Серба Андрей

Полтавское сражение. И грянул бой

К ЧИТАТЕЛЯМ

Серия исторических романов «Во славу земли русской» посвящена знаменитым сражениям и битвам, в которых независимо от исхода русская армия показала образцы героизма солдат и офицеров и полководческий талант генералов и адмиралов во все времена нашей тысячелетней истории.

Ярчайшей страницей истории России была битва против полчищ татарского хана Мамая на поле Куликовом в 1380 году. Войска Московского князя Дмитрия Донского наголову разбили значительно превосходящего числом противника. Началось освобождение Руси от татаро-монгольского ига. Здесь отличились и сам князь Московский, и воевода Дмитрий Боброк, и богатыри иноки Троицкого монастыря Ослябя и Пересвет.

Азовские походы Петра Великого явили всему миру чудо: у России появился свой флот. Его первое сражение с турецким флотом принесло победу. Неприступная крепость Азов, запиравшая России выход к южным морям, пала под ударом новых, только что построенных в Воронеже русских кораблей с устья Дона и с моря и казачьих отрядов с суши. Во главе русской эскадры стояли сам Петр Первый и адмирал Лефорт. Не менее яркой была победа русского флота на Балтике — в Гангутском сражении 1714 года, когда русские моряки разгромили шведскую армаду.

Николаевская Россия по всем статьям проиграла Крымскую войну 1853 1856 гг. Но именно в этой войне проявился удивительный героизм и стойкость русских солдат и матросов, офицеров, генералов и адмиралов. С наибольшей яркостью черты эти проявились в Синопском сражении (когда русский флот под командованием адмирала П.С. Нахимова уничтожил флот турок) и во время героической обороны Севастополя. Даже враги были восхищены доблестью русских воинов. Среди защитников Севастополя был молодой артиллерийский офицер Лев Толстой, отправлявший в Петербург в журнал «Современник» свои очерки, написанные по горячим впечатлениям. Так началась литературная история этой великой битвы.

В последние два века Россия перенесла две жесточайшие Отечественные войны. И естественно, многие книги серии посвящены им.

Непобедимый Наполеон завоевал всю Европу, не проиграв ни одной битвы, и рассчитывал отсталую крепостническую Россию покорить с той же легкостью, с какой его победоносные войска прошли Италию, Австрию, Германию. И казалось, близко торжество, близка победа. После упорного сопротивления пал Смоленск, но в неведомом селе Бородино его доблестная армия встретила мощный отпор русских войск. Здесь навеки прославились отвагой генералы Багратион, Тучков, Дорохов, Раевский... А на дорогах армии Наполеона не давали покоя партизанские соединения Дениса Давыдова, Александра Сеславина, стихийно возникшие крестьянские отряды Герасима Курина, Василисы Кожиной. Русские сдали Москву, но в первопрестольной великого императора ждали не городской голова с ключами, а пожары. Торжество обернулось позорным бегством. А герои войны стали героями русской литературы.

Еще живы участники и герои Великой Отечественной войны, еще не завершена ее художественная летопись, но и она уже стала историей. Романы и повести, написанные солдатами и офицерами, новыми поколениями, повзрослевшими в иные эпохи, воспринимаются уже как произведения исторические. Будут издаваться книги, посвященные конкретным битвам Великой Отечественной — обороне Москвы, Сталинградской битве, сражению на Орловско-Курской дуге, взятию Берлина...

Для любителей исторической романистики выйдут книги о Ледовом побоище и Невской битве, о подвигах народного ополчения в 1612 году, Полтавском сражении, о Чесменском бое, о походах Суворова, о знаменитом Цусимском сражении, о штурмах неприступных турецких крепостей Каре и Эрзерум, об осаде Плевны и многих других битвах, прославивших русского воина.

БСЭ.М..1975г., т.21,

ПОЛТАВСКОЕ СРАЖЕНИЕ 1709, генеральное сражение между русскими и шведскими войсками 27 июня (8 июля) во время Северной войны 1700-1721. В апреле 1709 шведские войска Карла XII, вторгшиеся в 1708 в пределы России, начали осаду Полтавы. Ее гарнизон (4,2 тыс. солдат и 2,5 тыс. вооруженных горожан) под командованием полковника А.С. Келина успешно отразил ряд штурмов. В конце мая в р-н Полтавы подошли главные силы русской армии под командованием Петра I. На военном совете 16(27) июня было решено дать генеральное сражение. К 25 июня (6 июля) русская армия (42 тыс. человек, 72 орудия) расположилась в созданном ею укрепленном лагере в 5 км севернее Полтавы. 26 июня (7 июля) была создана передовая позиция из 10 редутов, занятая 2 батальонами, за которыми расположилось 17 кавалерийских полков под командованием А.Д. Меншикова. Карл XII решил атаковать русские войска, рассчитывая одержать победу и этим побудить Турцию выступить против России. Для атаки было выделено около 20 тыс. человек и 4 орудия (28 орудий остались в обозе без боеприпасов). Остальные войска (до 10 тыс. человек), в том числе часть запорожцев и украинских казаков, обманутых изменником гетманом И.С. Мазепой, находились под Полтавой, в резерве и на охране коммуникаций. Карл XII, раненный на рекогносцировке 17(28) июня, передал командование фельдмаршалу К.Г. Реншильду. В 2 часа ночи 27 июня (8 июля) шведская пехота 4 колоннами двинулась на русские редуты, за ней следовало 6 колонн конницы. После упорного двухчасового боя шведам удалось овладеть лишь 2 передовыми редутами и они начали перегруппировку влево для обхода поперечной линии редутов. При этом 6 правофланговых шведских батальонов и несколько эскадронов генералов Росса и Шлиппенбаха оторвались от главных сил и отошли в лес севернее Полтавы, где были разгромлены двинувшейся за ними конницей Меншикова и сдались. Остальная часть русской конницы под командованием генерала Р.Х. Боура по приказу Петра I стала отходить к лагерю. Шведы прорвались между редутами, но попали под артиллерийский и ружейный фланговый огонь из лагеря и в беспорядке отошли в Будищенский лес. Около 6 часов Петр I вывел армию из лагеря и построил ее в две линии, имея в центре пехоту Б.П. Шереметева и на флангах конницу Меншикова и Боура. В лагере был оставлен резерв (9 батальонов). Главные силы шведов выстроились напротив русских войск. В 9 часов завязался рукопашный бой, а русская конница начала охватывать фланги противника. Шведы начали отступление, превратившееся к 11 часам в беспорядочное бегство. Русская конница преследовала их до Переволочны, где остатки шведской армии сдались в плен. Карл XII и Мазепа с небольшим отрядом бежали на территорию Османской империи. Шведы потеряли свыше 9 тыс. убитыми и свыше 18 тыс. пленными, орудия и обоз; потери русских — 1345 человек убитых и 3290 раненых. В результате Полтавского сражения военное могущество Швеции было подорвано и в войне произошел перелом в пользу России.

Славной памяти моих предков-запорожцев из родов Сулима—Серба—Колга

Часть первая. Лесная

1

— Говоришь, Москва — Третий Рим? Мыслишь, твои слова вызовут во мне благоговейный трепет и преклонение перед славой и мощью державы, столица коей носит столь гордое имя? Так, отче?

Несколько мгновений, сузив глаза, гетман пытливо всматривался в лицо митрополита. Тот, опустив голову и перебирая четки, молчал, и Мазепа, скривив губы в иронической усмешке, наклонился в кресле к собеседнику.

— Возможно, так и случилось, ежели бы я не знал историю двух предшествовавших Москве Римов и держав, стольным градом которых они являлись. А не забыл ли эти страницы истории ты? Как рухнул Первый Рим, чьи владения занимали половину известного тогда мира, как погиб Второй Рим — Византия, раскинувшийся на просторах Европы, Малой Азии, Африки? Не назовешь причину гибели этих двух великих империй, отче?

— Они ведомы любому школяру, — тихо ответил митрополит, не отрывая глаз от четок. — Крахом обоих Римов послужили две общие для них причины — внутренние распри-междоусобицы и никогда не ослабевавший натиск недругов.

— Верно, отче, — удовлетворенно произнес Мазепа. — Теперь ответь, не сдается ли тебе, что московскому Третьему Риму рано или поздно суждено разделить судьбу своих предшественников — италийского Рима и византийского Константинополя?

— Нет. Коли известны причины, приведшие к падению обоих Римов, надобно быть редким глупцом, чтобы повторять их. А московских великих князей и Российских государей Господь от таковых миловал, если некогда крохотную захолустную деревеньку Москву им удалось превратить в стольный град великой державы.

— Во многом согласен с тобой, отче, однако не во всем. Возвеличивая и крепя Москву, превращая ее в сердце крепнущего Московского княжества, затем Московской и Российской державы, Московские великие князья и Российские государи действительно вершили святое дело — возрождали мощную славянскую державу. Славянскую, отче! Ту, что должна была прийти на смену Киевской Руси, а не одинаково чуждым славянскому сердцу обоим Римам!

— Ты называешь чуждой славянскому сердцу Византию, откуда на Русь хлынул свет истинной веры, пришли письменность и книжная премудрость, наука и истинная культура, добрососедские связи с которой ввели доселе полудикую языческую Русь в лоно европейской цивилизации? Как смеешь так кощунствовать, гетман православной Украины?

Четки в руках митрополита замерли, вскинув голову, он осуждающе смотрел на Мазепу. Тот, не обращая внимания на взгляд собеседника, откинулся на спинку кресла, весело рассмеялся.

— Обвиняешь меня в кощунстве, отче? Над чем? Над империей хищных и вероломных ромеев, которые, мечтая покорить Русь, но не обладая для этого достаточными собственными силами, постоянно науськивали на нее хазар, печенегов и прочую нечисть, за что наши князья, начиная с Аскольда и Дира, ходили на нее с бранью? Скорее, в кощунстве можно обвинить тебя, киевского митрополита Иоасафа Кроковского. Что ты, славянин, унижаешь своих великих предков, заявляя, что лишь после принятия христианства они получили от Византии письменность, познание наук, благодаря ей приобщились к культуре. Разве не существовала на Руси издревле своя письменность, на смену которой позже пришла кириллица, разве не имела она своей культуры, которую не смогли уничтожить ни нашествия арабов, оборов, гуннов, ни огромное влияние на нее со стороны культур западных и восточных соседей? А разве уступала Русь кому-либо в развитии существовавших тогда наук и ремесел, ежели ее товары раскупались во всем мире, а степень воинского искусства, умение оружейников и бронников обеспечили победы русских дружин над всеми недругами, в том числе над обоими Римами? Легионы римского папы Николая Первого громили князья Аскольд и Дир во время своего похода на Балканы, а уж Византия трепетала при именах и Аскольда с Диром, и Олега с Игорем, и Святослава с Владимиром. Да и свет истинной веры, под которой ты, отче, конечно же, разумеешь христианство, не хлынул на Русь, а появился на ней благодаря мечам Владимировой дружины... Сразу видно, отче, что в свое время ты явно не принадлежал к прилежно изучающим историю бурсакам.

Лицо митрополита побагровело, кровью налились даже мочки ушей. Его руки, доселе спокойно лежавшие на подлокотниках кресла, напряглись, тело Иоасафа качнулось, приняло из полулежащего вертикальное положение.

— Да, гетман, под истинной верой я, конечно же, разумею христианство, а точнее, его восточную ветвь — православие. А у тебя по сему поводу имеется собственная, отличная от моей, точка зрения?

— О нет, отче, это не точка зрения, — ответил Мазепа. — Скажем так, у меня есть ряд соображений по поводу того, действительно ли христианство явилось для Руси истинной верой. Истина — суть понятия, верность и незыблемость коего не вызывает сомнений. А у меня существуют сомнения, что принятие христианства принесло языческой Руси только благо.

— Большинство деяний имеют не только положительную сторону, и я готов беседовать с тобой на эту тему. Однако ты не сказал, отчего Москва, по твоему разумению, должна разделить судьбу двух предшествовавших ей Римов — италийского и византийского? — спросил Кроковский, пристально глядя на Мазепу.

Тот на миг задумался. Ответить без утайки или отделаться шуткой? Конечно, митрополит не тот человек, перед которым можно открыть душу, однако почему он должен унижать себя, лицемеря с собеседником? Минуло время, когда он страшился сотника Протасьева, выполняющего при нем роль московского соглядатая, и полковника Анненского, чей полк был приставлен царем Петром к Мазепе то ли действительно для его охраны от ненадежных казачьих старшин, то ли с иной тайной целью. Что Мазепе сейчас чьи-то подозрения и наветы, если царь не поверил доносу на гетмана Генерального судьи Кочубея и полковника Искры, прямо обвинивших его в секретных связях со шведским королем и Станиславом Лещинским с целью изменить России? Даже если царь Петр и поверит Кроковскому, Мазепу это не страшит — он постоянно настороже и каждый миг готов к любому развитию событий, а против солдат полковника Анненкова при нем неотлучно находится полк сердюков [1] полковника Гната Галагана.

— Разве не сказал? — притворно удивился Мазепа. — Наверное, счел это излишним, поскольку печальное будущее России как третьего Рима видно каждому здравомыслящему человеку. Ты назвал две причины падения италийского и византийского Римов, в действительности она одна — достигшие крайней точки смуты внутри самих Римов, потому что последовавшие военные поражения от внешних врагов лишь результат внутренних распрей. Разве не сказано в Писании, что всякое царство, разделившееся на двое, должно погибнуть?

— Сказано. Но какое отношение сия истина имеет к России? Державе, предводительствуемой умным, полным сил Государем, соединившим в себе качества мудрого правителя, дальновидного политика, удачливого воителя? Державе, которая со временем только крепнет и раздвигает свои пределы, а не хиреет и не погружается в пучину братоубийственных смут, как то случилось с италийским и византийским Римами.

— Россия крепнет и раздвигает пределы? — Глаза Мазепы насмешливо блеснули. — Но разве не происходило то же самое до определенной поры с обоими Римами? Разве не владел италийский Рим половиной известного тогда мира? Разве не простирались владения византийского Рима в Европе, Африке, Малой Азии? Однако наступает предел, после которого захват новых земель ведет не к увеличению мощи державы, а к ее ослаблению, а покорение и присоединение чужих народов не усиливает державу, а неизбежно подводит ее население к междоусобицам и кровавым смутам. Так и случилось с обоими Римами, когда они перешагнули пору расцвета и покатились к закату своего могущества и к началу конца их существования как великих империй. Москва, похоже, не удосужилась изучить ошибки своих старших собратьев и, повторяя их, намерена разделить незавидную судьбу предшествовавших ей Римов.

— По-твоему, Россия повторяет ошибки прежних римских империй? — ледяным тоном спросил Кроковский.

— Отче, я не сказал, что Москва точь-в-точь повторяет роковые ошибки предшествовавших ей Римов. Я лишь предположил, что она, похоже, не изучила должным образом их ошибки и может серьезно поплатиться за это. А ошибок, которые я имею в виду, две. Первая в том, что Россия без удержу рвется на западе к Балтике, а на востоке в просторы Сибири, на севере все дальше уходит в дали Студеного моря, а на юге пробивается к черноморским и каспийским берегам. Как бы не оказаться ей в роли жадной собаки, подавившейся чересчур большим куском мяса! Ведь именно неуемная жадность сгубила италийский и византийский Римы, когда они растянули свои границы до того, что в конце концов попросту не смогли защитить их...

— Названная тобой ошибка касается только Римов, предшественников Москвы, — перебил Мазепу митрополит, — Россия не зарится на чужое, она лишь желает возвратить себе то, что утратила в результате татарских нашествий и войн Смутного времени. Разве не стояла Киевская Русь твердой ногой на берегах Балтики, а разве не звалось Черное море прежде Русским?

— ...Вторая ошибка обоих Римов в том, — спокойно продолжал гетман, словно не слыша слов Кроковского, — что они растворили свой родной народ в массе народов и племен, потеряв собственную самобытность, прежде всего качества, которые вознесли их над соседями и позволили стать их победителями. Тесное общение и смешение с покоренными инородцами способствовали проникновению в среду коренных римских граждан слабостей и пороков покоренных ими народов, и рядом с любовью к Родине, верностью долгу, гордостью в их душах стали уживаться лицемерие, стяжательство, трусость. Зато оказавшиеся в составе римских империй ранее отсталые народы, перенимая от истинных римлян их науку, культуру, искусство, со временем поднимались до уровня и все больше начинали тяготиться своей зависимостью от Рима, не упуская ни единого благоприятного случая для обретения некогда утраченной независимости. Становясь меньшинством в созданных ими империях, коренные римляне теряли свое стержневое предназначение, утрачивали главенствующее положение и, в конце концов, подрывали силу своего народа-победителя...

— В Российской державе нет народа сильнее, нежели великороссы! — вновь перебил Мазепу митрополит. — А если к ним присовокупить нас, малороссов, их братьев по крови, вере, языку, нам вкупе не страшны никакие скопища инородцев, замысли они козни супротив державы или Государя.

— Покуда не страшны, отче, покуда. А вот растянет Россия свои границы вдоль вновь присоединенных на западе и юге земель, отправит на освоение дикой Сибири, как в ненасытную прорву, десятки и сотни тысяч исконных славян, будь то велико- или малороссы, не будет знать покоя, защищая и обустраивая завоеванные территории, и придет час, когда инородцы, не представлявшие прежде для державы опасности, станут для нее наиглавнейшей угрозой. А что дело обстоит именно так, они уже подтвердили, обнажив свои клыки во время мятежа Стеньки Разина. Кто поддержал его? Казаки? Нет. Да, были с ним гультяи — разбойнички казачьих кровей из тех, кому все едино, кого грабить — кызыл-башских купцов, царские караваны, русских бояр, однако родовые казаки не только не пошли за Стенькой, но захватили его в полон и выдали на суд Государю. Русские крестьяне? Тоже нет. Да, пристали кинему горькие пьяницы и те лодыри, что нос воротят не только от работы на помещика, но и на самого себя, но истинные хлеборобы-труженики отшатнулись от Стеньки. Зато к нему слетелась тьма мордвы, чувашей, черемисов, татар, башкир и прочих инородцев, не столь давно ставших российскими подданными. Что их привлекло к Стеньке, кстати, со многими своими ханами и баями? Конечно же, не любовь к донскому казаку Разину или к его обещанию поверстать всех желающих в казаки и жить всей Россией по староказачьему Присуду, а ненависть к России, их покорительнице, и стремление заново обрести от нее независимость.

— Мало ли кто чего хочет и к чему стремится, — усмехнулся Кроковский. — Поддержав Стеньку Разина и крепко поплатившись за это, поволжские инородцы надолго запомнят преподнесенный им урок и в дальнейшем не повторят совершенной ошибки.

— Ой ли, отче? — недоверчиво прищурился Мазепа. — Вспомни, сколько раз Польша пыталась отучить нас браться за сабли в ответ на своеволие на Украине шляхты или на ее желание насадить у нас вместо православия унию? Десятки раз! Шляхетская и казачья кровь лилась реками, а каков результат? Тот, что при гетмане Хмеле мы сбросили с шеи польскую удавку.

— Гетман, ты сравниваешь нас, запорожских и украинских казаченек, с полудикими поволжскими инородцами? — презрительно скривил губы Кроковский. — Нас, которых даже кичливые полячишки признали равными их знаменитым крылатым гусарам, нас, которых турки считают никем не превзойденными мореплавателями, нас, которых французский принц Конде объявил лучшей в мире пехотой?

[2]

— Отче, я никоим образом не ставлю на одну доску родное нам казачество и каких бы ни было инородцев. Просто я усомнился, что подавление бунта Разина с поддержавшими его инородцами Поволжья заставит их смириться с владычеством над ними чуждой России, и привел пример, когда реки крови не могли заставить народ отказаться от свободы. Но разве эта цель может быть достигнута лишь вооруженным путем? Сегодня инородцы из-за малочисленности и дикости бессильны против России, подавляющее большинство населения которой составляют славяне, но если Государи продолжат без удержу завоевывать и присоединять к державе новых инородцев — прибалтийских, кавказских, сибирских, туркестанских, те со временем могут сравняться по численности со славянским ядром России или даже превзойти его. Тогда у них будет два способа сбросить с себя владычество России: либо сообща выступить против нее с оружием в руках, либо дождаться, когда Россия в силу внешних или внутренних причин окажется у критической черты, и отказаться повиноваться центральной власти, заявив о своем выходе из державы.

— Российские Государи тоже знают историю и учитывают ее уроки, — назидательно произнес Кроковский. — Они не допустят, чтобы Россия расползлась в Европе или Азии настолько, что не сможет надежно защитить свои границы, и не позволят инородцам достичь числа, при коем Россия перестанет быть славянской державой. Или ты сомневаешься в здравомыслии ныне цар-ствуюшего либо будущих российских Самодержцев?

Мазепа подобрался в кресле, посмотрел на большие деревянные часы, висевшие над пушистым персидским ковром. Пожалуй, встречу с митрополитом пора заканчивать, поскольку ее цель уже полностью достигнута — в присутствии оппонента он вслух высказал то, о чем долго и мучительно размышлял в последнее время, решая наиважнейший в своей жизни вопрос: существует ли будущее у Украины в составе Российской державы и что надлежит делать ему, украинскому гетману, в случае, ежели этого нет или оно трагично.

Но одно дело размышлять наедине с собой, когда можно позволить существовать в голове сумбуру мыслей и произвольно прыгать с одной на другую, не доводя анализ самых неприятных из них до принятия решительного однозначного вывода, оставляя спасительную лазейку для нового витка рассуждений в надежде отыскать желанное решение, позволившее бы ему остаться в стороне от войны шведов с русскими. И совсем другое дело высказать мысли вслух перед возможным будущим врагом, когда, избегая всяких околичностей, двусмысленностей и недомолвок, необходимо ясно сформулировать свою точку зрения и отстоять ее в споре, когда твои доводы будут опровергаться, а доказательства браться под сомнение.

