

– О, это будет не скоро, под весну начнем, – грустно пообещала Захра. – И то лишь в одном удачном случае из всех: если старый мастер Пригор Трай жив и здоров. – Видишь, он тоже подписал купчую. И на верфи, и на дом. Не уверена, что добровольно.

– Еще до заката на веслах мы придем к его бухте, хоть ветер и не благоприятен, – коротко обещал Тарсен. – В путь?

– Конечно, – кивнула Захра.

Вечером смуглая женщина с уверенными и чуть странными манерами, более подходящими княгине, а не купчихе, сидела в маленьком доме мастера и пила кофе. Она действительно умела и любила его варить. Но, само собой, лишь для стоящих того людей и разговоров.

Старый мастер Трай удрученно рассматривал свою подпись на пергаменте. И виновато излагал беды, приведшие к позору ее появления. Добровольного, если допустимо так сказать. Вряд ли можно считать всерьез доброй волей отчаяние безысходности, вынудившее его к попытке выручить хоть ничтожные деньги за выжженный берег, еще недавно бывший лучшей верфью Архипелага. Заложил верфь отец полвека назад, когда Пригор был еще ребенком. Подросший и освоивший ремесло мастер позже сам строил ее, вложив всю душу, небольшое семейное состояние и доходы от многочисленных заказов. А еще те средства, что получил в свое время от рода Тайрэ, ведь почти сорок лет назад старый князь был первым, кто по-настоящему поверил в молодого мастера. Как иначе расценить договор о закладке «Черного жемчуга», до последнего времени – лучшего корабля этих вод… Первого большого карвеля, чей корпус набран из досок встык, а не внахлест, как прежде, создавшего славу верфи и сгинувшего в огне в один с ней день. На верфи стояли готовые к спуску корабли, два больших трехмачтовых галеона, заказы Индуза и Мрайса. Галеоны, новый тип судов, прославивший имя мастера. Как раз таков флагман Игана Бэнро, изображение этого судна отчеканено на крупных золотых монетах Архипелага. Которых в казне островов теперь, после войны, удручающе мало… Потому и нет надежды на помощь. Нет заказов, нет работы. Только ужас пожара, оставивший от всех надежд семьи – головешки пепелища.

Корабли горели, превращая ночь в полдень, высушивая капли редкого дождя в полете… Жена мастера слегла, не выдержав кошмарного зрелища. Потом стало худо с подвозом продовольствия и заболел младший сын. Уже месяц они все ели солонину, не имея иной пищи, и мастер подозревал скорое ухудшение состояния больных. Сперва предательская слабость, потом краснота десен, язвы, отеки ног, пятна, нагноения. Он знал эту болезнь и ведал, что она уже пришла на Таир. Страшная, смертельная, более характерная для отрезанных от берега в долгом путешествии моряков, но порой навещающая и сушу. Коварная спутница голода, зимнего скудного зеленью рациона и тягостного настроения.

Все это Пригор изложил гостям, ничуть не приукрасив положения дел. Он упрямо и мрачно твердил о бедах и просил наивную красавицу, ничего не понимающую в морском деле и постройке кораблей, бросить бесполезную затею, не тратить денег и здоровья впустую и вернуться в сытый Карн. Верфь мертва, от нее остались лишь головешки и купчая. Окрестности опустошены. Леса нет, парусного шелка нет, пеньки нет, даже убогих сараев для работников нет. Зато есть голод и зима, есть перекупщики, которые хуже пиратов. Мир вроде бы и наступил, но жизни нет, а весной, коли Боги будут добры, его, старого мастера, чья жизнь сгорела в один день, тоже не станет. Светлый пепел погибших кораблей лег на еще недавно темные волосы. Он-то нелепо гордился, что ему удалось избежать седины в таком преклонном возрасте…

Новая хозяйка «головешек» сидела в уютном – ведь его протопили впервые с прихода ночных холодов – домике мастера Трая, деловито кивая на каждое новое сетование и внося своим аккуратным почерком в список очередной пункт для закупки. И сотый раз втолковывала старшему и лучшему из корабелов, что она лишь временно распоряжается правами на верфь. И даже на этот дом, господина магистра Трая никто вовсе не выгоняет с места. Верфь будет работать. Да, она наивная женщина и ничего не понимает в море и кораблях, зато знает, как оживить погибающее дело. И она очень богата, желает заслужить на Таире доброе имя и будет ради этого тратить свое золото, потому со временем охотно вернет верфь во владение рода мастера. Правда, оставив себе не менее половины прав. Ведь как иначе вкладывать деньги в больше дело? Надо же иметь хоть далекую надежду на выгоду.

К утру кофе пришлось заварить в седьмой раз. А упрямого мастера уже ругали и уговаривали все – от решительного Тарсена, сердито рубящего воздух ладонью, как секирой, до слабой, но уверенной в правоте чужестранки жены корабела, на радостях поднявшейся с кровати. И он постепенно начал сдаваться под натиском. Нахохлился, уселся в любимое кресло у огня, охотно возвращенное владельцу Захрой, стал думать. Дрова, кстати, тоже пришлось везти из города, и камин стал первым важным аргументом в пользу реальности нежданного поворота к лучшему.

Чудо или дурость? Госпожу Багдэш, честно признавшую свое полное незнание корабельного дела, Пригор не счел глупой. Деловую хватку мастер Трай чувствовал и уважал. Но мыслимое ли дело – заново создать в считанные месяцы то, на что он истратил всю жизнь? Хотя, если даже немыслимое – чем он рискует, потеряв все?

Мастер вздохнул и согласился работать, делиться опытом и надеяться.

И увидел – чудо.

Странная женщина, кажется, вообще никогда не спала. Она, по мнению многих, бывала замечена не раз одновременно в нескольких местах. И находила решения, о которых никто и не ведал прежде. Начиная с тех же пергаментов-купчих, расторгнутых в пользу прежних владельцев при условии внесения единой платы в одну медную монету. Вот только следовало эту самую плату внести лично, в присутствии семьи и до заморозков. Та же медная монета немедленно возвращалась пожелавшим работать на верфи. Остальной задаток выдавался дровами, скотом, продуктами, оплаченной работой плотников и каменщиков по восстановлению домов, необходимыми для ремонта материалами. Простая уловка, потребовавшая немалых денег и вернувшая на берег нужных людей.

За ней последовали многие иные хитрости и куда большие деньги. Обитатели окрестностей Тампа привыкли к новой жизни и новым присказкам. Например, «с этим только к Захре» – означает, что добыть требуемое обычными путями нельзя. Еще популярным стало выражение «остаться без кофе» – что значит, испортить настроение госпожи, и мало что может быть страшнее… Несговорчивые соседи и поставщики с островов и материка заново привыкали или вспоминали: пожелания сероглазой госпожи Багдэ (на островах упорно не желали шипеть в окончаниях слов) следует исполнять. Ее тон мягок ровно до того опасного момента, когда пальцы нервно сплетаются в замок, а ресницы опасно опускаются, пряча бешенство потемневшего взгляда. Увы, оборотной стороной тихого голоса и теплой улыбки оказалась совершенно змеиная холодность с теми, кто сочтен врагом.

Не научившиеся вовремя уважать и ценить госпожу Багдэ уже к зиме привыкли вздрагивать при ее имени. Милая женщина оказалась крайне опасным человеком. Она без колебаний выбросила на улицу попытавшегося воровать работника, выявив кражу ужасающе быстро, и выжила из города тех, кто купил краденное. Она изгоняла мастеров с верфи по первому очевидному признаку лени или безразличия к делу. А еще Захра получила пергаменты, утверждающие за ней право управительницы еще трех ближайших портов. Правда, соседям рода Жерр, отчаявшимся навести там порядок, пришлось самим добираться к чужестранке и просить о приеме. Небывалое дело, неслыханное: знать в одной приемной с купцами и плотниками!

А за дверью, охраняемой парой хмурых туннров, даже не жительница Таира…

Но – деваться некуда – стерпели и дождались, чтобы свалить и со своих плеч заботу о входящей в лордские владения части побережья…

А затем еще более тяжело и снова молча переживали известия о вынужденной, но жутковатой жестокости туннров, полностью поддержанной госпожой Багдэ. На побережье теперь казнили за воровство, клеймили за малейшую попытку перепродажи скудной пищи, раздаваемой по мерке погорельцам, и пороли за грязь на мостовых, не разбирая званий. Правда, плюнувшего под ноги лорда хлестал лично Тарсен, предварительно представившись. Но разве от этого легче?

Мастер Трай к наступлению устойчивых холодов простил Захре и мстительность, и способность едва ли не дружески ладить с самыми неприятными людьми, если они полезны, и редкие вспышки опасного для окружающих гнева, и даже возмутительное незнание моря. Верфь возрождалась!

Мертвые черные угли – трупы нерожденных кораблей – были убраны в первые же несколько дней. Месяц спустя пустой берег шумел голосами, полнился стуком топоров, скрипом повозок. Восстанавливали причалы, сараи, дома мастеровых людей.

Знание океана – это наживное, недоверчиво улыбался мастер Трай, ловя на ладонь первые снежинки и наблюдая завоз древесины. Для него, получившего звание магистра за постройку самого быстрого и маневренного корабля Архипелага, корабела, признанного лучшим на всех островах и материковом берегу, всегда было непосильной проблемой получение леса высшего сорта. Северяне за золотую сосну всегда ломят цену и, даже получив до поставки желаемые деньги, привозят под заказ не всегда то, что нужно. Рубят дерево летом, сушат небрежно, пилят коротко, сплавляют реками без пригляда или портят еще сотней способов, одинаково варварских. И почти никогда не позволяют смотреть на месте, пусть даже и склады, а не сам лес. Но в конце сентября сын Пригора Трая уехал в Амит к лучшему поставщику выбирать товар. Как уже готовый, так и с разметкой под зимнюю вырубку. Выбирать! Нет, определенно Захра хороший человек, и еще научится понимать море. Ведь сумела она оценить, насколько океан лучше пустыни или гнусного Кумата, уныло лежащего на плоском берегу. А что несколько жестко обходится с дурными людьми, так это тем более понятно. И, возможно, она даже в чем-то права…

Лес успели завезти до ледостава на реках. Немного, но для хорошей шхуны достаточно. На Таире сгорели почти все суда, и спрос на новые будет огромным, – потирал руки Пригор Трай. Можно строить. Но Захра ждала мужа и некие загадочные чертежи. Зачем?

Он узнал ответ в январе, изведя к тому времени нытьем и ворчанием всех мастеровых. Десятилетия его жизни спрессовались в недели упорством и непомерными деньгами одной женщины. Так в чем теперь заминка? Не женщины, а семьи Багдэш, – с улыбкой поправляла его Захра, привычно высматривая парус.

Ее муж понравился Пригору с первого взгляда. Он обладал не менее кипучей энергией, чем сероглазая красавица, но имел характер куда более веселый и незлобивый. Интересовался более насущными делами, не пытаясь менять уклад жизни голодающих городов. Или хитро приводить лордов к идее не задевающего родовую честь – ничем не похожего на подачку или одолжение, иными словами – обмена никому не нужного пергамента с печатями на зерно, жизненно необходимое людям Таира. Он просто строил верфь. И рядом дом для своей семьи. А Пригору торжественно вручил доставленную очень бережно, упакованную в несколько слоев кожи, странную черную трубу. И с церемонным поклоном попросил разобраться без спешки с ее содержимым. Ведь именно согласно этому указанию следует строить новые корабли. Сперва мастер сердито фыркнул – степняки и пустынники будут его учить корабельному делу!

Потом гордо удалился, с трудом пряча любопытство. Уселся в любимое кресло, освободил стол и бережно развернул слой за слоем кожу. Несколько минут изучал незнакомый замок трубы, кивнул, разобравшись. Черный футляр оказался тонким и легким. Он распался на две более короткие части. Одну из них Пригор осторожно стащил, освобождая верхние кромки заполняющих футляр свернутых в трубку тончайших листов белого и прочного материала. Уж точно не пергамента, а иного названия никто не ведает!

Мастер дрогнувшими руками вынул листы и расправил их на столе. Теперь он уже не сомневался, что Амир Багдэ передал ему настоящее сокровище. Чье? При первом же осмотре Трай приметил в углу каждого листа знак демона Ладимэ, который он видел однажды в архиве рода Тиссэ. От одного этого открытия Пригор лишился надолго дара речи. Потом он всмотрелся в чертежи.

Более недели мастер не мог не только говорить, но даже нормально спать и есть. Дрожащие пальцы не выпускали ни на минуту бесценных листков. В его руках – записи самого Ладимэ, утраченные в давние времена! Бесценные и удивительные. Легендарные. Те самые! Сожженные вместе с кораблем, именуемым «фрегат», который так и не удалось восстановить по воспоминаниям очевидцев, поскольку мерзавец, правивший тогда Индузом, погубил всех мастеров. Но тайна неведомым путем воскресла из пепла и стала неоспоримой собственностью рода Багдэ. С помощью этих чертежей можно не просто возродить одну ничтожную верфь из разрухи. Весь Архипелаг будет неузнаваемо изменен со временем!

Захра усердно варила кофе, готовила обеды, топила камин и беззвучно смеялась сердитому и неразборчивому бормотанию магистра. Через пару дней она наловчилась понимать слова его невнятной скороговорки: оказывается, тайны Ладимэ доверены дурню старому, утверждавшему в своем безумии, что эта удивительная женщина не знает моря! Да сам он ничего не понимает, судя по всему. Строил много лет убогие корыта, выдавая их за способные плавать корабли. Он, создатель флагмана Индуза. Позор. Ведь так очевидно – вот как надо было. Ничего, он еще не выжил из ума, и больше не станет портить бесценный лес, превращая его в плавучую рухлядь. Он еще построит настоящий корабль! И оставит детям настоящую верфь. И большое дело.

Через десять дней после получения футляра мастер заговорил. Теперь он был уверен, спокоен и собран. Трай вытащил из угла свою любимую трость – подарок самого адмирала Бэнро, – и сидел, утвердив руку на спине серебряного дельфина, ее набалдашника. Он говорил отрывисто и быстро, отдавая приказы. Злился, если его не понимали с первого раза или не успевали записать, – как можно тратить время теперь, когда оно дороже золотых монет! Весна угрожающе близка, а дело бестолково топчется на месте!

Начнут они с малой прогулочной шхуны – двухмачтовой, легкой и изящной, как рожденная жить в полете птица. Это удобно: можно опробовать чертежи в деле и привыкнуть к новому. Тем более, парусного шелка мало, а требуется его для таких кораблей несоизмеримо больше, чем для прежних. И, вопреки доверию к легендарному Ладимэ, парусный набор тоже требует проверки в деле. А еще – обучения команды с нуля, это уже очевидно.

Пригор перевел дух и хищно впился взглядом в туннра. Именно он должен убедить людей Риэла Тайрэ стать командой шхуны и молчать о деле до нужного момента.

Потом мастер вызвал Захру и стал требовать кормить его людей не просто сытно, но и вкусно, – чтоб с настроением работали. И пороть лентяев сильнее, не корыто строят! Обязаны понимать…

Имя для шхуны уже есть, о нем попросил сам Ладимэ. Хорошее имя. И есть лес в отменном состоянии, бесподобный шелк для парусов, а новые рангоут и такелаж – как по материалу, так в значительной мере и по устройству – уже завтра будут в работе. Мастера краснодеревщики сидят без дела и охотно возьмутся за внутреннее обустройство. Это будет роскошная шхуна, а не просто проба сил.

И пусть Бэнро наконец съест адмиральскую шляпу, коли нашел себе на беду такую неудачную поговорочку!

В середине июля Иган Бэнро выбрался в океан.

Проклятый дворец, гнусная политика, мерзкие отчеты советников о потерях от неурожая и опустошения торговых путей, – все осталось на берегу. Дела Архипелага были беспросветно плохи. Люди голодали, скот косили болезни, поля безнадежно замокли, погубив посеянное под зиму зерно, амбары с запасами выгорели дотла. Потрепанный флот нуждался в ремонте, а лучшие верфи лежали холодным пеплом.

И почти не осталось золота, того волшебного металла, который способен сделать невозможное возможным. Например, обеспечить доставку зерна с отложенной оплатой или хотя бы выторговать приемлемый по условиям заем под закупку материалов для ремонта портов. Правда, непонятным чудом порты северного Таира восстанавливались, кажется, без внешней помощи и поддержки. Но не могут же чудеса продолжаться вечно! Даже когда за ними отчетливо читается помощь туннров, у которых и собственные дела не больно-то хороши. Кормчий отправил старшего сына к их князю с благодарностью – и потрясенно узнал: туннров вызвала некая «глубоко уважаемая леди, которой у северных скал отказа быть не может». Она же привела в порядок порты и вышвырнула с его островов слизней Карна. Иган слушал сына потрясенно. Женщины, тем более посторонние, не управляют решениями князя Туннрёйз! И он с трудом может представить себе деньги, истраченные на организацию зимовки людей. Сам видел год назад: в указанных городах ничего не уцелело!

Он обязан посмотреть на порты снова и понять это чудо, и не только его. Говорят, на Таире с зимы постоянно живет какая-то девочка, чуть ли не снавь, и у них больше не болеет скот, люди тоже вполне благополучны. А еще там возмутительно чисто и безопасно, настолько, что с соседнего большого острова Кимиза и с иных малых, имена которых перечислять можно весьма долго, уезжают туда жить и работать, ведь теперь там всем находится дело. Непонятно! Еще невозможнее то, что порт Тамп уже начал прием кораблей. Хотя там выгорели все склады, все причалы. Это надо увидеть. Вот и плыл кормчий, радуясь ясной погоде – и все возрастающей удаленности хмурых советников.

Серебряный дельфин сиял, неизменно улыбаясь под бушпритом. Его настроение не зависело от политики и состояния казны. И пела измученная душа Игана, сейчас не кормчего и даже не князя, как зовут островных лордов в Карне, на берегу, а лишь капитана лучшего карвеля флота Архипелага. Трехмачтового, построенного по новейшему проекту мастера Трая, именуемого галеоном. Того самого, чье изображение украшает крупные золотые монеты… увы, почти исчезнувшие из обращения на островах.

Иган шел на юг, ветер благоприятствовал движению, низкое волнение радовало, солнышко любовалось синим флагманом и его опытной командой. Скоро пролив, а там и берега Таира. Единственное облачко на горизонте…

Не облачко.

Когда вахтенный доложил, непривычно заикаясь, что их стремительно достает неизвестная шхуна, капитан привычно бросил: «Я съем свою шляпу в позорный день явного проигрыша по скорости». Десять узлов при этом-то средненьком ветре, это вам не шутки! Вахтенный, зараза, его же средненький сынок, вот и правда – зар-раза, ехидно предложил для облегчения пищеварения соль, перец и ром. Неужели все так плохо? Иган вышел на мостик и задумчиво ощупал шляпу. Хорошо хоть кожаная, все не войлок жевать…

Шхуна, если можно так назвать незнакомый по всему своему виду корабль, летела, кажется, над самыми гребнями легких волн с северо-востока, при сложном боковом ветре, уверенно и легко. Немыслимо быстро: она делала никак не менее шестнадцати узлов!

Она вся была – немыслимая. В пятиярусной громаде прямых и довольно узких парусов, дополненных значительным по числу и косых, устройство и сама геометрия которых оказались с трудом понимаемы глазом. С диковинным стремительным и тонким силуэтом корпуса. Самое невероятное из чудес мира. Такое близкое!

Очнувшись, Иган заорал на своих бездельников и ротозеев, требуя убрать паруса, просигналить требование остановки для неизвестных и готовить спуск шлюпки. Шхуна с именем «Стриж» уже меняла курс и замедляла ход, даже и не дожидаясь указаний. Конечно, можно, и более того, необходимо по этикету, потребовать от незнакомцев посетить его карвель. Но тогда как он увидит вблизи, пощупает, ощутит сполна, поверит до конца в реальность бесподобной причины для поедания шляпы?

«Стриж» замер рядом с высоким и – Иган даже поморщился – неуклюжим бортом цвета индиго, маленький и восхитительный. А на его палубе стояла женщина, существо окончательно невозможное в океане. Рыжая, как все колдуньи из сказок, и такая же неправдоподобно красивая – видно и без подзорной трубы. Ее за талию обнимал типичный житель пустыни, смуглый и темноволосый. Да как могли они оказаться не там, в пустыне, а на лучшем в мире паруснике? Несколько исправляло ситуацию лишь присутствие мастера Пригора Трая, сухого и хищно нахохленного над своей неизменной тростью. Вот уж кого не спутать и издали! Иган уже без удивления принял присутствие племянника князя туннров. Его расстраивало лишь одно: сам он пока не на борту «Стрижа». Но это легко исправить.

Бэнро стремительно взлетел на палубу, пристально, чуть щурясь, изучил ее, с новым удивлением отмечая знакомые лица моряков команды. У князя Риэла Тайрэ уцелел «Лебедь», а эти ребята из экипажа его обожаемого флагмана, сгоревшего карвеля «Черный жемчуг». И, можно есть вторую шляпу, нет ни одного аргумента в голове, допускающего для них привлекательность найма матросами к чужакам. У Роя Моршэ, например, есть титул, замок, поля. Недавно был десяток своих парусников разного водоизмещения, и уж точно по-прежнему есть сестра Айрис, самая глупенькая и хорошенькая из невест южного князя. Но вот он сам, стоит на мостике и нагло скалит зубы. Наемный капитан, судя по форме, чтоб ему! Зар-раза…

– Уел я тебя, достал на раз. И обогнал бы, не будь ты – наша обожаемая светлость, которого нельзя так расстраивать! – радостно подтвердил очевидное Рой. – Пошли, обед накрыт. Шляпа в меню первым блюдом.

– Зар-раза, – озвучил-таки свою мысль Иган. – Пошли, знакомь. Чья это «птица»?

– Ваша, – мягко улыбнулась колдунья, мгновенно исполняя его заветное желание. – Хотя мы все надеемся, что вы подарите ее князю Тайрэ после его возвращения. Пригор Трай уже заложил фрегат, готовый принять под бушприт серебряного дельфина.

– Фрегат? – уточнять было глупо, но это слишком приятно звучало. – Старинное слово из легенды о демоне.

– Иган, он чуть побольше твоего нынешнего синего «сундука», – кивнул мастер. – И побыстрее раза в два. Пока госпожа Захра Багдэ, мы чуть переиначили имя, так привычнее произносить, без шипения, не купила головешки моей верфи, я строил только «корыта», «бочки» и «сундуки». А потом ее муж, вот этот вот, рядышком стоящий, достойный Амир Багдэ, привез чертежи и записи. Самого демона Ладимэ чертежи, уж поверь, я смотрел. Такое люди сделать не могли, не руками начерчено. И не на пергаменте.

– Вот зар-раза… Пошли есть шляпу, – кивнул деловито кормчий.

Час ушел на рассказы. Иган обрадовался несказанно, узнав о благополучной судьбе Риэла и его «Лебедя», долго выспрашивал про записи Ладимэ, совершенно живого, вот уж чудо! Смеялся над тортом в форме шляпы, возмутительно вкусным и так удобно решающим проблему неудачной присказки. Потом кивнул, привычно завершая этим движением короткую задумчивость. «Стриж» явно вместил всех, кому он обязан нынешним состоянием портов Таира. И даже чужую для моря женщину, которую беспрекословно слушаются туннры. Оказывается, такое бывает…

– Вы обязательно останетесь на Архипелаге, так решено, все же я кормчий, что равнозначно сухопутному званию верховного князя, и мое слово – закон. Вопрос лишь в условиях. Что если я предложу замок, звание магистра для господина Багдэ и контракт на полную перестройку флота? – серьезно спросил Иган. – С поэтапной оплатой, само собой.

– С вами трудно торговаться, – рассмеялся Амир. – Мы даже не успели ничего попросить. С чертежами Ладимэ нам перешло несколько условий по их использованию. Знание в разделе общей теории устройства корабля не может быть тайной Архипелага более пятидесяти лет, оно останется под надзором моего рода первые три поколения и не должно продаваться за деньги. Прочее нас более чем устраивает, хотя я не понимаю, что делать с замком.

– Данн Лонтиаз стоит пустой на берегу над бухтой ваших верфей, что с ним делать? Жить там! Зато я не понимаю, как вы получили золотую сосну? Зар-разы из Амита не дают ее и пощупать, чтоб им всегда везло с погодой, коли там растет это дивное дерево.

– Я имею определенную известность и связи на севере, – мягко улыбнулась Захра. – И, пока мужчины строили, я договаривалась, покупала. Мы только начинаем работу, отсмотрели материал для десятка кораблей, но действительно стоящий. Мастер Трай отправил сына приглядеть за выбором. Мне неловко портить вам настроение мелкими и суетными делами, князь, но попутно мы подгрузили кое-что полезное для Индуза на мой выбор. Это почти ничего не будет стоить, нам всё равно постоянно требуются корабли для транспортировки леса. У вас нет племенного скота, на Таире сгорели склады с посевным зерном, да и не только там…

– Зная состояние казны, мне бы точно отказали без оплаты заранее, – тяжело вздохнул Иган. – Уже проверено. Или указали такие проценты, что лучше сразу начать голодать. Что они содрали с вас?

– Так, пустяки. Право на продажу пряностей последнего каравана. Нам только на руку, дела на материке пора закрывать, – махнул рукой Амир. – Не думал, что могу влюбиться в море. Правда, почти треть своих верблюдов я вывез на Тиар, привык я к ним. Прочие ушли с караваном, у которого теперь новые владельцы, мой друг и управляющий жены. Такая смешная пара – тонкий смуглый малыш и рыжий громила. Надеюсь, у этих дабби все пойдет удачно. Я заказал им парусный шелк. А жена упорно занимается коровами, овцами, зерном и еще невесть чем. Ей, видите ли, неприятно смотреть на пустые поля.

– И грязные города, – впервые вставил слово в разговор туннр, – мои воины ввели порядки нашего края с разрешения госпожи на всем восточном побережье острова. За выплеснутые помои – пять кнутов. За первую попытку воровства – десять, повторно – изгнание с острова. Хорошо стало к весне, как дома. Тихо, уютно, чисто.

– Рила Тайрэ что говорит? – вскинулся Иган.

– Пожаловались на меня слезно и массово еще в зиму, – довольно усмехнулся Тарсен. – Она, надо отдать должное, сгоряча ничего не стала решать. Поговорила с родом Жерр, выяснив, что история с них началась. Потом приехала сама по весне к мастеру Траю в гости. Вокруг корпуса «Стрижа», само собой, побегала, с людьми потолковала, поля осмотрела, склады. Порт новый. С тех пор у бедняжки Захры совсем стало туго со временем, на нее свалили снабжение всего острова припасами, закупки для погорельцев, ремонтные заказы городов на материал и мастеров. Это называется «полный княжеский патент».

– Торговый? – ревниво уточнил Иган.

– Да, – кивнул Амир. – Но с дополнительными возможностями. Например, жена распоряжается гвардией двух восточных провинций по необходимости и имеет неоспоримое право разбирать все проблемы с системой наказания Туннрёйз, введенной Тарсеном, в том числе жалобы знати. Нашу семью княгиня Рила Тайрэ распорядилась числить среди уроженцев острова с этой же целью.

– Захра, как князь я требую от своей новой подданной помощи и поддержки, хватит уже опекать один Таир. Архипелаг состоит из десятка крупных и семи сотен мелких островов, некоторые по виду – совсем крохи, но и там люди живут. И порой бедствуют, – прищурился Иган. – Пока магистр строит, вам и впредь найдется дело. Правда, придется принять в дар еще один бесполезный и довольно заброшенный замок близ моего дворца на Индузе, куда я вас намерен немедленно вызвать. И это воля правящего князя, она не обсуждается. У меня нет ни сил, ни средств на ремонт, погибает отменный парк. Жена его очень ценит, он смыкается с дворцовым. Синий «сундук» возвращается в столичный порт, «Стриж», пожалуй, тоже. Неужели небеса сжалились надо мной и избавили от невнятных отчетов о падении удоев, сезонной стрижке шерсти и последствиях низкой урожайности? Я ведь все равно ничего в этом не понимаю.

– Пергамент кончился? – осторожно предположил Моршэ, знатность которого всегда с избытком дополнялась наглостью.

– Почти, – со вздохом признал Бэнро. – Осенью караваны с товарами пойдут как на север, так и на юг берегом. Дурную славу пиратского моря за год не изжить. Так что о доходах от морского пути можно забыть надолго. С прочим нас тоже прижали, почуяв слабость.

– О, я берусь решить проблему за месяц, – рассмеялась Захра, очередной раз удивляя князя. – Правда, потребуется «Стриж» и немного золота. Золото – с меня, «Стриж» – с вас, ваша милость. У меня в этом деле свой интерес.

– То есть мне опять ничего не надо делать, колдунья, – счастливо уточнил Иган. – Да, раз уж тут все свои, на борту я не терплю именования титулом и прочих протокольных гадостей. Это новая традиция Архипелага, и вы уже его часть, подданные. К тому же господин Данн Лонтиаз – лорд. Привыкайте. Как же всё решится само собой, у тебя есть личный демон для услуг или волшебное зелье, принуждающее к согласию?

– Демона увез Риэл, если уж на то пошло. Но к чему в таком простом деле демон, – Захра весело блеснула глазами. – Слушай. Я беру «Стрижа» и покупаю… да, через два дня, не позднее, тогда успеем наверняка! Так вот: покупаю все лучшие пестрые, багряные и черные розы в срезке, со стеблями почти по сажени, которые удастся заполучить. Такие есть лишь на юге Ирнасстэа, и красивейшие – в садах их князя близ городка Кнэйр, так?

– «Стриж» дойдет? – ревниво уточнил Бэнро у капитана и заулыбался. – Ладно, дальше.

– Там честно всем говорю, что это твой подарок матери князя Карна на ее именины, их будут справлять через неделю от завтрашнего дня в Гирте. Свежие розы в срезке – очень эффектный дар для пожилой госпожи, безмерно ценящей цветы, недоступные для севера. Их невозможно довезти свежими. Точнее, было до сих пор невозможно. Она ездит с официальными визитами на первое цветение, я уточняла в свое время, желая ее повидать.

– «Стриж» успеет в Гирт? – уже окончательно потрясенный Иган снова разобрал кивок Роя и впал в полнейшее счастье. – А потом?

– Больше ничего не потребуется, – со значением улыбнулась Захра. – «Стриж» мгновенно станет главной обсуждаемой сплетней побережья, розы увидят все, а они – неоспоримы. За месяц слухи доползут до Амита на севере и Обикат на юге. Все, кто отказался от морских караванов, вернутся, чтобы спустя пару лет их не вычеркнули из числа друзей Индуза. Я, кстати, намекну кому следует – про растущий гнев и природную мстительность правителя островов. При новых скоростях вычеркнутым останется лишь поскорее продавать свои дела на суше. Им уже никуда не успеть, да и грузовместимость трюмов не чета возможностям телег и вьюков. Да, еще: старая княгиня от роз будет в восторге, а Карном-то заправляет она. У нас есть своя, чисто женская, тема для беседы, это дела моей семьи. Хочу поменять городского голову в Кумате, даже если не получится просто срубить.

– Ты опасная женщина, «паучиха» оценит, – усмехнулся Иган. – Она сама такая.

– И хорошо, тем вернее я маркизу жизнь испорчу, он давно этого заслужил, не будь я Захра Багдэш! То есть теперь Багдэ, конечно. А для Индуза… Вообще-то к северу от столицы Карна есть некоторое количество золотой сосны в княжеских охотничьих угодьях, и ее могут нам подарить. Думаю, за цветы и обещание постройки небольшой прогулочной шхуны, денег любительница роз не потребует.

– Захра, ты будешь на меня работать, – уверенно заявил Бэнро, выходя из задумчивости. – Женщина с такой красотой, умная и воспитанная, изворотливая и способная к политике, решительная, наконец – имеющая связи, просто обязана на меня работать. Иначе я точно рано или поздно убью кого-то из владельцев замков, я с ними не в состоянии порой обходиться одними лишь словами, а рука у меня тяжелая! И для общения с соседями я слишком груб. В общем, или я безумен, или вы, ваша светлость, – Иган без усмешки поклонился Захре, – рождены с куда более полновесной долей дворцовых талантов, чем многие другие. Откуда это в крови – не знаю, но мне важен результат, а он восхитителен.

– От матери «голубая кровь», – мягко улыбнулся Амир. – А изворотливость, связи и характер со стороны отца, полагаю. Захра – мое главное сокровище.

– А Джами? – гневно фыркнула «ее светлость».

– Джами, душа моя, надеюсь, будет скоро уже не нашим сокровищем. Для того и стараемся.

Бэнро не слушал. Он мечтательно щурился, уже готовясь согнать несносного Роя с мостика. Долой дворцовые интриги, да здравствует море! Он лично посетит карнскую «паучиху» (иначе княгиню и не зовут) на ее именинах в Гирте. Захре потребуется поддержка в обществе знатных материковых крыс. А год спустя он выйдет в плавание с новой эскадрой, пока очень небольшой. Надо обучать экипажи. Верфь, само собой, получит лучших мастеров, но дело ведь не только в них. Дерево не любит спешки, да и старый Трай не станет строить копии одного корабля по чертежам, он будет развивать полученное, не зря он – мастер, и это тоже потребует времени. Придется подождать. Зато потом…

Его корабли вернут морю полную безопасность и станут возить груз во много раз быстрее прежних. Выйдут в южные воды и доберутся до неведомых земель, открывая новые пути и страны. Плавать туда пробовали и прежде, но ветра неблагоприятны, а потери времени слишком велики. Теперь это почти не будет иметь значения.

Его люди смогут жить в достатке и покое.

Всего-то год, и многое станет лучше. Благодаря внезапной доброте демона Ладимэ и трудам колдуньи Захры, которую он не отпустит из столицы.

Эта женщина завораживает без магии, – отметил Бэнро, снова приглядываясь к ней. Ожившая бронзовая статуя богини – совершенная, соразмерная, с открытой и яркой душой. Мягкая и податливая, расчетливая и спокойная, готовая уничтожить оскорбившего ее одним движением и бережно взращивать и лелеять дорогое сердцу. Вот и пусть заботится об островах и давит тех, кто не способен оценить их красоту. «Голубая кровь», зелья, золото – всё это лишь средства, у госпожи Багдэ есть куда более важное – талант, обаяние, ум, чутье. Он съест все свои шляпы, если она не является тем единственным существом, которое уже оказалось способно усмирить неуправляемого Роя Моршэ, состоящего в ссоре со всеми без исключения соседями по причине своего поганого языка. А в будущем колдунья поможет всучить зерно гордому и голодному лорду Оттрэ, уговорить упрямую сестру Риэла принять Таир под свою руку без глупых условий и капризов, наладить общение между пребывающими уже более века в ссоре древнейшими родами Мрайса и Кимиза, убедить глупых лордов обустроить нормальные дороги единого стандарта между городами, нельзя во всем полагаться на корабли и случай… А разобраться, кто есть кто в знатном и двуличном – а как иначе – Индузе, ей поможет княгиня Бэнро. Славная его, любимая, добрая. Слишком уж мягкая и склонная всем всё прощать и тихо плакать от обид и сплетен. Не для дворца рожденная. Теперь Ларину обижать в отсутствие мужа поостерегутся.

Все будет по-новому, и это увидит каждый житель островов…

И действительно – стало по-новому.

Это оказалось отчетливо заметно год спустя, когда огромная огненная птица принесла письмо, сообщающее о долгожданном приближении «Лебедя». Она пролетела над аккуратными полями, засеянными отборным зерном, над пока не слишком многочисленными, но породистыми, стадами коров и овец, над свежими насыпями дорог, большей частью пока лишь размеченных, то и дело упирающихся в недостроенные мосты. Над мачтами «Стрижа», застывшего на рейде главного порта Индуза рядом с новым флагманом Архипелага, серебряно-синим «Миром». И опустилась перед дворцом. Птица принесла на спине снавь.

Женщину по имени Деяна встретили и проводили к Захре Багдэ, как она и просила, добиваясь приема у князя. Ведь всем отданным делам временем Игана распоряжается эта милая и очень, очень опасная в гневе колдунья, – шепотом пояснил лакей известную всем здесь дворцовую тайну.

Снавь долго смеялась, обнаружив новый облик и статус жены караванщика Амира. Потом признала, что действительно имела неосторожность высказать свое желание тому, кто зовется на островах Ладимэ, и оно слишком уж удачно сбылось. Рассказывать о приключениях «Лебедя» и его людей ей довелось самому князю, его жене и сестре Риэла, а не одной Захре. Иган с удовольствием слушал долгожданные новости.

– В общем, все живы и здоровы, – закончила рассказ снавь. – Но не все радостны. Князь готов бросить всё и водить караваны, лишь бы дома его ждала женщина по имени Джами. А эта «змейка» что ни вечер рыдает в три ручья, заперев дверь каюты. Собирается сбежать на днях, уже нашего дракона Вэрри подговорила. Не хочет портить жизнь его светлости, он без моря и своего Таира погибнет.

– Я бы хотела с ней повидаться до прибытия брата, – решительно сообщила Рила. – Мне не всё равно, кто станет женой брата. Если Джами хоть в чем-то похожа на свою замечательную маму, я буду рада. В конце концов, не все традиции заслуживают столь долгой жизни, какую им обеспечила знать Таира.

– Договорились, – довольно кивнул князь. – Пишу два письма. Риэлу – объявляющее мою непреклонную волю женить его по «расчету». И я вполне серьезен, Таиру будут на пользу средства и связи рода Багдэ. И если он откажется от брака, пойдет против меня, пусть забирает Джами, несогласным лордам я пасти лично позатыкаю. Полагаю, решение поругаться со мной – достаточная проверка его отношения к девушке. Второе письмо будет для Ладимэ с просьбой быть здесь как можно скорее с этой крошкой Джами, воспользовавшись помощью птиц. Я кладу на путь «Лебедя» от его нынешнего нахождения до нас не более трех суток, коль на борту есть снави. Так что – полтора дня на знакомство, Рила.

– Спасибо.

– Князь, я не могу удержаться от вопроса, – удивилась Деяна. – Вас ничуть не смущает происхождение невесты? Я ее люблю всей душой, она прекрасный человек, но как это воспримут непривычные к чужакам?

– А нормально, с интересом, – беззаботно махнула рукой княгиня, опережая реакцию мужа. – Захру люди обожают. А знать… Отец невесты лорд, хоть и без должного числа предков. Брак на грани допустимого. Но, само собой, никто не вздумает портить отношения с леди Багдэ, это весьма опасно. К тому же ее малышку неизбежно сочтут внебрачной дочерью моего Игана и будут очень уважать. Захра говорит, девочка синеглазая, что весьма характерно для породы Бэнро. Последнее время меня перестали обижать пустые дворцовые сплетни. Мы с Захрой даже вошли во вкус, запуская время от времени новые и оригинальные. Эта будет неплоха. Надо лишь понять, где мой Иган встречался со своей возлюбленной двадцать с небольшим лет назад? Иначе нам не поверят. Эй, возлюбленная, думай давай.

– В Красной степи, – охотно предположила Захра. – Ближе к берегу я тогда не выбиралась.

– Не годится, – расстроил их Иган. – Не был я там ни в это время, ни в любое другое. Дорогая, ты стала куда веселее и бойчее под крылышком у Захры. И в моей защите уже не нуждаешься, даже обидно. А по делу – только Римас подходит.

– Отец покупал вина у Энтипоса, как сейчас помню, – оживилась Захра. – Так и скажем: мол, я их покупала. Рила, ты уж содействуй.

– Да ну вас, сплетниц! – сердито отмахнулась наместница Таира. – После истории с верблюжьим молоком я больше не хочу позориться. Почему мне досталась самая первая и уродливая шаль?

Деяна недоуменно качнула головой. И ей всё рассказали.

Род Дэсст с острова Мрайс беспокоил княгиню Бэнро давно. Их дочери – две милые и неглупые девушки – могли стать хорошей партией и для сыновей Игана, и для князя Риэла. Если бы не их рано овдовевшая матушка, утомительно и убийственно откровенно расхваливающая красоту и происхождение дочерей и ведущая наглый и глупый торг родословной. Девушек предлагали всем состоятельным соседям: замок-то нуждается в восстановлении, корабли давно распроданы или на берегу в вечном ремонте, скот болеет, казна пуста. Набор поводов для брака никого из претендентов не вдохновлял, как и внешность и характер будущей старшей родственницы, что не удивительно. Для полноты картины стоит добавить: мамаша Дэсст страдала от жестокого кашля, который она наивно полагала фамильным неизлечимым недугом их рода, что не забывала рассказывать каждому, требуя жалости к своим нежным девочкам, которым «быть может, и жить-то недолго осталось, бедняжкам».

Год назад Захра Багдэ и Ларина Бэнро впервые организовали небольшой заговор именно из-за Дэсстов. Было решено удалить матушку на безопасное расстояние хотя бы на три-четыре месяца. Девушек вызвать в столицу, приодеть, обеспечить жильем и деньгами на милые женские мелочи, вывести в свет и ждать неизбежного и скорого удачного брака. Мамаша Дэсст к тому времени уже обошла всех убогих знахарок, отдавая последние деньги за «надежные» приворотные зелья, исчерпав прочие методы. Ее начали бояться как отравительницы, усердно избегая любых контактов с семьей.

Захра прибыла на Мрайс с письмом от Ларины и включила одного из местных лордов в заговор. Старшая Дэсст и раньше подозревала, что новая фигура при дворе – колдунья, и теперь легко и охотно поверила в слухи. Да, именно так, и она сильна!

Пару дней спустя благородная Дэсст пригласила Захру в гости. Упала в ноги и стала умолять устроить девочек. Хорошее зелье, хоть несколько капель – и дело сдвинется с мертвой точки. Она готова душу продать, замок свой покосившийся подарить, земли уступить, ну что еще ценного для колдуньи есть у рода Дэсст? Ведь без зелья девочек никто не берет, на них порча неснимаемая, злыми соседями наведенная. И пригожи, и добры, и воспитаны – а никому не нужные дома сохнут…

Захра выслушала с важным видом. Опрокинула чашечку с остатками кофе и долго вглядывалась в узор сохнущей гущи, сокрушенно кивая и указывая на тот или иной комочек – несомненную причину всех бед. Нет, в таком деле зелье уже ничего не даст, – тяжело вздохнула она. Поздно.

Что тогда? Последнее средство: мать девушек должна одна, темной ночью, отбыть в чужой край, никому ничего не говоря. Когда ее от дома отделит соленая вода, следует поселиться в горах и ежедневно пить молоко молодой белой верблюдицы. Еще надо двух маленьких верблюжат назвать именами девушек и подзывать их несколько раз в день, кормить и гладить, повязав на шеи шелковые платки дочерей. Но и этого мало! Беды уйдут от людей окончательно, лишь когда ею, матерью проклятых, будет спрядена нить из шерсти все той же белой верблюдицы, связана узорная шаль и отдана первой же встреченной зеленоглазой женщине с искренним пожеланием удачи и здоровья.

Белая верблюдица потрясла воображение пожилой госпожи и огорчила ее до слез. Это же за край света надо забраться! Она готова, но как оставить детей одних, где взять денег на дорогу, у кого узнать путь… По счастью, у влиятельной колдуньи имелась нужная живность рядом, на Таире. Той же ночью женщина уехала, решительная и собранная. Да хоть десять шалей! Она искренне любила своих девочек, но, увы, помогала им до тех пор слишком неуклюже.

Со старшей дочери Дэсст «проклятие» оказалось снято уже через пару недель. Младшую избавил от страшной порчи лично сын князя, сделав ей предложение двумя месяцами позднее. Маленькая Миратэйя почти полгода выхаживала от кашля старшую Дэсст, усердно отпаивая ее молоком с медом и ругая за убогую веру в колдовство. «Фамильный недуг» сгинул окончательно после ремонта насквозь продуваемого ветрами замка…

Деяна слушала и улыбалась.

Все снави со временем находят для себя место в мире, где остаются жить. Их зовут в чужие земли, но это совершенно иное дело – когда есть, куда вернуться. Она очень долго ходила по дорогам без приюта. С того самого дня, когда ворота родового замка закрылись у нее за спиной. Графиня может быть кем угодно, но не бродяжкой без крова и положения! Так сказали ей родные. И она ушла без права бывать дома и даже считать замок – домом. Нет, она никогда не жалела о выборе, но свой уголок – великое дело. Кажется, на островах найдется место для пожилой Говорящей с миром. Было бы хорошо.

Между тем Бэнро быстро надиктовал письма и рявкнул на слуг, назначая большой бал через неделю. Если все выйдет, как должно, к утру почта достигнет брига. Завтра седоки крылатых будут здесь. И он наконец-то увидит своими глазами настоящего живого демона Ладимэ и ту девочку, с которой так повезло молодому Тайрэ. Это будет славная шутка. Нельзя ее испортить. Главное – точный расчет.

Птица покорно позволила Деяне привязать к лапе письма и, наскоро пообедав курятиной в княжеском парке, взлетела.

На закате следующего дня уже две птицы упали в дворцовом парке, меж костров, разложенных для обозначения места приземления. Вэрри хмыкнул – костров было пять, разложенных ровным кругом, совершенно как в старой легенде про Черного человека. Шуточка графини Деяны: намек на то, что заклятие по-прежнему действует на него, старого демона ее рода.

Бледная Джами недоуменно наблюдала, как ей и Вэрри восторженно кланяются. Хмуро уточнила, почему они прилетели сюда, а не отправились сразу в Кумат, к маме? Айри туманно передернул бровями и пожал плечами. Поклонился птицам, благодаря за полет. Ни к кому не обращаясь, предположил, что до Кумата лететь далеко и птицы устали. Джами сердито фыркнула – глупости! Но задать новый вопрос не успела, расторопный слуга сообщил, что Первый министр их примет, хотя сегодня трудный день, график расписан до полуночи. Полчаса на аудиенцию, несказанная милость! Вэрри согласно кивнул и, отвернувшись от спутницы, двинулся за провожатым.

Джами, все более злясь, заспешила следом, нудно приставая по дороге к спутнику, забегая вперед и требуя пояснения: на кой ей этот «министер»? Да таких слов на Архипелаге пару лет назад и не водилось! Она уж знает. Зря, что ли, магистра Тиссэ слушала? И все громче и разнообразнее шипела, получая в ответ лишь очередные пожатия плечами, движения бровями и вздохи. Их провели через сад, затем пустыми гулкими коридорами – в рабочую часть сонного дворца. Вэрри довольно отметил, что парк стал куда более ухожен с его последнего визита на Индуз, а поведение слуг приятно напоминает незыблемую корабельную дисциплину. Да и полы так блестят, что идти по ним в пыльных сапогах стыдно… Он уточнил у проводника, почему в столь ранее вечернее время дворец так тих? И услышал о намеченном через неделю большом бале, ради которого сейчас заново оформляется зала, и потому весь нижний этаж закрыт для доступа посторонних. Только покои министра действуют, ведь государственные дела не могут ждать.

В ярко освещенной приемной томились люди, от великолепия их одежд и серьезности лиц Джами замолкла. Зато у нее за спиной пополз отчетливый шепоток лордов – еще бы, тайная дочка князя! И похожа-то как, похожа… Даже характер, кажется, целиком в папу! Двери распахнулись, пропуская неожиданных гостей под завистливыми и заинтересованными взорами ожидающих своей очереди.

Джами охнула и остановилась. Вэрри с удовольствием пронаблюдал, как с лица девушки исчезает печаль, сменяемая гаммой сложных и ярких эмоций.

– Мамочка, здравствуй, ты жуть какая красивая сегодня. И я соскучилась стр-р-рашно. Да, я здорова, и в порядке. Ух ты, сапфиры… Тебе идет, но мне, синеглазой, они подошли бы еще больше. Вообще-то индиго – официальный цвет дома Бэнро, а? – быстро выпалила свои наблюдения вежливая дочь, на миг запнулась, озираясь по сторонам. – Я ужасно рада и всё такое, но что ты тут делаешь? Где злобный «министер»?

Подходить ближе к сияющей драгоценностями женщине в великолепном платье княжеского синего цвета Джами не решилась. Все равно понять такое невозможно. Захра устало прикрыла глаза. Стряхнула утомление дня, поднялась и подошла сама, обняла наивную дочь.

– Не паясничай. Впрочем – делай что хочешь, я так рада видеть тебя! Ты еще больше похорошела за эти два года, розочка моя. Даже не сильно похудела, и вид здоровый, хоть и невеселый. Это поправимо.

– Едва ли. Что – ты – тут – делаешь? В синем! И что за попугаи собрались там, в соседней комнате?

– Работаю на кормчего. Только что мирила во-он того, у двери стоящего, владетеля замка Эри Моршэ с его уважаемым соседом, упрямцы снова на ножах. А после вашего визита буду обсуждать долю участия рода Виттэ в южном караване следующего года. Он желает продавать свои сапфиры, но, увы, не умеет, – и, само собой, этого не признает. Отдает сырьем, за бесценок, обрабатывают и даже сортируют их уже на материке. Я прикупила серьги, браслет и колье, хочу ему показать и намекнуть, что они обошлись мне на материке в его трехлетний доход от всей шахты. С ювелиром толковым познакомить, я уже перевезла с берега целую семью, три поколения, уважаемые люди. Не все мастера своего дела строят корабли, пусть хоть попробует это понять. Иные гранят камни… Там они никто, а тут, глядишь, вырастут до магистров. Благосостояние острова ценится кормчим и создающие его – вознаграждаются. Да, кстати: глянь поближе камни, пока от любопытства не задохнулась. – Захра снова опустилась в кресло, сняла браслет и небрежно бросила на столик. – И затем идите спать, вы устали. Завтра день на отдых тебе, Тоэль-Вэрри, Иган ждет возможности показать «Стрижа». А у Джами примерка платья, это будет долго и нудно. Но – повод стоящий.

– Какой еще повод? – Отмахнулась сердито Джами. – Я не хочу платье. Я вообще тут не задержусь.

– Вот еще глупости! Дам колье поносить, если будешь хорошей девочкой, – привычно вступила в торг Захра, наблюдая хищный блеск в глазах дочери. – Даже завтра подарю, я эти камни тебе купила, для дела можно было просто взять в пользование. Но как я буду организовывать твою помолвку без хорошего платья и камней к нему?

– Я вообще не собираюсь ни за кого, буду с папой водить караван.

– Мы сперва хотели ничего не говорить ни тебе, ни… возможному мужу, – аккуратно избежала имени Захра. Усмехнулась, наблюдая гнев в мгновенно потемневших глазах. – Но потом я поняла: ты снова сбежишь, даже с острова. Пусть уж второй из вас развлекает его светлость своим глупым видом в одиночку. И я не хочу тебя огорчать, змейка моя.

– Сбегу, – чуть насмешливо прищурилась Джами. – Обязательно. К папе.

– Папа, да будет тебе известно, теперь живет на Таире, строит корабли, – развела руками Захра.

– К дедушке! – Еще более угрожающе свела веки вплотную Джами.

– Увы, дорогая, он тоже уже второй месяц на Таире, как и бабушка, – рассмеялась Захра, снова обнимая дочь и усаживая на диван, по восточному обычаю заваленный подушками. – Мама моя здесь счастлива. Она хлопочет, у нее масса дел. Ремонт вашего с будущим мужем сгоревшего замка – не шутка. Кажется, после этого ремонта все возьмутся за переделку своих имений, у Лады вкус к красивым вещам и оформлению вообще. А мой папа Рагрой вполне доволен тремя десятками верблюдов, горным пастбищем в качестве развлечения и, что куда важнее, ролью первого поставщика двора князей Таира. Ему отошел мой полный княжеский торговый патент.

– Тогда…

– Ты, само собой, теперь вспомнишь, что у меня есть еще и брат? Так вот, к своему дяде Джабралу-младшему ты убежать не можешь, он преподает фехтование в столице того же Таира.

– Вы все тут? – Джами испуганно зажмурилась. – Ужас. А как же караван? А я? Я все равно не стану делать того, что мне противно!

– О, это мне известно. Но я полагаю, против Риэла Тайрэ в качестве жениха ты возражать не станешь, – шепнула в ухо упрямой дочери Захра.

– Похоже, мама, ты всё же кое-чего никак не можешь понять, даже при своей новой «министерской» должности. Он же князь, – наивно вздохнула неразумная дочь, выговаривая страшные слова с убитым видом. – А я из рода торгашей, уж прости, но это так. Его должны сватать за какую – то там… не помню. Противное имя и жутко длинное. Уродину знатную, и наверняка дуру, но зато уж самых жутко «голубых кровей». А ты как будто нарочно меня дразнишь!..

– Леди Амила Розалия Данн Лонтиаз, дочь благородного магистра Багдэ, владетеля верфей бухты Утреннего бриза, пожалованного замком и титулом за неоценимые заслуги перед Архипелагом. Таково полное имя «уродины» по записям книги благородных семей Таира, и это только по линии отца, – кивнула Захра, весело наблюдая знакомое движение бровей вверх на лице дочери. – По линии матери у недогадливой дурочки, до сих пор хлопающей своими жуть какими жутко длинными ресницами, в родне – Захра Данн Лонтиаз о-Эри Вальдэ, Первый министр Архипелага. Чтоб этому гаду Игану не болеть, как же он ловко спихнул на меня свои проблемы! Шутник! Он изволит отдыхать третий день, читая собранные под шелковым переплетом свежие сплетни, а я не выхожу даже в парк, бледнею и чахну за работой. Приемы, отчеты, жалобы… Женщина должна сидеть дома и варить кофе, а мы с Рилой как каторжные трудимся при очень свободных от дел князьях.

– Мама, – шепотом позвала Джами, – повтори для недогадливой дурочки, кто там у меня в родне, и почему это у меня такое нелепое имя? Или у тебя есть еще одна дочь?

– Нет, и я этой вполне довольна. На поимку двух князей у нас, бывших Багдэшей, не хватило бы средств. При том, что, пожалуй, если на троих счесть золото – твоего папы, мое и деда, – мы самые состоятельные купцы этого края, – снова рассмеялась Захра. – Не представляешь, как это дорого, обустраивать остров после войны. Даже в малом: восстанавливать родовой замок твоего Риэла по указаниям вспомнившей княжескую юность бабушки Лады. Кстати, она собирается жить с вами.

– Ты все равно что-то путаешь, – всхлипнула Джами. – У них же кошмарно строгие традиции, мы тут чужие. Нам никто не простит южной крови. Они гордые, а мы с рождения моря не видели. Даже дядюшка Григон ко мне два года привыкал. А он – умница и учитель Риэла. Мам, не шути так зло.

– Два года я приучала их к нам, – согласно кивнула Захра. – Это было трудно. Я очень устала. Но я должна признать честно: все началось как борьба за твое счастье и месть маркизу. А теперь продолжается, как моя собственная вполне счастливая жизнь. Что бы я там ни твердила сгоряча, мне тут хорошо. И мне очень, очень нравится быть «министером». Хотя это утомительно, и вокруг полно сплетен, недоброжелателей и завистников. А еще Иган с его несложным характером боевого тарана…

– Кормчий? – Вскинулась Джами. – Хорошо же ты о нем!

– Ха, он меня прилюдно зовет колдуньей, – усмехнулась Захра. – И именно благодаря его упрямству ты, дорогая моя, будешь принята всей знатью. Кто решится возражать этому вепрю? В гневе он страшен. Хуже меня. Зато отходчив и милостив. Ты, Ширали, теперь Амила Розалия, он присвоил тебе пару местных имен. И, уж поверь маме, внесена в список княжеских невест его широким почерком сутки назад. Никто и не пикнул.

– Амила Розалия… – скривилась по-прежнему недоверчиво Джами. – Меня будут звать «милочка». Ужас. Мам, а что сказала сестра Риэла?

– Что желает познакомиться. Она славная, папу твоего очень ценит и Ладу обожает. Просто будь собой, и вы подружитесь. А с теми, кто хоть слово вякнет, я быстро разберусь. В это-то ты веришь?

– Тебя уважают здесь, – гордо отметила Джами, с новым интересом подбираясь к браслету. Она не рисковала визжать от радости в покоях министра и приплясывала молча. – И я правда получу князя? Целиком и без всяких для него напастей и неприятностей?

– Получишь, – милостиво кивнула Захра, расправляя платье и усаживаясь в свое кресло. – Князя, замок, шхуну и долю из остатков золота нашей семьи. Слово Захры Багдэш. И будешь зваться Амила Розалия Тайрэ, к огорчению папы. Он очень страдает оттого, что внуки получат имя по мужу. Требует еще одного наследника. В мои-то годы! Вчера целый вечер досаждал уважаемой Деяне слезными просьбами помочь в нашем новом семейном горе. А меня, покорную жену, никто и не поставил в известность… Спасибо хоть, во дворцах все стены с ушами, а я умею дергать за эти самые уши. Ну, ты уже освоилась с новым своим положением, леди Данн Лонтиаз?

– Немножко, – вздохнула Джами, скользнула на пол к ногам матери и уткнулась в синюю ткань лицом. – Спасибо. Ты жуть какая жутко замечательная. Так просто не бывает.

– Учись обходиться в кабинете министра без своих словечек, – притворно-сварливо усмехнулась та, гладя темные волосы дочери. – И прости меня, сегодня твоя мама занята. Очень много дел. Видишь, сколько людей ждет в приемной? Они считают, что я могу решить любой вопрос, я у князя «в большом уважении». Вот и идут, не только с делами, но и с семейными неурядицами и вовсе нелепыми суевериями. Я, ко всему прочему, по слухам судя, придворная колдунья. Вроде бы – не сильно злая. Рой, что там в сплетнях свеженького?

– Говорят, кормчий тебя безумно любит, ты его опоила зельем еще в юности, – охотно включился в разговор «лакей». И даже – у вас есть общие дети, штук пять. И что ты берешь очень дорого за решение личных вопросов.

– Точно, – тяжело вздохнула Захра. – Несут, везут и катят. Подарки для госпожи министра. Я на днях ввела новую службу для их приема и сортировки. Чтобы хоть с пользой пристраивать к делу, а то дворец завален подношениями под крышу, беспорядок жуткий! Вчера приволокли павлина. Тебе не нужен?

– Зачем? Хотя давай, сестре подарю, пусть радуется. Она любит диковины, а нам еще предстоит мириться.

– Эй, а как там моя помолвка? – деловито уточнила пришедшая в себя Джами, дергая министерскую юбку.

– Бэнро желает разыграть твоего Риэла, отдавая ему незнакомую девицу. Пусть попробует отказаться от исполнения воли правящего князя! Кстати, он пробовал?

– Да, пробовал, – охотно подтвердила Джами. – Я не допустила. Я же у тебя умная, зачем человеку своими капризами жизнь портить? Ему без этих островов нет счастья. И без моря – тоже.

– Вот и молодец. Идите, аудиенция окончена, меня пять жуть каких жутко важных людей в приемной ждут.

– Мам, а ты правда этот… министер? – Еще раз уточнила Джами, упираясь из всех сил мягкой, но неодолимой настойчивости оттеняющего ее к дверям айри.

– Министр, перестань паясничать. Тебя папа ждет, идите, – величаво кивнула Захра. – Рой, ну впускай уже, лоботряс! Будешь весь вечер лакеем работать, лордов забавляя. Драться он удумал! Честь сестры! Да кому она нужна, твоя Айрис, чтобы ее воровать ночью, если и днем всё решить можно? Еще говорили, она дурочка! Ничего подобного, род Жерр – хорошая партия, а старшего лорда этого дома я уважаю искренне и глубоко. Хоть бы подумал толком, что правда в ее речах, а что выдумка, у девицы язык-то без костей.

– Не подумал, ваше лордство. Виноват. Каюсь.

– Теперь забавляй жениха, все же единственный наследник замка и земель. Стоит за углом, смотрит?

– Стоит. Он хоть согласился?

– Твоя сестра красива, он – молод и упрям. Обещал завтра вечером украсть ее, раз девчушке неймется. Ты, понятное дело, это обнаружишь и бросишься в погоню. Так вот: догонишь – я тебя со свету сживу при полном согласии кормчего. Страшным образом, пожизненно списав на берег. Прими убитый вид и зови очередного.

– Не догоню, больно надо, – скривился Рой, бывший капитан «Стрижа». – И готовьтесь, я впускаю следующего. Лорд Виттэ, прошу. Двадцать минут.

Джами округлила глаза и пискнула, окончательно осознавая – ее мама теперь, страшное дело, знатна! Вот бы понять… Но девушку уже выставили за дверь, оставляя без ответов огромный рой вопросов, готовый сорваться в полет. Лорд гордо прошествовал в кабинет Захры. Створки сошлись. Вэрри с любопытством наблюдал фамильную реакцию рода Багдэш – теперь Багдэ – на невероятное и способное раздавить менее стойкого изменение в жизни. Джами довольно улыбнулась, гордо вскинула голову, временно усмиряя гудение пчел-вопросов в своем сознании, и величаво обернулась, кланяясь ему. Даже поняла, кто затеял переселение и возвышение ее родителей, вот хитрая змейка!

В глазах – азарт. Она уже готова включиться в игру и немножко помучить своего князя. Совсем чуть-чуть. Все же порой она по характеру ядовитая Гашти куда более, чем нежный «одинокий цветок розы».

Лакей проводил новоявленную леди в ее покои. А Вэрри добрался к тому времени до малого зала приемов кормчего, где застал основательно прогретую грогом и, в гораздо большей степени, сплетнями в шелковом переплете, пеструю компанию: самого Игана, почти переселившегося на Архипелаг туннра Тарсена, магистра Трая, бывшего дабби Амира, теперь тоже магистра и, наконец, мужа Рилы Тайрэ, лорда Гриммо.

Его приветствовали с изрядной долей любопытства, почти собрались с мыслями для начала давно намеченных расспросов. Но тут старый Пригор наконец обрел дар речи.

– Ах ты, ну не знаю как и сказать, скользкий ты и хваткий… спрут, чтоб тебя!

– Неожиданно, интересно, – похвалил начинание Иган. – Но пока непонятно.

– Да чего уж там! – тяжело вздохнул Пригор, вскочивший при виде Вэрри и теперь упавший снова в кресло. – Знаю я этого типа. Тот еще проходимец! И точно – демон. Сорок лет назад он аккурат так и выглядел, только в глазах холода поболее было. А может, я тогда был моложе и горячее? Он привел старого князя Тайрэ на нашу верфь, а сам остался и еще долго крутился, носом водил, выспрашивал. И ведь пришлось его в мастера брать, князь так пожелал. А что я мог сделать? «Черный жемчуг»-то он чуть ли не по совету этого типа взялся заказывать, лучший мой карвель, первый… Вот же змей! Что получается: я за жизнь и шага сам не ступил?

Вэрри улыбнулся задумчиво.

Он всегда любил острова. И, как честно признался Хиннру, много лет думал над конструкцией нового корабля. Сперва один, опираясь на возможности айри по вычислению и моделированию. Которое оказалось хорошим в теории и далеко не идеальным на практике. Ведь замечательный проект надо совместить с примитивными материалами мира людей, их простейшим рабочим инструментом, недостаточными знаниями. Он попробовал однажды и был неприятно удивлен результатом. Фрегат отменно смотрелся и так же показал себя в пробном плавании. Он помнил то чувство счастья, испытанное на палубе корабля. И разочарование помнил. Острый глаз айри быстро рассмотрел, как грубо эта самая палуба обработана, как наспех и небрежно собраны мачты, как мало похожа обшивка бортов на ту, что он заказывал. Он, конструктор, понял почти с отчаянием: все будет хорошо лишь до первого серьезного шторма.

Сто лет назад мастера, принимавшие его знания, были иными. Служили князю, усердно кланялись и исполняли, что велено. Ни один из них не имел въедливого упрямства Пригора, готового докапываться до сути, его неизбывного сомнения в непререкаемых авторитетах. Вопреки всем восторгам окружающих Трай не принял чертежи самого Ладимэ как окончательную истину и, уж в этом Вэрри не сомневался, проверил все до последнего штриха. Он и в молодости был таким же, только куда более горячим и резким. Ссорился до полного разрыва отношений с полезными людьми, грубил заказчикам, настаивающим вопреки здравому смыслу на ускорении сроков и использовании заведомо плохих решений и материалов. И сидел со своими знаниями и замечательным гибким и живым умом, с золотыми руками, на мелких делах, не дающих ни денег, ни известности, ни развития. Внезапно прибывшего с большим заказом князя принял без униженного почтения и достоинства своего не ронял. Старший Тайрэ с сомнением осматривал небольшую верфь, а Пригор сердито шел рядом и пояснял, как она хороша. Тайрэ усмехался и кивал. Он в этом деле ничем не рисковал. Странный человек, пригласивший его сюда, восхищенно описывал новый тип обшивки корпуса, даже обещал оплатить все расходы, если корабль окажется не так хорош, как следует из его слов. И взамен просил лишь одного: возможности работать на постройке «Черного жемчуга».

– Наоборот, – виновато вздохнул Вэрри. – Это я у вас, мастер, многому научился. И сами вы внесли немало в корабельное дело. Прежде толком и чертежи до начала работ не делали: все по наитию, каждый раз словно впервые. Вы корпуса стали считать и промерять. Форму сильно обновили, да и с оснасткой поработали. Вы стали грамотно сопрягать прямое и косое парусное вооружение, увеличили высоту мачт и разрезали непомерно огромный главный прямой парус на три яруса. Сократили ширину реев, затрудняющую управление. Полностью разработали нынешнюю систему обустройства сборных мачт. «Лебедь» весьма неплох для судна своих размеров, он оказался куда устойчивее и маневреннее, чем я полагал поначалу.

– Льстишь, – вроде бы сердито буркнул магистр Трай, расплываясь в довольной улыбке. – Давай дальше, старики любят похвалы.

– И, что куда важнее, вы умеете искать новое и не боитесь его. И это тоже не всё. Я пока не способен сам делать вещи, душу в них вкладывая. А вы это могли и тогда, и по сей день не разучились. Чертежи в футляре не старые, а новые. Я после трех лет на вашей верфи ох как много в них переделал, подсмотрев и приметив! Почти украл, выходит. А долг столько лет вернуть всё не удавалось. Тот фрегат, что сейчас создан, много лучше древнего корабля Ладимэ. Я уверен.

– Переделал он, – совершенно довольно кивнул магистр, недоверчиво косясь на гостя. – Я тоже за тобой переделал. Кое-что, не особо и много. Покажу потом. И, надо сказать, еще переделывать стану. Потому как на последней мачте мне косые паруса милее. И команда для такого корабля нужна поменьше, и управлять им удобнее. Это будет зваться барк, мы так с туннрами решили. Их словечко.

– Я Захру уговариваю новые монеты в чеканку пустить. – Кивнул довольно Иган. – Золота у нас вроде должно стать поболее к следующей осени. Гриммо обещал у себя чеканить, чтоб никто заранее не прознал. Я люблю шутки с подданными шутить, особенно не шибко злые. Мы уже и матушку Ладу к заговору подтягиваем. Она княгиня-то единственная из этих Багдэ настоящая, да и в чеканке понимает, и в геральдике. Обещала сделать рисунок для орла монеты. Барком и назовем, слово короткое и приятное. А то прежние корабли мы разбирать будем, а на золоте они красуются. Неправильно это. Ты к нам надолго хоть, демон неуемный?

– Нет. Мои дела здесь почти завершены. Осталось лишь исполнить желание Миры, оно стало началом цепи событии, собравшей всех нас в этой комнате, – улыбнулся Вэрри. – И должно ее завершить. Амир, как солнышко наше, где?

– Лечит скот, на сей раз вроде бы на Кимизе, все как обычно, – вздохнул чуть расстроено бывший дабби. – Неужели уходишь? Мы к чудесам уже привыкли. Жаль.

– Смешные вы, ну что я сделал такого волшебного? – рассмеялся Вэрри. – Захра и Тарсен спасли Таир от голода и мародеров. Ты привез чертежи и дал золото. Трай создал корабль. Вы и без меня будете отлично делать чудеса, хоть каждый день. Вы сами колдуны. А я всего лишь старая легенда. Меня не должно быть слишком много, а то привыкнете.

Айри подошел к столику и взял рисунок барка-монеты. Рука у старой княжны оказалась на редкость уверенная. Линии не двоились, контур не толще волоса шел по идеально правильному кругу. На более крупном изображении, тушью в два цвета, стояли пометки для мастеров, которые станут делать формы. Здесь можно было разобрать, что Лада ни разу не ошиблась и в изображении корабля, пусть и стилизованного должным для монеты образом. Его пропорции и оснастка были безупречны и не оставляли сомнения: это не просто некий образ барка, но рисунок конкретного корабля, который уже в работе, на верфях.

А еще заметно, что Лада хочет по северной манере уговорить князя на выпуск коллекционных монет с камнями и эмалью, есть малый эскиз в сторонке, варианты разной парадности и цены. Наверное, уже обсудила перспективы с Захрой, ведь для отделки выбраны сапфиры. Сколько же будут стоить редкие барки? Пожалуй, этого кормчий пока не может себе представить. Но у него есть министр, способный объяснить новое. Вэрри положил рисунок на место и искренне признался, что барк хорош. И сам корабль, и монета с его изображением.

Иган гордо кивнул.

– Ты уж иногда приходи, – попросил Амир, не поддавшийся на попытку сменить тему. – А то не все доживут до новых чудес. Как вспомню нашу встречу у кромки пустыни Кэ-рабих, прямо душа звенит. Красиво это было, хоть и страшно. Миратэйя тоже не каждому верит, а твое имечко у нее с языка не отлипает. По всем поводам найдет, где ввернуть хоть разок – «Тоэль бы сделал, Тоэль бы сказал, помог, спас…» Я прежде очень опасался – она станет с возрастом такой, извини за некрасивое слово, блаженной. Дар ей большой дан, и в слепоте он слишком уж хорошо развивается. Детство у нее ворует, вот как я думал. Иные кукол мастерят, в мамки-дочки играют, шалят. А она всегда при деле, и дела ее взрослые, большие. Пока Джами с караваном ходила, было чуть лучше, они хоть шалили вдвоем. А в последний наш поход стало просто жутковато. Будущее видит, а вокруг происходящее все хуже замечает. Даже улыбаться она стала как-то иначе, вроде бы отстраненно. Но ты ее повернул к жизни, уж не знаю как. Только в один момент: наскоро устроила больных и ужинать да разговаривать прибежала, так на нее это не похоже было.

– Это как сказать, – улыбнулся Вэрри. – Я полагаю, она меня изменила не меньше, чем я ее. До встречи с Мирой я на людей смотрел иначе. Отстраненно – правильное ты слово выбрал. А поговорив с ней, научился иному. Точнее, понял, чему надо учиться. А про блаженную – даже думать не смей! Она нормальный ребенок, хоть и слишком для своих лет разумный и взрослый. Просто ей с вами иногда тяжело. Хоть сколько зови себя счастливой, но слепая жизнь – трудная. Вы улыбку видите, а ей порой плакать хочется. Оттого, что простое для иных ей сложно. Мира гордая, не умеет просить об одолжении и жаловаться на свою слабость.

– Никогда не жалуется, – подтвердил Тарсен. – Мои ребята ее обожают. И жалеют, само собой, и берегут.

– Лишь дракон не жалел Миру даже в глубине души, считая равной и способной учить его, – добавил бывший дабби. – И тем покорил окончательно.

– В десять лет самое время в драконов верить и невесть о чем мечтать, – буркнул Пригор негромко. – Чего тут странного-то? Мой сын заявлял, что вырастет и станет защищать леди Тайрэ, Риэлову мамку, уже пяти лет от роду. Кинжалом для важного дела сразу обзавелся. Деревянным, правда.

– А Мира сделала недавно прическу, то есть совсем привела в порядок свою челку, – усмехнулся Амир. – Как ты уехал от нас, всё и началось. За собой стала следить, одеждой интересоваться, даже подаренные Джами бусы да перстеньки носить, – задумался дабби уже менее радостно. – Впрочем, пусть ее. И впрямь похорошела.

– Это и правда замечательно, – кивнул Вэрри. – Она ведь милая девочка, особенно если приглядываться без вашей человеческой спешки.

– Вот именно – милая, попробуй сказать иначе, – весело и охотно согласился Тарсен. – На Таире одного глупца, купца карнского, моим ребятам пришлось до самого порта провожать и даже на борту охранять. Правда, пока охраняли, пару-тройку ребер повредили, но я того сам не видел. И что мне его ребра?

– Наш Тарсен девочку больше прочих ценит, – кивнул Гриммо, – если разобраться, у туннров долг есть перед Захрой. А у семьи их верховного ванда – перед маленькой леди. Она этого шумного типа, с кнутом дружного, пять лет назад с того света вытащила.