Только что он выстроил плоды своих многомесячных размышлений и заключений в единую логическую цепочку и преподнес ее для проверки на прочность оппоненту. О нет, он вовсе не пытался Кроковского в чем-то убедить или разубедить, его задача была проще — он хотел узнать, есть ли в его рассуждениях изъяны или недочеты, которые смогли бы привести его к ошибочному роковому решению. Таковых не оказалось, и, начиная уже с завтрашнего дня, он перестанет ломать голову над дилеммой, с кем быть — с королем Карлом или с царем Петром, — а начнет действовать. Действовать, ни на миг не забывая слов прилуцкого полковника Горленко, сказанных ему от имени Генеральной старшины и полковников: «Все мы за душу Хмельницкого Бога молим за то, что тот освободил Украину от лядского ига, а твою душу и кости станут дети наши проклинать, если ты после себя оставишь казаков в такой неволе».

Ну а Кроковский сейчас услышит то, что ему нужно услышать, и наплевать, поверит он в сказанное Мазепой или нет.

— Отче, как могу я брать под сомнение благоразумие Государя Петра, которому столько лет верно служу, а тем паче его наследников? Я поделился с тобой своими мыслями о судьбах канувших в Лету двух Римах и ныне существующем Третьем потому, что с подобными мыслями ко мне обращаются Генеральная старшина и полковники, которым я отвечаю точно так, как сей час ты мне. С кем еще я могу быть откровенным и раскрыть до дна душу, как не с тобой, духовным пастырем?

По лицу Кроковского гетман видел, что тот очень сомневался в искренности его слов, но это Мазепу ничуть не волновало.

— А теперь, отче, отпочинь перед завтрашней дорогой. Да и я прилягу, может, удастся немного поспать. Совсем хворобы и старые раны замучали, отняли до конца былую казацкую силушку. Будь иначе, давно примчался бы к Государю со своими полками и сражался бы со шведами. Доброй ночи, отче...

* * *

Царь раздраженно бросил на стол трубку, вскочил со стула. Заложив руки за спину, принялся мерить длинными шагами комнату. Целый день в седле и на ногах, устал чертовски, а вот заставить себя сидеть за столом не мог — отчего-то вбил в голову, что при ходьбе и мысли бегут проворнее, и нужные решения находятся куда быстрее.

Но, наверное, причина его нелюбви к даже недолгому пребыванию за столом заключалась совсем в другом. Прежде всего человек конкретного дела, он привык больше находиться в движении, нежели спокойно сидеть за столом, даже занимаясь деловыми бумагами. Кипевшая в нем неуемная энергия все время требовала выхода, и лучше всего это удавалось, когда он сочетал работу ума с какой-либо физической нагрузкой.

Петр шагнул к окну, окинул взглядом окружившее Витебск сплошное зеленое море. Где-то совсем недалеко по таким же дремучим белорусским лесам движется армия короля Карла. Где-то... Знать бы точно, где, по каким дорогам, куда направляется. Так нет, не дано сего знать, хотя сколько партий разведчиков отправлял он сам и Меншиков на поиски вторгнувшегося в пределы Белой Руси шведского воинства. Неизвестна также численность неприятельской армии, количество орудий, соотношение полков пехоты и кавалерии, кто из шведских генералов чем командует.

Однако не это, совсем не это заставило короля Карла волком красться по дебрям и болотам, организовав сторожевое охранение своей армии так, что к ней не могли приблизиться ни русские разведчики, ни казачьи разъезды, ни даже лазутчики из местных жителей, которым русское командование обещало большие деньги за сведения о неприятеле. Главное, что заставляло шведского короля держать в тайне маршрут движения своей армии, это желание заставить Петра распылить свои силы, держать их разбросанными по России, Белорусии, Украине. Ведь из лесов, где сейчас находилась армия Карла, он мог направиться на Москву двумя путями — через Смоленск и через Украину, соединившись заодно на ней с войсками своего польского союзника Лещинского.

Вот и вынужден Петр, пребывая в неведении о планах Карла, прикрывать оба эти пути, не забывая одновременно и о других союзниках шведов — турках и татарах, которые могут оказать поддержку вторгнувшемуся на Украину королю, зажав вместе с поляками с трех сторон — с запада, севера и юга — расположенные на Гетманщине [3] русские войска. Тогда туго, ох как туго пришлось бы и полку Анненкова, и расквартированным в Киеве солдатам князя Дмитрия Галицына, которым пока успешно удается беречь покой на южном фланге русской армии, не допуская на Украину ни полков Станислава Лещинского, ни чамбулы турок и крымчаков.

А тут еще болела голова за новую столицу, которую Петр начал возводить на Неве. Совсем рядом с ней расположился с сильным войском один из лучших генералов Карла Любекер, а под Ригой с полнокровным корпусом стоял ее генерал-губернатор граф Левенгаупт. Что стоило королю двинуться не на восток или юг, а на север, соединиться с Любекером и Левенгауптом и сильным ударом свести на нет все успехи, достигнутые Петром на Балтийском побережье? Правда, лазутчики из Лифляндии доносили, что Левенгаупт стал собирать огромный обоз с провизией и боевыми припасами и начал приводить в порядок ведущие в Белоруссию дороги. Однако почему все это не может быть хитростью многоопытного Левенгаупта, желающего отвлечь внимание противника от истинных планов своего короля?

Хитрость это или нет покажет время, а покуда, стремясь не угодить впросак при любом возможном маневре Карла, Петр с частью русской армии, в том числе любимым гвардейским Преображенским полком, занял Витебск, превратив его в свою штаб-квартиру, а в местечке Дзенцеловичи с остальными войсками расположился князь Меншиков. К нему из России подходили вновь сформированные полки, и нанятые на русскую службу офицеры-иноземцы нещадно их муштровали, готовя из рекрутов будущих достойных противников солдатам первоклассной шведской армии.

К сожалению, наряду с Карлом, который в любой миг мог двинуть свои войска туда, куда Бог на душу положит, беспокоила и Украина. Причем не только ненавистное Запорожье, рассадник своеволия и бунтарства, но и Гетманщина, которую Петр привык считать такой же неотъемлемой частью Российской державы, как некогда вольный Господин Великий Новгород и всего сотню лет назад покоренную и присоединенную Сибирь.

Поздней осенью 1707 года на Запорожье прибыл отряд донских казаков во главе с бывшим атаманом Бахмутского городка Кондратием Булавиным. До этого Булавин поднял на Дону мятеж, напал ночью врасплох на отряд князя Юрия Долгорукова, вылавливавшего по поручению царя в казачьих землях русских беглецов, и полностью уничтожил его. Разбитый затем донским атаманом Максимовым, Булавин с остатками своих приверженцев нашел приют среди сечевиков-побратимов. Там он начал подбивать запорожцев к походу на Дон, уверяя, что вслед за разорением царскими войсками Дона та же участь постигнет и Запорожье.

Когда кошевой атаман зачитал на Кругу грамоту гетмана Мазепы, в которой тот от имени Петра требовал выдать зачинщика донской смуты Булавина, и предложил исполнить повеление царя, запорожская голытьба разорвала грамоту, избила кошевого и тут же выбрала нового — Константина Гордиенко. Был Константин смел и удачлив в боевых делах, не раз предводительствовал сечевиками в морских и сухопутных походах, но еще больше славился тем, что был хитер, как старый лис, и в этом качестве мог уступить на Украине лишь одному человеку — гетману Мазепе.

Многоопытный Гордиенко не стал портить отношения ни с избравшей его голытьбой-сиромой, ни со старшиной, стоявшей за добрососедские отношения с соседкой-Гетманщиной, вотчиной русского царя и гетмана Мазепы. Он предложил Булавину срочно перебраться из Сечи в окрестности крепости Кодак, а запорожцам объявил, что, поскольку сечевики не присягали в Переяславле с гетманом Хмельниченко на верность Московии, то им царевы грамоты не указ, а посему каждый пан запорожец, вольный, не подвластный ни царю, ни королю, ни султану, ни хану, сам вправе решить, как ему относиться к беглому донскому атаману и его призывам.

Константин поступил мудро — в пустынной степи под Кодаком сторонников особенно не навербуешь, хоть и дери глотку с утра до вечера, и когда весной 1708 года Булавин двинулся на Хопер в новый поход, с ним отправились всего полторы тысячи отчаяннейших запорожских сорвиголов, от которых всегда мечтал избавиться любой кошевой. Повторная смута тоже не увенчалась успехом. Булавинские казаки были разбиты 32-тысячной армией князя Василия Долгорукова, родного брата погибшего Юрия, а сам Булавин то ли застрелился, то ли был застрелен при попытке группы донских старшин под командованием Ильи Зерщикова захватить его в Черкасске.

Уцелевшие булавинцы большей частью ушли на Кубань, но немалое их число пожаловало и на Запорожье. Причем на Сечи оказалась самая непримиримая, воинственно настроенная часть булавинцев — родовые донские казаки, побратавшиеся со многими сечевиками во время совместных походов, и покинувшая весной Сечь голытьба-сирома, еще больше распалившаяся после поражения на Дону и требовавшая немедля поднять против царя Запорожье и Гетманщину. Даже при всей своей хитрости и изворотливости кошевому Гордиенко с трудом удавалось удерживать сечевиков от соблазна поддаться на заманчивые призывы уцелевших сподвижников покойного атамана-мятежника. Но ведь может наступить час, когда ему это не удастся. Что тогда?..

Но если с положением на Запорожье все давно было ясно и покончить с клубком проблем, которые создавала для России Сечь, можно было единственным способом — под корень уничтожить бунтарское гнездо, то с ситуацией на Гетманщине дело обстояло не так просто. В июле этого года на Борщаговце под Белой Церковью были обезглавлены Генеральный судья Гетманщины Василий Кочубей и бывший полтавский полковник Иван Искра, обвинившие гетмана Мазепу в тайных сношениях со шведским королем Карлом и его польским ставленником Станиславом Лещинским. Хотя Петр не сомневался в преданности Мазепы России и лично себе, что позволило тому вот уже двадцать лет бессменно управлять от имени царя присоединенной в 1654 году к России Гетманщиной, являясь на ней полномочным наместником, Петр велел со всей ответственностью и тщательностью проверить выдвинутые против гетмана обвинения. И доверил сделать это людям, которым поручал самые каверзные и запутанные дела — министру графу Головкину и тайному секретарю Шафирову.

С их выводом о причине появления доноса на гетмана Петр был согласен — сие не что иное, как козни Мазепиных недоброжелателей, пожелавших разделаться со своим личным врагом, высокое пожелание которого делало его недосягаемым для их происков, царскими руками. Кочубей воспылал ненавистью к Мазепе после того, как тот, его кум и крестник младшей дочери Мотри, влюбился в крестницу и даже просил ее руки, в чем Кочубей отказал. Несмотря на это, своенравная Мотря стала любовницей старика-гетмана, и это переполнило чашу терпения любящего отца и гордого казачьего старшины.

С Иваном Искрой было еще проще: незадолго до написания доноса он оказался лишенным должности полтавского полковника и не мог спокойно простить гетману этого, как он считал, унижения. А ведь Мазепа в своем решении был прав: добрый рубака, по административным и хозяйственным качествам Искра не шел ни в какое сравнение со своим предшественником на этом посту полковником Герцыком. Да и нынешний полтавский полковник Левенец доказал, что Искра был явно не на своем месте. Быть казачьим полковником на Гетманщине — это не только саблей махать и «Слава!» кричать, ответственности за все стороны жизни своего полковничества на нем лежит куда больше, чем на каком-нибудь маркграфе в германских или французских землях, не говоря о старосте воеводства в Польше.

Однако это были лишь отчетливо зримые причины появления доноса, сразу бросавшиеся в глаза хоть немного сведущему о положении дел на Гетманщине человеку. Ведь Кочубей и Искра не столь глупы, чтобы не понимать, чем будет объяснено выдвинутое ими против гетмана обвинение, и что его измену им придется подтвердить не словами, а непреложными доказательствами.

Петр поручил расследование своим верным помощникам — Головкину и Шафирову. И не ошибся — они представили ему доводы, полностью уличавшие Кочубея и Искру в злом умысле против гетмана. Оказалось, что Мазепа, проведавший от верных ему при штаб-квартире Петра в Витебске людей о полученном на себя доносе, тут же послал миргородского полковника Данилу Апостола, чей сын был женат на одной из дочерей Генерального судьи, к Кочубею в его родовое имение Диканьку. В отправленной куму Василию картелюшке [4] гетман сообщал, что ему известно о неблаговидном поступке Кочубея и Искры, и он сожалеет о вызвавших его обстоятельствах, но не держит на старых друзей зла и предлагает во избежание неминуемых для доносителей-клеветников неприятностей немедля им скрыться в начинавшихся на другом берегу реки Ворсклы крымских владениях. Будь гетман изменником, разве он стал бы спасать своих обвинителей? Наоборот, он постарался бы навсегда заткнуть им рты, что при изворотливом уме и неограниченных возможностях гетмана нетрудно было сделать. И только недомыслием либо страстным желанием Кочубея и Искры во что бы то ни стало расквитаться с Мазепой можно объяснить то, что не вняли его здравому совету и ускакали не за Ворсклу, а на целиком подвластную Петру Слободскую Украину.

Не представившие на допросах и пытках в Витебске внушавших доверие доказательств ни об измене гетмана, ни даже о сделанных им первых шагах к ней, Кочубей с Искрой были переданы Мазепе. И о чем вел он с ними речь при допросах, на которых его пыточных дел мастера старались во всю? О том, откуда им стало известно о его связях с королем Карлом и Лещинским, что они знают о них, кто из окружения гетмана был их сообщником? Ничего подобного! А ведь именно этим должен был в первую очередь интересоваться истинный заговорщик, стремящийся выведать, что царю известно о его кознях, и желающий, подчистив грязный хвост, обезопаситься от возможных новых разоблачений.

А вместо этого гетман под пытками хотел узнать от Кочубея, где тот прячет в подземельях близ Диканьки свои несметные сокровища, обилием и стоимостью которых он смело мог соперничать с содержанием гетманской скарбницы [5]. Объяснение такому поведению гетмана могло быть только одно — зная, что никакого заговора не существует, он не стал зря тратить время и занялся тем, что могло принести реальные результаты — поисками сказочных богатств Кочубея, о которых по Украине и Польше ходили легенды. Но не выдал Генеральный судья тайны своих сокровищ, унес ее с собой на тот свет.

Поэтому Петр верит Мазепе, как прежде. А о том, что, по словам Кочубея с Искрой, гетман тайно сносился с Карлом и Лещинским посредством агентов, он уже позабыл. Кого клеветники приплели в агенты-связники? Племянницу княгини Дольской, некогда общепризнанной красавицы, дважды вдовы, теперешней жены князя Вишневецкого, монаха-иезуита Зеленского со Львовщины и некоего болгарского архиепископа, изгнанного за несовместимые с его саном делишки с родной земли. Все знали, умники, только вот не удосужились схватить хотя бы одного из этих агентов или сообщить о них полковнику Анненкову или князю Голицыну, чтобы те навели на их след своих людей!

Разве могли подобные голословные обвинения убедить Петра в измене гетмана, ежели на памяти у него было сколько угодно поступков Мазепы, свидетельствовавших о его преданности России? Разве не ему, в ту пору Генеральному есаулу Гетманщины, предлагал крымский хан Казы-Гирей переметнуться с казаками на его сторону и нанести совместный удар по двигавшемуся на Крым русскому войску. Ему. Да только Мазепа сообщил о ханских интригах гетману Самойловичу и князю Голицыну и в последующих боях с татарами доказал верность России. Разве не Мазепе три года назад передала в Дубнах княгиня Ганна Дольская тайное письмо от Станислава Лещинского, в котором тот склонял гетмана к союзу против Петра, обещая за это Украине полную независимость от Москвы и протекторат Швеции? Ему. Однако гетман рассказал царю о письме и его подательнице и продолжал честно служить России. Наверное, Кочубей с Искрой и приплели к мнимой измене гетмана неведомую племянницу княгини Дольской, зная о былом неблаговидном по отношению к России поступке ее тетки и исходя из того, что яблочко от яблони катится недалеко?

А разве не проявил Мазепа свою преданность Петру в последнее время? Разве не возглавил он лично в 1705 году поход сорока тысяч своих казаков на Дубно, разгромив там войска Лещинского и изгнав их остатки в Малую Польшу, надолго отучив «станиславчиков» появляться у границ казачьей части Украины? Разве не принял он строгих, действенных мер, дабы удержать казаков Гетманщины от помощи Булавину, и добился этого? Разве не направил против донских смутьянов два своих полка — полтавский полковника Левенца и один из сердюцких полковника Кожуховского, которые внесли весомую долю в разгром Булавина? Разве не его реестровые полки, переправившись по приказу Петра весной этого года на польскую сторону Днепра, совершили стремительный бросок под Варшаву и, спасая союзника Августа Второго, лихо сражались со шведами и «станиславчиками» под командованием Данилы Апостола в окрестностях Варшавы, а затем под началом Шереметева на севере Польши?

[6]

А разве сегодня не разбросаны гетманские полки по просторам Лифляндии, России, Польши, Литвы, Белоруссии, не говоря о самой Украине? Трудно даже представить, как русская армия могла бы противостоять шведам и их союзникам полякам — «станиславчикам», туша у себя за спиной пожар булавинского восстания, не будь в ее составе многих десятков тысяч украинских казаков?

Но и гетман не знал ни в чем отказа от Петра. О пожалованных ему плодородных землях, богатых хуторах, о всевозможных дорогих подарках и оказанных знаках внимания не стоит даже упоминать — это обыденное явление. А вот то, что Мазепа стал вторым во всей России кавалером учрежденного в 1698 году высшего российского ордена Андрея Первозванного, стоит многого [7]. Как и то, что Алексашка Меншиков, прежде мечтавший о титуле польского короля, а теперь украинского гетмана, смирился с высказанной Петром мыслью, что сей пост может ему достаться только после кончины Мазепы.

А разве сейчас, когда Сечь стала приютом для уцелевших булавинцев, мутивших там воду и подбивавших запорожцев последовать примеру Булавина «тряхнуть» Москву, когда на Гетманщине кишмя кишат агенты Станислава Лещинского, сманивающие недовольных Россией казаков и старшин на сторону ее врагов, когда даже Генеральная старшина, которой надлежит быть верной рукой и надежной помощницей гетмана, из-за личных обид готова возвести хулу и подвести под топор палача старого боевого товарища, не удается Мазепе удержать подвластную ему часть Украины в повиновении, не позволив ей превратиться во врага России? Несмотря на старость и вконец пошатнувшееся за последний год здоровье, гетман крепко держит бразды правления в своих руках, беспрекословно исполняет сам и заставляет исполнять других волю Петра. Дай ему за все это Господь крепкого здоровья и долгих лет жизни во славу... державы Петра.

А покуда он жив и вершит делами Гетманщины, надобно велеть ему перебросить еще несколько казачьих полков и в Польшу на помощь Сенявскому, и под Смоленск для усиления тамошних русских войск, да и на Могилевщине под Пропойском полк-другой реестровиков будет не лишним. Но если вновь трясти гетманово воинство, следует позаботиться и о шести-семи отборных сотнях, которые нужно будет заслать в тылы королевской армии для нападения на ее обозы. Куда бы Карл ни двигался — на Смоленск или на Украину — ему никак не миновать Днепра, и переправой через него он выдаст местопребывание своих войск. Вот тут отборным сотням Мазепы и предоставится возможность покуролесить и развернуться во всю молодецкую ширь в шведских тылах, тем паче что казаки весьма охочи до добычи.

Действия этих сотен будут хорошим подспорьем для воплощения замысла Петра о широкой партизанской войне против шведов, которую он начал развертывать после консилиума в Жолкове. Тогда русские генералы и присутствовавшие на нем военачальники союзных России польских войск единогласно приняли его предложение «оголожать местность» перед неприятельской армией. Все, что может быть разрушено, — должно быть разрушено, что может сгореть — сожжено, что может служить едой для шведов или фуражом для их лошадей — увезено или спрятано, что может хоть чем-то сослужить службу врагу — приведено в негодность, дороги и тропы должны быть перегорожены завалами либо затоплены и стать непроходимыми для противника. Испепеленная земля и безлюдные леса и болота должны встречать незваных гостей и лежать на их пути! А ежели еще и казаки примутся днем и ночью пошаливать в их тылах и не давать спуску фуражирам и провиантским командам, тогда шведам вовсе станет невтерпеж. Между прочим, нужно обязательно зачитать казакам этих сотен его грамоту, что царская казна платит за каждого убитого природного шведа, а не наемника или их союзника, три рубля, за взятого в плен полковника — тысячу рублей, за пленного генерала — две тысячи. Так что рубайте недруга, казаченьки, да волоките его на аркане в полон!

Левее окна, возле которого стоял Петр, раздалось конское ржанье, стук многочисленных копыт. Бросив туда взгляд, царь увидел остановившуюся дорожную карету, окруженную сильным конвоем из русских драгун и казаков-реестровиков. Из кареты вылезали двое — один в европейского покроя кафтане зеленого цвета со многими блестящими пуговицами, в белых лосинах и с париком в руке, другой — в одежде казацкого старшины с молодцевато надетой набекрень шапкой — мазепинкой и с непременным для каждого отправлявшегося в любую дорогу казака арсеналом за поясом. Князь Александр Меншиков, с которым у Петра назначена сегодня встреча, и племянник Мазепы Андрей Войнаровский, которому Меншиков якобы подыскивал выгодную невесту из числа русской и польской титулованной знати, а на самом деле заложник при царевом любимце. Вдруг в доносе Кочубея и Искры была хоть капля правды и гетман начал косить глазом в сторону врагов России? Чем черт не шутит?..

Покинув карету, Меншиков принялся обмахивать париком потную голову, Войнаровский, поправляя за поясом пистолеты, сказал ему что-то на ухо, и оба громко рассмеялись. Петр недовольно нахмурился — уж он догадывался, что может рассмешить Алексашку и гетманского племянника. Нашли друг друга, двое гуляк-бабников и любителей хмельного зелья, ну прямо два сапога — пара! А до чего хитер Алексашка — как удачно придумал причину держать при себе Войнаровского: отыскать ему достойную и богатую невесту. Вот и ищут не покладая рук и не давая просыхать глоткам — всех в округе мало-мальски пригожих панночек и вдовиц перепробовали, опустошив заодно половину винных погребов. Данилыч, хоть и князь, с пьяных глаз и обычной смазливой шинкаркой или селянкой не побрезгует, а Войнаровский, истинный казачий шляхтич, воротит от них нос и признает только русских дворянок и польских и литовских шляхтянок.

Когда Меншиков вошел в комнату, Петр был спокоен и, стоя у стола, пыхтел трубкой.

— Где шведы? — спросил он, не дав времени Меншикову даже поздороваться.

— Вчера король был в Радошковичах, мин херц, — тут же ответил Меншиков, знавший, что больше всего интересует царя и заранее готовый к его вопросу.

— А я вчера был в Витебске, — насмешливо сказал Петр. — И сегодня тоже. А где буду вечером — не ведаю. А мои войска разбросаны от Невы до Днепра... сегодня, а завтра могут быть в сотне других мест... тоже от Невы до Днепра. Я спрашиваю, не где вчера был король, а где сегодня его войска. Разницу чувствуешь? Не знаешь?

— Не знаю, мин херц, — признался Меншиков, понуро склонил голову. — Как вышел король в прошлом году из Саксонии и обошел стороной Варшаву с нашим гарнизоном и крепости, где мы с курфюрстом... то бишь королем Августом собирались его придержать и крепко пощипать, так и крадется вором-невидимкой по лесам и болотам. Ничего, скоро...

— Сам знаю, что скоро он будет вынужден явить пред наши очи свое воинство и раскрыть дальнейший маршрут похода... либо на переправе через Днепр, либо в месте встречи своей армии с генералом Левенгауптом, ежели тот на самом деле собирается выступить к королю на подмогу. Иди к столу и прикинем на карте, какими все-таки дорогами шведы могут двигаться к Днепру.

* * *

Мазепа, только что сидевший со страдальческой миной на лице и поминутно издававший жалобные стоны, при появлении очередной посетительницы встрепенулся, в его подернутых старческой белесой пеленой глазах вспыхнул живой блеск.

Писарчук, пристроившийся в углу кабинета за маленьким столиком, дабы заносить на бумагу жалобы и просьбы добившихся аудиенции у гетмана людей, понимающе усмехнулся, уткнулся было носом в лежавший перед ним лист бумаги. Однако не смог сдержать распиравшего любопытства и еще раз украдкой бросил взгляд на остановившуюся у порога женщину. Хороша, ах как хороша, откуда только такие берутся! Хотя дело не в том, откуда они берутся, обидно то, что таким, как он, они не достаются.

Любовался посетительницей и Мазепа. Любовался, хотя, услышав ее голос и окончательно убедившись, что это не очень похожая внешне на княгиню Марысю Дольскую, одну из племянниц княгини Ганны, женщина, а она сама, у него пробежал по коже озноб и перехватило дыхание. Открыто явиться к нему на прием, когда приставленным к гетману соглядатаям доподлинно известно, что, по словам Кочубея и Искры, одним из агентов-связников Лещинского и короля Карла с Мазепой являлась племянница старой княгини Дольской? Считает, что ежели гетман остался на свободе, он вне всяких подозрений? Рассчитывает, что царские соглядатаи не знают ее возраста и примет, тем паче что у Ганны Дольской добрая дюжина племянниц?

Однако душевное спокойствие Мазепе возвратили не ответы на промелькнувшие в его голове вопросы, а то, что он хорошо знал Марысю... правда, не так, как в свое время ее тетку. Ослепительная красавица, привыкшая к роскошной жизни и успеху у первых мужчин королевства, она слишком ценила собственную жизнь, чтобы подвергать ее опасности даже при малейшем подозрении на риск.

А Марыся плавной походкой, гордо неся обворожительную головку, с приветливой улыбкой на пухленьких губках уже шла к нему, протягивая для поцелуя усыпанную перстнями руку.

— Ясновельможный пан гетман, я так рада вашей встрече...

Какой приятный голосок, как нежна перламутрового отлива кожа на открытых плечах, как соблазнительно колышется высокая грудь в глубоком декольте платья, а какой пьянящий аромат духов! Так и обнял бы эти прелестные плечики, зарылся бы лицом в соблазнительную ложбинку между грудей, вдыхал нежный запах духов и слушал, слушал этот райский голос. Но — увы! обо всем этом ему можно только мечтать, поскольку жизнь вынуждает делать другое.

— Я тоже рад видеть панну Кристину Вотковскую, — сказал Мазепа, поднимаясь из-за стола навстречу Марысе. — Что привело вдову коронного поручика и хозяйку маетка на Хелмщине ко мне, украинскому гетману? — поинтересовался он, беря протянутую ему руку Марыси и прикладываясь к ней губами.

— Надежда на торжество справедливости, ваша ясновельможность, которой вы так славитесь.

— Неужто панну кто-то посмел обидеть? — вскинул брови Мазепа, с сожалением отрывая губы от ручки Марыси.

— Обидеть? О нет, ваша ясновельможность. Я прибыла не с жалобой на ваших подданных, а всего лишь с просьбой напомнить им о необходимости выполнять данные обещания. Конечно, я понимаю, что когда казаки на войне, им не до выполнения договоров с хозяйками маетков, у которых они стоят на постое и кормятся, не выкладывая за это ни гроша.

— Когда казаки были у панны на постое?

— Этой весной.

— Панна Кристина, у украинского гетмана много казаков. Вам не известно, какого полка казаки останавливались в вашем маетке?

— Знаю, что их полковником был пан Скоропадский. А сотник, что квартировал у меня с казаками — пан Панько Климчук. У меня сохранились его цидулки [8], в которых он обещает мне сполна расплатиться за все услуги на обратном пути из Польши. Мне известно, что казаки полковника Скоропадского уже возвратились на Гетманщину. Однако сотник Климчук не уплатил мне денег. Позабыл, наверное, или дорогу ко мне запамятовал. Не могла бы ваша ясновельможность напомнить пану Климчуку о его долге мне, вдове и матери двоих детей, — всхлипнула Марыся, поднося к глазам кружевной платочек.

— Не волнуйтесь, панна Кристина, все будет горазд, — начал успокаивать посетительницу Мазепа, ласково гладя ее руку. — Я, к сожалению, не знаю пана сотника Климчука. Но, думаю, его добре знает полковник Скоропадский, коли он его старшина. Пан Скоропадский сегодня вечером будет у меня, и я передам ему вашу просьбу.

— Пан Скоропадский будет вечером у вашей ясновельможности? — обрадованно воскликнула Марыся. — Тогда я дождусь его и поговорю. Зачем утруждать вашу светлость пустяшными делами? Ваша ясновельможность, а вдруг пан полковник уже в вашей резиденции? — встрепенулась она. — Разве не может он, опасаясь опоздать, прибыть на встречу с вами раньше условленного часа? Вполне может.

В словах Марыси была подсказка, как в сложившихся обстоятельствах ему действовать, и Мазепа тут же ею воспользовался.

— Федько, мигом во двор и на площадь! — приказал он писарчуку. — Погляди, прискакал ли пан полковник Скоропадский. Ежели нет, разузнай, не завернул ли он перед встречей со мной в шинок. Быстро, одна нога — здесь, другая — там!

Писарчук вышел из кабинета, и Мазепа, не говоря ни слова, протянул Марысе руку. Та, улыбнувшись, отрицательно качнула головой и подошла к большому венецианскому трюмо в углу кабинета. Легкими, осторожными движениями пальчиков принялась взбивать у висков локоны.

— Все велено передать на словах, Иван Степанович, — еле слышно донеслось от трюмо. — Таким, как я, очень опасно иметь при себе тайные бумаги. Прошлый раз царский дозор на порубежье обыскивал меня так, что... — Она повернула головку в сторону Мазепы, рассмеялась. — Как думаете, где в первую очередь царские служилые люди надеялись отыскать у меня нечто, подрывающее устои Российской державы? Правильно подумали. Иван Степанович, именно там... под юбками и за корсетом. Поэтому, чтобы избежать риска...

— Что велено передать? — нетерпеливо спросил Мазепа.

— Через несколько дней король Карл выйдет к Днепру и начнет его форсировать, — чарующим голоском ответила Марыся, поворачиваясь к зеркалу боком. — Царь Петр, естественно, постарается ему помешать, а, возможно, стянув крупные силы, даже разгромить шведскую армию. К этому времени вам, Иван Степанович, надлежит собрать верные полки в единый кулак и, когда на Днепре начнется сражение, нанести царю сильный, неожиданный удар с тыла. Царь Петр должен удирать от Днепра так, как некогда от Немана у Гродно... если, конечно, у него окажется такая возможность [9].

Голос Марыси теперь звучал ровно, сухо, и это был голос не взбалмошной, легкомысленной красавицы-шляхтянки из варшавских аристократических салонов и с их вольными нравами, каковой до сегодняшнего дня воспринимал собеседницу Мазепа, а совершенно другой, незнакомой ему женщины — расчетливой, полностью лишенной женской сентиментальности.

— Я не смогу помочь королю Карлу на Днепре, — тусклым голосом сообщил Мазепа. — После доноса Кочубея и Искры царь утратил ко мне доверие и не позволит сосредоточить мои полки в одном месте. Наоборот, он стремится как можно быстрее убрать с Гетманщины казачьи войска, заменив их собственными солдатами.

— Мы догадывались, что получим отказ, — презрительно скривила губки Марыся. — Слава Богу, что вы хоть не сослались при этом на свои мнимые хворобы и несуществующие болячки.

— Кто это «мы»? — еле сдерживая раздражение, спросил Мазепа. — От имени кого вы позволяете себе так вести со мной, украинским гетманом?

— Иван Степанович, вы не украинский гетман, а всего лишь гетман ее незначительной части, отвоеванной одним из ваших предшественников Хмельницким у Речи Посполитой и переданной России, — спокойно возразила Марыся. — Я знаю еще двух достойных панов, имеющих полное право претендовать на титул украинского гетмана. Это два польских коронных гетмана, один — при бывшем саксонском курфюрсте Августе, по воле русского царя избранном Сеймом польским королем, второй — при истинном короле Польши Станиславе Лещинском. Кстати, и принадлежащие Короне [10], и подчиняющиеся власти Запорожской Сечи части Украины намного превосходят ваши, точнее московские, владения, Иван Степанович, — с нескрываемым сарказмом заметила Марыся.

Она смолкла, видимо, ожидая опровержения или хотя бы какой-то реплики Мазепы, но тот молчал. И Марыся заговорила снова:

— Вам интересно, от чьего имени я позволила вести себя, как сочла то нужным, в присутствии человека, которому московский царь поручил управлять Гетманщиной? От имени тех, на чью помощь вы надеетесь в борьбе против засилья России и чья дальнейшая поддержка должна обеспечить независимость вашей... державы от Москвы. Вы удовлетворены моим ответом?

На сей раз Мазепа пробормотал нечто нечленораздельное, и Марыся, настороженно глянув на дверь и понизив голос, вынуждена была продолжить свой монолог:

— Если вы, Иван Степанович, не можете оказать помощь королю при его переправе через Днепр, ускорьте сосредоточение надежных вам полков поближе к русской границе. А покуда срочно подготовьте отряд в несколько десятков казаков, хорошо знающих восток Белоруссии и север Украины. Им вскоре надлежит стать проводниками графа Левенгаупта, когда он со своим вспомогательным корпусом должен будет соединиться с армией Карла. Надеюсь, хоть это задание вам под силу?

— Отряд казаков численностью в несколько десятков или сотен сабель я могу отправить к королю или к графу хоть сегодня. Среди казаков и старшины много недовольных политикой царя, особенно после появления на Сече булавинских недобитков, так что прибытие к шведам даже нескольких их отрядов не грозит мне ничем. Наоборот, подтвердит мои слова, что на Гетманщине тревожно, и только мое личное присутствие может обеспечить в ней спокойствие.

— Вы не желали бы ничего передать со мной, Иван Степанович? О выведанных планах царя Петра, например, или нечто личное?

— Планы царя выведывать не нужно, они известны всей Европе: как можно быстрей разбить короля Карла, а если это не удастся, не допустить его до Москвы, а еще лучше до Воронежа, где царь строит свой флот. А что касается личного... У Меншикова в заложниках мой племянник Войнаровский, и перед тем, как перейду с казаками на сторону короля, я хотел бы видеть его при себе. Я не могу допустить, чтобы он стал ответчиком за мои дела.

— Похвальное желание, Иван Степанович. Обещаю, что своего племянника вы обнимете раньше, чем встретитесь с королем Карлом. Теперь ничто не мешает нам расстаться?

— Ничто. Мне было очень приятно провести с вами время.

— Мне тоже. Прощайте, поскольку не могу обещать, что судьба сведет нас вместе еще раз.

2

Расставшись с гетманом и выйдя во двор резиденции, Марыся опустилась на одну из изящных, вычурных лавочек, выстроившихся двумя рядами вдоль центральной аллеи гетманского парка. Конечно, здесь не было той тишины и ощущения слияния с природой, как в глубине парка, но Марысе это было не важно — главное для нее заключалось в том, чтобы не пропустить появления во дворе нужного ей человека.

А пока его нет, она может остаться наедине со своими сокровенными мыслями, сбросив постоянное нервное напряжение то в ожидании всевозможных неприятностей, связанных с ее ролью шляхтянки с Хелмщины, то проигрыванием в голове предстоящего разговора с гетманом, то поисками наилучшей линии поведения с тем кто сегодня должен стать для нее или дорогим, любимым Иванком или навсегда чужим паном полковником Скоропадским.

Первый шаг для этого она уже сделала — только что порвала отношения с гетманом Мазепой, нажив в этом самолюбивом старике врага. Однако поступить иначе она не могла — если окончательно решила не принимать участия в чужих играх или начать играть в собственную очень крупную игру, этот шаг был неизбежен. Только так она могла раз и навсегда отрезать себе возможность и в дальнейшем быть агентом-связником между Мазепой и своей теткой Ганной, выполняя роль пешки в ведущейся в интересах других людей игре.

Если ей суждено продолжить прежнюю игру, в которую ее втянула тетка, она отныне намерена играть в ней самостоятельную роль, ничуть не уступающую по значимости той, что принадлежит Ганне Дольской. Нет, Марысенька, не нужно кривить перед собой душой! Ты убедилась, что ничуть не глупее тетки, ничем не уступаешь ей в умении с наибольшей для себя выгодой использовать свои женские прелести и талант очаровывать людей, однако тебе этого мало. Тебе не достаточно просто быть равной тетке, ты намерена превзойти ее! Ганна Дольская со своими сообщниками затеяла интриги, чтобы иметь на Украине гетмана, руками которого ею будет править польский король? Что ж, Марыся Дольская — одна, без помощников-сообщников! — добьется того, что Украиной и Польшей станет владеть и распоряжаться избранный только ею человек, она будет его королевой. А если говорить чистую правду, этот человек будет только играть роль короля при ней, единственной и истинной правительнице Польши и Украины!

Но чтобы эта ее дерзновенная мечта превратилась в жизнь, ей необходимо твердо знать, кто она для украинского казачьего полковника Ивана Ильича Скоропадского — красавица-княгиня, с которой он прекрасно провел время в Варшаве и позабыл, как случайную любовницу, или та единственная, предназначенная судьбой лишь ему одному женщина, из-за которой мужчина идет на все, в том числе, не колеблясь, отдаст жизнь. Сегодня она это узнает, и тогда — прощай казачья Украина и пусть тебя забирает себе царь Петр, король Карл, бывший саксонский курфюрст Август, самозванец Станислав Лещинский или сам дьявол, либо она вступает в беспощадную схватку за право быть твоей хозяйкой, Украина... вначале твоей, затем твоей и Польши.

Думала ли она, Марыся Дольская, польская княгиня и одна из красивейших женщин Короны, что ее судьба будет зависеть от какого-то стародубского казачьего полковника, о существовании которого она все свои тридцать пять лет и не подозревала? И узнала об этом лишь тогда, когда Марысе его показала тетка.

Случилось это минувшей весной, когда в окрестностях Варшавы хозяйничали многочисленные отряды сторонников Станислава Лещинского, ожидая подхода армии своего союзника, шведского короля. Тот, разгромив войска курфюрста Августа, выступил из саксонского городка Альтранштадт и двинулся на восток. Для усиления гарнизона Варшавы к ней в спешном порядке направились полки царской пехоты, опасаясь оторваться от нее, трусили на рысях колонны русской регулярной конницы. Однако раньше них под польской столицей оказались казаки гетмана Мазепы — двадцать тысяч сабель под началом лучших полковников Данилы Апостола и Ивана Скоропадского. Ряд успешных сражений с объединившимися отрядами короля Станислава, несколько удачных боев с пытавшимися приблизиться к Варшаве частями шведской кавалерии — и русские войска вступили в Варшаву как в полностью лояльную к своему законному королю Августу столицу.

Марыся близко увидела казаков, когда они проезжали мимо родового дворца князей Дольских в Варшаве. Длинные пики, кривые сабли, пистолеты за поясами и в седельных кобурах, мушкеты за плечами... Пыльные жупаны, высокие лохматые шапки с цветными шлыками, широченные шаровары, в ушах серьги, в зубах причудливо изогнутые люльки... Блестящие от пота лица, воинственно торчащие усы, победный блеск в глазах, разинутые в песне рты... Конское ржанье, рев труб, грохот и звон тулумбасов [11] — и песня с присвистом и гиком о том, что славные лыцари-казаченьки не отдадут ридну неньку-Украйну никакому ворогу. Это было так красочно, волнующе, романтично!

— Какая сила! — восхищенно произнесла тетка Ганна, стоящая на балконе дворца рядом с Марысей. — Направить бы ее против врагов настоящего польского короля пана Станислава Лещинского!

— Направить? — удивилась Марыся. — Но разве это не казаки гетмана Мазепы, вашего давнего тайного союзника, тетя? Придет нужный час — и сабли этих казаков обрушатся на головы тех, кого им укажет Мазепа.

— Наивное дитя, — снисходительно улыбнулась тетка. — Казаки прежде всего признают своих выборных полковников, а потом уже царского гетмана. Поэтому их сабли в любой миг готовы обрушиться на головы врагов полковников Апостола и Скоропадского, а на головы врагов гетмана в случае, если его враги будут одновременно и врагами их полковников.

— В таком случае полковников нужно сделать сторонниками гетмана Мазепы, — простодушно посоветовала Марыся. — Тогда послушные своим полковникам казаки станут одинаково послушны и гетману.

— Ты наивна больше, чем я могла предположить! — воскликнула тетка. — Чтобы полковники стали сторонниками гетмана, они должны быть его единомышленниками либо лично заинтересованы в стремлении Мазепы передать свою часть Украины от России Польше.

— Так сделайте их единомышленниками Мазепы или заинтересуйте заманчивой перспективой, которая откроется перед ними в случае возвращения Гетманщины в лоно Речи Посполитой, — невозмутимо произнесла Марыся, любуясь маникюром на своих ухоженных ногтях. — Неужто это сложно? Я еще не встречала ни одного человека, полностью довольного своей жизнью или о чем-то не мечтавшего. Разве паны Апостол и Скоропадский, лучшие казачьи вожди, пребывающие в чинах обычных полковников, не мечтают стать Генеральными старшинами? Почему бы гетману не посулить им новые высокие должности, если они поддержат его в борьбе против царя?

— Вот именно, если они поддержат его в борьбе против царя, — усмехнулась тетка. — Знаешь, как твое предложение называется по-другому, на языке всякого уважающего себя воина-рыцаря, а казаки считают себя таковыми? Это измена своему Государю, именуйся он король, царь, султан, которому казак присягал на верность и клялся защитить его, а не предавать. И не все рыцари способны променять свою воинскую честь на клеймо предателя, если даже им за это посулят большие деньги или заманчивые привилегии.

— Тетя, вы говорите о вещах, которые даже мне, нисколько не интересующейся политикой, кажутся смешными. «Воинская честь», «клеймо предателя» — эти понятия давно канули в Лету, их сегодня чаще повторяют в пустопорожних разговорах, чем руководствуются в реальной жизни. Моего разлюбезного муженька, потомственного аристократа, ротмистра Короны, трижды или четырежды присягавшего на верность королю Августу и столько же раз перебегавшего от него к Лещинскому, на каждом углу кричащего о поруганной славе Речи Посполитой, вы тоже относите к блюстителям какой-либо чести? Кстати, вы не знаете, кому из соперников на польский трон он продал в очередной раз свою... фамильную и воинскую честь?

— Я слышала, что его неделю назад видели под знаменами короля Станислава. Но с тех пор произошло столько событий...

— И каких событий, — улыбнулась Марыся. — Казаки гетмана Мазепы разгромили и разогнали по медвежьим углам спасшихся от их сабель сторонников короля Станислава, в Варшаве появился сильный русский гарнизон, король Карл обошел Варшаву стороной и продолжил движение на восток. Вполне подходящая ситуация, чтобы объявить Станислава Лещинского самозванцем и признать законным польским королем саксонского Августа. Как бы мне не увидеть вскоре его пьяной рожи в своем дворце. Матка бозка, как разило от него лошадиным потом при последнем появлении! Мне кажется, от этой вони он уже не избавится никогда.