– Кто стрелу пустил – много позже разобрались, – кивнул Иган деловито. – И, насколько я знаю, разобрались окончательно.

– У нас не принято оставлять счета открытыми, – согласился Тарсен. – Впрочем, я и сам изрядно виноват в покушении. С одной стороны, обычная политика. С другой – моя глупость. Молодой был совсем, языком трепал да на силушку свою рассчитывал. Дядьку с князем Амита тогда только Захра и смогла примирить. Не то горела бы их бесценная золотая сосна высокими кострами… Я позже для Миратэйи по всему Туннрёйзу искал костоправа. Не нашел, уплыл далеко на север. Там и уговорил деда, знаменитого у всех угреев, резчиков по кости моржовой, в корабельные лекари идти. Семью его к нам перевез, сына к морскому делу пристроил. И не жалею о потраченных усилиях. Уймак занимался весь минувший год спиной малышки и добился того, что плечи у нее почти ровные стали. Мы все радовались, и тут аккурат подвернулся купец, про которого я начал рассказывать. Приплыл, крысеныш, покрутился, приценился к тому-сему. Уже и пеньку продал, и пивом сделку обмывал, с покупателем в таверне сидя. Чуть не хозяином островов себя числить стал. Вроде у них большая жизнь, а здесь – глухое захолустье, дикий край. На Миру издали посмотрев, с улыбочкой так, нагленько, сказал: «Какая у вас в сельце снавь убогая и страшненькая, а уж подрастет…» Хотел еще что-то мерзкое добавить, да не успел. Его били все, кто услышал! А прочие, едва узнав причину, помогали, вместо того, чтобы разнимать. Денежки в пазуху запихнули, да к Таиру подходить запретили впредь, если не хочет висеть на том, что из пеньки вьют. Малышка так много для людей делает, что ее научились видеть такой, какова она внутри, в душе. И страшно обижаются на чужаков за их злую слепоту, способную оценивать лишь внешность.

– Выходит, тут ей неплохо, – улыбнулся Вэрри. – Я очень боялся думать, что девочка станет подрастать и ее будут донимать мысли о неполноценности. Пока их нет, но случиться может всякое.

– Только не здесь, – успокоил его Иган. – Если Захра кого за доченьку в порошок по недосмотру не сотрет, я сам займусь. И прочие помогут. Мы ее очень любим и никому не позволим обижать. Впрочем, она стала бойкой в последнее время. И глупостей не слушает.

– Деяну к ней приставить надо, – задумчиво предложил самому себе идею Вэрри.

– Первым охранником у нее, надо признать, твой Норим, – отметил Гриммо. – Девочка ходит и опознает окружающее очень уверенно, ведь конь у нее вместо глаз. Знаешь, он для неё смотрит, это просто удивительно! А маленькая леди гордится им: Норим самый лучший, неподражаемый. Избаловала, спит возле него. Серебряный красавец изволил гулять по дворцу Захры, когда Мира приезжала в столицу. И вместо того, чтобы выгнать коня на конюшню, наша мудрая «министер» велела сшить кожаные накопытники. Он носился по бальному залу, выходил на балконы второго этажа и бегал по лестницам. Кушал яблоки с серебряного подноса, то еще зрелище! Норим не терпит отказов и ограничений. И никого, кроме своей хозяйки, не слышит и не слушает.

– Все лучшие гриддские скакуны однолюбы, – улыбнулся Вэрри. – И умеют к себе привязать. Если и есть кто-то, о ком я часто вспоминал в пути, так это именно мой Актам, отец Норима. Боюсь, он меня покусает за длительное отсутствие. Тот еще капризник.

– Итак, хватит с нас лошадей, когда рядом дракон. Ты сменил имя, – прищурился Амир, вспомнив намеченную заранее для подробного выяснения тему. – Значит, нашел то, что искал? Очень было бы интересно узнать, что составляет смысл столь длинной жизни.

– Понятия не имею, как живут остальные, – развел руками Вэрри. – Я же с некоторых пор, как мне посоветовал один умный человек, дабби большого каравана, вижу смысл в самом движении по дороге жизни. И во внимательном отношении к тем, кто рядом. В какой-то мере вы все и есть мой смысл жизни. Такие разные и замечательные.

– Вот и не покидай нас надолго, – грустно улыбнулся Амир. – Мы тоже находим немалую радость в общении с тобой. Но, увы, не можем ее продлить: драконы куда капризнее даже гриддских коней. И непредсказуемее.

– А в день встречи Риэла уж изволь быть на пристани, – ворчливо добавил Иган. – Дела у него завершены! Вот бросит «Лебедь» якорь, тогда и будут по правде моря окончено ваше путешествие. Садись наконец, ну что ты стоишь столбом и отчитываешься, словно дворцовый распорядитель перед нашей Захрой? Давай грога налью. Демоны пьют грог?

– Пьют, – охотно согласился Вэрри.

– Славно. Горло промочи и рассказывай толком, как у тебя образовалось новое имя.

Айри кивнул, послушно принял бокал, уселся и начал рассказывать. На душе было непривычно тепло и уютно. И – щекотно от сдерживаемого смеха. Первый раз он, демон с сотней имен, сам о себе рассказывал историю, которую наверняка запишет один из сидящих в этой комнате и даже, того и гляди, сделает легендой. Странные пришли времена! Но очень славные. И конец приключений брига по имени «Лебедь» еще не вписан в историю, Кормчий прав. Он ждет своего часа. Хотя все лица и реплики уже предусмотрены шутником Бэнро, держателем жезла кормчего.

«Лебедь» показался в виду порта сутки с лишним спустя, под лучами полуденного солнца. Гавань была пуста, на берегу усердно мели и расправляли дорожки синего бархата. Каждый знает: после визита на Таир Иган пришел в полный восторг от чистоты мостовых и ввел систему варварских наказаний, принятую у народа туннров – кнуты за мусор и грязь – на всех островах. Полгода подданные стонали и жаловались. Еще год ворчали и ныли. А теперь, удивляя даже князя, требовали неукоснительного исполнения нового закона в отношении своих же провинившихся родных. Так приятно гордиться глянцем улиц без грязи и мусора! Захра уже обдумывала новый закон со страшными карами за вырубку деревьев – на островах удручающе мало леса. И лорды ее поддерживали.

Встречающих «Лебедь» оказалось немного: четыре гвардейца в парадной форме статуями замерли у самой воды, придавая хоть малое подобие официальности встрече. Чуть дальше устроились лично кормчий с женой и удачно отловленным по случаю младшим сыном. Княжичей рода Бэнро трудно застать в замке, все приписаны к кораблям. Во втором ряду стояли Захра с мужем, несколько лордов из близкого окружения, мастер Трай, княгиня Рила Тайрэ и лорд Гриммо. И на заднем плане, достаточно плотно прикрытая от взглядов прибывающих, в розовом шелке – «жуть каком жутком», по никому толком не понятному (нравится или нет?) мнению самой Джами – она, тот еще подарочек для князя. Вэрри устроился в сторонке, дабы не портить сюрприза. Увидев его, Риэл неизбежно заподозрит и присутствие своей Ширали.

«Лебедь» приближался быстро, из точки на горизонте превращаясь в отчетливый силуэт. Его явно вела Фрисс, уговаривая ветер. Еще несколько минут, и юнга Бэнро запрыгал нетерпеливо, указывая на видимое лишь ему. Еще бы, «Мир» – фрегат, на котором он ходит уже третий месяц, и кому же легче всех рассмотреть корабль, как не его матросу? Вон он, крохотное белое облачко, чьи паруса наполняет Деяна. Иган страстно желал повторения истории со своей шляпой. Пусть упрямец Тайрэ рухнет от изумления!

«Мир» вошел в гавань.

Вэрри ощутил, что сбылась мечта не Риэла, чуть небрежно и не слишком всерьез пожелавшего однажды увидеть замечательный корабль, который много лучше всех известных. Исполнилось его, айри, старинное и заветное желание. Сто лет назад в этой гавани, там, где теперь движется «Мир», Ладимэ в гневе сжег его почти точную по виду копию. Потому что фрегат предназначали для боя и смерти. И не смог айри за долгие годы простить себе уничтожения столь красивого новорожденного корабля. Лучше было удавить мерзавца-князя, но в праве ли он решать жизнь и смерть других без крайней нужды? Тогда подумал – нет. Пусть сами выбирают. Вот они и выбрали сперва новый род кормчих, передав жезл Бэнро. А Иган без колебаний и сразу – что вполне в его характере – определил имя новому кораблю, первому в его эскадре. И спасибо ему за это. Хорошее имя, и жизнь у фрегата будет славная.

Серебряный дельфин под бушпритом знакомо рассмеялся в лицо потрясенной и на время утратившей способность действовать осознанно и слаженно команде «Лебедя», ставшего разом старой кургузой уткой рядом с этим гордым красавцем. Ну и пусть. Все же именно «Лебедь» первым прошел через океан, и потому Бэнро запретил его разбирать.

Бриг оставят учебным и будут беречь.

Команда Риэла Тайрэ очнулась от созерцания чуда и вернулась к работе.

Еще несколько минут – и шлюпка доставила хмурого молодого князя, одетого в простой дорожный костюм, на берег. Даже фрегат не затмил для него утрату Джами. Права была Деяна, хорошая пара. На руках Риэл держал своего обожаемого Рифа, давно рассмотревшего – а точнее унюхавшего – хозяйку и усердно дрожащего куцым хвостиком. Сам же Риэл был мрачен и глаз не поднимал. Его заметно тяготила роль «главного блюда» в меню развлечений правителя. Два года назад Тайрэ и Бэнро были практически равны в своем положении. Он сам отдал власть и теперь пожинал плоды сговорчивости. По крайней мере, именно так все выглядело с борта «Лебедя».

Риэл нехотя опустил пса на дорожку. Бэнро гулко хлопнул родича – ведь все князья именуют друг друга «брат мой» – по спине. Коротко поприветствовал и, не желая затягивать мучений Тайрэ, потащил к избраннице. Его звучный бас разносился по всей пристани.

– Подобрали мы тебе розочку. Хорошая сделка, мне – корабли и министра, тебе – жену и денежки, ей – титул и мужа. Своевременно, практично и выгодно, девушка до неприличия богата, к тому недурна собой и отличается отменным здоровьем.

Рила всхлипнула, уже не в силах сдерживать смех, и уткнулась в плечо мужа. Знакомые аргументы, излечиваемые лишь длительным приемом верблюжьего молока. Она была счастлива видеть брата. А еще она целое утро одевала Джами, и женщины замечательно поладили, ругаясь и обмениваясь сплетнями. Будущая жена брата вполне устраивала его сестру. Даже более того, пожалуй, так искренне и ярко княгиня давно не веселилась.

– Вот он, кстати, привыкай, – продолжил Бэнро, сердито оттирая в сторону согнувшуюся от хохота Рилу и выпихивая вперед более сдержанного Амира Багдэ. – Отец невесты, лорд и магистр. Шхуну тебе отстроил, замок после пожара восстанавливает. Столицу Таира в порядок приводит – это всё тоже ее папаша, средств не жалеет. Сестра твоя его уже любит и ценит.

– Рад за нее, – голос Риэла звучал чуть глуховато, он резко остановился, не замечая веселья сестры и шепота лордов. – Прости, твоя светлость, ну не получится никогда из меня нормальный князь. «Лебедь» я вернул домой. Но здесь не останусь, что и собирался сказать. Еще раз извини, с «розочками» ты уж разбирайся сам.

– Ладно, – покладисто согласился Иган, пихнул Риэла в бок, заговорщицки пророкотал в ухо: – Тебе же хуже. Мимо будешь проходить – глянь хоть, а?

– Как это мимо? – не выдержала «розочка». – Куда это мимо? Я, можно сказать, полный день изображала подушку для игл в жутком платье, пока его подгоняли, а он потопает мимо, не оценив моих усилий. Риф, укуси этого слепого на оба глаза наглеца! Да я буквально сейчас упаду в обморок, пока не придушила его, плюнув на этикет! Не поймает – ему же хуже! Можно подумать, я слабее мамочки умею со свету сживать всяких нахалов!

Он поймал. Правда, вид имел совершенно потерянный, с трудом понимал, что вокруг происходит, и как это вообще возможно. А Иган – бывает и так – упустил всю красоту немой сцены. Кормчий восторженно склонился, едва не встав на колени, и целиком ушел в изучение малыша Рифа. Черно-рыжий уже деятельно волок к ногам хозяина новую крысу. Огромную портовую зверюгу, откормленную на зерновом запасе и наглую безмерно. Она сидела и смотрела на князя и всю его свиту, не прячась средь белого дня!

Женщины в блистательном окружении Бэнро оценили усердие пса по-разному. Рила потребовала у мужа «завести такого же криволапого немедленно, а лучше двух». Ларина сдавленно ойкнула и отгородилась от мертвого, но по-прежнему ужасного, серого монстра Захрой, – министр уж наверняка и с крысой разберется. Захра брезгливо и недовольно глянула на крысу. Ее задумчивостью воспользовался Амир, весьма культурно, через носовой платок, прихватив труп за хвост и переместив в ближайшую бочку с мусором. Теперь такие были на каждом углу.

Иган присел на корточки и погладил рваные уши крысолова.

– Никто, вот зар-разы, никто не рассказал мне толком о самом лучшем «человеке» на борту «Лебедя», – виновато сообщил он Рифу. – Этот бестолковый капитан тебя хоть произвел в офицеры? Ты ж ему и жизнь спас, и груз уберег от расхищения. Да и в порту, как я вижу, со временем наведешь порядок.

Риф удивленно тявкнул и сел.

– Нет, не произвел? – возмущенно пророкотал кормчий. – Сгноить его мало! Ничего, малыш. Я восполню это позорное недоразумение.

Он снял с шеи широкую синюю ленту, вытканную серебром, и повязал Рифу вместо ошейника. Довольно разогнулся, любуясь результатом.

– У князя Тайрэ пес – адмирал, – восторженно отметила Рила. – Интересно, а кто теперь будет выбирать курс?

– Вот девушка из обморока вернется, и узнаем, – предположил Гриммо.

Вэрри довольно улыбнулся. Здесь для него больше дел не осталось. Он просил Захру в старом письме, отправленном еще в Кумат, обязательно удержать Миру на островах, так что малышка теперь рядом. Должна была сегодня стоять на причале, но не удалось. Лечит чьих-то больных коров на Кимизе, как и говорил Амир. По словам Захры, девочку обожают здесь все, и она совершенно счастлива. Настолько, насколько это вообще возможно, – вздохнул Вэрри.

Он отвернулся от группы первых лиц Архипелага, сегодня необычайно улыбчивых и приветливых. Риэл наконец поверил в происходящее и тоже улыбался, на всякий случай покрепче прижав свою склонную слишком уж удачно и ловко сбегать Ширали. А от подошедшей к причалу второй лодки сердито спешил решительный и мрачный Григон Тиссэ, он еще ничего не знал, что давало шанс на продолжение шутки.

Вэрри смотрел в небо.

Его зрение куда острее человеческого, и птиц он различил давно, а теперь видел уже вполне отчетливо. Снижаются. Все три, вожак впереди. А вот и две, доставившие его и Джами, – присоединились к стае. Еще пара минут…

Они подняли целый вихрь на пристани, даже синюю дорожку смели в воду.

Ронг мягко спрыгнул наземь, подхватил жену на руки, сняв со спины второй птицы, и бережно поставил рядом. Благодарно поклонился вожаку и обернулся к встречающим.

Что бы он ни собирался сказать, это не удалось. Потому что Тирр увидел ленту на шее Рифа. А Лой’ти – Вэрри потрясенно рассмотрел его на плече у жены Хранителя – опознал своего обожаемого спасителя. Когда братья упчочи хотят высказаться, прочим надо смиренно ждать своей очереди. Священные животные убеждены: их слово – главное. Тирра утешила княгиня Ларина, подарив ему шелковую ленту из своей прически. А Лой успокоился сам, привычно вцепившись в ухо приятеля.

– Приветствую вас всех, да будут тропы легки, а склоны надежны, – поклонился Ронг. – Птицы в твоем распоряжении, Вэрри. Я тоже, если нужна помощь. И я хотел бы высказать просьбу. Мы с Бьер мечтаем погостить на островах и потом посетить Туннрёйз. Даже язык выучили хоть немного, спасибо усердию Ками. Такое возможно?

– Здесь можете жить сколько пожелаете, Ларина будет рада, я тоже. А к Тарсену пойдете на корабле, – кивнул Иган. – Лучше даже на новой шхуне. Вообще-то я ее собирался подарить молодому наглому Тайрэ. Но гордец невежливо миновал моего министра без поклона. И добавлю: племянник вождя туннров тоже нуждается в нашем княжеском внимании. Полагаю, он для Архипелага сделал достаточно, чтобы получить «Стрижа». Риф со мной согласен?

Пес коротко тявкнул, признавая за басом князя полное право отдавать команды.

Риэл довольно кивнул – ему вполне достаточно Ширали.

– Почему прилетел Лой’ти? – удивленно уточнил Вэрри, привычно доставая орехи, прочно поселившиеся в его кармане.

– Не ведаю, – нахмурился Ронг. – Он нервничал и метался. Потом принял решение. Попрощался с Ками и залез на плечо Бьер. Кажется, он полагает, что нужен тебе здесь. И еще он уверен, что за ним прилетят птицы по первому же писку. Братья упчочи друг друга слышат во сне, они ведь проводники того мира, да и позвать птиц для него – вполне нормально и привычно.

– Что ж, Лой, буду рад познакомить тебя со своими друзьями на этом берегу, – серьезно кивнул Вэрри. – И, с позволения присутствующих, мне пора. Птицы остаются здесь, Ронг?

– Нет. Как только они перестанут быть тебе нужны, улетят в родные горы. Без седоков для них путь за океан не долог. А мой друг теперь главный вожак стаи, ему надо быть там. Мы позовем их позднее. Если это не в тягость, мы останемся до весны, а то и дольше.

– Теперь я точно знаю причину вашего прилета, – хитро прищурился Вэрри, пристально глядя на Бьер. – Дедушке Ларну не хватает внучки? Удачное время, Деяна здесь. Она умеет разбираться с семейными делами.

Бьер покраснела и кивнула. Ронг рассмеялся догадливости демона. У него тоже были свои планы. Здесь им рады и не станут скрывать знаний, необычных для его берега. Дедушка Ргиро, в отличие от дедушки Ларна, внуками вполне доволен, зато он очень рассчитывал получить поддержку в своих начинаниях. Так что велел внимательно рассмотреть и записать, как тут создают и исполняют законы, ведут дороги, обрабатывают землю, что за скот держат, есть ли интересные товары для его берега, и, наоборот, что может в будущем его долина предложить гостям.

Вэрри устроился на спине вожака. На миг нахмурился: странная пришла жизнь, беззаботная. У него совершенно нет своих вещей, за которыми бы стоило возвращаться в каюту «Лебедя». Пара кинжалов подарена Ками еще осенью. Меч – вот он, украшает княжеский пояс Риэла. Одежда? Так он согласен на любую удобную. Деньги? Несколько монет трется еще в старом кошеле, ожидая размена. А лет сто назад Кэбир весьма придирчиво выбирал себе и оружие, и костюм. Помнится, тогда он ценил роскошь и любил выглядеть состоятельным. Хуже того – несметно богатым. И могущественным. Все ж Амир прав, дорога его изменила и продолжает менять.

Амир обернулся, словно расслышав свое имя, и грустно кивнул-поклонился. Кажется, бывший дабби один из всех и понял, что улетающий не вернется на скорую свадьбу, куда всеми настоятельно приглашен только что. Он отбывает надолго. И теперь Амир стоял, почти виновато глядя вслед птицам. Вэрри тоже смотрел вниз, на удаляющуюся с каждым взмахом крыльев пристань. Люди живут так мало, что порой их оставляешь, уходя вроде бы недалеко и не прощаясь даже. А вернувшись, застаешь незнакомых и совершенно иных – детей покинутого друга или вовсе чужих людей, занявших пустующий или проданный дом…

По указанной причине драконы, а точнее, наиболее чуткие и неравнодушные из них, не рискуют обычно уходить в долины. Тар уж точно именно потому живет в горах или на орбите: ведь упрямый боцман помнит каждого, кого допустил в свое сердце, и по каждому страдает.

Он, тогда еще Тоэль, в свое время пытался действовать иначе, сберегая душевный покой. Отгораживался от людей золотом, тайной или страхом. Пробовал помогать не кому-то живому и настоящему, а абстрактным «всем». Получая от них вполне конкретные кинжалы в спину и яд в пищу.

Нельзя жить наполовину. Это ему, кажется, первый раз доходчиво объяснили Амир и Миратэйя. А потом Джами, Риэл, Деяна, Ками… Их стало много, тех, кто уже не забудется. И больше он не станет оберегать свой покой. Потому что лучше помнить их живыми и счастливыми, как теперь. И знать, что в этом благополучии есть и твое участие.

Птицы летели охотно и быстро. Скоро их дела здесь будут окончены, станет возможной дорога домой. Пора, там давно ждут. Всего-то одно дело осталось! Сознание айри трудилось, разыскивая внизу слепую девочку с ясной и теплой душой. Он безбожно лукавил, утверждая, что вспоминал на борту «Лебедя» своего обожаемого коня чаще прочих друзей.

Мира задела совершенно незнакомую по звучанию струну его души, и звук дрожал и вибрировал, не угасая до конца. Как тоска по уюту и дому. И по радости. В ней было куда больше тепла и радости, чем в нелепых и подернутых дымкой забвения воспоминаниях о далеком времени крылатой жизни. Теперь Вэрри очень хотелось увидеть девочку снова и присмотреться внимательнее. Он много раз корил себя за поспешность прошлого отъезда. И еще более – за свои новые планы, уводящие прочь от Архипелага. Ну не сидится ему на одном месте! Возвращаться в столицу, Амир верно понял, айри не собирался. Чего доброго, наградят, засадят в советники, а еще возьмутся писать портрет, да хуже того – биографию. Особенно магистр Григон, вот уж въедливый и усердный тип! Нет, чутье верно вещает: пора сбегать от заботливых друзей. Но прежде поглядеть на маленькое солнышко и порадоваться. Где-то там, на лугах островных предгорий…

Впрочем, можно было так усердно не стараться вслушиваться в далекое сознание. Белоснежный гриддский жеребец Норим, теперь уже трехлетка, редкостно приметен простому взгляду в центре небольшого горного сельца. Птицы осознали цель пути мгновенно, они постоянно вслушивались в седока, и охотно пошли на снижение, мягко спустились на поляну, стараясь не пугать людей. Они знали, что со стороны для чужих непривычны.

Конь подобрался и бочком, картинно изогнув шею и высоко вскидывая ноги, пошел к Огненным – знакомиться и себя показывать. Он вырос едва ли не крупнее отца и приобрел удивительный взрослый окрас. По сияющему перламутру шкуры на спине потником лежал узор светло-серебряного крупного крапа, который заходил на шею и щеки. Обычная для породы гриддских коней слабая грива у Норима почти отсутствовала, оставляя шею полностью открытой. Гибкую, сильную и поставленную под наиболее любимым на его родине острым «змеиным» углом к корпусу. В степи илла, кстати, таких лошадей не слишком привечали, считая сложными в управлении. Сильная шея и необычная посадка головы осложняют борьбу седока с непокорным скакуном. Илла, особенно богатых южных родов, считали скот тысячными стадами, а лошадей в табунах числили покорными слугами. Норим уж точно – плохой слуга. И хозяйка у него может быть лишь одна, а ей для управления узда не нужна. С друзьями можно и без железа во рту договориться.

Конь по прозвищу «Северный ветер» был в холке почти в рост Вэрри, легок и сух. И он совершенно не хромал! Опознал своего старого приятеля, фыркнул и, вспомнив давнюю привычку, попытался выпросить сухарик. Удивленно рассмотрел конкурента, свистом и щелканьем претендующего на преимущественное право осмотра карманов. Лой тоже недовольно вздыбил воротник и распушил хвост, сердито дернув приятеля за волосы. Неужели конь ест орехи? Тогда это плохая лошадь!

Норим, впрочем, уже отвлекся, откликаясь на невысказанный вслух зов хозяйки. В два прыжка оказался рядом с ней, выходящей из домика старосты. Ткнулся мордой в плечо. Жители сельца вежливо поклонились и отступили прочь, не смея отвлекать госпожу. Вэрри чуть качнул головой, удивляясь: девочку тут и правда уважали, доходя едва ли не до поклонения. Приятно видеть людей, умеющих быть благодарными. Своих одаренных на островах, увы, пока не прижилось. А вызывать с материка по мелким поводам чужих – невозможно. И далеко, и долго, и корабли до сих пор почти все в ремонте. Вот и пришлось Миратэйе управляться одной. Она старалась, порой по несколько суток без сна и отдыха. Ее за безотказность и выгоревшую белизну волос прозвали Альтэ, как рассказал Амир.

Это имя из детской сказки, и принадлежит оно волшебному существу, приходящему на помощь терпящим бедствие в море. Иногда – в виде чайки, порой белым дельфином или женщиной со светлыми волосами. Доброй, всемогущей и очень отзывчивой к бедам людей. Которые уже приметили, что их Альтэ целиком занята незнакомцем, и вежливо удалились. А Мира осталась стоять у порога дома, поглаживая длинными тонкими пальцами конское веко и надглазье. Норим замер, счастливо вздыхая и не шевелясь. Потом уверенно глянул на бывшего хозяина, изучил его упчоча, перевел взгляд на птиц.

Вэрри удивленно нахмурился: точно, этот конь смотрит для неё и делится своим пониманием окружающего, насколько такое возможно в отношении слепого от рождения сознания Миры. Совсем они срослись, девочка и ее питомец. И будущая снавь его под себя переделала, явно наделив толикой необычных возможностей. Как, скорее всего, в незапамятные времена одаренные иного берега точно так же – почти невольно – перенесли поколение за поколением отблеск своего дара на Огненных птиц и упчочей, постоянных друзей, живущих рядом каждый день. Преданных и отзывчивых более, чем многие люди.

Айри улыбнулся, ощущая близкое теперь сознание девочки. Удивительно яркое, светлое и насыщенное. Она и правда изменилась. И радость ее изменилась. Сейчас она звенела в глазах Норима и играла улыбкой на губах Миратэйи, куда более живая и многоцветная, чем прежде. А еще он, айри известный ей под именем Тоэль, больше не был чужим случайным путником, годным лишь для изложения пары забавных историй. Куда там! Он стал членом семьи. Необычное и приятное чувство: родство.

Тоэль подошел ближе, поймал в сложенные ладони протянутую для приветствия руку, словно согреть хотел. Или согреться?

Мира за прошедшие годы подросла, вытянулась и теперь казалась еще более неуклюжей, тощей и костлявой. Ее плечи, впрочем, и правда стали ровными, разогнулись и откинулись назад, позволяя держать голову высоко и прямо. Почти прямо: лицо хранило застарелую усталость, протянутая для приветствия рука чуть дрожала от слабости. Острова уважали ее, но высока оказалась плата за это уважение! Впрочем, она по-прежнему верила в свое счастье, улыбалась радостно, и тепло ее присутствия уютно угнездилось в душе.

– Тоэль! – рассмеялась она. – Вот хорошо-то, я ждала тебя только завтра. И я очень соскучилась. Здравствуй.

– Здравствуй, солнышко, мне тоже хотелось тебя увидеть. Так уж прямо и ждала?

– Конечно, я вообще неплохо опознаю, когда надо ждать близких, а ты мне не чужой. Тебя – завтра, как и сестру Джами. Бросил их и примчался, вот спасибо, я уже здесь управилась, можно ехать домой. – Она уверенно погладила серебряную точеную голову коня, обняла за шею. – Смотри как он вырос! Хорош?

– Лучше не бывает. Его бы показать Актаму, мой вороной всегда верил в малыша. Но – не теперь. Ты все еще хочешь летать?

– Больше всего на свете, – серьезно кивнула она. – Неужели? Те странные, я ощущаю их рядом, они не люди и не звери, очень милые и отзывчивые. Они умеют летать? Захра мне сказала, что ты вздумал исполнить мой каприз слишком уж обстоятельно. Не далековато забрался ради этого?

– По мне, так выбран был очень удачный путь. И он принес куда больше, чем я смел ожидать. Твоя сестренка Джами потеряла свою счастливую монетку.

– Знаю. Я же ее судьбу первая угадала, – улыбнулась Мира, – не купчиха она. Совсем другая, и душа у нее не к деньгам и торгу, и даже не к караванам тянется. Знаешь, сколько я сил на просьбы извела, монетку ей наговаривая? Вот и вышло по-моему. Да и ты изменился. Такой ты еще лучше.

– У меня новое имя, – удивляясь собственной гордости, сообщил айри. – Мой давний друг сказал – я уже нашел то, что искал. И теперь могу зваться «видящим и Идущим по дороге». Вэрри.

– Хорошее имя, – чуть нахмурилась она удивленно. – А слова не слишком верные. Ты и раньше видел свой путь. Правда, кажется, сам этого не понимал. Почти как я: чего-то не вижу, а иное примечаю, другим не особенно заметное. Ладно, я постараюсь привыкнуть тебя так звать. Тебе наверняка сказали – и у меня теперь новое имя. Я не отстаю от тебя, дракон! Тоже меняюсь. Вот только я очень опечалена, что ты так сразу готов исполнить мое желание. Как все драконы, потом исчезнешь. Если бы у меня были глаза, я бы после твоего отъезда долго и горько плакала.

– Не смей даже говорить так, – испугался не на шутку Вэрри, обнимая худенькие плечи и гладя непослушные волосы. – Вот еще удумала! Я подобного никому не обещаю обычно, но тебе скажу: вернусь, куда я денусь от вас всех. Только не плачь.

– Я же говорила, «если бы были», – лукаво рассмеялась она. – А ты попался! Хитрая я, правда? Теперь обязательно приедешь снова. Учти, я буду ждать, ты слово дал. Драконы накрепко своим словом связаны. Один, по крайней мере. А до прочих мне и дела нет. Жаль, я не принцесса, ты бы меня похитил и увез с собой.

– Я не похищаю принцесс! Где я их раздобуду, скажи на милость? – возмутился Вэрри, с облегчением принимая игру. – Они вообще существуют лишь в сказках! Не прижились у вас короли. Лет двести назад были, пытались земли объединить большой кровью и встать над прочими князьями. Еще до меня, я тогда в основном в горах жил. Люди как раз изобрели взрывчатый порошок, позволяющий делать оружие дальнего боя, и знающих тайну он сделал много сильнее прочих. Великий дракон не любит войн, большой крови лить не позволил. А снави порошок запретили и знание до лучших времен укрыли «покровом забвения». Мне Деяна рассказала. Некоторые мудрецы говорят – без королей развитие рода людей замерло. Я думал над их словами. Пожалуй, нет. Просто пошло чуть иначе. Вы научились договариваться между собой миром или, в крайнем случае, малой кровью. Вот, например, Вендир: огромная страна, и выросла тем, что князья повадились родниться и соединять земли. Иначе и торговать бы не могли, три десятка подорожных пошлин выплачивая за доставку товара из конца в конец страны.

– Если разобраться, – серьезно кивнула Мира, до смешного взросло и важно хмуря лоб, – кормчий тоже настоящий король. Он ведь объединил все острова.

– «Ха!», как любит выражать свои через край бьющие чувства Джами, – восхитился ее догадливости Вэрри. – Твоя названная сестра будет женой князя Тайрэ. Выходит, ты – настоящая принцесса. Я подумаю над идеей похищения.

– Нельзя мне, – грустно покачала головой Мира. – Здесь бед на годы вперед накоплено, работать и работать. Они больной скот хоронили возле ручьев, многие источники заражены. Питались неправильно, дети рождаются слабые, больные. Да и голодали последнее время. Прости, не получается из меня пока принцесса. А жаль, правда? Могла бы пожелать похититься прямо сейчас.

– Имей совесть, – возмутился Вэрри, – я еще прошлое желание не исполнил!

– Извини, поспешила. Расскажи о моем полете.

– Эти пятеро – огромные птицы, на другом берегу океана такие помогают снавям, доставляя их до места, откуда люди позвали, оказавшись в беде. Птицы должны скоро вернуться к своим друзьям. Им пора, вот только покатают тебя, и сразу домой.

– Спасибо. Далеко же им по моей прихоти забраться пришлось! Они, пожалуй, рассержены на такую наивную человечью глупость.

– Нет, мы оказались кстати и решили на том берегу одну большую проблему, едва не лишившую их дома. Так что – катайся спокойно, они только рады оказать небольшую услугу. К тому же Огненные от века дружат со снавями. Иди, они все расскажут и не уронят. Я подожду здесь.

Он сел на траву возле копыт Норима, достал из поясной сумки предусмотрительно запасенные сухари и угостил коня. Вернее, поделил сухари между Лоем и Норимом. Прикрыл глаза, улыбнулся спокойно. Одно желание удалось, главное в этом его путешествии. Мира уже шепталась с крылатыми, обнимала их, перебирая мягкие перья, вслушиваясь в сознания.

Конь и упчоч самозабвенно делили последний плесневый (и потому никому вдвойне не нужный) сухарь. Почти невольно Вэрри следил за скандалом, отвлекшись от Миры. Такие разные по размеру и возможностям! И одинаково убежденные в своей исключительности и избранности. Пока айри усмехался и фыркал, увлеченный странным зрелищем, Альтэ-Мира устроилась на спине вожака, мягко и крепко обхватила его шею. Ее веса птица не ощущала, поднявшись в воздух одним рывком лап и крыльев.

Мира рассмеялась, Вэрри резко обернулся, вскинул голову, нашаривая взглядом уходящих ввысь птиц и охнул, неловко заваливаясь на спину. Он всё еще слышал сознание девочки совершенно отчетливо, даже лучше и яснее, чем прежде. И теперь, вместе с ней, – летел. Даже глаза прикрыл, чтобы зрение не мешало и не отвлекало от ощущения чуда: он парил над миром без птиц, кораблей и прочих глупых ухищрений. Как маленькая арагни, не способная видеть, но умеющая постигать суть. Свободу движения, солнце на коже, ветер, высоту, раскрывающийся во все стороны горизонт. И не осталось в нем ни капли тоски и боли прошлого. Все правильно. Нельзя вечно носиться на крыльях. Он знал полет, теперь знает и землю внизу, оттого видит ее куда полнее и ярче.

Когда птица приземлилась, радость не ушла.

Мира долго махала вслед крылатым, освободившимся от обещаний и нацелившимся теперь коротким клином на запад. Потом подошла, села рядом, нащупала его ладонь. Погладила сунувшегося под добрую руку Лоя, удивленно перебирая ворсинки его меха и хмурясь. Незнакомое существо, странное, сложное в понимании и очень интересное. Впрочем, главное – он друг и спутник айри. Умный, почти как ее Норим.

– Спасибо, Вэрри.

– Не грустно на земле?

– Нет, конечно. И тебе не грустно, – лукаво улыбнулась она. – Хорошее было желание. Удачное.

– Ах ты маленькая нахалка! – Вэрри подпрыгнул, одним движением перетекая в стоячее положение и поднимая Миру. – Ты меня обманула! Это же не твое настоящее заветное желание. Ну как теперь верить людям?

– Моё, просто не совсем уж самое заветное. Может, точнее, оно чуть-чуть наше, – поправилась она. – Пойми, я не умею иначе. Так бывает: думаю, что загадала себе, а оно оказывается не только для меня. Я прежде не встречала таких как ты, умеющих делиться сознанием. Вот и запуталась, где чьи мысли. Ну не сердись!

– Оправдалась ловко, – вздохнул айри без прежнего раздражения. – Багдэши бы гордились тобой.

– Они мной и так гордятся, они вообще замечательные. Особенно бабушка Лада. Жаль, вы не встречались. Она такая ласковая и домашняя, без нее Джами стала бы настоящим степным пожаром. Спасибо тебе, летать было удивительно, и я теперь правда знаю, что это такое. Я даже времени счет потеряла, ведь уже вечереет. А мне казалось, прошло несколько минут. Садись на Норима, надо сильно спешить вниз, в гавани с полудня, а то и раньше, ждет шхуна князя, меня тут очень балуют, опекают и доставляют морем. Теперь отвезут на праздник. Поедешь? Ты ведь наверняка не собирался туда.

– Да, если хочешь, я с тобой еще не наговорился, – все еще чуть сердито вздохнул айри, устраиваясь в похожем скорее на мягкую накладку-потник низком седле и усаживая перед собой девочку, невесомую, как пушинка. – И строго при условии, что у тебя найдется новое желание, настоящее, взамен испорченного.

– Исполненного.

– Не спорь!

– Ладно. Тогда не стоит возвращаться в столицу, хотя я тоже очень хочу поговорить и выслушать новые твои рассказы. Ты умеешь раскрашивать мой мир, никто больше не умеет. Но – не судьба пока. Туннры вчера зашли в ближнюю бухту, водой запастись и размяться, как они сказали. Я так думаю, на самом деле видели карнский торговый корабль недалеко, вот и приглядывают за берегом. Сегодня в ночь уходят к материку, и вдоль его побережья поплывут на север, домой. Через неделю их сменят другие люди князя Туннрёйз, которые будут помогать Архипелагу весь следующий год. И снова сменятся, так будет, пока у нас флот перестраивается и чинится. В общем, плыви с ними. Вот чего я хочу: найди кузнеца Старого медведя и передай ему мой привет и просьбу поселить тебя на пару лет. Он звал меня Одуванчиком, я тогда волосы только-только обрезала, и они были белые и торчали во все стороны, как пушинки. Так и скажи, он поверит и не откажет.

– Это опять не настоящее желание. Имей уже совесть! Я дракон, вот ка-к рассержусь…

– Ой, напугал! Пока – настоящее, потом будет видно, – еще более лукаво рассмеялась она. – Тебе от меня легко не отделаться. К тому же я сказала лишь первую его часть.

– Давай продолжение, – покорно вздохнул Вэрри.

– Вторая часть куда как серьезна. И это уж точно не мое желание, но без тебя может все выйти очень худо. Неловко мне тебя и просить, но надо. Бабушка Лада, когда переселялась сюда по весне и ждала шхуну в порту, встретила там говорящих на ее родном языке людей. И узнала, что у них дома беда. Толком я не понимаю проблемы, да и она не ведает. Но что-то сильно плохое. Как бы не очередной желающий стать королем. Насколько я могу понять, ты от этого лечишь лучше любой снави.

– Я посмотрю, что происходит, и решу, нужно ли кого лечить. Не люблю лезть в чужие дела без крайней нужды.

– Вот и прошу о том самом, посмотри. Дело-то темное, мне дурное видится. Как бы не пришлось тебе еще кого от разбойников спасать. – Она чуть сгорбилась, айри пришлось ободряюще погладить узенькую спину. – Кто меня пустит в снави, если вынуждаю тебя ехать и жизни отбирать?

– Больно мрачно, – покачал головой с сомнением Вэрри. – Наверное, бабушке твоей все же удалось узнать чуть больше, чем ты мне рассказала.

– Гораздо больше, чем Лада рассказала мне, – вздохнула Мира. – Я поняла, что она чуть ли не собирается туда ехать. Вот и думаю – дело окончательно плохо. Бабушка замечательная, но это не для нее занятие, князей вразумлять. И еще я как-то очень уверенно знаю, что тебе там надо быть раньше зимы. И что дорога может выйти длиннее, чем ты ждешь.

– Слушаюсь, о принцесса, – усмехнулся Вэрри. – Не смею возражать и жду уточнений. А ты имей в виду: я сам решаю, кому голову рубить, а кому спасать. И сам за свои решения отвечу, когда спросят. Уже очень давно ни деньги, ни пожелания не могут вынудить меня отнимать жизнь, если я считаю ее стоящей. Или сохранять бесполезную.

– Спасибо. В общем, мне и сказать больше нечего. От Брусничанки, где живет дядька Медведь, до границ Канэми конь вроде Норима за двое суток доскачет. Правда, это полным ходом, и если в лесу есть торные дороги…

– Хорошим ходом, в пяти аршинах над землей, помахивая крыльями, как в сказках! – рассмеялся Вэрри. – Я бы положил на путь в их лесах все три недели. Хотя там и правда не более трех сотен верст. Вот только болотами да дебрями. Не фыркай, ты не лошадь и не Джами! Я же сказал, займусь.

– Норим наверняка доберется быстрее, вот я о чем фыркаю, – тряхнула она своей челкой, не ставшей короче с прошлой встречи, но зато куда более ровной и аккуратной, Вэрри даже не удержался и дернул волнистый локон, убеждаясь в его готовности снова лечь на избранное хозяйкой место.

– Красивые волосы, – похвалил он. – Даже у арагни редко встречаются такие светлые и кудрявые, да еще и густые. Ты изменилась, стала время тратить не только на чистку нахального Норима, но и на свою голову. Умница.

– Стараюсь, – смутилась она и снова тряхнула головой, освобождая прядь. – Небось думал всё время, как меня научить видеть мир? И что я этого попрошу?

– Да. Снави говорят, можно попробовать, но года через четыре, когда тебе исполнится хотя бы шестнадцать. Пока же я настаиваю: ты должна познакомиться с Деяной, она будет на празднике, это замечательная снавь. И уговорить ее окончательно остаться на островах, ей тут очень нравится. Эта женщина вечно боится стеснить окружающих и к тому слишком горда, чтобы просить. Но ей нужен дом, а тебе – наставница. Сделаешь?

– Конечно. На Мрайсе болеют дети, настоящая эпидемия. Скот с материка трудно переживает смену климата. Сестра вашего капитана Тайрэ мечтает развести виноградники, но у нее ничего не выходит. У нашего Амира есть свое заветное желание. Я могу много найти самых настоящих и важных причин, и все позволяют устроить хороший кров и потребуют длительного времени. Я умная.

– Багдэши воспитали, ага. Будешь вторым министром.

– Не дразни меня. Ты же знаешь, у меня дар и я буду снавью. И шестнадцать мне исполнится очень скоро, через три года. Это все Амир, у него привычка по обычаю своей родины называть полные годы возраста. Мне было без двух недель одиннадцать, когда ты подарил мне Норима. А он сказал – десять. Будто я ребенок! Вот теперь мне уже совсем много – тринадцать.

– Конечно, ты взрослая, – весело прищурился Вэрри. – По драконьему счету уже не дитя. Никак не меньше, чем второй век, раз берешь второе имя. Я первый раз сменил свое в сто десять лет. Стал Аэр. Ты у нас Альтэ… Сильно искаженное звучание от «лекарь любых болезней». – Он вздрогнул удивленно. – Искаженное – если мужское, а как женское оно вполне даже правильное. Забавно, правда? Я такого имени у своих родичей не помню. Да и быть его не может, женского…

– Значит, она жила внизу, в долинах, – серьезно разъяснила ему очевидное для себя Мира.

– Глупости, у бескрылых драконов нет женщин, – нахмурился Вэрри, без раздумий выдавая страшную тайну своего рода. – Точнее, их только лишь три, наших драконий, и все – крылатые. Оставшись на земле мы еще и поэтому считаем себя бессмысленными и бесполезными. Мы, в отличие от людей, не народ, а обломок мира драконов, этому самому миру для развития и выживания ничуть не нужный.

– Зато людям ты нужен! – ревниво перебила его вздохи Мира. – И Амиру, и кормчему. И мне. Всем!

– И все же я никогда не слышал, чтобы хоть одна дракония отказалась от полета. А еще от поклонения, мы ведь их боготворим. Откуда же имя в сказке?

– Может, они способны жить тут временами, по настроению? – неуверенно предположила Мира, не желая расставаться с восхитительной мыслью, что у нее настоящее драконье имя.

– Не знаю. Но в то, что настроение любой сильной женщины меняет мир, я вполне готов поверить. А неверующих отошлю на воспитание к Захре. Кстати, вполне допускаю, что драконии готовы помогать людям. Малыш, а ты можешь одно мое желание выполнить тоже, пока я занимаюсь твоим? Лучше даже два.

– Само собой, – серьезно кивнула она.

– Обязательно кушай три раза в день и досыта. Ну нельзя так себя запускать, одни кости, и те уже высохли. В твоем возрасте надо хорошо питаться. И расти. А ты от слабости дрожишь и мерзнешь, хоть никуда не уезжай!

– Скучные у тебя желания и подозрительно похожие на требования бабушки Лады, – насторожилась Мира. – Второе, полагаю, это высыпаться и отдыхать.

– Именно. У тебя замечательная бабушка!

– Дракон, ты просишь непосильного! – взмолилась она, – я тут одна, а болеют многие и они нуждаются в помощи. Срочной, понимаешь?

– Деяна останется на островах и вас станет двое. Тогда будешь исполнять обещанное? – сердито уточнил айри. – Я не люблю отговорки!

– Да, – неуверенно кивнула девочка. – Постараюсь.

– Ненадежный ты человек!

– Очень постараюсь, – голос стал совсем жалобным. – Правда.

Ворчать не хотелось. Но и молчать – тоже. Вот они и обменивались лениво фразами, позволяя Нориму легонько качать седло на мягкой иноходи. Обманчиво легкой, горы уходили назад стремительно, а неровности тропы почти не примечались. Вэрри удивлялся скорости: конь и правда хорош. А ведь только три года, почти жеребенок, настоящую силу и выносливость не накопил. За очередным поворотом в вечерней дымке мелькнул залив, приблизился синий борт княжеской шхуны. Конь уверенно ступил на сходни, – явно его возили морем не первый раз. Вэрри разгреб выгоревшие волосы на макушке Миры и поцеловал ее на прощанье. Обещая еще раз, без слов, обязательно вернуться. Она расслышала и довольно засмеялась. А потом шхуна со скрипом и шелестом оделась в паруса и поймала слабый ветер. Закат уже догорел, его остывающие угли тлели далеко за хребтом острова, обращенная на восток бухта по самые макушки скал утонула в сумерках. И сознание Миры все удалялось, такое теплое и родное. От этого ночь казалось особенно темной и зябкой. Хорошо, хоть Лой рядом и сочувственно крутит ноющее от его усердия ухо.

Вэрри фыркнул, представив последствия пяти-шестисотлетней крепкой дружбы айри и упчоча: свое малиновое правое ухо тройных размеров. И пошел знакомиться с туннрами, которых Мира коротко и уверенно попросила за него. Маленькая, но непререкаемая: безропотно приняли на борт, разместили чуть ли не в единственной крохотной каюте-навесе и пообещали разбудить утром. Берег Карна здесь относительно близок, ветер благоприятен, а гребцы устали от безделья и желают вращать весла и петь. Вэрри усмехнулся: нормальное состояние этих странных людей. У туннров он жил долго, лет сто назад, как раз после поджога фрегата. И до сих пор с удовольствием вспоминал то время. Особенно – чудесное ощущение уверенности в друзьях и даже врагах. Кинжал в спину ночью можно поймать где угодно, но не в Туннрёйзе. Там оскорбленный спокойно и неспешно сообщает за ужином обидчику о своем намерении его зарезать, подробно излагает повод и деловито уточняет удобное для обоих время, место и прочие важные детали. Обстоятельные они люди и крепкие в убеждениях. И песни у них обстоятельные. Короткой летней ночи только-только хватит, чтобы вспомнить пару длинных саг о походах и победах дедов.

Устроит ли его, гостя, за которого просила сама Альтэ, пустое песчаное побережье в полутора днях пути от Кумата? Вэрри кивнул благодарно. Чем это место хуже любого иного?

Завтра он проснется и начнет свой путь к кузнецу.

Здесь дела уже полностью закончены. Там – только начинаются. Если он изменился, то и мечи его должны стать иными. Ведь уже давно ему не безразлично, чья рука будет их держать и против кого направит.

Легенда четвертая. Дракон с тысячей имен

Ргиро попробовал кашу, довольно кивнул и уселся возле сердито сопящего малыша. Младшенький был капризным. Точнее, упорным. Если уж он пожелал драконью кашу, то именно кашу по рецепту айри, и требовал до последнего. И теперь довольно молчал и сопел, уже уверенный в своей полной победе над дедом. Внуку только-только пошел третий год, а негодники-родители бросили его, умчались за море добывать вождю Ларну девочку! Ргиро поудобнее перехватил мисочку.

– Ешь, маленький Диргн Юнтар, ешь и слушай новую легенду. Я сперва думал: надо записать всё в хроники, как было на самом деле, но потом мы с твоим вторым дедушкой посидели, поговорили и решили иначе. Люди не любят непонятное, а толком мы случившегося объяснить не можем. Эти айри… куда умнее и старше нас, младших детей этого мира. Как говорить – живут почти вечно, могут почти всё – и сами не Боги? Слишком уж это много вызывает вопросов и совершенно не дает ответов, лишь ущемляет глупую гордость. И мы, мудрые вожди, скажем всем – они почти Боги. А раз так, должны жить достаточно далеко, чтобы их чудеса не стали обыденными. Потому и получается – легенда для долгой памяти куда как хороша.

В общем, давным-давно, когда у тебя еще не прорезался и первый зуб, а твоя бессовестная мамка не смела отходить от колыбели, в наши горы пришла беда. Злые демоны, могучие и опасные, отняли у людей разум и волю. Люди стали слабы духом и покорны. Некоторые справились и вырвались, а иные лишились себя окончательно. И даже добровольно признали власть зла.

Ешь, не сопи, не горячо.

И не плачь, их ведь прогнали! Да, твой папа Ронг и его упчоч Тирр пошли и наказали самого плохого демона. Самого-самого, твой папа такой, он может. Он даже маму украл у меня из-под носа. И ты ешь, будешь сильный, как папа, и красивый, как мама.

Так вот, наказать-то наказали и птиц Торш спасли, и людей помогли увести в убежище вовремя, но и после того было в горах совсем худо. Не стало у людей вкусной каши. Вообще не стало никакой еды. Умирали мы, малыш. Твой дед Ларн считал каждое зернышко, а я, дед Ргиро, уже и не имел хоть сколько-то зерен, чтобы их пересчитать. И мы просили Богов о помощи. Кого еще нам было просить?

Ешь же, не тянись к луку, рано еще. Этот папин, я тебе маленький завтра сделаю. Тихо-тихо, не плачь, сегодня сделаю. Кушай.

Так вот. Небо наши мольбы услышало и позволило вернулся в мир погибшему от руки предателя упчочу твоей тетки Кьенс, Онгу-Лой’ти, возрожденному упчочу с двойным именем. Вот так… А уж он привел с собой доброго демона. Тоже могучего, а как же иначе? Онг – умница, он знал, что без помощи нам не перезимовать, и очень постарался вызвать самого наилучшего помощника.

Демон, само собой, наказал отступников и воззвал к небу вместе с нами. По его мольбе само солнце спустилось на землю. Я всегда полагал, что у огненного бога много повозок. Не зря мы их видим по-разному в разные дни. Летние яростны и горячи, зимние тусклы, холодны и невзрачны. Эта была из лучших, золотая и прекрасная. Наверное, ее по осени уже поставили к небесным мастерам в починку и чистку, но для нас вернули в дело. И все стало замечательно, малыш Юнтар, она спустилась в сиянии своих лучей и свила из них гнездо на земле, оказалась совсем не жгучая, а лишь дарующая тепло. А живущие в солнечной повозке служители богов дали нам пищу. Главного у них звали Тар, а полное его имя Юнтар, я однажды сам слышал от призвавшего его демона, о котором расскажу позднее, особо. Мы тебе имя солнечного служителя дали вторым, крошка Диргн. Все здесь ему обязаны жизнью, уж такое-то надо помнить. Тар вырастил в долине огромные «грибы», и в каждом жили люди, а солнечные лучи упирались в их бока и даровали тепло. Золотая повозка Богов грела нашу долину всю зиму и освещала ее. Да, еще помни: второго служителя звали Хиннр, он ушел из долины и добыл для нас за зиму скот и зерно. Тоже важное и хорошее имя, но какое-то женское, как ты полагаешь? Вот и я думаю, Хьинн или Хьеннр – хорошее имя для внучки, если твои бессовестные родители управятся со своим глупым планом. Ешь, будет у тебя синеглазая сестренка. Красивая, самая в наших горах замечательная девочка. Уж ты вырасти и постарайся, чтоб ее-то у меня не украли бесследно наглецы, подобные твоему же ловкому папочке!

Так вот, твой тезка, великий Тар, не только научил меня варить эту кашу. Он дал нам знание именем Богов. Теперь у нас дома теплые и высокие, дороги каменные и ровные, хотя пока еще только в плане, но ты подрастешь – и они вытянутся.

И еще у нас мельницы, мы их зовем тэльо, если водяные, и вэрьо – ветряные, потому как их нам дал тот, кто позвал служителей Богов, друг упчоча Онга. Самый добрый и самый главный демон, известный нам как Тоэль и Вэрри. А у него немыслимое число имен, мы не приняли в родовые ни одного, чтобы не путаться. Хитрец их то и дело меняет! Ты должен его описание накрепко запомнить, внешность он менять, кажется, не умеет, а уж душу – тем более. Этот демон ходит среди людей, и он добр. Встретив его, жди нового и интересного. А узнать легко, не сопи и не тяни ложку, негодник, ты ж даже своей непутевой мамки упрямее!

Слушай. Он высок и довольно молод на вид. Волос имеет темный, лицом нам чужд, крупноглаз и бледен, бороды и усов не имеет. Глаза у него темные с проблеском. Но главное – не цвет. Они у этого айри, так он себя зовет, очень теплые и внимательные, и смотрят вглубь, как у настоящей снави. Сами же лучистые и серебром затканные, будто лучики бегут от серединки к кромочке. Но вернее всего демона можно опознать, показав его любому упчочу. Маленькие друзья узнают того, кто для них очевидно не человек: он иной, но не враг и не зло. Понял? Вот и молодец. Вырастешь – станешь вождем вместо дедушки и будешь тут за всеми горами присматривать, чтоб и без демонов мы управлялись нехудо. Ты же у меня славный…

Книга II

Душа клинка

Запас орехов для Лоя оказался самой дорогой покупкой заглянувшего в Кумат айри. Благо полновесный золотой крэйш, имеющий хождение далеко на востоке, за пустыней, удалось на редкость выгодно превратить в три более мелкие местные карнские деньги того же металла. В придачу Вэрри получил от говорливого менялы пригоршню звонкого серебра и целый ворох занятных сплетен.

Беседа завязалась, когда достойный Мартик обнаружил на крэйше профиль шейха, почившего более века назад. Редкая монета давно требовалась для коллекции, и за нее было возмещено без скупости. Вэрри осторожно намекнул, что у него были где-то и крупные северные червени, но меняла лишь скривился. Это – не диковина. В последние полгода с севера приходят купцы, они переселяются сюда, что-то там неладно, и потому золото да серебро странной и прежде действительно редкой чеканки уже в ходу и коллекцию не украсит. Хотя оно и правда красиво. Достойно возместить он готов лишь за монеты, украшенные самоцветными каменьями и отчеканенные к юбилею старшего князя рода Орланов.

Айри охотно поддержал разговор, желая выяснить подробности переселения. Он с неприятным удивлением осознал: Мира права, на севере дела вовсе не хороши. Увы, меняла толком ничего не знал, а купцы в Кумате не осели. Двое вроде бы живут теперь в Райсе. Но и это – слухи.

Разговор постепенно перекинулся на дела местные, куда более понятные и насущные. К тому же дающие богатую пищу для рассуждений и рассказов. Чего стоит хотя бы такая новость: голова казнен.

А ведь еще прошлой весной маркиз Дамит чудом избежал казни, его связи даже позволили ему еще почти месяц оставаться головой стонущего от возмущения Кумата. Комитэн-и-Тэй до последней золотой деньги дрался за место. Так усердствовал, что лавки к маю закрылись почти все, на складах накрепко утвердились пудовые замки, а гости города поспешно собрались и покинули его. Даже знать, далекая от торговых дел, была взволнована, и в конце концов Дамит неосторожно привлек к своей персоне пристальное внимание самой «паучихи». Говорят, некто весьма влиятельный и уважаемый старухой, явно знатный лорд с Архипелага, ей подсказал, какой из маркиза хозяин города. И скольких денег казна по его усердию в воровстве не досчитывается каждый год. Старая княгиня Нинда Карн со свойственным ей глубоким вниманием к деталям изучила дело лично. И пришла к неутешительному выводу, что «голова голове не идет совершенно». Говорят, это ее дословное выражение, и оно оказалось убийственно точным. Карнская «паучиха» присутствовала на казни, и одним маркизом дело не ограничилось, сын Дамита до сих пор невесть где, дознаватели его так и не отпустили, ведь ее светлость сразу пообещала, что будет неспешно разбирать даже малые детали прискорбного случая утраты фамильной чести. Доверенные люди госпожи разыскали всех тех, кто получил через руки младшего маркиза фальшивые пергаменты с правом на родовые имена. И предложили новоявленным обладателям «голубой крови» выбор: оплатить обман повторно по цене, указанной ее светлостью, или последовать за маркизом в лучший мир, на суд справедливый и окончательный.

Добрейшая Нинда, «да будут ее годы долгими и полными здоровья и счастья», почтительно продолжил меняла, удивляя Вэрри, и прежде считалась подданными женщиной справедливой, хоть и грозной. Но в данном деле ее мудрость выше всяческих похвал. Княгиня собрала с проходимцев деньги, прибавила к ним остатки состояния маркиза – часть дохода с продажи его земель и прочего имущества, уцелевшую после раздачи долгов. Все золото передала по осени городу, назначив распорядителем расходования средств стряпчего торговой гильдии. Достойный Ленод тратил с умом – и это признано теми же доверенным людьми, наблюдавшими за его работой. Уже второй месяц он – полноправный новый голова. И получил дозволение считаться равным знати. Это называется – «вельможный», когда из безродных одной волей князя поднимаются выше, к праву добавить в хроники главной дворцовой библиотеки Карна свой род.

Теперь город совсем другой. Причалы обновлены, мусор выметен, поборы и подарки казенным людям ушли в прошлое. Да и дальняя часть порта, заросшая гнилью и, по слухам, год от года используемая безнаказанно пиратами и их сообщниками, стала чище и безопаснее. Зимой голова без всяких условий и ограничений в праве судить и карать пустил туда прибывшего с парой боевых кораблей и большими претензиями к городу и Карну в целом племянника князя туннров, и темных личностей как-то очень быстро не стало в городе. А их суда, не несущие никаких флагов на мачтах, сгорели или оказались после разбирательства проданы в новые руки, принеся пользу казне города.

Лишь одно огорчает жителей: «паучиха» ничего не делает просто так, без личной выгоды. Говорят, она весьма довольна новым головой и потому намерена отослать его в Гирт, где торговля пока ничтожна. Пусть отрабатывает право быть знатными для своих детей и внуков. Северный порт беден, рядом туннры – те еще соседи, люди непростого характера. Да и с княжеством Амит ладить не каждому удается. Но Нинда любит Гирт и желает видеть его расцвет в этой, а не какой-то далекой следующей, жизни. Выходит, голове придется крутиться и потеть, «паучиха» ведь не молода и достойным Богов терпением не отличается…

Вэрри кивнул согласно, поблагодарил за рассказ и отправился выбирать орехи. Благо, говорливый меняла уже нашел новый объект для обмена как золота, так и слухов.

Рынок айри удивил и порадовал. Точнее, подтвердил правоту Мартика. Ряды были заполнены купцами, покупатели ходили и придирчиво торговались, восторженно изучая подзабытое за годы власти маркиза изобилие. Даже орехов предлагалось два десятка видов, от северных кедровых до крупных и почти незнакомо выглядящих южных, в крепкой скорлупе с узорчатыми перегородками.

Лой ревниво наблюдал за торгом, вежливо брал предложенные на пробу ядрышки, жмурился, щелкал, грыз и деловито вынюхивал товар, счастливо посвистывая над пухнущим мешком с сокровищами. У него дома жизнь хороша, но там орехи мельче. А фиников и вовсе нет, вот ведь страшный недосмотр Богов! Вэрри исправил ситуацию, закупив липкие сладкие плоды.

На сдачу он набрал еды для себя. Айри – не упчоч, он в пище не капризен. Лепешки, сухой сыр, немного меда и кислое молоко. Теперь можно двигаться к горам на востоке. Сперва Вэрри полагал разумным нанять экипаж или взять коня. Но потом передумал. Четыре крэйша и одна серебряная карнская деньга, вот его состояние на сегодня. Значит, надо навестить «пещеру дракона» и пополнить запас золота. А это лучше делать без свидетелей, людей не стоит искушать. Даже самые невнимательные как-то удивительно легко примечают, насколько поправился после прогулки в горах кошель путника, с утра еще бывший уныло пустым.

Да и дорога на восток легка, особенно летом. Актам при должном усердии одолел бы путь до щели в горах, через которую задувает в Карн ветер из Красной степи, в одни сутки. Пешком легконогий айри доберется за три дня. Потом еще день на наполнение кошеля. И можно спускаться по крутому склону в сухую степь, в середине лета прокаленную и выжженную до рыжего песочного тона.

Почти две сотни верст на юг ему предстоит бежать по шуршащей ломкой траве вдоль горных склонов до селения Гриддэ. Это трудный путь, если торопиться и не давать себе поблажек. Тяжелый даже для опытного и выносливого айри. Ранний август в Красной степи жесток и подобен пустынному пеклу, особенно близ хребта, чьи светлые склоны отражают жар солнца днем и хранят накопленное тепло в ночи, наполняя ее душным сухим запахом пыли. Мешок с орехами Лоя тяжел, запас воды скуден, ближние ручьи почти все сухи уже месяц, вода видна лишь в миражах. Ее огромные глянцевые озера маревом дрожат над степью, недосягаемые и ускользающие. Кочевые племена давно отошли к Внутреннему морю – огромному пресному озеру в степи. Там, на его северном берегу, на заливных лугах в пойме двух могучих рек, месяц спустя они начнут свой долгий и пестрый праздник. Будут танцы и песни, большой торг, собирающий купцов из западного Карна и виноделов Ирнасстэа, северян Амита, Канэми, подданных земли Орланов, южных темнокожих выходцев из пустыни Обикат. Придут и верблюды с востока, может быть, даже новый дабби бывшего каравана Багдэша приценится к пушнине и тонко вышитому северному льну. Когда торг будет завершен и чужаки навьючат своих коней, мулов, ослов, верблюдов и пойдут дальше караванными путями, начнется великий осенний ай-тирами, сезон игр. Именно там важные старики степных родов илла обсуждают пути кочевья следующего сезона, оговаривают условия пользования водопоями. И, само собой, высматривают пару молодым, обсуждают выкуп за невест.

Когда и эти дела подходят к концу, остается самое последнее и главное зрелище. Та самая амги-байга ста племен, однажды упомянутая слишком уж хорошо все знающей Миратэйей. Изнурительная скачка, избирающая лучшего коня. А еще – тот род, что станет первым в степи на предстоящий год, будет судить споры и гордиться победой, подарившей ему право на пользование заливными лугами приозерья.

Вэрри бывал на празднике илла и знал жестокие правила. Он ведал, сколько коней не доходит до обвитого лентами копья, обозначающего последнюю черту забега. Видел, как удручающе часто мастерство в подобных скачках подменяется жестокостью. Как насмерть загоняют отличных коней, слишком молодых и плохо подготовленных для тяжелого испытания. Как сажают в седло мальчишек шести-семи лет, требуя гнать и вручая плеть. И как дети возвращаются полуживые от усталости, глубже и страшнее которой только гибель скакуна.

Конечно, знал он и другую сторону байги. Светлую и красивую. Азарт скачки, гордость полудиких коней, готовых лететь, обгоняя ветер, и лихость их седоков, уверенных в своих скакунах. Знал стариков, год за годом готовящих лошадей к байге и умеющих ее чувствовать. И величие того вечера, когда вся степь ждет у незримой черты нового победителя. Коня, которому нет равных от пустыни юга до болотистых предгорий севера. И его всадника, получающего право без выкупа взять на седло первую красавицу илла, даже и просватанную уже раньше за иного, сколь угодно более родовитого и богатого.

Год за годом праздник манил его и увлекал. Красивые и страшные истории переплетались в памяти. Мелькали красные в закатном свете лошадиные спины в хлопьях пены. Шумела тысячегласая толпа. Гнусаво пели трубы, хрипели кони, отчаявшись отстоять право на победу для своих хозяев. Смеялись звонкоголосые девушки, покрывая затканной золотом шелковой попоной ставшего лучшим гордого и усталого скакуна.

А потом в глазах оставалась лишь зелень лугов, дарующая благодатную и сытую жизнь избранным – роду победителя. И примеченный двенадцать лет назад холодный, колючий, как январские ветры зимы, взгляд старейшины племени битри, подобного сухому степному волку хищного и гибкого Апи Битринни, всегда окруженного стаей хмурых родичей. Короткий взгляд, вскользь брошенный на отца Актама, ходившего тогда под седлом айри. Оценивающий и обещающий проблемы. Заставивший тогда айри не спать всю ночь и караулить каурого насмешника Тамиза, сердито коря себя за глупую подозрительность.

Кони битри побеждали уже четырнадцать лет. Его сыновья выбирали новых жен, и мало радости было в этой затянувшейся истории, лишенной чистого азарта и наполненной сухим денежным интересом. Именно теперь черная сторона байги затмила для Вэрри более давние светлые воспоминания. Он слишком долго жил, чтобы верить в случайность предлагаемой лучшим коням иных племен ледяной воды на водопоях. И еще сразу заметил, как странно часто начинают за пару дней до байги хромать самые сильные соперники рыжих коней рода битри. Да какие догадки, ведь он сам выпорол кнутом мальчишку, пытавшегося незадолго до рассвета проколоть сухожилие Тамиза!

Вот, правда, и бил вполсилы, и не выдал парнишку совету племен из глупой жалости. Доказать умысел старого волка невозможно, а мальчику за его дело полагается страшная кара. Бесчестье, искалеченная рука и клеймо. Он забрал восьмилетнего преступника, молча перетерпевшего наказание, с собой, подробно допросил в шатре, зареванного и убитого горем. Оказывается, ценой за неучастие Тамиза в байге было счастье старшей сестры. Что оба они – сироты, и лишь по «доброте» Апи, принявшего их скот в общее стадо, пережили зиму, а теперь могли бы получить право стать частью большого и богатого племени, имея постоянную долю в стаде и свой шатер. Только тогда девушку год спустя сговорит в хороший род сам Апи, он и это пообещал. Тоэль – тогда его так звали – увез и ее. Он обменял свой отказ от амги-байги на обоих детей, старейшина согласился охотно. Ребят поселил в Гриддэ, у бездетной вдовы погибшего в горах Амроха Иттэ-Гира. И насмешливо пообещал вырвать руки, если снова застанет за недостойным делом. Его грозному тону не особенно поверили. И каждый раз в домике старой Нивит Иттэ-Гир ждут как самого дорогого гостя. Уже старой… ну да, летом ей исполнилось шестьдесят пять. Его единственный не-вороной конь был из семьи Иттэ-Гир. И тоже – ханти, лучшая кровь Гриддэ. Предмет вечной ссоры родов Гир и Орт за право назвать своего скакуна первым. Кстати, отдавая Актама ему, демону, старый Орт буквально светился от счастья. Если Кэбир выбрал, то нужны ли иные доказательства: его ханти нет равных под солнцем!

Вэрри улыбнулся, замедлил бег, а потом и вовсе остановился. Воспоминания и мысли – хороший способ сократить путь. Как он твердил себе: две сотни верст, далеко, жарко… А вот уже и каменные колонны, причудливо подобные природным маякам или дозорным башням у входа в горную лощину. За ними – зеленые луга Гриддэ, полого спускающиеся к озеру.

Айри вздохнул, медленно снял заплечный мешок, расправил плечи, потянулся и устроился в тени. Под этой скалой он отдыхал всегда, добираясь в селение пешком. Оброс привычками! Лой отцепился от гудящего правого уха и ловко прыгнул на почти вертикальный бок колонны. Защелкал, обещая вернуться скоро: вот только наверх проберется и осмотрится, он любит все знать. Вэрри согласно кивнул и сел поудобнее, разминая уставшие плечи. Мешок с орехами худел удручающе медленно. Впрочем, сам виноват, нечего было столько покупать! А что до испорченной злобой и жадностью байги – если разобраться, тоже его недосмотр. Грязная игра давно требовала внимательного разбирательства, но все руки не доходили. Да и не илла он, чтобы лезть в их дела! Что, слепы разве вожди иных степных племен? Молчат и принимают ложь.

Он точно знал, когда вмешается неизбежно. Стоит седому Апи Битринни тронуть хоть одного жеребенка из Гриддэ, и демон вспомнит старый договор с коневодами. Кажется, примерно те же соображения удерживали от этой глупости старейшину. Однажды жадность пересилит здравый смысл. В степи с ее простором конь – это жизнь. А такой, как его Актам – куда более, чем просто жизнь. Настоящее счастье. Свобода передвижения, родовая честь, достаток, воплощенная гордость. Несколько дней он бежал сюда в поту и пыли. Зато обратно Актам доставит играючи. Может быть, за один переход, даже с полным запасом корма себе и поклажей седока. Теперь ему десять, конь в самой силе. Интересно, каковы его жеребята? Помнится, кроме Норима тогда в Гриддэ была лишь темно-гнедая кобылка, одногодок. Теперь наверняка есть новые малыши. Вэрри усмехнулся: уж точно вороные. Должен у коней этого рода быть хоть один недостаток.

Род Иттэ-Орт придирчив в выборе кобылиц и сводит коней, подбирая по стати, характеру и даже масти. Вэрри знал: много лет его друзья из Гриддэ мечтают получить в линии Актама настоящих огнешкурых жеребцов, которых зовут «ящерицами» за изящную тонкость сухого корпуса. А рождаются упорно – вороные, с точки зрения породы по масти и сложению не слишком характерные и удачные. Очень крупные, несколько грубоватые в конструкции и безмерно самолюбивые. Несравненные в скорости, выносливости и понятливости. Одним словом – лучшие, что бы там ни думали люди. Не зря линия «ханти», никогда не продавалась вне селения. Да, эти скакуны и их седоки служили гонцами владык, охраняли караваны. Но всегда возвращались домой вместе с хозяином…

Ханти – причина плохого сна и тягостных вздохов всех владык востока, где давно мечтают впустую, без активных действий по захвату или воровству недостижимого, поскольку помнят: тронь одного такого, и увидишь скоро и неизбежно, самое позднее через несколько лет, их покровителя, ужасного демона Кэбира, пришедшего за конем и расплатой. А ведь все легенды не без основания утверждают, он берет не золотом, а кровью…

Своего Актама айри узнал с трудом.

Коня ему показал младший сын рода Орт. Виновато и печально объяснил по пути к пастбищу, что любимая кобылица вороного пала зимой, когда его увели в загоны, ведь старый Дарги согласился свести коня с выгодной парой из линии «золотых». Погибла и она, уже жеребая, и годовалый старший малыш. Было очень холодно, пастухи вели коней в укрытие и не уследили. Восхитительная Шай-Мирзэ отстала, жеребенку заданный темп оказался непосилен. И ей пришлось встретить волков одной. Когда люди и собаки подоспели, ничего уже нельзя было поделать. Ее и узнать оказалось сложно, только приметная стрелка на лбу уцелела без рваных ран и крови.

Актам с того дня буквально взбесился и трижды вырывался, пытаясь уйти в дикую степь. Его с огромным трудом ловили и держали до весны в путах. А конь счел такое отношение предательством. Год уже никого к себе не подпускает, совершенно одичал. Старый Дарги болеет, глядя на медленное угасание своего лучшего коня, не оставившего к тому же ни единого потомка в мужской линии.

Кинче Иттэ-Орт тяжело вздохнул и признал: зря они не сохранили старшего сына Актама, хоть у того и были больные ноги. Для скачки плох, но на племя, может, и сгодился бы. Вэрри кивал, не спеша радовать коневода новостями о судьбе жеребенка, выкупленного им по невозможной цене у Дарги, еще два года назад – излишне заносчивого и гордого…

Айри недоверчиво смотрел на склон, спускающийся к горному озеру. Там, далеко в стороне от прочих коней, пасся Актам. Пепельный от грязи и пробившейся едва намеченными подпалинами блеклой седины, худой, ступающий неуверенно, нервно и зло следящий за людьми.

– Я забираю его, – сообщил он Кинче. – Сейчас.

– Мы знали, что ты будешь гневаться, демон, – тяжело кивнул житель Гриддэ. – И надеялись, поспеешь застать его живым. Он плохо ест, совсем измаялся. Я приготовлю корм коню, запас пищи тебе и твоему диковинному пушистому зверьку. Старое седло мы сберегли, и все прочее тоже цело. Хоть бы он тебя согласился признать. Наша вина слишком уж велика.