— О каких пустяках ты говоришь, Марыся! Поверь, что конский пот покажется тебе ароматом, когда от мужа начнет нести самой дешевой туалетной водой его любовниц простолюдинок, не приведи Господь тебе дожить до такого. Но почему от разговора о казачьих полковниках мы перешли к обсуждению персоны твоего мерзавца-мужа, который действительно несколько раз изменял единственно законному королю Польши пану Лещинскому?

— Потому что его поведение является ярчайшим примером того, что святые прежде для настоящих мужчин понятия «честь», «доблесть» «верность сюзерену» в наши дни превратились в пустые слова, которым теперешние горе-рыцари предпочитают нечто более осязаемое — маетки, золото, чины, придворные звания. А разве полковники Апостол и Скоропадский не такие же люди? Разве им не присущи такие свойства человеческой натуры, как тщеславие, самолюбие, непомерная гордыня... корысть и зависть, наконец? Или они святые, о чем говорит фамилия одного из них?

— Не думаю, что они святые. Однако наряду с перечисленными тобой свойствами человеческой натуры существует нечто более важное и всеобъемлющее, оказывающее решающее влияние на людские поступки — понятие «время». Посмотри на Апостола. Это старик, у которого есть и маетки, и земля, и табуны, и золото, и уважение среди казаков. Что ему нужно еще на краю могилы? Только умчавшуюся молодость, ибо все остальное — суета сует, поскольку на тот свет с собой не возьмешь даже того, что уже имеешь.

— Что нужно пану Апостолу еще? Кажется, я знаю. Посмотри на его неприступный вид, горделивую осанку, надутые от важности щеки. Какое положение определил ему Мазепа в походе? Наказной гетман. То-то его и распирает от собственного величия. Не думаю, чтобы ему было приятно вновь стать обычным полковником, и уверена, что он давно мечтает о чине Генерального есаула или хорунжего. Верно, что маетки, землю и золото не возьмешь с собой в могилу, но память о нем, как Генеральном старшине, надолго переживет его кончину и будет гордостью его потомков. А пан полковник Апостол очень честолюбивый человек, и если при его возрасте и тяжком увечье продолжает исправно нести военную службу, значит, полагает, что еще не достиг зенита своей карьеры и славы. Так помогите ему этого достичь, и благодарный Апостол не останется в долгу.

Тетка внимательно посмотрела на Марысю, улыбнулась какой-то странной, непонятой ею тогда улыбкой.

— А ты неплохо разбираешься в людях, племянница. Полковник Апостол действительно не прочь стать кем-нибудь из Генеральных старшин — есаулом, хорунжим, бунчужным. И гетман Мазепа всеми силами готов помочь ему в этом... естественно, если пан полковник будет его сторонником в борьбе с Россией.

— Вижу, вы смогли подобрать нужный ключик к особе пана походного гетмана. Надеюсь, столь же успешно обстоят ваши дела и с полковником Скоропадским? — предположила Марыся.

— Как ни прискорбно, пан стародубский полковник оказался более крепким орешком, нежели мы думали. Конечно, у него, как у всякого человека, тем более мужчины, есть слабые стороны характера, и они нам известны. Но как сыграть на них... вернее, кому удалось бы успешнее сыграть на них... мы еще не знаем. А нам нужен, нам очень нужен такой человек... — и тетка вновь скользнула по лицу Марыси тем странным, непонятным взглядом, что однажды уже удивил ее.

— Тетя, я вас не совсем понимаю. Если известны уязвимые места в характере полковника, неужели так трудно использовать их в своих интересах? Тем более вам, в мастерстве которой плести интриги нет равных во всем королевстве. Или уязвимое место пана Скоропадского столь необычно, что у вас попросту нет к нему ключика?

— О нет, самое уязвимое место полковника то же, что у большинства мужчин — он очень любит женщин.

— Но ему на вид никак не меньше пятидесяти лет, а в этом возрасте для большинства мужчин женщины уже не самое главное в жизни. Их больше влекут дружеские застолья, карты, охота, путешествия, а на любовниц не хватает ни сил, ни времени.

— Твои рассуждения верны в отношении большинства мужчин, но не всех. Настоящий мужчина в пятьдесят лет — это конь-огонь, и для него по-прежнему женщины стоят на первом месте. Разве твой благоверный моложе? А ведь его постоянно тянет на баб... не в общество приличных, уважающих себя женщин, требующих внимания и должного с собой обхождения, где ему попросту делать нечего, а именно на вульгарных баб, всевозможную уличную и трактирную дрянь, которая встретит его в любом состоянии с распростертыми объятиями и удовлетворит самую гнусную прихоть по первому требованию. Но оставим в покое твоего муженька, он ничем не хуже и не лучше тех, кого мы почему-то зовем красой и цветом сильной половины Речи Посполитой. Возвращаясь к полковнику Скоропадскому, добавлю, что он любит не просто женщин, а красивых, я даже сказала бы... очень красивых женщин.

— Но разве в Варшаве, я не говорю о Польше, перевелись очень красивые женщины? Наоборот, мне кажется, что их переизбыток.

— Ты права. Если бы Польша имела столько истинных рыцарей-защитников, сколько прекрасных женщин, она не пребывала бы в сегодняшнем плачевном положении, а по ее столице не гарцевали бы победителями царские казаки. Однако сколько бы ни было в Речи Посполитой красавиц, любое их число не поможет нам использовать слабость полковника Скоропадского к женщинам. Причина в том, что, прежде чем сыграть на этой слабости, ее вначале необходимо пробудить.

— Не понимаю, что значит — «пробудить». Разве ты несколько раз не повторила, что пан полковник любит красивых женщин?

— Любить и желать — не одно и то же. Разве тебе не приходилось, замерев и не дыша, не сводить восхищенного взгляда с редкой, изумительной красоты вещи, которая тебе не нужна или по какой-либо причине никогда не станет твоей? Ты просто отдаешь дань ее совершенству как творению природы или человеческого таланта безотносительно того, кому она принадлежит и хотела бы ты сама стать ее хозяйкой. Со мной, например, такое случается часто, когда я любуюсь картинами старых итальянских мастеров.

— Такое бывает и со мной... правда, очень редко, — призналась Марыся.

— Теперь ты поймешь пана полковника. Он долго был вдовцом и привык общаться с красивыми женщинами. Сейчас он женат, и женщины для него стали тем же, чем уникальные картины старых итальянских художников для меня — мы смотрим на них, любуемся и получаем удовольствие, но не желаем обладать ими, поскольку нам достаточно одного чувства восхищения.

— Не поверю, что мужчина может восхищаться женщиной, не желая обладать ею, — заявила Марыся. — Что толку от женской красоты и совершенства ее тела, если ты не наслаждаешься ими?

— Дело в том, что пан Скоропадский в полной мере наслаждается столь милой сердцу женской красоткой. Он женат на одной из прелестнейших женщин Гетманщины и всей Украины, руку и сердце которой предлагали даже знатнейшие кавалеры Речи Посполитой — на Насте Марковне Голуб, вдове бывшего Генерального бунчужного Гетманщины. Мне не пришлось встречаться с ней, но я от многих слышала, что она действительно очень мила и вышла статью, не обделена умом и властным характером, к тому же годится новому мужу по возрасту в дочери. Должное ее красоте и умению обольщать мужчин отдает даже мой старый друг гетман Мазепа, а уж он в этих делах разбирается, как никто другой, — усмехнулась тетка.

— Но если на слабости пана полковника к женщинам нельзя сыграть, она перестанет быть слабостью, а его самого можно записать в образцовые мужья.

— Ты шутишь. Напрасно. Образцовых мужей не бывает — просто им не повезло встретить женщину, способную затмить их избранницу, — хихикнула тетка. — Поэтому пан Скоропадский будет боготворить Настю Марковну и хранить ей верность до тех пор, пока не встретит женщину не только ни в чем ей не уступающую, но в чем-то ее превзошедшую. Только в этом случае он может оказаться во власти своей слабости и стать нашей добычей.

— По вашим описаниям, его жена — эталон женской красоты и прочих высоко ценимых мужчинами качеств. Чтобы затмить такую и заставить разочароваться в ней влюбленного по уши мужа, нужно быть как минимум Венерой или Афродитой с мозгами Галилея или Коперника. Сочувствую вам, тетя, такую женщину, если она, конечно, существует, отыскать действительно сложно.

— Зачем ее искать, если я знаю такую? Единственную в Польше женщину, которая может затмить любую другую, в том числе Настю Марковну. — Тетка наклонилась к Марысе, зашептала ей прямо в лицо: — Женщину, которая разожжет пламя страсти в душе пана Скоропадского, которой он обязательно захочет обладать, которая заставит его забыть о жене, а день и ночь думать лишь о себе, Я знаю такую неповторимую и обворожительную женщину, не сомневаюсь, что перед ее красотой, обаянием и опытом покорения мужских сердец не устоит ни один самый верный муж. Но откликнется ли она на призывный зов своей страждущей Отчизны, захочет ли помочь законному королю Лещинскому?

Тетка всхлипнула, ткнулась носом в платочек, продолжая, однако, одним глазом искоса наблюдать за Марысей. А та уже начала понимать, куда клонила разговор тетка, до нее дошел и смысл тех странных ее взглядов, которые Марыся прежде не могла постичь. Старая интриганка неспроста затащила племянницу на балкон во время прохождения мимо него казачьей конницы, не случайно затеяла разговор о казачьих вождях и посвятила ее в детали семейной жизни полковника Скоропадского. У тетки все было заранее рассчитано, продумано, и сейчас Марыся ощущала на себе ее умение завлекать в свои сети нужных людей.

Но почему тогда Марыся, зная тайную подоплеку происходящего, не прервет разговор, не заявит, что не собирается быть теткиной сообщницей и считает унизительным для себя становиться по чьему-то совету любовницей впервые в жизни увиденного мужчины? Почему, наоборот, она активно поддерживает затеянный теткой разговор, а подробности семейной жизни полковника Скоропадского вызывают в ней живейший интерес?

Может, потому, что ей, как всякой женщине, приятно, что ее считают единственной в Польше, способной покорить любого мужчину? Что она настолько обворожительна и неповторима, что способна затмить первую красавицу Гетманщины и увести от нее мужа, столько лет хранившего ей верность?.. Может, ей просто надоело однообразие варшавских великосветских салонов с заранее известными развлечениями, с набором комплиментов очередного кандидата в любовники, которого терпишь лишь из-за скуки, с отсутствием мужчины, роман с которым мог бы согреть душу или сердце?.. Может, на нее каким-то образом подействовали разговоры о полковнике, разительно отличающемся от того типа мужчин, с которыми ей до сих пор приходилось общаться, и ей захотелось новых, неизведанных еще ощущений?

Как бы то ни было, Марыся уже знала, чем завершится разговор с теткой. И если еще заставляла себя уговаривать, то лишь потому, что ей, как настоящей женщине, будет приятно услышать в свой адрес новые комплименты, которыми тетка вынуждена будет осыпать ее, склоняя к любовной связи с казачьим полковником.

— Тетя, но что общего между нашей вечно страждущей Отчизной, мечтающим усесться вместо пенька в лесу на королевский трон паном Лещинским и прекрасной панной, которую вы намерены уложить в постель к полковнику Скоропадскому? — начала разыгрывать роль простушки Марыся.

— Речь Посполитая обретет покой и величие только при законном короле Станиславе, а он сможет утвердиться на престоле лишь с помощью сильных союзников, каковыми могут и должны стать казаки. Но казакам нет дела до чужой им Речи Посполитой и ее короля, поэтому их нужно вынудить сражаться со своим врагом, который одновременно является и врагом Короны. Такой враг — русский царь. Гетман Мазепа, мечтая обрести большую, нежели сейчас, власть, готов выступить против России, но для этого ему необходима поддержка старшины, способной повести за собой простых казаков. Один из таких старшин — полковник Скоропадский, и женщина, способная уговорить его стать единомышленником Мазепы, сослужит неоценимую службу Речи Посполитой и ее законному королю Лещинскому, — пустилась в объяснения тетка.

— Но разве может женщина заставить пана полковника изменить данной царю присяге? Если гетман и вы, тетя, нуждаетесь в помощи женщины, которая должна стать любовницей пана Скоропадского, значит, уговоры гетмана на него не возымели действия? А ведь от вас я не расслышала, что пан Мазепа — украинский Златоуст, и неотразимое влияние его красноречия вы лично испытали на себе в молодости, когда знатный шляхтич Мазепа — Колядинский был украшением свиты короля Яна-Казимира, а в роли первой красавицы там блистали вы. Неужто любовница может быть способна на большее, чем украинский Златоуст и вы, умнейшая женщина Польши?

— Просто любовница — нет, но та, которую я знаю и о которой говорю, способна достичь невозможного, — шептала тетка в ухо Марысе. — Что перед ее неземной красотой и обворожительностью какая-то присяга царю? Тем более что пан гетман — а он на самом деле Златоуст! — уже сейчас тонко и умело подводит старшин к выбору: остаться послушными слугами царя Петра, порабощающего Украину и насаждающего на нее московские порядки, или, блюдя верность своим гордым, вольным предкам, сбросить с себя ярмо Москвы и самим вершить судьбу неньки-Украйны? Сложный выбор, и как одна-единственная капля воды нарушает равновесие в чаше, так и одно слово женщины, которую полковник Скоропадский любит больше жизни, может сыграть решающее значение в его выборе между царем и гетманом.

— Но кто эта таинственная женщина, которой вы приписываете чуть ли не магическую власть над мужчинами и в способности которой очаровать пана Скоропадского нисколько не сомневаетесь? — задала наконец Марыся давно вертевшийся на языке вопрос.

Тетка заговорщицки огляделась по сторонам, приблизилась вплотную к Марысе, обдала ее жаром дыхания.

— Эта женщина — ты... Ты, равной которой нет во всей Польше... Ты, без ума от которой все мужчины... Ты, красоте и очарованию которой завидуют остальные женщины... Ты, которая не имеет соперниц, а с мужчинами может делать все, что пожелает...

Марыся слушала тетку как завороженная, ловя себя на мысли, что хочет повторить каждое ее слово. А та, поняв ее состояние, зашептала еще быстрей, еще доверительней, с пылом и вдохновением, каких Марыся давно не замечала даже у своих любовников:

— Ты, которая красой и победами над мужчинами сравнялась... нет, даже превзошла меня, которую иностранцы звали польской Клеопатрой. А они знали, что говорили! Если бы ты видела, какой восхитительной парой были мы с молодым Мазепой-Калядинским! Если бы смогла сосчитать, сколько первых призов получили мы на королевских балах! Но ты была бы непревзойденной и тогда, ты оттеснила бы меня в тень! Клеопатрой звали бы не меня, а тебя, и все мужчины были бы твоими Цезарями и Антониями...

Тетка говорила и говорила, а она, закрыв глаза, слушала и слушала. Конечно, все закончилось именно так, как и должно было закончиться, — она дала согласие стать помощницей тетки по вовлечению полковника Скоропадского в заговор Мазепы.

Поскольку тетка не любила откладывать дела в долгий ящик, то уже этим вечером на званом ужине у княгини Потоцкой состоялось ее знакомство с полковником. Возможно, тот был наслышан о Марысе как об одной из знаменитейших красавиц Варшавы от своих друзей, польских офицеров из армии короля Августа, может быть, ему нечто нашептали по наущению тетки Ганны, но Марыся вызвала у Скоропадского явный интерес, чего нельзя было сказать о других представленных ему женщинах, не уступающих ей ни в красоте, ни в знатности происхождения, ни в манере поведения. А может, Марыся оказалась очень похожей на его любимую Настю Марковну, тем более что она в полной мере использовала свой богатейший опыт понравиться мужчине уже в первые минуты и увлечь его, вскружив голову и вызвав к себе не просто любовь, а страсть.

Конечно, казачий полковник не соответствовал тому типу красавцев, что имели успех в варшавских салонах, но его дочерна загорелое, мужественное лицо с широкими скулами, крупным носом, уверенным взглядом серых внимательных глаз и роскошными усами, которым позавидовал бы самый родовитый шляхтич, было привлекательно той первозданной, грубой мужской красотой, которая, дарованная природой, так и продолжала существовать сама по себе, избежав подгонки под общий стандарт, диктуемый модой. Казацкое одеяние Скоропадского, не уступающее по качеству ткани и мастерству портных нарядам прочих участников ужина, тоже являло разительный контраст одежде шляхтичей, где польская историческая традиция соседствовала с новомодными французскими и английскими изысками, что должно было свидетельствовать об утонченности вкуса хозяина и его желании и умении идти в ногу с последними достижениями европейской моды.

Скоропадский оказался не похожим на предыдущих поклонников Марыси и в другом — она никак не ожидала, что он будет таким умным, интересным собеседником. Выяснилось, что он в совершенстве знал украинский, русский, польский и литовский языки, прекрасно читал и говорил по-гречески и по-латыни, бегло изъяснялся на турецком и татарском языках, понимал и мог поддерживать разговор по-французски, по-немецки и по-шведски. В разговоре она узнала, что украинский и русский были его родными языками, греческий и латынь в него вколотили батьки-наставники в Киевской Могилянской коллегии, польскому и литовскому его обучала первая жена-шляхтянка из боковой ветви рода литовских князей Радзивиллов, без знания татарского и турецкого нельзя было считаться полноценным запорожским старшиной, каковым Скоропадский пробыл добрый десяток лет после наскучившей учебы в коллегии. А прочие языки он изучил уже в годы своего полковничества на Гетманщине, сражаясь под русским знаменем.

Они начали разговор в приемной дворца, продолжили во время ужина, завершили на прогулке в дворцовом парке. Марыся имела слишком большой опыт в искусстве флирта, чтобы не заметить, что с каким бы увлечением и упоением полковник ни рассказывал о своих боевых делах и приключениях в бытность запорожским старшиной или стародубским полковником, он нет-нет да и бросал откровенно восхищенные взгляды то на ее полную, до половины обнаженную грудь, то на миниатюрные ножки в бархатных туфельках, когда она, переходя по камешкам протекавший по парку ручеек, поднимала подол.

И она, с удовольствием включившись в столь привычную, а на сей раз и доставлявшую ей удовольствие игру, старалась не ударить лицом в грязь и явить себя казачьему полковнику во всем блеске: то, изящно выгнув тонкий стан, наклонялась за цветком так, что грудь целиком выскальзывала из глубокого декольте, то, якобы споткнувшись, прижималась бедром к спутнику так, что у него от возбуждения тут же начинал дрожать голос, то, позволив ветру запутать свои длинные волосы в усах и оселедце полковника, принималась распутывать их, будто нечаянно нежно касаясь ладонями его лица и шеи. А однажды, целиком поглощенная своей игрой и слушая Скоропадского краем уха, она в середине его повествования о тяжкой доле казаков-невольников на турецких галерах рассмеялась настолько призывно и томно, что тут же вынуждена была оборвать смех и взять себя в руки — так женщины обычно смеются в предвкушении скорых утех с любовником, а чаще всего уже находясь с ним в постели.

Ганна и Марыся Дольские стоили друг друга. Если тетка добилась от племянницы того, что ей было нужно, то и Марыся с таким же успехом добилась на ужине у князей Потоцких того, для чего ее познакомили со Скоропадским. В том, что она достигла своей цели, Марыся не сомневалась — прощаясь и договариваясь о новой встрече, полковник посмотрел на нее взглядом, который она так жаждала видеть в глазах поклонников, который всегда повергал ее в трепет и вызывал учащенное сердцебиение.

Этот взгляд не ласкал ее, не молил об ответной любви, а грубо и откровенно говорил: ты красива и нравишься мне, поэтому я хочу тебя и добьюсь своего. Взгляд обжег Марысю, она почувствовала себя под ним словно обнаженной, а в голове зашумело так, будто она уже находилась в объятьях Скоропадского. Однако подобное состояние она испытывала не первый раз и оно было ей хорошо знакомо — это был сигнал, что она тоже хотела этого мужчину и смело готова была идти навстречу близости с ним. Поэтому, вскинув зардевшееся лицо, она спокойно встретила красноречивый взгляд полковника, какое-то время выдерживала его, затем медленно опустила ресницы и загадочно улыбнулась.

Этот взгляд ее поклонники истолковывали по-разному. Одни считали, что им она предупреждала о тщетности притязаний на ее тело и выражала презрение к глупцу, мечтавшему насладиться им; другие, наоборот, были убеждены, что он свидетельствовал, что сердце Марыси покорено, она всецело во власти любви и для обладания ею нужен всего шаг. Интересно, пан казачий полковник, как истолковал этот взгляд ты, муж первой красавицы Гетманщины?..

Следующим вечером они встретились в ее дворце, куда Марыся пригласила Потоцких и нескольких общих знакомых. После легкого ужина с токайским и белым рейнским, когда гости отправились прогуливаться по дворцовому парку, Марыся пригласила Скоропадского ознакомиться с дворцом. На этот раз полковник, едва они остались одни, даже не пытался скрыть или смягчить свой полный вожделения взгляд, и о чем бы они ни говорили, Марыся чувствовала, что чем дальше они удалялись от парадной лестницы в лабиринт залов и комнат, тем больше она играла с огнем.

Чувствовала, а ноги словно сами несли ее то в пустынный рыцарский зал, то в расположенную в дальнем крыле дворца охотничью комнату, то в большую гостиную с камином, где не было ни души, зато стояло несколько широких, удобных мягких диванов. И что бы Марыся ни делала: знакомила гостя с коллекцией старинного оружия, показывала трофеи многочисленных охот мужа, она не забывала обольстительно улыбаться полковнику, коснуться грудью, прижаться на миг бедром, а при удобном случае и просто принять соблазнительную позу.