– Готовь, я уйду сразу же, дела. Не вини себя, так случается и у достойных уважения людей. Однажды Актам поймет, что надо прощать невольные обиды, – добавил Вэрри. – Я не держу на вас зла. Просто больно его видеть таким.

Айри ободряюще хлопнул юношу по плечу, сочувствуя и утверждая сохранение прежних добрых отношений. И отвернулся, целиком сосредоточив внимание на Актаме. Вороной заметил его, но все так же неподвижно стоял на прежнем месте. Два года назад конь бы оказался подле своего друга в одно мгновение. Он был горяч и гневлив тогда. Теперь хорошо уже то, что погасший взгляд недоверчиво, но без укора, следил за приближением хозяина, а ослабевшие ноги не стремились унести прочь.

Вэрри подошел вплотную, обнял крупную голову и потянул ее к своему плечу. Актам тяжело вздохнул и тонко заржал-всхлипнул, жалуясь на свою судьбу.

– До чего ты дошел, мечта всех шейхов! – грустно усмехнулся айри. – Ну, прости меня, я тебя больше так надолго не брошу, даже у друзей. Мы пойдем теперь на север, вместе. Не спеша, чтобы ты мог окрепнуть. Я буду рассказывать про твоего малыша. Помнишь его? Вырос, стал красив и силен. Помнишь Норима? Его у тебя выпросила в друзья и воспитанники девочка Миратэйя.

Конь вслушался в знакомый голос и неуверенно опустил голову ниже, требуя чесать лоб. Он и прежде это занятие очень уважал. Теперь попробовал вспомнить старую привычку. Точенные уши стояли чутко, ловя каждое слово знакомого голоса. Может, он разобрал имя Норим. А вернее того, просто согласился выше нанесенных людьми обид признать ценность их общего прошлого, растянутого цепью следов копыт на многие тысячи верст. Глаза стали спокойнее и яснее, Актам послушно пошел за хозяином к воде. Лой уже деловито устроился на холке коня, как и подобает знающему свое походное место упчочу. И теперь выбирал из гривы мусор и репьи, сердито щелкая и жалостливо гладя пальчиками пыльную шерсть. Он участвовал в купании коня и его чистке, не щадя своего бесподобного меха. В итоге возле села выглядел почти так же убого, как Актам – мокрый, маленький и взъерошенный. Зато очень бодрый. Лой’ти уверенно развязал узел походного мешка айри, который считал и своим логовом, и кладовой, скользнул внутрь, шипя и внюхиваясь. Довольно щелкнул, найдя финики, отобрал в темноте мешка парочку самых сладких и покинул «кладовую».

Он, конечно, любит вкусно поесть, но уж точно не жаден и не зол, нет. Лучшие свои припасы Лой’ти предложил голодному и несчастному жеребцу, усердно протягивая обеими лапками вверх. Актам благосклонно пригляделся к стараниям малыша, нагнул голову, изучил странное лакомство и попробовал один финик. Пару минут спустя конь и упчоч поладили. Теперь Лой сидел почти между ушами вороного, усердно вцепившись в слабую гриву и деликатно – в шкуру возле уха. И свистел-шипел-щелкал на все лады, рассказывая что-то очень интересное. Актам слушал внимательно и охотно. Вэрри тем временем оседлал коня и навьючил, забросил узду в одну из переметных сум, – он и прежде отлично обходился с этим конем командами голоса и жестов. Хлопнул вороного по выпирающим ребрам, предлагая двигаться, и пошел рядом. А Лой все твердил что-то свое, явно относящееся к судьбе Норима, куда более плохого коня, хоть и очень красивого. Одна беда, дурно воспитанного и падкого на чужое угощение, к тому же – без спроса! Нахального, да-да! Плесневый сухарь, и тот надо отстаивать с боем…

Вэрри, самостоятельно выдумавший перевод жалоб упчоча на человеческий язык, усмехнулся: мало ему людских проблем! Теперь еще и любимая больная лошадь в паре с самовлюбленным упчочем, который, кажется, считает себя вправе выбирать дорогу и вообще – вести малый караван. Говорила ему умница Миратэйя: путь займет много больше времени, чем задумано и загадано. Его прежний Актам за неделю прошел бы без напряжения отсюда до северного отрога хребта Тучегона, все девять сотен верст жаркой сухой степи. Короткая дорога трудна, на ней мало источников и почти нет жилья. Не зря купцы предпочитают караванную тропу, на треть более протяженную, но изобилующую родниками и петляющую по селам арагов и брусов.

Отощавший и слабый конь двигался куда медленнее, первые дни исключительно шагом, постепенно заравнивая впадины меж ребер. Неделю спустя он кое-как добрел до перекрестка караванных путей. И догадливо выбрал северный маршрут, даже не глянув на запад, в сторону Карна или на восток, где за степью и горами лежит пустыня. Вэрри по-прежнему шел пешком, целиком уступив седло Лою, ползающему беспрерывно: от хвоста к морде, под брюхо по подпруге, на вьюки, вниз, на траву и снова вверх, чтобы встать столбиком на лбу коня и рассмотреть оттуда всю округу. Вороной, кстати, усердно тянул шею и держал морду горизонтально, помогая любопытному приятелю. А когда свист и щелчки требовали, приподнимался на дыбы и, толком еще не окрепший, неуклюже гарцевал. А Лой тянулся еще выше и жадно рассматривал очередной далекий караван, идущий на запад, – ведь приморский торг впереди, до него почти месяц – и полторы сотни верст.

Еще неделю спустя Актам отдохнул настолько, что стал сердито требовать ускорить шаг, сменить аллюр хотя бы на рысь и вообще – занять седло. Подъем к Тучегону он одолел легко, уверенно ступил на ведущую к перевалу тропу. Теперь конь выглядел почти здоровым и принимал нагрузку охотно и с удовольствием. Вэрри улыбался, наблюдая с каждым днем все более неутомимое усердие вороного. Прикидывал, когда его друг войдет в свою настоящую форму. К весне? Может быть, хотя гриддские зиму не жалуют, у них дома климат помягче. Но при хорошем корме Актаму мороз не страшен.

Айри полагал, что увидит эти горы в разгар лета и легко перемахнет перевал. Но вышло иначе: северная осень уже вступила в свои права, а за седловиной хребта наверняка теснятся тучи, сеют дожди и копят густой туман предзимья. Ничего. Брусничанка рядом, там теплые избы из неохватного дуба. Крепкие скотные сараи, высокие стога мягкого лугового сена, почти незнакомый выращенному на ячмене Актаму северный овес, настоящее конское лакомство. И как раз начинается время, свободное от летних забот. Урожай собран, свадьбы сыграны, запасы на зиму сделаны. Может, кузнец и не рассердится незваному гостю, готовому выслушать истории хозяина, украсить своими рассказами долгие зимние вечера и принять на себя всю работу по дому. До сих пор никто из хороших людей не отказывал Миратэйе в ее просьбах.

Туман с избытком оправдал ожидания Вэрри, укутав пеленой северный склон Тучегона от самого перевала. Семь дней он не выпускал путника из своих мутных дебрей. Сперва холодным блеском оседал на голых боках скал, потом – на тех же боках, но уже более пологих и мшистых. Наконец, на протыкающей снизу его ватную пелену траве, темной и даже чуть гниловатой от обилия влаги. Стук копыт звучал все глуше и мягче. Наконец, скалы остались позади.

Уже второй день Актам с интересом изучал незнакомый ему высокий сплошной лес. Сперва – светлый и редкий. А теперь густой, темный, смыкающийся над головой и подсовывающий под самую морду вкусные тонкие веточки молодых побегов орешника, высокие сочные стебли трав. Вот и клевер за перевалом оказался иной, ничуть не похожий на сухие нити стелющегося степного мелколистья: сочный, рослый, сладкий. Даже теперь, осенью, попадались темно-зеленые мощные свежие стебли с только что распустившимися розетками в гуще пожухлых и сухих собратьев.

Вороной быстро распробовал новую пищу и теперь игриво скусывал красные головки, то и дело отклоняясь от прямой линии движения. Иногда – плавно и несильно. А порой резко, прыжком перемещая в сторону весь корпус. И хитро кося лиловым глазом на седока, непривычно покладистого, потакающего капризам. Вэрри лишь усмехался, радуясь тому, что его скакун возвращает себе прежний склочный характер, свидетельствующий надежнее глянца шкуры о полном выздоровлении и благодушном отношении к незнакомой местности. А вот Лой’ти с каждым днем все более грустнел и приметно нервничал. Первый орешник вызвал у малыша бурю восторга. Второй обрадовал, третий позволил задуматься о запасах. Но это было давно, у перевала. В лесу Лой стал беспокойным и неохотно покидал куртку друга, теплую и надежную. Зная его неустрашимый нрав, айри хмурился. Упчоч от врагов не бегает, а так понуро ведет себя, если чует: бой проигран еще до его прибытия и есть пострадавшие. Видя рост нервозности зверька, айри надел пояс с кинжалом и саблей, достал лук из кокона сохраняющих сухость свертков и предложил Актаму прибавить ход. Лой’ти одобрил приготовления и чуть успокоился. Но когда серый липкий туман запах дымком, упчоч вновь жалобно застонал, да и сам Вэрри вздрогнул: близость жилья, отмеченная этим знаком, не может вызвать такого оцепенения у Актама. Лой окончательно сник, скользнул за пазуху и там свернулся, тихо и тонко плача.

Надо идти, что бы ни было.

Вороной послушно вздохнул и двинулся вперед, более не обращая внимания на клевер, брезгливо отфыркивая пахнущий бедой туман и нервно стегая хвостом бока.

Запах усилился, и айри тяжело кивнул, соглашаясь со своими друзьями. Это не печной дым, а свежая гарь. И значит, ему не придется проехать две сотни верст, отделяющие Брусничанку от границ Канэми, чтобы узнать, велико ли обеспокоившее Миру несчастье. Как и прежде, слепая отлично разобрала то, что невидимо зрячим. Беда уже здесь. И значит, она велика. А еще наверняка можно предположить: не одному ему интересен кузнец с его дивными мечами. И едва ли те, кто пришел с огнем, желали для себя скромной роли учеников мастера.

Туман проредился, ветки разомкнули свои объятия над тропой и дали возможность рассмотреть поле, отвоеванное людьми у векового бора. Дома сразу строили широко и просторно. Скорее отдельными усадьбами, а не единой улицей. Именно поэтому жители смогли спасти то, что избежало прямого поджога. Черным контуром стен лежали угли двух больших изб, кузни и скотного сарая. Прочие три десятка усадеб со всеми пристройками уцелели, лишь кое-где потемнели ореховые плетни, отмечая рубеж, на котором удалось остановить огонь.

Айри припомнил: в Брусничанке отродясь не ставили глухих заборов, делящих подворья соседей. Да и собак тут не учили бросаться на чужих. После внезапной беды псы неуверенно пробовали себя в роли строгих охранников дома не от зверя, а от людей… Глухо рычали, подходя к кромке своих плетней, с сомнением изучали путника у далекой опушки. Вдруг и этот тоже враг? А может, обычный гость, как приходившие прежде, год за годом. Особым богатством деревня не могла похвастать, хотя жили тут крепко и в достатке. Жители охотились, держали скот, пахали землю. Князя или иных «светлостей» и «милостей» в глухом малолюдном пригорье не привечали, эти земли числились пограничными, то есть ничьими. Вот и вели хутора хозяйство, рассчитывая на себя. К мечу и луку приучали с детства. Оборониться от разбойников могли, хотя жил север тихо. Обычно вышедшая в лес на промысел шайка в нем и оставалась, а кем и как успокоенная – дело темное, ветками вековых деревьев надежно укрытое. Впрочем, Брусничанка стояла чуть в стороне от караванного пути и внимания лихих людей тем более не привлекала. До сих пор, по крайней мере.

Собачье усердие дало свой закономерный результат. У крайней избы стали собираться люди, хмурые и приметно растерянные. Мужчины, при оружии. Детей Вэрри вообще не приметил и не услышал даже. Сильно их тут напугали, похоже! А это не так уж просто, живут в Брусничанке вольно, глухого леса не опасаются. Да и вообще, южные борои – народ не пугливый.

Вот и староста.

Огромный мужичина! Такому молотобойцем работать – самое дело. Или медведя мять, а он стоит впереди прочих, сложив на груди тяжелые руки, и смотрит на чужака с непривычной для себя неуверенностью. Бить не за что пока, пускать тоже не больно хочется…

Айри спешился в десяти шагах, вежливо поклонился и подошел ближе, держа руки на виду и двигаясь неторопливо. Староста его не беспокоил, по всему видно, человек он обстоятельный и готовый разговаривать, а вот засевшие сбоку в укрытии юнцы с тугими луками куда как нетерпеливы и горячи, мало ли что могут натворить, толком не разобравшись. Сам-то Вэрри увернется и не ответит, но кто поручится за реакцию Актама? А тем более – упчоча с его неуемным боевым настроем?

– Здоровы будьте, люди добрые, – попробовал он вспомнить речь этих мест, подзабытую за два десятка лет отсутствия. – Зовусь я Вэрри, путь держу с юга, из-за гор. Не со злом пришел, и в беде вашей ничуть не повинен. К чему меня взглядами насквозь прокалывать?

– Беда наша издали приметна, – кивнул староста. – А с юга уже второй год сюда не идут люди. Даже знакомые купцы, из года в год тропу торную ведающие. А ты не купец, мил человек. Вот и ответь прежде прочего старосте Тофею: с чем пожаловал по заросшей дорожке, как нашел ее?

– Длинная история, – вздохнул айри. – Уже лет семь прошло с поры, когда здесь гостил купец Багдэш, припозднившийся уйти на юг до зимы. И тогда его приемная дочь Мира, которую я уважаю и ценю, получила в подарок от Старого медведя лекарский нож. Она мне и посоветовала идти сюда, а дабби Амир Багдэш рассказал про тропу. Это уж совсем коротко о моей дороге. Ищу я кузнеца, потому как хотел к нему в ученики податься.

– Был такой купец, – кивнул староста. – Помню. И девочку помню, только мы ее иначе звали.

– Полное ее имя Миратэйя, а кузнец прозывал Одуванчиком, она светлоголовая и стрижена была коротко. Больше мне нечего сказать в подтверждение своего дела.

– Да уж все поняли, что истину молвишь, – хмуро бросил староста. – Вот только пустая дорога вышла у тебя, Вэрри. – Второй год нет удачи к северу от гор. Демоны завелись где-то в Вендире, после добрались и до Канэми. Мы думали до недавних пор, это глупые сказки. Но они пришли ночью аж сюда, в наше сельцо! И доказали нам, насколько дело серьезно. Кузнеца дотла пожгли своим огнем страшным. Избы, сам видишь, лежат мертвым пеплом, а людей и следа нет, словно их никогда не было. Три дня минуло с той ночи. Как в дурной страшилке детской, сегодня будет ночь третья от пожара, значит, снова беды ждать самый срок. Тем более – вернулся с охоты сын Медведя, и мы полагаем, демоны могут пожелать заполучить и его. Так что в гости звать не пытаемся, самим бы пережить темноту до зари. Не люди они.

– В демонов я не верю, – упрямо покачал головой Вэрри. – И если других причин отказывать мне в ночлеге нет, то определяй на постой. Хоть с поляны не гони! Хочу толком узнать, почему их считаете не-людьми? Да и глянуть непрочь я поближе на ночных бессонников.

– Как верный человек к Медведю придет, так переупрямить его сил у всей деревеньки не достает, – улыбнулся староста. – По нашим приметам выходит, толковый ты гость, даже очень. Третий дом – мой, туда и ступай. И конягу своего нахального на двор заводи. Чего он у тебя на плетень зверем скалится?

– Стращает ваших тайных стрелков, – рассмеялся Вэрри. – Чьи полотняные штаны в щелку видать, бурые, сажей перемазанные. Ты бы унял парней, ведь своего ума у них пока меньше, чем лихости. А Актам и правда зверь злобный, осерчает да начнет гонять – до темноты не уймется, всем девкам на смех.

– Так это ж средненький мой, – всполошился староста, резко разворачиваясь. – Позорник, а ну вылазь из засады своей бестолковой! И марш домой, покуда уши целы. О, полно лукошко дурней, все до единого озорники в сборе! Ничего, домой луки отцовские принесете, вам живо ума добавят. Да так, что на лавку не то что сесть, глянуть тошно будет. Идем, Вэрри, расскажу про демонов толком. Может, тогда поверишь, что не люди. Располагайся покуда, обед на столе небось быстро образуется, девок полна изба.

– Благодарю за прием, – прищурился айри, спустил наземь вьюки и достал притихшего упчоча из куртки. – Лой’ти, займись делом. Я хочу знать, умирали ли в сгоревших домах люди. Были ли здесь… демоны. Такие, каких ты видел дома, помнишь? И вообще, странное поищи. Необычное. Понял меня, вижу. Орехов никому не дам, нет. И фиников не дам, иди спокойно. Видишь, сумки у меня, завязаны надежно.

– Диковинная у тебя белка, – удивился Тофей. – На куна похожа и крупна необычайно. Отродясь таких на мех узорный богатых не видел, да еще и смышленых.

– Он живет далеко на западе, за морем, и там подобные ему считаются проводниками в мир душ. Помогают больным найти дорогу из беспамятства и даже мертвых иногда навещать разрешают.

Староста уважительно кивнул, внимательнее рассматривая упчоча. Вэрри тоже с интересом наблюдал невероятное зрелище. Лой уселся на холке коня, распушил хвост и щелкал, требуя везти себя, важным делом занятого, к горелым домам. Актам удивленно вскинул голову и скосил на приятеля глаз, фыркнул почти сердито: тоже мне, всадник! Потом решил, что так узнает интересное первым, и взял с места парадной короткой рысью, рисуясь перед деревней и давая себя рассмотреть в полной красе.

И деревня, само собой, смотрела.

Айри фыркнул вслед за конем, вскинул на плечо переметные сумки. Благодарно кивнул сконфуженному «стрелку», подхватившему остатки груза. До избы он добрался без приключений, устроил вещи на отведенном месте, умылся, вошел в общую комнату. И споткнулся.

– Знаешь, уважаемый Тофей, если это – сын кузнеца, то я прихожусь ему двоюродной бабушкой, не иначе! Ох и деревенька у вас, люди добрые…

– Ох и много ты знаешь для человека чужого, нездешнего, – передразнил его беззлобно староста. – Вон сын кузнеца, с печи зыркает. Восьмой годок мальцу. А этот – гость кузнеца.

– Я начинаю верить в демонов, – задумчиво протянул Вэрри, вежливо кланяясь юноше лет шестнадцати. – До сих пор я полагал, в деревеньке им искать особо нечего. Разве что мастера, но к нему бы сперва приехали миром просить о своем деле. А вот пожечь тайно двор и бесследно развеять в ночи саму память о вашем присутствии в мире… Это самое подходящее для ночи дело. Багдэш мне говорил, что старый Орлан завещал престол младшему сыну, Всемилу. А ведь до столицы княжества Вендир отсюда семь сотен верст. Выходит, ваши демоны так далеко забрались, ваша светлость? И нечего делать вид, что я не угадал, я давно уже не гадаю. Глаза у всех Орланов характерные: птичьи. Широко посаженные и кругловатые. Приметные, одним словом.

– Да какая я светлость, – грустно вздохнул юноша. – В одном ты прав, демоны наши, вендирские. Видишь, собираюсь уходить. Думал, здесь не найдут, а людей хороших подвел и погубил.

– Свяжем и под лавку упихаем, – серьезно пообещал Тофей. – Кто ж из дому собирается на ночь глядя?

– Вернутся они, если останусь.

– Они все равно вернутся, – пообещал Вэрри. – Толком рассказывай, с чего началось безобразие. Я знаю, что два десятка лет назад твой папа женился на старости лет, взяв девицу неполных семнадцати из крошечного княжества Синегорье. Говорят, красавица необыкновенная и любила его, хоть разница в возрасте у них была огромная.

– Все так, – грустно согласился Орлан. – Мне было четыре года, когда отец умер, мать слегла с горя, да так и не поднялась. Он завещал мне, – кто же знает, зачем, – наследовать венец, опекуном до восемнадцатилетия поставил старшего из нас, сыновей. Яромил смеялся, что когда я вырасту, он забросит государственные дела и поживет в свое удовольствие. – Князь резко поднял голову и глянул на айри почти с отчаянием. – Весной будет как раз три года с той поры, как брат погиб. Говорят, на охоте. Только поверить трудно.

– Ему было, если я верно считаю, сорок три, – задумчиво кивнул Вэрри, выдавая свою осведомленность в делах севера. – Весенняя охота – дело у вас не принятое и странное. И я с трудом представляю себе зверя, способного свалить этакий дуб. Демоны тогда уже были?

– Года два, как появились первые разговоры о них, – кивнул князь.

Вэрри с интересом рассматривал необычного Орлана. Для породы вендирских князей более типичны огромные, вислоплечие медведи с бурой шапкой густых трудно прочесываемых волос, мелкими колючими и цепкими глазами, кругловатыми, серыми или светлой лиственной зелени. Обычно насмешливо прищуренными. Характер северян издавна вызывал у айри некоторое смущение, порой переходящее в оторопь. Такие крупные, обстоятельные и солидные в делах люди! Неспешные, уверенные, плавные в движениях. Не ждешь подвоха! А чуть привыкнут да за своего сочтут, как иной лик показывают. Насмешники, шутники, любители подначек. Вчера еще кланялись вежливо, «уважаемым» звали, а сегодня норовят на смех поднять. Айри редко задерживался в одном месте достаточно долго, чтобы привыкнуть к таким переменам, да и смех переживал не всегда спокойно.

Впрочем, пока здесь никому не весело. Всемил вздыхает, нервно мнет свою куртку, явно с чужого плеча, великовата она ему, и рассказывает о бедах Вендира. Айри запоздало различил в речи князя знакомую обстоятельность, явно перенятую у старших братьев и временами перебиваемую собственным более подвижным и горячим характером. Всемил говорил, внимательно и бережно подбирая слова, способные наилучшим образом объяснить дело и вместить его суть в несколько фраз, без длинных предисловий. Потом спохватывался, вспоминал, что рассказывает чужому и начинал торопливо ввязывать в повествование детали, поясняющие обычаи или обстоятельства, непонятные постороннему для Вендира путнику.

Итак, с полгода до того страшного дня, когда погиб Яромил, демоны начали всерьез беспокоить регулярно своими ночными набегами. Наводили страх на села и поместья, забирали золото. Всегда – только золото. Их многие видели, описывали княжеским дознавателям. Стремительные, темноликие, выражения лиц подобны маскам, застывшие и хищные, одеты исключительно в черное, шума при движении не создают даже самого малого. Непобедимы в бою. Ни одного демона свидетели не видели при свете дня – пленным или убитым. И следов не примечали.

Яромил с первого случая принял демонов всерьез и занимался ими сам, не отмахиваясь и не объявляя пьяным бредом. Он ездил, разговаривал, рассылал своих доверенных людей. Потом забрался в архив и долго рылся там, выискивая некие сведения. Вызывал советников.

А затем сорвался в один день и умчался.

Всемил не догадывался, куда и зачем, не знал он доподлинно, и чем закончился поход. Его отправили по делам в дальнюю восточную провинцию, там удивительно некстати требовался князь для какого-то местного важного праздника.

Новость о гибели брата застала в дороге. Чужие незнакомые вестники сухо сообщили, что Яромил нелепо и случайно погиб на охоте. Его смял вепрь. Вэрри удивленно покачал головой, припоминая старшего из Орланов, который сам напоминал дикого зверя сложением и нравом. Юноша кивнул – и вепря такого представить сложно, и дружина была сильна, и весенние охоты – не в обычае вендов, и брат был не забавами занят. Но сколько он не пытался выяснить истину, все зря. Князь вздохнул и продолжил.

– Наши советники в одну ночь – у нас теперь ночами не только демоны по селам скачут, но и советники ведут княжьи дела – избрали нового опекуна. Моего дядю по линии матери. Синегорского князя. Он сел на престол, соединил земли наших семей и объявил войну демонам.

– Вот и обещанный Мирой король отыскался, ну что за умница, во всем права, – пробормотал Вэрри. – Извини, я слушаю тебя, продолжай рассказ.

– Под видом войны стянул войска, людей в столице нужных расставил по важным местам, сместив прежних, огородился и укрепился. Его сперва очень хорошо приняли, ведь демоны быстро исчезли. Я нескоро вернулся в столицу, узнал про брата… лето и осень вообще плохо помню. К зиме стал замечать, что дядюшка накрепко к трону прирастает. И я ему не нужен. А еще – что демоны чаще всего навещают неугодных новому князю, словно тем их в ошибках и грехах обвиняют. По крайней мере, простые люди стали шептаться, а может, им кто в ухо наговорил? Мол, от князя отвернувшиеся демонам душу продали, ими и пожраны… В общем, уехал я ко второму брату, хотел посоветоваться, да и неспокойно мне в замке родовом возле дяди стало.

– Вот я и собирался спросить, почему Стояр не был в городе, – согласно кивнул Вэрри.

– Женился, – почти нежно улыбнулся Всемил. – От века кто из наших в Канэмь уезжает, там пропадает. Летом этим я у них снова гостил, рассказывал, что узнал про гибель Яромила. Потом ждал брата, он людей разослал какие-то догадки проверить и сам тоже уехал спешные дела решать. Там недавно объявились демоны, подобные вендирским. А дальше совсем уж страшное началось. Ночью замок горел, меня наставник брата вытащил из постели сонного и тайным ходом вывел к лесу. Велел ехать сюда, грамотку сунул, наказал спросить совета у Медведя. Он еще отцу мечи ковал.

– В общем, тебя спасли, – буркнул Тофей.

– Как я теперь догадываюсь, да, – тяжело согласился юноша. – Только я ничего вообще не понимаю. Почти месяц я тут, и каждый день думаю о случившемся. Но не могу обрывочки своих знаний соединить в понятную картину. Плохой из меня Орлан.

– Просто молодой, – улыбнулся Вэрри. – А с делами твоими всё просто. Вот демона одного живого возьмем, и до конца разберемся.

– Они не люди! – Хором выдохнули староста и князь. Тофей продолжил. – Ночью я сам видел. Движутся неизмеримо быстрее нас, только туманные следы в воздухе различаем, когда успеваем, а не контур тела. Стрелы все чистыми на траву легли, а ведь у нас люди умеют целиться! Да и к мечу борои привычны. Но – тоже напрасно. Безлики, тихи и ловки. Ни следа, ни ран, ни даже ветки сломанной или травы примятой.

– Хоть над землей не летают? – одними губами усмехнулся айри.

– Нет, кажется, – не вполне уверенно ответил Тофей.

– Уже приятно. Почему снавей не позвали?

– Да как звать, – виновато развел руками Всемил. – Большой беды нет, погибших и раненых долгое время тоже нет, тела исчезают. Одни слухи и страхи. Думали сперва своими силами в накопившемся разобраться хоть немного. Да и нет Говорящих поблизости, у нас живут мирно и сыто, моров да напастей давно не случалось. За перевалом все снави, я так думаю. Вот и прикидывал, не туда ли мне двигаться теперь надо?

Лой’ти скользнул в открытое окно, хозяйственно раздвинул створки, впуская в комнату морду Актама. Заверещал довольно, разжал свою крохотную ручку, высыпая в ладонь друга прилипший и скатавшийся в неприметный комочек серый порошок. По виду – обычную пыль с тропинки. Вэрри принюхался, всмотрелся, задумчиво размял в пальцах. Лой ждал с важным видом, потом деловито отдал зажатую во второй лапке веточку. Запрыгал, тыча в листья лапками и беспрестанно щелкая. Айри его слушал, с интересом рассматривая повторно и порошок, и ветку. Потом еще более задумчиво положил ветку и оторвал кусочек от мякоти разрезанного напополам каравая. Тоже понюхал, неуверенно лизнул, прикрыл глаза. Усмехнулся и кивнул.

– Прежде всего хочу сказать: Лой’ти смерти поблизости не учуял. А он в таких делах весьма опытен, так что кузнец наверняка цел. Точнее, деревню он покинул живым. Хлеб у вас на всех печет один человек?

– Да, – недоуменно кивнул староста. – И хороший человек, ты глупости-то не городи!

– Я не про человека дурно думаю, а всего лишь про муку с примесью, туда внесенной демонами. Не стоит так сердиться, уважаемый Тофей. Далее: воду вы, как я полагаю, тоже из общего колодца носите. И после полудня не берете. Знаю я ваши странности, утром вода считается легкой и светлой…

– Не странности, а Богов нерушимый завет, – сердито поправил его Тофей. – На рассвете берем.

– Вот они и подмешали этот порошок в воду перед зарей, – довольно кивнул айри. Часов за восемь-десять вы так им напитываетесь, что ночью себя самих толком не помните. В хлебе лишь добавка для пущей верности, ночное зрение после нее никакое. Я вашей воды не пил, хлеба пока не пробовал, так что, уважаемый Тофей, рассаживай людей по домам и двери запирай. Добуду я тебе к утру демона. Один он из всех и останется шумный. Надеюсь, остальных тебе не жаль?

– Что, просто так, в одиночку, станешь на черноликих охотиться? – усомнился князь.

– Уж будьте добры, не мешайте! – сердито попросил Вэрри. – Особенно прошу накрепко упихать под лавки молодых лучников. Как я могу работать, когда надо бестолковых детей спасать?

– Ох и сложный ты человек, – покачал головой староста довольно. И сердито рявкнул, – коня тоже запереть?

– Разнесет дверь, – нехотя признал айри.

– А мы смирнее этого черного зверюги? – староста завелся окончательно. – Нашел овечек! Толком говори, что твой Лой пальчиком в ветку тычет? Я почти уверен, что он не про пустячное дело пищит.

– Противоядие от той серой пыли, что в воду сыпали, – убито признал айри. – Можешь прямо сырой травку есть, можешь в чай заварить, но будет послабее. Пожуешь – скоро заметишь, как иные вокруг сонно и медленно двигаются. Постой, я еще кое-каких трав из короба добавлю, чтоб наверняка.

Староста торопливо, как ему казалось, собрал травки и ссыпал глиняную плошку, плеснул туда кипяток из стоящего в печи медного чайника. Дождался кивка гостя, выхлебал горячий настой, прожевал для верности травки и проглотил. Присел, ожидая обещанного эффекта. Терпения его надолго не хватило, снова вскочил и занялся делом. Поднял две доски пола, усердно порылся внизу и вынул на свет узкий сверток. Сунул, не разворачивая, айри на колени.

– Дурни вроде моего средненького свои засады «работой» не зовут. Полагаю, ты не столь самонадеян, чтобы лезть на демонов, не имея ратного опыта. Вот он тебе пригодится. И еще: коли хотел учиться у Медведя, так начинай. Он как, бывало, говаривал? Мол, сперва надо понять, пригодна ль рука к оружию его особому, не согласному терпеть людишек слабых и уродливых внутри. А потом уж думать, способна ли эта рука ковать. Демоны приходили, чтобы забрать меч, для деда Всемила еще батюшкой покойным нашего Медведя откованный. Этот вот. Он Клинком справедливости зовется, и без него старый князь венец принимать потомкам накрепко заказал, – со значением уточнил Тофей. – Бери и пользуйся, парень молод еще и бестолков для эдакой важной штуки. Коли ты человек верный, клинок тебя не подведет. А коли нет… Это уже не моя забота будет. Живой он.

– Живой, – недоверчиво выдохнул айри, почти робко разворачивая ткань. Пальцами прощупал узор старой кожи ножен. – Признает ли?

– А ты попробуй, ночь подходящая, – язвительно развлекался и дальше бодрый и повеселевший староста. – Ишь как запел, голос-то дрожит, ручонки-то робеют! Слушай, а правда на улице народец истуканами стоит. Да и князь еле шевелится… Хороший у тебя кун, мил человек. Орехи любит?

– Безумно, – нехотя пояснил айри, не желая отвлекаться от клинка. – Полна сумка, развяжи да угости. Он уважает внимание еще сильнее орехов.

Прикрыв глаза, Вэрри сжал рукоять и бережно выдвинул клинок из ножен. Темная узорная сталь тихо зазвенела, просыпаясь. Не слуху различим был звук. И прежде общения с Мирой айри его бы не разобрал, он осознал это вполне отчетливо. Теперь же признал и расслышал. Душа клинка была строга, спокойна и внимательна. Она медленно наполняла сталь незримым светом, бросая отблески его по комнате и рассматривая людей, вызвавших из затянувшегося сна. Почти лениво и без раздражения, потому что не находила в их душах зла и лжи. А еще потому, что ковался меч прежде прочего для церемонии, а не для боя. Это и правда был Клинок справедливости. И сейчас он решал, хороша ли для его рукояти ладонь Вэрри. А еще приглядывался к юному Орлану, представителю того рода, чью честь он, клинок, должен признавать высокой и достойной венца в день вокняжения каждого очередного претендента.

– Они хотели сделать копию с меча, – кивнул уверенно Вэрри, возвращая клинок в ножны. – Булатный узор повторить невозможно, я в этом кое-что понимаю. Каждый клинок уникален и этот имеет наверняка полное описание. К тому же его слишком многие видели и помнят. Даже заготовки из единого слитка под разными руками свой стиль ковки дадут, не что то узор! А уж положить завиток к завитку – дело немыслимое. Именно потому в подделке никто дядю твоего и не заподозрит.

– Кстати, семь лет назад именно Миратэйя строго наказала кузнецу забрать меч из княжеской оружейной кладовой. Сказала, «нельзя орудие выбора хранить у выбираемого»… Наш Медведь, вот уж чудо из чудес, послушался. Да и то сказать – сложные слова для эдакой малявки, необычные, – удивленно отметил староста. – Если б не ее странная прозорливость, им подделать что замышлено было бы проще простого.

– Но если невозможно повторить… – недоуменно начал Всемил.

– Ковать и не станут. Может, протравят, а может, просто кистью покрасят, – предположил Вэрри.

– Князь должен клинком разрубить символ зла, стальной идол, – замотал головой Орлан. – Только этот меч режет сталь, как масло. И то – по важному поводу, а не для баловства.

– А если идол не стальной? Или наоборот, поддельный меч навяжут твоей руке и тем признают тебя недостойным венца? – усмехнулся Вэрри. – Наивность, мальчик, удел твоих подданных. Князю положено быть оправданно подозрительным и смотреть на мир куда более критически. Сколько тебе лет? Точнее, сколько осталось до совершеннолетия?

– Следующей весной я бы приехал за клинком, – ответил князь. – Скажешь, жидковат я для взрослого Орлана? Мамина порода, синегорцы пониже и постройнее. И вырастаем мы в широкую кость позже.

– Скажу, что чудом ты еще жив, – нахмурился Вэрри. – А вернее того, заботами брата, который теперь невесть где, чуть ли не рядом с кузнецом. Ах и умница Мира! Стоило ей заняться выбором моих дорог, как посыпались на меня князья с проблемами в состоянии крайней запущенности. Видно, дважды она права.

– Ты ее поминаешь и того чаще, – фыркнул Тофей. – Одуванчик наша нашла-таки себе игрушку по силам. Она была совсем мала, когда тут гостила. Но говорила такое, что мороз по коже меня, не мальчика, так и жег. И мало кто решался ее слушать без сомнения. Вот Медведю она велела клинок у князя забрать. Одному из заказчиков кузнеца посоветовала прекратить учить бою дурных людей… Много разного. И важно не что, а как. Она говорила уверено и очень решительно, не как дитя.

– О, это я знаю, – рассмеялся Вэрри.

– Знает он, – передразнил староста. – Слушали-то ее по-разному. И сказанное исполнять не спешили. Кто старался забыть опасные слова, а кто не решался менять привычной жизни. А уж чтоб по одному слову невесть куда нестись и не жаловаться… как ты, похоже, сюда к нам сунулся, это получается совершенно уж редкий случай, гость дорогой. Впрочем, я тебя отвлек. В чем дважды права-то?

– В том, что я здесь полезнее снави, – нехорошо усмехнулся Вэрри. – От демонов до крови жадных лечиться – это ко мне.

– Ух ты, экий самоуверенный, – буркнул староста. – А коли они покрепче тебя окажутся умением ратным? И числом их достаточно будет?

– Число меня мало беспокоит. А умение… – Вэрри снова улыбнулся одними губами. – Так они люди переодетые, а я – вполне настоящий демон, многие так говорят. Иногда я им верю. И, кстати уж, чтобы не плодить новых слухов: Богами заклинаю, ну убери ты всех под замки! А сам будешь в деле, с хорошим луком состоять при коне. Глаз у тебя охотничий, и к белкам да кунам интерес подозрительный. А еще собака твоя…

– Ладно, убедил, соглядай бы из тебя был бесценный, – довольно кивнул староста. – Распихаю народец по избам и двери самым ретивым подопру. Не пикнут, они меня знают. С князем что делать? Неудобно связывать парня, а усидеть он не усидит.

– Лой его укусит и будет его светлость мирно спать до восхода. С пользой. Может, среднего брата найдет там, во сне. Про странную смерть старшего толком разузнает. Слышишь нас, Всемил?

– С трудом, – вяло отозвался юноша. – Быстро так говорите, аж голова ноет. И в глазах мелькаете, будто впрямь демоны. Очень невежливые, – нерешительно обиделся Орлан. – Меня при мне же обсуждаете, да еще решаете, как связать и упихать… нехорошо. Впрочем, я полностью согласен, пойду к брату. Хоть узнаю, жив ли Стояр, а то душа болит, что ни день, все злее. Что делать и как его искать?

– Лой поведет и будет рядом, его слушай, – велел Вэрри серьезно. – Я пока меч опробую в руке. Закат близок, дел много. С запада они приходили, Лой’ти тропу указал. Шли след в след, но мы разберем, ты ведь охотник бывалый, Тофей. Не хочу второй раз их пускать в вашу деревеньку.

– Верно, – кивнул староста. – Я мужикам сейчас накажу сидеть тише мышей да лук снаряжу. Пойдем не медля. Коня берешь?

– Тут не особые дебри, он умен, ног не переломает.

– И то верно, а я у князя кобылку позаимствую. Мигом буду, жди.

Когда белесое марево тумана стало розоватым, айри стоял перед избой в темном костюме из замши и кожи, вынутом из глубин вьюка. Старом, изрядно потертом и помнившем много иных ночей, когда дело решалось хозяйским клинком. Не таким удивительным, как нынешний. Но и прежние Тоэля не подводили.

Рядом сосредоточенно озирался Актам. Его круп оплетала тонкая вороненая сетка, шею и грудь защищали полосы кожи со стальными нашивками. За седлом не осталось вьюков, лишь запасной клинок и снаряженный лук с малым колчаном стрел.

Староста одобрительно осмотрел обоих, выводя из сарая темно-рыжую ладную кобылку. И некрупного кудлатого пса, усердно трущегося щекой о хозяйский сапог при каждом шаге.

– Не смотри, что мал и на клыки не богат, нюх у него отменный, – буркнул Тофей. – И брехать не станет. Что, двинулись?

– Да. Актам знает, где Лой’ти нашел след. Он отведет. Дальше – ты.

– Хорошо, что засветло выбрались, – кивнул староста. – А зачем ты по лесу носился вокруг деревни, словно пятки тебе сожгли или хуже того, стрелой куда пониже спины чувствительно попали?

– Выяснял, не приглядывают ли за нами. Вроде, чисто. Я обходил деревья, где удобно посадить соглядая.

– Я ребят просил проверить. Точно чисто, а прежнюю засидку они нашли, и не одну, все брошенные, – кивнул староста. – Мальцы хоть с нашей водички утренней и двигаются медленно, а все ж глазастые. Не пропустили бы хоронящегося вблизи чужого. Да и псов брали на обход. Хороших, хоть и не ровню моему Гляду.

– Здесь след. Листья упали и…

– Вижу. Странно, что прежде не приметил. Хотя – место тихое, от дорог и троп в стороне. Как думаешь, лагерь у них рядом?

– Не ближе двух пеших переходов. Это если по уму.

– У них все по уму, – скривился староста. – След присыпан. Уже и запаха нет, а нюх отбить наилучшему псу запросто можно, до зимы будет бесполезным. И так я скажу тебе, странный человек Вэрри: радует меня их умелость. Потому выходит, прав из нас двоих именно ты: не демоны это. Люди. Что делать станем, когда найдем?

– Убивать, – без выражения бросил Вэрри. – Если вернутся к себе, скоро снова окажутся тут с подмогой, и вашей деревеньке не жить. А так – еще посмотрим. Пока они разберутся, что к чему, я тоже, может статься, разберусь.

– Вот и верно, нельзя их отпускать. Я уж боялся, ты про пробуждение души и раскаяние запоешь, как снави обычно начинают, – довольно кивнул староста. – Пока эти демоны покаяться решат, от моей Брусничанки и углей не останется. На их счету и покрупнее села имеются. И такое они творили порой, что людьми счесть стыдно. Хочешь – у князя спроси. А мы, думаю, по-простому поступим. Всем народом их простим, чтоб дорога в тот мир была не трудна. Главное, их на путь наладить, слышь, всех до единого. А не то с постоя тебя выгоню и не пожалею.

– То-то у перевала разбойнички не шалят, – усмехнулся Вэрри.

– Отшалились, – согласился не без гордости Тофей. – Мы и их простили. Добро из схронов постепенно вытащили, как разыскали, и с купцами в Канэмь да иные княжества по своему разумению возвернули. Уж лет сорок тихо и славно у нас, управляемся. А как забалуют, соседей из Листвени зовем да в Кунью слободу гонцов шлем. Договор у нас с Орланами, чтоб на торговом пути было спокойно до ихних земель за болотиной. За то дани не платим и князя над собой не ведаем. Уж и демонов нам тем боле не надобно!

Дальше шли молча.

Деревня осталась позади, светлый прогал ее поляны давно погас. Сумерки набрасывали на ветки шелковые шали одну за другой, все плотнее занавешивая свет. Звуки тоже глохли и гасли, а невнятные шорохи наоборот проявлялись и крепли, набирая силу. Вэрри следовал за старостой и его Глядом, уверенно примечающими след. И заново удивлялся, как умудряются люди с их слабым зрением и ничтожным сроком на обучение, отпущенным скупой меркой короткой жизни, становиться такими: опытными, уверенными, умелыми. Настоящими. Способными без колебания принимать трудные решения и брать на свои плечи бремя ответственности, за которое спросить могут не только с них, но и с детей, и с внуков. Что у них, время течет иначе? Вот и Орлан малолетний, который в избе остался. Сегодня мальчик. А навести его лет через пять-семь… Или десять. Ведь расправит плечи князь, и не из последних будет, или он, Вэрри, уже совершенно в людях разучился разбираться.

Айри чуть нахмурился – стоит и правда проведать. Или сперва у Миратэйи спросить? Вот лукавая всезнайка! Как она там? Хочется верить, что исправно кушает и отдыхает. Все же Деяна женщина грозная, способная настоять на своем.

Староста пошел медленнее, приметив разделение следа. Айри тоже всмотрелся. Стоянка здесь у них была, хоть и недолгая, – кивнул он согласно на поясняющие жесты спутника. Поодаль трава явно мялась, а дерн в стороне намекает на присутствие коней и чуть дальше – на скудный костерок, позже умело замаскированный. Отсюда, похоже, часть «демонов» ушла с пленниками. На северо-запад двинулись. К основному лагерю? Или дальше, коротким путем в Канэмь? Выходит, знают тропку в болотах. А он еще не забыл, куда эта дорожка должна выходить на севере. Надо подумать вместе с князем, где там искать кузнеца.

Но – позже.

Гляд замер, приподняв переднюю лапку, вытянув свою невзрачную кудлатую мордочку и напружинив куцый хвост. Классическая стойка, надо же! Верно пес приметил: идут. Далеко пока, и даже не особо таясь. До деревеньки неблизко, там все сонные, чего опасаться, зря расходовать силы и время на скрытность?

Айри жестом предложил старосте выбирать место для засады. Отметил с удовольствием, что Актам уже стоит рядом и грамотно повернулся боком, давая доступ к колчану и луку. Нет, сегодня не надо, Вэрри благодарно хлопнул коня по шее. В ночном лесу стрелы стоит уступить охотнику. Сейчас важно выяснить: почему никто не смог противостоять этим разбойникам? Как они получили славу демонов, основанную на слепом и почти безграничном страхе? Ведь жертв немного, борои и венды – сильные и уверенные люди, отнюдь не склонные впадать в панику. И все же позволили себя запугать и отдали огромную страну во власть одного убогого мерзавца и шайки его подручных.

«Предавш-шие правду предков, с-смерти служащ-щие», – прошипел меч, покидая ножны. И напоил ладонь теплом. Айри вздрогнул, вслушиваясь в гнев клинка, на миг показавшийся не безмолвным, осмысленным. Может, его и ковали для церемонии. Но избытком никчемной доброты к врагу клинок не отличался. И был теперь вполне согласен со своим новым обладателем в выборе исхода боя.

Вэрри мягко двинулся вперед, жестом успокоив коня и попросив ждать. Актам понятливо замер в поросли кустарника.

Сперва надо разобраться, сколько их и каким порядком идут. Кто распоряжается и владеет информацией. Чем вооружены, какова цель, о чем говорят. Ведь этим отрядом его знакомство с местными демонами едва ли ограничится.

Демонами! Айри усмехнулся холодно. Почти оскорбление: это ведь он – демон. Десятками лет заслуживавший свое право на звание главного ночного ужаса. А тут без очереди, в неполных пять лет, стремятся обзавестись равной славой! Типичная людская поспешность. Примеряют венец власти, не задумываясь ни о чем, кроме своей неутолимой жажды. Одна из самых тяжелых болезней людей – жажда. Они склоняются перед своими ничтожными желаниями, делаясь их полными и окончательными рабами. В считанные годы становятся настоящими демонами, безмерно жестокими и неуемными. И однажды наступает момент, после которого вернуть в их высохшие души хоть толику света уже не может самая могучая снавь. Нужен лишь он, демон, способный пресечь бездарно истраченную жизнь и силой принудить начать все заново. С первого крика, знаменующего приход в жизнь.

С которой демоны расстанутся сегодня.

Они были одеты в одинаковые костюмы, отменно подогнанные по фигурам. Мягкие высокие сапоги беззвучно раздвигали жухлую траву. Надежные, не промокающие, годные для гнилого болота. Темные штаны добротной кожи. Хороший крой и швы отменно сделаны. Трудно поверить, что такой заказ может остаться незаметным, ведь одевают их всех одинаково, и все же – по мерке. Куртки великолепны. Ночь холодна, и это явно для осени припасенное снаряжение: северная нерпа с ледяного моря внутри и на отделке, а верх – «бесова кожа», непромокаемая, прочная, отличной мягкой выделки, не дающей характерного скрипа при движении. Сколько золота, взятого «демонами», ушло на одежду? Хотя бы маски их необычные взять. Точнее, личины. Темная кожа, вытянутая на болванке по форме лица, с вышивкой, имитирующей брови, усы, рисунок роста бороды, оскал злой усмешки.

Оружие… Вполне очевидное и ожидаемое. Длинные мечи благородных господ в первом десятке. Короткие парные клинки наемников во второй линии, это явно людишки для мелких поручений. Дальше – луки северные, достаточно простые и их немного, зато есть пара толковых дорогих арбалетов. Следом обозники, несут сосуды с маслом для поджога, жерди для переноски пленных, кожаные ремни у пояса – вязать руки. При себе имеют короткие широкие ножи мясницкого типа. Вэрри скользил мимо “демонов” и всматривался. Шедшие последними несли несколько лопат. Значит, не жить Брусничанке, приютившей князя. Останется пустое пепелище, а трупы припрячут в лесу, как много раз до этого прятали. Уже ясно: похоронная команда действительно замыкает отряд. Дальше можно не ходить, все демоны тут. Три десятка воинов и дюжина падальщиков.

Голоса под личинами звучали глухо и невнятно.

Шедший во втором десятке головным коротко бросил несколько слов, требуя внимания. Вызвал двоих из середины колонны-змеи и отослал в дозор. Прочих остановил движением руки. Люди молча замерли, не разворачиваясь, на своих походных местах.

– Дело сегодняшнее знаете, – негромко бросил старший. – Щенка взять живым и целым. Староста тоже нужен, и двое-трое его домашних для облегчения разговора. Полагаю, наш второй заказ у него. В остальном – ни одного свидетеля. Баб не мять, дома купите себе любых, деньги вам уплачены немалые. Прошлый раз чуть одну не упустили, заигравшись. Внимательнее с детьми, они могут ловко прятаться по сараям и даже до леса добраться. Помните: вы получите от наемщика золото, или… Скажем так, его получат более грамотные наемники. Незаменимых среди вас нет. Две минуты на проверку оружия. Дальше идем молча и скрытно.

Вэрри согласно кивнул. Кроме старшего здесь все свое отговорили. Какого раскаяния ждать от тех, кто идет убивать спящих детей и даже младенцев? Клинок нетерпеливо и согласно дрогнул в руке, ощутимо греясь. Он гневался. Его ковали, чтобы рубить в день праздника чучело, фальшивый образ зла. Но булат явно предпочитал работать против зла настоящего.

Последний могильщик миновал айри. Нагнулся, пропуская небрежно отпущенную шедшим впереди ветку. И устало ткнулся лицом в мох. «Первый. Осталось сорок, один нужен живым», беззвучно сообщил клинку айри, ловя ветку и втягиваясь в темп движения отряда. Лишь четвертый оказался достаточно внимательным, чтобы приметить нечто странное позади. Пятый, которого он успел тронуть за плечо, предупреждая, ушел на высший суд так и не осознав угрозы.

Шестой…

Передовой демон достиг засады старейшины, когда падальщики кончились, и айри коротко отослал им вдогон носильщиков снаряжения и масла. Собственно, так он и планировал. Двадцать четыре бойца рядом впереди и где-то чуть дальше еще двое, ушедшие в дозор. Этих он не рассчитывал резать без сопротивления. Другая выучка, куда лучше, они и двигаются иначе. Мельком отметил довольно: Тофей великолепный стрелок, двоих положил прежде, чем прочие успели прянуть за деревья. Иной бы и первую стрелу в такой темноте, до густого киселя разведенной туманом, истратил на пустой испуг, – снова похвалил старосту Вэрри, хмуро укладывая свою пару.

В какой-то мере, воевать с людьми скучно. Они медлительны. А в сумерках еще и видят слабо. Что остается обнажившему меч дракону? Тоскливо и нудно оттачивать технику? Исполниться милосердия и, затянув поединок, сбивать дыхание, чтобы до последней возможности воздействовать на противника тихим словом, призывая к раскаянию? Нет уж, в данном случае исключено.

Можно еще развлекать себя своеобразной дегустацией стилей, это вполне интересно. Он знает большинство школ боя людей континента. И даже встречал почти всех лучших мастеров последнего века, хотя бы в их учениках.

Теперь айри с интересом ловил излюбленные приемы прежних знакомых, опознавал их манеру двигаться. И думал. Потому что было, о чем. Исходные познания и подготовка в ратном деле у разных демонов отличались, но все позже прошли курс у одного из толковых последователей известного на севере мастера меча. Вэрри кивнул, ловя на крестовину парный удар коротких разбойничьих сабель. Один обманный выпад и второй низкий, почти неотразимый для незнакомого с подобной техникой. Обычно если есть на подхвате боец, он страхует напарника и… Точно, в открытую спину ударил, не будь у Вэрри хорошего кинжала и скорости, мог попасть. Должен был: не слишком благородно, но весьма эффективно. Любимая шутка Жариха. Им самим – айри, прозываемым в тех местах Черным человеком – подаренный прием. Сколько теперь мастеру? Семьдесят восемь… Впрочем, глупости. Рих никогда не станет учить наемников. Он патологически миролюбив, что забавно дополняет рослую сухость и достойную дракона быстроту движений.

И всё же!

Вэрри отправил в общую кучу последнего наемника и опустил меч, рассматривая оставшихся на ногах знатных господ, с несколько суетливым изумлением берущих его в кольцо. Тяжело дышащих от возбуждения и – неужели? – страха. Согласных по общей невысказанной договоренности принять предложенную загадочным и внезапным противником минуту на отдых. Правильно: будут пытаться его рассмотреть и понять, кто таков и как с ним грамотно бороться. Пусть смотрят…

Рих был уроженцем Синегорья. Он учил там нескольких знатных оболтусов. Просьба старого князя и дань уважения покинутой в юности родине, как он виновато вздыхал, рассказывая о своих уроках. Помнится, по душевным качествам, устремлениям и характеру его не все юноши устраивали. И, может статься, это и есть те самые ученики или их дети. Обучение гнилых людишек фехтованию – плохая дань уважения дому, поморщился Вэрри огорченно. Ведь предупреждал же и продолжать уроки не советовал! Позже за содеянное приходится краснеть этой самой родине, так он говорил Риху…

Первым затянувшуюся паузу прервал младший, видно и по движениям, и по глупому напору. Второй хитро задумал комбинацию, забыв о старосте. Напрасно. Третий засмотрелся и поплатился. Было на что, Актам никогда не умел ждать достаточно долго. Он боевой конь, а не бесполезная и трусливая обозная кляча!

Круг распался, айри уже не стремился понять стиль боя и найти в нем новое или приметное. То есть больше не давал врагам времени на что-либо. Просто резал, пугающе легко и стремительно. И неприметно морщился от отвращения – он давно уже не убивал так много и неразборчиво. Но сегодня иначе едва ли можно, вот и клинок глухо пел, взвизгивая при встрече со сталью и жадно ломая ее. Разрезая. Вспарывая. Наказывая за глупую покорность злой руке поддельных демонов.

Скоро на полянке остался хрипло дышать среди затихших вояк лишь один избранный заранее для допроса знатный разбойник, лишенный меча вместе с кистью руки. Тот самый, что еще недавно руководил демонами.

Вэрри неспешно вытер клинок и замер над ним.

– Все. Мы управились, – уточнил он для Актама и старосты. – Вяжи его.

– Знаешь, а ты и правда демон, – задумчиво сообщил ему привычную в подобной ситуации новость Тофей. – Давно меня никто так основательно не стращал. И че мне дома не сиделось? Вот по чести тебе скажу: что с порошком ихним обманным серые полосы в глазах вместо людишек, которых я досыта насмотрелся три ночи назад. Что теперь без порошка – одна черная, дак зато вовсе уж на человека не похожая. А временами я тебя и полосой-то не различал… Конь твой мерзкий, и тот больше разобрал. Хоть гляну, кто под тебя подделывается. Личина ловко вышита, и впрямь демон. С виду вроде не человек, а подобен все ж. Снять самое время, как думаешь?

– Позже. Он опасный зверь, вяжи локти туже, ему больше руки не понадобятся.

– Сколько их было?

– Сорок два. И дозорные еще живы. Актам, стеречь! Я быстро.

– Он быстро, – буркнул староста, плотнее стягивая локти пленника. – Хорош демон. Я думал, он дурью мается, утверждая, что число не имеет значения. А ведь положил толпищу и даже дыхания не сбил. Ученичок нашелся Медведю, вот история дурная… А все ж деревеньке в жизнь она пошла, выходит – и не дурная вовсе. Ох беда, с утра-то нам хоронить сколько падали! Лопат на эдакую прорву не напасешься. Может, пожечь их скопом? Вон и масло есть…

– Порядок, лес пуст, – возник рядом Вэрри. – Отволоки его в сторонку, здесь слишком мерзко, не хочу задерживаться.

– Слушай, мил не-человек, а с чего ты взял, что этот демон станет с нами говорить? – задумался Тофей, за ворот куртки перетаскивая пленника, почти вдвое меньшего, чем он сам, как щенка. – К утру тварюка так и так подохнет. А пыток я в деревеньке своей не допущу, думать не моги!

– Да пусть молчит, – пожал плечами Вэрри и голос его стал тише и холоднее. – Как истинный демон я за неуважение отправлю его в самый мерзкий из миров по ту сторону жизни. И на месте его бесы без спешки допросят. У меня времени много. Лет через сто узнаю ответы, навестив те места, срок приемлемый. Если к тому времени не забуду всю эту историю.

Тофей обернулся, почти веря в услышанное и ужасаясь. Голос спутника сухо и деловито шелестел, монотонный и отстраненный. Мертвее колючей поземки. Размереннее капели. Пленник увидел лицо айри и побледнел окончательно. «Поверил», – довольно отметил Вэрри, усердно добавляя безразличия во взгляд. Впрочем, что пленному еще оставалось? Так двигаться люди и правда не могут. И положить здесь их всех, не получив и малой царапины – тем более. Разве вот Ронг управился бы при некотором везении, но и то – случай особый и племя особое.

– Заткни ему рот, – лениво посоветовал Вэрри совершенно потрясенному странными речами старосте. – Начнет ведь сейчас врать или хвастаться, расстроит меня. Лучше пусть умирает молчаливым и гордым. Хочешь, я распоряжусь, и малый бес Лой’ти отведет тебя в черный семижды седьмой мир демонов, глянуть на его пытки? Там лед и смерть. Красиво, спокойно, тихо.

– Не надо, – торопливо отказался Тофей.

– А ты как думал, сдохнет и дело с концом? Он столько лет полагал, что имеет право вершить ночной суд за меня. Это достойно особой кары. – Вэрри глянул в темное небо, с которого лапы деревьев переловили почти все звезды, и притворно задумался. – Может быть, попробовать сперва черные фонтаны игл яда? Или совсем простое наказание, кубок жидкого льда. А уж после стоит взяться всерьез…

Он небрежно ломал бровь и излагал одну из наиболее популярных в Синегорье версий загробных страданий почти канонически. Почти – и небольшие отклонения от завета Богов добавляли словам весомости. Потому что подлинные детали может ведать лишь демон. Настоящий. Староста сглотнул комок и кивнул. То ли соглашаясь с пыткой, то ли обещая соорудить кляп. Айри отвернулся от пленника, зло и беззвучно вызверился на спутника, требуя подыгрывать и не стоять столбом, впадая так некстати в нелепые страхи суеверия. Тофей дрогнул и оттаял. Помолчал, обстоятельно подбирая нужный вопрос, дернул неуверенной рукой пояс, поправил охотничий нож.

– А что ты, душу мою за спасение Брусничанки купивший, от него узнать желаешь, уж позволь поинтересоваться, – серьезно молвил он, почтительно кланяясь. – Все же у нас договор, могу я быть немного любопытным, о демон. Напоследок, а?

– До рассвета, ты пока ничем не рассердил меня, – небрежно разрешил Вэрри. – Жарих четыре десятка лет назад продал мне душу за умение драться. И мне занятно, кто из его учеников распространил знание без разрешения и уклоняясь от оплаты. И кто заказчик, хотя я и так ведаю ответ. Но, есть такая слабость, ценю в людишках усердие.

– Князь Шорнах, – хрипло выдавил сквозь боль и тошноту пленник, окончательно уничтоженный именем мастера. – Он и последний ученик, и заказчик. Купи мою душу. Недорого, за место в ближних кругах проклятого мира.

– Кому проклятого, а кому – родного, – назидательно уточнил Вэрри. – Я заберу ее без оплаты через час, а то и раньше. Ладно. Сегодня я добр, поскольку сыт. Расскажи историю поддельных демонов и ступай в пятый круг, на поля жажды. Срок искупления – десять лет.

Пленник кивнул с облегчением и торопливо заговорил, стараясь успеть высказать достаточно полезного и важного прежде гибели. Ведь по его мнению пятый круг куда лучше сорок девятого…

Вэрри присел рядом и слушал, не глядя на умирающего. Айри прихватил одну из емкостей с маслом и теперь деловито мастерил факел из копья и клоков одежды демонов. Он был внимателен, хоть и казался безразличным. Он копил информацию. И между делом усмехался про себя наивности людских суеверий и их разнообразию. Самый мужественный воин востока, живущий близ черных песков, упадет на колени и станет жалко молить, узнав от демона о своей загробной участи скитальца по безводью. И презрительно усмехнется угрозе красочно расписанной в деталях пытки холодом. Синегорье страдает от свирепых зимних морозов, но не ведает жажды. А то, что не испытал, – не пугает.

Час спустя пленник перестал неразборчиво шептать и стих навсегда.

Он успел сказать достаточно.

Заговор оказался «двуглавым», если можно так сказать. Синегорский князь нашел для себя возможность стать полноправным владетелем огромной страны и даже прирастить земли. Страх и суеверия для этого додумался использовать именно он. Впрочем, не только их. Всегда есть недовольные своим низким положением и обиженные. Есть те, кто полагает себя притесненным на родной земле. Шорнах бережно отыскал их, раздул огонь старых распрей и обид. И, опираясь на наиболее холодных и мстительных, создал план захвата соседних княжеств. Тихого, без большой войны и заметной крови. Ужасающего – у власти после завершения дел останутся лишь те, кто пока зовется демонами. Существа, уничтожившие для себя все нормальные человеческие чувства и привязанности. Те, кто приходил в усадьбы и села, чтобы вырезать их до последнего младенца. Новая знать севера.

Первой и главной большой жертвой нового порядка должны были стать Орланы, весь род. Они от века правили в Вендире. Надо признать, старый князь невольно помог захватчику, признав наследником общего потомка правителей Вендира и Синегорья. А тем самым сделав почти законными претензии дядюшки на престол. Еще больше радости Шорнаху доставил брак среднего княжича, дающий возможность заполучить при должном усердии без боя и Канэмь. Ведь после смерти Стояра его жена может быть взята под защиту родичем. Правда, для этого нужна воля покойного мужа, лично изложенная при свидетелях в надлежащей форме.

И, само собой, не имеет права дожить до своего скорого совершеннолетия Всемил. Ведь он – законный наследник.

Злым роком рода Орланов и второй головой – а точнее, руками и клинками, – заговора стал граф Эйгар Поленский. Доброй душой его и прежде не звали, но настоящим чудовищем признали десять лет назад. Сестра графа мечтала выйти за старшего Орлана, ведь она по праву считалась первой красавицей земель к северу от Канэми. Увы, этого оказалось недостаточно для покорения сердца Орлана, и тем более – создания благоприятного впечатления в глазах дворцовых советников. Все понимали, что мечты графини несбыточны, ведь «невеста» безмерно корыстна, глупа настолько, что не скрывает своих планов и, в дополнение к сказанному, слывет «темной», то есть лишенной ясности ума. Но сама она ждала иного и упорно шила платье к свадьбе, выбирала коней для кареты, писала письма жениху. Даже заказала свой портрет для дворца, – каждый день строила планы. Порой вместе с братом, а иногда в полном одиночестве. Громко, уверенно и весело. Слуги испугано шептались: госпожа теперь совсем не в уме. Лекарей приглашали соседи графа и даже сама старая графиня. Но Эйгар гнал их, не желая слушать ничего. Он был вполне согласен с сестрой: графский титул не для них, пора перебираться во дворец.

Рухнуло все в один день, когда Яромил Орлан оповестил подданных о своем скором браке и назвал невесту, как это и принято в Вендире, на балу в самый длинный день лета.

Узнав о помолвке князя, безумная Поленская оделась в сшитое для свадьбы платье и велела заложить карету. Ее брату снова говорили: дело неладно, и снова – напрасно. Эйгар считал, что поездка в столицу не будет лишней для сестры и даже, возможно, изменит выбор князя. А утром следующего дня пастушок приметил обломки белого экипажа в ущелье. Девицу похоронили, признав смерть результатом ее болезни. Вот только брат полагал иначе. Виновником своих бед он видел старшего Орлана. Того, кто закрыл для сестры дорогу в княжеский замок и тем направил карету на узкую неверную ночную дорожку вдоль обрыва. Слишком узкую.

Эйгар покинул дом, чтобы никогда не вернуться туда вновь. Он увел с собой десяток верных людей, преданных графу и охотно деливших с ним жизнь, полную грязных забав и крепких настоек на меду. Всегда – безнаказанных благодаря деньгам и влиянию рода Поленских в окрестностях замка. Сперва граф попробовал напасть на усадьбу невесты Орлана и потерпел поражение, не собрав достаточно сил. Потом дважды пытался отравить князя, продумывая свои планы все полнее и грамотнее. За ними даже взялись приглядывать, но тут Эйгар сгинул, словно его и не было никогда в мире. Точнее был приглашен на беседу к Шорнаху, это уверено подтвердил пленник, один из тех самых десяти участников пьяной шайки Поленского, в которой каждому позднее достался свой отряд «демонов»…

Староста небрежно бросил на труп содранный с него же плащ, прежде скатанный в небольшой валик и укрепленный за спиной. Вэрри обошел убитых и с трудом выбрал целую куртку почти подходящего размера себе, потом еще одну – в запас, уж больно пошив хорош. Обе снял с демонов, подстреленных в начале схватки старостой, метившим в глаз. Стащил, довольно встряхнул, рассматривая, укрепил за седлом. Подумал и добавил туда же плащ. Тофей между тем развернул кобылку в сторону села. Вэрри пришлось окликать его, чтобы остановить. В лагере демонов еще уцелели трое мерзавцев, там же остались кони и припасы. А еще документы, которые успешно делают демонов людьми, подлежащими суду, потому что уничтожают их тайну.

Староста неодобрительно засопел. Он был уверен, что в темноте поспешность ничего кроме вреда не принесет: кони поломают ноги, места-то неверные. Лес по весне ветром вывернуло, да и старые завалы велики, а в лощинках сыровато, местами вовсе – заболочено. Актам насмешливо фыркнул, кося глазом в сторону далеких изб. Его ноги и на скальном крошеве юга уцелели, а тут куда как мягче и удобнее. Айри сдался, когда староста предположил, что его “охотнички” долго за припертыми дверьми не усидят. И правда – можно ли так жестоко томить неведением? Пора выстраивать новый план. Поспешно, вопреки своей привычке толком обдумать обстоятельства. Но – таковы пути, избранные Миратэйей, странно связывающие судьбу и везение… надо привыкать.

Айри предложил разделить силы: Тофей вернется с более слабой лошадью, соберет людей и устроит демонам похороны. А сам он разберется с лагерем.

– Иди, тебе подмога без надобности, уже понял, – согласился староста. – Слушай, а все ж прежде объясни мне толком: ежели ты не демон, то кто тогда? Ведь иначе первый раз за всю жизнь буду бессонницей страдать по твой милости!

– А точно станет легче? – усмехнулся айри.

– Яснее.

– Вряд ли. Здесь у меня имени вроде не накопилось… Но ты знаешь Жариха.

– Знал. Уже пятый год, как нет его, – поправил староста со вздохом. – Хороший был человек. Миратэйя ему и говорила, не учи…

– Я тоже самое ему говорил, не стоит гниль всякую в ученики брать, и значительно раньше, – кивнул Вэрри. – Скажем так, он был моим… учеником. Может, этого достаточно?

– Для начала сгодится, – крепко задумался Тофей. – Потому как рассказывал он о своем учении мне да Медведю под хорошую медовушку. То ли у дракона, то ли у какой еще тварюки чешуйчатой уроки брал, в друзьях с малолетства числился. Через эту дружбу еще в молодости из Синегорья к Орланам под крыло перебрался. А, дело ясное: выспаться все одно не получится, мысли того туманнее лезут, ни капельки ясности, прав ты. Позову мужичков да вернусь на заре мертвяков прикопать. Лопатой помашу и успокоюсь. Ведь теперь мне мочи нет, как интересно: с чего вдруг у тебя чешуя-то облезла? Болел?

– Ужас…

– И хвост, как видно, совсем отвалился.

– Иди уже!

– А пуще всего, – пробубнил удаляющийся голос несносного старосты, признавшего айри вполне своим и родным, – нас троих еще с медовухи тогда донимало: драконов вынашивают или высиживают?

Вэрри застонал и уткнулся в шею Актама, выпрашивая сочувствия. Всегда ему нравились борои, и всегда – чуть со стороны. А лучше – издали! Потому что суеверий вместе со страхом и почтительностью в них кое-как хватает на десять минут, а ехидного любопытства остается еще на месяц. И это – в лучшее время, занятое важными и срочными делами. А теперь покоя не жди полгода: впереди зима. Долгая и располагающая к неспешности. Нет уж! Айри вздрогнул и передернул плечами. Куда угодно, хоть в логово синегорцев без разведки – но здесь он не останется на зиму! Времени нет… и язык у старосты, на вид такого мирного, весь в колючках. Вэрри нахмурился, припоминая, что под окнами в сумерки кто-то окликал Тофея по невнятным местным делам и звал то ли ежевикой, то ли ежевичным. И как он пропустил мимо ушей опасное прозвище?

Актам тепло дохнул в ухо, предлагая развеяться хорошей пробежкой. Луна распихала облака и прибрала в свой сундук половину сумрачных шалей, накинутых на ветки заботливой хозяйкой-ночью. Поляны посветлели, на небе выступили влажные бисеринки ярких, словно бы августовских, звезд. Хорошее время для движения! Он, верный конь, готов: ночь – время вороных. Вэрри кивнул благодарно и нащупал финик в кармане пояса, липком и жестком от непереводящегося от самого побережья лакомства. Упчоч быстро пристрастил приятеля к сладкому, и теперь каждый сморщенный плод приходилось делить на троих. Ему, айри, обычно доставалась косточка… И право облизать пальцы. Что Вэрри и сделал, воровато обернувшись в сторону давно ушедшего старосты. Увидит – вообще проходу не станет. А если про когти узнает!

Вэрри прыгнул в седло, спасаясь от новой страшной мысли, и вороной с места взял широким махом. Дракону, подзабывшему быстроту своего ханти за время размеренного и нудного пешего движения по степи рядом с больным жеребцом, казалось, что очередной дуб или пень не успеет увернуться, но каждый раз все обходилось. А с его отменной реакцией, да еще и совершенным ночным зрением айри такое ощущение – большая редкость. Актам буквально летел над травой, словно копыта его были зрячи и сами находили тропу без ошибки. Куда расползались камни и как отпрыгивали низкие поваленные стволы? То ли деревья опасаются демонов, наслушавшись далеко разносимых эхом в напряженной тишине мертвой поляны историй про сорок девятый ледяной мир, то ли у них с Актамом уговор…

Вороной предостерегающе всхрапнул, ящерицей ныряя под особенно низкую горизонтальную ветку. Прянул, почти замер, круто разворачиваясь и безошибочно разбирая очередной изгиб звериной тропы. Два пеших перехода до лагеря! Нет, зря он с Мирой спорил: этот конь, и правда, доберется до Канэми куда быстрее, чем за три недели. Лучший его конь, надо обязательно сказать об этом честолюбивому старику Иттэ-Орт, пусть порадуется. Вэрри ободрительно хлопнул по глянцевой шее, не отмеченной пока даже следами пота. Актам фыркнул насмешливо, удивляясь впечатлительности обычно сдержанного седока. И прибавил, – он был не менее честолюбив, чем вырастивший его род Орт, он оценил похвалу. Луна, подтверждая наличие сговора с гриддскими скакунами, вытеснила последние облака за горизонт и теперь усердно прорисовывала самые тонкие веточки и кромки листьев серебряной краской. До рассвета еще ой как далеко, а дымок, примешиваясь к низкому стелющемуся туману, уже намекает на то, что второй переход пеших «демонов» близок к завершению. Актам фыркнул недовольно, переходя на шаг. Только-только, можно сказать, нашел свой темп…

Лагерь демонов оказался именно таким, каким его представлял себе Вэрри. Аккуратным, отменно замаскированным и обеспеченным всем лучшим, что могли дать северные мастера. Особого внимания заслуживали малые шатры из шкуры беса. Загадочного материала, высоко ценимого в Вендире и привозимого с севера в очень ограниченных количествах. Он, тогда еще Тоэль, в свое время бывал на ледяном берегу океана и знал, что бес на деле – житель ледяного края, а шкуры его так обрабатывать умеют лишь дикие ойгуры. Интересно, закупают товар для новоявленных демонов напрямую или через купцов? Вэрри оставил Актама отдыхать у клеверной заросли и двинулся к лагерю, продолжая думать над этой идеей. Если бы он взялся выяснять, кто такие демоны, начинать следовало со снабжения. Такие заказы не спрятать. От океана идет всего-то один толковый торговый путь, вдоль Донницы, там обитает весьма глазастый народ. К тому же – верный и благодарный княжескому дому Орланов, однажды очистившему их земли от всякого сброда. Но расспросы – потом. Пока надо успокоить трех демонов и прихватить хоть один шатер. Актаму не будет в тягость. Да, у них наверняка есть овес для коней, его тоже следует отыскать и погрузить, – напомнил себе Вэрри.

Гостей здесь не ждали. Двое караульщиков спали, третий вяло стерег полянку, в основном уделяя внимание редким осенним комарам и мошке. Одного взгляда хватило, чтобы отнести караульщика к низшему составу – похоронной команде. И понять, что допрос не даст и малой толики полезных сведений. Такие в отряде демонов далеки от секретов.