И она доигралась. Якобы оступившись на ступеньках лестничного перехода, Марыся, будто бы желая сохранить равновесие, прильнула к полковнику грудью, и в тот же миг очутилась у него на руках. Губы Скоропадского впились в ее уста, скользнули вниз, запечатлели долгий поцелуй на шее, затем у начала декольте и добрались до груди. Она, притворяясь испуганной и одновременно возмущенной, тихонько вскрикнула, хотела, разыгрывая сопротивление, постучать по полковничьей спине кулачками, но передумала. Судя по решительному началу, тот не ограничится лишь поцелуями, а предоставит работу и рукам, которые сейчас так удобно держали ее на весу. Что, если потерявший от страсти голову полковник, нейтрализуя ее мнимое сопротивление, уронит ее на лестницу? Страхуя себя от возможных неприятных случайностей, Марыся обеими руками обхватила полковника за шею, запрокинула назад головку, закрыла глаза.

А чужая рука уже ласкала груди, скользнула по талии, начала гладить бедра, нырнула под платья. Что он делает? Ведь теперь он наверняка обезумеет и его нельзя будет остановить никакими силами! Куда он так торопится? Ведь она решила отдаться ему завтра, во время следующей встречи! Даже выбрала место, где это должно произойти — в охотничьем домике, куда они отправятся вдвоем на прогулку. Может, она запоздала с приглашением, и его нужно было сделать до прогулки по дворцу? Тогда полковник, возможно, не несся бы сейчас стремглав вниз, прыгая через несколько ступенек и устремив взгляд в конец лестничного пролета, где на втором этаже начиналась анфилада комнат. Теперь, пожалуй, уже поздно говорить ему что-либо вообще...

А полковник был уже на втором этаже. Не переводя дыхания, метнулся в первую комнату, повел по ней глазами, бросился во вторую, третью. Марыся знала, что он искал, и готова была расхохотаться — на этом этаже, пан полковник, ты не найдешь для осуществления своего желания ничего лучшего, чем бильярдный стол. Видимо, это понял и Скоропадский, потому что в шестой или седьмой по счету комнате он остановился, внимательно осмотрелся. То же сделала и Марыся. Обычная комната для отдыха и развлечения небольшой мужской компании после дружеской вечеринки: бильярдный стол, столик для игры в карты, кресла. Забавно, что ты предпримешь, пан полковник, ведь от своего намерения ты, похоже, отказываться не собираешься.

Взгляд Скоропадского перебежал с бильярдного стола на ближайшее к нему кресло, на соседнее, замер на столике для игры в карты. Шагнув к нему, полковник толчком ноги придвинул столик вплотную к стене, разжал на шее руки Марыси, посадил ее на краешек столика. Губы полковника снова впились в ее губы, левая рука принялась гладить груди, правая начала торопливо задирать подол платья. Как, здесь, на столике для игры в карты? Что за бред? Он что, спутал столик с седлом, на котором, наверное, привык в походах наслаждаться любовью своих ясырок? Седло! Ха-ха-ха! А ведь это так романтично, можно даже сказать экзотично — седло! Марыся еще ни разу так не пробовала и не слышала о подобном опыте ни от одной из подруг. Вот они удивятся и позавидуют, когда она им об этом расскажет, не называя, конечно, до поры до времени имени любовника.

А ее спина тем временем уже упиралась в стену комнаты, подол платья оказался на уровне декольте, а декольте... Да о каком декольте можно говорить, если само платье представляло собой не что иное, как скомканную узкую полоску ткани вокруг талии, открыв взору полковника обнаженную грудь, ноги, бедра. О, теперь ее предложение о завтрашней прогулке в лес и посещении охотничьего домика наверняка окажется запоздалым и бесполезным.

Впрочем, что она заладила — завтра, прогулка, охотничий домик?.. На то-он и пан полковник, чтобы лучше всех знать, что, когда и как делать с молоденькими, хорошенькими женщинами...

Она до сих пор помнит столик для игры в карты, хотя тем вечером не отказала себе в удовольствии затащить полковника и на бильярдный стол, и покачаться у него пару раз на коленях в кресле. Привыкшая реализовывать в жизнь принятые планы, она следующим днем навестила со Скоропадским и охотничий домик, где они бражничали и предавались любовным утехам целые сутки. После этого они не расставались ни на один день, встречаясь то у нее во дворце, то принимая приглашения на балы и званые ужины от объявившихся у полковника многочисленных друзей среди польской знати. Их любви не помешало даже появление в Варшаве ее законного супруга, покинувшего прежнего кумира Лещинского. Тот моментально сообразил, что связь его жены с казачьим полковником, перед чьими казаками трепетала столица, гарантировала его от неприятностей со стороны фанатичных приверженцев короля Августа, и вскоре набился к Скоропадскому в ближайшие друзья, предложив навещать его и супругу в любое удобное для пана полковника время.

Но всему приходит конец, и однажды прощально запели казачьи трубы, загремели тревожно барабаны, и казачьи полки умчались на север, чтобы помочь фельдмаршалу Шереметеву против шведов. У Марыси никогда не было привычки сожалеть или грустить о бывших любовниках, но ее недолгий роман с казачьим полковником своей непохожестью на предыдущие и остротой чувств оставил настолько глубокий след в ее душе, что она без раздумий согласилась на просьбу тетки Ганны для блага Речи Посполитой и законного короля Станислава продолжать поддерживать отношения со Скоропадским, заодно передавая ее записки гетману Мазепе. Поездки под чужим именем на Украину, знакомство с гетманом, о котором она много слышала самого разного и противоречивого, шальные ночи со Скоропадским, всегда извещаемым о ее появлении, — все это поначалу нравилось ей, вносило свежую струю в ее однообразную, хотя и бурную жизнь в Варшаве, вызывало гордость тем, что она тоже каким-то образом причастна к событиям большой политики.

Однако все рано или поздно приедается, частые длительные путешествия быстро приводят изнеженных салонных дам, к которым она принадлежала, к усталости, а вместо гордости за причастность к большой политике и желания предаться страстям с еще не разонравившимся любовником все чаще возникал вопрос — а стоит ли все это мучительных пыток и казни, которыми вполне мог завершиться очередной ее вояж? Она уже собиралась ответить на этот вопрос «нет», как неожиданно для себя осознала, что риск и ощущение опасности стали частью ее жизни.

Пытаясь разобраться в противоречивости своих чувств, она поняла, что ее раздражение и неудовлетворенность поездками на Гетманщину имеют причиной не усталость или страх, а совсем другое — ее личную роль в затеянном с участием тетки Генны заговоре двух королей и гетмана. Она была слишком самостоятельна и самолюбива, чтобы довольствоваться ролью простой исполнительницы чужих замыслов, она хотела начать собственную игру и довести ее до нужного ей завершения. Она не желала быть запасным барабанщиком в оркестре, она хотела быть в нем первой скрипкой! После длительных размышлений в голове Марыси родился план, в осуществлении которого она станет играть главную роль, а результат сполна окупит затраченные душевные и физические силы. Но если решающая роль в этом отведена ей, то не меньшая по значимости принадлежала полковнику Скоропадскому. Поэтому ей очень важно было знать, согласен и способен ли он стать ее верным союзником и помощником в заманчивом для них обоих, однако и крайне рискованном предприятии...

У ворот резиденции раздался конский топот, возбужденные голоса, и через минуту во дворе показался десяток всадников на взмыленных скакунах и в запыленной одежде. Один, спрыгнув на землю, передал повод протянувшему руку джуре и, поигрывая нагайкой, быстро направился к парадной лестнице резиденции. Полковник Скоропадский! То ли слишком издалека пришлось скакать и он опаздывал к гетману, то ли прибыл по важному делу, но был он не вымыт и не переодет после дороги, вид имел хмурый, глаза были уставлены в землю, рука нет-нет да и хлестала нагайкой по голенищу сапога. Окажется ли сейчас у него для Марыси хоть немного времени или ей придется дожидаться окончания встречи с Мазепой?

Полковник был от нее в десятке шагов, когда Марыся поднялась со скамейки. Шла она не торопясь и спокойно, смотрела не на Скоропадского, а строго перед собой, однако шла так, что для того, чтобы ей не столкнуться с полковником, кому-то из двоих нужно было уступить другому дорогу. И поскольку пан Скоропадский считал себя важной особой и не привык этого делать, ему придется, как бы он не был погружен в свои мысли, увидеть Марысю. Полковник заметил ее всего в полушаге от себя. При виде Марыси его лицо просветлело, усталые глаза вмиг оживились, на губах появилась улыбка.

— Марысенька, ты? — спросил он и, не дожидаясь ответа, обхватил ее руками за талию, поднял на уровень своего лица, расцеловал в губы и обе щеки и отпустил на землю.

— Только утром передали, что ты будешь сегодня в резиденции. А у моих казаченек, как назло, за два дня три стычки со «станиславчиками» и татарвой, и я получил от гетмана приказ узнать, чего бы это они объявились в местах, где о них уже и позабыли. Неужто замыслили сойтись вместе со шведами на Украине и ударить с юга всем скопом на Москву? Вот и пришлось погоняться по степи, покуда трех басурман и двух ляхов в полон не захватили. Не так с ними к гетману торопился, как к тебе. Решил тебя после встречи с гетманом разыскивать по всему местечку. Ну а коли повстречались, чего стоим посреди аллеи? Других мест нет, что ли?..

Он подхватил Марысю на руки, направился к одной из узких боковых тропок, что вели от главной аллеи в глубину парка.

— Знаю на отшибе один маленький пруд... А на берегу старая беседка... В это время там никого не бывает... Как раз место для нас... — сбивчиво шептал он, убыстряя шаги.

— Иванко, о чем ты говоришь? Тебя с важными вестями ждет гетман. Ты и так опаздываешь к нему, — пыталась вразумить Скоропадского Марыся.

— Что мне гетман... Со мной моя королевна... Пан Мазепа подождет... Ему торопиться некуда... Еще наговоримся вдоволь...

— Иванко, гетман не тот человек, чтобы прощать обиды. Уверена, что ему уже донесли, что ты в резиденции. Только сядем в беседку, а тут Мазепины джуры за тобой. Зачем, чтобы до твоей Насти Марковны дошли о нас плохие слухи?

— Да, ты права, Мазепа додумается отправить за мной своих челядников. — Скоропадский остановился, опустил Марысю на тропку. — А насчет Насти Марковны не беспокойся — ей о нас наговорили такого, что она собралась перебираться ко мне в полк... ну прямо стародавняя дева-витязиня. А мне все едино, где она и что ей говорят... главное, чтобы ты была рядом. Дождись меня на площади у храма — и плюнем на все гетманские и полковничьи дела и ускачем в степь в гости к ночи.

— Ускачем, Иванко. Только не зови меня ни Марысей, ни Барбарой, как в прошлый раз. Сегодня я — Кристина.

— Кристина так Кристина, коли это поможет тебе сохранить наши встречи в тайне от мужа. Обязательно дождись меня, а я постараюсь не задерживаться у гетмана...

Ждать Скоропадского пришлось довольно долго, но это время пролетело для Марыси как один миг. Она получила ответ на важнейший для себя вопрос — любит ли ее казачий полковник и есть ли смысл приступать к воплощению в жизнь выношенного ею в голове плана. Сейчас, коротая время в ожидании Скоропадского, она обдумывала, что ей необходимо сделать уже сегодня, совмещая приятное с полезным.

Но вот из распахнувшихся ворот резиденции вынесся небольшой отряд всадников, остановился в клубах пыли возле нее, и Скоропадский, нагнувшись в стременах, обеими руками подхватил ее с земли и посадил перед собой на скакуна. От полковника пахло душистым табаком, а не крепчайшим казацким тютюном-самосадом, благоухало ароматом дорогого вина, и Марыся с радостным замиранием сердца подумала, что только нечто очень важное могло заставить полковника покинуть компанию собравшихся у гетмана Генеральных старшин и полковников, начавших, судя по внезапно залившему резиденцию свету и доносившимися оттуда веселым возгласам, гулянку. И это нечто — она, Марыся, из-за которой Скоропадский добровольно отказался от того, что до недавнего времени являлось для него незыблемым правилом и любимым удовольствием.

— Куда поскачем, Иванко? — прошептала Марыся, прижимаясь к груди полковника.

— Разве забыла? Ах она, женская память... В степь, в гости к ноченьке, казацкой сестричке.

— В степь? Ночью? Но ты сказал, что там шалят татары и «станиславчики». А ночь не только казачья сестра, у нее лихих братьев сколько угодно.

— А что мне татарва и ляхи, коли со мной ты, моя королевна? Встанет кто на нашем пути — лишится головы. Мои джуры поэтому делу великие мастера. Да и я неплохо управляюсь саблей и пистолетами. За мной, хлопчики! — и Скоропадский вытянул своего жеребца нагайкой.

Оставив за спиной последние окраинные домики Борзны, Скоропадский пустил жеребца волчьим наметом, соблюдая дистанцию в три-четыре конских крупа, за ним скакали джуры. Вместо пик в их руках появились мушкеты, и до слуха Марыси донеслись звуки взводимых курков. Привстав на стременах, Скоропадский высоко поднял Марысю, развернул к себе лицом, опустился вместе с ней в седло. Перебросил из-за ее спины локоны на грудь, расстегнул на ней платье и спустил его до талии. Прижал Марысю к себе, зарылся лицом в ее волосы, прильнул губами к грудям.

Несся огромной черной птицей с развевающейся гривой по степному шляху жеребец, пел свою песню без слов ветер, сияли над головой холодным светом звезды, заливала все окрест мертвенно-желтым светом луна. И обволакивала Марысю со всех сторон казацкая сестра-ночь, скрывая от глаз и степь, и встречавшиеся по пути дубравы, и мелкие степные речушки, оставив во всем мире только слившихся воедино ее и Иванко. Да разве могла она мечтать о подобном счастье в Варшаве, разве испытывала такое чувство радости и любви до встречи со Скоропадским? Неужели не столь давно ей приходила в голову мысль положить конец их встречам? Какая несусветная глупость. Наоборот, она сделает все, чтобы их счастью не было предела, а они стали не княгиней и полковником, а...

Жеребец свернул на узкую стежку, бегущую посреди заросшего высокой травой луга. Перешел на шаг, остановился у скирды свежескошенного сена. Он что, знал сюда дорогу или умел читать мысли хозяина? Скоропадский спрыгнул на луг, протянул руки Марысе, помогая ей покинуть седло. Джуры, не подъезжая к ним, парами разъехались по лугу, беря полковника с Марысей в кольцо. Скоропадский сбросил с плеч жупан, швырнул на траву, обняв Марысю, упал на него вместе с ней, и ночь поглотила их.

Обычно Марыся плохо помнила происходившее позже, отдаваясь любви неистово и без остатка. Так и сейчас осталось в памяти лишь восприятие полного отсутствия своего тела, ощущение легкого головокружения от полета в нечто неведомое, чувство то ли растворения себя в ком-то, то ли слияния с ним. А потом была приятная расслабленность, когда не хотелось ни говорить, ни шевелиться, необычайное душевное спокойствие, когда казалось странным, что люди могут желать еще чего-то, кроме подобного умиротворения. И самопроизвольно вползала в голову мысль, что это не небо висит над тобой, не луна светит в глаза, не ночь накрыла своими крыльями, а в этом бескрайнем мире вы существуете вместе, что ты являешься с ними единым целым, что ты и они нерасторжимые составные того, что именуется Природа и Вечность...

Затем была дорога назад. Тот же степной шлях, та же грйва-облако жеребца, та же луна и расступающаяся перед ними казацкая сестра-ночь. И ветер в ушах, и тихий шелест листвы в дубравах, и щебет рано просыпавшихся птиц. И она, в обнимку со Скоропадским, и темные тени скакавших позади джур с пиками поперек седел и с мушкетами в руках. И желание рассмеяться, когда Марыся вспомнила свои вечерние страхи перед бродившими по степи отрядами крымцев и «станиславчиков» — да разве мог кто-то представлять для нее угрозу, когда рядом отчаянные, преданные джуры, готовые за своего полковника в огонь и воду, а сама она в объятьях любимого Иванка, для которого она дороже жизни.

И как не хотелось начинать разговор, который обязательно должен состояться, иначе она долго будет корить себя, что желание побыть несколько лишних минут в объятьях любовника оказалось для нее дороже важнейшего дела.

— Иванко, — ласково произнесла Марыся, выскальзывая из рук Скоропадского и упираясь ему кулачками в грудь, чтобы видеть его лицо, — я хотела бы сказать тебе кое-что о гетмане.

— О гетмане? — удивился было Скоропадский и тут же рассмеялся. — Неужто задумал отправить свою Мотрю в Диканьку, а при себе оставить тебя? Не выйдет!

— Это почему не выйдет? Может, мне надоело быть любовницей полковника, и я хочу поменять его на гетмана? А если серьезно, дело вот в чем. Чтобы встречаться с тобой, я должна была в военное время иметь повод для поездки на Украину, и лучшим являлось какое-либо прошение или жалоба к гетману. Моя тетка Ганна великая мастерица на подобные выдумки, и мы, придумывая очередное объяснение моей поездки, много говорили о Мазепе, тем более что тетка отлично знает его с поры, когда они вместе были в свите короля Яна-Казимира. Тетка рьяная сторонница короля Лещинского, посвящена во многие его тайны, частью которых поделилась со мной. Иванко, я не хочу хулить гетмана, которого прежде всегда хвалила и даже советовала тебе его во всем слушать, но я уверена, что Генеральный судья Кочубей в своем доносе на Мазепу был кое в чем прав.

— Кое в чем? — недобрым смехом рассмеялся Скоропадский. Его лицо вмиг стало серьезным, брови нахмурились, в глазах появилась злость. С трудом верилось, что он только что нежно ласкал любовницу. — Нет, Кочубей был прав во многом, если не во всем. Не тот был он человек, чтобы писать ложный донос, зная, что царь верит гетману больше всех на Украине. И если ему не удалось доказать своего, то потому, что у Мазепы слишком много именитых дружков-заступничков, которые выгородили его и передали Кочубея и Искру гетману в руки, чтобы тот поскорее избавился от опасных врагов. Но не за горами час, когда старый хитрюга преподнесет Москве такой подарочек, что она заплачет горючими слезами и вспомнит о предостережении Кочубея и Искры. Вспомнит, да будет поздно.

— Того же мнения и тетка. Она хвалит старого варшавского дружка за то, что он влез к царю Петру в такое доверие, что никто не убедит его в измене гетмана России. Поэтому, коханый Иванко, держи свои мысли при себе, не лезь на рожон раньше времени. Пусть служба Кочубея и Искры будет тебе уроком.

— Она для многих стала уроком, — с горечью сказал Скоропадский. — Думаешь, один я не верю гетману? Да черниговский полковник Павло Полуботок хоть сейчас готов поклясться перед святой иконой, что Мазепа сторонник короля Карла и только ждет удобного случая, чтобы воткнуть Москве нож в спину. Но говорит об этом лишь другам-побратимам, кому верит и на чью помощь рассчитывает, когда придется Мазепе руки вязать и к царю для ответа тащить.

Марыся насторожилась. Выходит, у нее существовал соперник, тоже собравшийся стяжать славу и благорасположение Москвы, пользуясь изменой Мазепы? «...Мазепе руки вязать и к царю для ответа тащить». А что ты надеешься получить за свою преданность, черниговский полковник Полуботок? Чин Генерального старшины или нечто посущественнее, к примеру, гетманскую булаву? Ну уж нет, по плану Марыси булава после измены Мазепы должна оказаться совсем в других руках, а тебе, хитромудрый расчетливый полковник, в ее планах совсем нет места.

Как хорошо, что она не поленилась начать со Скоропадским разговор о Мазепе — вот уже налицо его первые результаты. Продолжить разговор в надежде, что удастся узнать еще что-либо интересное? Пожалуй, не стоит — ее излишнее любопытство в столь щекотливом вопросе, как верен или нет Мазепа России, может насторожить далеко не глупого Скоропадского и навести на нежелательные для нее размышления. Лучше осуществлять план постепенно, без нужды не торопясь — так будет спокойнее и надежнее. Сегодняшний разговор уже принес свои положительные плоды — она узнала, что Скоропадский не доверял гетману и вряд ли мог стать когда-либо его единомышленником, значит, она правильно решила сделать на него главную ставку в задуманной игре.

А вот ситуацию, сложившуюся в связи с внезапно появившимся соперником на гетманскую булаву в лице полковника Полуботка, необходимо тщательно обдумать, прежде всего постараться выведать о нем как можно больше у тетки Ганны и лишь потом заводить разговор о Полуботке со Скоропадским. А последнему ни в коем случае нельзя давать повод заподозрить ни то, что Марыся хоть каким-то образом заинтересована в разыгравшихся вокруг Мазепы интригах, ни тем паче то, что он, «коханый Иванко», всего орудие в ее руках. Ведь мужчины так самолюбивы и, хуже того, настолько глупы, что не могут понять, что всегда играют в жизни ту или иную роль, определенную им взявшей их под свою опеку женщиной. Так пусть пан полковник думает сейчас свои великие думки о запроданце-гетмане и судьбе неньки-Украйны, не зная и не догадываясь, что ему придется выполнять то, что решит она, белокурая красавица Марыся.

Ах мужчины, как женщине иногда бывает с вами интересно! К сожалению, лишь до поры, покуда дело не коснется чего-либо серьезного...

* * *

Петр решительно отодвинул от себя карту, откинулся на спинку кресла. Уставился взглядом в потолок, забарабанил пальцами по крышке стола. Наконец, впервые за последние полгода он не только получил возможность доподлинно знать о всех передвижениях армии короля Карла, но и предугадывать ее возможные дальнейшие маршруты и на основании этого с большой долей вероятности судить о планах противника.

Пути движения шведов перестали быть для русских тайной со времени, когда шведская армия 8-го июля заняла Могилев и простояла там до 5-го августа. На созванном в Шклове Военном совете русское командование решило срочно сосредоточить в городке Горки на реке Проне возможно больше своих войск, чтобы «смотреть на неприятельские обороты и куда обратится — к Смоленску или к Украине — трудиться его упреждать». В кратчайший срок западнее Горок удалось собрать 28-тысячное русское войско, а на вражеские коммуникации и против партий шведских фуражиров бросить регулярную кавалерию и украинских казаков.

В Могилеве у шведов закончились запасы провианта, и им пришлось перейти на снабжение из местных источников. Но прокормить в лесисто-болотистой Белоруссии десятки тысяч солдат и лошадей было не так просто, и все больше боевых подразделений занимались поисками продовольствия и фуража и охраной ползших со всех сторон к армии обозных колонн. Произвол и жестокость, которыми сопровождалось насильственное изъятие припасов у населения, привели к созданию многочисленных партизанских отрядов. О взаимоотношениях шведов и белорусского населения Меншиков в письме к Головкину писал так: «Мучат, вешают и жгут мужиков (как прежде никогда не бывало), дабы ямы хлебные показывали... Утеснение убогих людей невозможно довольно описать».

Пятого—восьмого августа противник у Могилева переправился через Днепр и направился в сторону городка Чериков на реке Сож, куда прибыл 21-го августа. Этим маневром король Карл стремился обойти с юга занявшие позиции у Горок русские войска и, повернув на север к Мстиславлю, выйти на Смоленско-Московскую дорогу. Но за шведской армией уже пристально следили сотни глаз — враждебно настроенные к захватчикам местные жители и украинские казаки из специально созданных «летучих отрядов», поэтому русские войска успели преградить ей путь к Смоленску, и король Карл, не принимая боя, направился к Молятичам на реке Черная Напа. Впереди шведских войск ускоренным маршем двигался авангард численностью в пять тысяч человек под командованием генерала Росса.

Однако, как ни торопились шведы, Петр и здесь опередил их — к селу Доброе на реке Белая Напа подоспел передовой русский отряд в составе восьми батальонов пехоты под командованием генерал-майора Голицына М.М. Когда шведский авангард приблизился к отряду Голицына на расстояние примерно 6-7 верст, тот с помощью проводника из местных охотников форсировал Белую и Черную Напы и на рассвете 30-го августа внезапно атаковал Росса. Бой был упорным и кровопролитным, шведы потеряли убитыми и ранеными свыше трех тысяч человек, и победа осталась за Голицыным. Сообщая об этом бое Ф.М. Апраксину, Петр писал: «Надежный вашей милости пишу, что я, как и почал служить, такова огня и порядочного действа от наших солдат не слыхал и не видал (дай боже впредь так). И такова еще в сей войне король швецкой ни от кого сам не видал».

Однако поражение авангарда не повлияло на стремление шведов наступать на Смоленск. Оказывая сопротивление, русская армия отступала. Ожесточенный бой разыгрался девятого сентября У деревни Раевка, где отряд бригадира Полонского успешно отражал атаки шведов, двигавшихся из Милейкова. Чтобы захватить Доброе, королю Карлу пришлось ввести в бой главные силы, и только после этого отряд Полонского оставил село. О возросшем мастерстве русской армии свидетельствовало то, что в этом бою шведы потеряли только убитыми две тысячи человек, в то время как общие потери русских составили 106 солдат и офицеров.

После боя у Раевки шведы продолжили движение на Смоленск в направлении Татарска, и у деревни Стариши юго-западнее Смоленска пересекли русскую границу. По пути следования им пришлось отражать частые нападения русской кавалерии, украинских казачьих «летучих отрядов» и поднявшегося против них населения, обдираемого до нитки шведскими провиантскими командами. А за рекой Городней, преграждая дорогу королевским войскам на Смоленск, на выгодных позициях расположились главные силы русской армии под командованием самого царя Петра.

По-видимому, только сейчас король впервые отчетливо понял, что дальнейшее движение на Москву через Смоленск в эту кампанию не имеет перспектив, и ему необходимо менять первоначальный план войны. И он это сделал — шведы двинулись на юг, на Украину! У них было два варианта действий: обойти русскую армию у Стародуба, чтобы направиться на Брянск и Калугу и продолжить наступление на Москву с юго-запада, либо перезимовать на Гетманщине и продолжить войну с приходом весны. Но какой бы из этих планов ни выбрал король Карл, непосредственная угроза Москве в ближайшем будущем отпадала, а Петр позаботится, чтобы она исчезла вовсе. Шведы, уходящие сейчас из-под Смоленска, больше никогда не должны сюда возвратиться!

Направляясь в пределы Украины, король, конечно же, надеялся решить не только проблему обеспечения своей армии продовольствием, но и усиления ее за счет союзников. То, что турки или татары готовы оказать ему в скором времени существенную вооруженную поддержку, было весьма сомнительным, а вот соединение шведов с войсками Станислава Лещинского было куда вероятней. Могло или нет это состояться, во многом зависело от союзников Петра на Украине — гетмана Мазепы и польского короля Августа. Отношение к ним царя было разным.

Саксонский курфюрст и одновременно польский король Август Второй был союзником Петра еще с 1699 года, когда был заключен союз России с Данией, Польшей и Саксонией, также не желавшими превращения Балтийского моря в «шведское озеро». Дания недолго участвовала в союзе: выступив против Швеции первой, она захватила Шлезвиг и Гузум, после чего ее войска осадили Тоннинген. Однако король Карл потребовал помощи от Англии и Голландии, с которыми у него был заключен «Союз морских держав», и объединенный флот трех держав подверг столицу Дании Копенгаген вначале сильной бомбардировке, а затем высадил 15-тысячный шведский десант. Имевшая в столице 3-тысячный гарнизон Дания капитулировала и по Травендальскому мирному договору обязалась выйти из союза с Россией.

В феврале 1701 года Петр подписал с Саксонией в Биржах новый договор, по которому король Август продолжал войну со Швецией, однако Россия должна была оказывать ему военную и финансовую поддержку. Петр сдержал обещание, и в распоряжение Августа в Динабург прибыл 20-тысячный русский корпус под командованием Репнина. Но первый удар Август получил не от шведов, а от поляков. Часть шляхты, и прежде настроенной против России, решила, что наступил удобный момент для возврата Гетманщины в состав Речи Посполитой, и взяла курс на союз со Швецией. Получив поддержку Карла, сторонники Швеции сдали «варшавскую» или «великопольскую» конфедерацию, отказавшуюся подчиняться Августу. Под ее давлением Сейм в 1704 году низложил Августа с престола и избрал королем познанского воеводу Станислава Лещинского, заключившего со Швецией союз. Однако сторонники Августа снова подписали в отбитой у шведов Петром Нарве договор о совместной борьбе России и Речи Посполитой с королем Карлом.

Но не дремал и король. 2-го февраля шведский корпус генерала Реншильда нанес у Фрауштадта сокрушительное поражение саксонским войскам Августа и корпусу Репнина. После боя были варварски уничтожены четыре тысячи пленных русских солдат, которых клали друг на друга по два-три человека и пронзали насквозь копьями и ружейными штыками. Не имея сил оказывать сопротивление, Август бежал в Краков, и после полного захвата Саксонии войсками короля Карла капитулировал перед ним. По Альтранштадскому миру Август отрекался от польской короны в пользу Станислава Лещинского, разрывал союз с Россией, обязывался выдать шведам оставшиеся в Саксонии русские войска.

Факт заключения сепаратного мира Август скрыл от Петра, и тот узнал о потере союзника лишь в конце 1706 года. Он не сложил руки, а начал тесное сотрудничество с частью шляхты, которая не признала королем Лещинского и начала вооруженную борьбу с ним, продолжая считать законным королем Речи Посполитой Августа Саксонского, тем более что точно так поступила и часть европейских государств. При поддержке Петра эта шляхта создала Сандомирскую конфедерацию, которая на раде во Львове 30-го марта 1707 года подтвердила заключенный в 1704 году в Нарве русско-польский союз против Швеции. На раде также было решено, что войска конфедерации, насчитывавшие до двадцати тысяч человек, будут действовать в постоянном взаимодействии с находящимися на территории Польши русскими войсками а полками казаков гетмана Мазепы.

Совместные действия со сторонниками Августа не позволили утвердиться в Польше «станиславчикам» даже при поддержке шведов, превратив ее в ближайший тыл и базу снабжения выступавшей в поход на Россию армии короля Карла. К сожалению, с началом вторжения шведов на территорию Белоруссии русским войскам, сосредоточенным прежде на польской части Украины по линии Жолква [12], Сокаль, Львов, Яворов, Острог и Дубно с главным штабом в Жолкове, пришлось уйти на восток. Но несколько казачьих полков, с которыми польский коронный гетман и друг Мазепы Адам Сенявский никак не желал расставаться, давали возможность Сандомирской конфедерации успешно противостоять «станиславчикам», даже несмотря на то, что король Карл прислал им на помощь свой корпус в восемь тысяч человек под командованием генерала Крассова. Но какие изменения в этом хрупком равновесии сил могли произойти с появлением на Гетманщине армии короля Карла, трудно было предсказать.

Да, ненадежный союзник король Август, и судьба Рейнгольда Паткуля [13], честно служившего Польше и России и выданного Августом по условиям Альтранштадского мира Швеции, где был казнен, наглядный тому пример...

Зато в другом своем союзнике — гетмане Мазепе, Петр был уверен полностью. Да и какие сомнения могли быть в человеке, который на протяжении двух десятков лет держал в своих руках булаву и много раз делом доказывал преданность России? Разве не он железной рукой искоренил на Гетманщине всех, кто помышлял о протекторате над Украиной Речи Посполитой, как гетман Выговский, или Турции, как сын гетмана Хмельницкого Юрий, или гетман Петро Дорошенко? Разве не он безропотно отправлял украинские казачьи полки везде, куда бы не велел Петр: в Лифляндию и Польшу, в Россию и на турецкое порубежье? Разве не он послушно бросил на восставших булавинцев два своих полка, хотя ни один гетман до Мазепы этого не делал, поскольку донские и украинские казаки считали друг друга братьями, а Днепр и Дон были общей колыбелью казачества?

Разве возразил он хоть единым словом против присутствия на Гетманщине русских войск, хотя по статьям Переяславского договора там их не должно было быть? А сейчас только в корпусе генерала Голицына под Киевом пятнадцать тысяч русских солдат, а полковник Анненский командует уже не полком при ставке гетмана, а бригадой? А разве протестовал Мазепа, что суд над Кочубеем и Искрой вершил он, русский царь, хотя по тому же Переяславскому договору на Гетманщине должен был существовать свой независимый суд? Да что суд или русские войска под Киевом, ежели, вступая в Унию с Россией, Гетманщина в границах «от Чигирина до Конотопа» сохраняла за собой все прежние права, начиная от права иметь собственную армию и финансы, будучи ограничена лишь в некоторых вопросах сношений с иноземными державами.

А разве противился Мазепа, когда Россия принялась постепенно вытравливать на Гетманщине вольнолюбивый дух среди украинского старшинства и простого казачества, которым больше по душе были порядки Речи Посполитой, где делами заправляла своевольная шляхта, нежели России, где все вершилось по воле Государя-Самодержца? А разве не поддерживал Мазепа жесткую позицию Петра в отношении Запорожской Сечи, которая по условиям Андрусовского 1667 года перемирия с Польшей находилась под совместным управлением России и Польши, что было закреплено и «Вечным миром» между ними в 1686 году, но кошевые атаманы Сечи одинаково не признавали ни польского короля, ни московского царя?

Какой стороны деятельности Мазепы не коснись, он во всем был послушен России, отчего и смог просидеть в гетманской резиденции в Батурине бессменно двадцать лет.

Конечно, у гетмана много недоброжелателей, как явных, так и тайных. Но Петр во время противоборства со своей сестрой Софьей сполна узнал, что значат происки интриганов, а потому не давал верного Мазепу в обиду. Защитил он его от ложного доноса Кочубея и Искры, решивших свести с гетманом личные счеты руками Петра, принял сторону Мазепы во время его схватки с хвастовским полковником «тогобочной Украины» [14] Семеном Палием, слава которого гремела по всей Украине и по сравнению с которым Мазепа выглядел не казацким гетманом и защитником интересов своего народа, а послушным московским приспешником.

Ах, Палий, Палий, отчаянный ты был вояка да никудышный политик! Мало тебе было славы хвастовского полковника, героя нескольких удачных набегов на Крым, в одном из которых тебе удалось даже пленить Крымского хана Осман Гирея? Нет, потянуло сравняться подвигами с самим гетманом Хмельницким и довершить начатое им дело, освободив от поляков днепровское Правобережье, остававшееся под властью Речи Посполитой. Святое дело, только нужно понимать, когда такое дело начинать и на какой его исход рассчитывать. Ну как можно было поднимать казаков в 1701 году на восстание против Польши и пытаться начать переговоры с Россией о слиянии Правобережья Днепра и Гетманщины в единую казачью державу под покровительством России, когда та зализывала раны после поражения под Нарвой, а польский король, он же курфюрст Саксонии, после разгрома Швецией Дании оставался единственным союзником России в Европе?

Крепко ты прижал панов на Украине, лихо твои атаманы Самусь, Искра, Абазин громили шляхетские войска, не понимая, что ослабляют этим одновременно русского союзника Августа. А думал ли ты, что случилось бы, вздумай Россия взять под свое крыло украинское Правобережье, как взяла когда-то Гетманщину? Да это же война с Польшей! Война с союзником, когда все силы России брошены на борьбу со шведским королем, заявившим, что он заключит мир с царем Петром только в Москве после ее захвата.

Вот почему, хвастовский полковник Палий, не нашел ты поддержки у России, а заставил Петра, не желавшего обострения отношений с прорусски настроенной частью польской шляхты, велеть гетману Мазепе вступить с тобой в тайные переговоры и заманить на Гетманщину. Старый хитрец прекрасно справился с заданием, и когда Палий оказался на днепропетровском Левобережье, он тут же очутился в руках русских властей.

Однако Петр не выдал тебя ни полякам, на чем те настаивали, не отрубил голову, что советовал сделать Мазепа, люто ненавидевший своего возможного конкурента на гетманскую булаву. Он отправил тебя кандальником в Енисейск, понимая, что при сложившемся в Польше положении, когда шляхта расколота на два примерно равных по силе лагеря — прорусский и прошведский, — ты со своей популярностью среди казачества и селянства польской Украины можешь сослужить неоценимую для России службу. Пусть только шляхта попробует убрать с трона Августа, посадить на его место шведского ставленника и объявить войну России! Вот тогда настанет твой час появиться на Украине и, не теряя времени, взяться за шляхту от Белой Церкви до Львова и Хелма, а Петр велит гетману Мазепе помочь тебе на первых порах тройкой-пятеркой полков своих реестровиков.

Хотя сейчас половина Польши поддерживает короля Карла, однако с 15-тысячным войском «великопольской конфедерации» успешно справляется гетман Сенявский, так что твой час, бывший хвастовский полковник, еще не наступил. Ведь когда запылают панские маетки, а твои казаченьки начнут вырубать под корень подряд всю шляхту, не разбираясь, кто из них к какой конфедерации принадлежит, вся шляхта забудет внутренние распри и единым фронтом двинется на восставших, а поддержку ей наверняка окажет шведский король, чем привлечет на свою сторону и бывших сторонников России. Нет уж, пусть пока дерутся между собой, а результат войны России со Швецией покажет, кому быть польским королем — Августу Второму или Станиславу Лещинскому.

Но если еще не пробил твой час, Палий, то кое-кому из твоих бывших полковников пришло время сменить сибирские просторы на родные степи. Однако не для войны с панами-ляхами, а чтобы поднять против шведов казаков польского Правобережья, которые остаются глухими и к призывам обоих польских королей, и к обращениям русского царя. Действительно, какое им дело до драчек между Россией, Швецией, Польшей, если у них своя незаживающая кровоточащая рана — стремление обрести независимость, а ослабление ненавистной Польши и ведущей по отношению к Украине двурушническую политику России им только на руку.

Но одно дело, когда «тогобочных» казаков против шведов зовет он, царь Петр, и совсем другое, когда это сделает уважаемый ими человек, особенно тот, с кем они уже сражались и снова готовы встать под его пернач. Один из таких людей, бывший палиевский полковник Голота, на днях был возвращен из Лифляндии и по распоряжению Петра направлен к Меншикову. Не царское дело якшаться с бывшими бунтовщиками, ничем не лучшими недавно усмиренных на Дону булавинцев, а посему с ними повозится Алексашка, мечтающий стать после Мазепы гетманом и прежде уже имевший дело с Голотой.

Петр склонился над столом, отыскал среди вороха бумаг нужную, поднес к глазам: «Всемилостивейший государь... в 7-м числе июля приехал к Дерпту на отъезжей караул Швецкой драгун. И караульные Мурзенкова полку того шведа привели к Дерпту, а в распросе сказал, что де Левенгаупт со всем своим корпусом пошел к королю своему, также де протчей Швецкой коннице, которая обреталась в Лифляндах, всей велено итить к королю ж. А Для подлинного известия распросные речи этого шведа послал при сем к вашему величеству, а ево отдал я генерал-порутчику Воруру. Вашего величества нижайший раб Кирило Нарышкин. Июля в 8 день году, из Дерпта».

Это сообщение он получил около месяца назад, но не придал ему особого значения. Мало ли что может наплести пленный швед, возможно, специально подосланный к русским? Правда, потом поступали донесения, что корпус Левенгаупта с обозами действительно направился на восток, однако что могло помешать ему изменить направление и двинуться уже на север к расположившемуся вблизи русской северной столицы шведскому корпусу генерала Либекера? Ничего, особенно если надежно перекрыть подходы к немногочисленным в болотах и лесах дорогам и обезопасить себя от действий разведки противника.

Однако сообщений, что Левенгаупт изменил маршрут следования, не поступало, а несколько дней тому назад его колонны перешли рубеж, когда движение к своим войскам на севере Европы стало бессмысленным. Свой корпус из-под Риги и массу обозов генерал вел к армии короля Карла — в этом теперь не было сомнений. А коли так, Петру становилось известным, где развернутся главные события предстоящей осенней кампании, и он может принять все меры, чтобы ее ход сложился в его пользу. Первым делом он должен усилить собственные войска и не допустить, чтобы армия короля Карла хоть откуда-то получила подкрепления и так необходимые ей продовольствие и фураж.

Петр вскочил из-за стола, принялся быстро ходить по комнате, временами останавливаясь и рубя ладонью правой руки воздух.

Чтобы защитить отвоеванные у шведов в Прибалтике земли, против корпуса Либекера сейчас стоят корпуса Апраксина и Боура. Теперь, когда дополнительно известно, что Левенгаупт движется к армии короля Карла, с четырнадцатью тысячами солдат Либекера, даже усиль он свой корпус частью сил из гарнизонов близ расположенных шведских крепостей, вполне справятся двадцать четыре с половиной тысячи солдат Апраксина. Поэтому шестнадцать тысяч солдат Боура необходимо как можно скорее передвинуть на юг, чтобы они нависли над левым флангом армии короля Карла, а в случае нужды могли быстро соединиться с главными силами самого Петра.

Для исключения возможности оказания помощи королю Карлу из Польши нужно приказать Мазепе усилить своего друга коронного гетмана Адама Сенявского еще несколькими казачьими полками, а свои основные силы сосредоточить у Киева. А первым делом пусть отправит отборный казачий отряд к Пропойску в распоряжение генерал-поручика Соловьева, которому велено «как возможно неприятеля обеспокаивать». А у Пропойска, по всей видимости, скоро должны произойти очень важные события. Так что, Мазепа, ежели тебя настолько одолели хворобы, как ты постоянно о том пишешь, сиди спокойно на Гетманщине — Петру нужнее твои полки, чем ты сам при его штаб-квартире. Да и твои полковники лучше подчиняются русским генералам, когда ты от них подальше и не потакаешь их гордыне.

Конечно, о своих немощах ты привираешь, ежели судить по тому, что завел себе молоденькую любовницу, но твоя истинная причина не покидать Батурин и Борзну Петру тоже известна и понятна. Боишься, что у Кочубея и Искры были сообщники, которые в твое отсутствие на Украине могут учинить любую смуту, что тебе крайне нежелательно. Ну и сиди в свое удовольствие на Гетманщине — боясь за свою власть, ты оберегаешь и власть царя Петра.

Но хватит о старике-гетмане и его маленьких хитростях — имеются дела куда важнее. А самое главное из них — не позволить корпусу Левенгаупта соединиться с армией короля Карла.

3

Константин Гордиенко расправил свернутый в трубочку маленький листок тонкой бумаги, пробежал по нему напоследок глазами, усмехнулся. Присев на корточки у небольшого костерка, горевшего на берегу заросшего камышом степного озерца, порвал листок на мелкие кусочки, швырнул их в пламя. Дождался, когда все они сгорят, для верности смешал кончиком сабли их пепел с золой костра и только после этого опустился на брошенный у огня жупан.

Ай да старый хитрец Мазепа, опять замыслил очередную интригу! И какую — вышвырнуть за пределы Гетманщины русские войска и вместе с Польшей и Литвой признать над собой протекцию шведского короля Карла, что сейчас движется со своей армией на Москву. Конечно, прямо об этом он не пишет, но Костя неплохо изучил своего бывшего друга-сечевика Мазепу да и понимать то, что открыто не пишется и не говорится, но имеется в виду, он научился со времен бурсачества, постигая перипетии Жития святых и вникая в тайны Священного писания. А писать, пан гетман, ты непревзойденный мастак, не знающий тебя человек может иметь глупость поверить, что ты действительно скорбишь о незавидной доле нынешнего украинского казачества и запорожского лыцарства и принимаешь близко к сердцу беды неньки-Украйны, терзаемой двумя хищницами-соседками — Речью Посполитой и Россией. Хорошо пишешь, хорошо.