К восходу Вэрри закончил обыск. Записей оказалось немного, но пара листов пергамента заслуживала интереса. Прочие айри бросил в почти угасший костер. И, когда темная кожа дотлела, залил угли. Если кто-то возьмется разбирать, что случилось в лагере, пусть ломает голову, но начала лесному пожару положить не желает.

Коней оказалось всего два, оба хороших по северному понятию кровей и вороные, что сразу не понравилось ревнивому Актаму, давно закончившему проверку клевера и выбравшемуся на поляну. Теперь он лакомился овсом и неодобрительно рассматривал сородичей, седлаемых хозяином. Слишком, по меркам Гриддэ, массивных, густогривых, длиннохвостых, мохноногих. Далеко не лучших, одним словом. Вэрри усмехнулся, скормил любимцу последний финик из запасов и нашептал в ухо несколько хороших слов. Актам согласно фыркнул: ну, если только как вьючные – то пожалуйста. Пусть несут груз, он не против бежать налегке. Хотя эти бестолковые лошади очень, очень замедлят продвижение…

Вэрри согласился. Задумался ненадолго. Вообще-то он ни на минуту не верил, что пленников поведут коротким путем через болота. Слишком это тяжелый и неверный маршрут, да и осень того и гляди в зиму перелиняет. Значит, надо проверить тракт, он должен быть совсем рядом. И если поискать следы…

Тракт обнаружился в нескольких верстах.

Вэрри сердито зашипел, признавая правоту своего коня: тяжелые вьючные еле плелись, спотыкаясь и жалобно фыркая в старых буреломных завалах. Потом айри задумался. Если кони – пусть эти и худшие из них – так непохожи на бесподобного Актама, а кузнеца увели три ночи назад из дома и того позже из временного лагеря, то стоит ли двигаться в сторону Брусничанки?

До обжитых мест на севере отсюда ох как неблизко.

Он наскоро расседлал бесполезных коней, нехотя бросил почти всю поклажу, оставив за своим седлом лишь овес для Актама, куртки и плащ. Труднее всего было отказаться от шатра, уж больно удачно и добротно сделан. Но – ничего, не пропадет. Староста с Глядом доберется и поймет, что к чему. До тех пор кони не отощают, трава еще густая, а от хищников, надо надеяться, здоровенные копытища им неплохо помогут. Актам одобрительно рассмеялся, высоко задирая голову и скаля зубы. И уверенно развернулся мордой к северу. Ну все-то он знает… не иначе, пошло на пользу общение с Лоем.

Заря застала вороного за любимым делом. Он низкой мягкой иноходью вымерял тракт, бережно покачивал задремавшего седока, выглядывал-выслушивал попутных и встречных. Его друг не любил внезапных гостей. Надо быть внимательным. Хотя, если разобраться, что эти не умеющие бегать черепахи могут сделать вредного?

Вооруженные тяжелыми дальнобойными арбалетами «черепахи» обнаружились к вечеру. Но айри уже не спал, а «демоны» не таились. Они стояли на дороге открыто, как застава. И одеты были вполне по-людски, в простенькие латы вендирского пограничного дозора.

Наблюдая за ними издали, Вэрри некоторое время даже сомневался: демоны ли? Ну, кони вороные, знакомой породы. Часть людей вооружена довольно короткими парными клинками, характерными для наемников Синегорья. Так что с того? Потом из орешника вышли двое разведчиков, окончивших очередной обход окрестного леса, и сомнения исчезли. Уж куртки он хорошо запомнил. Впрочем, пришедшие их тотчас сменили на форму княжеской пехоты.

Обойдя заставу лесом, айри нахально вывел коня на тот же тракт. Почему-то он был уверен: дальше будет пусто до самого преследуемого отряда. Не зря ведь в Брусничанке второй год не видят купцов. Еще он полагал, что к темноте довольный состоянием тракта и качеством овса Актам наверняка достанет ушедших двумя днями раньше. Хорошо, удачно. Ночь – самое подходящее время настоящему демону разобраться с поддельными. Они уже на своей земле, то есть не особенно спешат, и наверняка выслали гонца с весточкой хозяевам. Значит, на закате разобьют лагерь и будут спать. Караульных толковых выставят, само собой. Но вряд ли снять их окажется слишком сложно. Лишь бы пленники были еще живы и здоровы. От ежевичного старосты Вэрри уже знал, в семье кузнеца были маленькие дети. Как их пешком по тракту тащить? Ох, хорошо бы у демонов нашлось достаточно лошадей!

К полуночи жена Медведя, женщина редкой красоты и истинно боройской силы духа, уже суетилась, сердито сортируя не слишком богатые запасы бывших тюремщиков и сетуя на их неразборчивость в еде. У нее дети трое суток не кормлены, а тут нормальной крупы – на один зуб старшенькому. Руки дрожали, выдавая пережитое, но голос звучал уверенно. Дети должны видеть – мама ведет хозяйство вполне мирно и обыденно, страшное позади, всё хорошо. Уже, наверное, почти совсем хорошо…

Зеленые глаза предательски заблестели и снова умоляюще глянули на странного человека, в одиночку так уверенно и быстро вытащившего их из беды. Умудрившегося даже не убивать злодеев при малышах, за что ему отдельное спасибо. Может, и домой доберутся вместе без ущерба? А там всем миром удумают, как беду отвести.

Айри сидел у костра и разбирал новые пергаменты. Одновременно он слушал обстоятельный рассказ кузнеца о ночи похищения, демонах и их планах. Старый медведь, вопреки своему имени, оказался совсем не стар. Как и подобает кузнецу, он был широк, крепок и несуетлив.

В плену Медведь вел себя осмотрительно: то есть примечал мелочи, вслушивался, глупой лихости не выказывал и копил сведения. Ужас того, что ожидало семью, он понимал лучше прочих, но держался молодцом и не позволял голосу или движениям выдать накипевшие в душе отчаяние и гнев. Не ко времени, да и дети рядом, а им и так досталось. Пусть верят, что теперь всё позади. По крайней мере, они в безопасности до неразумной весны, отмыкающую тропы в Брусничанку, всякому, пусть даже и демонам. Но это еще не скоро, и о грядущем взрослые позаботятся. Пока же кузнец говорил обстоятельно, обсказывая для спасителя важное и полезное из услышанного и обдуманного. А сам шевелил затекшими тяжелыми плечами, освобожденными от врезавшихся до темных следов ремней, разминая их и восстанавливая подвижность.

Демонов Старый медведь назвал «гнилыми нетолковыми людишками», которые ничего не делают по-божески: их мыслями правят золото, злоба и вседозволенная безнаказанность. Уверенно подтвердил, что искали князя и клинок, откованный его, Медведя, отцом. А в дополнение желали получить новые мечи мастера, для чего и тащили с семьей в свое логово. Знали: ради спасения жизни и здоровья близких и сильные люди гнутся. Оплотом демонам, указал кузнец, служило смутное болотистое пограничье меж Канэмью и Вендиром.

Вэрри хмуро кивнул. Он знал место. Мрачное и словно созданное Богами для того, чтобы люди смогли заранее изучить облик темных миров. Тех, что описаны в книге вендов и принадлежат по их вере демонам, мучающим грешников после смерти. Гнилые болота близ границ непролазны и обширны. Там есть огромные территории, невозможные для передвижения бескрылых. Безжизненные, смрадные и обманные. Вроде бы трава, мох, чахлые кустики, даже тропка мерещится, кочками, как вехами, размеченная. А под тропкой – бездна, готовая поглотить наивного путника. И жевать его неспешно, слушая в своей одинокой неизбывной скуке крики, все более хриплые и тусклые, и следа надежды не сохранившие в давно севшем голосе. Топь играла с добычей многие часы, если та не брыкалась слишком нелепо и активно. Но никогда не упускала пойманное.

В недрах бездны теплился огонь, прорывающийся наружу следами гари на пожухлых листьях, глубинными пожарами, в сухие годы укрывающими на долгие месяцы тракт и не дающими легким вдохнуть даже малой толики воздуха. Но кашель и удушье могли возникнуть и в дождливую пору. Газы из недр вырывались огромными гнойными нарывами, охающими и стонущими, рычащими и свистящими. Вонючими, лихорадочными, удушливыми…

В самом сердце жуткой трясины имелось скальное возвышение. Целая горная гряда пряталась в болоте, являя взору лишь шипы своего позвоночного хребта. На самом крупном утвердился в незапамятные времена замок, именуемый Блозь. Его отстроили для наблюдения за топями, куда любили забираться лихие люди, спасаясь от суда канэмцев и вендов. Гарнизон Блозя их высматривал, отлавливал, допрашивал. И, как правило, в том же замке оставлял. Топи – хорошее место для обустройства тюрьмы. Стены замка высоки и темны, за многие десятки лет поросли скользким лишайником. А к воротам ведет единственная тропа, проложенная по хребту скрытых болотом гор. Ее давным-давно отсыпали камнем, выровняли щебнем и поддерживают проезжей.

– Блозь, – поежился айри. – Не болтали они, много там теперь пленников?

– Да они, вишь ты, вообще молчуны, – виновато вздохнул кузнец. – Не думал никогда, что в нашей глуши может сплестись эдакий заговор. Сила у мерзавцев накоплена, крепко большая сила. Страх вендов согнул, признали князя нового и от него вряд ли легко откажутся. Моя вина в этом деле велика. И будет того больше.

– Не понимаю…

– А чего непонятного? Учиться у меня хотел? Так я плохой мастер, не в отца пошел. Меч справедливости, что тебе согласился служить, он ковал. Его клинки полную душу имели. Такая работа большого усердия требует, сосредоточенности и вдохновения. Надо учиться неспешно и до большого дела маленькими шажками двигаться. А я по молодости хотел быстро все постичь, чуть не в один день. И наплодил скудных душонок… Потом уничтожать пришлось. Мне было жаль свой первый опыт, так два клинка и уцелели. Мечи те вместе с прочими увезли гонцы куда более проворные, чем наша охрана. Тьфу, ну как я мог? Малышка твоя твердила: если нехороший человек их получит, большую беду учинит. И еще она говорила, будто не человеку разбираться с тем делом придется, не по нашей мерке несчастье копится. А где теперь искать не-человека?

– Что за клинки?

– Одному имя Ярость, – тяжело выговорил кузнец. – Он от крови пьянеет. Так-то неплох, но забывается в бою. А вот другой – тот много хуже. Он мне вполне удался. Да так основательно, что отцу я его и не показывал. Боялся, проклянет. Я, вишь ты, его ковал, как идею… Рисуют же иные демонов да бесов… Хотел тож разок попробовать. Увлекся, со старым охотником, что от разбойников семью не уберег, часто беседовал. Он тех людишек всех выискал и куда следует отправил. Неспешно, с разговорами да большой болью. Два десятка лет на поиски извел, сам стал страшен. Жил после наособицу, с людьми говорил неохотно, будто за нами всеми вину ведал. Мы же спокойно ведем дома, а он – мается. Вот и выковал я с него Месть. Булат весь черный и вроде даже кровью проступает. А душа у клинка – того темнее. Если найдет руку безумца одержимого именно идеей мести… Так что искать, если его повезли главному демону?

– И правда плохо, – кивнул айри. – Но догонять не возьмусь. Теперь у них еще сутки в запасе. И, как я понял, скоро начнутся дозоры.

– Не только дозоров бойся, – скривился Медведь. – В деревнях и крупных поселениях не будет тебе и малой помощи. Теперь в Вендире каждый, как подобает по новому порядку, чужаков примечает и к страже с докладом бежит. Мол, демон выявлен. Нет туда пути постороннему…

– Они вернутся проверить, куда вы исчезли?

– Весной. – Медведь усмехнулся удивлению собеседника. – Да, так нескоро. Небось знаешь про наш ветер осенний, Погонщиком туч прозываемый? Он спешит напоить степь за перевалом, но и нам от той водицы перепадает немало. Довольно, чтобы сделать болото непролазным и тракт затопить на большую часть зимы. Стужа будет лютая, а топей не проморозит, тут место особое, вода нагрета снизу. Так вот, задует Погонщик через три седмицы, и это – самое позднее. А по моим старым костям судя, так и того куда скорее. Не успеют они вернуться сюда допрежь означенного времени. И ты не успеешь, коли на север пойдешь. Дозоры демонов как раз теперь снимаются и уходят на север. Ты застал на тракте один, последний. Это я как раз слышал и понял. Они должны миновать нас к утру.

– Лагерь пуст, мы его аккуратно свернули, нас с дороги не видно. Пусть идут.

Вэрри снова и снова складывал известное о проблемах Орланов в более-менее отчетливую картинку, пытаясь выстроить хоть какой-то план, оставляющий зиму не для безделья. И не мог нащупать подходящего. Так и промаялся до утра. Перед рассветом убедился в правоте кузнеца, когда мимо скрытого в лощине лагеря прошли трактом вчерашние «латники». Усмехнулся: хорошенькая будет головная боль у синегорцев. Кузнец сгинул без следа, как и стерегшие его «демоны». И это – на собственной земле, при недреманных дозорах, ничего не углядевших. Сами заговорщики в нечисть не верят. Чем тогда объяснить странное?

С первым лучами ленивого осеннего солнышка кузнец со всей семьей выбрался на пустой тракт. Шли быстро и молча. Три тяжелых коня знакомой породы везли детей и поклажу. Вэрри примечал с растущим раздражением, что пленных демоны беречь не собирались. Если б не Актам с его резвостью, страшное дело могло получиться. Вон их сколько: сам Медведь, его жена, две меньших дочки, сын с женой и трехлетним малышом. И всех ждал Блозь, если бы они туда добрались живыми. Кажется, приказ был доставить кузнеца и «кого-то из близких». Кто уцелеет? Похоже, так: вытащили из горящих домов полуодетыми, босыми. Кормили кое-как, рук не развязывали. Полночи айри пытался хоть немного пролечить почерневшие запястья младшего Медведя, всерьез опасаясь за его утратившие чувствительность пальцы. Вроде справился. Но глядеть на спины девчонок еще страшнее. Их, оказывается, выпороли кнутом, когда брат попытался сбежать в первую ночь. Отлично знали, что для него смотреть больнее и страшнее, чем свою спину подставить. Вон, парень до сих пор белее полотна, от сестер не отходит.

Айри морщился и понимал, что и он уже не уйдет отсюда, до конца не разобравшись с незнакомым князем Шорнахом, его подручным Эйгаром и всем их заговором. Вот только дело серьезное и не мести требующее, а чего-то куда более трудного и пока неясного. Убери князя, а это он вполне может, и займет его место иной проходимец. Малыш Орлан еще не оперился и едва ли управится с разгулявшимися демонами. Да и вернуть ему венец – ой как непросто!

Вэрри ехал последним, насторожено вслушиваясь в шумливый ветреный лес и не убирая оружия. Он прикидывал, сколько им теперь добираться до Брусничанки таким вот спотыкающимся шагом. Спасибо хоть, не босиком, у демонов нашлись и сапоги, и прочая одежда по сезону. Но кузнец прав, того и гляди дождь зарядит, а девочки явно плохи. У младшей никак не удается снять жар. На привал пришлось остановиться задолго до темноты. Сын Медведя – Милет – молча взял топор и ушел за лапником. Кузнец прихватил второй и занялся дровами. Женщины принялись разделывать подстреленного айри днем зайца. Сам Вэрри расседлал лошадей, установил наскоро один их двух шатров, так полюбившихся ему и наконец-то позаимствованный у демонов. Отнес туда младшую дочь кузнеца и сел рядом, перебирая травки из скудного поясного запаса. Сюда бы Миру или Деяну, ну что он один может! Или хотя бы его вьюк с основным коробом трав, что лежит без пользы в Брусничанке…

Копыта идущего резвым галопом коня во влажном предвечерье звучали резко и отчетливо. Когда Вэрри вышел к дороге, дробный цокот уже разобрали женщины. Сжались испуганно, старшая снова глянула на него умоляюще. Кажется, она считала, что всё благополучие их дома держится теперь на плечах этого чужого человека.

– Всего одни всадник, спешит, конь куда легче этих неповоротливых громадин, – успокоил обеих айри. – Не демон, уж поверьте мне. Скорее, от старосты посыльный.

Обе кивнули с облегчением и вернулись к делам. Зато Актам уже пританцовывал рядом. Если что – он тут, всё мигом сделает по первому жесту, не то что слову. Айри благодарно хлопнул вороного по шее. Почесал склоненный лоб. И снова обратил основное внимание на дорогу. Может, и от старосты человек. Но всё же…

Темно-рыжая кобыла шла тяжелым усталым галопом. Ее слепо гнал всадник, не приметивший до сих пор даже только что запаленного яркого высокого костра и двух шатров у обочины. Он вообще ничего не замечал в своей сосредоточенной гонке.

– Актам, спешь его, – улыбнулся айри. – Загонит лошадушку, вот ведь непутевый Орлан попался нам, а?

Вороной согласно всхрапнул, ловко выждал нужный момент и бросился наперерез торопливому путнику. Кобыла затормозила всеми четырьмя, задирая голову и хрипя, но всё же не управилась и ткнулась в заботливо подставленное широкое плечо гриддского коня. Лой’ти уверенно прыгнул, сменив покрытую пеной рыжую – точнее, уже потемневшую до бурого тона – холку на куда более привычную вороную. Орлану повезло меньше всех: он неловко завалился вперед, потерял левое стремя и запутался в правом. Когда кони чуть успокоились, Вэрри за шиворот поднял князя, осмотрел, убедился в отсутствии серьезных травм и подтолкнул на обочинку, в траву.

– Что за ребячество! Как ты мог, никому и слова не сказав… – Айри был уверен, что именно так, а Лой согласно заверещал, подтверждая предположение. – Как бестолковый пацан, не думая о приютивших тебя людях, без запаса, не заботясь о лошади, слепо броситься в одиночку на тракт.

– Очень спешил, дело неотложное, – буркнул князь, потирая локоть и глядя мимо, поскольку ему было сразу и обидно, и неловко. – И нечего на меня засады устраивать!

– О да, мы были редкостно неприметны на этой открытой полянке! Ну что расселся, иди кобылу расседлывай и вываживай, здесь твой нежный поцарапанный локоть никому не интересен.

– Я должен…

– Еще два слова – и замолчишь надолго, у меня терпение не вечное.

Всемил коротко глянул на айри и вжал голову в плечи. Поверил. Неловко поднялся и молча пошел к лошади. Младшая из женщин тихонько хихикнула, приглядевшись к его понурому виду, старшая сочувственно покачала головой и пальцем погрозила слишком суровому и непоседливому мальчишке айри, не заметившему, впрочем, ее укора. За седлом рыжей был его вьюк! Тот самый, с запасом трав и мазей. Вэрри торопливо распустил узел и достал малый короб, заулыбался, перебирая мешочки и коробочки. Хоть он и не снавь, а с этими средствами девочке станет куда лучше. Может, и права Медведица, зря он так резко отчитал мальчика, кстати доставившего лекарства.

До ужина Всемил молчал, усердно помогая по хозяйству.

Погода напоследок расстаралась для бывших пленников. Солнышко грело, вспомнив свою летнюю привычку, тепло и даже весело клонясь к шелковой подушке древесных крон, расшитых затейливым парадным узором осени. Листва играла всеми оттенками просушенного от туманной ржи золота. Ветерок срывал монетки листьев и осыпал ими людей, как щедрый князь в день обретения венца.

Актам шалил вдвоем с Лой’ти. Упчоч всеми четырьмя лапами сгребал листья в высокий валик у кромки дороги, чихая и щелкая. А вороной разгонялся и несся на залежи лиственного золота, взвихривая их и танцуя в сияющем облаке. Девочки выбрались на шум из шатра и сидели, забыв про свои беды и боль. Такого они никогда не видели. Обе уже визжали и требовали повторить. Старшая буквально через полчаса возилась вдвоем с Лоем, сооружая куда более массивный вал листвы. Младшая сонно моргала, опираясь на ворох лапника и курток, заботливо подсунутых под бок братом, пила очередной настой, терпела мучительную перевязку, но не отрывала взгляд от золотых смерчей. На закате она даже решилась встать и вытребовала для себя право накормить Актама последними корками темного хлеба, щедро посоленного по его вкусу. Медведица смотрела и украдкой сгоняла слезу. И правда, повезло им со странным чужаком: ожила ее кровиночка. Хозяйка вздыхала, переводила взгляд на Всемила, по-прежнему хмурого и взъерошенного, жалостливо подкладывала ему лучшие куски мяса. Хоть и непутевый князь, а лекарство привез.

Покончив с похлебкой, Орлан решил, что пришло время для разговора.

– Правильно, теперь рассказывай, – кивнул заметивший его нетерпение Вэрри. – Только очень спокойно, без пропусков и по существу. Как князь, а не как пацан.

– Твой кун отвел меня в странный мир, где можно звать и живых, и мертвых, – ответил Всемил, снова не решив, обижаться или благодарить за науку. – Там была река, и я убежден, ушедшие от нас через смерть, то есть безвозвратно, на другом ее берегу. А те, кто еще здесь, пусть и без сознания, видятся на нашем, живом краю мира. По крайней мере, так я верю и вижу… Так вот, я встретил и Стояра, и Яромила. Правда, на обычную беседу это ничуть не похоже, я мало понял и еще меньше запомнил. Но оба они на нашем берегу, что непонятно, но радостно. А еще тревожно: старший, кажется, совсем плох, и я думаю, его будет трудно застать живым. Я потому и спешу.

– Блозь?

– Все-то ты знаешь, – покачал головой совершенно сникший князь.

– Так вы с кобылой собирались штурмом брать замок? – серьезно поинтересовался кузнец. – С наскоку, потому и скорость набирали, ничего кругом не примечая. Братья тебя, дурня, спасают, подальше отсылают от беды, а ты лезешь на дозоры, глаза зажмурив.

– Хорошо, я был неправ, – почти всхлипнул Всемил. – Но ведь надо что-то делать! Не хоронить же второй раз Яромила. Он, если уж на то пошло, один из нас настоящий Орлан по уму и породе. И вторых похорон я не выдержу.

– Актаму до Блозя скакать дней пять, если очень спешно и не думая о скрытности, – прикинул Вэрри. – Болотной тропой. До больших дождей она, пожалуй, почти сухая. Твоя рыжуха за десять управится, если не падет.

– Ее имя Белка, – обиделся за лошадь князь. – И она выносливая. А что за тропа?

– Есть такая, – хмуро подтвердил кузнец. – По лету вполне хороша для знающего одиночки. Нас демоны там не потащили, потому что их кони тяжелы, а к тому еще – большой отряд по кромке трясины и в засуху не пройдет, утонет. Надо крепко знать ориентиры и обязательно успевать до осеннего Погонщика туч и туда, и обратно. Близ замка топи так водой пропитываются, что их не одолеть уже на второй день дождей. Вот только стены Блозя и одному штурмовать глупо, и вдвоем.

– И что делать?

– Будешь учиться сидеть в засаде, терпение тренировать, – ехидно предположил Вэрри. – А я займусь прочим. Может, и выйдет толк. Не зря ведь Мира настрого приказала мне быть тут до осени.

– Ты окончательно заговорил всем зубы своим Одуванчиком, – вздохнул Медведь. – С утра пойдете? Мы уж сами двинемся неспешно домой. Коли князь бестолковый по дороге пролетел и никому его стрелой остановить не захотелось, получается, пусто кругом и тихо.

– Утра ждать глупо. Время напрасно терять, – буркнул тихонько Всемил, не желая мириться со своим положением бессловесного младшего.

– Верно говоришь. Если б Белку свою берег, вышли бы теперь же, – без жалости уточнил Вэрри. – А так – по собственной вине жди утра. И изволь выспаться, я тебе травки нужной дам. Мне красноглазые зевающие на разрыв челюстей князья-герои в попутчики ничуть не требуются.

– Не буду настой пить, ты меня обманом в Брусничанку спровадишь, – жалобно заспорил Всемил. – Знаю я вас, чуть что, горазды вязать да под лавку пихать.

– Слово даю, утром со мной едешь, – нехотя выдавил айри. – Путного в тебе пока мало, но удерживать от задуманного силой я не люблю. Беру при одном условии: ты меня слушаешься во всем.

– Да.

– И если с полдороги я скажу вернуться, ты так и сделаешь. Потому что я старше и в деле взятия замков у меня, в отличие от тебя, имеется некоторый опыт.

– Ладно, – менее уверенно согласился Всемил. И совсем тихонько буркнул под нос: —Вот только откуда бы опыт? У нас давно замки не воюют.

Вэрри промолчал. До чего можно дойти, если каждому говорить, что ты дракон? И именно Блозь знаешь весьма неплохо, ведь его по всем правилам осаждал шесть десятков лет назад дед Всемила. Друг и ученик, синегорец Жарих, тогда был совсем мальчишкой, они только-только познакомились. А взятый замок перестал быть тюрьмой и стал просто пограничным постом у болот. Ну почему всё так нелепо и зло повторяется?

Айри мешал травы и запаривал их, готовя на ночь компресс для девочек, хмурился и вспоминал своего бесподобного друга Орлана, огромного и тяжелого. Сегодня ушедший к предкам уже давно почему-то виделся отчетливо, будто стоял рядом и вслушивался в невысказанные мысли. Пару раз Вэрри даже недоверчиво вздрагивал и принимался вглядываться в густеющую ночь. Тихую, щедро посыпавшую звездным песком черный мех неба в кудрявых редких ворсинках облаков. Лагерь спал. Три шатра демонов вместили всех больных и слабых. А прочие не бедствовали и под открытым небом, ночь удалась на редкость теплой и безветренной. Угли охотничьего костра, устроенного Милетом из целиковой сухой ели, переливались синим живым жаром. И взгляд следил за их движением, находя в нем все новые рисунки прошлого. Стены Блозя, взмах клинка Жариха, усмешку князя Милоока. Совсем как тогда, в день штурма.

Сколько было этому чудищу на полторы сотни килограммов, с таким внешне неподходящим кротким именем Милоок? Кажется, под сорок. Вэрри улыбнулся, глянув на спящего у огня правнука того князя. И правда, в мать пошел. Милоок был чуть не на две головы выше и мечу предпочитал боевую секиру. А уж как он этой секирой с заговором разобрался – вспомнить приятно. Окованные добротные ворота Блозя гудели и стонали, а со ставших в одночасье ненадежными стен обреченно смотрели на беспрерывную работу секиры князя осажденные. Милоок ворочался и рычал под тяжелым шатровым щитом, который над ним с натугой удерживали трое крепких воинов. Щепами то, что летело от ворот, назвать трудно. Скорее, крупные дрова, требующие повторной колки. И звонкие обрубки металла. Вэрри снова улыбнулся: вот кто не нуждался в живых клинках для разрубания стали!

Меч справедливости тогда еще не родился, его создали позднее. Для хилых потомков.

– Эк ты лицом посветлел, о нездешнем думаешь, – присел рядом Медведь. – Что так радует, не секрет?

– Начни говорить, многое объяснять придется, – вздохнул Вэрри, нехотя отпуская воспоминания, отводя взгляд от огня. – Впрочем, я ведь в ученики к тебе собирался, так что отвечать обязан. Милоока Орлана как живого увидел. И его секиру припомнил. Меч твой отец ковал, а секира постарше, моей работы. Не живая, но добротная, – я с ней полгода возился. Сплав подбирал, форму пробовал, стиль ковки. Пожалуй, лучшее оружие, что я делал. Записи остались где-то по той работе… Под одну руку секира годна, такие гиганты ведь нечасто рождаются.

– Значит, Жарих мне именно о тебе говорил, – довольно кивнул кузнец. – Я так и подумал. Он тебя описывал, советовал к глазам быть внимательнее. Вот я полный день иду и думаю – прав ли в своих диких догадках. Все ж демонов, даже и поддельных, так воевать не многие могут. Знаю я эту секиру, и действительно она хороша. Металл необычный, звонкий, упругий, гибкий на тонкой кромке, но прочный. Наилучший булат, диво прямо, как ловко ты его проковал. И не вполне уж неживой, зря ты. Я позже немало сил потратил, изучая происхождение сырья и обработку. Ты очень кстати Риху записи оставил «для толкового мастера». Я и есть тот мастер. И записи изучаю который год, булат свой улучшая. Теперь оттуда же вожу материал, что для секиры ты выискал, с западных топей. Чего же ты от меня хочешь, странный ученик? Разве тебе наука какая еще потребна? Я бы и сам про тот булат с большим интересом подробности повыспрашивал, кой-чего я понять никак не могу. И еще займусь этим, так и знай!

– Мои клинки неживые.

– Вот дурень, ну прям ходячее Богов попущение! – всплеснул руками кузнец, прикрыл рот ладонью и сбавил голос до шепота, вспомнив, что семья спит. – Так этому и не учат!

Вэрри недоверчиво нахмурился. Он опасался чего-то подобного. В общении с людьми так случается: они не умеют перелить в слова то, что постигли наитием. Вот и кузнец: «само постепенно приходит, как вырастаешь».

Медведь усмехнулся, как он сам отметил, уксусному виду ученика, вздохнул и продолжил. Неспешно, отвлекаясь и замолкая, чтобы проследить падение очередной звездочки. Как сказал бы не менее обстоятельный айри Юнтар, в этой местности имеется отличная возможность для наблюдения максимального сближения орбит Релата и кромки полевого и метеоритного роя, которое приходится на данный сезон. Менее сухие и прагматичные борои полагали, что души близких навещают их, окончивших летние труды. Теперь самая пора для свадеб, вот они и срываются с неба, отыскав себе новое достойное рождение. С некоторых пор Вэрри полагал веру бороев более правильной. У него накопилось много имен в памяти, которые хотелось произносить снова, окликая живых. И потому айри согласно замолкал и ждал, пока прочертит короткую дугу еще одна звездочка. Может, это и есть Милоок? Или Рих. Знал, что едва ли застанет, но услышал от старосты – и сердце упало. Спасибо Актаму, он умеет удивительным образом спасать седока, уносить даже от погони неотвязных тяжелых мыслей…

Еще одна звездочка оставила след на темном своде. Медведь беззвучно шевельнул губами, предлагая кому-то дорогому вернуться поскорее. Вздохнул и продолжил объяснения. Он не пытался скрыть ничего важного, просто был убежден: кто не дорос, тот не отличит без подсказки живые клинки от мертвой стали. А вот новый ученик сразу заметил их суть, да и Меч справедливости признал его охотно, хоть по характеру капризный и разборчивый. Раз так, надо искать слова, и он искал, облекая свой опыт в короткие и емкие фразы. Замолкал, хмурился и снова заговаривал.

Главное, полагал кузнец, сперва нужно без сомнений признать, что в хорошем булате душа живет. Затем привыкнуть осознавать и различать разные мечи, понимать их характер. Прислушиваться бережно, приглядываться внимательно, руками чуять. А потом мысли и ощущения сами в соответствие придут и рукам подскажут, как ковать. Тогда настанет время искать достойного человека без скверны для создания его стального подобия. И, очистив душу и тело, осторожно пробовать наделять сталь этой душой.

Он вздохнул и сокрушенно выложил главное опасение и важнейший секрет. Сам он поспешил и натворил невесть чего с мечом, именуемым Местью, а надо было двигаться постепенно. Ведь если разобраться, все живые мечи – на самом деле люди, которых коваль хорошо и долго знал. Если б не украли все оружие демоны, – Медведь сокрушенно хрустнул костяшками пальцев, словно перетирая в ковше ладони шею одного из негодных людишек, – он бы обязательно «старосту» показал. Отменный клинок, из поздних, с хорошим балансом и основательный. Отцовская ковка – тоже люди, добавил кузнец. И Меч, лежащий теперь на коленях айри, – как раз сам Милоок. Потому и мысли о нем в голову идут. Разве не узнал?

Вэрри вздрогнул и недоверчиво осмотрел свое оружие.

– Не совсем он, хотя что-то схожее точно есть.

– Клинок – не человек, а только то, что видел в князе коваль. Если бы я ковал, иным бы вышел, и твой от наших бы разнился еще приметнее. Чем глубже и точнее знаешь и понимаешь душу, тем больше жизни впитает под молотом булат. А если сам внутри не готов к работе, да пуще того, к избранному для вживления в сталь относишься равнодушно, может выковаться мертвый меч. Это грех для кузнеца, и мой грех – все та же Месть. Я тебе самое страшное скажу начистоту. Если Месть скрестить с твоим нынешним оружием, я не поручусь, какой клинок будет сильнее. Не хочу оказаться правым в таком неприятном случае… Потому что этот не для боя ковался. А к тому найдется, боюсь, отменно черная душа и в единое существо они сольются.

– Это как?

– Для тебя Милоок – теплое воспоминание. А для демона месть – основа бытия. Повод убивать и средство для уничтожения соединяются – и становятся смертоносны. Видишь разницу?

– Вполне.

– Вот поезжай, коли Блозь знаешь, пробуй тихонько, без всякого шума, князей выручить, на рожон не лезь. И думай. Крепко думай! Выбирай того, в чьей душе тень не лежит, кто тебе по-настоящему дорог. Может, тогда и одолеет твой новый меч мою старую ошибку. Я много про Месть думал. Ни один мой меч не выдержит ее удара. В душе каждого есть отклик для нее и слабина. Коснись злой рок тебя, лиши семьи – простишь, малой кровью решишь или пойдешь дальше и уже не остановишься? Никто не ведает, пока не испытает! Месть страшна и притягательна. Я не нашел от нее заслона и не нашел того, кто сильнее этой напасти. Кто может удержаться от безумия, потеряв близких. Ищи! А булат я достану для этого дела. Как доберусь, сразу и займусь. Кой-чего уцелело от кузни, и припрятано у меня было самое ценное, как чуял. Будет тебе заготовка, наилучшая, по твоему рецепту сваренная.

– Спасибо, я постараюсь найти того, кто нужен, в своей памяти. И скажи обязательно старосте, за Всемилом я пригляжу, пусть не нервничает. Думаю, вас на днях, если даже не завтра, встретят. Тофей наверняка погоню снарядил.

– Ох, деятельный он – страсть, – кивнул кузнец опасливо. – Небось округу баламутит и гонцов рассылает. Вы уж постарайтесь до Погонщика из топей выбраться. Опасное грядет время, гибельное.

– Обязательно.

В холодной и хмурой тишине предзорья два путника покинули наскоро перебуженный маленький лагерь. Женщины сноровисто упаковали с вечера приготовленный и собранный припас. Всемил виновато переобулся в подошедшие ему сапоги демона, отданные не терпящим возражений Милетом. Куда более теплые и удобные, чем прежние, благодарно признал Орлан. Вэрри уверенно выбрал и увязал в запас пару плащей из вьюков вороных мохноногих коней, один малый шатер тонкой “шкуры беса”, легкий и непромокаемый. Еще раз проверил невесомые вьюки Белки, чью поклажу снисходительно принял Актам. Соорудил из запасной куртки демона удобное логово для довольного заботой Лой’ти.

И, устроившись в седле, отвернулся от провожающих. Он не любил прощаться, уходя так вот, в спешке и неопределенности. Тем более – когда впереди ждет сложная дорога. Вежливый к старшим Всемил, кажется, говорил «до свидания» за обоих и чуть поотстал. Нагнал, пристроился рядом и теперь нервно молчал. Он чувствовал себя с незнакомым и несколько резким в обхождении спутником неловко.

– Зря переживаешь, это силы отнимает и душу мутит, – улыбнулся Вэрри. – Раз вдвоем уехали, никуда уже ты от меня не денешься, да и я не пропаду. О братьях тоже не думай, будет так, как будет. Мы сделаем все посильное, я обещаю. Правила в походе простые. С людьми не встречаемся и себя никому не даем рассмотреть. Шума не создаем, следов не оставляем. Коней бережем, торопимся с умом. Тропу через топь я тебе покажу и заставлю толком ориентиры выучить, – мало ли что, вдруг отстану, а ты окажешься за проводника? Еще раз повторяю: ты должен слушаться меня. Полностью, понимаешь? И сразу, ничего не переспрашивая. Если скажу ждать в условленном месте – жди и не строй догадки, куда я делся и какие демоны мои косточки доедают. Выйдет срок, иди, куда сказано и опять же от себя дополнений к плану не выдумывай.

– Я понял. А заранее сказать можешь, как будем их отбивать?

– Точно обещаю одно, мы способны лишь попробовать тихо украсть, не влезая в драку. Для иного сил нет, да и рано себя показывать. Я схожу в замок разок-другой ночами. Ты будешь коней беречь у кромки болота. Накануне большого дождя, который неизбежно прольется при подходе Погонщика туч, возьмемся за дело. Главное успеть уйти до ненастья, но так, чтобы не увязалась следом погоня, то есть выводить пленников стану перед самым дождем. Это главная надежда на спасение. Впрочем, не люблю загадывать. На месте разберемся.

Белка оказалась толковой лошадкой и управилась с дорогой за неполных восемь дней, опередив намеченные айри сроки. Теперь она вполне заслуженно отдыхала в частом ивняке под весьма заботливым и даже заинтересованным присмотром Актама. А могучее войско из двух бойцов изучало с опушки подлежащий «штурму» замок.

Блозь вырастал над топями из массивной скалы, продолжая ее не менее прочными стенами, собранными из невесть как доставленных сюда глыб. Щетинился острыми башнями в темной тусклой черепице, щурился подозрительно узкими бойницами. Тихий, опасный, настороженный. Неприступный. Вокруг на пять-семь верст в разные стороны лежала гладкая и насквозь просматриваемая топь с неровными проплешинами открытой воды, огражденной частоколом высокого камыша. Более сухие места отмечали даже на вид довольно ненадежные плесневые кочки старой травы. Редкие каменистые гривки топорщились зарослями болезненно-тощего и низкого кустарника. Как можно кого-то спасти, если и подойти ближе скрытно – немыслимо?

Вид не просто отрезвил молодого князя, но и поверг в бездонное, как топи перед стенами, уныние. Всемил прежде не бывал здесь и даже отдаленно не представлял, что такое Блозь. Теперь увидел и ужаснулся, тоскливо изучая уходящие вверх, в серый туман, стены, словно не имеющие верха в некоторых местах. Мощные башни, тяжелый второй ряд укреплений – внутренние постройки и переходы. Виновато сопел, осознавая бессмысленность и ребяческую наивность своей безрассудной скачки. И с новым уважением припомнил семейную летопись: прадед умудрился взять замок в пять дней. Четыре были отданы подготовке, а сам штурм оказался коротким и неправдоподобно успешным. Блозь сдался, в самом прямом смысле потрясенный секирой Орлана. Войско понесло ничтожные потери. Он читал и слышал это прежде не раз. Скучная история, длинная и требующая нудного запоминания дат, имен и заслуг многочисленных участников. Но тогда он не видел замка! А ведь говорил обстоятельный Яромил: съезди да глянь… Вот и глянул. Всемил поежился и плотнее запахнул еще десять минут назад весьма теплую демонскую куртку. Этот озноб не от погоды.

Вэрри изучал Блозь совсем иначе. Он с удовольствием отметил беспечность новых стражей, не вырубавших с весны ивняк по сухим гривкам. Да и камыш прежде был до самой воды срезан или сожжен пущенным в сухую погоду палом, а у стен ночами горел ряд факелов, помогая дозору. На любое подозрительное движение пускали обмотанные паклей стрелы. У них тогда были заготовлены сухие стожки для освещения опасных низинок, и разгорались они от одной стрелы даже в дождь.

Теперь всё куда проще и беззаботнее. Охраны меньше вчетверо. И что можно в нынешних дебрях рассмотреть даже ясным днем? Вот тогда он действительно намучился, пробираясь по голому гнилому болоту! Полночи полз ужом и основательно разозлился. Они с Орланом заранее определили: секира откроет ворота и решит дело. Сдача станет неизбежна – конечно, если к тому моменту главарь заговорщиков будет мертв, а его гибель не смогут скрыть от рядовых воинов и примкнувшей к мятежу нищей знати. Милоок пообещал прорубиться во внешний двор до полудня, айри взялся исполнить свою часть договора – организовать утренний прыжок мятежного княжича с балкона внутреннего двора и заклинить в открытом положении решетку внутреннего двора.

– Плохо? – безнадежно вздохнул Всемил.

– Еще как, – подтвердил айри. – Спасибо твоей Белке, пока не безнадежно.

– Белке? – Князь понял наконец, насколько разными тропками бредут к замку их мысли.

– Во-он то бледненькое облачко на севере видишь? Как раз над дальним хилым ельником, у самого горизонта, где топь заканчивается. Видишь! И что оно означает, наверняка понимаешь.

– Погонщик будет здесь завтра, – охрип Всемил. И сжался. Это он, венд, должен был приметить беду. Но и тут чужак оказался ловчее.

– Ох и любишь ты приукрашать правду, давая себе поблажки! Сегодня после заката начнет моросить, к рассвету пойдет дождик средней силы. Еще до полудня начнется настоящий шторм. Знаю я эти кудрявенькие невинные подделки под клочья тумана, будет очень дрянная погода. Я наделся, что она нам даст хоть сутки на изучение Блозя. Но – не судьба…

– То есть все пропало?

– Почему же. Просто будет очень трудно. Ты готов не делать глупостей?

– Вполне.

– Уже приятная реакция, без вызова и лихости. Твоя работа такова. До начала вечерней зори присматривай за конями. Потом вычистишь и заседлаешь Белку, как раз солнышко доберется до самой воды. Затем то же проделаешь с Актамом, это займет время и сбережет тебе нервы. Уже знаешь: он ценит вежливое обращение со своей шелковой шкурой. Все вьюки на Белку. Когда упадет сырая морось, жди. Замок укроется туманом и станет невидим. Полностью! Это важно. Не спеши, сумерки должны сделаться плотными.

– Понял.

– Выведешь Актама туда, на левую сухую гривку, и отпустишь. Я размечу тропку, мы с ним так делали не раз. Ты сам никуда не дергаешься отсюда! Держишь Белку в поводу и ждешь меня до рассвета с полным спокойствием. Если я не появлюсь, уходишь той же тропой, что мы пришли. Быстро и без остановок, иначе тебе не миновать топь до опасного заполнения болота водой.

– А ты?

– Мы договорились: слушаешься без вопросов. Не пропаду. Если из нас всех кто и рискует серьезно, так это Актам. Его некому будет вызвать с болота в случае срыва плана. Но я постараюсь что-то придумать. Ты все запомнил?

– Да, и сделаю в точности, обещаю. Не будет глупостей.

– Спасибо. Далее: если дело пойдет нормально, меня опять же не жди. Надеюсь, удастся вывести их в ночь, и очень хочу думать, что они вообще могут ходить. Встречаешь, уступаешь лошадь и сразу же двигаешься той же тропой, не ожидая рассвета. Это всё.

– Ты пойдешь на закате?

– Сейчас, время дорого.

– Так видно же всё со стен…

– Не всё. Жди и будь собран. Вот линия, по последней ивовой поросли, за которую тебе хода нет.

Всемил коротко кивнул. Вэрри усмехнулся неприметно: как же, будет он ждать час за часом с полным спокойствием! Это и опытному воину трудно. В какой-то мере даже сложнее, чем идти в замок. Бездействовать тяжело, от ожидания, глупых мыслей и неопределенности мышцы сводит судорога верней, чем от тяжелой работы. Тем более у упрямого и горячего мальчишки, не привыкшего к ограничениям. И, кажется, довольно сильно избалованного спокойной жизнью за спинами старших братьев. Впрочем, князь неплох: за все дни похода ни разу не жаловался, а это дорогого стоит!

Вэрри тоскливо глянул на такое безобидное с виду облачко, повторно проверил оружие и разложенные по карманам полезные мелочи, потер оттянутое ухо и скользнул в низкие, но довольно плотные заросли кустарника. Лой’ти высунул мордочку из куртки, зевнул напоказ, демонстрируя недоступное князю хладнокровие, и перебрался на затылок. Упчоч полагал, что он лучше прочих знает, как следует пробираться к Блозю. И теперь готовился показать безопасный маршрут. Впрочем, пока движение друга выглядело вполне удачным.

Главные ворота замка смотрели на запад. Именно их бревна, как и прежде скрепленные скобами, упроченные стальными прутьями, дополненные решетками, а поверх того обшитые листовой медью с чеканным узором, некогда крушил Милоок. С запада к Блозю подходила, петляя по узкому хребту скальной породы, единственная проезжая для верхового неширокая дорожка. Туда одинокому разведчику соваться бессмысленно. Вэрри и в прошлый раз вошел через черный ход: узкую неприметную калитку в стене, устроенную для удобства караульных, осматривающих болота и корчующих время от времени буйно разрастающиеся кустарники.

Солнышко довольно близко спустилось к воде, хоть и не приобрело еще вечернего румянца, когда Вэрри добрался до стен. И обнаружил у знакомого и по-прежнему действующего лаза охрану. Двух сонно зевающих горожан, подрядившихся поносить у бедра дешевые казенные мечи: по всему их шумному и петушистому поведению видно отъявленных недотеп. Слабый заслон. Впрочем, скорее лишь дополнительная подстраховка там, где никто не ждет проблем. А еще того вернее – наблюдатели, поставленные услужливо и заранее распахнуть дверь для отряда демонов, если последние окажутся вынуждены некими неучтенными планом обстоятельствами тащить кузнеца пешком через топь. Чужих отсюда не ждут.

Не удивительно: с юга подойти к замку невозможно, трясины гиблые, узкая неторная тропа не позволяет двигаться быстро, лазутчиков неизбежно расстреляют на подходе самые неопытные лучники. Спрятаться-то на окруженной топями тропке нельзя. А если и удастся пройти под стены – что толку? На обратном пути догонят, даже если везучие враги смогут выбраться из замка и отойти на несколько верст. Их неизбежно расстреляют, для арбалета топи – не помеха. А сойти с тропы, опять же, невозможно. Точно так же, как нельзя обогнуть стены, пробравшись сюда от главных ворот или выскользнуть назад на север: топи у стен сменяются скальными обрывами, и все это слишком хорошо просматривается. Да и приводит к упомянутым главным воротам, куда втягивается единственная торная дорога. Приглядывать за ней дешевых наемников не ставят…

Айри еще размышлял, укрывшись в последних кустах, что следует сделать с парой бестолковых вояк, а Лой уже скользнул с плеча наземь и юркнул в траву.

Минутой позднее он завозился у кромки зелени, привлекая внимание часовых. И, не заставив их долго гадать о причине шума, выбрался на утоптанную обходами тропинку, сжимая в лапках крупный орех. Сел, распушил хвост, красиво взбил воротник. Неспешно вскрыл скорлупку и сгрыз ядрышко, жмурясь от удовольствия. Жалобно изучил пустые лапки, обиженно засвистел. Искоса глянул на людей, молча и неподвижно наблюдающих за его действиями, заинтересованно подобрался ближе, принюхиваясь и посвистывая.

– Экий кун редкостный! – восхитился старший из караульщиков. – Отменная бы шапка к зиме вышла, и воротник, как думаешь? Месячного жалования за такую б никто не пожалел.

– Полагаю, на две не хватит, хоть и велик, – расстроился напарник. – А мех и впрямь хорош.

– Подманивай, он почти ручной, у нас как раз хлеб остался и семечки, я пока мешок принесу, – деловито распорядился первый. – Коли уловим вместе, так и разделить сможем без обид. Он крупный, хороший скорняк вполне управится две шапки и два ворота отделать. Глянь, загривок – ну чисто черненое золото! А уж хвост до чего хорош!

Парой минут позже оба тихо сопели, баюкая проколотые когтем ладони и изучая незнакомые сны про далекие горы. Там имелся такой же необычный кун, с роскошным хвостом и золотой маской на злобной мордочке. Сердитый и очень опасный, явно задумавший пошить новый плащик из шкур глупых человечков. Четыре часа кряду караульщики бегали от него, клыкастого, когтистого и стремительно растущего в размере соответственно их проснувшимся страхам. А в ночной темноте с безмерным облегчением очнулись, измотанные и еле живые. И совершенно мокрые – мало нудного и мелкого дождя, так их облили из ведер болотной жижей! Факел осветил лицо десятника, пришедшего менять караул. Черное от гнева, ужасающе реальное. Почему-то воин не поверил в куна, да и опасные отравленные царапины с надлежащим вниманием изучать не стал. Тем более не счел неведомого зверька достойным поводом для сна на посту. Зато этот самый сон оказался основанием для лишения жалования на две седмицы вперед и унизительной порки…

Но это случится позже, когда айри будет в замке. Пока же всё тихо, оба охранника жалобно постанывают и дергают ногами во сне. Вэрри благодарно вручил приятелю финик, подтащил сонных часовых к самой стене, аккуратно сложил ловчий мешок, отнес на прежнее место. И даже признал, что готов дождаться расправы упчоча со сладким угощением. Лой заслужил награду, сработав более чем профессионально. Но, удивительное дело, от финика решительно отказался: они ведь тут по серьезному делу, время дорого. Айри согласно кивнул и направился к двери в стене. Толстой и прочной, с дополнительной решеткой, из прутьев в руку толщиной, опускаемой из помещений за стеной. Крошечный закуток караульной службы пустовал. Внутренняя дверь оказалась открыта. Удивительная и счастливая для него беспечность! А вот прошлый раз пришлось ползти по стене вверх. Благо, когти у айри хороши, а горы – их привычная среда обитания. Но, довольно усмехнулся Вэрри, через дверь все равно и приятнее, и быстрее. Он одобрительно глянул на подготовленный на случай осады запас камней в корзинах под потолком. Одно движение – и они должны завалить и замуровать опасный коридор, проточивший многосаженный монолит основания стены.

Закопченные низкие своды ходов Блозя ничуть не изменились за минувшие годы. Точнее, дошли снова до прежнего неопрятного вида. Узкие и редкие щели под самым потолком пропускали вечерний свет скупо, на иные способы подсветки обитатели замка тратиться не желали, заполняя маслом в лучшем случая одну лампу из десяти, возле очередного поворота коридора. Вэрри усмехнулся: выходит, людей – не густо. И эта часть Блозя на сей раз почти необитаема. Не так уж и много у Шорнаха демонов! Паутина по углам нетронута, пыль лежит толстым слоем, Лой спокоен, свежих запахов и, тем более, людей рядом нет.

Айри выбрался в гулкий обширный зал и устроился возле стены, припоминая расположение башен и переходов. Где они могут держать пленных? По традиции всех темниц, в нижних помещениях. Старые камеры находятся восточнее, в основании двух башен и ходах под ними. А еще – западнее, в жилом корпусе. С чего начать? Лой’ти и гудящее под его пальчиками ухо настойчиво посоветовали взять правее и проверить башни. Вэрри погладил малыша, признавая достойным внимания его чутье и почти беззвучно попросил немного потерпеть. Сперва он решил осмотреть старую конюшню внутреннего двора, это должно быть совсем рядом. Едва ли нужные ему люди могут двигаться достаточно быстро. А тучи уже толпятся на севере и городят закатный черно-багровый вал могучего дождевого фронта, пугающий даже на вид. Сегодня он часовым важнее болота, так и тянет на себя взгляд. Удивительное зрелище! Айри видел его гнетущее и опасное величие раз десять и каждый раз – с дрожью и одновременно восторгом. Закатные грозы поздней осени незабываемы. Сухое рыжее болото вспыхивает бесовским синим огнем первой молнии, различимое до самой тонкой травинки. Свет рисует мельчайшие иглы хвои и отпечатывает на сетчатке глаза висящие в воздухе капли дождя. Пока ошарашенный наблюдатель слепо моргает в рухнувшей внезапно темноте, капли падают, оседая на его лице и отрезвляя своим холодом. Мутную морось мнут порывы колючего холодного ветра, безжалостно рвущего ветхие лиственные лохмотья. Чахлые деревья в отчаянии заламывают руки ветвей, уже голые и замерзшие. Они знают: вал докатится и утопит их до самой верхушки черной гнилой водой, питающей новый слой белесого волокнистого лишайника, разъедающего кору. А когда вода схлынет, придет мучительная долгая стужа…

Пока же вал багрянца ворочается у горизонта, вспыхивает огнями, глухо ворчит и пугает одним своим видом все живое, наполняя мир подавленной тишиной ожидания недоброго и неотвратимого.

Вэрри выглянул во двор. Так и есть: пусто, люди на стенах неотрывно смотрят на север, уже предусмотрительно укутанные в плотные и длинные плащи. Очень удобные, ведь они так замечательно сокращают обзор! В конюшню он вошел, даже не пригибаясь, уверенно и по-хозяйски. Сытые кони лениво оглядели незнакомца. Вороные, массивные, в теплых попонах, отдохнувшие и крепкие. Вэрри мысленно отметил для себя пять стойл самых тяговитых и смирных на вид лошадок, удобно устроенные в углу мешки с кормом. С уважением изучил сухого, ладного сильного жеребца странной для этой конюшни светло-пепельной масти, устроенного в дальнем деннике, вдвое более просторном, чем прочие. Глянул на его богато украшенную золотом и камнями сбрую, хранимую также отдельно, и нахмурился. Похоже, кто-то из старших демонов в замке, а приехал он не таясь, как знатный господин. Большая шишка, надо быть осторожнее, наверняка караулы усилены. Подумал мельком, кивнул самому себе согласно – и снова скользнул в лабиринт внешней линии стен, откуда можно добраться до любой башни, не выходя на открытое пространство.

Темнело стремительно, вал дождевых туч приближался, солнышко спешило укрыться за кромкой горизонта от неизбежной бури. Теперь Всемил уже чистит Белку и нервно кусает губы. Есть у него такая привычка. Видно, что малыш о ней знает и старается перебороть, но в большом волнении забывается. Может, его раньше брат одергивал? Ох, хорошо бы и впредь нашлось, кому по руке стукнуть и шуткой уязвить. А то вторых похорон семьи парень и правда не выдержит, мельком отметил Вэрри, уверенно выбирая коридоры. Теперь рядом оказалась обращенная к восходу стена, уличный свет в редких бойницах восточных окошек давно угас, и жиденького дрожащего огня фонарей едва хватало даже острому зрению айри для понимания изгибов коридора, его ниш, боковых ответвлений. Люди, судя по всему, ходили здесь на ощупь. Вэрри приметил длинные, почти непрерывные, следы пальцев на темной засаленной поверхности стен: так и есть.

Куда идти, он представлял достаточно точно: вернее, Лой’ти сидел на шее и держал в лапках мочки обоих ушей, вполне освоившись с ролью наездника. Вэрри кротко принял на себя долю послушной лошадки. Не имеешь достойного снави чутья упчоча – мирись с его избранностью, сопровождающейся некоторым избытком самовлюбленности.

Лой дернул оба уха резко вниз, отмечая необходимость воспользоваться винтовой лестницей и одновременно усилить бдительность, тут чужие ходят достаточно часто и последний раз – совсем недавно. Вэрри зашипел почти без звука, вжал голову в плечи, скользя по широким у внешней кромки винта-колодца ступеням. Над самой головой давил и сгибал спину каменный свод, толкающий в макушку и трущий плечо, мешающий распрямиться. А Лой все тянул уши, требуя миновать первый подземный ярус и сразу двигаться до следующего.

Они выглянули в пустой коридор одновременно: вскочивший на выдвинутое вперед плечо упчоч и его осторожный друг. Принюхались, осмотрелись и замерли, вслушиваясь. Уличная погода никак не влияла на климат подземелья. Да и звуки живого мира кончились наверху, у первых ступеней, словно мрак лестницы поглотил их. Здесь было очень холодно, камень стен сочился плесневой влагой, застоявшийся воздух полнился душным угаром факелов, нездоровой чахоточной гнилью и сладковатым рвотным запахом трупного разложения. Вэрри отметил: масляные фонари горят все до единого. А за поворотом им помогают гонять танцующие тени несколько факелов. Лой умудрился чувствительно ущипнуть шею обеими задними лапами, серьезно предупреждая: факелы не укреплены в гнездах, их держат в руках.

Вэрри оскалился и отцепил слишком заботливого друга, сунул за пазуху, прижал несильно ладонью. Больше усердие упчоча пока не требуется, да и синяков ему приятель наставил, кажется, вполне достаточно для одного вечера. У самого изгиба грубо вырубленного в скале коридора очень кстати нашлась небольшая темная комната-ниша. Наверняка прежде, когда людей в замке обитало много больше, ее занимали постоянные караульные этого яруса. Айри не дыша добрался до тени и с облегчением в нее погрузился. Отсюда он мог, чуть продвинувшись вдоль кривоватой стены к самому темному ее закоулку, заглянуть за пологий поворот и рассмотреть стоящих там факельщиков. Вполне ожидаемо – демонов, с добротными полуторными мечами, в знакомой форме, легко опознаваемой по приметным курткам, пошитым к поздней осени и годным даже для зимы при хорошей поддевке. Рослых, молодых, крепких. Стерегущих коридор надежно и грамотно. Если бы айри не умел ходить без малейшего шума и не различал мир пляшущих полутеней куда отчетливее, чем люди, примечая малейшие неровности пола и натянутые над ним через несколько метров на высоте ладони сторожевые струны с бубенцами, его бы неизбежно обнаружили. А так – пока обошлось. Вэрри внимательно изучил воинов, отнес их выучку к высшему для людей уровню. Такие невесть кого не будут в коридоре дожидаться. Только очень, очень важного человека. Доверенного посланника князя, например. Айри плотнее прижался к стене, устраивая гудящее ухо поудобнее у самого камня. Слух дракона острее человечьего. Если бы не усердие Лоя, он бы свободно разбирал произносимые за закрытой дверью в двух десятках шагов слова. Но грех жаловаться, без того же упчоча он и не нашел бы нужного коридора за всю долгую осеннюю ночь, а иного времени нет и не будет. Влажный ледяной камень холодил ухо, помогая ему отдохнуть и обрести прежнюю чуткость.

– Вся семья в сборе, поистине трогательное счастье! Видишь, я ни в чем тебя не обманул, милая наивная Арифа. Твой муж, графиня, чудом жив, я тебя доставил к нему. И только от тебя зависит, уцелеет ли он, – с холодной насмешкой гудел, отдаваясь в камне, далекий голос. – И он, и ваша чахоточная дочурка. Я знаю, ты отменная лекарка, вот и займись их здоровьем, короб с травами в углу. До весны вы все должны дожить. Более того, до самого дня рождения младшего Орланчика. Не буду скрывать, потом наш новый князь-король обещал покончить с демонами, выявив их ярых приспешников и даже родственников, я уже собрал необходимые доказательства, да и свидетели готовы сказать нужные слова. Вы и есть родственники, так что лето застать не рассчитывай. Но вы ведь захотите надеяться на лучшее! Вдруг братья спасут? Вот и цепляйтесь за жизнь. Если будете усердны, девочку мы не тронем, на то есть указание самого князя-короля. А коли моя доброта вам не дорога, найдутся иные средства убеждения. Подумайте вместе. Целые сутки даю на большой семейный совет. Вас по случаю встречи даже празднично накормят горячим. Вот только одних не оставят, не люблю рисковать. Это мой лучший палач, а это – писарь. Вам с ними часто предстоит встречаться, привыкайте. А пока – спокойной ночи.

Невидимый демон искренне рассмеялся, чуть помолчал, явно торжествуя и наблюдая, толкнул неожиданно громко взвизгнувшую дверь. Айри смог наконец его рассмотреть: среднего роста, гибкий и красивый, с мечтательными грустными глазами и легкой приветливой улыбкой на довольно молодом лице, правильном, чистом и приятном. Длинные локоны светлых волос тщательно уложены по северной придворной моде, бородка острижена под корень. Зеленый костюм из бархата переливался искусным золотым шитьем, отделку дополняют сложное кружево и бесценный шелк. В голову не придет такого бояться! Наверняка приятный собеседник, умный, начитанный, ироничный. Светский – достаточно приметить, как он легко и изящно, но в то же время с издевкой, поклонился от порога оставшейся в камере графине. Принял у одного из демонов тонкие замшевые перчатки, неспешно натянул их, наблюдая, как прочие бережно снимают сигнальные струны, освобождая ему дорогу. Как задвигают до упора и фиксируют длинным толстым штырем двойной засов тяжелой двери.

Вэрри почти не уделял внимания деталям, сознание отмечало их машинально, по привычке. Он смотрел на меч у пояса вельможи. И ощущал, как сжимается в комок под курткой Лой’ти, чуткий проводник между мирами живых и мертвых. Упчоч старался вернуть ушедших. А этот клинок – отсылал в безвозвратный путь. Далеко не худших отсылал за перевал, всхлипнул без звука Лой’ти. Светловолосый миновал их нишу и легкой походкой заспешил дальше. Он не напрасно вызывал ужас у упчоча. Немногие люди становятся настолько демонами.

Мимо ниши тем временем двигались караульщики, натягивая струны на прежние места, задействуя иные секреты коридора и гася лишние фонари. Истаял в пасти колодца последний отблеск факела. Удаляющиеся шаги, гулко разносимые эхом лестницы, стихли. Айри шевельнулся и судорожно вздохнул. Оказывается, он не позволял себе нормального дыхания с того момента, как распознал меч.

– Вот мы их и встретили, Лой’ти, – шепнул Вэрри непривычно тихому упчочу. – Демона и его клинок, ставших единым целым. Полагаю, это был Эйгар. И точно знаю, что в ножнах у него Месть. Быстро доставили! Как думаешь, можно отковать клинок, который выдержит ее удар? Молчишь… Вот и я пока не знаю, но надо бы разобраться до весны. Медведь прав, не для воина задача. Идем, не переживай так, соберись и покажи, где второй князь. У нас мало времени. Чувствуешь, вверху уже проснулся ветер.

Айри бережно усадил расстроенного проводника на шею, ободряюще погладил и приготовился к новой ушной пытке. Но присмиревший Лой’ти больше не шалил, полностью осознав серьезность их задачи. Он лишь легонько поглаживал волосы друга, направляя его в нужный коридор.

Дверь, выбранная среди прочих упчочем, была во всем подобна остальным – окованная, тяжелая, с двойным засовом и дополнительным штырем. Айри пригляделся, отмечая отсутствие пыли у порога и иные следы регулярных визитов демонов. Открыть камеру без шума оказалось сложно. Но Вэрри знал достаточно о металле, имел опыт ковки и – всякое бывало – вскрытия запоров, а кроме того, обладал завидным терпением. Да и на нервы не жаловался.

В тесной вонючей камере он без удивления обнаружил троих: пленника и его надзирателей. Князь спал на тощей подстилке из старой гнилой соломы. Он очнулся медленно и трудно, пропустив тот момент, когда караульщики навсегда утратили бдительность. И теперь слепо щурился, пытаясь разобрать в плотном сумраке происходящее, непонятное слуху. Душевный Лой уже притащил со стола ломоть хлеба и усердно впихивал его в вялую ладонь исхудавшего пленника. Айри тем временем снял темный колпак с фонаря. Стало светлее. Настолько, что князь довольно хмыкнул, признавая Меч справедливости, перерезавший заклепку ножного кольца, от которого змеилась по полу довольно длинная цепь.

– Говоришь тихо, вопросов не задаешь, время дорого, – выдохнул Вэрри, ловко вытряхивая более крупный труп из куртки, сапог и штанов. – Знаешь ли, кто тут еще находится и кого можно вывести без шума?

– Три камеры всего и занято, – хрипло и слабо отозвался князь, примеряя одежду. – Моя, соседняя и еще одна ближе к лестнице. Это мои наблюдения. Про иные уровни не отвечу.

– Идти можешь?

– Да, даже сапоги впору.

– Нести?

– Постараюсь, – с сомнением прикинул свои силы пленник, дожевывая хлеб и жадно прихлебывая его водой из протянутого айри глиняного кувшина.

– Про струны возле пола знаешь? – Вэрри наспех обрядил один из трупов в обноски князя и устроил на соломе, второй припрятал у дальней стены. – Я посажу тебе на шею… ну, скажем так, куна, он будет дорогу показывать. Слушайся усердно, ему темнота не страшна.

– Понял.

Соседняя камера добавила к их группе двух довольно уверенно стоящих на ногах мужчин. А замок Блозь лишился еще пары людишек самой гнусной профессии. Кто эти новые освобожденные им пленники, айри не стал гадать. Если все сложится толком, найдется время для знакомства. Оба коротко кивнули князю и более не мешали делу, молча и точно выполняя указания. Назад по знакомому коридору шли довольно быстро. Лой вдохновенно драл княжеские уши, заставляя еле волочащего затекшие ноги Орлана переступать струны и обходить прочие сюрпризы тюремщиков, а пленники соседней камеры шли следом, направляемые жесткими и требовательными руками Вэрри.

Палач и писарь так и не доели принесенный пленникам горячий ужин. Айри одобрительно отметил, что женщина даже не вскрикнула ни при его появлении, ни позже. Хотя смотреть на то, как он разбирался с охраной, мирному человеку нелегко. Впрочем, ей было не до того, айри подошел ближе и тяжело вздохнул. Яромила, которого Вэрри помнил юношей в нынешнем возрасте Всемила, оказалось невозможно узнать. Уродился он в прадеда, со времени их последней встречи накрепко заматерел, стал тяжел и широк. Пожалуй, года три назад мог вполне уверенно примеряться к знаменитой секире. Теперь от былой мощи мало что осталось. Худой, высохший, с гниющими ранами, не способный двигаться. Каким чудом и жив-то еще? Вызванный из коридора брат охнул недоверчиво.

– Донесешь? Мне нужны свободные руки, если кого встретим.

– Донесу, – уверенно кивнул Стояр. – Девочку возьмет Полень.

– Пойдем вверх по лестнице, там очень низко и тесно, будь осторожен. После коридорами, везде темно, зато наверняка пусто и спокойно. Когда остановлю, ждете, я смирных коней выберу, заседлаю и приведу. Дальше вы тихо поведете их коридорами, уже близко будет до лаза, проберемся. От стены двигайтесь к югу. Если отстану, Лой проводит и дорогу укажет.

– Лой?

– Так зовут моего друга, невежливо ободравшего вашей светлости уши. В подлеске ждет Всемил, он знает тропу через топи и поведет вас. Я буду либо с вами, либо присоединюсь попозже. Всё, пошли. Очень тихо.

Стояр послушно кивнул, отказавшись от вопросов. За время плена он ослаб, засиделся без движения и к тому же основательно промерз в сыром холоде подземелья, не знающем ни сезонов года, ни смены дня и ночи. Но не только потому оказалось трудно и больно нести брата. Вернее, что осталось от еще недавно сильного, рослого старшего брата, бывшего всегда уверенным, иногда шумным, – самым уважаемым и любимым. Сердце еще билось, Стояр ощущал его слабые неровные толчки под выпирающими ребрами, но мертвые сухие глаза Арифы говорили с пугающей точностью: это ненадолго. Графиня считалась одной из лучших травниц Вендира. Говорят, к ней время от времени снави специально приходили из-за перевала, чтобы пополнять запас редких снадобий. Уж если она не надеется…

Когда беглецы добрались до ниши и по знаку своего проводника остались там, тяжелые мысли покинули сознание князя. В голове остался лишь грохочущий в висках барабанами пульс и тупая злость, требующая идти и тащить. Ведь невозможно, чтобы по его вине брат остался тут умирать. Пока есть время, надо отдыхать. Он сильный, все Орланы таковы, он выдержит. Арифа уже сидела рядом и уверенно перебирала на ощупь травы, мази и пузырьки в своем коробе. Сама из угла ношу взяла, не забыла, сама и несла. Смешала, нашла его руку и вложила в ладонь крошечную чашечку, заставляя выпить. Мир чуть посветлел, и Стояр понял, что способен даже различать лица сидящих рядом. Гул крови милосердно убавил свою нестерпимую громкость набатного колокола.

Вэрри довольно быстро вернулся, привел трех лошадей, чьи копыта были усердно замотаны глушащей звук мешковиной. За седлом самого крупного топорщились два мешка с зерном. Больше коней он взять не решился: они нервничали из-за погоды, пугались гулких сырых коридоров без света, упирались и дрожали. Каждого приходилось уговаривать и задабривать наспех рассованной по карманам морковью, но крупные и неповоротливые животные все равно чувствовали себя в нежилой затхлой тесноте неуверенно. Вопреки прежнему плану айри пришлось, снова задержав в относительно безопасном месте бывших пленников, выводить вороных к караульному помещению по одному. Наконец весь отряд миновал решетку, узкий проход под стенами, толстую внешнюю дверь и выбрался на свободу, – за кольцо каменной кладки Блозя. Лой’ти уже победно сидел на спинах новой пары беспробудно спящих дозорных, сменивших прежних жадных парней – и тоже не устоявших перед соблазном. Упчоч с гордым видом встряхивал и разбирал лапками свой хвост. Пусть в замке расположились весьма нехорошие люди, но зато все, похоже, одинаково высоко оценили красоту его нового длинного меха, густеющего и светлеющего к холодам.

Вэрри неспешно и основательно устроил тяжелое тело старшего Орлана в седле самого сильного и спокойного коня, привязал веревками. Шепотом уточнил: иначе нельзя, тропа узкая, пройти надо очень осторожно и внимательно, точно след в след. Посадил на второго коня женщину, взглядом выбрал самого слабого из мужчин, велел занять последнее седло и принять постанывающую в забытьи девочку. Князь Стояр и тот, кого он назвал Поленем, без дополнительных распоряжений взяли под уздцы первую и последнюю из лошадей.

Актам возник из густой водяной мороси, как привидение – без звука и незваный, по обыкновению вовремя. Опустил морду к хозяйскому плечу, то ли здороваясь, то ли выстраивая мостик для упчоча к своей холке. Вэрри отрицательно покачал головой и отдал малыша Стояру, жестом подтвердив его право на место первого в цепочке. Он не сомневался, что пушистый проводник и теперь свою работу сделает без ошибок. Скакуна пока оставил себе. Если их станут нагонять, больше отбиваться некому, один айри способен драться. Актам поможет вернуться, увести погоню по второй тропе, более короткой, но требующей от седока немалого опыта и полного взаимопонимания с конем. А от последнего – прыгучести, на которую северные тяжелые клячи не способны: на тропе есть участки гнилой бездонной топи в десяток аршин с неверными кромками. Лучше бы не попадать на ту дорожку ночью, но если придется, выбраться из трясины сумеет лишь этот скакун.

Маленький отряд двинулся в путь. Ветер усердно месил водяной туман, делая их движение неразличимым. Да и не смотрели со стен на юг, снова понадеялся айри. Эту часть болота до боли и рези в глазах изучал лишь один взгляд. Вэрри улыбнулся – надо же, и правда все делает, как велено. Не побежал навстречу, не зашумел. Ждет, вцепившись в повод своей Белки, и даже не решается на шаг ступить к северу от проведенной рукой старшего незримой черты. Так и сел в седло молча, резко отвернувшись. Потому что тоже успел глянуть на жену брата и понять про состояние Яромила то, что прочие знали уже наверняка.

Вэрри снова спешил младшего Орлана, от боли за брата забывшего уговор, вручил ему повод головного вороного коня. Белку подвел Стояру и помог тому забраться в седло. Вынул из вьюка пару плащей, отдал один Арифе и второй незнакомому пока мужчине – для девочки. Полень восхищенно погладил шею сердито фыркающего Актама, который с трудом смирился с решением айри уступить его седло этому дохленькому чужаку.

– Вот и собрались, – нормальным голосом, ведь здесь уже нет смысла шептать, подытожил Вэрри. – Пойдем быстро. Всемил, ты первый, с тобой Лой’ти. Прочих предупреждаю: малыш будет бегать по всем коням, прыгать и царапаться. Он прирожденный проводник, если вы станете сбиваться с тропы, он поправит, для этого, по его мнению, у вас и торчат уши. Вы управляете конями, он – вами. Будет выпускать когти – не сердитесь, он ведь для дела… Всемил, к рассвету нам надо быть у еловой рогатины, я показывал. Дойдешь?

– Да.

– Начнешь спотыкаться, замедлишь шаг, – глупой гордости и геройства я не потерплю, этим ты всех утопишь. Признавайся сразу, полчаса отдохнешь в седле, столько пешими уж наверняка могут пройти двое, твой брат и Полень. Я задержусь тут ненадолго, пригляжу за замком, как бы не хватились нас. Потом догоню. Меня не ждать, и так опаздываем и почти наверняка коней утопим, а не хотелось бы.

– Понял. Мы выступаем?

– Да.

Рогатину, а точнее, мертвый ствол довольно крупной для болота ели, они увидели в ранних серых сумерках. Погони не было, айри еще ночью догнал отряд и теперь шел последним, на ходу выправляя себе длинный и надежный шест. Три готовых запасных вез Полень. А Вэрри все вслушивался в нудный шелест дождя, до звона в ушах. То ли еще не обнаружился побег, то ли Погонщика сочли достаточным по силе средством для расправы с пленниками, то ли сработала его примитивная ловушка, обрушившая давным-давно запасенные камни на головы погони и завалившая коридор под стеной. Так или иначе, им снова повезло: ушли без боя.