Ну как не прошибет слеза кошевого атамана Запорожской Сечи Костю Гордиенко, участника стольких славных походов против недругов Украины, когда ты вспоминаешь о великих делах прежних кошевых и гетманов и говоришь о никчемности тех суетных дел, в которых погрязли сегодня казачество Гетманщины и Запорожской Сечи? Да, были времена, когда казачество чувствовало себя не только хозяином неньки-Украйны, но и своей саблей вершило судьбы соседних народов, а к его кошевым и гетманам не считали зазорным обращаться володари, короли, ханы.

Как не вспомнить гетмана Ивана Сверчевского и атамана Ивана Подкову, которые в шестнадцатом веке при помощи запорожцев свергали и возводили на престол молдавских господарей, а Подкова сам был им два года? А стоит ли забывать Тимофея Хмельницкого, чье слово, подкрепленное силой казачьих полков его отца-гетмана, являлось решающим в спорах о дележе власти в Молдавии и Валахии?

А разве не вмешивались запорожцы и украинские казаки в дела Крыма, чему примером не столь давний случай, когда по просьбе хана Шагин Гирея, решившего отделиться от Турции, ему на помощь весной 1628 года двинулись запорожцы с кошевым атаманом Иваном Кулагой и Правобережные казаки во главе с гетманом Михаилом Дорошенко? Это они разгромили под Бахчисараем объединенное войско турецкого султана и его крымского ставленника Джанибек Гирея и направились на Кафу освобождать христиан-невольников. Однако их союзник Шагин Гирей, используя плоды казачьих побед, смог договориться на выгодных для себя условиях с турками, и преданным казакам пришлось с боями прорываться из Крыма, потеряв в новом сражении под Бахчисараем гетмана Михаила Дорошенко [15].

А что делали бы без казаков вы, спесивые полячишки? Ведь со времен Сигизмунда Августа и Стефана Батория не было войны, в которой в составе войск Речи Посполитой не присутствовало бы казаков. Вздумали однажды померяться с турками силой без казаков в ноябре 1620 года под Цецорой и потерпели жесточайшее поражение, потеряв при этом убитым самого коронного гетмана Жолкевского. А вот когда через полтора года ваш Сейм обратился к казакам за помощью, и те к польским 25-и тысячам сабель прибавили свои 47 тысяч, турецкая трехсоттысячная армия не смогла победить вас под Хотином, хотя в этом сражении погиб от ран 10-го апреля 1622 года гетман Сагайдачный. А разве не искали поддержки казаков претенденты на польский королевский престол, а разве не использовали казаков короли для обуздания вконец обнаглевшей шляхты или мечтающих сравниться с ними властью магнатов?

Все это было, было. И правильно скорбит Мазепа, что измельчало ныне казачество, позволило сесть на шею не только Речи Посполитой, но и России, начавшей притеснять казачество и селянство хуже, чем поляки.

А как не понурить в тоске седую голову сечевику Косте Гордиенко, когда гетман сообщает о стремлении русского царя Петра извести под корень вольнолюбивое казачество, что он уже начал делать на Дону, частью уничтожив братьев-донцов, а частью вынудив их уйти на Кубань? Все так, все так, причем Костя лично беседовал со многими булавинцами и знает об их восстании куда больше гетмана. Конечно, он мог бы спросить у внезапно прозревшего Мазепы, о чем он думал раньше, рьяно помогая царю Петру насаждать на Гетманщине московские порядки или подло выманивая на русское Левобережье полковника Палия, чтобы отдать его в руки царских властей.

Но что толку в его вопросе, если гетман прав в главном — казачество на Гетманщине и на Сечи переживает трудные времена, и им обоим, кошевому атаману сечевиков и гетману реестрового казачества, вскоре придется решать, чью сторону принять в войне России со Швецией. Вопрос этот предстоит решать обязательно. И ответ будет для него, запорожского атамана, не простым, поскольку единой точки зрения среди сечевиков на этот счет нет и вряд ли будет.

За русского царя стоит часть старшины и большинство старых, заслуженных казаков, принадлежащих к «знатному товариществу». Что же касается сечевиков-«гниздюков», обосновавшихся с семьями и другами-побратимами в близи Днепра и на берегах его притоков в своих куренях и на богатых хуторах, откуда они прибывали на Сечь для несения обязательной гарнизонной службы либо участия в походах, то они поголовно на стороне Москвы. Косте понятны их рассуждения, и он, как много поживший и повидавший человек, согласен с ними. Сейчас, когда между Сечью и ее соседями нет незаселенных, как когда-то, земель, когда с неимоверной быстротой обживаются некогда пустынные пространства, именуемые русскими и поляками Дикой степью, а казаками Старым полем, она не может жить сама по себе, кусая подряд всех соседей — то крымского хана, то шляхетскую Польшу, то поставивших на границах Запорожья с Гетманщиной свои крепости русских служивых людей.

Сейчас, чтобы уцелеть, нужно иметь сильного союзника, который мог бы обеспечить спокойный тыл и в случае нужды прийти на помощь. Турки далеко и магометане, поляки утратили свою силу и паписты, а московский царь единоверец и ближайший сосед — протяни руку и вот она, его Гетманщина. И если в союзнике нуждается Сечь, точно так и России необходим надежный союзник на границах с Крымом и Турцией, а им может быть только единокровное и единоверное Запорожье. А за верную службу московский царь сохранит за сечевиками их стародавние вольности, в том числе право на курени и хутора, которыми сейчас они владеют. Так было в Речи Посполитой, где реестровики были приравнены к шляхетскому сословию, так есть на царском Дону, где родовые казаки в почете, а воду мутит бегущая из России мужицкая голь да моль, мечтающая о беззаботной, веселой жизни на казачьих землях.

А что такое смешание истинных казаков со вчерашними селянами-посполитами, пожелавшими именоваться казаками, однако мало пригодными стать ими, запорожцы столкнулись, пожалуй, прежде донцов, и быстро положили этому конец. Когда в 1569 году была подписана Уния об объединении Польши и Великого княжества Литовского в единое государство — Речь Посполитую, польская шляхта получила право приобретать в Литве земли и заселять их своими людьми. В первую очередь это коснулось «пустыни Надднепрянской», как поляки и литовцы именовали граничившие с Запорожской Сечью земли бывшей Киевской Руси, пребывавшие после татарского нашествия свыше двух столетий в полном запустении и разрухе. Получая там фольварки и маетки, польская шляхта переселяла на новые места посполитых из центральной Польши, Мазурщины, Галичины, Волыни, Подолии, которые должны были обжить этот богатейший край.

Но соседство с запорожцами способствовало тому, что немало посполитых оставляло своих хозяев и бежало на Сечь, желая навсегда покончить со своим подневольным существованием и обрести вольную жизнь, где не будет ни непосильного труда, ни личной зависимости от ненавистного пана. Однако беглецы забывали две важные вещи: на Запорожье нужны были не лишние голодные рты, а доблестные «степные лыцари», и если за крышу над головой и кусок хлеба платят потом, то за право быть вольным человеком — кровью и самой жизнью.

Прежде беглец зарабатывал на жизнь себе на клочке своей земли и панском поле, а теперь деньги на оружие, одежду, горилку нужно было добыть в бою. Но разве привыкший ходить за плугом или пасти отару, крестьянин мог воевать, как надлежит истинному лыцарю-запорожцу? Не просто махать саблей или палить невесть куда из мушкета, а сражаться один против пяти в поле, атаковать один троих в морском бою, когда что ни казачий выстрел — то вражий труп, что ни взмах сабли — чужая голова с плеч?

Чтобы стать таким удальцом, будущий запорожец с юных лет воспитывался на Сечи, пребывая «молодиком» при полноправном казаке «сечевого товарищества», учась у него боевому мастерству и постигая законы и обычаи степного лыцарства. Но прежде чем стать «молодиком», юноше необходимо было обучиться грамоте как минимум в бурсе, хотя предпочтение отдавалось выпускникам Киевской братской школы и школы Киевско-Печерской лавры, а после их слияния в 1632 году Киево-Могилевской академии [16]. Прежде чем брать в руки оружие и посвятить свою жизнь борьбе за веру православную и свободу неньки-Украйны, нужно было знать, кто и почему ее враги, в чем их сила и слабость, понять, как добиться победы над ними с наименьшими для себя потерями. Острая сабля в крепких руках — одно, а когда саблей управляет умная голова, ее сила возрастает во много раз и заставляет недруга бояться тебя еще до того, как ты ее обнажишь.

Именно бывшие «молодики» через несколько лет обучения и личного участия в ряде походов становились членами сечевого «черного товарищества», а некоторые затем заслуживали честь оказаться в рядах «знатных товарищей» [17] и сечевой старшины. Знающие иноземные языки, не испытывающие затруднений при Чтении карт и чертежей, перенявшие опыт бывалых казаков в ведении пушечного, ружейного и рукопашного боя, изучившие направления морских течений и расположение прибрежных отмелей, знакомые с «розами ветров» многих участков Черного моря, Читающие следы в степи и плавнях, они были своими в море и на Реках, в Старом поле и днепровских лиманах. А привитая с юных лет гордость за принадлежность к степному рыцарству заставляла их высоко нести его честь и приумножать славу, не позволяла Ничем запятнать или унизить почетное имя сечевика. Не было на крайне ни единого гетмана, командуй он казаками русского или польского берегов Днепра, не побывавшего в свое время запорожцем, все мало-мальски известные полковники-реестровики и старшины Гетманщины прошли сечевую школу, многие знатные светские и духовные особы на Украине, в Литве и Польше с благодарностью вспоминали полученную в Запорожье закалку и привитое им чувство боевого товарищества-побратимства.

Ничего этого — ни боевого умения, ни духа истинного казака — не было у прибывающих на Сечь вчерашних селян-посполитых, так и остающимися ими в душе, сколько не надень на себя казацких жупанов и не нацепи сабель. Быть настоящим казаком — это значило иметь высочайшее состояние духа и быть готовым к тяжелейшему и опаснейшему воинскому труду, и тому, кто видел в казачестве лишь возможность избавиться от работы на земле, не суждено было им стать. Чтобы не лить пот на ниве или свести личные счеты с ненавистным панством, существовали другие люди — лесные шиши и степные тати, ничего общего не имевшие со степным лыцарством, берегущим христианство от мусульман, православную неньку-Украйну от папства и униатства, а славное казачество от любых ворогов, откуда бы они не явились.

Вот почему на Сечи принимали к себе не всех подряд, стремясь уберечь свои ряды от ненужных казачеству, а то и чуждых ему людей. Естественно, это не нравилось любителям привольной жизни, не желающим платить за нее ни потом на земле, ни кровью в военных походах, и однажды они попытались создать собственную Сечь при впадении речки Тешлык в Южный Буг. Избрав себе гетмана, назвавшегося Адамом Тешляком, они вначале подняли один из бессмысленных из-за малочисленности и плохого вооружения его участников бунт против своих бывших панов, а когда их не поддержали ни казачество, ни окрестное селянство, занялись обычным разбоем, не делая разбора ни между украинскими и польскими купцами, ни между православными и католиками с униатами. Но когда новоявленные «сечевики» начали грабить даже казаков-чумаков, это переполнило чашу терпения запорожцев, и они, защищая славное имя «сечевик», сами разгромили «Тешлякскую Сечь», разделавшись с ее обитателями, как со своими злейшими врагами, так, что навсегда отбили у посполитых желание именовать себя гордым именем степного лыцаря.

Однако потери в многочисленных походах, постоянные стычки на кордонах Запорожья, необходимость иметь сильное войско для противостояния с турками, шляхтой, а в последнее время и с московским царем вынуждали мириться с огромным притоком на Сечь беглых посполитых, наскоро обучая их военному делу и готовя из них сносных воинов уже в походах. Именно воинов, а не казаков, поскольку за три-четыре года беглец не мог проникнуться казачьим духом и стать истинным лыцарем, продолжая оставаться в душе и мыслях селянином, мещанином, русским однодворцем или вконец разорившимся мелкопоместным польским либо литовским шляхтичем.

И в этом крылось горе сегодняшней Сечи — преследуя цель создать многочисленное войско, она разрушала свою былую монолитность, вносила раздор и противоречия в собственные ряды. Ведь вчерашние беглые посполитые и прочие пришлые люди понимали, что, признай Сечь над собой власть московского царя, им придется распрощаться с именем казака-сечевика и вновь стать, кем был прежде, или удариться в дальние бега на Кубань, где обосновался уцелевший булавинский атаман Игнат Некрасов. Недавние события на Дону ярчайший тому пример, а рассказы уцелевших булавинцев о расправах над взятыми в плен участниками восстания подливают масла в огонь, углубляя раскол между истинным «сечевым товариществом» и толпами вчерашней сельской босотвы и сегодняшней сечевой сиромы.

Вот эти новоявленные сечевики вкупе с нашедшими на Запорожье спасение булавинцами являются противниками союза Сечи с Россией в ее борьбе со Швецией, требуя воспользоваться сложностью положения царя Петра и начать изгнание с казачьих земель московских войск и послушных России старшин. Между этими двумя непримиримыми лагерями — к одному из которых принадлежал он сам и понимал его правоту, и другим, чьи голоса позволили ему стать гетманом, — он вскоре должен будет сделать выбор.

Мазепа, похоже, его уже сделал, иначе не прислал бы свое тайное письмо. Однако гетман слишком хитер и вероломен, чтобы ему можно было верить на слово. Желает свободы неньке-Украйне и намерен сражаться за соблюдение вековых прав казачества, которые нарушает московский царь, — что ж, поднимай против него Гетманщину и начинай войну, как это сделал в свое время Богдан Хмельниченко против Речи Посполитой. Начинай, вот тогда Костя Гордиенко тебе поверит и задумается, как поступить ему самому и к чему призвать сечевиков.

А покуда, хитроумный друже гетман, у каждого из нас свои Дела. У тебя — плакаться на тяжкую долю Гетманщины и реестрового казачества под властью русского царя, а у Кости — встречать не сегодня-завтра из дальнего морского похода полторы тысячи отчаяннейших казарлюг-сечевиков, что с одним из лучших на Запорожье куренных атаманов Данилой Сулимой отправились за славой и добычей к берегам турецкого Синопа.

Деревянный пол горницы прогибался и жалобно стонал под тяжелыми шагами Меншикова. Заложив руки за спину и сердито попыхивая трубкой, точь-в-точь как это любил делать царь Петр, он дважды прошелся из угла в угол, остановился против Голоты.

— Повтори еще раз о Левенгаупте, полковник.

Собственно, Меншиков мог вполне обойтись без сообщения казачьего старшины. О выступлении из Прибалтики шведского вспомогательного корпуса под командованием генерала Левенгаупта он узнал в одно время с царем Петром и с тех пор постоянно следил за всеми донесениями, касавшимися его движения на восток. Ведь если до начала марша Левенгаупта своим главным противником Петр и он считали войска короля Карла, с которыми в последнее время русская армия вела почти непрерывные бои, то теперь не менее опасным врагом становился и Левенгаупт со своим свежим корпусом и огромным обозом с продовольствием и боевыми припасами.

Начиная разговор с Голотой, Меншиков хотел узнать, понимают ли другие всю опасность появления по ту сторону Днепра, в непосредственной близости от русских войск, отборного, еще не потрепанного в сражениях вражеского корпуса, которого с нетерпением ждал шведский король. Отвлекшись от своих мыслей, Александр Данилович вслушался в глуховатую неторопливую речь казачьего полковника, на помощь которого он очень рассчитывал в трудном деле, недавно порученном ему царем.

— Лифляндию и Литву Левенгаупт миновал без помех, а на Белой Руси, край которой шведам неведом, начал рыскать по лесам и болотам словно с завязанными очами. Но сейчас, когда полковник Тетеря привел к нему изменников-сердюков, положение генерала стало иным. Казаки знают те места не хуже нашего, а потому без труда смогут вывести неприятелей из чащоб и указать им верный путь к лагерю короля.

— Меншиков зажал трубку в кулаке, пытливо взглянул на Голоту.

— Что за силы у генерала?

— Доподлинно сказать трудно. Однако взятые в полон неприятели сказывают, что их никак не меньше восьми тысяч. Да обоз в три тысячи возов, доверху набитых провизией и всяческим боевым припасом, в которых король Карл испытывает крайнюю нужду.

— Немало, — протянул Александр Данилович. — Такой подмогой шведский король весьма доволен будет. Но думаю, что вряд ли нам стоит доставлять ему сию радость. Как мыслишь, полковник? — обратился он к Голоте.

— Держусь той же думки. И не столько король Карл будет рад солдатам, сколько обозу. У него уже закончился провиант и фураж, на исходе порох, так что, не дождавшись Левенгауптовой подмоги и обоза, неприятелю придется отменить поход на Москву и думать о зимовке на белой Руси или Украине. Мыслю, что никак нельзя позволить шведам соединиться, а тем паче оставлять Левенгаупта у себя в тылу. Бить его надобно, и чем скорее, тем лучше.

Меншиков сунул трубку в рот, довольно прищурился.

— Верно молвишь, полковник, большую угрозу таит для нас Левенгаупт, а потому и меры супротив него следует принимать немедля. — Александр Данилович нагнулся над столом, ткнул в разложенную карту чубуком трубки. — Сейчас на берегах реки Ипуть король Карл собирает воедино свою доселе разбросанную армию и решает, куда двигаться дальше: к Смоленску и затем на Москву, или на юг, в Украину.

Меншиков замолчал, сделал глубокую затяжку. Выпустил из ноздрей дым и продолжил:

— Дорога на Смоленск шведам надежно перекрыта, вслед Карлу, куда бы он не двинулся, будет пущен Шереметев с армией. Ну а Левенгауптом государь велел заняться мне. Но первым для разведки навстречу генералу поскачешь со своими казаками ты, полковник.

— Каковы силы выставляет государь супротив Левенгаупта?

— Под моим началом корволант — летучий отряд: семь тысяч кавалерии и пять тысяч пехоты, которую я також посажу на коней. Для усиления отряда мне приданы тридцать орудий полковой артиллерии на конной тяге.

— Мои разъезды отправятся в путь сегодня же. Но прежде нежели покинуть тебя, князь, дозволь спросить: что гетман отписал государю о появлении своих сердюков у Левенгаупта?

— Измена, — равнодушно ответил Меншиков. — Полковник Тетеря и есаул Недоля, взбунтовавшие их, были тайными сотоварищами казненного Кочубея. И дабы держать казаков в повиновении и не допустить новых крамол, гетман и находится сейчас Не при царевом войске, а на Украине. Государь собственноручно отписал ему, что от него куда больше пользы в удержании своих, нежели в войне со шведами. Гетман стар и немощен, ему ли водить казаков в бой?

Меншиков оперся обеими руками о стол, глянул на Голоту:

— А теперь ступай. И знай, что хотя корволантом поручено командовать мне, всей кампанией по разгрому хваленого Левенгаупта будет руководить сам государь.

И давая понять, что разговор окончен, он склонился над картой, подвинув к себе линейку с карандашом...

Выйдя от Меншикова, Голота не спеша направился к видневшимся на опушке недалекого леса кострам. Глядя со стороны на этого высокого, совершенно седого, слегка сутулящегося и заметно припадающего на левую ногу старика, мало кто мог сразу узнать в нем когда-то лихого, бесстрашного, известного всей Украине батьку-полковника.

Все было у Голоты: громкая слава и богатство, верные друзья и богатырская сила, но имел он и врага-завистника — гетмана Мазепу. Его постоянные жалобы и доносы царю на своевольного полковника, друга-побратима другого злейшего недруга Мазепы, хвастовского полковника Палия, в конце концов сделали свое дело: Голота был схвачен, закован в железо и сослан в Сибирь. Там он находился до тех пор, покуда двадцать тысяч украинских казаков не были направлены на войну со шведами в Лифляндию и царю для командования ими не потребовалась старшина, пользующаяся в казачьей среде непререкаемым авторитетом.

Одним из таких людей был Голота, с чьей боевой славой и популярностью вряд ли кто мог на Украине соперничать. Поскольку вина опального полковника не была доказана, сыск по делу схваченных вместе с ним его товарищей тоже ничего не дал, Голота был возвращен из ссылки, обласкан царским любимцем князем Меншиковым, ему вернули все ранее отнятые чины и звания.

Вначале Голота командовал казачьим полком в Лифляндии, а совсем недавно был отозван в непосредственное подчинение Меншикова и стал его правой рукой по делам Украины, в пределы которой со дня на день мог вторгнуться шведский король. Но не прошли бесследно для Голоты долгие годы в Сибири: трескучие морозы и злые вьюги выбелили волосы, подневольный тяжкий труд в острогах согнул спину и отобрал силу, пудовые оковы-кандалы стерли до костей ноги и руки, а постепенно бередящие сердце горечь обиды и жажда мести иссушили душу. Кто знает, смог ли до конца забыть о своих незаслуженных страданиях гордый полковник, неведомо, простил ли он обидчикам свои унижения, но России — а может, Украине, с которой та связала свою судьбу? — он служил честно, отличившись во многих сражениях в Лифляндии, а сейчас взвалив на свои плечи всю тяжесть далеко не простых казачьих дел на всей Украине.

У одного из костров Голота остановился, устало опустился на предложенное казаком-джурой седло. Некоторое время, раскуривая люльку, задумчиво смотрел на пламя, затем, ни к кому не обращаясь, сказал:

— Полковник и сотник, я к вам от князя Александра Даниловича. Пересаживайтесь ко мне ближе.

Тотчас несколько человек, сидевших вокруг огня, поднялись и молча растаяли в темноте, оставив у костра лишь тех двоих, которых назвал Голота.