На крохотном сухом островке у корня мертвой ели Вэрри позволил всем остановиться и, спешившись на несколько минут, наскоро перекусить. Арифа дрожащими руками нащупала у мужа пульс, чуть успокоилась и молча замерла рядом.

– Плохо, – согласился айри, осмотрев умирающего. – Ему нужна снавь.

– Только, – без выражения подтвердила Арифа. – И то – срочно.

– Выберемся из топей и станем думать, – пообещал Вэрри. – Пока нам везет, так что не хорони его прежде времени. Он у тебя счастливый, уже однажды сочтен умершим, а вот, все еще дышит, такие до ста лет безбедно доживают. Поешь и забери на седло девочку. Ей тоже требуется помощь, к тому же так вам хватит одного плаща на двоих, я приметил, что Стояра всё сильнее знобит.

Она кивнула послушно.

Вэрри недоверчиво глянул в серое небо, с растущим удивлением отмечая, что дождь по-прежнему идет довольно редкий, и потому вода прибывает медленно. Да и гроза ворчит далеко на севере, не решаясь ощупать болото пальцами молний: то есть все необыкновенно хорошо вопреки усилиям медлительных и неповоротливых лошадей демонов, то и дело норовящих оступиться, покидая единственную каменную тропку, местами – не шире ладони. Но и на более просторных и спокойных ее участках кони спотыкались и рыскали, вскидывались, пугаясь далекого грома и рычания болотных пузырей. Сразу по самую спину уходили в холодную жижу болота – и дрожали все сильнее…

Из-за их убогости отряд все более отставал от намеченного еще у замка графика, с бессильным спокойствием отчаяния отметил Вэрри. Но к закату даже эти клячи оставили позади самые трудные и гиблые места. То есть почти наверняка спасли людей, обнадежил он себя. Спасибо Лою! Упчоч быстро понял, что дергать усталых седоков не стоит, его команды слишком нескоро превращаются в изменение направления движения. Куда правильнее шпорить коней: ведь у него есть отменные когти! Вороные тоже усвоили, чего от них хочет суетливый малыш, насколько он опасен и беспрекословно слушались. Гром и пузыри далеко, а когти – рядом!

Вэрри поднял людей после второго короткого привала и повел дальше. К полуночи впереди, на еле различимом горизонте, лег непроглядной тенью лес. Густой, нехоженый, буреломный, напоенный влагой и раскисший. Растягивающий путь до Брусничанки на месяц. То есть самое малое – до первых морозов.

Границу смертельно опасных топей на болотной тропе отмечает большая поляна в обрамлении ивняка и орешника. Начиная оттуда цепочку ориентиров высматривать несколько попроще. Точнее, риск ошибки не столь сокрушителен: неверный шаг вынудит выкупаться в грязи, но не отправит сразу в гнилую бездонную топь. Айри вздохнул и повел плечами. Далеко еще до настоящего леса!

Сперва тропа пересекает темный топкий ельник, норовящий своими скрытыми в илистой жиже корнями запутать и переломать ноги. В нем невидимая и нехоженая много лет дорожка снова петляет, иногда прячется даже от опытного глаза. Тропа даст себя толком рассмотреть лишь к утру. Ведь к тому сроку путники просто обязаны достичь более высоких и сухих ольховых рощ. А к полудню покажутся первые дубы. Довольно чахлые, кривые и не слишком рослые, но обещающие надежный кров от дождя и скорый отдых. Сперва их будет немного, на дальних довольно сухих холмах, которые вода не затопит с макушкой и через месяц усилий упрямого Погонщика туч. Там, за последней сложной низинкой, которая вполне способна напоследок коварно погубить ленивых коней, можно задержаться и устроить лагерь. А пока позволять себе отдых нельзя, вода идет по пятам и грозит окружить и погубить.

Вэрри теперь вел коня Яромила, постоянно держа наготове нож, чтобы успеть вытащить из топи пребывающего в беспамятстве князя, если слепая от утомления кляча оступится. Яромил ни разу от самого замка не приходил в сознание. Собственно, как и Арифа, айри сомневался, доберется ли старший Орлан живым дальше дубовой опушки. Вэрри ощущал, как с каждым часом в истерзанном теле остается все меньше жизни. И наблюдал тихое угасание с отрешенной тоской бессилия. Да где все эти снави, будь они неладны? И самое непоправимое и страшное – уже поздно их звать. Ну почему он не попробовал раньше, на что рассчитывал? А рядом Лой – проводник, способный вызвать Говорящих наверняка и быстро…

Привык к своей силе, к неутомимой верности Актама, а о других, куда более слабых, думать не научился.

Днем кони брели уже по брюхо в жидкой грязи, спустившись в ту самую последнюю низинку. Утомленные седоки из последних сил держались в седлах и не поднимали голов. Теперь с плетью познакомились уже все лошади, кроме Актама, уверенно и без заметного усилия идущего замыкающим, как и положено самому сильному. Везущего остатки зерна, вьюки с одеждой и шатром, а сверх того двух седоков, Всемила с Поленем. Единственный пеший – сам айри, – вымотался так, как, кажется, никогда прежде за свою долгую и полную самых разных событий и походов жизнь. Он замерз до сведенных судорогой мышц, отвечающих мучительной болью на каждое движение. Промок до последней нитки, постоянно погруженный в ледяную жижу по пояс, а то и глубже. Но шел и упрямо тянул не способного ускорить шаг первого коня. Лой носился по всему отряду, истошно визжал, снова и снова всаживая свои когти на полную длину в крупы и шеи дрожащих коней. Он чуял, что погода не может быть доброй до бесконечности и сейчас ее терпение на пределе. Одна остановка, всего лишь неверный шаг – и гнилая вода сомкнется над конскими мордами, не слушая запоздалых жалоб и стонов. А впереди долгая дорога до теплых изб, которую люди едва ли осилят пешими…

Вэрри недоверчиво почуял под ногами твердую каменистую поверхность подъема к надежному холму на раннем закате, неразличимом за плотной серой рогожкой дождя. Облегчено вздохнул, рванул повод и выбрался из грязи. Остановился, бросил шест, повел ноющими сгорбленными плечами, с трудом поднял голову…

И рассмеялся с облегчением. Прочие его веселья не поняли. Слабое и вдвойне убогое в сумерках зрение людей еще не могло различить этого.

На высокой плоской вершине первого холма был установлен маленький шатер из шкуры беса, один из тех, конечно же, что уехали в Брусничанку с семьей кузнеца. Рядом горел под защитой кроны огромного дуба небольшой костер. В стороне от огня, под открытым небом, вне крова из плотной еще и надежной осенней листвы, сидела насквозь промокшая и совершенно невозможная тут Миратэйя, неподвижная, сосредоточенная и серьезная. Закинув голову, она подставляла лицо дождю, послушно тихому и слабому.

– Солнышко? – неуверенно позвал айри, примечая, как сел и охрип слабый от усталости голос.

Она резко вскочила, замотала головой, стряхивая с волос влагу, покачнулась и, спотыкаясь, двинулась к огню. Вэрри потрясенно смотрел и не решался поверить до конца своему драконьему безошибочному зрению. Такой могучий тучевой напор в одиночку не всякая взрослая снавь выдержит, насколько он успел усвоить их возможности по рассказам Деяны. Как же управилась эта девочка? Впрочем, отлично видно, во что ей обошлось упрямство: еле стоит на ногах.

Отпущенный на волю ливень сперва неуверенно завис над самыми головами, мрачнея и наливаясь силой, а потом с грохотом вала, прорвавшего плотину, рухнул на болото! В свете первой молнии Вэрри разобрал, как Актам двумя прыжками взлетевший на холм, вежливо замер у поваленного дерева, повернувшись к нему боком, – жалеет своих слабых седоков, помогает спешиться.

Взрыкнул сердитый гром, торопя застоявшиеся дольше положенного тучи, хлестнул их плетью новой многохвостой молнии. Проснулся ветер, порвал облака на косяки и погнал их нестройный табун напролом, под стоны и хруст пригнувшегося леса. Разом потемневший воздух еще более уплотнился, теперь невозможно стало различить что-либо даже в трех шагах. Грязь стекала с одежды, словно айри устроился мыться под струями настоящего горного водопада. Но это уже не имело значения, до сухого кольца травы у корней дуба самой ленивой лошади осталось сделать четыре десятка шагов.

Лой’ти добрался первым, и даже с ходу нашел дупло. Вэрри отметил его счастливый писк краешком сознания, торопливо разрезая веревки, удерживающие старшего князя в седле. Бережно подхватил тяжелое и пугающе холодное тело, понес к шатру. Туда, где сухо и хорошо. Даже, наверное, тепло. Его солнышко, может, еще и не настоящая снавь, но она обязательно управится. Она очень упрямая и неразлучна с удачей, как и говорила еще при первой их встрече! Даже Орланам перепал кусочек ее странного счастья.

– Мне нужна здесь только травница, – непривычно резко бросила Мира, выпихивая его на дождь. – И кипяток, срочно. Займись. Остальные – обходитесь, как можете, случай крайне запущенный и трудный. Во вьюках у костра есть припасы, разберешься.

Вэрри снова рассмеялся.

Как же все может быть хорошо, оказывается! Арифа уже нырнула в шатер, прихватив свой короб. Прочие удивленно переминались. А Всемил – ну кто бы мог подумать! – начал негромко и грамотно распоряжаться, уверенно вскрывая нужные вьюки. Определил, кому приводить в порядок коней, выбрал толковое место для второго шатра, отослал Вэрри за дровами, усадил не способного толком даже шевелиться Стояра следить за закипающей водой в котелке, укутал в плащ, сам взялся ставить полог. Айри ушел, продолжая широко и радостно улыбаться. Потому что новая мысль требовала внимательного и долгого изучения. И рубка дров – подходящее дело, монотонное, не отвлекающее сознание от главного.

Миратэйя не покидала шатра более суток. Арифа несколько раз выходила, выносила испачканные кровью и гноем льняные тряпки, требовала снова и снова кипяток, звала Лой’ти. Лишь несколькими часами позже Вэрри согласился признать очевидное: у него в глазах не двоится, просто упчочей стало больше. Тирр пришел с маленькой арагни, как ее проводник, и заранее занял уютное дупло, выстлал еще до дождя сухой листвой, заполнил орехами. И теперь довольно мирно делит дом с младшим братом. Бедные пленники на Лоя старались вообще не смотреть. У них было куда больше причин полагать, что многочисленные упчочи им мерещатся, но признаваться в своей крайней усталости мужчины упрямо отказывались. Дела ведь не станут делаться сами собой!

Наконец Арифа разыскала айри и, виновато улыбаясь, – ведь теперь муж наверняка будет жить, а его спасительница так удручающе плоха, – попросила вынести на свежий воздух потерявшую очередной раз сознание Миру. Лечение окончено, старший Орлан спит и вне опасности.

Вэрри кивнул, он давно ожидал известия: заранее приготовил любимый отвар Деяны, нагрел отнятую у демонов запасную куртку, уложил ворохом лучший лапник, высушил плащ. Потому что знал наверняка: Солнышко будет бить озноб и с этим надо что-то делать! Мира пришла в сознание довольно быстро. Улыбнулась благодарно, завозилась, нащупывая рукава куртки и устраиваясь в плаще.

– Здравствуй. Я очень невежливая была вчера.

– Зато как кстати появилась! Откуда ты тут взялась? Кстати, отдохнешь и отъешься – выпорю. Тебя уж точно никто не отпускал!

– Помнишь, ты меня почти согласился похитить, а я заупрямилась. Вот и пришлось самой похищаться, – притворно вздохнула она. И добавила уже серьезно: – Лой’ти в первую же ночь, когда издали почуял беду возле Брусничанки, все свои опасения изложил брату Тирру. Мол, плохо у вас совсем, надо помогать. Сказал, что я непременно потребуюсь, да и вообще снави. Очень удачно получилось: мы гостили на восточной границе Амита, поскольку Ронг еще летом просил о возможности посмотреть вблизи горы Драконьего кряжа, а мы только теперь собрались. Тирр разбудил нас до рассвета, от возбуждения перекусал и исцарапал всех, а уж как шипел и пищал – уши болели. Я его толком не поняла, не привыкла еще. Зато Ронг до мелочей послание разобрал, ведь этот человек чуток и своего упчоча очень хорошо знает. Все всполошились, заспорили. Но у нас столько нового, что быстро никто ничего не надумал, да и далеко мы были от дома. К тому же не для спешки дело, слишком серьезное. Мне стыдно, что я тебя сюда так безоглядно отослала, словно ты один должен всех на свете спасать.

– Много с Деяной общалась, – недовольно проворчал айри. – До безобразия взрослые слова говоришь. И убийственно рассудительно.

– Какое там! Пока они думали и рассуждали, я без лишних мыслей заседлала Норима и разыскала себе проводника, чтобы выучить тропу до степи. Дальше положилась на Тирра и коня. Он у меня умница, нужные дороги отлично находит. А степь и горы я помню.

Она порылась в поясной сумочке и достала застиранную и перепутанную нитку, много раз увязанную сложными неопрятными узелками, петельками и бантиками. Ощупала, ловко нашла кончик и принялась монотонно бормотать свои странные для зрячего ориентиры. Вэрри морщил лоб и вяло кивал, быстро утратив малейшее понимание того, что объясняет арагни. Постепенно он впал в странное состояние между сном и явью, однажды уже испытанное при общении с Мирой. Оттуда ее способ запоминать дорогу уже не казался нелепым и странным. Он слушал, все лучше различая, затем уверенно нащупал кончик нити и заскользил пальцами по узелкам, повторяя путь. Улыбнулся: и правда, достаточно точно указан весь маршрут в степи и горах.

Миратэйя победно улыбнулась: ее нитки еще ни один зрячий не признавал полноценной записью дороги. А дракон разобрался! Даже принялся спорить, указывая на явную ошибку, ведь перевал можно пройти куда удобнее. Они еще раз прощупали самый сложный паук кривых мятых хвостиков и переделали его. Мира нервно смотала свои узелки и даже покраснела, виновато оправдываясь. Оказывается, прошлый раз во время перехода через перевал Амир останавливался, чтобы навестить старую снавь, и она плохо завязала то место, неаккуратно. Очень расстроилась из-за приговора строгой бабушки, отказавшей в последней надежде обрести глаза.

Вэрри погладил пушистую голову, посоветовал не слушать выживших из ума сплетниц и торопливо сменил тему, отметив для себя, что у Миры конечно же есть заветное желание. То самое – научиться видеть. Он усердно запрятал мысль поглубже и спросил с самым настоящим, ведь девочку не обмануть, интересом: много ли таких записей у арагни? Оказывается, она вязала узелки на всех караванных тропах дабби Амира. И в узелках не только пути, но и памятные события. Впрочем, теперь она захватила с собой лишь пять пучков, ведущих через Красную степь и еще этот, способный помочь добраться до самой столицы Вендира. А за перевалом на подозрительно пустом торговом тракте, почти у Брусничанки, арагни встретила Старого медведя и старосту Тофея и еще довольно много бороев, сердитых и собравшихся всерьез идти и спасать кузнеца, а с ним и задержавшегося дольше ожидаемого Вэрри. Ее узнали, накормили, снабдили припасами и с наивным усердием описали дорогу до края болота. Само собой, отпускать ее туда никто не собирался, только разве уследишь за маленькой, но настырной, снавью? Мира выслушала пояснения и просмотрела маршруты в сознаниях, навязала своих странных узелков на подаренном Тофеем кожаном шнурке для волос. И со свойственной ей убежденностью в своей удаче доверилась Тирру и Нориму.

– Дома про твой отъезд много ли знают?

– Я Тарсену успела намекнуть, а вот Ронг меня наверняка убьет за кражу Тирра, – поежилась Мира. – Пойми, я правильно поступила, там всем не до нас теперь. Ни до кого, точнее! Захра и Рила с лета стали совсем важные, третья при них неотлучно Бьер, а разговоры во дворце идут исключительно про детей. А уж каковы теперь подарки министру, сам догадайся. Риле требуется мальчик, прочие настаивают на девочках. Амир буквально летает от счастья, ничего кругом не замечая. Кормчий от верфей не отходит, под осень заложили четырехмачтовый барк. Да, в довершение сказанного: наша Деяна теперь живет в столице. Ее мама Захра очень решительно выдала замуж – никто толком не успел возразить или опомниться. Еще и кормчий поспособствовал. За магистра, а еще и адмирала с синей лентой, он учит капитанов и содержит с недавних пор почетный клуб в своем особняке у главной пристани. Не какой-нибудь трактир, а настоящий Княжеский капитанский клуб. Деяна очень гордится мужем и так смешно у него спрашивает, можно ли ей ехать или плыть, когда беда и люди снавь зовут! Во всем его слушается.

– Дожили… Надеюсь, ты не про лорда Тиссэ?

– Не надейся, – сердито запыхтела Мира, еще плотнее кутаясь в куртку. – Тепло-то как, ну до чего ты умный, и отвар заготовил, и очень хорошо его настоял. Спасибо. Что еще на островах? Джами тоже какая-то подозрительно важная стала перед отъездом в Амит, и с нами не собралась. В общем, мне теперь очень-очень без тебя там скучно, все заняты! Я так обрадовалась шипению Тирра, что сразу сбежала. Отнеси меня в шатер и уложи спать, были бы глаза, слипались бы.

– И сказку рассказать? – фыркнул айри. – Хоть поешь немного сперва.

– Завтра, – замотала головой Мира. – Обязательно. А сегодня просто посиди рядом, мне так будет спокойнее и лучше. Ну не спорь, ты же обещал исполнять мои заветные желания! Я и так ем много и веду себя хорошо, даже отдыхаю. Честное слово.

– Не верю, но спорить сегодня не стану.

– Вот и умница, – заулыбалась Мира, зевнула и добавила сонно: – хороший дракон.

Вэрри тяжело вздохнул. Видимо, в Брусничанке его ждет таки вдвойне страшная зима, и никуда не сбежишь уже, болота позади непроходимы. Он наивно полагал, что малышка Мира тиха, к драконам почтительна и не решится изводить его, пусть и беззлобно. Напрасно! А уж вдвоем со старостой…

Он обреченно пожал плечами, принимая неизбежное, укутал мгновенно заснувшую девочку поверх куртки в плащ, посидел несколько минут, вслушиваясь в ее спокойное дыхание, и выбрался из шатра. Рядом перефыркивались Норим и Актам, униженно и явно напоказ выпрашивая у важного Лой’ти, сидящего на хозяйских вьюках, хоть один финик. Тирр тем временем без спроса рылся в запасах брата, его хвост торчал из мешков и дергался с растущим воодушевлением. Повеселевшие Орланы восторженно смотрели новое для них представление и посмеивались. «Мужской» шатер, проехавший все болото во вьюках Актама, с трудом вмещал двоих, теперь была очередь отдыха для Поленя и Грая, – имя последнего айри услышал мельком и совсем недавно. Сам Вэрри устроил ложе у корней дуба, презирая сырость и холод. В конце концов, запасная одежда теплая и чистая, а осенняя погода для выносливых по своей природе драконов не страшна. Да и не хотелось ему теснить измотанных подземельем, бледных и слабых пленников.

Айри уже собрался отдохнуть, но его пригласили к огню, ловко соблазнив травяным настоем. Арифа заваривала их удивительно вкусно, а выпив, Вэрри почувствовал себя бодрым и посвежевшим. Ненадолго, глаза вскоре снова начали слипаться, но голова уже не болела, и то приятно. Он уселся, благодарно кивнул протянувшему нагретую кружку Всемилу и благодушно выслушал извинения смущенного младшего. Оказывается, из вьюков достали не только шатер. Орлан обнаружил тетивы и снарядил лук. Настоящий южный, компактный и мощный. Венды обычно пользовались стрелковым оружием в пешем строю, их луки куда тяжелее, крупнее и проще. Он еще в столице на торге год за годом перебирал такие, но был мал, да и не попадалось нужное. Теперь Орлан не смог сдержаться и опробовал в деле свою давнюю мечту. Вполне удачно: зайца подбил, а потом еще пару куропаток. Перечисленного как раз хватило для раздражения аппетита четверым голодным мужчинам. А ведь они благородно выделили мясо ему и до сих пор сидели, глотая слюни, слушая ворчание пустых животов и с трудом сберегая друг от друга «драконий» кусок.

– У нас так много вопросов! Это почти страшнее голода, – поддержал брата Стояр.

– Айри предпочитают кашу, как и снави, – милостиво пояснил Вэрри, усаживаясь возле костра. – Я сыт. Давайте ваши вопросы.

– Мы сперва не поняли, про какое солнышко ты хрипел в болоте, но теперь уж разобрались, – Стояр торопливо поделил мясо и проглотил свой кусок. – М-м, вкусно, но мало… Разве бывают такие молоденькие снави? Полное безобразие, отлупить надо родителей бессовестных: отправить ребенка одного в глухой лес! Как она не заплутала, ведь совсем слепая, бедняжка.

– Этот ребенок мало кого слушается, – усмехнулся Вэрри. – Зовут ее Миратэйя Багдэ, леди Данн Лонтиаз по отцу, а по сестре с недавних пор – княжна Тайрэ. Как она умудряется делать то, что взрослым не под силу, я не знаю. Она необычная. И я очень больно сделаю тому, кто вздумает ее жалеть и звать бедняжкой. Она куда сильнее и толковее вас.

– Редкостное количество князей собралось на этом затопленном болоте! – Восхитился Стояр, оставляя без внимания не слишком серьезные угрозы айри. – Ты тоже чужеземного древнего рода? Медведь невесть кому меч не вручит.

– О, я как раз невесть кто, – охотно разочаровал Орлана айри. – Брожу, сую нос в чужие дела. Иногда довольно успешно, но чаще с перспективой на новые проблемы, накапливающиеся как раз к следующему визиту. Теперь ты спросишь, как можно было вас так ловко украсть?

– Само собой. Проникнуть в Блозь извне в одиночку и без подготовки немыслимо, а уж ходить там, как у себя дома… лошадок смирных слабосильным пленникам выбирать, корм запасать. Ты точно знал, где конюшня, да и нас нашел с первой попытки!

– Я там бывал прежде. Давно, и нашел изменения в планировке незначительными. – Вэрри вздохнул, читая во взгляде недоумение. – Слушай, так не честно! У меня тоже вопросы.

– Как мы там оказались?

– О нет, куда обширнее. Что вообще происходит?

Стояр кивнул, соглашаясь с обобщением. Айри уселся поудобнее, подвинулся к самому огню, глянул неодобрительно на темный холодный занавес дождя, подталкиваемый усилившимся ветром почти к самому кругу травы, высушенной теплом костра. Погонщик туч пришел раньше обычного срока и двигался стремительно.

Вэрри – тогда еще Тоэль – помнил похожую осень, и тогда она очень быстро превратилась в зиму. Он выехал из столицы вендов под реденьким теплым дождиком. Дорогой с неприязнью следил, как фальшивое до последней монетки золото леса ржавеет и облупляется, обнажая черную и нищую наготу ветвей. Возле Блозя его застали первые заморозки и пришлось пробираться наспех, бросив, – а точнее, подарив, – коня. Тогда он был здесь без гриддского скакуна, на местном, не стоящем воспоминаний и сожалений. И пошел в переполненные стынущие топи, полагаясь исключительно на свой опыт. Вообще-то бездонные трясины, отрезающие пригорье от основного Вендира в такой сезон непроходимы, но для умелого одиночки с хорошей подготовкой и снаряжением они сделали поблажку. Болота дышали через окна бочагов, застекленные хрупкой ноздреватой коркой ледка, хриплым и смрадным туманом, стужа злилась на их упорство и усиливала натиск. Ночи были скрипучими, выстуженный снег сухим, как песок, луна взирала на мир усталым багровым оком, стращая бороев обещанием новых лютых морозов. Надежный лед и прочная с виду тропа ломались под сапогом и затягивали вглубь, мороз нещадно когтил через мокрую одежду. Если быть до конца честным, он не особенно задумывался тогда, хочет ли выбраться из топей. И шел скорее по привычке и из неизбывного своего упорства. Прошел. Его подобрали борои из Листвени, обмороженного и упорно не желающего разговаривать. Впрочем, вряд ли и получилось бы, голос он сорвал еще в болотах. Выходили, снабдили новой одеждой, запасом пищи в дорогу, ни о чем не спросили и не стали удерживать по весне.

Двадцать лет назад…

Тогда ему было безразлично многое. И холод, и цвет луны, и опасность болот. Милоок прожил очень длинную по людским меркам жизнь, 94 года. Только разве от этого ему, дракону, может стать хоть немного легче? Вэрри до сих пор ненавидел северные болота за те воспоминания, и накрепко зарекся бывать близ Блозя снова. Еще он тогда день за днем твердил себе, что больше никогда не сделает такой непоправимой глупости: не будет допускать людей глубоко в душу. Дружба – это чудовищно больно. Он, дракон, должен был с самого начала понимать, что не может избежать ужаса потери тех, кого любит. И что же делать: раз за разом прирастать душой, делиться знаниями, общаться, спорить, рваться в гости, нянчить чужих детей и воевать врагов, давать с умным видом советы, принимать подарки… А потом стоять в полном недоумении над маленьким холмиком и понимать, что это все, что тебе осталось. Люди уходят, стоит лишь на миг отвернуться, отлучиться по делам, отвлечься. Поэтому лучше быть холодным демоном из легенд и смотреть на мир со стороны, чем стать живым почти-человеком. Тогда ему было очень плохо и он много кричал и хрипел булькающему насмешливо болоту. А уж наобещал! И клялся, и зарекался.

Вэрри усмехнулся невесело. Толку-то? Один мучительный стыд, и ничего больше. Его глупая жалость к себе чуть не лишила жизни правнуков Милоока, оставленных без присмотра. Может, сходство старшего с прадедом и не утешение, но как минимум – обязательство. Если он – одаренный долгой жизнью дракон, то должен ценить и беречь не только своих друзей, но и все то, что им было дорого. Хотя бы доброе имя рода, заслуженное к нему уважение, завещанные детям устои, даже покой их земли. На всё перечисленное его сил не хватит, но он будет стараться. Спасибо маленькой Миратэйе, не допустившей непоправимого.

Ветер чуть ослаб и водяной занавес колыхнулся прочь, нити дождя стали почти неразличимы в ночном воздухе. Вэрри вздохнул и вернулся мыслями к сидящим рядом Орланам, слава Великому, вполне живым. Стояр все еще молчал, обдумывая его вопрос.

– Я и не знаю, с чего начать. Так все запутано и сложно… – Признал он. – Расчет, зависть, жадность, старая месть, новые сплетни и глупые семейные легенды, более похожие на сказки. Давай с них и начну.

– Ох не нравится мне это, – нервно завозился айри.

– Мне тоже, но, так или иначе, а в семейных летописях записано, что…

Легенда пятая. Правда Седого медведя

…Когда князь Милоок Орлан был молод и его еще могла нести, не падая с ног на третьей версте, почти каждая крупная лошадь, а Вендир жил спокойно и счастливо, это и случилось.

Далеко на севере, у широкой реки Донницы жил славный и древний, хоть и не слишком богатый золотом, род Снежских. Их терем крепко врос в холм у речной излучины в самом сердце лесов, почти у границ княжества. Леса непроходимы и дики, климат суров, торговый путь к ледяному морю всего один и идет далеко стороной, спрямляя речную петлю.

Земли у границы населены слабо и людишки в ту пору звериными тропами бродили разные. Кто охотой жил и с диким севером торговал, шкуры нерпы в столицу поставляя. А иные приходили тайком и селились тихо, уже так на обжитом юге наторговавшись, что и показаться на люди более нельзя стало, не рискуя головой. Леса неоглядны и в них можно запутать след самого темного прошлого. Есть и толковые села вроде Брусничанки, от века своим укладом живущие. Но их мало, стоят в основном вдоль большого торгового северного пути да у моря. А бароны Снежские обосновались одиноко, ведь у них лучшие охотничьи угодья тех мест, огромные и нетронутые. Орланы, посещая север своих владений, обычно гостят у Снежских по осени. И Милоок гостил, но не на вепрей, говорят, ходил и огромными медведями с удивительным воротником серебряного меха тоже не интересовался. Всё больше по дому старому барону помогал да переживал за вполне отменное здоровье его дочери. Сватов собирался по весне засылать и со свойственной ему основательностью заранее подробности накрепко обговаривал.

Но гости из нас, охотничков заезжих, плохие: одни расходы на хлебосолье. А своевременной помощи во внезапной беде никакой, пока до стольного града докричишься, пока подоспеет подмога, и не дождаться… Так и получилось.

Сгорело их подворье по зиме. И терем сгорел, добротный, дубовый, в два яруса, да и все добро погибло. Коней и то не успели вывести. Остался старый Снежский нищим в охотничьих угодьях своих, и к тому – бездомным. Сыновей у него не было, одна дочь красавица. Редкостная, как и положено в толковой легенде.

Говорят, совсем они погибали, в землянке ютились, из старого погреба переделанной наскоро, до весны дотянуть и не мечтали. Дворовые люди разбежались кто куда. Позже многие нашлись у соседей, вполне уютно пристроенные и на хорошем жаловании. Да и скот там же обнаружился. Может, потому добрые соседи с помощью к погорельцам и не спешили, выторговывая себе и девицу, и титул, и угодья. Всякому гнилому человечку лестно у самого князя невесту увести. Если разобраться, может, и не случайно терем-то сгорел. Мороз да голод делают самых гордых сговорчивыми.

Уже почти вышло по их замыслу. Зима пришла ранняя и злая, метели так спеленали лес, что из жилья носа не высунуть. Барон смирился и уговаривал дочь соглашаться с поклоном встречать соседей, ведь иначе выжить невозможно. Но как раз в ту пору с севера, из диких краев, где промышляют у берега ледяного моря нерпу и пасут низкорослых лохматых оленей, а вместо коней используют собак, выбрался посмотреть на теплый мир ледяной демон Унгойю, которому поклоняются все дикие люди племен ойгуров, пасущие стада в низком изломанном ветрами лесу, ничуть не похожем на наш.

Он заметил одинокий слабый дымок и вышел к Снежским прежде того дня, что соседи для окончательного ответа назначили. Говорят, выглядел Унгойю почти как обычный человек. И пленился красотой девицы совершенно так же, как многие иные молодцы из людей. Вот только кому из нас под силу одолеть метель, за малый срок и без помощников добротный дом выстроить, дичи набить да дров запасти? И пуще того, не требуя награды, не имеющие цены алмазы люди не дарят… В общем, переждав метели, пришли соседи за ответом и услышали совсем не тот, которого ожидали. Да и увидели неожиданное: малый терем, сытого и здорового барона, его дочь в бесценные меха с ног до головы одетую. И самого демона, таким неприятным и пристальным взглядом их в спины от жилья толкнувшего прочь, что жуть взяла многих. Говорят, Снежский пообещал по весне о доброте соседской князю подробно рассказать. Может, и не вернулись бы люди, не скажи он запальчивых слов. Но страх перед гневом Милоока оказался велик. Запоздало поняли соседи, как их спросит суровый князь за невесту. Повиниться и отступиться? Нет, они решили всем миром демона воевать и на него вину за погибель Снежских позже списать, свою последнюю совесть на алмазы обменяв. Добавить князю от себя, что богат был, речи сладкие вел и девице, кажется, по сердцу пришелся. Пошли к новому терему Снежских все «добрые» соседи до единого. Было их так много, что снег на тропе утоптался до самой земли. С мечами пошли, луками и сворой лютых псов. Так их и нашел Милоок, на пути неправом навсегда оставшихся. Он с дружиной прискакал, едва прознал про беду. Все до единого лежали мертвые и холодные, стужей от тлена сохраненные. Многие даже не успели оружие обнажить, тетивы большинства луков ни разу не напряглись, посылая стрелу в демона. Псы не порвали его, мечи не коснулись. Да и следа Унгойю не нашли проводники на тропе…

Человек не мог сотворить подобного.

Еще говорят, девица призналась демону, что другому обещана, и он ушел снова на север, тяжко затосковав. От горя медведем стал и живет с тех пор в чаще, оберегая лес от злых людей. Это теперь нетрудно: Милоок до весны выждал, собрал большую дружину и все пограничье насквозь проверил, от лихих разбойничков очищая. С тех пор север наш окончательно мирный и благодатный стал. А коли заводится там злодей, и без князя на него управа есть. Седой медведь без жалости рвет гнилодуших…

* * *

Стояр чуть помолчал. Вэрри с растущим любопытством размышлял над тем, что, по легенде судя, он теперь имеет почти одинаковое с кузеном имя. То есть тоже Медведь. Седой. Ну чего только люди не выдумают!

– Теперь конец у легенды иной, змеиный язык Шорнаха постарался. Якобы демон Унгойю опозорил девицу, а князя хитрым колдовством заморочил, глаза отвел. Тот и не приметил, как женился на ней, чужое дитя носящей. Вот и выходит, что сын его старший, наш дед, наполовину демон. И оттого пришли в Вендир беды и напасти. – Стояр мрачно добавил: – Как шепчут людишки наемные по углам, всех ублюдков Унгойю надо сжечь, иначе демоны не отступятся. По трактирам бормочут, хмельное отребью ставят, слезы пьяные льют. Сказителями прикидываются, юродивыми. Многие верят. Это Грай выяснил, он занимался странными слухами и искал тех, кто их распространяет. Добрался до самого Блозя по весне. Там его уже ждали и тоже нашли, о чем порасспрашивать. Да так, что еле ходит.

– Что за глупости! – возмутился Всемил. – Прабабушка и демон!

Брат хмуро покачал головой, не поддержав его возмущения. Он слышал от Яромила о странном «друге» их рода, посещавшем княжеский охотничий домик на севере два десятка лет назад, по осени, когда умирал прадед. И знал, что этого гостя молодой княжич считал тем самым демоном, лично видел и даже довольно подробно описывал. Говорил, не особенно высок по меркам Орланов, темен волосом, безбород, имеет пристальный взгляд, необыкновенно ловок с оружием. А еще у демона, это брат помнил из совсем уже детских времен иного визита, был бесподобный конь, резвый и понятливый. Сильный – по слухам, такой же был невесть кем подарен прадеду и возил в свое время в бой Милоока, ничуть не жалуясь на его тяжесть. Караковый Бурелом, основатель лучшей породы севера. Записи и рисунки хранят его уникальные стати для потомков. Сильный был, хотя выглядел стройнее и суше северных собратьев, прыгучий, преданный хозяину. Давно, более полувека назад, а старые дворцовые конюхи его до сих пор вспоминают. Дальняя родня Бурелома – Белка, и теперь заметно отличается от прочих коней, в княжеском табуне неукоснительно ведут линию «ритских». Покупают скакунов из Амита для поддержания породы, а то и заказывают специально через южных купцов коней похожей стати из жарких песков. Почему линия зовется «ритской», никто не знает, так вроде бы именовалась порода их предка. Его как раз привели с юга, из-за перевала.

Стояр смущенно пригляделся к странному спасителю: все признаки фамильного демона… Но разве можно жить так долго и ничуть не меняться? Ладно, еще сам молод, но ведь и конь сохранился прежним! Запутанное дело, невнятное. Он вздохнул и выложил то главное, что успели разузнать его люди до атаки демонов на замок в Канэми. Нет, самое главное – его жена Ладушка жива и в безопасности, она законная княгиня и теперь живет «под охраной» Шорнаха. То есть в почетном плену. И пальцем злодей ее не тронет, пока наследник гостит недосягаемый в далеком Амите. Как раз по весне с наставником и посольством отбыл коней смотреть. Это Стояр, слава всем Богам, устроить успел. Брата из засады тоже вывели, пока он с Поленем и другими отбивался, а вот сам попался. И сидел в каменном погребе, куда Эйгар наведывался снова и снова, нудно и многообразно грозил, предлагал жизнь в обмен на письмо загостившемуся в Амите посольству с приказом вернуться. Даже сулил свободу и тихую семейную жизнь на юге, за хребтом, при полном отречении в пользу Шорнаха. Всё равно им в Вендире уже не править. Кто возложит венец на чело черного ночного демона?

Конечно, поверить в связь рода Орланов с нечистью для подданных трудно, от века князья правят вендами, и рука их не только привычна, но и справедлива. Земли огромной страны Орланы соединили без крови. только общим благом и уважением к роду. Не было случая. чтоб кого из малых князей в беде бросили – будь то неурожай, мор, пожар, мятеж или иная напасть. К чему менять таких на неизвестного пришельца, нахально требующего всё больше влияния, лезущего без понимания и такта в любые дела, гнущего знать под себя, сулящего беды и, наконец, происходящего из крошечного и бедного Синегорья?

Но Шорнах организовал целую армию шептунов, медленно и постепенно разрушающих былое доверие к правящему роду. Старые сказки – это способ напугать самых убогих и наивных. Для более искушенных есть и доказательства. Например, фамильные драгоценности Орланов, приданное жены Милоока: золотая шейная цепь с подвеской, отделанной ограненными алмазами, серьги той же работы, перстень и браслет. Камни совершенны, они не имеют ни единого темного пятнышка, трещины или помутнения. Разрезаны неведомым людям способом так, что многочисленные грани сияют радугами даже в слабом ночном свете, а днем горят сотнями солнечных искр, разбрызгивая их щедрым каскадом. Алмазы объявлены творением высших сил и выставлены на общее обозрение в столице. Шептуны же тихо рассказывают, что не все высшие силу светлы и добры. И надо бы толком разобраться, чем выросшая в глухих дебрях севера княгиня расплатилась за эдакое сокровище? Ведь даром подобное не достается, взять хоть древний сказ про Черного человека и гибель колдуньи из рода Залесских.

Вэрри очнулся от уютной полудремы, будто его ошпарили. Ну вот, и этих приплели! Стоит одному помочь, и тебя так запомнят, что во всех бедах края окажешься виновен. Тот же Милоок с сочувственной усмешкой рассказывал ему, что именно Унгойю, согласно преданиям восточных вендов, натравил на неугодный ему горный хребет Погонщика туч и поднимает его в дорогу год за годом, точа водой камень.

– Я вообще не понимаю, чем можно нерушимый алмаз от корки очистить и разрезать, радугу из него выпуская. – Закончил рассказ Стояр. – И угораздило же этого Унгойю влюбиться так некстати и щедро!

– Да, с алмазами вышла ошибка, – задумчиво вздохнул Вэрри, снова часто и сонно моргая, зачарованно вглядываясь в угли костра. Забормотал совсем неразборчиво и монотонно: – Говорил же толком, как их гранить, учил, объяснял. Выходит, не прижилось знание… Да и гранильщик из Мика, как из меня снавь.

– Вот и прабабушкин демон нашелся, – ошарашено сообщил недогадливому младшему брату Стояр, убедившись в худших подозрениях. – Можешь с силами собраться и у него спросить, люди мы или нет? Я что-то опасаюсь… Мало ли, вдруг Шорнах прав? Ты ночами по лесу с клинком не бегаешь, меньшой?

– Вслух болтаю? – Расстроился Вэрри, встряхиваясь. Глянул коротко на застывших Орланов и виновато развел руками. – Значит, и правда устал. Сплю сидя, бормочу. До чего с гнусным болотом вымотался! У вас была очень славная прабабушка. Веселая, не унывающая, надежная. В остальном легенда – глупая сплетня. Мика она ждала, ни о ком другом слышать не хотела. Умерла бы с голода или сбежала в лес, доберись до них соседи. Я и ее, и барона застал еле живыми. Пока выходил, пока домик выстроил, столько дел… Она не была тогда красивой, худая, черная и очень больная. Кашляла, мерзла, из-под медвежьей полости не выбиралась. При чем тут любовь! Позже гораздо рассмотрел, какую лебедушку выкормил. Алмазы, к вашему сведению, я им на свадьбу подарил, гораздо позднее. С камнями как вышло? Сущая глупость: ваша милая прабабушка была та еще проказница, попросила звезду с неба.

– Теперь ясно, почему ты в нашествие демонов ни на миг не поверил. Только зачем-то назвался в Брусничанке сгоряча моей двоюродной бабушкой, а не прадедушкой, – рассмеялся так некстати памятливый Всемил. – И про Блозь понятно. Я вместе с братом прадедовы записи разбирал. Он упоминает некоего старого друга Уга, крепко помогавшего ему при взятии замка. Яромил раскопал пометку. Он первым стал понимать что к чему, и по весне последнего года прежней жизни рылся в архивах, пытаясь найти хоть какие-то иные упоминания о тебе. Он считал, ты нам можешь помочь, и всё переживал, как же нам тебя искать и звать. Я полагал его затею бредом переутомления. Очнется – извинюсь.

– В общем, получается, и правда демоны исполняют заветные желания, – задумчиво протянул Стояр. – Кстати-то как!

– Да что ж всегда одно и то же! – не на шутку обеспокоился Вэрри. – Не демон я, честное слово!

– Ты не оправдывайся, поздно, – окончательно развеселился князь. – Ни разу не слышал, чтобы Топорщика кто-то назвал Миком! Одно желание ты просто обязан исполнить. Я не отстану, это слишком важно. Семейная честь, знаешь ли. И даже не моя, жены. Я уже извелся, хоть малый след разыскивая. А тут еще фальшивые демоны так некстати!

– Чей след? – Обреченно уточнил айри.

– Княжны Лады, младшей сестры бабушки моей Ладушки, – почти пропел Стояр. – Как старик Канэмский помер, старшие сестры ее начали искать, двоюродную бабушку моей жены. Пять возмущенных женщин, только представь! Он такого наворотил, что до сих пор разгребать приходиться. Канэмь хотел обогатить и чуть не раздробил на три кусочка. Крохобор был и злыдень, это я честно говорю, пока жены рядом нет и она не слышит, уж больно деликатная у меня Ладушка. Так вот, старшую Ладу то ли разбойники украли, то ли злодей южанин силой за хребет увез – неведомо. И жена не успокоится, пока не выяснит. Тогда наверняка потребует ее спасать, а злодеев казнить. Но мне бы хоть намек малый, что с ней, где поиск начинать. Может, знаешь?

– Бабушку не надо спасать, – возмутилась из темноты Мира. – Дед Рагрой вообще самый замечательный человек на свете!

Она вынырнула на свет, устроилась у огня и принялась наскоро, но при том достаточно связно и толково, рассказывать историю старшей Лады, не переставая возмущаться. Бесподобного деда назвали «злым южанином»! Надо же было такое сказать, и как язык повернулся? Да у них тут, на тихом и благополучном севере, от заговоров и злодеев нормальному человеку ступить уже негде стало, а туда же, чужаков в своих забытых грехах обвинять… Мира кипела довольно долго, все более напоминая Вэрри, от удивления полностью проснувшемуся, свою названую сестру Джами. Оказывается, малышка может быть язвительной, шумной и очень настойчивой! А еще она способна быть непререкаемой не только в лекарских делах.

Айри усмехнулся. Ведь голодная, уставшая до последней крайности, иззябшая, а своих в обиду не дает. Кстати, а почему она вообще проснулась?

– Дракон, а ты правда эту баронку сильно любил? – Сменила наконец тему Мира. – Бедняжечка…

– Ребенок, ты будешь спать самостоятельно или мне Лоя попросить о помощи? – Застонал Вэрри. Дожили, теперь он – «бедняжечка», с самого начала подслушивала, точно.

– Я каши хочу, – вдохновенно заныла без тени смущения Мира, окончательно неотличимая в этот момент поведением от Джами. – Я отчетливо расслышала, как ты про нее говорил, и проснулась стр-рашно голодная! А ты баронке тоже кашу варил? Наверное, трудно отказаться от счастья для друга? А волосы у нее были темные или светлые?

– Дочь барона правильно называть баронессой, – поправил арагни Всеслав. – Выходит, ты нам родня?

– Нет, я приблудная, как и дракон, – отмахнулась от князей Мира, устраиваясь поближе к Вэрри и позволяя ему укутать свои ноги уже принесенной из шатра курткой. – Родная внучка Лады моя сводная сестра. Дракон, я так устала, что почти не понимаю, что ты делаешь. Это кашей так замечательно пахнет? Быстро ты управляешься!

– Да, я предусмотрительный, – согласился Вэрри. – Держи осторожно, горячо. И пожалуйста, перестань мне сочувствовать без повода. Из всех Орланов я по-настоящему обожал лишь Мика. А с его женой мы дружили.

– Ты сказал, она красивая, – девочка безошибочно ткнула локтем Стояра. – Очень. А мой дракон ее спас.

– Хватит звать меня драконом! – Взмолился Вэрри. – Мало я исполнял глупых желаний в качестве демона, так уже имеются новые, а с твоей подачи нелепиц станет того больше! И пользы от их осуществления никакой, потом одни проблемы. Ну пойми, я вообще не собирался заводить семью, и теперь не надумал, и много позже не решусь. Это же страшное дело, пережить своих. И к тому добавлю, твоя сестричка Джами очень-очень красивая, я ее украл и увез на другой конец мира. Так прикинь, что будут люди рассказывать, если кто вздумает описать наше путешествие, как легенду? Заявят, что я уплыл с Архипелага до свадьбы, от горя и ревности потеряв голову? Или вообще стал дельфином?

– Вроде бы пока нет, – довольно улыбнулась Мира. – Ладно, верю. Спасибо за кашу, я пошла спать, теперь уже точно. И даже не скажу старосте Тофею про твои острющие когти.

Последние слова она выпалила одним духом и юркнула в тень, довольно хихикая. Вэрри снова застонал и уткнулся лицом в руки. Ну кто мог подумать, что маленькая слепая хулиганка уже рассмотрела и эту его слабость: страх перед злоязыкими северянами? И оставила беззащитного и сонного наедине с парой бессовестных Орланов, успевших досыта наесться и наслушаться новостей? То есть вдвойне опасных.

Когда он осторожно поднял голову, на него в четыре мелких кругловатых глаза хищно смотрели Орланы и ждали пояснений. Даже не мигают, плохо дело… Молчание затянулось.

– Дракон, значит, – задал тему Стояр почти нежно.

– Тофея опасается, – радостно протянул Всемил. – Я его тоже боюсь, Ежевичника нашего. Пусть толком всё расскажет и когти покажет, тогда мы старосте ничего не выболтаем.

– Точно, – кивнул брат.

Вэрри обреченно глянул вверх, без особой надежды на поддержку жалуясь на злую судьбу небесам, усердно прячущимся от таких вот страдальцев за кроной дуба и многослойным покровом облаков. Каждого выслушивать – ушей не хватит. Зато Лой’ти, случайно названный однажды «мелким бесом», оказался куда ближе и охотно внял немой мольбе. В один прыжок оказался на шее Стояра, коротко уколол его, метнулся к удивленно вздрогнувшему Всемилу. Минуту спустя братья спали. Айри благодарно погладил нос упчоча, заползшего в куртку, которая куда теплее и уютнее дупла. Он знал: последние несколько минут до сна выпадают из сознания, если так хочет малыш. И шутка Миры теперь останется без последствий. Пока, по крайней мере. Но почему ее так интересовали его отношения с невестой Мика? Неужели Захра и Деяна решили присмотреть ему партию, дабы «половчее заякорить», как выразился однажды кормчий? А с его министра станется…

Он с содроганием представил себе, что будет, если так и есть. Ведь заякорил же он с помощью того же министра саму Деяну, снавь, и к тому же с достаточно сложным характером.

Мало ему, не особенно юному уже дракону, собственных глупостей, наделанных в первые годы в долинах! Впрочем, тогда он тяготел к более южным местам. И, спасибо забывчивости людской, похождения Айтэша уже не пересказывают. Разве что байки остались. Кого воровал, куда пробирался, чем откупался от стражи… Тогда он был чересчур наивен и еще не умел читать в душах людей. Да и не старался. И всех женщин считал едва ли не дракониями, чьи желания и капризы необходимо исполнять, которые вправе решать и за себя, и за него.

Лишь много позже понял, что для одних сам был игрушкой, а другими играл, не особенно заботясь о дальнейшем. Женщины всегда смотрели на него с интересом, оценивая непонятным ему образом – интуицией – состоятельность, силу, надежность. И строя самые удивительные планы. Вполне успешные, он тогда был щедр и сговорчив. Лишь со временем распознал, как мало общего у людей и драконов в их отношении к семье. Как невозможно по-настоящему любить существо, чье сознание закрыто и чуждо, а время жизни ничтожно. Цветение красоты вообще мимолетно. Что потом? Душа не успевает вырасти, да и разум остается неизбежно убогим и примитивным. Нет, люди должны искать счастья с подобными себе.

Сейчас его мысли целиком занимало другое.

Укутав князей запасным плащом, Вэрри лег возле ствола с подветренной стороны и задремал, как умеют лишь драконы, и то – немногие. Он продолжал думать, осознавал мир, приглядывал за окружающим лагерь лесом и одновременно отдыхал. В этом состоянии душа легка и мысли сами сплетаются в правильные и логичные узоры. Утром надо лишь сохранить слепок и заново его рассмотреть.

Изучение затянулось на несколько дней.

Он щурился, приглядывался к Мире, задавал ей во время общих трапез странные и довольно неожиданные вопросы, подолгу отрешенно молчал, удивляя спутников рассеянностью. Впрочем, время позволяло: лагерь стоял на месте, дождь лил без передышки, Яромил беспробудно спал. Прочие радовались свободе – мылись, стирали и сушили одежду, строили навес от дождя, промочившего наконец крону во многих местах, заново глядели на мир, с которым успели проститься в подземельях Блозя, перешучивались, пробовали удить рыбу, ходили на охоту, усердно отъедались, безропотно пили настои и отвары Арифы, виновато вздыхая, лечились у Миратэйи, бледнеющей и не способной толком ходить после таких занятий. Актам снисходительно уступил сыну право ухаживать за рыжей Белкой, оставив за собой общество Лой’ти и его финики.

Мира, разобравшись со взрослыми пленниками, возилась с простуженной девочкой, выходить которую оказалось неожиданно трудно.

Сам Вэрри нашел во вьюке иглы, жилы, ремешки и взялся за подзабытое кожевенное дело. Три дня он сидел в сторонке, кроил, сшивал, растряхивал, невнятно посвистывая напару с Лой’ти, которому временами подпевал и Тирр. Оба усердно гоняли любопытных. Мех упчочей светлел с каждым днем, наливаясь сиянием снежного серебра. Лишь маска на мордочке сохранила теплый медовый тон, да в хвосте угадывался намеченный тонкими редкими штрихами узор золота. Такие изменения требовали постоянного ухода. И малыши усердно вычесывали и перебирали свой драгоценный мех, избавляя его от более короткого линяющего летнего пуха. Укладывали волосок к волоску, любовались хвостами, усевшись столбиком и соединив лапки.

И снова срывались с гневным свистом на подкравшегося к занятому делом другу любопытного, гнали его победно до края поляны и возвращались мокрые и сердитые, чтобы очередной раз взяться за восстановление нарушенного совершенства меха.

– Миратэйя, иди сюда, – важно позвал Вэрри на закате четвертого тихого и бедного на события дня. – Примерка.

Она прибежала сразу, ведь загадка его занятия донимала всех без исключения. Села рядом и удивленно ощупала полностью перешитую куртку демонов. Заулыбалась, позволила помочь себя одеть, хотя обычно сердилась, если ей делали поблажки. Покрутилась, поднимая руки и нагибаясь. Ощупала кожу, провела пальцами по рукавам, потерлась щекой о мех воротника. Еще более удивленно натянула толстые кожаные штаны.

– Ты умудрилась сорваться из Амита, не прихватив теплой одежды, – строго и почти сердито отчитал ее Вэрри. – Что я скажу Захре, если станешь кашлять?

– И только-то? – Расстроилась она. – Вот пусть она тебя и благодарит, раз для нее шил!

– Нравится? Я очень старался, и исключительно для тебя, глупый заяц, – куда более мягко уточнил айри. – Отличная выделка, кожа совсем не скрипит и не шумит, тебе как раз это важно. Мягкая, легкая и теплая, не промокает. Шнуровками регулируется, длиннее прежнего стала, мех я вшил для красоты тут и тут. Держи пояс, вот.

– Спасибо. Мне никто такой замечательной куртки не шил. И удобной. И теплой. Только почему «заяц»? Тоже, выдумал!

– На целиковое солнышко ты не тянешь, слишком уж мала и худа. Будешь солнечным зайчиком. Доберемся до Брусничанки, я тебе пряжки серебряные отолью, если монеток наберем достаточно. И вытребую у Тофея мех на шапку. Заячий, он мягкий и очень приятный. Подходящий для такой милой девочки.

– Когти ему покажи, – предложила памятливая Мира. – Так обрадуется, на две шапки даст и еще на воротник. Правда, потом донимать станет, но я тебя буду защищать. Я его не боюсь, и тебя научу со старостой воевать.

– Вот спасибо, – фыркнул Вэрри смущенно. – Я его действительно немножко опасаюсь. Языкастый – страсть.

– Отобьемся, – пообещала Мира уверенно. – Он как раз меня оч-чень опасается, я с Джами росла и у нее всякого набралась. Зря ты боишься смеха, нельзя быть всю жизнь страшным и серьезным драконом. Люди разные, и смех разный. В старосте даже маленькой капельки злобности нет. Тебе понравится в Брусничанке, они зимой с Куньей слободой воевать пойдут. Очень весело, я еще с прошлого раза умею крепкие снежки лепить. Научу. Ты отдохнешь, я тоже буду исправно есть и много спать. До весны князьям дела никак не продвинуть, дороги перекрыты. А позже всё наладится. Это я тебе совершенно уже всерьез говорю, как почти взрослая снавь.

– Правда? Приятно слышать. Раз мы стали серьезны, скажи мне еще одну вещь. Только совсем честно, это важно. И извини, если я спрашиваю о том, что больно вспоминать. Ты никогда не хотела вернуться туда, где родилась, и отомстить?

– Я уже отомстила, очень жестоко, – тихо и грустно ответила она. – Я ушла навсегда и отказалась от рода. Маму мою погибшую я чту, просто их теперь у Миратэйи две: родная и Захра. А вот отец у меня один – Амир. Понимаешь?

– Другие мстят иначе.

– Я почти снавь. И ты не представляешь себе, что это такое, когда мы отворачиваемся, – еще тише выдохнула она. – Иногда мне бывает стыдно, что я так сделала. Им теперь никто из нас не поможет, пока они в том месте, что я покинула и забыла. Мы их просто не услышим. Даже Амир не может припомнить, где стоит деревенька, в которой мы встретились, я сама не ведаю. Живут без пригляда.

– Мне их не жаль.

Вэрри задумчиво смотрел на маленькую слепую и думал, может ли получиться то, что он затеял. Кажется, что в ней воинственного? Но ведь бросилась спасать по первому свисту Тирра, о себе не думая. Куда более сильные и умелые не пришли. А она тут и даже сделала невозможное: князь жив, и дочка его жива, и Арифа научилась улыбаться. Да и прочие пленники день ото дня становятся крепче и здоровее, будто не сидели в сыром каменном мешке. Взять хоть Стояра. Старшего он вынес из Блозя на чистом упрямстве, сам еле двигался. А теперь с удовольствием ходит на охоту, шаг стал мягок и уверен, а кожа утратила нездоровую бледность. И это – в такой обложной дождь, без намека на прояснение. Погода, подходящая не для выздоровления, а для болезни. Но им это не грозит, у них под дубом живет свое солнышко.

Если уж Старый медведь велел найти душу без тени – где такая еще имеется? Не зря она светит и улыбается всем. И не имеет понятия о мести, требующей отъема жизни или причинения иного активного зла. Хотя, если разобраться, что может быть страшнее для людей, чем остаться без живого тепла и света?

– Зачем спрашивал? – Капризно дернула его за рукав Мира, возвращая из задумчивости.

– Потому что ты и есть мой клинок, солнышко непоседливое. Буду в зиму с тобой болтать, всматриваться и ковать. Да еще и помощи попрошу. Ты снавь, тебе виднее, верно ли делаю. Похоже ли на тебя то, что мне видится.

– Ответственное дело – клинком быть. Я для этого подхожу? Ведь если по честному, это ты нас всё время спасаешь. И сюда пришел по моей просьбе.

– Очень подходишь, я уверен. Умные клинки тем и знамениты, что сами бестолковому мечнику верную цель находят.

– Тогда у тебя получится, – обрадовалась она. – И я буду стараться, чтобы ты все правильно делал. Помогу, чем сумею. Мне интересно глянуть, что выйдет из меня при слиянии со сталью. Только есть одно условие, дракон. Обязательное.

– Слушаю.

– Я согласна быть твоим клинком, ничьим более. Ты ведь не отдашь его Орланам?

– Никому, – серьезно пообещал Вэрри. – Вся затея в том и состоит, чтобы мы с мечом стали неразделимы.

– Договорились.

Она буквально просияла, рассмеялась и убежала, подзывая Норима. Минутой позже вокруг Миры гарцевали два гриддских коня – вороной и белоснежный, у них на спинах прыгали Тирр и Лой’ти, оба свистели совершенно оглушительно и восторженно. Им всем нравилась куртка, они дружно смотрели для слепой и делились тем, как удался крой. «Что в этом понимают лошади?» – пожимал плечами Вэрри и смущенно ловил в душе поднимающуюся волну нелепой и наивной гордости за проделанную работу. А уж когда к коням добавился Всемил с охами и ахами, запищала, подзывая родителей, маленькая Диля, требуя такую же красивую курточку, выбралась из шатра на ее голосок мама Арифа и всплеснула руками… Даже дождь ненадолго стих, удивленно прислушиваясь к радости людей. Мира гордо крутилась, поправляла пояс и на весь лес снова и снова пересказывала обещания относительно шапочки и серебряных пряжек.

Она замерла на середине движения и резко обернулась к шатру. Настоящая снавь, – улыбнулся с новым удивлением Вэрри. Даже теперь, в большой радости, важное примечает. Арифа проглядела, а его зайчонок знает и видит: очнулся их безнадежный больной, того и гляди выберется из душного тепла на свежий воздух. Значит, утром можно снимать лагерь и двигаться. Мира кивнула, не оборачиваясь: и эту мысль она уверенно расслышала.

– Медведь шатун, – объявила маленькая снавь лохматой макушке князя, едва показавшейся из его логова. – Тощий, любопытный и ужас какой голодный! Вэрри, у тебя есть еще каша? Жидкая, как я просила. Неси немедленно!

– Да, ваше высочество, – согнулся в полушутливом поклоне айри. – Сию минуту подам, не извольте гневаться. Горе мне, один я в этом блистательном обществе безродный! Так и потопаю пешком до Брусничанки, а уж знатные господа верхами поедут, на лакея покрикивая. Ни головы поднять, ни слова без спросу молвить.

– У-у, жалобщик Вэрри, – поддразнила Мира. – А Полень?

– Он племянник Лады Канэмской, жены Стояра, – весело сообщила Арифа, помогая мужу выбраться и усесться. – Троюродный, правда, не особо богатый.

– Грай? – не сдалась Мира.

– Я, вообще-то, барон, – охотно разочаровал тот, выныривая из – за ствола с вязанкой просушенных дров. – Орланам очень дальняя, но всё же настоящая кровная родня. – Рассмеялся ее огорчению и продолжил: – Не переживай, он тебя бессовестно обманывает. Если это настоящий Уг, он еще Милооком Топорщиком пожалован в графы, но с церемонии ловко сбежал, так что пусть не ноет понапрасну. И даже если не он: сомневаюсь, что станет молчать и кланяться. Чего стоит наше происхождение против его меча, тем более в лесу? Да на слабосильную команду тощих князей одного куна для полной победы хватит, а их тут двое, мы уже сосчитали!

– С днем рождения, Яромил, – негромко сказал Вэрри, подходя ближе с обещанной кашей. – Тебе сейчас, пожалуй, и дождь в радость. Когда небо видел в последний раз?

– Не знаю, – признался тот, охотно принимая в дрожащие руки ложку. – Совсем со счета сбился. Поем и подумаю.

Арифа держала миску, Грай устроил из дров опору для плеч, Мира гладила свободную левую руку князя и шептала что-то невнятное и явно лечебное с отрешенным видом. Яромил ел обстоятельно и с удовольствием. Когда жидкая каша, приготовленная на воде и заправленная для вкуса мелко накрошенным изюмом из запасов Лоя, закончилась, он нехотя отдал ложку и откинулся на устроенные под спину дрова, наспех дополненные еще и курткой, сложенной в валик под шею. Отдохнул, внимательно осмотрел окружающих, удивленно кивнул Вэрри.

– Странное дело! Я был мальчишкой и помню тебя таким же. Теперь я иной, братья выросли, а у тебя только имя поменялось. Впрочем, нет, смотришь ты чуть иначе. Вроде, интереснее жить стало на свете?

– С вами не соскучишься, – усмехнулся тот. – Чуть отвернулся, уже целая толпа Орланов ко мне в родню напрашивается и желания загадывает!

– То есть ты, как обычно, в курсе наших неприятностей, – кивнул Яромил. – Про мою глупость наслышан? Сам с малой дружиной к Эйгару в его новое поместье сунулся! Людей хороших положил и попал туда, где смерть благом кажется. Он меня велел живым брать, чтобы не умер просто и легко ненароком. Прадед бы мне уши оборвал за такую беспечность, при его-то лапах – так вместе с головой, и за дело… Хуже всего было сидеть и знать, что демоны к братьям подбираются. И что Аринька моя без защиты осталась. Сколько я времени упустил!

– Три года, – уткнулась в плечо Арифа. – Почти.

– Тогда можно было проще управиться, – вздохнул князь, обнимая ее за плечи. – Я почти разобрался в происхождении демонов. Их число знал, откуда идет снабжение выяснил. Теперь сложнее. Хоть ты и настоящий демон, а один с ними не сладишь. По весне придут за нами, как только сойдет большая вода. Прежде я думал позвать помощь из Канэми, а теперь они и там накрепко утвердились, раз Грай в пленниках.

– Какой ты умный и говорливый с одной миски каши, – обрадовался Стояр, выбираясь из шатра. – И совершенно живой! Глазам не верю. Принцесса Миратэйя, я ваш вечный должник. Чем рассчитываться – понятия не имею. Карманы на штанах, и те не мои. В одном вот разве кошель демонский нашелся, полон мелкого серебра.

– Беру, на пряжки. Ты мою куртку новую заметил? А какова она будет с серебряными пряжками! Он обещал. И еще потребую расчета зайцами для шапки, – практично уточнила довольная Мира. – Нужно две шкуры, беленькие, как мой Норим, обе отдай дракону до холодов.

– То есть у нас имеются дракон и принцесса, – удивился Яромил. – А войска при вас случайно нет?

– Великий дракон против кровавых и страшных войн, – серьезно сообщила Мира. – Постарайтесь обойтись малыми силами. Я обещаю к весне вызвать сюда Говорящих. Точнее, они сами толпой набегут, Деяна буквально в бешенстве. Она мне вчера так страшно снилась, что я думаю, не сбежать ли снова?

Вэрри уже привычно застонал, обнаружив очередной подвох со стороны Миры. Ведь Деяна неизбежно возьмется отчитывать за малышку именно его, тут и гадать нет нужды. А если не застанет на месте саму Миратэйю… Стонов не слушали. Расшалившаяся Мира весело обозвала его «нудным старым ящером» и отправила повторно варить кашу. Вечером лагерь кипел и собирался. Всемил и Арифа наскоро коптили мясо, старшие братья обменивались новостями, Стояр помогал прочим мужчинам сворачивать шатры и паковать вьюки. Мира искала у кромки болота редкие травки в сопровождении Лоя и Тирра. А Вэрри оказался безжалостно выгнан на охоту, как самый добычливый.

Утро огородило дуб серой туманной кисеей, намекая на возможное улучшение погоды. Кони отдохнули и охотно поверили в обещания сытного полноценного питания из лучшего сена, овса и вкусной морковки далеко на юге, куда надо как можно скорее добраться.

Норим первым нырнул в сырую пелену тумана и двинулся к Брусничанке, привычно слушаясь указаний неугомонного старшего упчоча. Он вез Арифу и Дилю. Невесомой Мире досталась нагруженная припасами и кормом Белка. Следом на тяжелых северных конях ехали старшие Орланы и Грай, а более легкий Полень вдвоем с Всемилом устроились замыкающими на Актаме, совершенно недовольном чужаками в его седле. А Вэрри, как и предсказывал, оказался единственным пешим в отряде.

Он шел легко и уверенно, то выбираясь далеко вперед, то чуть отставая. Лой’ти прыгал по веткам и слетал вниз, обнаружив красивый гриб или незнакомую ягоду, срывал и с писком тащил подарок Миратэйе. Слушал ее заключение, нервно вцепившись в хвост, и убегал снова. Бесполезность волчьей ягоды он усвоил с первого раза, калину научился собирать, не давя и не сминая, но некрупные крепкие мухоморы, признанные бесполезными, носил упрямо, уж слишком красивые! Арагни сдалась и стала собирать их в отдельную суму, для средства от ревматизма и еще каких-то полезных мазей.

Здесь, в моховом лесу, двигаться было приятно и удобно. Знатные господа виновато перешучивались и время от времени снова предлагали айри уступить любое седло, но зря. Куда им, еще приметно слабым, до его неутомимости? Тропа сама ложилась под ноги, путь подвигался споро и уверенно. Первая ночевка застала их уже в крепком густом лесу, вторая позволила придирчиво выбирать красивые и сухие холмы со сплошными кронами нескольких дубов, формирующих единую надежную крышу от дождя. Третья была отмечена коротким визитом заблудившегося в тучах месяца, укротившего дождик до слабого еле слышного шороха.

Ходоки из господ оказались такие же бестолковые, как наблюдатели. Ни стоянку выбрать, ни мухоморов по пути насобирать, ни зайца с ходу подстрелить. Именно так ехидная Мира усердно объясняла всем их скромную роль, не предполагающую слов: она ведь обещала, что над ее драконом никто не станет шутить безнаказанно, пусть и с самыми добрыми намерениями! Даже желая тем вынудить его к верховой прогулке и отдыху. Вот пусть привыкают.

А уж коли эти наивные горожане, радостно рассмеялась она, медведя встречают, не приметив, то и вовсе стыдно…

Староста Тофей вынырнул из зарослей тихо и решительно, сопровождаемый обещанным Медведем и еще десятком селян. Вэрри приметил их давно, Мира – недавно, а прочие удивленно вздрогнули.

– Ух и здоров ты князей воровать, – уважительно хлопнул айри по плечу Тофей. – Все туточки, или утопил самых вредных в болотине? Младшенького не тронул, дело. Мы его сами уму учить станем, чтоб шибко не бегал. О, да ты с полным усердием выловил мертвяка из этого пятого мира, про который демону дохлому ночью бубнил, – отметил он, всматриваясь. – И правильно, из Орланов он самый толковый. От меньшого пока пользы – только в праздник речи пустые плести. Ага, девчушку притащил. Вот вредная, я прям язык глотаю от ее вида. Ниток навязала, сна на нас напустила – и ходу. Гляду моему на один зуб, до седла с разбегу не допрыгивает, а от охотников наилучших обманом да коварством бесчестным удрала…

– Значит, такие охотники, – без тени смущения фыркнула Мира. – Куда вам демонов ловить, если одного маленького слепого ребенка всей деревней упустили. Теперь над вами зайцы смеяться будут, в лес постыдитесь показаться.

– Ох, беда пришла, нету мне боле покоя в родной деревеньке, – вздохнул Тофей. – Пищит тоньше комара и нудна-то не по годам. Молчу, молчу, куда мне…

– То-то же, – гордо вздернула носик Мира. – Коней привели?

– Всё как было уговорено, – солидно кивнул Медведь. – Корм наилучший для твоего красавца, одежка князьям и травки на лекарства. Моя Фимия тебе пирожков испекла.

Мира кивнула и совсем довольно объявила привал. Торопливо ссадила со спины Норима Арифу и Дилю, зашепталась с конем, гладя мягкие губы и снимая ненужную более узду, поделила с ним пирожки.

Вэрри отозвал в сторонку кузнеца и развернул его лицом к маленькой снави, наговаривая в ухо свою идею клинка. Медведь задумался. Да так крепко, что молчал до самой Брусничанки, много дней, то хмурясь, то усмехаясь своим мыслям. Когда гостеприимные жители разобрали путников на постой и развели по заранее натопленным банькам, а Мира убежала проверять своего красавца, устроенного в отдельном просторном стойле, он наконец заговорил, отведя Вэрри к самой опушке.

Дождь сеялся редко и лениво, оседал прозрачными кристаллами на куртке и медленно растекался. Не поймешь – уже снег или еще вода? Лес чернел мокрый и сонный. Он-то знал, если это еще и не снег, то скоро гадать не придется. Пора. Земля пропиталась влагой, листья легли, укрывая теплым пологом корни. Трава от давнего последнего покоса уже не выросла высокой, холода не пустили. Рябины клонят к земле тяжелые гроздья, обещая суровую зиму.

Вэрри повернулся спиной к лесу, на который насмотрелся досыта за дорогу. Ему сегодня больше нравился вид деревни. Две новые избы воздвигли взамен сгоревших на прежних местах, золотистые и свеженькие. На крыше дальней еще сидели мастеровые люди и беззлобно переругивались с привычной для Брусничанки издевкой. Одни полагали, что теперь кузнец должен до весны старосте в ноги кланяться за такое проворство, а спасителя своего звать не учеником, а как самое малое батюшкой. Иные сомневались в его добросердечии и советовали пониже дверные косяки опустить, чтоб поневоле на коленях перед соседями из дома выползал. Третьи здраво намекали, что Медведица варит лучший мёд в деревеньке и потому ползать придется им, ведь на днях станут праздновать новоселье. А в оплату за стройку довольно не пускать гостей на поселение к Старому. Пусть сидит один, а все истории вендов достанутся им, без устали топорами махавшим две седмицы.

Дочки кузнеца уже забыли про страшный плен и теперь крутились возле Актама, выведя его из только-только выделенной конюшни, угощая хлебом и наперебой уговаривая потанцевать. Им живо помнился золотой лист, вьющийся по атласу его шкуры солнечным вихрем.

Медведь тоже смотрел и улыбался. Избы вышли просторнее и лучше прежних. Да и кузня новая куда удобнее, скоро дракон оценит. Вздохнув, Старый вернулся к мучающей его теме: конечно, клинок по душе Одуванчика откованный, одолеет Месть. Выбор хороший и необычный. Но чем он закончится для самого дракона? Да и для девочки тоже. Может, не стоит так опрометчиво сплетать со сталью и соединять с собственной рукой судьбу, которая еще не определена? Ведь ребенок, ну как можно…

Вэрри хмурился и требовал уточнения. Медведь рычал, поражаясь его недогадливости и отказывался вслух высказать свои подозрения. Оба остались недовольны друг другом, но сошлись на том, что иного клинка им не выбрать.

– Я не снавь, но скажу тебе сразу, – веско бросил напоследок Медведь. – Это не кончится с возвращением Орланов в столицу. И если девочка пострадает, я внукам завещаю тебя отыскать и со свету сжить. Ей и так досталась непростая доля.

– Не темни или молчи совсем, – огрызнулся Вэрри.

– Сколько тебе лет? – Вроде бы невпопад спросил кузнец.

– Шестьсот семьдесят пять.

– Изрядно. Видимо, шесть сотен лет головой в скорлупу изнутри стучался и все без толку, оттого и не поумнел, – разочарованно вздохнул тот, неприятно напоминая манерой общения старосту. – Или оба вы слепые, или я чего-то не разобрал. Не только Месть к ладоням прирастает… Ладно, делай, как задумал. Может, так и надо.

Ковать оказалось тяжело.

Он испортил первую заготовку сознательно, даже не особо усердствуя. Со второй боролся куда дольше и сдался неохотно. Но булат придирчив и новой попытки ошибившемуся раз кузнецу не дает. Медведь согласно улыбался: нечего торопиться, пусть рука привыкнет к работе, душа успокоится и мысли станут ровнее и глубже. Все же – первый раз живое делать взялся.

Третья заготовка была лучшей из запасов кузнеца. Вэрри придирчиво рассматривал ее и не нашел отчетливых признаков изъяна. Медведь и правда вполне внимательно изучил его рецепт, от формы тигля, состава и пропорций добавок до мелких суеверных глупостей, свойственных каждому мастеру. Когда дождь побелел и стал падать куда медленнее, сухими танцующими снежинками, когда он засыпал избы по самые оконца, айри решился взяться за большое дело.

Правда, прежде перетерпел все полусерьезные-полунасмешливые суеверия бороев. Остатки зла из него выпаривали в бане, используя исключительно утреннюю воду новолуния и веники, собранные в какой-то особенно удачный день. Его переодели во все новое и староста со свойственной ему основательностью осмотрел розовенького айри и отметил, что тот теперь «ну чисто праздничный покойничек, весь обмытый и опрятный, за прежние грехи банщиками добротно излупленный». Миры рядом не было и Вэрри привычно застонал, такого он о себе еще не слышал. Арагни целыми днями сидела возле заготовки и гладила ее, нашептывая невнятное. Знакомилась, как она сама объяснила.

Он знал странное свойство булата, не поддающегося под молотом и не меняющего форму очень долго. Но представить себе не мог, как растянется процесс с живым металлом. Уже морозы окрепли, уже ночами гулко охали деревья, трескаясь в когтях стужи. Уже Яромил сыто и благодушно рокотал рядом, все более напоминая манерами прадеда. И взялся помогать в кузне, возвращая телу навык тяжелой работы. Потом к делу подключился и староста, который не зря показался Вэрри с первого взгляда похожим на молотобойца.

Клинок все привыкли звать коротко – Луч, так он не путался в их сознании с солнышком-Мирой, отспорившей право в любое время сидеть рядом и наблюдать за работой. Она капризно утверждала, что не похожа на нелепый и бесформенный кусок горячего металла, что звенит, не желая меняться много часов, обеспечивая бессонницу всей деревне. Уже третий по счету, и снова оглушает своим сердитым и упрямым голосом. Звучным, низким и сильным, ничуть не напоминающим ее собственный. Правда, иногда арагни шепотом признавалась Вэрри, что у них всё пока получается, только надо еще потерпеть, и довольно долго.

Айри устало и благодарно улыбался. Он почти не покидал кузницу, осунулся и похудел, спал урывками, по полчаса. Металл не терпит перерывов в работе, особенно этот. Айри удивленно обнаруживал все отчетливее, что знает, чего требует от него дело. Люди, помогающие ему, нервничали и сомневались. День ото дня им было все более странно неподатливое упорство булата. И в то же время сам Вэрри успокаивался и избавлялся от суетливых метаний. Все правильно. Разве он раньше не понимал, как бесконечно упряма маленькая Мира? Ведь надо быть очень сильной, чтобы решиться уйти из дома, убедить дабби и просто выдержать в его караване первый долгий путь. Никого не зная, не видя этого самого пути, не понимая толком даже языка тех, кто идет рядом, не позволяя помогать себе и жалеть, тем самым делая неполноценной и признавая слабой. А еще она – настоящее солнышко и потому, имея светлую и нежную кожу, все же не обгорает на самом жарком юге. Вся из невозможных и удивительных свойств соткана. Самая непохожая на иных людей, всех, кого он встречал прежде. Замечательная.

Одно плохо, пока он тут занимается Лучом, некому сшить ей шапку. Тофей обещал заняться, Всемил говорил, что постарается, Стояр уверял, что присмотрит. Но шапку-то ждут от него! И шапку, и пряжки. Она им и мех-то не отдаст! Как можно было заняться клинком, не выполнив обещания? Арагни смеялась, пугающе точно читая угрызения его совести, и обещала за такое стр-рашное преступление выдумать к весне еще два, а то и три, новых заветных желания.

Заготовка «потекла», когда в успех отказывались верить уже все, кроме кузнеца и его ученика. Вэрри помнил этот день. И свое лихорадочное возбуждение, визги Миры, требующей не спешить и делать все толком, охи Яромила. Он не спешил, но и остановиться не мог. Булат менялся и было просто невозможно прервать его движение теперь, когда живая душа и сталь находили общую форму.

Ночью первая часть работы была окончена. Он устроился дремать прямо в кузне, а Мира сидела рядом и гладила по волосам, снимая усталость и помогая накопить силы. Она знала лучше прочих: этот дракон слишком упрям, чтобы бросить важное дело ради отдыха. Сама такая…

Отоспаться по-настоящему айри удалось уже глубокой зимой, когда удачно прошла закалка, клинок сел на рукоять, сын кузнеца устроился рядом мастерить ножны, а сам Медведь выгнал айри из кузни под ехидные поддевки всех трех Орланов и осмелевшего старосты. Старый взялся за полировку клинка, в которой считал себя непревзойденным мастером. Сердито хлопнул дверью, сообщив, что такое ответственное занятие – не для ослабевших рук и красных слезливых глаз. И в нынешнем виде дракон годен лишь пугать супротивника из Куньей слободы, пусть тем и займется. Вэрри благодарно и покорно сдался. Луч, может быть, и содержал частичку души Миратэйи, но его собственной в клинке уместилось не меньше. Но, надо признать, и прочие приложили усилия. Так можно ли их расстраивать?

Он проведал Актама и пошел спать.

Утром рядом снова сидела Мира, и в руках у нее были давно добытые у Тофея заячьи шкурки. Белые с серебряным узором, редкостные. Как раз как просила.

Неделю айри с удовольствием возился, выкраивая для арагни шапочку и поясняя, какой она будет. Мира щупала заготовки, слушала пояснения, морщила нос и требовала внести изменения. Он ругался для порядка и послушно переделывал, как велено. Потом пришло время кошеля с серебром, заранее запасенным на пряжки. Миратэйя настояла на своем и здесь: все пряжки отливались и чеканились разными, хотя обычно так не делают. Но ведь это – ее куртка! Так на рукавах устроились два Норима, справа голова, а слева конь целиком, летящий иноходью. У воротника прыгали Тирр и Лой’ти, четырежды переделанные по требованию несносной заказчицы. Нашлось место и для Актама с Глядом, и для далекого Рифа. Первая проба готовой куртки и шапочки совпала с днем великого побоища жителей Брусничанки и Куньей слободы за «прошлогодний снег на тутошней полянке, соседями негодными до последней крохи по весне уворованный», как объявил Тофей. Соседи грозили кулаками с дальнего края полянки и шумно предъявляли не менее страшные счета наглым охотничкам, потоптавшим лучшие поганки в лесу.

Вэрри скромно устроился с краю, уступая главное место в середине боевого беспорядка селян еще довольно тощему, но уже и теперь опасному и крупному Яромилу. И, может быть, не собрался бы воевать вовсе, вопреки настойчивости Миры, но тут поляну длинными прыжками перелетел Тирр, визжа и щелкая совершенно восторженно. «Куна сманивают» – сердито зарычал Тофей. И тем дал начало потехе.

Айри не помнил, как очутился в ее гуще и как пробивался сквозь ряды союзников и противников. Кажется, вполне успешно: у него была важная цель. Тирр так пищать и радоваться мог только одному человеку. Хотя это и невозможно, перевал закрыт снегом плотно… Навстречу ему не менее успешно двигался гость слободы.

В сумерках два старосты торжественно поделили снег. И, вполне довольные собой, селяне всей толпой пошли и поехали, загрузившись в сани, в проигравшую Кунью слободу «за трофеями»: столы уже с полудня ломились от еды, приготовленной в обеих деревнях. Выиграть слободчане и не надеялись, зная о гостях в Брусничанке. Правда, проиграли с честью, ведь и их войско укрепилось накануне нежданным, но весьма толковым бойцом.

Ронг лишь усмехнулся презрительно, слушая удивленные речи о непроходимом и опасном перевале. В его родных горах род Хранителей такие снега и перевалы опасными не считает. Сложно, само собой, тем более – когда дорогу не знаешь толком, лишь с чужих слов. Но вполне посильно. А чего они ждали? У него из-под носа воруют упчоча и рассчитывают отсидеться за перевалом в безопасности? Мира виновато шмыгала носом и мяла шапку, склонив голову и тяжко вздыхая. Все это она проделала за спиной у обожаемого дракона: пусть-ка страшный Ронг попробует там достать. Напрасные усилия, место надежное!

Расчет оправдался. Ронг ограничился тем, что передал девочке устное обещание Деяны по весне выпороть ученицу настоящими розгами. Впрочем, лукавая надеялась и от этого наказания спастись возле дракона.

Хранитель прибыл за перевал спешно, среди зимы, опасаясь за жизни оказавшихся здесь людей. Он собирался в крайнем случае позвать птиц, чтобы вытащить всех в степь до весны и тем спасти. Но пока не звал, туманно намекая на «обстоятельства». Вэрри смеялся до слез. Наконец и его подловили более ловкие интриганы. Первым добрался, больше всех знает, князей спас – а «обстоятельства» для него тайна. Впрочем, определенные догадки нашлись. Он прищурился, оглядываясь на Миру. Девочка упрямо замотала головой: она, может, как снавь и вычитала в сознании многое, но не скажет. Все же виновата перед Ронгом и его Тирром, вот и будет молчать.

Вэрри покладисто согласился. Ему есть чем заняться. Луч оказался сложным клинком. Он сживался с рукой постепенно и требовал тренировок и усердия, – упрямство булата не улеглось после ковки. Собственно, и сама ковка вышла не так, как он намечал. Айри намеревался, сидя у кромки болота и глядя на Миру – душу меча, – выковать северный обоюдоострый полуторник, вполне обычный для вендов. Но сталь лилась в иную форму, а он не решился препятствовать ей. И получил то, что получил. Нечто среднее между саблей и мечом. Очень малая, почти не приметная, кривизна, заточка односторонняя, длина значительная для сабли. Ширина лезвия довольно скромная, почти равная, без утолщений. Он работал с подобным оружием давно, еще когда учился у мастера из народа ш’ати. И теперь заново отрабатывал приемы, прикрывая глаза и выслушивая мнение клинка, его заставила так поступать неугомонная Мира.

Чем дольше Вэрри работал с Лучом, тем полнее понимал, что тяжелее и массивнее он получиться не мог. Мечи Медведя все имели душу воинов. А эта сабля – маленькая, изящная и немного капризная женщина. К тому же – снавь с собственным странным и довольно необычным даром. Как любая женщина, его сабля полагает себя бесподобной и предпочитает прямой и грубой силе хитрость, мягкие скользящие удары, обманные выпады и скорость. И требует от него именно таких действий.

Он согласился, поменял тактику и дело пошло на лад. Правда, к тому времени, когда солнышко взялось не только светить, но и греть, айри осознал новый каприз своего странного оружия. Сабля и называться Лучом не желала. Притом – категорически. Совет по переименованию: князья, кузнец, Ронг, Тофей и сама Мира, собранный в избе кузнеца, долго ехидничал и усмехался. А потом признал, что понятия не имеет, как можно назвать странное оружие. Миратэйя, молчавшая все время споров, чинно одернула подол своей новой боройской юбки. Узорная шерсть ей очень шла, и малышке нравилось слушать, какая она милая. Вздохнула и сказала веско и важно: эта сабля ей не чужая, и потому останется довольна лишь именем своей родни. А раз так, она согласна отдать клинку свое любимое боройское имя Одуванчик.

Вэрри с наслаждением проследил полную гамму чувств на лицах спорщиков. Они не могли себе представить более нелепого названия для булатного клинка! И все до единого возмущались молча и не хотели расстраивать девочку. Мялись, плели пальцы, крутили миски и ложки, жевали губы. Айри уложил руки на рукоять и ножны. Шепнул почти без звука слово и ощутил, что Мира снова права. Сабля так сроднилась со своим прототипом, что и имя желала иметь схожее. Пусть даже и странное… Айри кивнул своим мыслям и тем согласился с нелепым выбором, порадовав себя новым набором ужимок собравшихся за столом – от возмущения до полного непонимания. Вообще-то он не собирался так называть клинок, но к чему спорить с маленькой Миратэйей по пустякам? У нее есть и иные имена. А к весне можно начать звать девочку «лучиком солнышка». Она и правда такая стройненькая и ладненькая стала, ей понравится. А там, глядишь, и клинок привыкнет.

Впрочем, совет, само собой, собрался не только ради имени сабли. Куда важнее по весне принять бой так, чтобы Вэрри не пришлось оказаться последним выжившим в страшной и безнадежной рубке. Сюда придут демоны, в этом никто не сомневался. Жители Брусничанки и их гости давно знали это, обсуждали, готовились к обороне, теперь самое время соединить разрозненные дела и планы. А также – выбирать место для встречи демонов. Стоит отметить: предложение Ронга о переселении за хребет оказалось единогласно отвергнуто. Со своей земли в нелепую безлесную степь? Да уж лучше тут и лечь, сердито нахмурился Тофей. Детей и семьи по лесам искать не будут, а князей и за перевалом не упрятать. Впрочем, они тоже не готовы бросить свой край. Орланы за Вендир в ответе, – веско пояснил за всех троих Яромил. И пока они живы, демонам и их хозяину покоя на чужой земле не будет.

До поздней ночи все сидели над картой, составленной уверенной рукой айри по собственным наблюдениям и со слов охотников. Две недели, пока карта обрастала подробностями и уточнялась, люди думали поодиночке. Теперь излагали идеи друг другу и искали в них недостатки. Они выбрали и забраковали два десятка мест для засады, пока не нашли наилучшее, устроившее всех. Безобидную на вид поляну, пересекаемую ручьем. Летом тракт минует ее, не замечая. Чужому человеку такое место не покажется подозрительным.

На самом деле с запада вплотную к дороге выползает щупальце болот, миновать которое почти невозможно не только конному, но и пешему. Высокая южная кромка топи позволяет удобно расположить лучников.

Ручей по весне жиреет и заплывает грязью, перейти его до сухого начала лета трудно. Происходит он из скрытого к востоку за орешником и елями озерца, которое едва ли годится для быстрого обхода засады. Но – попробуют, а за озером отменно гнилая лощина. И ее крутой скользкий склон тоже предоставляет немалые возможности засевшим наверху лучникам.

До рассвета князья азартно расставляли силы и придумывали ловушки. А потом сочти свои возможности, сравнили с требуемым и загрустили. Борои могут сладить с разбойничками, промышляющими на тракте. А Яромил еще три года назад числил за демонами десять – точнее, девять с хвостиком благодаря усердию Вэрри, – отрядов по сотне клинков самое малое. А кроме них есть личная охрана Эйгара. Причин, способных надоумить Шорнаха не отсылать сюда всех демонов ради уничтожения сразу трех сбежавших Орланов, не находил никто. Стояр хмуро добавил: его люди полагали, что за последние годы демонов прибавилось. Может, и не вполовину, но приметно.

Ронг спросил, когда станет проезжим тракт. После половодья, – вздохнул староста и задумчиво предположил – не ранее, чем в марте, и это самое плохое время, перевал опасен лавинами. Уходить станет совсем поздно… Хранитель задумчиво изучил столешницу, думая о чем-то своем. Уже собрался сказать, но тут его перебила Мира. Самым своим непререкаемым и взрослым тоном она велела собравшимся «бросить гадать попусту», пообещала, что все изменится через две седмицы к лучшему. И смолкла, торопливо запихнув в рот сорванную с хлебного каравая корку. Хрустящую и большую. Жевала она так усердно, что даже нетерпеливый Всемил понял: большего им от упрямой девочки нипочем не дождаться. Очередные переглядушки зрячих окончились в пользу слепой, и решение отложили на запрошенное ею время.

Ровно две седмицы спустя, ранним утром, едва наметившим розовые штрихи облаков на сером ночном небе, тот же состав страждущих ждал Миру у двери приютившей ее на зиму избы. Маленькая снавь вынырнула из тепла, привычно прихватив для своего бесподобного коня полкаравая, как обычно с вечера оставленные для этого случая на столе мягкосердечной Медведицей. Раннему собранию не удивилась. Даже более того, вцепилась в руку айри и принялась сбивчиво и невнятно уговаривать дракона не позволять «этой стр-рашно сердитой адмиральше» ее наказывать.

– Что-то ты Деяну не по делу приплела, – подозрительно прищурился Вэрри. – До островов далеко.

– А где, по-твоему, уже сутки пропадает Ронг? – заныла в неподдельном отчаянии Мира. – Ну я же для дела старалась, скажи хоть ты ей!

– Тофей, зря мы девочку две недели прожигали взглядами, – улыбнулся айри. – Настоящий заговорщик именно Ронг. Заяц, я тебя стану изо всех сил защищать, только скажи, они когда будут здесь?

– К рассвету, вот-вот, – всхлипнула Мира. – Может, все-таки спастись бегством, а? Захра меня очень-очень жалеет, лупить не станет точно. А Джами вообще не решится ругать, сама сбегала. Поздно, – тяжело добавила она, утыкаясь лицом в куртку айри и указывая варежкой в сторону опушки. – Я ее такую бою-усь.

Вэрри обнял плечи пасмурного сегодня «солнышка» и ободряюще погладил ее по головке. От избы опушка открывалась во всей утренней красе. Синий снег медленно наполнялся свечением утра, тени отступали и светлели. Темная масса леса прорисовывалась со всеми своими веточками и следами на снегу. Тишина переливалась льдистым хрусталем.

Мира засопела и плотнее зарылась в куртку. Вэрри кивнул – и правда, в самой глубине леса родился далекий звук движения. Скрипучий, хрусткий, уверенный, сложный. Нарастающий и различимый всё более полно и объемно. Несколькими минутами позднее его различил Тофей, а потом задвигались, выбирая удобное место для наблюдения, и прочие.

Из-под полога заснеженных веток первым появился Ронг. Он с важным видом восседал на соловом коне амитских кровей. Уж в лошадях Вэрри за свою жизнь в долинах научился разбираться. Этот – из княжеских табунов. Десяток подобных он пригнал в Гриддэ и обменял на того самого Бурелома, что носил Милоока при Блозе. Не ханти, конечно, но из линии «золотых» – наилучший. Время от времени в любую породу надо пробовать вливать свежую кровь, и эти скакуны жителям Гриддэ сразу глянулись. Крупные, выносливые, добронравные, с непривычно густыми гривами и хвостами. Солнечно-соловые и рыжие, это для их мест самая частая и красивая масть.

Вот только где заокеанский наглец-горец раздобыл подобного коня теперь, среди зимы? У тех, кого ходил встречать, яснее ясного… Соловый подался влево, по спину уходя в снег с протоптанной тропы, упрямо толкнул грудью целину и шагнул снова. Его место занял новый конь, такой же масти и стати. Деяна откинула капюшон, встряхнула воротник шубки, осмотрелась. Издали различила скорее чутьем, чем зрением, свою непутевую ученицу и погрозила ей пальцем. Мира снова всхлипнула.

Снавь уверенно провела рукой в воздухе, словно разглаживая тонущую в сугробах тропку. И действительно – разгладила. Снег на дорожке почти в аршин шириной стал садиться и глянцеветь настом. Хрустящая дорожка с узором кристаллов льда побежала к деревне. Мира вздохнула виновато, сдернула варежку и повторила жест старшей почти точно, пуская встречную тропинку. Соловый с явным одобрением следил за их работой. Потом послушно шагнул вправо, уверенно сминая сугроб напротив Ронга. Вэрри поднял бровь. И кого же взялась пропускать Деяна?

Третий конь оказался неправдоподобно рыжим, как южный апельсин. Крупным, разъевшимся на сытном зимнем рационе и очень важным. Он гордо выдвинулся на два корпуса за рамку, образуемую соловыми родичами и лесом, теплеющим и светлеющим в розовом свете ранней зари. Замер, проверяя копытом ледяной наст. Носить князей – ответственное дело, такое не доверяют недотепам: кони светлейших не имеют права спотыкаться, скользить и забавлять зевак. Тем более когда несут на спине самого кормчего, совершенно не уверенного, что наилучший конь может быть даже на суше удобнее и надежнее корабля. Пусть маленького – но настоящего, с парусом, палубой, штурвалом и экипажем…

Рыжий «флагман» счел тропу годной и неспешно двинулся к деревне, лениво изображая парадную рысь. Конь вполне усвоил, что в аллюрах седок не силен, зато тряски не любит. Ему что-то объясняли про шенкеля, и адмирал усвоил главное: чуть что не так – сдавливай бока до хруста и гни шею поводом, потому рыжий, который в иноходи был не силен, от высокой рыси давно додумался отказаться.

Иган нетерпеливо хмурился, наблюдая медленное приближение долгожданного «берега». С обоюдной радостью седок и конь разделились. Кормчий помялся, прошелся, веселея на глазах, кивнул немому пока от удивления собранию и развернулся к лесу, наблюдая движение выбравшейся на опушку колонны конников.

– Гадость эти ваши сухопутные тропы, – пожаловался он всем сразу, не оборачиваясь. – Ни скорости, ни маневра. А уж про горы я вообще – молчу!

– И все же ты здесь, – счастливо вздохнул Вэрри.

– Ну, не думай, что из-за тебя, – почти сердито усмехнулся адмирал. – Я просто сбежал из дворца, это нынче модно. Страшные настали на Архипелаге дни, дракон. Няньки, пеленки, банты, колыбельки, погремушки. Шторы, зар-разы, и те с рюшечками. Пригор забросил дела и строит лодочку для меньшого министра по собственному почину! Я не выдержал. Дети еще не родились, а кроме них уже никто по городу нормально шагнуть не может. Сплетни – и те выродились. Сдал хозяйство Риэлу, он теперь князь-регент, и сбежал.

– Как он?

– Спекся, – хмуро сообщил Иган. – Сюсюкает, учится варить кофе, сливки взбивает, кормит жену с ложечки и вяжет бантики вместо морских узлов. Я на Таир больше ни ногой. Гриммо не лучше, ну слезы, ты понимаешь? Довели мужиков, зар-разы очаровательные. Пришлось хватать за шкирку Тарсена, пока его не окрутили, и ставить все паруса. Первый раз в жизни я бросил столицу на милость победительниц. Слушай, а тут, правда, приличная заварушка? Или зря тащились? Туннры, сам понимаешь, пока не посекут хоть кого, не уйдут.

– Мы уже почти проиграли. Их много, и они придут через месяц-полтора самое позднее. А нас мало, то есть было совсем мало. Зато здесь приятное общество. Вот тот рослый мужчина слева по борту – князь Яромил. А по корме двое – его братья, Стояр и Всемил. Далее староста Тофей и кузнец, с именем которого тебя уже наверняка ознакомила Мира. И, уважаемые северяне, позвольте представить редчайшее для материка явление – кормчий Индуза Иган Бэнро без единого корабля и вдали от моря.

Кормчий резко кивнул и принялся рыться в карманах. Извлек мятый конверт и не глядя сунул Стояру. Вэрри усмехнулся: был в Амите и получил там не только коней и отряд гвардейцев местного князя, но и послание от пристроившегося отсидеться в глуши до лучших времен посольства.

Соловые личной гвардии Амита шли по тропе парно, ровной короткой рысью. Вэрри с любопытством изучал отряд. Он знал цену этим людям. В Амите сотню князя от века учили стоящие мастера. В свое время он и сам кое-чему учился и учил. Давно. Но время было не худшее и воспоминания – тоже. В Амите прекрасно преподавали парный бой, учили владеть копьем, отбирали еще мальчишками на тренировки с двумя мечами или двуручником. Они так и едут: впереди шестеро тяжелых крупных бойцов, наученных прорубать оборону. А дальше – пары легких мечников со знаменитыми амитскими длинными луками. Вот будет Всемилу радость: эти получше даже южных. Как-никак, в свое время Тоэль выложил все известные ему секреты людей разных земель и народов, дополненные знанием айри, очередному любимому ученику. И тот оказался мастером – ничего из сказанного не пропало даром. Конечно, сотню целиком князь Амита не отдал, но и трех десятков таких довольно для многого.

Ронг и Деяна пристроились следом за конными и двинулись к избам.

Из леса уже показалась первая пара пеших. Тарсен на ходу зачерпнул горстью из-под мятого наста влажный снег и взялся лепить снежок. Явно для Миры, уже рассмотрел. Впрочем, зайчонок сегодня играть опасается, спряталась за спину и затихла там. Деяне вежливо помог спешиться Яромил. Снавь улыбнулась, высматривая ученицу. Совсем не сердито – удивленно отметил Вэрри.

– Иди сюда, не прячься, – примирительно позвала она. – Другой раз, видимо, излуплю. Все же я по рождению из вендов, и ничто не заставило бы всех пришедших собраться в путь с такой скоростью, кроме этой безобразной выходки с побегом. Тебя очень любят на островах, солнышко непутевое.

– Правда? – Приятно удивилась Мира, высовываясь из-под руки айри. – Честно?

– Нет, конечно, – рявкнул подоспевший Тарсен, вытаскивая ее из укрытия. – Ну и разберусь я с тобой!

Мира совершенно по-детски счастливо завизжала и повисла на шее нагнувшегося к ней туннра. Вэрри усмехнулся: тут его защита явно не требуется. А из леса выходили всё новые люди, наполняя радостным изумлением деревню. Тофей уже деятельно обсуждал с кормчим расстановку шатров, снабжение дровами и питание нежданного войска. Выбравшаяся на шум Арифа кланялась Деяне, как старой знакомой. Яромил неуверенно улыбался. Он вообще редко позволял себе радость с того дня, как поднялся на ноги окончательно. Знал силу демонов и ведал лучше иных, как для Орланов мала надежда. И теперь ярче прочих оценил внезапное чудо. Ронг насмешливо щурился, Тирр ехидно свистел. Оба добрались до старшего князя.

– Вот и армия нашей маленькой принцессы, – сообщил Хранитель.

– Я до сих пор уверен, что так не бывает, – рассмеялся Яромил. – Я даже не знаю правильного названия земель большинства людей, пришедших сюда. Так, по рассказам купцов и странников. Почему они тут, Вэрри?

– Он тебе не скажет правду, – пискнула Мира, отплевываясь от снега. Она уже потеряла варежки и, не заметив этого, азартно лепила новый снежок. – Он хороший дракон и его уважают, потому и пришли, я здесь не при чем. Тирр, сбей Тарси шапку на глаза, ну же!

Она кинула снежок и попала. Вэрри недоверчиво покачал головой. Он давно приметил, как необычна слепота малышки, но это уж слишком. Если не видит, как прочие – то уж точно различает иным способом. И весьма уверенно. От сараев уже летел Лой’ти, шипя и свистя самым боевым образом. Он явно принял сторону туннра и надеялся выщипать хвост старшему брату. Увы, битва получилась короткой. Подошедшим надо до вечера устроить лагерь, за плечами туннра его лучшие люди. Четыре корабля теперь ждут одинокие и брошенные на далеком берегу. Экипаж ноффера велик – восемь, а то и более, десятков бойцов. И всех надо устроить на новом месте.

Засмотревшегося на размечаемую под застройку заснеженную поляну айри в избу старосты позвал Всемил. Там оказалось тесно и шумно. Иган уверенно рокотал, перекрывая прочие голоса. Он затеял поход с умом и всё спланировал. Начал дело Риэл, и весьма энергично, в первое же утро от побега Миры. Он выслал Ронга «в погоню» с просьбой разметить перевал для снавей и объяснил как это сделать, – усвоил науку от Деяны, с которой последнее время общался много. Сам же направил гонца к Игану, уговорился о времени и месте встречи с туннрами Тарсена и уехал в столицу Амита, чтобы выяснить поточнее, что происходит, и сколько нужно наскоро собрать людей. Канэмские послы, найденные дотошным князем Тайрэ, знали достаточно, и нежданной помощи очень обрадовались. Они подтвердили верность выбора трудного но свободного от врага пути через перевал и оценили число демонов в полторы тысячи. Отправив кормчему и эти сведения, Риэл занялся сбором обозов с продовольствием, которые ушли к горам задолго до войска, они ведь не могут возникнуть в один миг и двигаться быстро. Закончил приготовления Риэл как раз вовремя, чтобы встретить кормчего у перевала, ведущего в степь. И там получил распоряжение вернуться на Архипелаг, расстроился и сгоряча пообещал забросить любые воинские дела, раз ему нет места в боевых порядках, и «вязать бантики».

Чем, по мнению Игана, теперь и занят.

– За пару дней большого войска не собрать, одеждой-едой не обеспечить, да и зима подошла к нашим берегам вплотную, когда я вести получил, – солидно закончил кормчий. – Прикинул и решил, что в крайнем случае с семью сотнями мы у перевала отобьемся. Добавь к тому три с небольшим сотни туннров. Эти бесы чуть заранее не передрались за право повоевать, ну дети!

– Глупости, – насмешливо протянул Тарсен. – Мы люди солидные, пешком пошли, как от века деды завешали. А этот умник на конягу с высокого пенька полез, амитский княжеский двор забавляя. Ему перед тем три дня выбирали самого смирного и рыжего, лошадок-то светлость путает, вот уж кто хуже ребенка. Нашли наконец приметного, назвали Шлюпом для успокоения морской души. Вот только за дорогу он управлять этим «шлюпом» так и не научился. Чуть что – гаркает «лево руля», или еще что похлеще, рыжий аж приседает. Зато мы-то, дети малые, как радуемся! Я у него рулевым вторую неделю состою – при уздечке, значит.

– Идете все вместе? – уточнил Вэрри. – Длинная колонна. Тропки тут по зиме узковаты.

– Тремя обозами, – покачал головой Иган, радуясь смене темы. – Три сотни сегодня подойдут и разместятся, к вечеру их припас подтянется. Завтра в середине дня еще четыре сотни и обоз. А затем и остальные, у них тоже имеются снави, так что с погодой и дорогой у нас все налажено. Хватит на первый случай?

– Мы тут расставляли силы, – довольно загудел Яромил. – Хватит, и даже с запасом.

Он уже принес карту и теперь обстоятельно излагал выстроенный две недели назад план. Вэрри слушал молча, устроившись в уголке. Теперь довольно и князей, и войск, пусть разбираются пока без него. Знакомятся, неуверенно нащупывают общий язык, присматриваясь к местным обычаям. Удачно, что все они знакомы с Амитом и его наречием, переводчик не требуется.

Айри усмехнулся, приглядываясь к повеселевшему и словно разогнувшему плечи Яромилу. Вот кому не составит труда доказать, чей он правнук. Старая секира Милоока еще висит на стене зала больших приемов, почти за троном. И смотреться с ней этот отъевшийся здоровяк будет бесподобно. Не хуже Мика, пожалуй. А в праве того княжить сомневаться немногие рисковали. Надо лишь добраться до замка Орланов. Но прежде – разобраться с демонами. Вэрри нехорошо улыбнулся. Как тогда, ночью – одними губами, глаза остались холодными и сосредоточенными. Эйгара он никому не уступит. Прочие носители масок могут сдаваться в плен, просить пощады или тонуть в болоте. Этот – нет. И черный граф, и его Месть останутся на полянке у ручья.

Весна пришла из зеленой степи за перевал на удивление рано.

Поставленные на добротных деревянных основаниях шатры войска Игана не успели толком заиндеветь, как солнышко взялось греть их бока, выплавляя уже ранним утром из войлока хрустальные капли влаги.

Снег день ото дня приметно оседал и уплотнялся, линял, теряя синеватую белизну. Бурые полосы отмечали тропы, исхоженные непривычно большим для этих мест числом людей. Крупная дичь торопливо уходила на север, нервно вздрагивая от воспоминаний о толпах заезжих охотников, а обнаглевшие пичуги, несъедобные в силу своих ничтожных размеров, верещали над лагерем с самого утра, нагло выщипывали ворс шатров и даже пробовали на прочность вязаные свитера туннров, мирных ко всему мелкому и не способному толком ни вредить, ни сопротивляться.

Имущество от дыр по мере сил сберегали Тирр и Лой’ти. Оба линяли к лету и нервничали из-за своего неряшливого вида. Впрочем, у проводников оказалось очень много иных важных дел. Люди строили помосты для лучников вдоль тракта, заслоны у лощин, схроны на поляне. Углубляли русло только-только вскрывшегося ручейка, размечали и укрепляли тропы для конных и пеших. Все перечисленное требовалось делать скрытно, не оставляя приметных следов. Упчочи полагали, что их совет в подобном случае очень, очень полезен. Тем более когда имеется столько новых ушей, годных для управления…

Потрясенное присутствием четырех снавей небо не решалось хмуриться. Его синева становилась ярче день ото дня. Когда снег закоптился и раскис до состояния грязной дерюги, а болота наполнились талой водой, превратив тракт в реденькую череду островов, пришло время настороженности. Тофей уверенно обещал, что при такой погоде вода станет сходить стремительно, и значит, врага надо ждать очень скоро. Борои теперь ходили в дальние дозоры, благо, подтянулись из Куньей слободы и Листвени опытные охотники.

Весть о приближении демонов прилетела в Брусничанку солнечным тихим вечером. Хриплый крик ворона Вэрри разобрал задолго до того, как его повторили ближние посты, пустив многоголосое эхо гулять меж мокрых стволов, пробуждая озноб ветерка. И правда жутковато: битвы еще не было, а черноперых уже позвали на пир.

Потом лес стих, ожидая недоброе, вслушиваясь в оживший лагерь людей, собирающихся уверенно и без лишней спешки. До выбранной поляны отсюда десять верст. Демоны доберутся туда к полудню, если не разобьют на ночь лагеря. Все полагали, не станут: до цели рукой подать, они многочисленны, приметны и не пожелают дать слабым по их мнению войскам подготовиться и тем более – отступить. Значит, выйдут на поляну усталые и в бой вступать будут с марша.

Туннры уже строились, радуясь окончанию скуки и перекрикивались, здесь еще можно пошуметь. Мира выскочила из избы и уверенно заспешила к шатру Тарсена. Под смешки и подначки окружающих его воинов, охотно нахватавшихся язвительности от бороев, изловила вождя за рукав и строго приказала беречь себя, не делать глупостей и не стремиться по нелепому поверью его народа обрести полноту славы, погибнув в бою. Мол, вчетвером снави всё одно с дороги «вечной славы» вернут, а потом она вообще дракона попросит строго и примерно воспитать непутевого! Тарси морщился и покорно соглашался быть умницей, зло и беззвучно скалясь на насмешников, показывая самым наглым свой немалый кулак. На иные жесты – а у туннров их великое множество, ведь надо же с одного ноффера объяснить соседнему глубину его невежества – Тарсен не решался. Кажется, как и многие другие, он подозревал, что маленькая снавь разбирает невысказанное слишком подробно. И грязно ругаться при ней не желал. Даже когда арагни на достигнутом не успокоилась и громко велела всем остальным беречь замечательного вождя. Они хором пообещали. Мира довольно кивнула и убежала: времени мало, а ей еще надо приглядеть за прочими дорогими людьми. И не-людьми, само собой. Вэрри запыхавшаяся Мира застала уже возле Актама. Вороной был в своей боевой сбруе, айри проверял в последний раз оружие и доспех.

– Ничего с тобой не случится, – уверенно пообещала арагни. – Я точно знаю. Мы все, у кого дар, будем рядом и поможем. Я так вообще стану только тебя беречь. Но ты все равно – поосторожнее, ладно?

– Обязательно, – согласился айри. – При условии, что твой конопатый нос ни разу не покажется в зоне обстрела. Я могу быть в этом уверен?

– Конопатый? – Ужаснулась Мира.

– Ну, не особенно, – ворчливо усмехнулся айри, устраиваясь в седле. – Так, пара веснушек. Заяц, я не умею нормально воевать, когда по полю боя бегает безоружная маленькая девочка. Хватит воспитывать Тарсена, Игана и прочих. Мы с Медведем всем подобрали очень надежные доспехи, оружие проверили. Вспомни о себе, мы тоже переживаем. Ты же мой любимый солнечный лучик, так что имей совесть, сиди тихо!

– Ну, если любимый, – смущенно заулыбалась она. – Постараюсь. Да и не получится высовываться, я Норима отдала Яромилу на этот бой. Князю без коня нельзя, а мой Норри тоже хочет славы, глупенький. Так что я пешая теперь, в обозе, от Деяны ни на шаг.

– Успокоила, – вздохнул Вэрри. – Значит, и за ней присмотришь.

Мира серьезно кивнула. Актам уже разворачивался к лесу, не ожидая команды. И приплясывал, азартно пофыркивая и разминаясь. Айри усмехнулся. Вороному предстояло довольно долго ждать боя в засаде. Ох и не любил он этого, но терпеть умел. Будет стоять или лежать, где велено, ничем себя не выдавая. А пока красуется и искоса высматривает своих малолетних поклонниц, дочерей кузнеца. Вон обе за знакомым плетнем хоронятся. Им уж точно строго велели из дома не высовываться, но разве можно такое пропустить? Большой сегодня день для Брусничанки. Как никак, не деревенька это теперь, а настоящая княжеская военная ставка!

К утру люди были расставлены по местам, накормлены и еще раз подробно проверены на предмет знания своего места в плане боя, сигналов и связи с соседями. Звуки замолкли, все приготовились ждать. Лес вздохнул утренним ветерком, выдувая прочь напряженную тишину и заполняя ее живыми шорохами весны.

Вэрри сидел на бревне у тракта. В самой середине огромной светлой поляны, у берега мутного полноводного ручейка, пока тихого и сонного. Солнышко поднимется выше, согреет склоны и вода заворчит живее, наполнит поток и поднимет его уровень: сейчас три бревна, криво уложенные в потоке, еще видны. Скоро вода их накроет полностью.

Тарсен устроился рядом, довольно изучая тусклое лезвие своего топора. Отточено отменно, Медведь постарался.

– Слушай, ну не могу я поверить, что они купятся на столь глупый план, – недовольно буркнул он. – Это же наивно!

– Куда они денутся, – зевнул Вэрри. – Пока станут разбираться, неизбежно заполнят тот берег. Идут быстрым маршем, стараются не растягиваться. Нам только того и надо. Чем кучнее – тем точнее, как заявил наш развеселый адмирал.

– Мои бы не стали тупо ждать у переправы.

– Твои бы не пошли резать деревню. А эти шага без указания главаря не ступят. Поверь, я подобных насмотрелся. Он будет ждать и слушать. Ты уж постарайся излагать громко и неторопливо.

Тарсен усмехнулся и кивнул.

Солнышко грело луг, черня верхушки холмов и уговаривая первые травинки не стесняться и кучнее выбираться к свету. Зима ушла, воды вдоволь, теплом оно обеспечит. И трава росла, с неуловимым для грубого уха людей шорохом прошивая старую листву, скрипя в песочных кучах, шелестя упруго свернутыми верхушками жаждущих выпрямиться пик. Почки похрустывали: парясь в плотных зимних куртках, листья сердито ворочались, готовые сбросить ненужную более одежду. Ухо айри ловило много больше звуков, чем человеческое. И все они были жизнью. Он тяжело вздохнул. До чего люди нескладно устроены, ну неймется им убивать, в такой-то ясный и светлый день. Выйти из далекого лагеря на севере, двигаться тропой через пробуждающийся лес и ничего красивого и теплого не замечать. Всего-то и мыслей – о деньгах да о сытости. Еще о власти, возвышении и… он почти сердито обернулся к дальнему краю полянки погрозил пальцем невидимой отсюда Миратэйе. Взялась помогать, вот же упрямая! И учуяла демонов прежде айри, небывалое дело. Тарсен понял, кивнул и встал, придирчиво поправляя доспех и одергивая плащ. Бережно устроил топор возле бревна, достал массивный кожаный футляр.

Десятью минутами позже шум движения колонны придвинулся вплотную. Демоны Эйгара предполагали, что уже обнаружены, борои согласно замыслу дали для этого повод. И теперь черные очень спешили, передовой дозор вынырнул на поляну, опережая головного всадника основного строя лишь на пару десятков саженей. Три коня слаженно замерли, их седоки удивлено рассмотрели неожиданное зрелище, торопливо подав сигнал прочим. Как и ожидалось, лишь предупреждение, не остановку. Кто может испугаться двух, пусть и вооруженных, мужчин, устроившихся на пустой поляне у переправы? Если это и враг, то для страха слишком малочисленный. Но – непонятный. Сообщение пошло шелестом голосов вглубь леса, по тракту, к далекому пока Эйгару.

Черная змея конного строя выползала без остановки на опушку, не находила места и скоро стала изгибаться, перестраиваясь в новый порядок, более правильный на широком и просторном пространстве. Вэрри с интересом наблюдал, как конники умело и стремительно формируют коробки по две дюжины и снова раздаются в стороны, уступая тропу новым черным фигурам. Теперь ему казалось, что на северной стороне от ручья солнце приугасло. Слишком там копилось много черного и холодного зла, не имеющего ни малейшего отношения ни к весне, ни к жизни вообще. Он насчитал более сотни всадников прежде, чем на поляне появился их предводитель. На сей раз Эйгар мало напоминал завсегдатая балов. Его конь был привычной для демона вороной масти, да и одежда подстать. Всадники уже выстроили первую линию у ручья, приготовили луки и ждали всего лишь движения его руки, чтобы завершить земной путь беспечных чужаков единым прицельным залпом. Тарсен довольно хмыкнул. Любопытство свойственно всем, даже демонам. Рука их предводителя спокойно лежала на колене, не касаясь даже рукояти меча.

Туннр неспешно развязал ремни и открыл футляр. Вытряхнул из него свиток и развернул. Вторая сотня уже теснила первую, выстраивая свои коробки. Глупый план работал. Тарсен решительно растряхнул норовящий изогнуться кольцом свиток и взялся его зачитывать с подобающей случаю медленной и звучной торжественностью.

«Я, носящий ныне имя Вэрри, известный в землях Вендира также как граф Тоэль Уг, заявляю о своем полном и неоспоримом праве именоваться демоном Унгойю, Черным человеком, Карадосом и рядом иных прозваний, не имеющих распространения в данной местности. Указанное право заслужено мною в боях и не подлежит безнаказанному сомнению. Равно оно не дает основания прочим, кем бы они ни были, претендовать на перечисленные прозвания, использовать их или лежащие в их основании легенды. Не дает оно и права на измышления относительно моих родственных и прочих отношений, привязанностей или обычаев.

Поскольку вами, фальшивыми демонами, подло и злоумышленно опорочены обозначенные выше прозвания, а пуще того, искажены легенды и летописи о моих деяниях, я нахожу ваши действия оскорбительными и не имеющими оправдания или прощения.

Вышеизложенное дает мне основание требовать смертного поединка с измыслившим ложь князем Шорнахом, а ввиду трусливого отсутствия оного – с его наймитом, именуемым Эйгар. Судьбу прочих недостойных, осмелившихся вопреки своей убогой человеческой природе именоваться демонами, отдаю в руки законных князей Вендира. Но не ранее того времени, как сдохнет поправший мое имя пес Эйгар.»

Тишина показалась хрупкой и тонкой, как случайный майский ледок, когда погас последний звук низкого голоса туннра. Ее разбил смех Эйгара – иного никто и не ожидал. Рука покинула колено, пальцы графа Поленского лениво смахнули нелепого противника с тракта, отсылая ему в качестве ответа на вызов рой из полусотни оперенных смертей. Большая их часть неловко клюнула вниз и поразила ручей. Меньшая сгорела еще на взлете, сухо зазвенели порванные тетивы нескольких луков. Вэрри покачал головой – Мира сердится, и потому у нее получается все чересчур даже хорошо. При трех взрослых Говорящих с миром могла бы тихо сидеть в обозе. Но не сидит. Бережет его, как и обещала.

Эйгар подавился смехом и смолк. Обернулся, недовольно отметил, что его демоны уже не строятся, а толпятся на берегу, теряя порядок в тесноте, что передовые кони скользят по глинистому склону у самой воды. Тарсен тоже смотрел, но куда более радостно. В его землях не отсылали стрел в ответ на прямой личный вызов к бою, это несмываемый позор. Считай, стрелок объявил себя трусом. Туннр набрал побольше воздуха и громогласно об этом объявил. Ему всё больше нравилось стоять на берегу, так близко от врага и далеко от дворцовой политики. Что хочешь, то и говори, вот радость-то… Зря он, что ли, три недели учил наречие вендов?

Вэрри фыркнул и воровато оглянулся на орешник. Конечно, Мира уже довольно взрослый ребенок, но уж больно ловко подбирает слова этот глашатай, да и звучности в его голосе с избытком, привык шторм перекрывать! Вон как демонов пробрало, полезли-таки в воду.

Эйгар сердито оскалился. Он теперь полностью осознавал, что это не может быть ничем иным, как засадой. Что переправа на чужой берег без разведки – плохая идея. И что стрелы так уронить может лишь дар Говорящих, а это уже совсем плохо. Он снова стал делать то, чего от него ждали: ни выбора, ни времени на раздумья не осталось. Вернул на места рванувшихся через ручей – мстить языкастому обидчику, отослал дозоры в обход поляны, остановил колонну и попытался развернуть передовые сотни. Снова выпрямился в седле, глядя на пешего и довольно хрупкого на фоне туннра «демона».

– Хорошо, я убью тебя лично, коль речь дошла до обвинений в утрате чести, – пообещал он, надеясь выиграть время. – Вот только ручей пока мешает. Подождешь?

– Давно ждем, с ночи, – обнадежил Тарсен. – Бревна заранее уложены для тех, кому на тот свет пора. Тут иди, левее, будет не глубоко, ага, осторожно, сапоги не промочи. А то ненароком сдохнешь от простуды, нам на огорчение.

Эйгар снова оскалился. Он надеялся обнаружить переправу для конного, но ее, по всему видать, нет. Впрочем, пока не важно. Показательная казнь пары наглецов хороша для боевого духа его демонов. А в себе и своей Мести граф не сомневался.

Вэрри между тем обернулся к орешнику, без слов уговаривая Миру не вмешиваться. Они сами затеяли поединок, и должны быть честны при его проведении. То есть два воина и два клинка, никаких снавей! Арагни нехотя отступила, это было отчетливо заметно для драконьего сознания: мир стал проще и холоднее, эмоции демонов поугасли.

Айри не успел еще обернуться снова к ручью, когда Эйгар достиг берега, взбежал по склону, в одно длинное плавное движение извлек клинок и прочертил им вертикальную темную дугу, пересекающую фигуру еще довольно далекого противника низко, на излете, почти у пояса. Ни тебе приветствия, ни поклона, ни стандартного салюта оружием…

Луч впервые покинул ножны ради боя, а не тренировки. Блеснул светло, радуясь делу и праву упокоить зло, недостойное пребывания в яркой красоте дня. Месть разочарованно взвизгнула, споткнувшись и неловко скатившись острием в мокрый подтаявший наст. Эйгар зарычал. Тарсен уже удобно сидел верхом на бревне, перевернув пергамент. Он достал из дупла запасенное с вечера перо, тем окончательно потрясая демонов, и взялся торопливо записывать, не отрывая взгляда от поединка. Боевые заметки туннров – невнятная непосвященному сеть штрихов, позволяющая отследить рисунок боя. Вэрри сердито показал приятелю кулак: мало ему легенд, еще одна на глазах создается. Да как подробно-то, Великий дракон!

Месть, – Старый медведь не обманул, – оказалась его лучшим клинком. Она была стремительна и коварна. Она позволяла своему носителю двигаться быстрее его природной реакции, видеть всё куда лучше и реагировать почти заранее, разгадывая движение противника, едва оно родилось. Она резала воздух с легким шорохом, черная и опасная. Неуловимая. Эйгар упивался ее силой и своим умением. Он так привык побеждать, что и теперь почти видел поверженного врага. Еще несколько движений. Ни один меч не выдержит прямого удара Мести. Вот сейчас… Странный клинок, слишком легкий для серьезного боя, даже не заточенный по правилам севера с обеих сторон, куда более короткий, узкий и неподобающе тонкий, словно издевался над уверенностью Эйгара. Ловил вскользь, мягко поправлял, уводил, отклонял. А потом все же принял прямой удар озверевшего от нежданной заминки черного графа: лезвие в лезвие, и светлая легкая сабля уверенно зазвенела, а темный широкий росчерк Мести осыпался тусклым хрустом обломков.

Время упруго ударило по сознанию, не способному более воспринимать мир в прежнем темпе. А потом это снова стало возможно. Эйгар видел совершенно отчетливо, в мельчайших деталях, как заваливается набок темнеющий горизонт, как отворачивается солнце, не желая напоследок осветить дорогу. Пальцы судорожно искали хоть малый клок, хоть соломину, чтобы удержаться на краю вставшего дыбом мира. Но под ладонью оказалась лишь жидкая глинистая грязь, и сознание заскользило вниз, в темную безвозвратную пустоту.

Вэрри бережно вытер клинок и убрал в ножны. Тарсен не менее бережно припрятал исчерченный пометками пергамент в дупло крупного бревна, поднял топор и показал дальнему берегу, обещая более не браться за перо в ближайшее время. Но демоны на него почти не обратили внимания. Одни с ужасом рассматривали непобедимого Эйгара, лежащего на боку в рассеченном надвое вороненом панцире, а другие с еще большим ужасом взирали на белоснежного коня и его могучего седока. Норим добрался от орешника в несколько прыжков и теперь картинно замер, дожидаясь не способных так двигаться.

Три Орлана съехались у бревна, вежливо поклонились демону, у которого из собравшихся более никто не был готов оспаривать прав на перечисленные сегодня имена, затем Яромил обвел взглядом черный от курток и коней берег.

– Те, кто желает жить, могут сложить оружие и сесть там, у кромки леса, – указал он рукой. – Доживете остаток дней в Блозе, вам не привыкать. Я не буду сдавшихся казнить, поскольку хочу в обмен на их существование знать, как погибли замученные вами люди и где они захоронены. Не должно вендам лежать в земле без упокоения и присмотра родных. Прочим даю малое время подумать или помолиться, если вы еще в состоянии. Хотя это вряд ли…

Он усмехнулся жидкой поросли стрел, снова бессильно исколовших ручей и берег. Неспешно отстегнул от пояса рог и передал Всемилу. Пусть малыш командует. За ручьем нарастал шум. Одни кони месили грязь, пытаясь добраться до вражеского берега и хрипели, скользя по глине и уходя в ледяную воду по морды. Другие разворачивались и двигались на фланги, в обход поляны. Третьи нелепо топтались, зажатые в давке.

Рог коротко рявкнул.

То, что демоны считали частью холмов с жухлой старой травой, раскрылось дощатыми щитами, выпуская лучников. Они стояли теперь у самой воды в рост, почти насмешливо не прячась и без помех выбирая мишени. Сотня стрелков. После первого залпа все перешли к беглой стрельбе по готовности. С такого расстояния промахнуться и неумехе сложно, а в этом строю новичков не было.

Кони заржали испуганно, топча своих недавних седоков. Группа сидящих у кромки леса без оружия приметно увеличилась. От лощины докатилось эхо боя, обойти поляну попробовали и уже нарвались. Далеко на тракте с хрустом подались стволы и ахнули о землю, отрезая путь назад, на север.

Актам вылетел из леса, уверенно оттер Белку и подставил стремя для айри. Крутнулся на задних ногах, одним прыжком достиг кромки берега и взлетел над ручьем, на зависть всем косулям. Кому-то нужны мост или брод, но не ему! Кому-то надо место, чтобы приземлиться. Вороной врезался в массу конских тел и радостно завизжал, привычно обзывая всех уродившихся по недосмотру одной с ним масти – трусами и обещая догнать и растоптать. Ему хватило места. Перед настоящим – а уже никто не сомневался, отпираться бесполезно, – демоном поддельные расползались и разбегались без оглядки. На очищенную часть берега упали дощатые мостки.

Вэрри не видел, как миновали поток Орланы. Он лишь слышал стук копыт по дереву переправ и рык возмущенного Тарсена, требовавшего иметь совесть и оставить врагов ему на потеху. Айри резал и колол, Актам рвал зубами, давил, сбивая грудью в шипастой броне, бил копытами, толкал.

Длинный день. Страшный. Солнце отвернулось еще, когда сдох Эйгар, оставив бой людям. И они звенели оружием в пасмурной серости, крася землю, последние клоки снега, воду болота, жухлую прошлогоднюю траву в закатный багрянец. Когда пришел обычный природный закат, ему оказалось некуда добавить красного.

В тишине, повисшей над мертвым трактом, перекликались вороны. Самые обычные, не несущие криком вестей о новой армии демонов, – им надолго хватит и этой для большого пира. Вэрри одиноко сидел среди пустого поля на том же бревне, с которого начался этот день, такой мирный и теплый. Он придирчиво осматривал вычищенный клинок. Ни единой щербины, ни малейшей царапины. И в пасмурных сумерках на лезвии по-прежнему переливается ясный лучик.

– Идем, скоро будет дождь, – жалобно предложила Мира, устраиваясь рядом. – Мы уже позвали, чтобы это всё поскорее смыть.

– Иду, – устало кивнул айри. – Я следом, тебе не стоит тут быть, для снавей смерть тягостна. А я сегодня такого натворил, хоть правда в демоны записывайся. Жутко людей резать, солнышко. Даже очень плохих.

– Ты, – она вскочила и сжала кулачки, – глупый старый мягкотелый ящер! Да у тебя такой дар, снави обзавидоваться могут, а вот взялся, ноешь без повода! Нашел, кого жалеть и о ком плакать.

– Дар? – удивился Вэрри.

– Да, – она уселась снова и важно расправила юбку. – Ты умеешь отбирать у самой смерти тех, на кого она уже взглянула. Это невозможно, но ты делаешь. Как нас тогда, близ пустыни. И многих иных – сегодня. Я знаю, что говорю, могу показать людей, которые не должны были выжить, но дышат и ходят. Дай мне руку и идем домой. Тарси обещал обеспечить тебе место в бане. Идем, не сиди с таким унылым видом, все уже в Брусничанке. А здесь только охрана пленных и похоронная команда.

– Ладно, – разогнулся Вэрри, сбрасывая с плеч тяжелую ношу боя. – Только лучше мы на моем Актаме поедем, раз ты сегодня пешая.

Она покладисто кивнула.

Норим нашелся на полпути к деревне, вместе с Яромилом. Старший Орлан выглядел обеспокоенным – он искал Миру и дракона. Их, оказывается, хватились уже довольно давно. Спасибо Деяне, уверенно предложившей встречать на тракте. Светлое серебро шкуры Норима уже было отмыто и вычищено. Орлан сидел на коне без седла, которое тоже нуждалось в чистке, поверх теплой попонки. Его не донимали ужасы боя. Мира довольно ткнула айри острым локотком в живот – вот, поумнее тебя человек. Яромил был светел и радостен. Они почти не понесли потерь, демоны разбиты так основательно, что подземелья Блозя и заселять толком некому. О битве Шорнаху придется узнать не скоро, лазутчиков и гонцов переловили и продолжают высматривать охотники Тофея, взявшие под наблюдение тракт и леса близ него.

Теперь – отоспаться и скорым маршем идти в Канэмь, вызволять из почетного плена княгиню Ладу, а далее снова без отдыха – в родовой замок Орланов. Через два месяца назначена коронация Шорнаха, задолго до дня рождения Всемила, так сказали пленные. Еще известно, что с зимы все трое Орланов объявлены погибшими от рук демонов. Досрочная правда, по мнению этого мерзавца, – усмехнулся Яромил недобро.

Легенда шестая. Свиток боя

В страшное время, когда зависть и ложь правили северными вендами, а исконные князья попали в западню, помощи ждать оказалось не от кого. Соседи не ведали всего ужаса бед, да и сообщить им о страшном стало некому.

Черной одеждой прикрыв мрак своих гнилых душ, наемники и нечестивцы собрались в целую армию. И правил ими князь чужой земли, пожелавший стать королем, и в ненасытности своей захватить все земли, до каких сумеет дотянуться. А служил ему непобедимый воин, закоренелый во зле. И не нашлось коварству зла достойного отпора. Умные не имели силы, сильные – доброты и ясности сердца, добрые – мудрой речи для убеждения. Мрак сгустился над Вендиром.

Только хранитель рода Орланов, именуемый в их землях Уг, а еще – по глупости и злобности языков сплетников, которые бы и урезать не грех, – прозываемый демоном, не оставил землю на произвол зла. Он отспорил у смерти князей, призвал союзников из далеких земель, где правды оказалось поболее, чем у вендов, и отразил армию зла.

А первыми помощниками его были мы, туннры, и наш вождь Тарсен, имя которого сохранится в веках и будет жить в поколениях потомков нашего народа. Он вышел против армии зла рядом с Угом и был его глашатаем. Он защищал спину Уга и не давал отдыха своему боевому топору от восхода до заката. И он же сохранил для нас песнь о битве Уга с воином зла, клинок которого был черен и звался Месть. Сабля же Уга имела имя Солнцецвет.

Старейшины рода Крейн с берега Грозовых скал до сих пор хранят пергамент с записью памятного боя, где указан каждый удар и выпад черного и светлого меча. Но знание это опасно и велико, оно открывается лишь избранным – нашим правителям, чье сердце наполнено светом, а руки крепко держат топор. Правда земли Туннрёйз проста: нельзя быть одному добрым, другому сильным, а третьему мудрым. Вождь обязан объединять в себе все три начала.

Стократ славим имена тех, кто доказал свое право на венец князя. И потому – никогда мы не отдадим его детям славных из уважения к памяти их предков. Каждый должен сам строить свою жизнь и торить тропу своими заслугами, а не именем славного предка.

* * *

Янда, золотой город вендов, прекрасен в любой сезон. Как и положено по Правде Богов, место ему выбирали служители Богов. У слияния двух рек, на семи холмах, знаменующих благополучие и стабильность, обещающих процветание. Высочайший холм у полноводной реки венчал, конечно же, княжеский замок. С него началась столица Янда, он и встречает путников первым – приметным издали белым шпилем с длинным языком узкого флага. Полотнище укреплено к горизонтальному вешалу и сориентировано так, чтобы птица на знамени смотрела всегда на восход, встречая солнце. По флагу можно узнать о столице многое: если он белый с золотой каймой и красной птицей, – значит, князь дома. Если кайма красная, за земли в ответе его наместник. А уж когда флага нет, дело плохо: смерть подстерегла Орлана. Впрочем, и при живом князе флаг снимают единожды: за неделю до дня водружения венца на его чело.

Путники, выбравшиеся из леса в мягком предзакатном свете щедрого апрельского солнышка, на шпиль даже не глянули. Они и так знали – флага нет, князь еще не принял венец. И уже не примет, для Шорнаха лучшим вендским ювелирам заказана корона.

Через пять дней по слову наместника многое изменится. Исчезнет огромное княжество Вендир – уйдут в прошлое и название Синегорье, и имя Канэмь. Единую землю возьмет под свою руку король и даст ей иное прозвание. По углам шептались: наместник желает свое имя дать королевству, а это нечестиво и против завета Богов! Но говорливым быстро укорачивали язык, и порой – в самом прямом смысле и даже вместе с головой… Порочить одолевшего демонов владыку нельзя, так гласит указ. Да и выбора нет, вздыхали совсем тихо сплетники, расходясь по домам и поплотнее задвигая засовы. Флаг исчез со шпиля еще в зиму. Гонец прискакал с юга и привез страшную весть: оба князя из рода Орланов – Стояр Канэмский и наследник трона Вендира Всемил – погибли. Они, как объявлено глашатаями на всех площадях, с малым войском вышли в болота близ Блозя воевать демонов и попали в засаду. Позже по Янде провели серого скакуна Стояра под посеченным седлом, в рваной попоне. Пронесли его сломанный меч. Горожане плакали и верили: нет выхода в страшной беде, без Орланов и Вендиру конец, иного не дано.

К весне Шорнах собрал новое войско и отослал в болота, мстить за князей. Провожали чуть ли не всем городом. Удивлялись, что воины из чужих мест, что кони их черны все до единого, а числом армия невелика, – не более двух тысяч. Но и радовались тоже. Первый раз венды приняли без оговорок волю нового наместника. Нельзя оставить страшное зло без отмщения. По базару загуляли новые сплетни. Говорили, что демоны-то пришли с юга и потому темны ликом. Что живут они за перевалом, оттого и не видно более знакомых купцов-южан, перебили их до единого в степи. Еще толковали, что новый-то король не так уж плох: сперва малой силой за Орланов отомстит и разведает, что и как, а там и за перевал пойдет, силу накопив, – врага в его логове искоренять. Это дело правое и честное.

Вот только сперва надо короновать Шорнаха.

Для того в столицу по мокрой распутице ранней весны и теперь еще, в благодатной апрельской зелени, собиралась знать. Кто-то нехотя, иные с проснувшимся любопытством или даже с надеждой выслужиться при новом дворе. Так или иначе – и для них выбора нет, прежняя династия погибла. Даже малолетний наследник Канэми исчез невесть где. Потому с запада, так объявили уже давно, прибудет сама вдова Стояра, чтобы передать земли Канэми новому королю. Потеряв семью, она не видела более в жизни смысла и желала удалиться в тихий уединенный замок, так говорили. А пока Ладу ждали в Янде. Не одну, это стало известно недавно. С ней шли на поклон к новому королю прознавшие о бедах севера послы Амита и дальних неведомых земель. Вот сколь повсеместно, оказывается, наслышаны про демонов и желают объединить усилия в борьбе с небывалым злом.

«Борцы со злом» и ехали теперь по западному тракту, с любопытством изучая незнакомые земли впереди и окутанный вечерней шалью тумана город. Он и правда казался в это время золотым. Белый замок сиял над господствующим холмом. Узорчатый расписной каменный город праздничным пряником блестел за высокими стенами старого города, крыши лоснились поздним светом, цветные стекла играли лучами, стены каменного града переливались теплыми оттенками. Деревянные слободки с прихотливой резьбой конька, ставен и скатов крыш спускались от стен к самой реке, разбегаясь вдоль дорог далеко, кое-где достигая леса.

Западный тракт предлагал незнакомому путнику трудный выбор из десятка дорожек – к северным небогатым, но добротным даже на вид, постоялым дворам купцов, к обширному подворью у слияния с южным торговым путем, или мимо, вдоль стен к воротам. Ближним, именуемым Луговой гай, соседним севернее – их звали Лесным заслоном, или южнее – эти прозывались Птичьей башней, Поречными вратами…

Для выехавших из леса первыми выбор оказался непосильным. Кормчий осмотрелся, задумался на миг и рявкнул: «Спустить паруса!» Апельсиновый Шлюп прижал уши и испуганно осел на круп. Он так и не привык к голосу адмирала. Тарсен подобрал повод покороче и успокоил несчастное животное очередным сухариком. Тем временем к Игану присоединились четверо южан «из драгоценной и святой Юктассы». Все одеты по сезону в костюмы далекой родины: просторные шаровары тонкой верблюжьей шерсти, сапоги красной кожи с незнакомой вышивкой, шелковые рубашки. Поверх того – куда более практичные в вендирский капризный апрель меховые шубы, выглядящие на чужаках удручающе нелепо. На головах – отрезы златотканого юктасского шелка: по незнакомому здесь обычаю намотаны в много слоев, а свободный край полотна прикрывает лицо, оставляя открытыми лишь глаза.

– Вообще-то я вспомнил, – решил «обрадовать» юктассцев скучающий Вэрри, поправляя свою чалму и откидывая с лица ткань. – Закрывают лицо во время песчаной бури. А полностью, как вы, вместе со лбом, да еще таким плотным шелком – это вариант для замужних женщин.

– Так я и знал, – фыркнул Яромил. – Вспомнил он то, чего не забывал! Сперва объявил нас троих немыми телохранителями своей посольской милости. А теперь выясняется новая пакость. Где, кстати, маленькая хулиганка Мира? У нее вредности, поди, набрался! Чего стоит одно умывание луковой шелухой для смуглости, я уже зверею от ее предусмотрительности!

– Вот и зверей – но молча, телохранители посла всегда немы, им усекают языки во избежание разглашения тайн, – назидательно пояснил айри. – А других вариантов не было: не могу ведь я числить вас женами, например. Всемил еще туда-сюда, а ты совсем не годишься в южные красавицы с такими плечищами. Про среднего я молчу – какому послу нужен «такой неверный жена»? Да и телохранитель, знаешь ли… он от безутешной вдовы не отходит, а посла могут воровать любые злодеи. Кстати, ей уже давно пора начинать плакать, а вам привыкать нерушимо молчать и смотреть под ноги, сделав щель в шелке поуже.

Яромил послушно поправил чалму и замычал невнятно, довольно ловко изображая немоту. С тех пор, как Арифа и Диля остались за толстыми и надежными стенами родового замка Лады, князь стал весел и беспечен. Еще бы – что может угрожать его родным там, под охраной подошедших с запада полутора тысяч моряков Игана, ожидавших по весне, как и было условлено, приказа кормчего у границы Амита. Демонов в Канэми, на первый взгляд, не нашлось, но Грай и Полень остались там и обещали проверить всё досконально. Конт – личная гвардия князя Канэми, пять сотен потрясенных его возвращением и совершенно счастливых бойцов, тоже готова была постараться. Пока же они перекрыли дороги на Вендир позади «посольства», тормозя распространение слухов и затрудняя работу доносчиков Шорнаха, в существовании которых никто не сомневался. Как и в том, что до Янды этим людишкам не добраться в опасный для коротких планов Игана и Яромила срок.

Стояр осадил коня у передовой группы, сердито поправляя «намордник», как ядовито-сочувственно прозвали свободный край чалмы туннры. Уверенно указал на Птичью башню: вдова князя должна въезжать в город там, ее будут ждать и проводят до канэмского дворца, просторного двухэтажного каменного строения в самой богатой части белого города. Одна ночевка – и их наверняка примет нетерпеливый Шорнах, давно мечтающий о сладком пироге под названием Канэмь.

Посольский поезд тронулся по указанной дороге после новой громогласной команды кормчего. Колонна из Канэми вышла совсем небольшая, так и быстрее, и подозрений никаких. Возглавляли поход уже описанные «послы Юктассы», наскоро одетые портными в Канэми соответственно советам Вэрри. Он достаточно точно воспроизвел по памяти костюмы безмерно далекой страны. Правда, крой относился ко времени его последнего визита туда лет сорок назад, но прочие в Юктассе вовсе никогда не бывали, так что беспокоиться нет причин. Кривые сабли – самые настоящие – нашлись в коллекции оружия Стояра, шелк достали из запасов княгини. Рядом с южанами ехал Иган с тремя десятками личной охраны, следом обычно туннры Тарсена в таком же числе. Далее конники Амита, неделю назад избравшие под общий хохот старшего воина отряда «полномочным послом его светлости князя к наместнику Вендира». Ничего незаконного в таком выборе не углядел даже придирчивый к мелочам при построении планов Иган. Если Шорнах не имеет права зваться наместником, то к чему церемониться, отсылая к нему настоящее посольство? Вэрри за один вечер соорудил великолепного качества верительные грамоты с печатями, лучше подлинных, и для амитцев, и для юктассцев. Шрифт впечатлил даже Ладу. (А за право сохранить сафьяновый чехол с тиснением и росписью Тарсен наспех подрался с Яромилом, разгромив комнату. Обоих выгнали во двор и обозвали «дикими кабанами», но они не расстроились.)

По обочине, иногда отставая от «посольства», иногда перегоняя его, ехали Деяна и Мира, усердно «скорбящие» рядом с княгиней Ладой и не менее тщательно охраняющие ее и присматривающие за общим покоем на тракте. Две снави – хорошее основание надеяться, что незамеченными к «посольству» не приблизятся даже самые опытные лазутчики. Впрочем, демоны сняли охрану-конвой с покоев княгини, едва Канэми достигло фальшивое известие о гибели Стояра. «Вдова» уже ничего не могла изменить в игре Шорнаха, да и подкосила ее страшная весть. Когда муж вернулся совершенно живой и здоровый, женщина долго не решалась поверить в такую удачу, не отпускала его и на шаг от себя. Вот и теперь догнала и пристроилась рядом, не в силах соблюдать оговоренный заранее порядок движения. Снави тоже не замедлили присоединиться к группе, оттирая княгиню от «юктасского телохранителя» и усердно уговаривая не забывать о трауре. Город ближе с каждым шагом, дорога уже далеко не пустынна, а она продолжает так некстати улыбаться!

Лада кивала, извинялась и снова смотрела на своего князя. Деяна сердито фыркнула и, не желая по пустякам использовать дар, достала из седельной сумки злющий крупный лук. Завернула в платок и протянула «вдове», глаза которой пятью минутами позже увлажнились и достигли должной степени красноты.

Вэрри вздохнул: Лой’ти обязательно бы высунул свою милую мордочку и поинтересовался, почему кто-то плачет. Но малыш ушел с Ронгом. Хранитель спешил на Индуз, к жене, ей ведь вот-вот рожать! И братья-упчочи дружно согласились с его маршрутом. Значит, пора. Две недели назад айри простился с Ронгом. Оба знали наверняка, что на Архипелаге едва ли встретятся. Хранитель собирался домой по осени, а Вэрри пока не думал о дороге на Индуз. Лой на прощанье грустно погладил друга по голове и решительно оставил Актаму весь скудный запас фиников: пять штук, сильно помятые и надкушенные неоднократно. Себе взял мешочек с косточками. Ронг обещал высадить их на южном склоне теплой нижней долины, устроив заслон от ветра. Он надеялся на успешное укоренение: в конце концов, по ту сторону океана у Лоя есть друг. И не кто-нибудь, а настоящий Говорящий с миром. Неужели Ками не устроит для малыша небольшой садик со свежими финиками?

Княгиня всхлипнула совсем уже натурально-трагически и оглушительно высморкалась. Мира довольно захихикала и отобрала у несчастной луковицу.

Вэрри снова глянул вперед, на высокий шпиль розовеющей в закатных лучах башни. Вечером флаг Орланов особенно красив. И он обязательно будет на своем месте, ждать уже недолго. Кони ступили на кромку удлиняющихся теней последних великанов оставленного за спиной леса. Шкура Актама в полную силу засияла багряными переливами, белизна Норима наполнилась тонами перламутра. Вот уже и выкованная из закатной меди дорога легла под их копыта, звонкая и не пыльная. Камнем в Янде замощены все улочки до самых предместий. Впереди, не далее полуверсты, уже отчетливо различим первый постоялый двор. У коновязи пяток лошадей местной породы, не из худших. А вот и постояльцы с хозяевами вперемешку: высыпали на обочину и смотрят, щурясь против низкого солнца и прикрывая ладонью-козырьком глаза от прямых лучей. Теперь что ни день – вдоль дорог собираются на посиделки. Когда еще можно углядеть столько знатных и красивых господ, как не перед коронацией?

Ладу узнали, виновато помялись и отошли к крыльцу. Княгиню уважали и кланялись ей с искренним сочувствием, было заметно. Бедняжка притворяться не умела и глубже нырнула в свой мокрый луковый платок. Поезд пропустили молча, с интересом рассмотрев четырех диковинных юктассцев. Айри слышал – их обсуждали еще долго. Уже прошли туннры и амитцы, а глупый вид южан в шубах поверх шелковых рубах еще не исчерпал привлекательности для шуток.

Ворота каменного города нависли над головами уже в густых сумерках. Их ждали, холодно-вежливо поклонившись княгине и с неприятным удивлением рассмотрев ее нежданно большое и серьезно вооруженное сопровождение. Типичные демоны, кивнул Вэрри, отвечая на короткий взгляд Яромила: глаза ледяные, лица казенные, оружие знакомого типа. Умница Лада справилась с собой, и не терпящим возражений голосом, чуть охрипшим от слез, приказала готовить комнаты для гостей во дворце. Велела доложить наместнику о прибывших послах и испросить разрешения завтра же представить верительные грамоты. Добавила: эти люди помогут отомстить за ее мужа, она не потерпит задержек в таком важном деле.

Демоны снова поклонились и ускакали вперед, доносить и исполнять.

Стояр тоскливо проводил их взглядом. Сегодня, как ни печально, ему предстоит исправно охранять «посла», а не «вдову».

Мира пустила Норима по самому краю мостовой, с интересом ощупывая камни домов и оград, узорные барельефы. Деяна негромко рассказывала ей про северный мрамор, его сорта и обработку. Про традиции орнамента и героев былин вендов. Вэрри ехал, запахнув полы своей жаркой собольей шубы, и сердился не меньше, чем лишенный права быть рядом с женой Стояр. Не так надо рассказывать, она ведь не видит, ну разве не понятно! Не будь он послом, незнакомым с наречием вендов, сам бы малышке город показал. Он задумался. Сначала бы на рассвете отвел ее на ту башню, самую высокую, чтобы встретила восход. И ощутила ветер, обтекающий бока холмов, трогающий флюгеры, метущий легкую пыль по пустым мостовым. Потом надо сказать про Богов этой земли, про холмы, реки и замок…

Деяна замолчала и глянула на айри. Ну трудно с ними, с одаренными, почуяла его мысли. Усмехнулась: покажешь еще, при новых-старых князьях. А пока – извини, рассказываю, как умею.

Их поселили в ближнем к дворцу Шорнаха крыле. За ужином, коротким и поданным наспех, гонец передал Ладе ответ наместника. Послов завтра ждут. Будет большой прием знати, присутствие столь важных персон, готовых признать нового короля, весьма кстати, Шорнах признателен ей за то, что не задержала их в Канэми. Всех даже допустят на траурный ужин, где будут лишь древнейшие фамилии вендов, там в последний раз вспомнят прежних князей и вынесут из тронного зала старые гербы и прочие регалии.

Вэрри буквально ощутил, как хищно улыбается Яромил под своим плотным шелковым покрывалом. Вынесут, как же! Обязательно. Он еще в Канэми говорил: кое-кого из замка Орланов точно вынесут. По всем правилам, ногами вперед. И ждать уже недолго.

Знать пришла в полный восторг от юктассцев.

Посол владел десятком полузнакомых наречий, сносно объяснялся на языке брусов, живущих близ Тучегона. Он разбирался в оружии, имел свой интерес в торговле самоцветами. Да и происходил, судя по всему, из приличного рода. Немногие могут себе позволить отменно вышколенных телохранителей с оружием, осыпанным тигарскими рубинами, не имеющими цены. А зачтенная на родном языке Юктассы, более похожем на церемонное тягучее пение, грамота вовсе растопила лед недоверия, повторенная торжественно на языке степных брусов, знакомом многим.

Шорнах выслушал гордо и величаво, глаза его светились торжеством. Его сказка про демонов теперь достовернее правды, она уже сама, без помощи черных ночных наемников, собирает союзников и ширит славу короля! Он смутно представлял, зачем ему в ближайшее время могут потребоваться высланные загадочным Амиром, правителем Юктассы, боевые верблюды во внушающем уважение к далеким землям количестве пяти сотен, но счел подарок достойным внимания. Тем более прибудут они, согласно заверенному диковинной многоцветной печатью тонкой работы шелковому, с золотой нитью, письму означенного сиятельного и солнцеподобного Амира, к середине лета. А их воинскому начальнику, эшти Рагрою, велено во всем слушать достойного и сиятельного правителя севера, славного укротителя злых бесов потустороннего черного мира. В неспокойном после гибели Орланов Вендире иметь гарнизон послушных чужаков – это замечательно. А как греет тщеславие помощь туннров и их морских соседей, уверенно обещанная Вендиру незнакомым грозным кормчим и племянником князя Туннрёйз, чья личность не вызывает сомнений. Вон, негодяй, вывернувшийся из западни демонов, – Барза Канэмский, как скривился! Узнал, у них с туннром уже два года немирье по неким личным причинам. Кажется, этот самый Тарсен Нид Крейн то ли кого-то избил из послов Канэми в Амите, то ли самого старого Барзу с лестницы спустил… Темное дело, надо бы соглядаев выслать разузнать поподробнее. А пока – помощь кстати, счастливо улыбался Шорнах, почти не глядя на послов и уже выстраивая новый план. Пора выловить и показать городу настоящих злокозненных демонов и их гнусных подсылов. Эйгар исчерпал свою полезность, пора бешеного выскочку исключать из игры. И теперь это можно попытаться сделать чужими руками. Или сдохнет, или соседей перепугает еще основательнее, к полному союзу склоняя.

Шорнах лично проводил гостей в тронный зал на ужин и, оттеснив родовую знать, указал чужакам почетные места за столом. Тем прилюдно, с плохо скрываемой радостью, мстительно унизил семьи Бровов и Ведомов, отодвинув их подальше от трона, на места за нижним столом. Пусть привыкают: не слишком охотно клонят головы перед наместником, глядят зверовато и неприветливо, смутные речи ведут, так и милости короля будут навсегда и безвозвратно лишены.

Двери зала сошлись, оставляя в покоях лишь избранных. Длинные столы заполнились в подобающем случаю молчании. Только княгиня Лада всё всхлипывала в свой необъятный платок, опираясь о стену в стороне от столов, у окна. Шорнах сердито следил за ней, взглядом требуя взять себя в руки и начать церемонию. Вдова должна сказать первое слово или хотя бы жестом изъявить согласие на вынос герба и регалий. А от этой канэмской дурищи сейчас, видимо, ничего путного не дождешься.

Кэбир, невозмутимый посол юктассцев, все более приятный Шорнаху, понятливо улыбнулся уголками губ, презрительно отмечая чисто женскую слабость вдовы князя Канэми. Почти неприметно шевельнул плечом. Стоящий за его спиной в почтительном полупоклоне телохранитель согнулся еще ниже и направился к княгине. Кэбир же мягко, шелестящим тихим голосом, поинтересовался: что за доспех повешен на чучело там, возле трона? Уж слишком тяжел, да и отдельные латные накладки соединены нерушимо, не выглядят подвижными. Наместник охотно пояснил: его должен был разрубить мечом младший княжич, доказывая свое наследное право на трон. Теперь обычай отжил свое, увы, ведь происками демонов ночи род Орланов иссяк, а меч утрачен… Кэбир склонил голову, прикрыв лицо ладонями и тем отмечая по обычаю своего народа скорбь. Лукаво усмехнулся, опустив руки: а что скажет вендская Правда, если иной воин разрубит доспех? Наместник позволил себе ответную улыбку. Без нужного меча подобное немыслимо, пояснил он: сталь действительно слишком толстая и массивная. Закаленная, лучшим кузнецам города заказ был дан. Сидящий в стороне хмурый князь Харим из рода Ведомов пробасил внушительно: смысл обычая и состоял в поиске чуда, кто разрубит, за тем правда Богов. Ему ли не знать, наставнику погибшего Всемила. Мальчика, которого он растил как родного сына и оплакивает по сей день. И куда более жестко и решительно добавил, что ему неприятен и непонятен отказ наместника испытать свой меч в деле. Пока в Вендире жив закон Орланов, не может быть иного честного пути признания прав на венец, тем более за чужаком из ничтожного Синегорья.

«Посол» улыбнулся презрительно наглым речам сидящего столь далеко от трона пожилого венда. И предложил для пробы дать право старшему из своих телохранителей проверить судьбу и доспех.

– Я даю согласие, – неожиданно твердо сообщила Лада. – Решение в указанном деле за мной, наместник. И право Орланов истолковано достойным князем Ведомом из Огиры верно.

Шорнах нехотя кивнул.

В конце концов, что это меняет? В пустом-то зале на этом доспехе пробовали разные клинки, и даже добытые по осени из кузни самого Медведя. Без малейшего толка!

Воин, тяжелый и до странности подобный в своем нелепом одеянии юга упомянутому зверю заворочался, осматривая зал и выбирая хоть какое оружие подстать руке. Углядел секиру, уверенно прошел, снял ее со стены под заинтересованный и даже испуганный шепот. Подбросил, вроде бы играючи, поймал, тем превратив шорох голосов в нестройный выдох «о-ох». Довольно кивнул – хороша, годится.

Шорнах плотнее уселся на ставшем неудобным троне, толкающем в плечи слишком прямой спинкой, словно приглашая покинуть чужое место, не по праву занятое. Устроил руки на широких резных подлокотниках, оплетая пальцами шеи деревянных птиц, будто стараясь их придушить… Он следил за цепкой походкой огромного чужака с растущим беспокойством. Когда массивная сталь невесомо взлетела, приметно побледнел и даже прикрыл глаза на миг. Почудится же такое! Вниз секира пошла, с гудением разрывая воздух. В рассказах о Милооке описан «голос большого лезвия», но своими ушами его из сидящих никто не слышал, кроме стариков, вроде буркнувшего своим отнюдь не иссякшим с возрастом басом «Любо!» Дарена Брова. Шорнах вжал голову в плечи, не веря тому, что уже знал наверняка.

Скорлупа доспеха и не хрустнула толком, издав настоящий звук лишь в падении, когда две, на взгляд совершенно равные, половинки с гладкими срезами сокрушительно зазвенели-загудели по мрамору пола. В тишине зала их движение пристально и почти недоуменно рассматривали все, не понимая, что теперь делать с невозможным. Когда последний отзвук погас, тот же неугомонный Ведом уверенно припечатал ладонью стол. Он ничуть не растерялся.

– Вот у нас и появился князь, – сообщил он остальным очевидное для себя. – Уж всяко получше этого охальника синегадского будет. Да и хватит ему в наместниках ходить, над нами куражиться! Располовинил начисто, не хуже Топорщика нашего памятного. А при том-то князе заговоры быстро пресекались.

Шорнах удивленно поднял взгляд к галереям, где замерли лучники, не подумавшие даже наказать наглеца за прямое оскорбление его, наместника. Вопреки заранее условленному с охраной и уже дважды повторенному жесту! Попытался что-то сказать, но не успел. Пока все следили за панцирем, разрубивший его воин добрался до занятого наместником трона. Секира взлетела, снова загудела сердито и низко.

– Совести у тебя нет, – возмутился «посол», демонстрируя знание языка вендов не способной оценить этот факт знати, замершей статуями. – Во-первых, кресло испортил, а ему две сотни лет. Во-вторых, и главных, я собирался его зарубить еще на болоте. С вами, медведями, одна морока. Чуть отвернешься и не знаешь, чего ждать… точнее знаешь, и наверняка!

– А что, по-твоему, два раза «траурный ужин» собирать? – усмехнулся Яромил, с немалым удовольствием избавляясь от «намордника» и заодно – чалмы. С лязгом опустил секиру на стол, разметав посуду, осмотрел не способный еще вздохнуть зал. – Извини, дядька Харим, в кои веки ты из логова своего в столицу выполз и на заговор сподобился, а по моей поспешности не пригодилось задуманное. Бердичи, небось, тоже в деле? Я еще как сюда шел, отметил: не худший народ возле тронного зала прогуливается.

– Ага, – почти бессознательно кивнул пожилой Ведом, щурясь и недоуменно рассматривая ожившего князя. Прокашлялся, задумался, снял с головы соболью шапку, надетую ради сугубого неуважения к наместнику. – За дверьми сразу и стоят они, значит… Тьфу на тебя, все мысли в голове дыбом! Что я говорю-то? Ага… с полсотни там верных людей. – Он нащупал хоть одну не успевшую растаять в мутном недоумении мысль и взялся перечислять: – Бердичи все, десять душ, шибко злые и с немалой подмогой охрану у ворот вразумляют. Быковичи тоже здесь, и Снежские, и иные. Не люб нам этот, чтоб ему, король… был.

– Вот и займись, – Стояр наконец усадил свою Ладу, которую прежде усердно прикрывал собственной широкой спиной от лучников, размотал чалму и бросил Ведому. – Тонковат флаг, а пока и этот сойдет. До чего дошел – птичье гнездо на голове второй день таскаю.

– Эк ваши светлости в навьем мире подкоптились, аж бронзовые. – Оттаял, зашевелился и довольно откинулся в кресле сосед Ведома. – Что, князей через речку Смороду в обратный путь отпускают, коль дела не закончены? Всем скопом, что особенно приятно!

– Меня Миратэйя с полдороги вернула, она снавь, и навек наш род перед ней в долгу, – уважительно кивнул Яромил на маленького «писаря» юктасского «посольства». – Теперь вот тоже увязалась, непоседливая, чтоб от стрел беды не вышло. Она их умеет уговаривать безвредно осыпаться осенней листвой. А до навьего царства, добрый Барза, я не добрался, у моста на тот свет, что из Блозя начинается, этот гнилец дохлый три года в подвалах продержал, потешаясь. В лето собирался «демоном» объявить и пожечь тут, в Янде, принародно. Ваши, выходит, лучники на галерее, вон как их приморозило, и без снави стрелы из рук роняют!

Барза солидно кивнул, сосед довольно повторил его движение. Недоверчиво сощурился, потом позволил себе улыбку, рассмотрев, наконец, младшего князя. Поклонился всем троим, подобрался к старшему и довольно неуважительно пихнул его кулаком в бок. Засопел, то ли радуясь, то ли слезу прогоняя, разговорился. Он и Яромила хоронил, зверем выл, а уж как про младшенького узнал, недоучку своего обожаемого… Ведь мальцу еще и за меч браться рано, вон, щупленький, мамкина порода, а она, добрая душа, столь рано ушла, деточку осиротила. Небось, кашлял в зиму?

Всемил виновато потупился и взялся привычно оправдываться: нет, здоров, и вырос, и с клинком его братья до седьмого пота загоняли, и вообще с него теперь спрос малый, пусть брат княжит.

Зал постепенно наполнился шумом, многие вставали и подходили ближе, чтоб наверняка рассмотреть невозможное чудо – трех совершенно живых Орланов. Харим обнял младшего, принялся поворачивать из стороны в сторону бесцеремонно, проверяя, вырос ли, и насколько здоров. Голос старого князя земель восточной Огиры обрел знакомую звучность, мысли улеглись в привычный порядок и речь стала деловой, уверенной. Оказывается, заговор и впрямь созрел. По словам Ведома, всерьез дело началось осенью. В терем Барзов, одного из старейших родов Канэми, ворвались ночью демоны. Их, небывалый случай, – повязали. Воду, как обычно, отравили зельем, тормозящим движение и реакцию. Но, как с усмешкой отметил заинтересованно поглядывая на Барзу Тарсен, у «старого упрямца» на пирах пили что угодно, только не воду. Тот скривился, кивнул, усмехнулся, потирая локоть. Добавил: в зиму пошли разговоры – тихие и очень деловые. К весне дозрело и решение. Лучше запропавший в Амите малолетний князь, сын Стояра, чем виновник прихода демонов. А если и сына Стояра в живых нет, то Шорнаху тем более на этом свете делать нечего.

Яромил кивнул согласно. Спросил, целы ли его туры, – личная гвардия. А как же, – почти удивился градоправитель, седой Кутепа. Как Шорнах их разогнал, в городскую стражу отдельным отрядом приняты. И теперь стоят наготове, во дворе, сигнала ждут.

– Зови, – довольно кивнул Яромил. – А я пока с «трауром» закончу. Двое за этим столом осталось демонов. Ты, попущением Богов к роду Храбров причисленный. Сам ведь ходил Собольков резать, мне с другого берега Смороды их старший докричался и рассказал. И второй демон – сосед твой за столом, на замок Стояра нападение устроивший и ворота черным татям открывший.

Секира проскребла стол, возвращаясь в руки князя. Парой минут позднее знакомый до оторопи голос рявкнул на весь замок, подзывая стражу и пугая теснящихся у дверей тронного зала людей. Они ожидали от своего заговора чего угодно, но никак не этого! Широкие массивные двери затрещали, с трудом впуская всех желающих убедиться в том, что голос им не почудился. Яромил уже вытирал секиру, бережно удаляя грозящую ржавчиной кровь. Глянул одобрительно на своих туров, разметавших от избытка усердия толпу, как ворох листвы, и теперь стоящих совсем рядом, в ожидании приказа. Эти ни в чем не сомневались. Разве что в его гибели, судя по хищной радости на лицах.

Князь велел вынести и сжечь «падаль» и поднять ворота. Большая часть выживших демонов в замке, уверенно сообщил он, и до зари их следует определить на поселение в камеры с надежными засовами или отослать в навий мир. А потом настанет очередь чистить белый город.

Утром люд Янды проснулся и изумленно обнаружил над замком знакомый флаг с золотой каймой и красной птицей. Еще две седмицы туры князя обходили дома и постоялые дворы, разыскивая шпионов сгинувшего наместника. А расправившие плечи венды уже привычно чесали языками – ведь теперь сплетни снова безопасны.

Подначивали друг друга – кто крепче проспал ночную «коронацию».

Говорили о скором прибытии торгового каравана с запада. О том, что называемый кормчим гость князей человек толковый и обходительный, с понятием. Заказал непомерно большую партию курток демонского кроя для своих морских людей, оценив их удобство. И что теперь из-за эдаких деньжищ Кутепа выдрал бороду старику Соболю, пережившему пожар в тереме и гибель половины рода, но не утратившему хватки. Борода пострадала, а кусок заказа так и остался в руках. А к тому, добавляли в золотом ряду, интересно, что люди далекого моря богаты диковинными синими самоцветами, и цена на камни непомерная, но они того стоят. Вон, княгиня Арифа прибыла с охраной и при синих серьгах дивной красоты, ей очень идет. Надо закупать, не иначе, пойдет на камни большой спрос у девиц завистливых.

Про туннров не шептались, о них говорили громко. Эти шутки понимали и были настрого предупреждены Тарсеном: ничего и никого не ломать. Вот и выходит, в целом люди они, по мнению жителей Янды, приятные, но вождь уж слишком буйный: вчера опять шалил с ближними и по бревнышку раскидали гостевой терем Барзов. Вроде бы хотел с дочерью старого князя погулять в садике и не был допущен, а теперь куда они денутся, если и двери не стало, которой перед носом наглеца можно хлопнуть?

Хихикали и звали соседей смотреть, как Залесские чуть не всем родом две ночи на коленях стояли у дворца канэмского князя, лбами прошибая мостовую, и слезно просили прощения за свои прошлые грехи у доброй графини Деяны, снави, изгнанной некогда из родового замка. А поставил их туда трудиться сам Яромил, с которым и прежде спорить решались не часто, а теперь он вовсе заматерел и на прадеда делается угрожающе похож. И многим это нравится: синегорцы, подражая Залесским, набили себе здоровенные шишки, уговаривая Орланов не держать зла и не выделять их земли из Вендира, вместе спокойнее, а Всемил им особенно люб.

Еще тихо передавали невнятный слух: есть-таки один демон не из худших, старинный Орланов покровитель. Его узнал седой Бердич с первого взгляда, еще при Милооке замечал неоднократно. И жизнь побитым на болотище Орланам явно не без помощи волшбы возвращена, да разве ж это плохо?

Вэрри сплетен не слушал. Он с полным усердием показал Мире город. Ее тоже узнавали и баловали, опасливо щурясь на демона, не такого уж и страшного на вид. Про маленькую арагни сплетен не сложилось. Солнышко – оно и есть солнышко, всем светит и тепло дарит. Ей радовались, угощали любимым детьми вендов медом в сотах, яблочными пирожками и пряниками. Задаривали бусами, узорными платками, лентами. Мира смущалась, зато догадливый Норим деловито подставлял бок с открытым заседельным коробом: пригодится.

Времени оказалось маловато, Иган назначил дату выхода в путь, домой, – на десятый день от памятного вечера разрубания доспеха. Накануне отъезда состоялся небольшой ужин для заговорщиков и союзников Орланов. Яромил усердно измысливал способы угодить гостям и хоть как-то, пусть неполно и в спешке, их отблагодарить. Иган обрел полнейшее счастье, получив договор на поставку пеньки, которую прежде втридорога перепродавали через Карн. Не меньше его осчастливил пошив морских непродуваемых курток и обещание ряда иных товаров, о которых не раз говорила Захра, упоминая Вендир. Тарсен, к общему изумлению, на прогулках в садике не остановился и отспорил при посредничестве Стояра право увезти на побережье младшую дочь Барзы.

Деяна помирилась с родней и ехала домой, к мужу, в сопровождении пары отличившихся в заговоре племянников, гордая и очень довольная.

Яромил сокрушенно развел руками, устраивая на почетное место за столом Вэрри.

– Не ведаю, чем угодить демону Угу, – признался он. – Сам не подскажешь?

– Охотно, – серьезно кивнул Вэрри. – Здесь столько князей в одном зале собралось, что грех не использовать случай. Снави лечат ваших людей, спасают вас самих, а живут хуже нищих. Денег за труды они брать не умеют, дар на золото не меняется. Вот и заведите по моей просьбе порядок, чтоб были сыты, кровом и одеждой обеспечены, ног зря не сбивали… В общем, разберетесь, дальше – детали.

– Ты их ничем не лучше, – скривился Яромил. – Для себя, называется, попросил, молодец! Сделаю, но должником останусь, ты еще подумай на досуге.

Деяна поймала короткий взгляд Игана и засобиралась: утром в дорогу, пора, время позднее. Мира нехотя ушла следом за своей наставницей. Кормчий выбрался на открытую галерею и проводил две женские фигурки взглядом. Вышли ярусом ниже, миновали парк, подъемный мост. Им поклонилась стража, и старший отрядил расторопного воина с факелом – проводить, приглядеть и посветить. Огонек удалился, блики отметили поворот, выход на вторую улочку, еще поворот. Там уже канэмский дворец. Когда Иган обернулся, айри стоял рядом и ждал.

– Хотел что-то важное сказать? – уточнил он.

– В таком нехитром деле ты вполне догадливый, – хмуро кивнул кормчий. – А в чем ином… Уеду завтра, а прочие смолчат. Я про обещание Медведя наказать тебя за Миру.

– Вот спасибо, хоть буду знать, в чем моя вина, – серьезно кивнул Вэрри.

– Трудно, наверное, жить среди людей, которые рождаются, взрослеют и стареют по твоему счету устрашающе быстро?

– Я стараюсь.

– И понимать нас иногда сложно, мы же всё время меняемся. Ей было десять, когда вы познакомились, а теперь почти четырнадцать. В пятнадцать Захра стала женой Амира. Я как, достаточно внятно излагаю? – Грустно улыбнулся Иган. – Министра я плачущей впервые видел, когда она узнала, что ее кровиночка тебя выручать бросилась. Думала, сгинешь надолго из нашей жизни, оно и забудется. А тут всё наизнанку вывернулось: ты сюсюкаешь и умиляешься, лезешь со своей сшитой слишком уж ладно курткой и шапкой, одолением черного графа и прочими чудесами.

– Понятно, – потрясенно кивнул Вэрри. – То-то он мне про возраст: тебе шестьсот семьдесят пять, то есть уже шестьсот семьдесят шесть. И что мне с этим делать?

– Не ведаю, – совсем хмуро вздохнул Иган. – Прямо и до конца говоря, – сильно она тебя любит. А вот что в твоей демонской душе творится, и каких женщин драконы считают красивыми – мне не понять. Скажу больше. По весне год назад Тарсен ходил к Захре пить кофе и уточнил, будет ли правильно ему попросить руки Миры. Он полагает, малышке в этой жизни крепко нужен защитник. Хоть и чуткая она, а всё одно без глаз тяжко. А туннр ей жизнь задолжал, знаешь ведь. Потому и не сложился его брак с Барзой два года назад, у него на душе долг висел.

– Насколько я знаю Захру…

– Именно. Велела выбросить глупости из головы: за долги она детей не отдает. Нашей Альтэ исполнится пятнадцать в июле будущего года. Вот и постарайся всё обдумать до того времени. А то мы тебя всем скопом воевать станем, а еще и Деяна присоединится.

Иган невесело усмехнулся, хлопнул потрясенного демона по плечу, резко развернулся и ушел. Вэрри остался стоять, совершенно сбитый с толка. Прав Медведь: ну как можно было не заметить? Головой в скорлупу изнутри стучался, так он сказал. И теперь он, айри, снаружи, вылупился, а сделанного и сказанного не изменить. Да и хочет ли он менять? В голове оказалось удручающе пусто. Известие выветрило последние мысли и оставило одно большое облако тумана над чем-то весьма болотистым и ненадежным. А он еще полагал себя порой едва ли не мудрым…

Единственный обрывок связной мысли гласил: утро разгонит туман, вот тогда и надо смотреть и думать. Вэрри кивнул и решительно заторопился к покоям, отведенным ему в канэмском дворце.

Мира поджидала в саду, очень важная и серьезная.

Она целый день, оказывается, осматривала с Арифой «звезды этой баронки» и теперь, подпрыгивая от радости, желала поделиться своими наблюдениями. Алмазы, восхищавшие весь Вендир, маленькая арагни почти презрительно назвала «пустым баловством и подделкой». Она уверенно улыбалась: подобные дорогим людям не дарят. Так, безделушка. Почему? Они же мертвые и даже не ощущаются ее даром! Вэрри задумался. Камни были не подделкой, всё куда сложнее. Их отбраковал Хиннр из партии искусственных алмазов, созданных для серии опытов Юнтаром. Алмазы высочайшей чистоты, возникшие высоко над их миром – Релатом, в космосе. Настоящая звезда с неба, полагал он прежде. Или, что понятно теперь, безделушка. Смотря кто как умеет видеть.

Мира дернула его за рукав, сердито возвращая к реальности. Ночь ветреная, а она ждала в саду давно и замерзла.

– Так вот, – совсем важно сказала арагни. – Я тоже хочу звезду с небес. Потому что мне надо понять, что ты мне принесешь. Как этой баронке – игрушку, или что иное. За год управишься, дракон?

– Ко дню рождения? – Уточнил очевидное Вэрри.

– Именно. Арагни считаются взрослыми в шестнадцать, вот заранее и хочу всё понять, – выпалила она и заспешила к двери. – Спокойной ночи, дракон. И учти, это мое новое, вполне даже заветное, желание!

– Спокойной ночи, солнечный лучик, – тихо отозвался он. – Я учту.

Утром, еще совсем ранним и сонным, кутающимся в пуховый туман редкой шали-паутинки, Яромил неотступно следил с верхней площадки башни замка Орланов за движением уходящего на запад небольшого отряда. Вот они покинули белый город, миновали предместья, просыпающиеся в светлеющей розовом дымке, подобной пару над горячим настоем. А город и правда до сих пор бурлит. Шутка ли, – демоны оказались людьми, а кое-кому ближними соседями, почти друзьями, компаньонами. Ничего, отстоится – остынет варево, он приглядит, это уже не сложно.

Вот капризный Норим обгоняет общий строй, играя с редеющими под проснувшимся ветерком клочками тумана: налетает, рвет и несется дальше, выискивая новую цель. А Мира ему ничуть не мешает, ей так тоже весело. Звонкий стук копыт отчетливо слышен издали. Люди выходят на порог и машут из окон. Малышку уже и здесь обожают и узнают. Да и Норима – тоже, невероятная ведь стать, его уже ювелиры в белом золоте отлили, Кутепе, до скакунов великому знатоку, на памятное ожерелье. Дивный конь, на таком князю больше не скакать. Неутомимый, резвый, умный, злой до драки. Небось, у самого Милоока поплоше был. В болотной сече князь бросил повод, поудобнее перехватив обеими руками меч, и более не заботился об узде. Норим отлично понимал, что следует делать. С ним Яромил отчетливо осознал всю красоту сказа о кетаврусах – конелюдях.

Теперь пеший и несчастный своей неполноценностью человек стоял на стене удручающе одинокий, словно его душу порвали надвое. И лучшая часть осталась там, с уходящими прочь. С бесподобным Иганом, во дворце которого не посмеет родиться ни один заговор. С Тарсеном, на которого не сердился даже заносчивый Барза, гонявший упрямого туннра из посольского терема, как выяснилось, еще два года назад в Амите. С самой Мирой, слепой девочкой, умудрившейся вопреки всему на ощупь вывести его из мира мертвых. Наверное, даже Арифа не знала, как это было невозможно и непосильно. И неоплатно.

Яромил вздохнул виновато: арагни он так и не нашел подарка. Она до странности не нуждалась в том, что ценили прочие. Правда, браслет с золотым Норимом у Кутепы приняла, хоть такая память о Янде останется, спасибо старому.

Рядом беззвучно возник Вэрри. Вот тоже головная боль – и этому нечем угодить!

– Я по поводу твоего нелепого долга, объявленного так прилюдно, удрученно и шумно, что мне совсем стыдно теперь, – словно читая мысли, пояснил он. – Мне и правда кое-что нужно.

– Приятно слышать, – неуверенно улыбнулся князь.

– На севере Вендира добывают алмазы. Разработки все в твоем личном владении, широкоплечая светлость, я уточнил.

– Верно. Самая бесполезная наша родовая собственность. Гранить не умеем, а в диком виде они недорого стоят. Отдаем на юг, там их кое-как обрабатывают и нам же подсовывают впятеро дороже, – нахмурился деловито Яромил. – В княжьем северном кроме камни корзинами накоплены, по размеру сортированные. Бессмысленные до изумления.

– Давай уговоримся, – довольно кивнул Вэрри. – Я научу толкового ювелира обработке. Ты не станешь из этого способа делать тайну дольше двух поколений, это достаточно, чтобы озолотить Вендир и ювелира. И мне достанутся три камня, которые я выберу. Но предупреждаю: я могу перепортить до половины запасов корзин, объясняя огранку и выбирая нужное для себя. Молчи, не ломи бровь. Мой интерес велик. Мира попросила звезду с небес.

– Нелепые времена настали, – Улыбнулся Яромил куда более радостно. – В сказках драконы воруют принцесс. А в яви сами они легко ловятся и из шкуры лезут, стараясь вернуть невредимую принцессу родителям. Видимо, ты теперь приглашен на ее день рождения. Ох, берегись, заякорят…

Вэрри кивнул согласно.

Его мысли были уже далеко. Как искать в груде камней «звезду» для Миратэйи? Ведь хрустально-чистые алмазы, без единого волоса трещины и песчинки брака, шлифованные в самых современных и немыслимых для людей лабораториях корабля айри, маленькая снавь без колебания сочла убогой фальшивкой. Целую ночь он думал и понял, что для Миры придется делать еще одну живую вещь, и если клинок греет малая искра ее души, то и этот подарок оживить можно лишь тем же способом. Только теперь вращивать в оправу придется себя самого. А еще – крепко думать. Иган прав: она уже почти взрослая, вот и выбрала надежный с ее, непонятной иным точки зрения, способ проверить, как называть то, что их двоих связывает. Сказать можно что угодно, а в камень вживить – только настоящее и сокровенное. К утру он уверенно выбрал для работы алмаз. Не из-за «баронки», которую малышка упорно отказывалась называть правильно, само собой. Просто душа Миры чем-то подобна этому странному камню. Уникально прочному, чистому, хранящему в себе свет. Правда, таковы лишь идеальные алмазы. И их требуется три, он так решил. Сперва серьги. Это его еще ни к чему не обязывает, исполняя высказанное Мирой желание чисто формально. А уж потом… Ну неужели ему не хватит года, чтобы разобраться, что потом?

Вообще-то хватило неполного месяца.

Еще только-только расцвело северное лето, выбросило из сундуков по лугам на просушку узорные платки первого цветения, самого яркого и богатого красками. Яблони стряхнули лепестки снега и задумались, стоит ли в осень трудить ветки, или обмануть людей, устроив себе отдых. Первые колокольчики закивали головками, провожая последнюю массовую волну одуванчикового пуха, разлетевшегося по огородам, готовя трудолюбивым вендам непростую прополку следующего сезона. Листья деревьев, прокаленные солнцем, доспели до своего глянцевого густого летнего оттенка.

Вэрри сидел на свежеструганном бревне у домика, собранного за считанные дни по слову князя для него, уважаемого гостя. Рядом весело звенела обтесываемая сосна избы, возводимой для добравшихся из столицы ювелиров. Солнце вытапливало из древесины смолу, воздух томился ее хвойным взваром. Пчелы солидно гудели о своем: вот дон-н-ник еще не подошел, а ж-жаль…

Айри усмехался и виновато признавал – скучно ему этим летом без маленькой арагни. Привык к ее теплому присутствию за зиму, и не заметил насколько. Она слышала и чувствовала мир очень живо, и с ней сидеть сейчас было бы куда веселее. Ей можно рассказать глупости про говорящих пчел. И выслушивать возмущенный ответ типа: когда это на севере Вендира цвел донник? А вот въедливому и дотошному пожилому мастеру Ясине эти истории без надобности. И услышит, не про донник скажет, а озабоченно посоветует шапку надеть, мысли сберегая от помутнения ума. Вон, идет, облако над головой несет. Весь в заботах, не до погожего дня ему. И мысли у ювелира, как шестеренки в часовом механизме, щелкают ровно и последовательно, без сбоев. Издали слышно: вчерашний чертеж резцов он разобрал, и форму огранки понял, и как углы отслеживать сообразил, но мелочных вопросиков накопил целую страничку в своей аккуратно обрезанной золотой каймой книжечке. Теперь сядет рядом и станет их по одному вычитывать, ничего не пропуская. А почерк у Ясины мелок, будто муравьев на лист насажал. Нет, уж скорее блох! Айри нервно почесал затылок, словно буквы расползлись из книжечки и щекочут кожу под воротом. Если бы Вэрри знал, каков этот мастер, сбежал бы на Индуз вместе с Иганом. Но теперь отступать поздно. Звезду обещал? Обещал! Сиди и терпи, дракон. Потом будет время и про пчел рассказать, и про остальное. Всё равно гранить придется здесь, долго и мучительно, а не на корабле Хиннра. Живое спешки не уважает. Значит, для работы необходимо устроить хорошую мастерскую, и в таком важном деле нудный Ясина – самый подходящий человек. У него не бывает не примеченных огрехов и оставленных на потом недоделок.

Мастер важно отдал поклон и устроился на бревне, постелив себе льняную вышитую тряпицу. Открыл книжечку, устроил рядом поудобнее чернильницу, придирчиво изучил золотое тонкое перо.

– Ну, теперь самое время разобраться, как крепить в захвате, – приступил он к делу. – Есть тут заковыки, их бы нам почистить не грех заранее.

Вэрри обреченно кивнул и стал выслушивать и рассказывать.

Ясина, если уж быть совсем честным, ему нравился. И объяснять не надо по два раза, и дело знает, и мелкие заботы по утряске работ с мастеровыми целиком на себя взял. В иной год они бы стали друзьями, пожалуй. Но не теперь. Прожив почти семь сотен лет, айри обнаружил, что солнышко не всякий год светит одинаково. И теперь оно, удивительно молодое и рыжее, яркое, праздничное – упорно уворачивается, отсылая свои самые теплые лучики далеко на юго-запад. Он поближе придвинул ножны, нагретые за утро, и положил ладонь на рукоять. Стало чуть легче. Луч, настоящий живой клинок, тоже знал про пчел и охотно спел бы над лугом. Ничего, вечером они разберутся с делами и пойдут кроить из тумана узор боя.

А потом снова надо слушать Ясину, чертить, спускаться, накинув душегрейку, в надежный княжеский кром и перебирать алмазы в корзинах. Холодные, шуршащие сухо и чуть насмешливо. Не те! У одного форма плоха, у иного пыль села облачком в самой сердцевине, у третьего трещинка отметила грозящую владельцу неудачу.

Все они родились и росли в породе. Все принадлежат миру Релата и прожили в его недрах свою странную каменную жизнь, рядом с которой долголетие дракона – один день. Все знали чудовищное давление и жар, создавшие кристаллы. Но ему нужны лишь те, что обрели чуть больше. Они и в холоде каменного мешка крома останутся теплыми, хранящими жизнь и свет.

Первый он нашел под осень, и почти сразу – второй, пару к нему. Обрадовался и выгнал из гранильной мастерской всех учеников, надолго заняв лучший станок под беззлобное ворчание Ясины. Ювелир хоть и возмущался для вида, но в душе был доволен: одно дело спрашивать и слушать, иное – смотреть, а этого ему не запретили. Может, странный неприветливый гость князя и демон, как почтительно и чуть насторожено шепчутся по углам мастеровые. А только дело знает так, что ему можно простить любое происхождение. И не на словах в огранке силен, вон как в его длинных чутких пальцах работа горит. Смотреть приятно. И понятно. Над заметками полувековой давности, шутки ради подсунутыми пять лет назад светлейшим Яромилом – «прадеда наследство, глянь» – он провел много бессонных ночей. До бешеного гнева доходил, родных пугая. Может, Топорщик был наилучший князь, легендарный воин: брал Блозь в один день, медведя в объятиях давил, разбойников усмирял. Но так описать огранку – да это же преступление! Он бережно сохранил манеру речи неведомого ювелира в своих записях, а суть процесса между тем затерялась. Ясина таких глупостей великокняжьих не повторит.

Солнце перевалило через незримый рубеж зимы и взялось греть, обещая неизбежную победу над метелями. Затем осадило сугробы, поднявшиеся за зиму так, что конного за ними не видно, до чахлой, по щиколотку ребенку, корки грязного наста, победно пробитого первой зеленью. Лишь тогда Вэрри закончил серьги. Ему было смешно вспоминать свои ночные мысли, в Янде, перепуганные и перепутанные разговорами с Иганом и Мирой: серьги мелочь, а душу-то он потом вложит, после…

Не получилось после.

Камни приняли форму и впитали немало его мыслей. Мира сидела часами возле заготовки Луча и шепталась с булатом. О чем? Он точил алмаз и думал о ее негромком неразборчивом бормотании. А потом, когда расцвела ясной гладью полировки первая грань, он понял. Ему ведь давным-давно всё необходимое объяснила Джами. Ведь Миратэйя некогда ей наговорила счастливую монету. Особенную, к большой удаче судьбу разворачивающую и поворот отмечающую: смотри, не оплошай, не упусти! Значит, и настоящая звезда с небес должна быть не пустой, в цене своей только деньгами измеряемой и парадностью работы, как шуточный подарок невесте Мика. Заветной. И он точно знает, тугодум бескрылый, давно и совершенно безошибочно, в чем тайная мечта арагни. Этого она и ждет. И нужны именно серьги, два камня. С третьим от разберется позже.

Алмазы засветились радугами, восхищая Ясину. А перед айри встали новые проблемы: теперь и не хочется вспоминать, сколько мук пришлось претерпеть с оправой! Зато тот же Ясина прямо сиял, наблюдая метания наставника, несущие ему, дотошному, новые знания. Два типа замка сережек были ему прежде незнакомы и, сердито выброшенные мастером драконом (к тому времени их уже навестил Яромил и кое-что порассказал) после отбраковки очередной идеи, нашли себе место в плоской коробочке, ремешком укрепленной к неизменной книжечке с записями.

А то, что у странного демона, который не обижался на подобные оговорки и сплетен не слушал, получилось в итоге, вообще ни в какие рамки канонов не укладывалось. Ну, делают люди цветы из золота, узоры морозные, листья-веточки, птиц да зверей, по мере таланта и усердия прорисовка получается лучше или хуже… Но это-то что? Вэрри счастливо улыбался, выбравшись из мастерской на свет дня. Он чуть осунулся за зиму и приметно побледнел, редко бывая на улице. Теперь щурил глаза, отвыкшие от шалого весеннего солнышка, и рассматривал снова и снова завершенную работу. А Ясина сопел рядом, накинув на плечи беспечного айри предусмотрительно захваченную в сенях шубу. Глядел искоса и пытался понять – почему эдакая нелепица ему не противна? И золото в два тона, в Вендире так не делают. Узора вовсе нет, а форма – проще убожества. Вроде крошечного солнышка с одним особенно длинным и острым лучиком, дотянувшимся до прозрачной капли алмаза. Обведенной тонким росчерком контура глаза, для которого алмаз – радужка. И на чем держится эта капля, вот незадача? Не видать. Ясина нахмурился, мысленно добавляя еще один вопрос к сегодняшней вечерней беседе.

Вэрри тоже помрачнел. Если он так будет работать, не управится к сроку. Засиделся с серьгами, а на перстень-то камня до сих пор нет! Потому что перстень, это он тоже понял недавно, надо делать не в комплект, как он наивно планировал год назад. У него совсем иная роль.

– Позволь узнать, что за народ столь странно оправляет камни? – осторожно нарушил его задумчивость Ясина. – Незнакомо совсем и по стилю, и по выделке.

– Это не украшение, мастер, – улыбнулся Вэрри. – Скорее уж такая странная молитва, нашему старейшему дракону – самому Великому – адресованная. Я и на словах его просил, и теперь прошу каждый день по утрам, на восходе. Но полагаю, это средство понадежнее. Мире подарю, она наденет и станем ждать, вдруг да сбудется? У нее однажды для сестры получилось.

– И перстень для Великого? – Нахмурился сбитый с толка Ясина.

– Нет, конечно. Ох, мне с ним еще возиться и маяться. Наверное, опоздаю я к малышке на день рождения. Но такие дела на середине не бросают, она поймет и простит. Все же мне уже шестьсот семьдесят семь, солидный возраст для собравшегося жениться, пусть и дракона. А ей пока нет и пятнадцати, дитя еще. Как тут торопиться?

– Про эдакую разницу в возрасте с невестой я еще не слыхивал, – усмехнулся мастер. – И правда, спешка будет не по делу. А что ищешь, не секрет? По два раза все камни перебрал, и похоже, без радости.

– Не секрет, – вздохнул Вэрри. – Сам не знаю толком. Маленькое, теплое и необычное, вот именно чтобы радость в нем жила или душа общительная и без злобы. Не переживай, найду.

Нужное отыскалось в лукошке, содержащем бросовую мелочь. Его велел принести тот же неугомонный Ясина, раз не в размере и чистоте цель поиска, и оказался прав. Крошечный, как просяное зерно, невзрачный осколок. Для лишенных чутья людей – пустая безделица, мусор. Почти непрозрачный, мутный, со странными вкраплениями. Песчинка, пролетевшая невесть сколько миров, едва не выгоревшая в атмосфере падучей звездой и обросшая уже на Релате за долгие века кристалликами. Настоящая звезда с неба!

В июле она оказалась плотно сжата когтями драконьей лапы. Чешуйчатое тело ловко извивалось, образуя обод перстенька. Три прочие конечности надежно держали стебель одуванчика, на перламутре соцветия которого лежала голова ящера. Ясина оглядел вещицу куда более пристально и нашел отменной, порадовав айри. Работа и впрямь тонкая, с детальной прорисовкой. Впрочем, венду не известны все сложности изделия. Например, то, что на точный цвет дракона ушло более недели. Именно такой была давно окаменевшая чешуя того, кто теперь сидит рядом и торопливо проверяет собранные в дорогу вещи.

Актам насмешливо фыркнул, приветствуя запропавшего приятеля. Он чудесно провел год, шкура лоснится чищеным глянцем, в глазах пляшут бесенята: Яромил с братьями приложил все мыслимые усилия для улучшения «ритской» линии коней. Актам тоже постарался. Три жеребенка, все угольно-черные, нетвердо стояли на длинных смешных ножках-подпорках возле гордых кобылиц. Будут князьям верховые, и не хуже Микова Бурелома. Разномастные лошадки тоскливо вздыхали, провожая взглядами неподражаемого вороного. Судя по всему, к осени поголовье ритских еще заметнее пополнится.

Актам их уже забыл, ветреный. И несся вперед, упиваясь движением. До самой столицы вендов Вэрри насмешливо рассказывал своему коню, что его отношение к кобылицам свойственно восточным владыкам той самой Юктассы, послом которой он, седок, притворялся год назад. Одна становится женой, не мешая с интересом смотреть на прочих, именуемых наложницами, – девиц более простого происхождения, чье присутствие во дворце повелителя может исчисляться и годами, и днями. Они приглашены и избраны для забав, молоденькие и веселые, гордые своим правом и приданным, обеспечивающим позже удачный брак. Женой владыки-Актама всегда была бесподобная Шай-Мирзэ, стройная медношкурая красавица с белой стрелкой, прихотливо изогнутой от левого уха до мягких перламутрово-розовых губ. Утраченная и оплаканная.

На пару часов Вэрри задержался в Янде, почти бегом проведал князя и убедился: заговоров более нет и в помине. Город тих, купцы солидно торгуются, бдительный градоправитель Кутепа затевает нешуточную тяжбу с обнаглевшими оружейниками, наловчившимися подделывать рисунок булата и выдавать литье с травлением за «настоящий живой металл, а заготовки – самого Старого медведя работы». Теперь каждый клинок проверяют туры князя и ставят особое клеймо. На меч, если тот согнется в дугу, обвивая пояс, срубит гвоздь и позволит без вреда для себя висеть на воткнутом горизонтально лезвии взрослому воину. Если же нет – то отметина появляется на лавке оружейника…

Две недели спустя этой новости порадовался кузнец. Впрочем, куда более его удивил и осчастливил дракон на перстне, обнимающий цветок. Живой подарок и вполне стоящий, – солидно подтвердил Медведь. Увы, Вэрри спешил и не остался посидеть за вечерним разговором со старостой. Он и так сделал крюк, выбрав для возвращения на Архипелаг эту дорогу: куда прямее через Канэмь на Амит, западным трактом. Но там надо сплавляться рекой, а это не особенно легко предсказать по срокам. Да и знакомых проведать он хотел непременно.

В первые дни осени Актам вырвался в свою любимую степь за перевалом и полетел птицей, не требуя и малого отдыха. Впереди табуны илла, где он не раз грызся с вожаками, и всегда успешно. Зеленые луга у озера, развилка трактов, которую он со своим седоком миновал бессчетное число раз, взвихривая пыль всех дорог поочередно. Густотравный Карн, жаркое пекло Обикат, холмы Красной степи… и, само собой, его родная долина. Здесь он счастлив, знает все тропы и восторженно дышит пряным и пьяным воздухом, все более горячим и сухим день ото дня. Быстрые ноги вороного печатали цепочку следов почти точно на юг. Погонщик туч пока далеко у ледового берега сбивает в осенние гурты свой скот. А здесь – шелест рыжей спелой травы, цикады, легкая пыль. Он любил ночной бег и отдых в знойный солнцепек и был рад неперечливому айри, поддерживающему выбранный скакуном режим. Луна давала много света, заливая равнину серебром, куда более приятным и прохладным, чем полуденная бронза жары.

Лишь однажды облако забрело на темный свод, туманя ночные костры неба и лениво совершая межзвездное странствие, недоступное пониманию не только людей, но и айри. Только что оно коснулось копыт Священного жеребца, – и вот уже протирает мягкой варежкой тумана самую яркую из звезд Сети ловчего. Двинулось дальше, нагоняя тень на сияние Пути Богов. Окутало огни сырым туманом, заставило их зябко и нервно дрожать.

Спокойным и ровным остался лишь свет поднимающегося и пока лежащего у самого горизонта Волчьего ока – зеленовато-золотой яркой и острой звезды, как полагали люди степи. Туннры звали ее Хьёртт, а айри кроме того ведали, что это не звезда, а планета, самая ближняя к их родному Релату. И, увы, необитаемая.

Вэрри удивленно потряс головой. Он, похоже, обознался, что для дракона немыслимо, с таким-то зрением! А уж при его немалом опыте путника… наверное, устал. Во-первых, Хьёртт не может двоиться, следить за путником и, кажется, даже щуриться. Да уж, невероятно сильно и непривычно обознался: не звезда и не планета. Всего лишь костер. Так почему столь яркий и отчетливо видимый издали? И почему нелепого и невозможного для огня оттенка драконьего глаза? Впрочем, он почти точно впереди, скоро станет понятно. Актам охотно прибавил, чуть меняя направление, едва почуяв удивление друга.

У огня, который вблизи уже не двоился и не казался зеленоватым, сидел всего один человек. Рядом щипал траву его верблюд, огромный и восхитительный. Вэрри глянул с невольным уважением: настоящий породистый орхой, гриддским коням в роду верблюдов по цене и стати ровня. Их, кажется, уже лет двести как извели, смешав неудачно породы. Он подобных и не застал, но по описанию теперь сразу признал. Видно, плохо смотрел, невнимательно, живы и необычайно хороши…

Он перевел взгляд на погонщика орхоя, усмиряя бег коня и переводя его на шаг. Не гоже пылить здесь, на привале. Пожилой человек, безбородый, что странно… Волос темный, пробит седым серебром. Цвет глаз, видимо, светлый, в них костер пляшет, играя тонами радужки от карего до медового. Не особенно высок, сложен вполне средне. Вэрри сердито нахмурился: его самого так описывают – без явных примет.

Пожилой ночевщик следил за приближением всадника с интересом, но без тени удивления. Словно ждал! Вон уже заготовил для гостя на узорной кошме пиалу с чаем, сдобренным маслом. Странный он, столь невероятно предусмотрительный и к тому же явно страдающий раздумчивой бессонницей…

Молча дал гостю спешиться, пробормотать сбивчивое приветствие, расседлать коня и устроить в сторонке вьюки. Он отчетливо видел: прибывший понятия не имеет, к какому народу отнести случайного одиночку. И забавлялся, не произнося ни слова, лишь лениво кивая на фразу, торопливо повторенную на трех языках. Наконец вежливый гость сел, поклонился щедрому столу, обнял пиалу ладонями и поднес к губам. Само собой, догадка застигла его очень некстати, – на первом же глотке, дав новый повод к улыбке. Горячий чай облил рукава. Вэрри торопливо вытер ладони и отставил напиток.

Незнакомых людей в этом мире сколько угодно.

А вот незнакомый айри такого возраста может быть только один.

– Назовешь Великим – шею начищу, – весело предупредил тот. – Дан, это одно из моих прежних имен, вполне сносное.

– Шутки у тебя… Дан.

– А что мне, огнем плеваться, чудеса ради знакомства творить? Или ты дракона ждал увидеть? Так я крупноват для нормальной беседы, знаешь ли, – почти сердито ответил Великий. – Сам не совсем уж мальчик, должен думать быстрее, вот и не будет мне так весело, а тебе – неловко. И нечего глазами гневно сверкать, ты меня звал. Год в ухо каждое утро шелестел! Это утомительно, ведь одно и то же, без вариантов, слово в слово…

– Вот и выполнил бы, – окончательно рассердился Вэрри.

– Ну всё у тебя просто! – Усмехнулся дракон. – Ее, будет тебе известно, зрение с ума сведет, тем более вот так запросто возвращенное. Сперва болью, потом невозможностью найти соответствие привычного знания о предметах и людях их внешнему зримому облику. И что окажется страшнее, даже мне неведомо. Я ведь не Бог, а всего лишь очень старый дракон, который кое-чему научился. Ты попросил, ты и возвращай, тоже кое-что можешь, вот и привыкай сам исполнять, пора. Нечего на иных посильные дела переваливать. Ведь начал уже, и в главном разобрался. Глаза ты ей подобрал отменные, даже весьма красивые. Пусть такие носит пока, привыкает. А потом пройдет второе посвящение снави. Выловишь ее из Радужного.

– И?

– Нет бы молча старика послушать, не торопя, – лениво сощурился Великий без тени огорчения. – Она тебе не чужая. Бери ее боль, а ей отдай свое умение видеть. Отлежишься, не помрешь, заново научишься различать мир. За все надо платить. Честно оплатишь – видеть сможет не хуже айри. И учти, пока она будет без сознания, ее надо отвезти к мамке. А ты болей один, нечего девочку донимать наново ценой за ее хорошенькие глазки. Всё понял?

– Нет конечно, но буду думать.

– Именно, дело не вредное. Я твою Миру давно знаю, ей и шести лет не было, как повстречал. Может, рассказал бы поподробнее, будь у нас время. Но его нет, малыш. Я почему здесь тебя жду? В сорока верстах поворот на Карн. А тебе надо не туда. Бери восточнее, к Золотому морю. Не то пока поймешь, что стряслось, будет поздно. Обидят Миру. Сильно и очень хитро. А ты себе не простишь. Всего-то раз опоздал ко дню рождения, а жизнь ее начисто сломана. И Захра не простит, тоже единожды расплакалась не вовремя. И Деяна… да не сиди сиднем, седлай коня. Отдохнул он уже, это я обеспечил, так и быть.

– На байгу подалась? – похолодел Вэрри, торопливо набрасывая попону и расправляя ее. – Отлуплю!

– Сомневаюсь, хотя стоило бы, тебя самого и троих перечисленных – Миру, Захру и Деяну, скопом. Скачи на зеленые луга рода битри. Актама обрядишь в доспех, отобьешь Норима у мерзавцев и дашь обоим лошадкам гулять там по своему усмотрению. Эти кони прочее без тебя сделают. Возьми любого иного оседланного взаймы и скачи к белой кибитке. До второго заката от этой ночи, ты меня понял? Вот наглец, не дослушал… То в ухо шумит, то уезжает, не простившись… мальчишка.

Пожилой айри улыбнулся, аккуратно протер и убрал пиалы, свернул кошму, подозвал верблюда. Костер уже исчез, как ненужная более декорация. А когда Вэрри виновато обернулся, чтобы хоть махнуть на прощанье, не было и самого Дана. А звезды сияли ясно, их более не пугало сыростью шальное облако.

* * *

Все, что Миратэйя помнила из раннего, до встречи с Амиром, детства – это боль и голод. А еще темноту. Потому что в ее понимании светом и теплом было отношение окружающих, а в смешанном селении арагов, илла и брусов близ караванного пути маленькая слепая девочка оказалась совершено никому не нужна. Семья от нее отказалась, назвав «бесовым подкидышем». Соседи брезгливо сторонились грязной и странноватой оборвашки.

В тот день она сидела возле двери сарая совершенно без сил. Корова трактирщика, отбившаяся от стада и потерявшаяся, вернулась недоенной, с опухшим воспаленным выменем. Смур привычно позвал ее, «слепуху», которой и платить не надо. Всё из одной глупой жалости сделает, без оплаты, за «спасибо» да кусок хлеба, и то – если не запамятуют поблагодарить да отрезать от краюхи. А коли и хлеба жаль, довольно пригрозить, что больную скотинку живодер охотно заберет. И посетовать, как будет трудно телят без мамки выхаживать…

Корова довольно хрустела недозрелой свеклой, она уже была вполне здорова и даже сыта. А Мира сидела под стеной, устало к ней привалившись, дрожащая от голода и донимающего который месяц кашля, привязавшегося в зиму. Еще бы – нормальной одежды ей никто не давал, а про сапоги и говорить нечего. Девочку бил озноб и она куталась в драную рубаху, пытаясь сберечь хоть крохи тепла. Мерзла и вздрагивала в тяжелом полузабытьи. Для нее не было четкой грани яви и сна. Чтобы попасть туда, не надо даже веки прикрывать, – их тоже толком-то нет.

Она потому и не поняла, когда Он появился и где – во сне или наяву.

Подошел, присмотрелся, сердито покачал головой. Она воспринимала его действия и намерения очень ясно. И потому сразу догадалась: это не человек. Люди не умеют говорить с ее сознанием без слов и не могут смотреть на маленькую слепую как на равную и достойную внимания. А Он – мог и смотрел. И еще Он странным образом чувствовал вину за ее усталость, неустроенность и голод.

Сел рядом, и ей сразу стало куда теплее и лучше. Задумался, уверенно взъерошив светлые волосы и устроив щуплые плечи под своей большой сильной рукой. Потом кивнул и заговорил. Словами, как обычный человек, но ему было куда легче верить. Потому что она знала и разбирала то, что скрывалось от слуха прочих. Силу странного существа, в котором яркая и теплая душа, подобная солнечному свету, соседствовала с рассудком, спокойным и обстоятельным, как тихий вечер.

– Ладно, что есть – то есть, отсюда и начнем, – виновато вздохнул Он. – Трудно тебе?

– Ничего, я не жалуюсь, – утешила его Мира. – Просто счастье мое где-то запропало, так бывает. Найдется, не расстраивайся.

– Знаю, но я всё равно расстроен. Зато, в общем-то, даже догадываюсь, как его надо искать, – кивнул Он. – Нечего тебе делать в гадком селении, добра не помнящем. Есть другие места и иные люди. Во-он там, на дороге, появился караван. Слышишь?

– Большой! – Подтвердила Мира. – Такие к нам и не заходят.

– Этот зайдет, – сообщил без тени сомнения собеседник. – Его ведет очень хороший человек, дабби Амир из рода Багдэш. Дабби – это звание, вроде старосты. Означает его право и умение выбирать тропы. Не все купцы – дабби, многие проводников нанимают. Но этот и торговать умеет, и о людях своих заботится.

– Амир – имя? – Уточнила она.

– Имя, правильно. Я покажу тебе его. Смотри.

Теперь уже обе руки незнакомца лежали на ее плечах. И вместе они смотрели на длинную цепь усталых верблюдов и всадника, летящего по обочине дороги, внимательно оглядывая их. Мира улыбнулась недоверчиво: и правда, совершенно не такой, как селяне. Уверенный, ладный, строгий и внимательный, этот бы больного коня или верблюда не повел к живодеру просто так, да и люди его не боятся, а уважают.

– Он подъедет сюда, – продолжил с прежней неколебимой уверенностью собеседник. – Ты дождись и скажи, что желаешь уйти с его караваном, что умеешь лечить скот и даже людей. И что дома тебя не ждут. Поняла?

– Да кто возьмет в дорогу невесть кого, из чужого рода, без этой… рекомендации? – Вспомнила Мира сложное слово, не раз произносимое в трактире купцами, – Так не бывает!

– Не спорь со мной, глупый ребенок! – Рассмеялся странный советчик. – А то снова свое счастье упустишь. Удача вообще не любит лишних сомнений. Мне пора. И не переживай, всё станет хорошо. Я буду за вами приглядывать, когда смогу.

Странным образом она не помнила, как Он встал и ушел – ни шагов, ни движения воздуха, ни пыли с сухой утоптанной дорожки. И потому позже стала считать, что видела Его во сне.

Дабби и правда подъехал сам. Выслушал внимательно и не перебивая, хоть и с немалой долей удивления, ее решительную просьбу. Задумался ненадолго, потом уверенно бросил девочке повод своего скакуна.

– Мой Лахниз непонятно отчего стер спину, что никуда не годится. Собственно, это единственная причина нашей остановки здесь. Посмотри, что можно сделать. Мой помощник, дабби-ош, будет рядом, он принесет запрошенные травы и мази, расседлает, подставит пенек, чтоб ты дотянулась, и вообще – сделает, что велишь. Потом поговорим, когда я выслушаю его отчет и гляну снова на спину коня.

Мира кивнула удивленно. Снова улыбнулась. Она уже знала, что Тот странный знакомый был прав – дабби только прикидывается строгим и несговорчивым, а на деле он очень добрый и – вот чудо! – наверняка возьмет ее в караван. Сейчас сразу пойдет и будет спрашивать: чья она, не против ли родители. У трактирщика – вон, дядька Смур уже ждет с лучшим пивом и караваем, трясется весь от радости. Богатые гости, редкие. Спину перед дабби согнул, аж хруст слышен, заговорил с незнакомой мягкой лестью в голосе, текучем, как мёд, и вязком, как болотная жижа.

Дабби прошел мимо, в распахнутую дверь, к столу для дорогих гостей, коротко бросил, не поворачивая головы, несколько распоряжений – накормить скот, обеспечить водой и запасами людей, список нужного у его помощника. Голос Амира был холоден и почти брезглив. Он не любил «болотную жижу» и умел ее различать за медовым звучанием. И глупую лесть жадных трактирщиков, не нашедших в хозяйстве чёрствой корки для слепого ребенка, тем более не терпел.

Вечером дабби вызвал ее к себе.

– Я беру тебя, – серьезно сообщил он. – Детям в караване не место, но думаю, хуже, чем здесь, тебе не станет в самом трудном пути. Пока мы двигаемся на север, кладу в оплату одну серебрушку в месяц. То есть ты будешь считаться моим глупым и бестолковым ребенком, которому оплачивают мелкие прихоти вроде орехов в меду, к тому же тебе будут прощать многое. Стану приглядываться и думать, велика ли с тебя польза. Доберемся на большой торг к северным вендам, там и решу. Если не научишься быть на своем месте нужной и дело знать – оставлю на западе, в землях карнисцев, где живет моя семья. И спорить ты не посмеешь! Всё поняла?

– Да, дабби, – пискнула она, все еще не веря своим ушам.

– Иди с Шогром, дабби-ош тебе выдаст одежду, покажет место в караване и шатер для сна. При кухне вымойся, там уже всё готово. Утром займешься делом, у меня двум верблюдам неможется, глянешь их, – строго велел Амир.

И жизнь пошла совсем иначе, неспешным и неутомимым шагом огромных верблюдов. Счастье прочно утвердилось где-то рядом. А порой Мире казалось, что Его рука по-прежнему лежит на плече.

Это было очень хорошо, но и плохо тоже. Потому что многое перепуталось, стало сосем трудно разбирать, где настоящая явь, а где сон, шепчущий о том, что было и не было. Из-за снов она не могла нормально ориентироваться во времени. И порой – в пространстве. Потому что, уходя туда, не понимала, как долго не ощущает окружающего и насколько далеко продвинулся за это время караван. Она вязала свои узелки, отмечая дорогу, но в спутанных клубках не было места протяженности пути. Время в них размечали приметные и важные события. Встречи, выздоровления больных, праздники. Оттуда, из сна, люди и животные, дороги и дома – всё воспринималось чуть отстраненно и не всегда правильно. Точнее, ее восприятие не совпадало с тем, что видели иные, зрячие. Слишком во многом не совпадало. Они говорили «ясный день», а она нервно ежилась, ощущая скорую бурю. Они ждали бед, глядя на красный диск луны (целая россыпь бессмысленных для нее слов!) а Мира улыбалась, предчувствуя скорое окончание удачного похода и встречу с новой своей обожаемой мамой – Захрой. Ей не верили, ведь жена дабби далеко, живет в городе возле моря! И потом извинялись сконфуженно: должна быть на западе, а вот, и правда, оказалась здесь, рядом, и на север идти не к чему, она уже выбрала для каравана лучшее, чего и на торг не выставляют…

Еще время путалось оттого, что про важное она ясно могла сказать – так будет. Или было уже? Люди испуганно притихали и не решались поправлять: одно уже случилось, а иного сочтут за благо избежать, коли возможно.

Многие слова не имели для нее никакого смысла, как ни старались их объяснить. А порой смысл не достигал сознания. Как-то ее названый отец Амир сказал о хозяйке постоялого двора, где они остановились ненадолго, «интересная», а его собеседник добавил куда более восторженно «редкая красавица». Миратэйя морщила лоб и всматривалась своим внутренним зрением в снующую с подносом напитков хохотушку. Снова и снова – но не находила и малой толики очарования в женщине. Резковатой, постоянно думающей о деньгах и склонной к мелкому обману, неискренней, льстивой, завистливой… Она воспринимала таких, Смурову породу, как старое прокисшее болото. И мягко, и трава выглядит приятной, и ягодник богат – а лучше пройти мимо, подальше от гнилых омутов. Что тут красивого? Не найдя ответа, она дождалась возможности узнать его у названой бабушки Лады. У той, кого считала самой красивой среди встреченных когда-либо за коротенькую жизнь.

Бывшая княжна улыбнулась, погладила тонкие пушистые волосы непривычно серьезной девочки и вздохнула виновато.

– Тая, как тебе с нами иногда трудно! Внешность – это то, чего не видишь ты. Душа – то, что сокрыто для всех остальных. Как еще сказать? Тело – «одежда для души», и мы судим по одежде. Красивая – значит, по сути, богато одетая, с приятной внешностью…

– И Амир видит только мою «одежду»? И ты? – Ужаснулась Мира.

– Нет, глупенькая. И я, и Захра, и Джами, и многие иные – мы сначала смотрим на «одежду», а потом пытаемся разобрать, так ли хороша скрытая под ней душа. И обычно со временем начинаем ее различать. Некоторые лучше, а некоторые – хуже. Это зависит от многих причин. Амир любит тебя и очень уважает. Он умеет смотреть не только на внешнее, и даже с самого начала, с первого взгляда, – он такой. А теперь уж точно видит твою душу и знает, какая ты красивая. Он вообще умеет разбираться в людях. Ведь Амир не назвал ту женщину красивой?

– Нет, – согласилась Мира. – Интересной.

– Вот видишь, ему глянулась «одежда», а душа – нет. Иные же вполне довольны внешним. И, уж поверь мне, это не делает их счастливыми. Столько ошибок, и все от нашей слепоты к тому, что тебе очевидно.

– А у мамы Захры «одежда» красивая?

– Да, моя дочка удивительная. И для тебя она красавица, и для прочих, кто лишь внешнее разбирает.

Мира запомнила разговор. И еще раз убедилась – она и правда сильно отличается от зрячих. Именно поэтому ее считали странной, жалели и берегли даже самые добрые и родные. А показать отличие сна от яви – не умели. Ее проводником в мире без цвета и света была удача, порой странная и капризная, но всегда не забывающая свою маленькую подопечную. Теплая, внимательная и привычная, как рука друга на плече.

Только однажды опекун некстати отвлекся.

Она поняла свое одиночество в ставшем вдруг очень страшным и невозможным для жизни мире, когда стрела напилась крови вьючного верблюда, которого она пыталась успокоить и увести из внезапно вспыхнувшего боя. Огромный старый вожак, которого она знала все годы в караване и очень любила, затих, в опустевшем теле не осталось и капли жизни. И ей стало жутко. Потому что над долиной, вырастая из черных песков пройденной уже пустыни, воздвиглась сама Смерть и высматривала-ощупывала слепым всевидящим взором иного мира тех, кого поведет сегодня по безвозвратной тропе. Колючее внимание поочередно охватывало людей – одного за другим – тех, кого знала и любила Миратэйя. Всех до единого. В яви это не заняло и пары секунд времени, а для арагни прошла целая жизнь. Прошла и почти закончилась, ведь познавший внимание этого взгляда обречен. Уже скоро, пора собираться, ведь Смерть – их новый дабби. Вот только идти с ее караваном этим людям слишком рано, так не должно быть!

Кажется, она кричала. Она очень хотела, чтобы караван жил. В явь ее вырвали руки Амира, бережно и безнадежно старающиеся спасти, укрыть, защитить…

И тут на противоположном склоне холма, на кромке пирога закатного солнышка, уже почти укатившегося за горизонт и остывшего, появилось нечто необычное, настолько удивительное, что она перестала замечать людей вокруг и даже сам бой.

Он был подобен ночи – тих, спокоен и холоден. Он не спешил и не делал глупостей, не испытывал свойственных людям гнева или смятения. Просто смотрел, но Смерть усмехнулась, как старому знакомцу, потеряв интерес к каравану и обратив внимание на тех, других, прежде ею не замеченных: что пришли с оружием и напали. Видимо, Он не впервые отсылал к ней загулявшихся молодцев. Мира охнула и еще пристальнее всмотрелась, удивленно улыбаясь. Конь человека-ночи был – жаркий и яростный полдень, стремительный сухой вихрь, наполненный светом решительности, веселой яростью и жаждой действия.

Покой всадника и неукротимая жажда движения его скакуна некоторое время не находили равновесия, дающего верное решение. Но затем они слились в единое целое и покатились вниз. Все ближе к кипящему в низине бою, отсылая к черной дабби разбойников и сохраняя за людьми Амира право идти дальше с прежним караванщиком.

Руки названого отца давно выдернули ее из путаницы конских ног и бережно передали иным, таким же добрым и заботливым, знакомым и живым, уносящим в более спокойное место, желая спасти и укрыть. А Мира все смотрела своим непонятным прочим чутьем – и улыбалась. Потому что впервые она была совершенно уверена: Его одежда-внешность и душа одинаково хороши, и Его видят сильным и красивым и зрячие тоже. Правда, они полагают, что перед ними человек. А она – не согласна. Он слишком легко и уверенно оплатил счета каравана перед смертью – такое не дано людям.

Он оказался драконом. И не чужим и опасным, из глупых сказок, а своим, настоящим и понятным, ведь Он спас их всех.

А еще Он был первым с того памятного дня в ненавистном селении, кто сумел разговаривать с ее душой без помощи слов. И ответил на многие вопросы, до того не имевшие ответа. Мира так поверила в своего дракона, что приняла его видение окружающего мира и даже себя самой. И осознала, что если ее дракон живет в яви, то надо и ей повнимательнее относиться к окружающему, бросить свои долгие прогулки во снах, где видится далекое и теряется в дымке близкое и простое. («А то счастье свое упустишь», – припомнила и даже почти расслышала она слова Того, тоже без сомнения дракона, из давнего детского сна.)

Пока Тоэль был рядом, она торопливо училась понимать по-новому пространство вокруг. Бескрайность степи, малость и медлительность ползущего через нее вьющейся змеей каравана, себя в нем, совсем крошечную. Время тоже перестало прыгать и путаться. Потому что маленькая арагни уверенно считала: Тоэль и есть ее удача, до сих пор незримо стоявшая за плечом. Обретшая плоть и силу, когда без них спасение стало невозможно. И – вот радость – теперь Он точно приходил не во сне! Жаль, ушел слишком скоро, хоть и оставил ей надежду на новую встречу, а еще подарил замечательного жеребенка. Друга, нуждающегося в защите и помощи. Опекуна, способного рассказать об окружающем мире, расправиться с обидчиком или пригласить погулять и поиграть.

Со дня встречи с Тоэлем Миратэйя стала серьезно размышлять о том, что ее одежда-внешность не должна выглядеть бедно и мешать видеть душу. В конце концов, это неправильно! Вот сестренка Джами давно твердила – причешись, не пугай людей, займись собой… Тому же Тоэлю вряд ли приятно смотреть на чучело, в которое она себя превратила. Он слишком недолго бывает рядом, чтобы успеть приглядеться, как Лада или Захра. Да и почему он должен всматриваться, чтобы найти ее хотя бы интересной? А может, даже красивой.

Хитрый дракон устроил так, что с некоторых пор она жила в новом и замечательном месте, рядом с самыми дорогими – Амиром, Захрой и даже бабушкой Ладой. Архипелаг оказался полон по-настоящему красивых и удивительных людей. Ее больше не жалели и не считали странной, ее видели такой, какая она есть. А еще впереди снова возникла надежда. Став снавью, она, возможно, научится видеть мир. Это теперь особенно важно. Она сможет рассмотреть и маму с отцом, и сестру, и бабушку. И, конечно же, дракона.

После похода на север ее ругали и воспитывали долго и настойчиво, требуя больше никогда так не пугать родных и не пропадать. Она улыбалась и обещала, украдкой поглаживая пряжку пояса. Серебряный рельефный дракон под пальцами тоже улыбался. Пусть ругают!

Она вырастет, станет красивой и научится видеть. И понравится дракону. Она ему уже нравится.

Первый удар по детской убежденности в том, что мир прост, и планы, раз она удачлива, всегда и во всем обязаны сбываться, нанесла, сама того не зная, Захра. Она давно поняла, что значит для девочки дракон. И терпела, сколько могла. Пыталась мягко отговорить от столь непонятного и сложного выбора. Зря.

Захра сорвалась и расплакалась после дня рождения Миры. Она кормила младшего ребенка грудью, плохо спала, много работала и долго нервничала в зиму из-за опасного похода в земли, обидевшие маму Ладу в давней её юности. Всё собралось в единый ком проблем, которые теперь выговаривались в мокрую кофту приехавшей в столицу Лады. А кому еще может поплакаться министр, как не маме? И сказать ей можно всё, до самого донышка. Что Мира пока растет хорошенькая, но не красавица, а дракон живет невесть сколько лет и до сих пор одинок. Может, его племя вообще с людьми не роднится? Что Миру все жалеют, и даже Тарсен, а ей хотелось бы дочку отдать замуж по любви, а не для обеспечения ей надежной защиты от недобрых людей. Что малышка невесть чего у дракона попросила и он, пожалуй, больше не появится никогда, и как Мира это переживет? А она у Захры самая родная, пусть и не по крови, обижать ее безнаказанно и драконам не дозволено!

Много всего. Лада обнимала плечи своей взрослой дочери и мягко уговаривала ее не искать ужасов заранее там, где их пока нет, успокоиться и дождаться хотя бы совершеннолетия Миры, которую по-прежнему звала ласково Таей. Ведь, по обычаю арагов, девочке до времени взрослости еще два года!..

А Миратэйя слушала. Она прибежала из своей комнаты, едва почуяла мамину боль. Ведь совсем плохо Захре, надо помогать, а у нее дар! И теперь стояла в коридоре, темном и пустом, испуганно вздрагивая от каждого нового слова, такого опасного и неотразимого, ведь мама не лжет, а ее правда страшнее любой выдумки.

Второй удар пришел совсем уж нежданно.

Мира только-только уговорила себя, выслушав утешения Лады, адресованные Захре, и повторив их несчетное число раз: не стоит торопить события, важно спокойно дождаться хотя бы Вэрри, он ведь не таков, чтобы пропадать. Он обещал! А пока, решила она, можно попробовать уговорить Деяну провести ее через первое посвящение. Рановато, но наставница добрая, она обязательно уступит.

Уговорила. За месяц до пятнадцатилетия Миры они уселись на широком диване обращенной к морю веранды дома адмирала и задремали. Мира ощущала кожей, как спускается за горизонт солнце, все глубже окунаясь в море, как остывает небо, как на нем проступают одинокие лучи звезд, однажды показанные ей айри, колючие и холодные. Как шумит в парке рожденный дыханием ночного моря ветерок…

И ничего более.

Утром Деяна уверенно и сердито отчитала себя за намерение пробовать взрослое дело прежде времени, обрекая его тем самым на провал. Мира согласно вздохнула – не стоило спешить. Они дружно позавтракали, обсуждая предстоящий праздник, потом пожилую снавь удачно позвали к человеку, поранившему на рыбалке руку, а Мира воспользовалась случаем и тихонечко ускользнула во дворец Захры. Она еле-еле смогла напоказ, весело и беззаботно, согласиться с отговорками не желающей ее огорчать Деяны. Но сама, глубоко внутри, знала совершенно точно: дело не в возрасте, ей просто не открыли заветную дверь. Значит, не быть ей настоящей Говорящей. Следовательно, глаз, способных видеть, не стоит ожидать, как и дарующего их второго посвящения…

Весь июнь она ждала Вэрри, которому можно рассказать всё, он обязательно поймет и поможет. Ну хотя бы выслушает!

То, что день рождения пришлось отмечать без айри, стало третьим ударом.

Она пережила и его, усердно улыбаясь и заставляя себя быть ровной, не портить праздник, который все для нее готовили. Радоваться подаркам и не вздрагивать, оборачиваясь при каждом шорохе, похожем на звук шагов или отголосок сознания.

Надолго ее показного покоя не хватит, призналась себе Мира двумя неделями позднее. И принялась думать. Если все ее планы на будущее так нелепо рухнули, это ведь не повод сетовать на жизнь. В конце концов, она не жаловалась, сидя давным-давно у ворот хлева забытой деревни родичей, а тогда было куда хуже.

Надо всего лишь сделать что-то, способное отвлечь от бед. И она придумала. Заветные желания есть не только у людей. Ее Норим однажды был боевым конем князя. Ему скучно на островах, где почти нет лошадей и совсем нет – достойных сравнения с его великолепием. Пусть повидает сородичей и покажет им себя во всей красе! Помнится, она говорила айри еще при первой их встрече, что этот конь может выиграть байгу ста племен. За полтора месяца она устроит всё так, что их отпустят, сами не зная – куда и зачем. Может, она слепая и маленькая, не особенно красивая и даже не Говорящая с миром, – но ведь и не глупая бестолковая девчонка.

Ее отпустили в Кумат, встретить караван нового дабби и присмотреть Нориму парадное седло. Охотно – у малышки столько неприятностей, пусть развеется. С рук на руки передали новому стряпчему торговой гильдии, давнему другу и компаньону Захры, строго наказали беречь и не отпускать никуда одну. Вот только слова быстро забылись. Может, она и не снавь, но и не бездарна, это точно. И ее легко и беззаботно отпустили одну, в Красную степь, встречать караван на тракте…

Степь позднего лета оказалась забытой и желанной. Здесь она много раз бывала с Амиром. Воздух, настоянный на сотне целебных трав, ветер, поющий о бессчетных тропах, полная свобода и Норим, неутомимо летящий сквозь жаркое марево миражей, дрожащих у самого порога сознания незнакомыми обманными образами.

Серебряный скакун тоже упивался забытой степью своей юности. Он помнил себя хромоногим, обузой могучего отца. И хотел быть лучшим. Он – гриддских кровей, линии ханти, ему нет равных.

Первый илла, с которым заговорила Миратэйя, оказался человеком милым, умным и приятным. Только очень грустным. Он жил один у самых гор, пас овец и не слишком любил вспоминать о прошлом. Но тем лишь подзадорил Миру, способную разговорить кого угодно.

Десять лет назад у Рэнди тоже был молодой и горячий конь, и сам он тогда мечтал о байге. Потому что такую девушку, как Айгэ, за бедного и безродного никто не отдаст. Он сватался, и ему назвали выкуп. Сам Апи из рода битри насмешливо посоветовал – сочти звезды над степью и пригони столько же овец, будем как раз в расчете. Он уже сговорил красавицу за своего сына, мог смеяться сколько угодно, сознавая силу и право. Последней надеждой для Рэнди осталась байга, ведь победитель может выбрать себе любую в невесты, отменив иные предложения и условия. А сама девушка? Рэнди улыбнулся, Мира точно это ощутила: очень грустно и тепло. Она, пояснил собеседник, первая из выслушавших историю спросила, что по этому поводу думала девушка, так принято у арагов, а илла кивают, услышав волю старших, и не поднимают взора. А если бы спросили – да, красавица любила безродного Рэнди.

Только всё зря. Байгу выиграл сын Апи, его конь не хромал и был силен, а гнедой скакун Рэнди в ночь перед байгой стал жаловаться на переднюю правую ногу, он не прошел и половины забега.

Теперь оставалось отчаявшимся последнее средство – бежать. Они всё приготовили и продумали, но старейший шакал рода битри был умен. Он знал и предвидел такое решение, юношу подстерегли и долго били. А потом привели в чувство, чтобы он мог видеть, как Шинай Битринни идет к белой юрте. Как режет скрепляющий полог «пояс невесты» и нагибается, чтобы шагнуть внутрь. Прочее он не помнит – удар по затылку, долгая темнота. Рэнди очнулся в степи, один. Отняли даже коня. Пусть гостья не думает, он не слаб и не сдался. Нашел сына шакала и хотел извести, на поединок вызвал и даже в пыль уложил, шипеть и выплевывать проклятия, лишенные силы. Но тот чуть отдышался и рассмеялся: убивай, тогда по праву жену возьмет в свой шатер брат, ведь уже ребенок готов родиться. И там ей станет еще хуже.

С тех пор Рэнди и живет здесь. Собирает травы, ведь его мама была знахаркой. Делает чаи, за которыми приезжают даже из Карна, – так они хороши и полезны. Скот завел по привычке. Зачем живет и чего ждет? Он и сам не знает. Только уверен: нечего ей, даже не илла, делать на байге. Хорошего не выйдет, а от худого никто не спасет.

Мира упрямо нахмурилась: Норим станет лучшим! А ей достаточно и малого дара, чтобы ускользнуть из ловушек злого Апи! И теперь вдвойне важно посмотреть, что за напасть пришла в степь. Рэнди вздохнул – его невесте тоже снились красивые сны, это лишь увеличивает выкуп и разжигает в старом шакале интерес.

Убедившись, что девочка редкостно упряма, илла вздохнул и попросил подождать. Он соберется быстро, всё бросит и проводит до места общего сбора, передаст на попечение хорошего человека, иначе беды никак не миновать.

Вдвоем они двигались куда медленнее. Рэнди бежал рядом со стременем, смущая Миру. Но сам он полагал такой способ движения вполне удобным, а споров не слушал. Зато охотно говорил, выплескивая накопившееся. Он давно соскучился по общению в своем затянувшемся одиночестве. Мира грустно вздыхала: не вылечить эту боль, скажет важное и снова уйдет в себя. Не все старые раны затягиваются. От прошлого у Рэнди остался всего один друг. Они общались со шкодливого детского возраста, вместе росли, вместе строили планы и потеряли очень много тоже в один год.

– Понимаешь, он по рождению сын Апи, – почти виновато рассказал мужчина вечером, у костра. – Но это ведь не самое главное, кто кому родня. Дари ничем не похож на старшего шакала, он человек, и из лучших. Его мама была первой женой старейшины. И по чести и праву он – наследник рода. Потому и живет, всеми забытый.

Рэнди сердито нахмурился.

Он еще только-только познакомился со своей Айгэ, когда случилась беда у друга. Его мать – Кунгой, некогда первая красавица рода, кочевавшего недалеко от битри, к тому времени была уже сорокалетней, изрядно высушенной ветрами и солнцем женщиной. И Апи давно подбирал повод выжить ее из дома, заодно расставшись и с несговорчивым «наследником». Дети младших жен – а женщин в шатре илла может быть три по укладу степных кочевников, – куда охотнее принимали способ жизни отца. Если для получения пастбищ надо сломать спину чужого коня – не беда, знали они. И даже с седоком особо церемониться едва ли правильно.

Весной Апи вывел Кунгой из шатра и объявил опорочившей кров. Мол, принимала кого-то, вот и пояс мужской, верное свидетельство. Рядом уже смеялись сыновья, заранее притащившие на сворке собак. Неверную жену можно тихо выгнать, а можно и наказать. Апи выбрал второе – пусть все видят и помнят, каков его гнев. Люди охали, женщины торопливо уводили детей, старики хмурились – но никто не сказал и слова против Битринни. Даже сама Кунгой, она-то лучше прочих знала, что за человек ее муж. И бежать не пыталась, ведь бесполезно. Шла понуро, куда гнали, – на край кочевья, подталкиваемая в спину кнутовищами недавней родни. Ей дали отойти шагов тридцать, чтобы у собак был разбег. Пять крупных псов спустили на несчастную. И смотреть на страшное зрелище побоялись многие. Потому и не знали долго, что женщина отделалась порванной накидкой. Все полагали, что Дари уехал на несколько дней проверять стада. А он взял, да и вернулся.

Собаки были крупны и опытны, а Дари тогда исполнилось двадцать три, и слыл он одним из лучших бойцов рода. Но при себе у юноши оказался лишь короткий кинжал.

– Моему другу никто не помог. Он один резал псов, а они рвали его. Потом Кунгой умудрилась вытащить у кого-то с пояса кнут, стала отгонять тварей. Я поздно прибежал, – сокрушенно вздохнул Рэнди. – Тоже не знал, что затевает наш шакал, в степи был. Добил последнего пса. А Дари болел всё лето, и когда в степь ушла байга, которую я проиграл, еще не встал на ноги. С тех пор я его не встречал, вина на мне перед Дари, и немалая. Но мать он отстоял, живут теперь отдельно, вдвоем. Это я знаю, спросил однажды у торговых людей из нашего народа, гнавших проданный скот на запад. Давно, правда, это было, но едва ли что-то изменилось.

Он говорил тяжело и виновато. Мира ежилась, уже сомневаясь в правильности своего намерения скакать. Но храбрилась: ведь должен же кто-то разобраться с большой ложью, и почему не она? Разве Деяне тут было бы проще?

Дари – случай по-прежнему любил маленькую арагни, – вышел на них сам. Тремя ночами позже удивленно возник из смутных шорохов степной ночи, рассматривая дивного коня, утраченного друга и странную девочку-северянку. Он охотился в степи и заметил костер. Толком и обрадоваться встрече не успел, как проснувшийся Рэнди сухо изложил свою просьбу и засобирался: его скот без защиты, волки могут порвать, да и худых людей кругом достаточно. Так и ушел, лишнего слова не молвив.

Сын Апи сел у костра, наполнил свою пиалу чаем и задумался.

– Необычная ты, настоящий сказочный белый ягненок, которому невозможно ни в чем отказать, хоть лишен он силы и защиты, – изложил он свои мысли Мире. – По нашему – Ильсай. Хорошее имя я придумал для такой милой девочки?

– Годится, – согласилась Мира. Ей и правда понравилось: мягкое и теплое.

– Он ни разу от гор не выбирался сюда, а тебя проводил. Я его искал, звал, а этот упрямец прятался в скалах и не выходил. Сколько лет пытаюсь сказать ему, что Айгэ пропала, а вовсе не досталась моему гнусному братцу. Да как пропала! Жениха чуть не убила, она в свадебном шатре с боевым ножом сидела, та еще кроткая невеста-илла. Такая была красивая пара, ягненок!

– Ей снились сны, – кивнула Мира. – Дар?

– Явный, и полагаю, он помог ей сбежать. Еще я думаю, девушке кто-то сказал, что Рэнди погиб. Очень на папочку моего похоже, всем жизнь отравить и собой гордиться, находчивым и ловким.

– У меня есть знакомая илла, она снавь и очень неплохо владеет боевым ножом, – задумчиво сообщила Мира. – Только имя иное. Увижу – расскажу ей про твоего друга, может, будет толк. И, раз мне невозможно отказать, помогай. Хочу выставить коня на байгу.

– Ох, зря, – сокрушенно вздохнул Дари. – Но лучше я тебе помогу, чем одну отошлю, ты ведь не уймешься, а от меня запросто сбежишь, дар я отлично сознаю, иначе слепая бы сюда одна не добралась. Байга через десять дней. Успеем пройти весь путь медленно, ориентиры запоминая. Завтра утром я тебя отведу к Апи, коня покажем и право скачки получим. А пока – отдыхай.

Мира счастливо улыбнулась. Рядом с этим человеком ей уютно: он основательный и очень добрый. Не обидит, не предаст. Красивый, вон как душа широка и многоцветна. Она усмехнулась, радость угасла: в сон, делающий снавью, ее не пускают. Будто так видеть человека можно, не будучи Говорящей! Так почему же не удалось пройти посвящение?

Апи оказался удручающе мерзким существом. Чутье Миры воспринимало его ничуть не менее уродливым, чем наместника Шорнаха. Еще хуже была речь Апи. Ни единой фразы неискаженной и незамутненной правды – это же умудриться надо! – «Он рад ее видеть, он будет честно судить байгу, он поможет советом, он устроит коня наилучшим образом, он…»

Ложь звенела в ушах, мешая слушать сами слова. Гнусная, вязкая, непрестанная.

Апи отпустил новую «байгэш» – всадницу скачек, которой надо показать коня прочим судьям, дать на изучение седло старикам, а девушкам позволить вычесать гриву и хвост. Всё по мудрому обычаю предков, а то бывают умники, заговоренных шелковых нитей наплетут и числят победу у себя в кошеле! На ковре у очага остался ее поручитель. Мира фыркнула – вот кого старому шакалу видеть окончательно противно, и это читается в его медовом голосе!

Но Апи не был бы тем, кем стал, не умей он использовать себе на благо даже ненависть и неприязнь.

– Вот ты и угодил Богам, сынок, как я рад, – улыбнулся шакал. – Такой случай, такая удача! У тебя больная мать и жена-красавица, пятый год бездетная. Гордые эти северные илла, мне не поклонились. А глупенькая девица сама к тебе прибежала, слово отца не уважив, в нищету вашу с рваными войлоками. Оттого небось и мерзнет, оттого и детей нет. И вдруг, в пору бед, из степи является ребенок на дивном коне, чудо и промысел высшего Погонщика! Одаренная девочка, сразу видно. Хоть и не снавь, я прав?

– Мы говорим о скачке. Я поручитель, ты судишь байгу.

– Да, и я не возражаю, и всё будет по правилам, – мягко кивнул Апи. – Она так печальна! Приехала одна. У нее большая беда. Я мудр, и вижу это отчетливо. У меня много сыновей, они охотно предложат малышке защиту. Не кривись, ее дар – наше благо, всему роду от напастей заслон, никто не обидит такую.

– Айгэ уже не обидели однажды.

– Вот и пригляди за этой! – Ласково согласился шакал. – Предложи дружбу, а затем, может статься, и больше. Кто знает, вдруг она ищет новый кров? Спроси хоть, в зиму ей идти есть куда?

– Без шакальих забот разберемся.

– Верно, просто помни: твоя жена не слепая и лицо твое видит каждый день. Страшное, рваное. Моя вина, скорблю…

– Не перебирай, я тебя знаю слишком давно.

– Ладно, – более деловым тоном продолжил Апи. – Просто подумай: ей – защита, тебе – исцеление, жене – счастье иметь детей, матери – внуков. И всё без тени обмана! Предложи, это не так уж и опасно. Нет так нет. Сперва с ней поговори, а перед байгой я соберу стариков. Повторишь при них, ведь и тогда она сможет отказаться без ущерба для чести.

Он много еще чего сказал. И Дари слушал, чувствуя себя предателем, хотя ничего плохого не совершил. Действительно, его лицо после боя с собаками стало ужасным. А уж рядом с женой, которой нет в степи равных по красоте…

Да и дети у них не рождаются, большая боль. Всё правда, и с этим идти к незнакомой девочке стыдно. Тяжелая работа, даже для настоящей снави, он понимает. Но если Ильсай задержится на зиму, то будет время, можно попробовать. Конечно, ему не нужна иная жена, но вдруг ей и правда требуются в холода кров и защита?

Яд слов Апи Битринни впитался и начал свою работу.

Через день опытный шакал осторожно поговорил и с Миратэйей. Предложил помочь сыну, перед которым у него, старого и не слишком доброго человека, большая вина. Снави уже смотрели и отказались, слишком большая работа, а прямой потребности в исцелении нет, Дари же здоров. После байги он соберет стариков и испросит у них для нее, чужой в их роду, права зимовать с племенем битри. Всего лишь зимовать, ничего особенного! Зато как это поможет сыну…

Мира морщилась, с трудом разбирая, что кроется за словами. В сплошной лжи были редко разбросаны зерна правды. Так редко, что выстроить не удавалось ни единой цельной мысли без признака обмана. Но яд подействовал и на нее. Работа со старыми шрамами тяжела и требует сил. А ей, слепой, вдвойне трудно, не понимая и не видя. Бросить хорошего человека в беде нельзя. Мира ходила в шатер Дари, разговаривала с его женой и смущенно осознала – женщина совершенно здорова, хоть и нет у семьи детей. Значит, и ей наскоро не исцелиться, надо жить рядом и наблюдать день за днем коварный скрытый недуг. Что же делать? Если она задержится – дома сойдут с ума от беспокойства. А уедет – здесь будут снова жить без надежды.

Байга утратила всю свою привлекательность. Так долго она думала о славе Норима, так мечтала, что его назовут лучшим и укроют спину вышитым шелком попоны победителя. Уже завтра. Миратэйя чуяла прочих коней и знала – здесь не с кем тягаться, они слабы и медлительны. Не могут бежать от восхода до нового солнышка без воды и остановок, презирая жару, сушь, трудную дорогу, пусть и горную. Норим может. И он сделает всё правильно и легко. Полторы сотни верст по степи до приметной белой скалы, вокруг нее и назад, к селению. Северный ветер будет тут еще до заката, когда лучшие из иных лишь замутят пылью далекий горизонт.

Всё сбылось. И шум многоголосой толпы, и гордая поступь горячего коня, жаждущего славы и готового еще бежать, дождавшись соперников, потерявшихся где-то у горизонта, чтобы услышать новые крики восторга. И попона. Миратэйя ощупала узор, тонкий и точный, вышитый паутинным шелком и бисером: ни одной нити не пропущено, ни одна не легла косо. Шелк мягко, как льющаяся струя, скользит под ладонью, восхитительно легкий. Дорогой, наверняка яркий.

Норима увели.

Апи уверено обнял плечи победительницы, громко объявил ее имя и восславил, обещая до конца недели огласить цену за эту байгу, ведь девушка чужого рода и всех своих прав не знает, ей объяснят, судья честен и проследит.

И позвал на совет стариков. Удивительно, но на сей раз в речах не было и капли лжи. Ее торжественно и важно спросили, готова ли она остаться «переждать непогоду» в шатре Дари? Всего один вопрос. Мира кивнула, осторожно пообещала постараться и вышла, усталая почти до потери сознания. Выпила степной чай на травах, съела немного сыра, принесенного травницей по просьбе доброй старой Кунгой.

Арагни спала всю ночь и очнулась лишь к обеду следующего дня, слабая, с тяжелой головой и спутанными мыслями. Нехотя выпила оставленной для нее в шатре воды, удивительно несвежей и неприятной на вкус. И побрела, с трудом переставляя ноги и почти не понимая окружающего, за пригласившей ее к застолью девушкой, ведь самое время праздновать победу Норима. От пищи не стало легче, а то, что подавали вместо молока, наполнило сознание невнятным туманом. Апи в шатре не было. Мысли путались всё плотнее и гуще, тошнота ползла снизу, из живота, наполняя тело мерзкой дрожью озноба и делая голову тяжелой, мучительно болезненной даже для прикосновения собственных пальцев. Она никогда не пробовала хмельного и понятия не имела, что за напиток готовят кочевники из забродившего молока. Не знала и того, что хмель гасит дар снавей – так задумано драконом. Чего только обычные люди не творят спьяну, а уж глупости, усиленные способностями Говорящих, – это смертельно опасно.

Без дара слух притупился, мир погас и стал далеким, трудным для восприятия.

Смутно и с большим трудом Мира расслышала, как вошел Апи и с победной насмешкой в голосе приказал «уважаемую гостью» отнести в белую юрту. Рассмеялся, громко спросил: не возражает ли невеста? Она очень даже возражала, но язык не слушался. А чтобы позже не зашумела, ей плотно забили рот смоченной в незнакомом настое трав тряпицей. Тело завернули в душную шкуру и понесли.

Это было так непонятно, безнадежно и непоправимо, что Мира не могла поверить в происходящее. Сознание гасло вопреки ее усилиям удержаться хоть на самом краешке реальности. Последний звук, который она услышала, – это возмущенный визг Норима и звук его копыт, резвым галопом удаляющийся в степь. Следом дробно устремились иные кони, много, все свежие…

Апи в то же время ждал непокорного сына. Победно ждал!

– Зачем звал? – Встревожено спросил Дари. Он с полудня искал по шатрам Миру и полагал, что дело плохо.

– Поздравить, сынок, – сладко улыбнулся Апи. – Мы спросили у девушки, чего она желает в качестве приза за победу в байге, и она выбрала высокое право стать частью семьи Битринни. Твоя невеста в белой юрте. Не войдешь к ней до заката – я иного родича подберу. Не держу тебя более, ступай, думай.

– Обманул, – устало выдохнул Дари.

– О благе рода позаботился, – назидательно возразил Апи. – А ты подумай, что с ней сделает Шинай, если упрешься. Он очень на это рассчитывает. И за нож Айгэ одаренная малышка сполна расплатится, и за унижение проигрыша этому ее безродному пастуху. И за руку, помятую бешеным скакуном нашей победительницы. Иди, сынок. У тебя есть время, солнце еще высоко. Вот только выбора у тебя нет.

Апи рассмеялся сгорбленным плечам мужчины и его загнанной вглубь ярости, выбелившей костяшки пальцев. Пусть бесится, смотреть приятно: игра-то проиграна. Станет чудить, девочку оставит беззащитной. Будет молчать – жену любимую жестоко унизит, без единого предупреждения введя в дом молодую. Кстати, надо дать знать красавице, отказавшей его пятому сыну, что тут вытворяет старший, ее любовь вопреки здравому смыслу, воле отца и всем ухищрениям Апи. Самое время!

Дари сидел на пороге юрты и обреченно ждал заката. Он надеялся, что маленькая Ильсай догадается выйти и отказаться, еще можно. Это он не должен пересекать круга войлока и резать «пояса невесты». Такой у илла обычай: разрежет и войдет – признает женой. Как он мог, зная старого шакала, так глупо попасться и подвести девочку.

Шинай со своей сворой подошел на закате. Два десятка бойцов с пьяным азартом в глазах. Они желали крови. А Дари, вот ведь глупость, даже не взял саблю, на празднике не принято звенеть оружием.

– Знаешь, братец, я ее страстно люблю и готов оспаривать в поединке, – высокопарно заявил достойный сын Апи. И добавил с усмешкой: – Моя сабля против твоего кинжала, честный спор.

– Увы, в другой раз, если доживешь по недосмотру, – холодно сообщил неприятно спокойный тихий голос. – Без меня мою невесту воруете? Редкая по безрассудности глупость. Достойная зарубки на долгую память.

Дари вздрогнул. В селении никто не пойдет против Апи. Да и чужие его злой нрав ведают. А этот сидит на спине коня, явно принадлежащего роду битри, и выглядит убийственно спокойным. Даже клинка не достал из ножен. Против двух-то десятков бойцов, и от шатров идут новые люди. Безумие! Но вдвоем быть безумными куда приятнее, чем в одиночку. Он рассмеялся и встал, разминая плечи.

Чужак прищурился, мягко скользнул наземь и буквально исчез. Только воздух взволновался, ведь гость, кажется, при движении не успевал бросить тень, достигающую земли.

Снова стоит, уже рядом, такой же спокойный и неподвижный. Дыхания не сбил…

Зато Шинай медленно садится в пыль, недоуменно глядя на распоротую рубаху. След трех лезвий метит его вспоротую кожу – рваные раны от лба до живота. Глубоко, но не смертельно. И не только его! Да как можно успеть стольких? Завизжал младший из бойцов, боль прорвала преграду изумления и ударила сознание. Второй охнул и неловко опустился на колени, склоняя голову. Третий зашелся криком и подавился им.

Дари глянул на чужака и тоже перестал дышать. Не ножи. Когти, длинные, острые, окровавленные когти на обеих руках. Встряхнул кисти резко, сбросил капли и шевельнул пальцами, втягивая живое оружие.

– Демон, – обреченно охнул самый догадливый из своры Шиная.

– Доигрался Апи с лошадками, – прошептал второй в ужасе.

– Не хочу омрачать покой Миратэйи вашими смертями, – так же тихо и без выражения прошелестел демон. – Но на счет «три» здесь, на всем пространстве, что я могу видеть, оглянувшись в любую сторону или обойдя юрту, должно быть тихо и пусто. Или, – он чуть усмехнулся, – станет просто тихо. Раз… н-да, тихо у них не получается… ты-то как влип в это, мягко говоря, дурное дело?

– Хотел предложить дружбу и попросить о помощи, – обреченно ссутулился Дари. – А этот шакал умудрился всё перевернуть. Небось спросил у нее, хочет ли пережить у нас непогоду. Как я не догадался предупредить!

– Ритуальные глупости для ловли наивных, – кивнул демон. – Второго смысла фразы ей просто не пояснили… Что стоишь, бери коня и домой галопом, шакал наверняка имеет повод мстить тебе.

Дари вздрогнул. Торопливо кивнул, взлетел в седло и умчался.

Вэрри повторно осмотрел пустой лагерь. Имя и страх – великая сила против трусов с нечистой совестью. Не вернутся. Точнее – уж явно не теперь решатся, будут копить силы, наивные. Или Апи попробует его заговорить своим длинным языком ядовитого змея? Ладно, не важно пока.

Вэрри усмехнулся, доставая кинжал и перерезая «пояс невесты». Теперь не отвертеться, и явно выбор времени его визита – шутка Великого, чтоб ему не грустить, вот вредный старик! Устроил любимой девочке помолвку, целое племя в прямых свидетелях. Теперь сложат легенду – неминуемо. Конец известен, все умерли в страшных мучениях, отрекаясь и проклиная свою прежнюю беспутную жизнь. Быстро в легендах люди делаются лучше. А в жизни они, увы, с такой скоростью чаще портятся. Впрочем, поживем – услышим, может, что новое сочинят?

Рука уверенно отогнула войлок полога. Он нырнул в темноту юрты. Охнул жалостливо, торопливо растряс меховой сверток, достал безвольное тело. Срезал ленту, удерживающую тряпку-кляп. Миру вырвало, она задышала резко и неровно, всхлипнула. Ничего, жива, уже хорошо. Успокоилась на руках, заулыбалась. И без сознания его узнает, глупый Одуванчик. Хочешь не хочешь – надо ее беречь всеми четырьмя лапами, сильнее, чем дракон в узоре его перстня.

Вэрри достал флягу, смочил платок и принялся протирать лицо и шею арагни, позвал ее по имени. Бесполезно. Потом фыркнул, вспомнив основной сказочный способ пробуждения спящих принцесс. До чего он дошел, солидный дракон, шестьсот семьдесят семь лет, чудовищная репутация похитителя восточных красавиц – в прошлом, правда, – а ведет себя, как мальчишка… Между прочим, хороший способ: и действенный, и приятный.

– Солнечный мой зайчик, ну разве тебя можно поймать? А ведь поймали, – виновато вздохнул Вэрри. – Очнулась?

– Ты не подумай, – испуганно зашептала Мира, – я никому тут ничего не обещала, они ужасные обманщики. А я, оказывается, очень глупая, дракон. Как ты только успел, я бы умерла к утру. Сильно сердишься?

– Раз «ужасные», значит, тебе полегчало, узнаю словечко Джами, – довольно отметил Вэрри. – Не сержусь, но только на тебя и только пока. Мира, заяц ты мой непутевый, нас с тобой Захра в пыль сотрет. По закону илла ты теперь мне жена. А мама твоя даже не в курсе!

– У нее новое слово – «в фарватере», кормчий научил, – довольно улыбнулась осмелевшая арагни. – Раз ты пока не сердишься, я страшное сразу расскажу. Захра плачет и полагает, я не такая красивая, как Джами, и для дракона совершенно не подхожу. Деяна меня не смогла провести через первое посвящение. А потом я упала духом, когда ты опоздал, и испугалась, что вообще не приедешь. Вот. Не будет у меня глаз.

– Миратэйя, успокойся, нельзя открыть давно открытое, тебя провел через посвящение сам Великий, еще до встречи с Амиром. Ты лечишь людей, чувствуешь этот мир, прессуешь снег и сжигаешь стрелы, и всё это – дар. Вполне взрослый и пробужденный, разве можно такое не понять, – торжественно сообщил Вэрри, наспех проверяя, целы ли кости у счастливо хихикающей девочки (она еще и щекотки боится) и усаживая ее на ковер. – Ладно еще Деяна засомневалась, простительно. Но ты, заяц, ты же встречала дракона и помнишь его!

– Не сообразила, – ничуть не смутившись, вздохнула она. – Я тебя с ним путаю. Ты же все мои глупые желания исполняешь, самые невозможные… да, а где моя звезда с небес?

– Быстро набралась смелости и задрала нос, – с опаской покачал головой айри. – Во что я ввязываюсь!

– Жуткая жуть, – счастливо кивнула Мира. – Я свою звезду Джами покажу. Она так замечательно радуется!

Сперва айри достал серьги, и услышал целую серию визгов и писков. Приятно, вот ведь до чего докатился, тепло и так невообразимо уютно, когда этот заяц радуется. Уткнулась носом в грудь и ждет, пока он закроет плотные замочки. Удивленно замерла.

– А они настоящие, – шепот получился совсем тихий, тонкая рука уверенно указала на полог, – там не темно. Дракон, ты, оказывается, умеешь колдовать? Пошли, я хочу еще рассмотреть что-нибудь. Ты мне однажды показывал звезды!

Она торопливо выбралась из юрты и засмеялась. Принялась сбивчиво и восторженно бормотать: там светло, а тут темно, это же звезда, да? И там светло, лучик колет «глаз», острый-то какой! Ах, яркий? Здорово! Еще, и вон там, и здесь… она дышала все чаще и говорила быстрее, вздрагивая и резко поворачиваясь. Смеялась непривычно громко и даже, пожалуй, пьяно. Вэрри решительно усадил арагни и снял серьги, выслушав новую бурю воплей и писков, теперь уже протестующих.

Он испуганно убрал серьги и покачал головой: прав Великий, как же всё непросто! Даже жалкое подобие зрения сводит Миратэйю с ума. Надо впредь поосторожнее! Слава Богам, он опробовал серьги-глаза не днем, когда свет невыносимо яркий! Мира утихла и виновато вздохнула: она тоже поняла, что серьги не просты и требуют привычки. Пристроилась под рукой, прижалась и успокоилась.

– А я подхожу дракону? Ты ведь еще не сказал, – с отчаянной решимостью выдохнула она. – Хотя звезды замечательные.

– Это всего лишь серьги, из которых потом Великий сотворит тебе глазки. – Улыбнулся Вэрри, усаживая ее на колени. – Красивые, он обещал. А звезда вот, гляди. Только я тебе ее не дам пока носить, сам отвезу Захре и Амиру. Ты ведь не илла, да и я тоже. На демонов обычай с белой юртой не сильно распространяется, придется мне заново просить твоих родителей выдать принцессу за дракона. По поводу решения Амира я почти спокоен, а вот Захра – случай особый. Как думаешь, что она стребует с меня за любимую дочку?

– Красиво, – робко прошептала Мира, не слыша его и щупая перстень. – До последней чешуйки. Знал, что я пальцами вижу, старался, все коготки точно лежат, и грива, и крылья сложенные. Как ты управился за год, ума не приложу. Я постараюсь быть не такой вредной со своими глупыми желаниями, извини. А подержать можно? Ну пожа-а-алуйста!

– Мира!

– А хотя бы саму звезду потрогать?

– Один раз, – с трудом сдерживая смех, разрешил Вэрри.

– Ой-й… здорово. Она шепчет мне и жила не в этом мире, – удивилась арагни. – Она умеет рассказывать сны о странствиях. Ты этому научился за год или раньше мог тоже?

– Научился. С твоей помощью, заяц.

Она совершенно счастливо вздохнула и замолчала.

Сидеть рядом с драконом было замечательно. Возле него все илла с их ядом не страшны. Пусть иным твердит, что он не Великий, она-то знает, – ничем не хуже. Всё теперь будет хорошо!

Стук копыт разбил тишину в мелкие злые осколки. «Дари», – испуганно шепнула Мира. Встала и попросила воды совсем иным, не терпящим возражений взрослым голосом. Значит, плохо. Так уже было, – когда пришлось лечить Яромила.

Илла вернулся на том же коне, взмыленном и шатающемся от непосильных для него резвости и ноши.

Дари почти свалился и бережно снял с седла жену.

Ей не просто сказали о новой свадьбе мужа. Налили дурманного настоя, наплели гадостей и дали нож. Апи умел мстить, и делал это всегда страшно. Мира лечила сосредоточенно и спокойно. Зато Дари дрожал и молча глотал слезы. Послушно приносил воду по первому требованию. С чудовищной легкостью отчаяния выдрал из-под спящих, не решившихся и слова молвить, войлок, когда понадобился он. Потом оставил еще один шатер без подушек и одеял. Дрова послушно принесли незнакомые люди, к тому времени не спал уже весь род битри. Стояли молча плотным кольцом, оставив пяток саженей свободного места для снави и смотрели, как в раннем сером предзорье Мира зовет из неведомой дали тихую и совершенно обескровленную женщину. Как разгорается заря и розовеют губы жены Дари. Как она проснулась, виновато улыбаясь, как с облегчением заплакала на руках мужа.

К глубокому изумлению Вэрри, Миратэйя ничуть не ослабла от лечения. Встала, громко и сердито потребовала привести «шакала Апи». И его привели те, кто вчера боялся даже близко от шатра пройти. Может, он и дракон, но такого делать с людьми не умеет. Создать страх проще, чем его победить.

– Слушай меня внимательно, все слушайте, – решительно сказала Мира и голос ее зазвенел. – Вы так изолгались, что сами себе противны. Но я вас вылечу. Это будет больно, лечение порой труднее болезни. Каждый, кто принадлежит к роду битри, живущий ныне или готовый родиться, до последнего мига не скажет безнаказанно и слова лжи. Не кивнет и не покачает головой, не смолчит и не отвернется, пытаясь нарушить лечение. Любая ложь – это боль. И единственное от нее спасение – правда. И так станет с этого дня по моему слову.

– Проверим, – предложил Вэрри, когда тишина сделалась невыносимой. – Апи, расскажи про игру в лошадки. Тут подголоски твоего сынка обмолвились.

Губы старого шакала шевельнулись, готовя первый звук – и исказились гримасой боли. Он беззвучно визжал, безголосо кричал, стонал и хрипел, корчась. Упал в пыль и забился в судорогах, бледнея, выкатывая глаза и кашляя желчью. А потом затих.

– Неизлечим, – почти испуганно выдохнула Мира. – Дракон, я опять делаю глупость? Ох, ему ведь и снавь теперь не поможет.

– И прежде бы не помогла. Попробуем снова, – усмехнулся Вэрри, находя взглядом вчерашнего болтуна. – Ты! Расскажи про лошадей, что знаешь.

Заранее бледный до зелени мужчина вышел вперед и тихо заговорил, вздрагивая от звука собственного голоса. Четыре зимы назад покойный Апи велел найти рыжую кобылу с отметкой на лбу, форму которой зарисовал. Ее пришлось покупать, и дорого, у дальнего племени. Но выполнить требование удалось в точности. Белая метина, косо режущая морду от левого уха до губ. А еще искали вороного жеребца без отметин.

Парень всхлипнул жалобно и упал на колени.

– Солгу – умру, – рванул он волосы и уткнулся лицом в пыль. – Правду скажу – тоже не выживу, о демон. Твоих коней мы захотели. Апи желал байгу без обмана выигрывать год за годом, чтоб все наверняка. С осени той проклятой случая ждали, чтоб лучшую кобылу забрать. Ее увели в жестокий буран, нам всё удалось, она за детенком своим шла и не упиралась. Следы замело, воровать показалось просто, она еще и жеребая была, теперь здесь, у Золотого моря, троих краденых из Гриддэ стережем. Жеребца тоже пытались забрать несколько раз. Думали, у него масть ровная, легко подобрать, но не всё так гладко на деле, как на словах: он троим головы проломил, а скольким кости крушил и кожу рвал, и не упомню. Злой, неукротимый, мы отступились. Да и искали его хозяева. Держит Апи лошадей тайно, в лощине. Отсюда недалеко, там личное пастбище Битринни. А толку-то? Никого не подпускают, даже рожденный в степи конь. Дикие, дикие они…

– То-то Актама нет до сих пор, – усмехнулся Вэрри. – Занят! Ладно, живи, если он позволит. Все же первым правду сказал. Но впредь к долине Гриддэ…

– Нет, никогда, – отчаянно замотал головой похититель коней.

Люди зашептались: действует лечение.

Жена Дари чуть приподнялась и очень тихо спросила, нет ли ведомой кому причины ее болезни. Нашлась: вскрикивая на каждом втором слове и всхлипывая, когда боль требовала продолжать говорить, а благоразумие советовало смолчать, повинилась местная знахарка. Давала отвар, а он не от простуды. А еще, приходя в гости, капли в воду подливала, сам Апи велел, жизни лишить грозил, детей извести.

Мира прижалась к плечу своего дракона – она только теперь поняла, что сделала. Во лжи жить трудно, но чего они теперь друг другу наговорят? И можно ли будет не передраться до большой крови, выясняя старые тайны? Вон, прорвало плотину – уже не цедят слова испуганно, а кричат в голос. Видно, не всем легко было молчать год за годом и копить в душе гниль. Вскрылся нарыв.

Неделя прошла в непрестанном кошмаре. Погибли еще четверо, Мира испуганно жалась к надежному плечу все плотнее. Дари смеялся и утешал ее: он и не заметил, что должен говорить лишь правду под страхом боли или даже смерти. Всегда говорил, и при Апи страх был куда мучительнее, – не за себя, за родных, это вовсе невыносимо. Обойдется, привыкнут и прочие. Не так уж трудно, зато как полезно!

Потрясенные племена илла расходились по своим кочевым путям, оставив долину опять роду битри. Им пока нельзя менять место, и так слишком много свалилось нового, вздохнула щедрая победительница байги, сообщив старикам степи свою волю. Дари улыбнулся и поклонился – спасибо. Он все-таки унаследовал род и право старейшины. А что оставалось делать битри, если пока один Дари не заикается через слово? Правда, на лечение его шрамов времени и сил не осталось, но Мира туманно намекнула, что есть иные снави, уроженки степи, которым наверняка захочется посетить род битри теперь, в его новом виде. И даже пожить тут, пожалуй. Она постарается и устроит при первой возможности.

Новый асхе-битри, глава рода, опять поклонился и огорченно вздохнул: «маленький ягненок» Ильсай уходит, такой добрый и всеми любимый. «Добыча дракона», – гордо сморщила нос Мира. Если кто и был в эту осень несчастлив в степи, то лишь братья Дари, которым было позволено разделить стада и откочевать. Они не могли остаться. Правда их буквально убивала. А еще насмешки: жены, добытые обманными победами в скачках и угрозами Апи, забрали детей и ушли к родителям, не забыв прихватить и долю скота. Но кого теперь интересовали их овцы и кони, когда по селению носился целый табунок гриддских, отрада глаз и живое воплощение Священного жеребца неба?

Актам гордо выгуливал медношкурую «жену», ничуть не подурневшую в злом плену илла. И то и дело толкал друга в плечо, прихватывал за рукав зубами, фыркал сердито, требуя глянуть на младших детей, не один ведь Норим красавец! Вороному скоро три, и он великолепен. А что будет со старым Дарги, когда он увидит младшего, пока еще голенастого и худощавого двухлетку! Зато шкура его горит долгожданным в линии ханти бронзовым огнем! И какой рослый, выше отца станет с годами. Ведь теперь обожаемый и умный Вэрри не минует долину Гриддэ? Нет?

Пришлось не спорить. Однажды конь уже доказал – он умеет выбирать дорогу.

У самого селения Актам остановился и тяжело вздохнул. Мира виновато шмыгнула носом. Шай-Мирзэ победно заржала. Двуногие друзья хороши, но пора и о доме вспомнить, ведь она вороному не чужая. И она настаивает!

От домиков Гриддэ спешили конные и пешие, дети шумели на все голоса. Дарги подслеповато прищурился из оконца, всплеснул руками и заторопился, прихрамывая. Еще бы, демон пришел и привел погибших коней, да с прибавкой. Неужели и так бывает?

Старый лошадник ощупал своего любимца, проверил с огромным сомнением некогда больные копыта Норима. Недоверчиво погладил медный отлив шеи кобылицы. Почти сердито проследил, как Актам оттирает новое вороное сокровище его рода в сторону айри. Дожили, кони выбирают себе замену, не спросив хозяина, их выкормившего! Двухлетку, он же еще слаб!

Мира наморщила нос и кивнула – она сама поедет на Хафрииме. Нелепое имя? Нет, он брат Норима, Северного ветра. И потому пусть зовется Западным ветром, все правильно. Вэрри насмешливо уточнил: новое заветное желание? Арагни смутилась, но ненадолго, уже понятно. Устроилась в седле очередного не смеющего ей перечить коня, готового угождать одаренной капризнице без всякой там глупой заездки и привыкания к сбруе. И вот уже слепая сидит, не думая управлять молоденьким вороным приятелем, и сердито шевелит губами, подбирая новый вариант его имени, наверняка опаснее прежних. Норим поладил с айри без споров. В конце концов, он боевой конь и охотно будет носить воина. Тем более такого, готового защищать маленькую госпожу, которая пока занята обучением глупого брата. Вот они вдвоем и присмотрят, чтоб никто не мешал и не обижал.

Никто и не пытался. Караваны уже прошли на торг к побережью и тракт был удивительно пуст и тих.

Фрисс они встретили у границы Красной степи и Карна. Женщина устало брела с юга, пешая и черная от усталости. В землях Обикат мор, пояснила она. Был, уже всё в прошлом, она управилась. Теперь хочет навестить наставницу Деяну и немного отдохнуть на островах, там люди к одаренным добры. Да и новый закон Бэнро хорош. Она может жить в любом доме, выбирать вещи по необходимости, пользоваться каютами кораблей его флота для поездок по морю и каретами почты на суше. Все счета оплачивает Индуз, очень удобно не быть в тягость хозяевам приглянувшегося постоялого двора – гостеприимным, но не особенно состоятельным.

Мира ловко пихнула своего дракона в бок, требуя содействия и довольно точно указала на кромку гор чуть севернее, зашипела в ухо: нужны скалы, их Дари описывал, приметные. Уже видны? Хорошее место для привала! Тракт далеко? А пусть Фрисс не распоряжается в чужом караване, по ее – Миратэйи – мнению, очень даже славно отдыхать в стороне от пыли и случайных проезжих, а кони у них быстрые, выберутся на дорогу в пару часов.

Фрисс пожала плечами и перестала возражать: ее везут, кормят, забавляют разговором и лечат – что еще надо? К вечеру Мира вроде бы не слишком уверенно попросила – тут человеку помощь нужна, он живет одиноко и гостей в таком числе не потерпит. Может, конные останутся на холме, а Фрисс одна глянет? Он илла, свою соплеменницу охотнее примет. Ах, Фрисс не ощущает больного рядом? Устала, совсем измоталась, дар подрастратила, посочувствовала лукавая арагни почти искренне. И добавила своим неподражаемым голосом, предназначенным для выдавливания из Вэрри обещания по поводу очередного заветного желания: ну пожалуйста, тут идти-то полверсты… И илла сдалась.

С холма айри, не вполне понимающий затеянную неугомонной Мирой интригу, следил за тоненькой фигурой снави. И рассказывал требовательной заговорщице: идет, спокойна, осматривается. О, занервничала, уже бежит. Надо признать, она славно бегает! Мешок бросила, про целебные травы не вспомнив. И больной довольно резвый, а что за недуг? Мира довольно рассмеялась.

– Всё же я права, и ее звали прежде иначе. Тогда у нее был жених, а этот дохлый шакал их обоих обманул, хуже, чем меня, – важно сообщила она новость. И гордо добавила: – Рэнди хороший человек, но куда ему до моего дракона!

Айри улыбнулся. Приятно, когда в тебя так верят. И когда тобой гордятся – тоже, до чего он дошел, сейчас возьмется задирать нос и наивно радоваться. Есть время, пока дорога не уперлась в ворота города.

Кумат встретил их паникой. Захра плакала в своем старом доме, на сей раз – до ужаса по-настоящему. Риэл метался по улицам напару с женой и нервно выяснял, кто и что видел. Новый голова, не сохранивший малышку в безопасности, молча страдал вдвоем со стряпчим. Бикар с помощниками методично допрашивал неизменно ленивую в этом городе стражу ворот. Амир беседовал с купцами, надеясь хоть что-то выяснить про девочку, ехавшую, возможно, вдоль тракта на редкостном серебряно-сером коне. Похожем на этого? Бывший дабби опустился на мостовую, ноги подкосились. Очень похожем, и даже том самом, по кличке Норим. Амир движением руки отослал гонца к матери.

Мира спешилась, виновато шмыгнула носом – безотказно действует на отца. Тяжело вздохнула и опустила голову, признавая вину – тоже много раз проверено.

– Нет, не пройдет, – устало покачал головой Амир, с трудом сдерживая улыбку. – Выпорю.

– Извини, не позволю, – усмехнулся айри. – Полагаю, теперь я за нее отвечаю.

Мира обрадовалась и бочком подвинулась за надежную спину.

– Ага, даже так, – удивился Амир. – Ладно, тогда пори сам. Через год и после одобрения Захры. Вот упрямая, дракона сборола.

– Заякорила, как говорит кормчий, – пискнула Мира из-за спины. – Почти, пап.

Захру они встретили на полпути к некогда собственному, а теперь взятому в найм на время поисков дому в Кумате. Мама Миры даже не пыталась ругать беглянку, обняла и снова заплакала. Миратэйя виновато вздыхала – лучше бы обещала сжить со свету, а так совсем стыдно. Попробовала успокоить маму, сообщив той, что дракон ее берет в жены по обычаю илла, и теперь просто обязан выплатить выкуп. (Час от часу не легче, – возмутился Вэрри.) Самое время поговорить на важную тему! Женщина недоверчиво глянула на айри. Задумалась, решительно передав платок мужу. Довольно отметила появление – так кстати – уже узнавших о возвращении Миры и её дракона и спешащих домой Джами и Риэла.

– Вы, двое, – звонким министерским тоном распорядилась она, – берите эту бессовестную и тащите кормить. На рынок, в харчевню «Стоялый мёд». И сами пообедайте, набегались по ее милости.

Джами понятливо рассмеялась – значит, подальше и подольше, чтоб без чутких ушек Миратэйи здесь все о важном договорились. Подмигнула своему не менее сообразительному князю Тайрэ и взвизгнула, заметив серьги, которые Мира носила не снимая уже второй день – привыкала. А затем утащила сестру, не обращая внимания на сопротивление, непрестанно сыпля вопросами, шумно и весело скандаля…

Они скрылись, Захра молча развернулась и пошла к дому. Вэрри покорно двинулся следом. Сели за стол втроем – родители и он, проситель. Айри поежился – вот незадача, попал на допрос к министру.

– Два вопроса, – решительно сообщила Захра. – Первый: ты, как и Тарсен, делаешь это из пустого благородства?

– Из корысти, – покаянно вздохнул дракон. – Я себя по-настоящему живым чувствую с того дня, как встретил твою чудовищную дочь. У нее невыполнимые заветные желания, несносный характер, огромный дар и полное отсутствие нормального чувства страха, позволяющего избегать непосильных опасностей. Она достаточно слепа, чтобы не замечать преград, которые иным очевидны и непреодолимы. Я без нее пропаду, окаменею. Захра, твоя Мира – это и есть мой смысл жизни теперь. И знаешь, она очень красивая, дракону виднее, уж поверь. В общем, вся в маму, так что я ее украду даже без твоего согласия. А пока приготовил перстень, пусть до поры у вас полежит.

– Надо же, – неуверенно улыбнулась счастливая мама, забирая золотого дракона, обвивающего одуванчик, и передавая восхищенно охнувшему мужу. – Тогда перейдем к выкупу. Это второй вопрос.

Амир попытался возмутиться и замолк на первом звуке. Когда у его рыжей колдуньи такой хищный взгляд, дело идет не о золоте, хотя легче откупиться деньгами, он-то знает. Бывший дабби сочувственно пожал плечами, развел руками – терпи, твоя Мира и правда вся в маму, – и вернулся к изучению перстня.

– Я дам свое согласие на «похищение» моей обожаемой принцессы при одном условии. Ты сделаешь всё возможное и, надеюсь, невозможное, чтобы обеспечить ей способность видеть.

– Уже делаю. Отсюда, завтра же, мы поедем в Утренний лес. Деяна в городе? – Амир кивнул и Вэрри продолжил, – она тоже нужна. Мира получит то, что я смогу ей дать, я буду стараться. Затем должна немедленно вернуться на Индуз с наставницей и там тихо и спокойно привыкать к своим красивым глазкам. Очень надеюсь, что смогу добраться к вам летом. Буду стараться. Это вопрос цены за ее зрение, и я ничего наверняка не знаю. Скажите зайчонку, мол, работаю у Великого в подмастерьях.

Захра кивнула и поднялась. Такой удачный день надо отметить стоящим вином и отменным ужином. Может, она и министр, но любимые оладушки дракона, – Джами рассказала, – готовит восхитительно. И он их вполне заслужил. К лету, она очень постарается, Мира тоже будет сносно печь. Должны быть у малышки навыки не только снави, но и нормальной хозяйки дома.

Айри ел оладушки, пил бесподобное вино и думал о предстоящем.

Он довольно точно понимал, какова плата.

Радужного дракона – удивительный водопад, дарующий снавям полноту силы, – он увидел на рассвете. Внизу, у озера, еще царил полумрак предзорья. Поток льнул к скальной стене, теряясь в высоте. Там уже горел рассвет и туман мириадов брызг переливался радугами у кромки дня и ночи, спускающейся все ниже по спине водяного змея. Отсюда казалось – это не тень отступает, а дракон взлетает ввысь. Расправил трепещущие крылья радуг и вьется узким телом потока, устремляясь к солнцу.

Свое «маленькое солнышко» Вэрри ощутил у самого края обрыва далеко вверху. Ее проводил некто, называемый снавями учителем. Деяна дала ему знать об их визите заранее, и Рин ждал Миру на ведущей вверх тропе. Он же должен был спуститься и привести вороного жеребенка, гордого своим правом везти в горы девочку.

Прыгать в бездну – испытание посильное не каждому, нервно твердила Деяна от самого Кумата. Мира смеялась: глупости, она слепая и бездны не заметит, нечестное испытание. Слишком простое.

И теперь его «солнечный лучик» стояла наверху. Сомневалась? Нет, просто пыталась чутьем найти внизу своего Вэрри. Приметила, улыбнулась и шагнула. Деяна рядом охнула. Дракон водопада старается принять каждую снавь и уберечь от падения. Но может это сделать лишь для тех, кто доверяет ему. Порой борьба со страхом отнимает слишком много времени и люди гибнут. Иногда слияние с потоком оказывается неполным и они получают лишь малую долю дара и силы Радужного. А эта упрямая и не подумала сомневаться, водопад принял ее сразу и отдал всё, сполна. Запел, наполняясь силой и радостью.

Свое мокрое сокровище Вэрри выловил одним движением, нырнув в воду, едва осознал – она уже здесь, в озере. Подхватил, добрался до мелкого прибрежья, крепко придерживая плотную кожаную наглазную повязку. Усадил на заранее расстеленный коврик.

– Я молодец? – Рассмеялась она и добавила жалобно: – От этих глупых глаз все лицо чешется и нос будто пчелами искусан.

– Молодец, конечно. Не открывай пока глаза.

– Я и не умею!

– Деяна, иди. Позову, когда станет нужно. Мира, держи повязку и не умничай, а то худо будет.

Снавь нехотя удалилась. Арагни послушно прижала мокрую кожу к лицу. Она не боялась прыгать в бездну, а теперь дрожала и чуть не плакала. Глаза точно есть, но только дракон знает, как их оживить. А потерять свою мечту невозможно – это же страшно и непоправимо. Боль копилась и сочилась в сознание через щели в покрове. Большая, мучительная и опасная. Такая нудная, что сквозь ее покров не разобрать, чем занят Вэрри.

И хорошо, – успокоено вздохнул тот. Скоро станет все совсем замечательно.

Боль действительно отступила. Спокойный голос и доброе сознание, почти слившееся с ее собственным, перепуганным, вели Миру. Кто из них – айри или его обожаемое «солнышко» – прикрыл непослушные веки, которые прежде не умели двигаться, кто снял с глаз защиту и позволил им впервые распахнуться? Кто сквозь слезы и резь непривычных к свету окон в мир изучал его и опознавал неведомое, знакомое лишь по бессмысленным словам – небо, горизонт, водопад, листву? Арагни не могла сказать наверняка. Она понимала, что впитывает знание о мире, как прежде, в водопаде. Может быть, даже полнее. Ведь этому дракону она верила больше, чем себе самой, водному змею Радужного или Великому с его тайнами и чудесами.

Один взгляд на спокойное утро, солнечное, позолоченное ранней осенью и украшенное радужной шалью дымки над потоком. Всего один, короткое мгновенье. Потом сознание мягко выключилось, не в силах обработать и усвоить целиком так быстро полученное огромное богатство впечатлений и знаний. Но этот первый взгляд не был бессмысленным, она полностью приняла мир, известный дракону в его цветах, формах и образах. И теперь дремала, плыла в полусне, училась. Привыкала. Доверчиво улыбалась своему сбывшемуся счастью. Всё, что умел различать и когда-либо видел Вэрри, теперь понятно ей. Или скоро станет понятно.

– Деяна!

Голос айри звучал хрипло и тихо.

Снавь прибежала на зов и охнула, всплеснув руками. Торопливо погладила Миру по голове, глубже погружая в сон. Испуганно осмотрела Вэрри. Уточнила – а иначе было невозможно? Нет?

Он отчаянно замотал головой. Кому-то из них двоих надо учиться видеть. Свое зрение айри отдал. А сделать это смог, лишь приняв целиком ее боль. И с ней вместе – отчаяние не умеющих фокусироваться зрачков, неразбериху образов, тяжесть узнавания заново формы, цвета, расстояния.

Тогда, и правда, хорошо, что Мира спит, признала снавь жалостливо: она бы не приняла такого страшного подарка. Клинок, в котором жила часть души арагни, вспорол руку Вэрри от запястья до самого плеча, попортил ключицу, отдавая дракону боль и слепоту Миратэйи. Вэрри шипел и сердито щупал темный воздух. Арагни-то первый свой взгляд выдержала, а вот он – нет. Глаза не желали более служить айри. Ожог роговицы, и тяжелый, – виновато признала снавь, наскоро останавливая кровь и стягивая края раны на руке. Сейчас, она поправит.

– Не получится так быстро, – грустно вздохнул Вэрри. – Мне вместо нее учиться видеть – это надолго. Да и времени у вас нет. Она довольно скоро очнется, и лучше бы подальше отсюда. Чуткая она, услышит мою боль, вернется и начнет переживать. Идите. Мы, айри, живучие. Мне уже к вечеру будет вполне хорошо.

Деяна фыркнула сердито – врет, ей вполне отчетливо заметно. Но – прав, надо уходить ради покоя Миры.

Вэрри, сам не понимая, как еще двигается, помог усадить малышку в седло, хлопнул беспокойно танцующего Норима по крупу, отсылая в путь. И устало сел в траву. Потом лег, замотал голову курткой от непомерно яркого и жестокого света, подтянул колени к животу. Плотнее обнял больную руку, холодную и совершенно чужую. К вечеру он придет в себя, как же! Еще бы знать, когда этот вечер наступит.

Оказалось – черед два десятка дней. И так быстро лишь благодаря усилиям учителя снавей – Рина, торопливо ссыпавшегося уже к ночи по крутой горной тропе напару с упрямым и довольно ловким Бризом. Имя сыну Актама выдумала-таки неугомонная Мира. Это, принятое без неудовольствия даже айри, было чуть ли не сотое из бесконечно предлагаемых.

Вэрри очнулся в уютной постели, под шерстяным пледом. И теперь лежал, наслаждаясь покоем и темнотой без боли. На глазах влажная травяная примочка, руку греют полузнакомые мази. А из соседней комнатушки шелестят голоса, и оба – знакомые и невозможные. Дана он опознал сразу. А вот в том, что учитель снавей и есть его потерянный еще в горах наставник, с трудом и медленно убеждал себя до сих пор.

Оба ощутили его пробуждение и перебрались к ложу.

– И как тебе работа подмастерья Великого? – Вздохнул сочувственно Дан.

– Интересно, – рассмеялся Вэрри. – Не каждому удается взглянуть на мир заново, прожив семь сотен лет. У меня есть шанс.

– Хорошая мысль. Правильная, – обрадовался старейший дракон. – Айри на такое обычно не соглашаются. И, поверь мне, зря.

– Я вот не смог, – покаянно признался Рин. – И остался лишь наставником. Теперь хоть буду жить спокойно, есть кому передать дело. Я ведь удручающе стар, даже для айри. Оказывается, у нас тоже болят кости к дождю и зубы теряют остроту, как и когти.

– Вэрри, – позвал Дан очень серьезно. – Мы тут сидим возле тебя не без повода. Очень редко и тем немногим из лишившихся крыльев, кто добирается до Радужного и становится достоин, я соглашаюсь дать последнее имя. Потому что они себя нашли. И себя, и дорогу, и полный, истинный, смысл в драконьей длинной жизни. Твое имя будет самое редкое из возможных, я его еще никому не давал. Риан – «ведающий дорогу судеб». Лечись, смотри и думай, дракон с полным именем Аэртоэльверриан. Мы еще увидимся, и не раз.

– Спасибо.

– Не спасибо, а «приглашаю на праздник», – капризно уточнил Рин. – Великий наш упрямец меня, старого и больного, гонял в твою ближнюю пещеру за коммуникатором. Вот он. Зови несносного Хиннра, а мы уж заодно, никто и не приметит.

Вэрри, точнее уже Риан, снова рассмеялся, представив пару айри на верблюдах посреди столицы Индуза. Они поймали картинку и тоже порадовались.

Всю долгую зиму Вэрри-Риан учился смотреть и различать забытое. Мир, который он видел снова, был ярче и красивее прежнего. Роднее. Он вырисовывался из темноты линия за линией, и каждый новый штрих радовал и восхищал. Прежде айри не замечал, что ни одна снежинка не подобна другой. Что зимний лес каждое мгновение меняет цвет, подчиняясь капризам света. Что небо не бывает просто «серым», ведь в нем столько оттенков!

Учитель Рин уехал в порт с первыми оттепелями, верхом на вороном повзрослевшем Бризе. Риан остался ухаживать за пещеркой учителя и ждать Фрисс, старый наставник снавей знал, что илла скоро доберется к Радужному. Ее надо позвать в гости, и сделать это должен, само собой, Вэрри. То есть уже Риан. Опять привыкать к новому имени!

Он дождался и неспешно зашагал к гавани Кумата, слушая счастливую болтовню непривычно веселой Фрисс и рассматривая ее молчаливого мужа, беспокойно озирающегося, если илла пропадала из поля его зрения хотя бы на полчаса. Красивая пара. Они почти всю зиму жили в селении битри, и теперь шрамы Дари едва ли заметит тот, кто не знает о них. Тонкие следы красными нитями проявляются лишь когда асхе-битри сердится. Но поводов к тому мало – живут в степи тихо и благополучно. По весне собирались съездить к конникам Гриддэ, извиняться и звать на осенний праздник, гостями.

Вэрри шел и думал о зимних разговорах с Даном. Великий знал всех айри и довольно пристально за ними приглядывал. Искал, примечал важное. Он очень высоко ценил Хиннра, как оказалось. И досадовал, что упрямый капитан не желает жить в мире долин. Словно весь Релат ему не слишком подходит, ищет невесть чего! Вэрри-Риан тогда сказал – познакомится с Мирой и она его рассмотрит. Может, скажет что путное. Дан задумчиво согласился. Оказывается, он ждал случая повидать арагни, чтобы передать некую жемчужину «упрямой крохе». Такие подарки он оставлял лишь самым ярким, чутким и добрым из снавей. Что с ней делать – сама Мира решит. Она вечно придумывает такое, остается только плечами пожимать, – кивнул Риан.

И узнал, что подобный дар есть у Деяны. Северянка им воспользовалась лишь однажды, когда на Архипелаге разгорелась война. Коварный брат Риэла Таирского не только пошел на союз с пиратами. Он подписал пергамент, передающий родной остров в полное право черных купцов Халгоз, торгового сообщества юга, перевозящего товар за пустыни Обикат и далее, в пекло жарких неведомых земель. И новые владельцы Таира шли с немалым флотом, вооруженным куда лучше пиратского, чтобы захватить порты. Не дошли – вызванный силой жемчужины, то есть по сути, – самого Великого, – шторм был ужасающим. В родные гавани добралось всего два корабля. Зато отвлеченный делами Дан не смог приглядывать за маленькой слепой снавью. И она бы наверняка погибла, но тут у девочки нашелся новый защитник. «Нежданный», – усмехнулся Риан. «Долгожданный», – поправил Дан и отказался пояснять свои слова: еще не время.

Айри улыбнулся и снова принялся рассматривать весенний Карн, просыпающийся и зеленеющий вокруг. Тракт от гор к Кумату, по которому они шли, был не из самых крупных, полузаросший травой и извилистый. В иное время Тоэль бы презрительно бросил – глушь, запустение. А Риану здесь было уютно. Возле пыльного и многолюдного главного караванного пути звуки весны робко гаснут. А здесь они звенят в полную силу. Да и снавь рядом, ее чутье читаемо и помогает распознать приметное не всякому, тонкое, самое сокровенное. Фрисс так и не вернулась к своему прежнему имени, но и с новым была теперь счастлива, как никогда прежде. А потому смотрела на мир, почти как Риан, – словно впервые увидела. Вместе они приглядывались и радовались. Наперебой показывали Рэнди маленькие чудеса: как бабочки выбираются из зимних коконов и сушат свои крылья, превращая мокрые комочки в сияющее совершенство прихотливого узора. Как поворачивают к свету головки первые цветы, едва пробившиеся сквозь старую листву, теплую и плотную. Или пробовали рассказать, как корни пьют воду и наполняют жизнью траву и деревья. И он, гордо признавая уникальность своей жены, умеющей видеть необычное, усердно учился. И сам оживал душой, потихоньку отвыкая от затянувшегося одиночества у скал, наполненного болью потери. Теперь его Фрисс сильная, да и сам Рэнди изменился. Второй раз они друг друга не потеряют, поверив злому голосу лжи.

В столичный порт Архипелага все трое уговорились плыть на торговой шхуне. Не звать же корабль кормчего, как советовал Иган в полученном зимой письме! И без них дел полно, не к чему такие церемонии разводить. Вэрри-Риан все плаванье провел на палубе. Благо, путь не долог, тем более ветер попутный. Он улыбался и представлял, как доберется до дворца, встретит кормчего или Захру и выяснит, кому теперь светит его вечно занятое чужими бедами непоседливое «солнышко».

Ошибся. Она всегда знала, когда следует ждать встречи с дорогими сердцу.

Шхуна вошла в обширную гавань на рассвете. Пирсы были неразличимы за легкой дымкой, просыпающийся город зевал и потягивался, протыкая шпилями высоких башен туман и ловя на их острия блики утреннего золота. Монотонную пелену ночного пухового одеяла столицы у кромки воды нарушала одна-единственная яркая искра. Взгляду айри она казалась удивительно приятна. Притягательна. Еще несколько мгновений – и он рассмотрел детали: легкое шелковое платье цвета пламени, белый шарф и приветливо поднятую руку с крошечным путеводным огоньком. Не для заблудившегося корабля, само собой. Для него, непутевого подслеповатого дракона. Теперь, когда у малышки есть замечательные глаза, и не умеющие видеть настоящее люди рассмотрели наверняка, какая она удивительная красавица, счастливо вздохнул айри. Но – поздно. Он вовремя успел уговорить Захру, и выкуп уплачен сполна.

Мира стояла на самом краешке пирса. Потому Риан прыгнул через борт, не дожидаясь окончания швартовки. Всю зиму он очень хотел узнать, какие же они получились – глаза Миратэйи.

Серебряные, как изнанка ивового листа. Прозрачные и ясные, как давшие им основу алмазы. Изменчивые – в них вспыхивали золотом блики солнца, отражалась синева неба, мерцали зеленые луга долин. И плясали веселые бесенята: берегись, дракон, за зиму я столько новых заветных желаний выдумала – вовек не соскучишься исполнять!

Легенда седьмая. Дети дракона

Старики илла говорят, что однажды в род, судивший большую байгу ста племен, пришла девочка с даром Говорящей с миром. Она была маленькой и казалась слабой. Злые жадные люди пожелали завладеть той, что будет нести им одним исцеление и благодать. И лишь у одного человека хватило сердца понять, что девочка – земное воплощение самой Души света. Он помогал ей, чем мог, и защищал маленькую Ильсай.

Может быть, именно потому сокрушительный гнев Великого погонщика не уничтожил тех, кто пытался обидеть светлую душу. Всадник священного жеребца небес послал демона пустыни, чтобы сжечь отступников. Но несущий смерть склонился перед ребенком и отказался от участи жестокого карающего клинка Богов, чтобы впредь всегда беречь от бед маленькую Ильсай. Он выбрал удел человека и прожил длинный и счастливый век. Сын черного всадника известен в степи. Да и далеко на юге, в песках, его помнят. Говорят, темнокожие жители Обикат повторно разгневали Погонщика, решившись похитить первую красавицу северных ковыльных равнин. Но демона Богам посылать не пришлось – всё решил его сын, с тех пор прозванный Белоглазым демоном Юллом. Он не нес в себе непоправимого зла, карая лишь неисправимых злодеев. Зато его кара была неумолима, неизбежна и неодолима. Может, таково наследие отца? Ведь до сих пор в степи помнят клинок Белоглазого, не знавший поражения в боях.

Мужу илла, оказавшему помощь Ильсай, была оказана высокая честь: его сын – Агимат – дружил с Белоглазым демоном, и вдвоем они получили от черного всадника знание о непобедимом искусстве боя, чтобы степь и впредь жила мирно и могла усмирять жадность недобрых людей, не вызывая свирепого гнева Погонщика, убивающего целые племена. Их школы боя живут и сегодня. И каждый илла верит – в учителе воскресает частица души первого наставника, когда он достигает вершины мастерства. А наши соседи, араги, полагают: душа Белоглазого однажды воплотится вновь, когда степь будет нуждаться в ней более всего, когда беда станет неодолима, а Боги отвернутся. И узнать воина станет возможно по его клинку. Илла хранят его описание. Каждый учитель, принимающий звание Агимата, выучивает узор булата и форму меча.

И степь более не боится демона. Если люди не копят в душе зла, то и гнев Погонщика не придет. Надо лишь оставаться достойными его милости.

Эпилог

Последний закат его жизни не просто удался – он оказался великолепен. Риан прожил в мире одну тысячу шестьсот двадцать семь лет, непомерно долго даже для айри. Он видел бессчетное число закатов, но этот – безупречен. Металл накалился в горне небесного кузнеца до нестерпимого сияния и медленно остывал под молотом, выплетая облачный узор булата, твердея, уплотняясь, теряя яркость свечения. Вот уже и кромка вечернего клинка перешла от малинового тона к густому фиолетовому. Удачный будет меч, звонкий, живой. Таков его несравненный Луч.

Риан усмехнулся, плотнее натянув потертую куртку. Стариковская одинокая сентиментальность! Последнее время о нем переживали, приметив признаки ухудшения здоровья. Старость драконов стремительна. Небось, держат наготове палату в лучшей клинике; Тиэрто, несравненный медик Релата, второй раз за год переносит планы визита в далекий Анкчин, опасаясь не успеть вернуться. А чего ему стоило выгнать в город беспокойного ученика! Но хуже нет – умирать на руках у кого-то, прямо театр, а не прощание с миром. Если добавить к «театру» попытки реанимации, получится уже вовсе фарс. Нет уж! Он свое отжил и отчетливо знает это.

А уходить легко. Тимрэ хороший мальчик, на него можно оставлять снавей без тени сомнения, справится. Умирать не страшно: в новой жизни ему, может статься, повезет встретить запропавшую и ни разу не приходившую в явь после их короткого и счастливого века жену. Без нее до сих пор одиноко, ну где этот непоседливый солнечный лучик? Плечо болит – мелочи, а вот душа плачет по ней, это куда страшнее. Зато Релат теперь иной, замечательный. Вон, еще один корабль ушел в небо из Красной степи. Осваивают соседний Хьёртт, непоседы. Дружно, с интересом, все вместе: люди, его родичи айри, волвеки – Хиннру бы понравилось. Жаль, что не дожил. Зато благодаря ему живут волвеки.

Риан оперся спиной о стену вросшей в землю по самый порог избы, выстроенной некогда его руками для них с Мирой. Неизменной благодаря ее упрямому шепоту над каждым бревнышком. Получился дом на все времена, такой же долгожитель, как и сам Риан.

Смеркается. Остыл небесный горн, угли подернулись пеплом тумана. Зябко, плечо опять болит нещадно. Старые кости, дожил…

– Попрощаться на порог выбрался, глупый старый мягкотелый ящер? – Дан с важным видом выехал на поляну. Он обожал присказки арагни и помнил их все до сих пор.

– В век звездных кораблей Великий по-прежнему несносно ехиден и безнадежно старомоден, – хрипло усмехнулся Риан. – Всё тот же верблюд.

– Он лучший. А я постоянен в привязанностях и не так глуп, как некоторые ящеры. Умирать он собрался, гляньте на него! Умирают навсегда лишь драконы, погасившие в себе свет души. Иные рождаются снова и не обязательно крылатыми. А вот Риан – имя нашедшего место. И те избранные, кто миновал долгий путь и нашел свое истинное назначение дракона в мире, покидают круг рождений и смертей. Из него, кстати, не все могут и хотят выходить, на Великих огромная ответственность. К чему я это говорю? К тому, что у тебя, дурень, не плечо болит, а старая шкура трещит по швам, но ты за нее всеми силами цепляешься. По нашему, старомодному, это называется «неумелая линька», – весело объяснил Дан. – Знаю, скажешь как обычно, шутки у меня… и так далее.

– Точно.

– Это еще не самая нелепая. Я везучий Великий, вырастил двух Рианов, небывалое дело. Хотя Хиннру я имя дать не успел… Зато твоя несносная жена подарила ему мой жемчуг и что-то нашептала, она та еще затейница. Не знаю, сколько раз он метался в круге жизни и смерти, покинув Релат, сам был в беспамятстве слишком долго. Но нашел себя, и, представь только, как безмерно был зол твой драгоценный капитан, обнаружив памятник себе в двух обликах на новой родине! Ух и рычал же он… Впрочем, скоро сам увидишь.

– Я вообще перестал тебя понимать. Говори толком!

– Извини, задержаться не могу. Два дракона нашего уровня не живут в одном мире в час линьки, а точнее – взросления. Я почему орхоя вывел и вьюки собрал? Кочевать буду. Во-н туда, третий гвоздик в подкове правой передней Священного жеребца небес, видишь?

– Пусто там, – лениво буркнул Риан, пряча любопытство. (Ясно, не дадут умереть тихо и достойно.) – Я звездное небо знаю отменно.

– Это для умников с телескопами пусто, в век их примитивных высоких технологий. А звезда уже горит. Мое солнышко. Я без нее совершенно извелся. Драконом была и ушла из мира, когда мы едва не погибли. Ей пришлось платить за наше общее спасение. Тогда Хьёртт лишился большей части атмосферы, получил четыре спутника, да и наш Релат приобрел луну. А я чуть с ума не сошел – ну почему уцелел, ведь лучше бы наоборот! Теперь собираюсь домой. На новое место.

– Межзвездный верблюд, – усмехнулся Риан.

– Все это лишь внешнее, видимое, – вздохнул Дан. – Хотя, если разобраться, чем не пустыня? А вдали костры миров. Ладно, пора мне. Сиди тут и линяй.

– Не умею.

– Смотри на верхнюю площадку Радужного водопада. К утру научишься, обещаю. Иначе шею начищу, ты меня знаешь. Освоишься, зови в гости, оладушки я люблю. И, надеюсь, «крылатые зайцы» пекут не хуже бескрылых… А пока – удачи, Великий.

Дан удобнее устроился в седле, прощально махнул рукой, и верблюд важно шагнул, начиная невозможный для понимания путь. Риан сердито показал сомкнувшимся веткам кулак. Умирать расхотелось – исчезло всякое настроение. Любопытство знакомо гнуло губы в улыбку. Вот наговорил! Ничего не понятно, да что там, – туман напускать он и сам неплохо умеет. Зато многообещающе: настоящие оладушки пекла ему только жена.

Когда первый луч солнца нащупал край уступа высоко в горах, воздух стал прозрачен необыкновенно. С порога избы он видел верхнюю площадку, откуда вступали в водопад снави, лишь раз за все века. И то – тускло, в пелене. А сегодня она вырисовывается до мельчайшего камешка.

На золотой рассветный коврик, сплетенный лучами восхода, вышла женщина. Знакомая и совершенно невозможная фигурка. Нашла его внизу, сердито тряхнула светлыми волосами, требовательно поманила – что сидишь, иди сюда! Надо же, по-прежнему у нее, зайца непоседливого, всё в порядке с несбыточными желаниями.

Гибкое тело вытянулось в струну, крылья широко распахнулись, поднимая нового Великого дракона Релата в первый полет.

Москва. 2009

Content

Оксана Демченко
Семь легенд мира

Книга I Утраченные крылья

Книга II Душа клинка

Эпилог