Полковник Диброва был высок и статен, на молодом, красивом, по-девичьи румяном лице выделялись большие внимательные глаза и черные усы. Совсем недавно в Лифляндии Диброва был простым сотником и возвратился на Украину раненым. Прослышав о приближении шведской армии к границам Гетманщины, он, не долечившись, покинул родовой хутор и примкнул к русскому войску. Его воинское умение и личная отвага, проявленные в боях, обратили на себя внимание Меншикова, и по ходатайству князя перед царем Диброва получил чин украинского полковника и звание потомственного русского дворянина.

— Полковник, первое слово к тебе.

Красивое лицо Дибровы напряглось.

— Слухаю тебя, батько.

Молодой полковник был не только красив, но и умен: он прекрасно понимал, что мало получить полковничий пернач из царских рук, главное — суметь удержать его в своих. Для этого требовалось многое, но прежде всего уважение в казачьей среде. И широко известный всей Украине полковник Голота являлся как раз тем человеком, близость к которому могла принести славу и его имени, а богатейший боевой опыт старого казака мог многому научить.

— Сколько у нас сейчас сабель, полковник?

— Около тысячи, батько.

— Небогато. Но ничего, я отправил гонцов к своим старым побратимам. Верю, что они отзовутся на мой клич и снова слетятся ко мне. А покуда, полковник, бери всех, кто уже есть, под свое начало и готовь к походу: не сегодня-завтра с царским войском Двинемся на генерала Левенгаупта.

— Благодарю, батько, — дрогнувшим голосом произнес Диброва, опуская радостно заблестевшие глаза.

А Голота уже смотрел на второго казака. Невысокий, плотный, со скуластым, потемневшим от ветра и зноя лицом, с добела выгоревшими на солнце усами и бровями, в простой серой свитке и грубых, смазанных по-казачьему обычаю смальцем чоботах, он ничем не отличался от рядового казака. Лишь большой алый бант на эфесе длинной турецкой сабли выдавал его принадлежность к казачьей старшине. Это был сотник Зловы-Витер, старый соратник Голоты, ускользнувший в свое время из рук сердюков Мазепы и сразу же, лишь услышал о возвращении полковника на Украину, явившийся к нему.

— Твоих хлопцев, сотник, знаю сам не первый год: каждый из них десятка других стоит. Поэтому, друже, ты не станешь ждать выступления царских войск, а сегодня же вечером поскачешь навстречу Левенгаупту и будешь виться вокруг него, не спуская глаз. И еще одно дело будет к тебе. Помнишь ли сотника Ивана Недолю, своего стародавнего друга-побратима?

На лбу Зловы-Витра появились две глубокие морщины, он отвел взгляд в сторону.

— Помню, батько, да только разошлись наши с ним пути-дорожки. Пригрелся твой бывший сотник и мой побратим у гетмана, стал есаулом его сердюков. А я до сей поры не простил Мазепе своих прежних обид.

— Знаю, друже. Молвлю даже то, чего ты еще не ведаешь. Три дня назад прибыл полковой есаул Иван Недоля со своим полковником Тетерей к генералу Левенгаупту и стал служить шведам. Мазепа отписал царю, что Недоля изменил-де России потому, что втайне был сподвижником покойных Кочубея и Искры. Но не верю я этому. Хитрит лукавый гетман... мыслю, что его волю исполняет мой бывший сотник. И не столько он, сколько полковник Тетеря, ближайший поверенный Мазепы по злому умыслу супротив Украины и России. Потому написал я Недоле грамоту, в которой зову его снова честно, как прежде, служить Отчизне. А ты, друже, найдешь человека, который смог бы доставить это послание Недоле.

— Сыскать человека не мудрено, — угрюмо произнес сотник, — да будет ли от грамоты прок?

— Время покажет...

Легко разрезая голубоватую воду острыми носами, по речной глади скользили три стремительные запорожские чайки [18]. Дюжие гребцы, сбросив жупаны и кунтуши и оставшись в одних рубахах, гребли быстро и умело, и суденышки неслись вверх по Днепру словно на крыльях. На корме передней чайки на персидском ковре полулежали двое: запорожский сотник Дмитро Недоля и донской атаман Сидоров.

Сотнику было не больше двадцати пяти лет. На его круглом лице озорным блеском сверкали глаза, с губ не сходила веселая улыбка, он то и дело подкручивал кверху кончики длинных рыжеватых усов. Донскому атаману уже исполнилось сорок. Всю нижнюю часть его лица скрывала густая светлая борода, а на лбу залегло несколько глубоких, никогда не разглаживающихся морщин, придававших лицу выражение замкнутости и отчужденности.

Сотник всего полмесяца назад вернулся на Сечь из морского набега на побережье турецкого Синопа. Целую неделю гулял со своими другами-побратимами по шинкам и корчмам, но затем в казачью душу будто вселился бес, погнавший его в это рискованное путешествие по Днепру. Заодно с ним с полусотней своих донцов и атаман Сидоров, нашедший приют на Запорожье после гибели вожака восставшей донской голытьбы Кондратия Булавина.

Разные цели свели в чайке сотника и атамана, разные лежали перед ними стежки-дорожки, но покуда им было по пути. Устроившись на ковре, запорожец и донец проводили целые дни в неторопливой беседе.

— Эх, атаман, кабы видел ты ее! Краса, а не дивчина! А статью, как ляшская королевна, — зажмуриваясь от удовольствия, говорил сотник. — Так что я задумал твердо: свадьба и кончено.

— А мне сдается, казаче, что одного твоего желания маловато? — усмехнулся в бороду Сидоров. — Сам поведал, что зазноба — полковничья дочка. А такие обычно с норовом и гонором. Им ничего не стоит нашему брату и гарбуза выставить [19].

— Мне не выставит, — убежденно ответил сотник. — Когда из-за козней Мазепы поначалу взяли Кочубея и Искру, то вскоре стали хватать и иную казачью старшину, что держала их руку. Явились гетманские сердюки и за ее отцом, побратимом Искры. Тот встретил их со своими дворовыми казаками саблей да пулей, а его жинка и дочка спаслись в лесу. Они хотели пробраться к родичам на дальний степной хутор, да напоролись в пути на загон крымчаков. Быть бы полковничьей доньке украшением ханского гарема, кабы тут, на ее счастье, не подвернулся я со своей сотней. И хоть с той поры минуло немало времени, думаю, что не позабыла она нашей встречи, — закончил Дмитро.

— А как сама дивчина смотрит на свадьбу? — поинтересовался атаман.

— Кто знает? — беспечно ответил запорожец. — Когда ее отбил, Сечь готовилась к набегу на турок — не до женитьбы было. А в походе захватил в полон красулю-турчанку и совсем позабыл о полковничьей доньке. Но сейчас получил весточку от старшего брата, есаула гетманских сердюков. Извещает, что сия дивчина рядом с ним и даже спрашивала обо мне. И веришь, атаман, как вспомнил ее, так полыхнуло по всему телу словно огнем, и решил я, покуда время и охота имеются, сыграть свадьбу.

— Хороша Маша, да не наша, — хохотнул атаман. — Думаешь, у нее за это время иных женихов не объявилось? Писаная красавица да еще полковничья дочь — это не какой-то залежалый товар. Такие всегда себе ровню ищут.

— А я чем хуже других? — гораздо выпятил загорелую грудь сотник. — Казачина что надо, а после похода на турок не беднее любого полковника. Эх, и погуляю, атаман! По всей Украине и

— Запорожью молва о той свадьбе разлетится, — мечтательно произнес Дмитро.

— Дай Бог, сотник.

— У меня впереди все ясно, как Божий день, — продолжал запорожец. — Сыграю свадьбу, отправлю молодую жену к своей матери на хутор, а сам снова подамся на Сечь. Слыхивал я от кошевого, что казаченьки опять собираются на море: Крым или Туретчину щупать. А вот чего ты, атаман, у Мазепы позабыл, никак в толк не возьму.

Донец медленно и задумчиво провел ладонью по широкой бороде, перевел взгляд на зеленеющий вдоль берега лес.

— Дабы понять волка, следует побывать в его шкуре. Посему, сотник, вряд ли уразумеешь ты меня. Пожил я на Сечи и вижу, что уж больно весело и вольготно вы себя чувствуете. Царь Русский и король польский далеченько, турки да татары сами вас страшатся, а украинскому гетману и без вас дел хватает. Казакуете, где пожелаете, и мало чего окрест себя замечаете.

— Что надобно, то замечаем, — возразил ему сотник. — Нет нам дела ни до московита с ляхом, не признаем над собой и гетмана с его вельможной старшиной. Ну, а нехристей бьем всюду, где только повстречаем. Для того и собрались на Сечь, дабы хранить казачью славу и боронить веру православную от латинян да басурман. И волю свою никому не отдадим и ни на что не променяем.

— Уж больно далече вы за свою волю бьетесь, — усмехнулся атаман. — Все за синими морями и высокими горами, в Крыму да Туретчине... А стоять за нее надобно здесь, на Украине. И не только супротив татар и ляхов, но главного своего ворога — гетмана и его превратившейся в панов старшины. А не то приключится, как у нас на Дону-батюшке. Сами вскормили змею за пазухой и дождались, что домовитые казаки вкупе с царскими боярами да воеводами согнули в бараний рог казачью бедноту. От их подлых рук наш атаман Кондратий и смерть принял.

Дмитро с удивлением посмотрел на донца.

— А я слыхал, что ваш атаман сам на себя руки наложил, дабы в царские руки живым не угодить.

Сидоров с пренебрежением махнул рукой.

— Враки это, сотник. А разносят их царские слуги, дабы атамана и его дело опорочить. Ведают, что на Руси-матушке самогубцам никогда славы и почета не было, вот и хотят добрую память об атамане отнять. Не таков человек был Кондратий, чтобы самому в себя пулю пустить. С саблей в руке встретил он смерть.

— Не понимаю тебя, атаман, — проговорил Дмитро. — То с Булавиным супротив своей старшины воюешь, а сейчас к такой же чужой старшине в гости поспешаешь. Чудно мне это...

— Без старшины жить нельзя, — убежденно произнес донец. — Да только разная она бывает. Одна милостивая и людям служит, а другая, как дикий зверь, все под себя подмять стремится. И малороссийский гетман прислал к нам, донским беглецам, своего верного человека с вестью, что хочет втайне от московского царя говорить с нами. Желает обсудить, как вернуть нам все старинные казачьи права и вольности. Вот наши атаманы и послали меня погутарить с ним обо всем этом.

Сотник расхохотался.

— Это Мазепа — защитник казачьих вольностей? Перекрестись, атаман. Да будь его воля, он давно бы всех казаков в посполитых обратил. Да только не по зубам ему это! И не о защите Дона от царских бояр и воевод мыслит он, а хочет использовать вашего брата-донца в своих вечных кознях. Сразу видать, атаман, что совсем не знаешь ты нашего хитреца-гетмана.

Сидоров глубоко вздохнул, почесал затылок.

— Много разного слыхали мы о гетмане, хорошего и плохого, а потому и решили сами говорить с ним. Может, на самом деле вложил в него Господь душу незлобивую и заботу о близких своих?

Сотник зло сверкнул глазами.

— Это у гетмана Ивашки душа незлобивая? Да у него и души-то нет, а лишь глаза завидущие да руки загребущие. А самая сладкая и сокровенная мечта его — стать не ясновельможным гетманом, а украинским королем вроде ляшского. Уж мы, запорожцы, знаем его хорошо! Смотри, атаман, как бы не угодить тебе в Мазепину паутину. А плести ее он весьма горазд.

Донец упрямо мотнул чубатой головой.

— Меня послала к гетману громада, и я буду говорить с ним, — твердо произнес он.

— Дело твое, атаман, — пожал плечами сотник. — Только не раз ты еще мои слова о гетмане Мазепе вспомнишь...

Так и плыли они, покуда не пришла пора расставаться. Дмитро трижды расцеловался с атаманом, окинул взглядом полусотню его казаков-донцов, остающихся на берегу. Махнул им на прощание рукой, широко перекрестил.

— Доброго пути, други! И дай Бог всем нам еще свидеться!

Отсветы пламени горевшей невдалеке деревни плясали на стенах палатки. Багровые пятна на тонком полотне соперничали порой с яркостью свечей стоявшего рядом с королем шандала. Откинувшись на спинку складного походного стула, устало вытянув ноги, Карл старался не слышать голоса своего первого министра графа Пипера.

В палатке их было двое: сам король и Пипер. На сегодняшний совет Карл не пригласил даже своих самых ближайших советников: фельдмаршала Ренгшильда и генерал-квартирмейстера Гилленкрока. Юный король, будучи от рождения замкнутым и неразговорчивым, предпочитал принимать решения самостоятельно и не делиться ни с кем своими мыслями. Больше всего в жизни он боялся двух вещей: болтливости «своих» и всепроникающего шпионажа «чужих». Считая себя королем-солдатом, слепо веря в гениальность, непогрешимость и написанное ему на роду воинское счастье, Карл по-детски завидовал личной отваге и воинской славе своих далеких предков-викингов, и сам старался подражать им, что уже не раз ставило его жизнь в опаснейшие положения и совсем недавно едва не привело в русский плен. Отличаясь редкой самоуверенностью, Карл не терпел никаких советов, усматривая в них стремление подчеркнуть его молодость, умалить полководческое дарование и даже ограничить власть.

И сейчас, вполуха слушая первого министра, Карл вновь думал о правоте своих суждений. Разве не знал он сам всего того, что уже битый час доказывал ему Пипер? У его солдат кончилась провизия и на исходе порох, и если в Прибалтике и Литве продукты еще можно было купить, то в Белоруссии крестьяне все прятали по ямам и лесным оврагам. Когда же шведские провиантские команды пытались взять продовольствие и фураж силой, жители встречали их вилами и топорами, предавая огню все, что не успевали спрятать или унести с собой.

Польский король Станислав Лещинский, занявший престол с помощью шведских штыков, обещал в свое время Карлу создать большую шляхетскую армию, захватить Киев и затем, вторгнувшись на Левобережную Украину, соединиться там со своим другом и союзником гетманом Мазепой. Однако теперь Лещинский, боясь своих соперников, придерживающихся ориентации на Россию, безвыездно сидел в Польше и удерживался на троне лишь с помощью шести шведских полков, оставленных ему Карлом. Недаром о новом польском короле в Европе говорили, что одна половина Польши его не признает, а вторая ему не повинуется. И хотя Карлу позарез нужны были те почти девять тысяч солдат генерала Крассова, что без всякой пользы стояли сейчас на Висле, он понимал — спокойствие в тылу тоже немаловажно.

Нет пока помощи Карлу и от украинского гетмана, сулившего поднять против России всю Украину и бросить против царя Петра 25—30 тысяч своих казаков. Предпринять какие-либо действия, которые могли бы облегчить положение шведов, Мазепа обещает лишь в том случае, если Карл придет на Украину со всеми войсками.

Вот они, союзники и обещанная ими помощь! И все-таки Карл продолжал непоколебимо верить в свою счастливую звезду!

Король выпрямился на стуле, глянул на первого министра.

— Где Левенгаупт? — отрывисто спросил он, перебивая Пипера на полуслове.

— Последние сообщения от генерала поступили три дня назад. Он извещал, что приближается к Днепру и собирается форсировать его у Шклова.

Карл удивленно вскинул брови.

— Я хочу знать, где он сейчас, а не трое суток назад.

— Ваше величество, к царю Петру примкнул отряд украинских казаков-добровольцев под командованием полковника Голоты. Их разъезды прервали всякое сообщение с корпусом Левенгаупта.

Карл презрительно скривил губы.

— Меня это не интересует. Если казаки мешают — уничтожьте их, но я должен постоянно иметь связь с войсками. Тем более с Левенгауптом, от прибытия которого зависит ход всей зимней кампании в России.

Пипер почтительно склонился перед королем, льстиво заглянул ему в глаза.

— Ваше величество, по моей просьбе гетман направил к генералу отряд своей личной гвардии, якобы изменившей ему и царю Петру. Казаки Мазепы помогут Левенгаупту выбраться из болот и примкнуть к нам.

— Хорошо, Пипер. А теперь я хочу знать, что происходит у московитов.

— Царь Петр, видимо, смог вовремя оценить опасность, которую представляет для него соединение Левенгаупта с вашей армией. А потому сегодня утром с частью своих сил он выступил на встречу генералу. В этом русском отряде двенадцать тысяч конницы и пехоты, командует им князь Меншиков.

В глазах Карла мелькнуло неподдельное изумление.

— Двенадцать тысяч? Но ведь у Левенгаупта шестнадцать тысяч первоклассных солдат! Неужели русский царь надеется со сбродом своих мужиков в мундирах удержать эту силу?

Пипер неопределенно пожал плечами.

— Ваше величество, московский царь — варвар. Ему неведомы воинское искусство и законы стратегии.

— Что ж, я учил его воевать под Нарвой, придется продолжить науку здесь, — высокомерно произнес Карл. — Уверен, что вначале Левенгаупт всыплет ему как следует. А затем уже мы навсегда отучим московитов браться за оружие. Кстати, каково ваше впечатление от Мюленфельса? Насколько я наслышан, вы прямо-таки влюблены в него.

— Ваше величество, это умный человек. Недаром он одним из первых понял бесплодность борьбы России со Швецией и перешел от царя Петра к нам. Он хорошо знает русских, их армию и предложил весьма интересный план, как...

Взмахом руки король остановил первого министра.

— Я солдат, Пипер, и побеждаю врага силой оружия. Поэтому интригами занимайтесь сами. Вы свободны...

Очутившись в своей палатке, Пипер швырнул на стул плащ и треуголку, дернул шнур колокольчика.

— Человек, о котором я предупреждал, здесь? — спросил он у появившегося слуги.

— Да, ваше сиятельство.

— Зовите.

Бывший бригадир [20] русской службы Мюленфельс, изменивший царю Петру и перебежавший к шведам, остановился у входа. Отвесил Пиперу низкий поклон.

— Мой друг, я ознакомился с вашим предложением, — без всякого предисловия начал первый министр. — Нахожу его весьма заманчивым, но, к сожалению, царь Петр покинул свою штаб-квартиру и спешит сейчас наперерез Левенгаупту.

Грузный, с выпирающим животом Мюленфельс сделал шаг к графу, большим клетчатым платком смахнул капельки пота с широкого, обрюзгшего лица.

— Ваше сиятельство, но это нисколько не мешает осуществлению моего плана. Просто необходимо внести в первоначальный замысел некоторые изменения.

— И вы всерьез считаете, что с пленением царя Петра русские прекратят сопротивление? — поинтересовался Пипер.

— Уверен в этом.

— Но царь не одинок, у него имеется целый ряд единомышленников и последователей.

— Именно поэтому я предлагаю вместе с царем обязательно схватить и Меншикова.

— Помню об этом. Но зачем нам нужен сын Петра, царевич Алексей?

— Наследник — прямая противоположность отца. Это как раз тот человек, который может заключить мир на всех угодных королю Карлу условиях. Но чтобы царевич смог избежать неблагоприятного для Швеции влияния, его надобно держать рядом с собой. И лучше всего, если во время мирных переговоров он будет являться гостем его величества короля Карла... Не пленником, а именно гостем, — еще раз многозначительно повторил Мюленфельс.

— Разумно, — медленно произнес Пипер. — Но как вы собираетесь осуществить свой план в теперешних условиях?

— Царь Петр горяч и своеволен. Он часто совершает поступки, никак не приличествующие особе столь высокого происхождения: лично осматривает местность и выбирает позиции для боя, с малым числом людей ведет разведку, а иногда даже ввязывается в стычки с врагом. Главное — не прозевать подходящий Момент и не спутать царя ни с кем другим, поскольку он любит носить одежду простого офицера или даже солдата...

Пипер опустил глаза, скривил губы. Мюленфельс, перечисляя недостатки царя Петра как военачальника, говорил о том, что неоднократно граф повторял королю Карлу: венценосная особа не может вести себя как обычный офицер и подвергать по пустякам свою жизнь смертельной опасности.

— ...Посему мой план прост, — продолжал Мюленфельс. — Я уже докладывал вам о двух офицерах, ранее бывших на службе у царя, а сейчас оставивших его и перешедших к королю Карлу. Это капитаны Саксе и Фок, они хорошо знают царя в лицо. С вашего разрешения я сегодня же отправлю их к генералу Левенгаупту, где они отберут сто — сто пятьдесят лучших солдат, переоденут их в русскую форму и постараются быть рядом с отрядом Меншикова, чтобы захватить царя в плен еще на марше. Если это не удастся, они повторят попытку во время сражения русских с Левенгауптом или в момент бегства царя после разгрома его войск. Я уверен, что благоприятный случай обязательно представится и злейший враг Швеции окажется в руках его величества короля Карла.

Пипер задумчиво потер переносицу.

— Мой друг, но если царь Петр и его сын окажутся оба в нашем плену, почему мирный договор должен будет заключать царевич, а не законный, здравствующий монарх? Ответьте мне...

Мюленфельс учащенно задышал, скомкал в руках платок.

— Ваше сиятельство, я уже говорил, что русский царь храбр и чересчур горяч. Я уверен, что он не пожелает добровольно сдаться в плен и окажет сопротивление. Но ведь и среди шведских солдат имеются горячие и вспыльчивые. А война есть война, на ней случается всякое... Разве может простой солдат понять, как дорога мне и вам жизнь каждого монарха, будь он даже русским царем?

Некоторое время Пипер неподвижно смотрел куда-то в угол палатки, затем, вздохнув, скорбно опустил голову.

— Да, мой друг, вы правы: лишь один Господь знает, как священна для меня каждая капля крови любой венценосной особы. Но разве наша с вами вина, что русский царь так горяч и необуздан? А потому сейчас же заготовьте от моего имени письмо графу Левенгаупту, в котором я наделяю капитанов всеми необходимыми полномочиями. И позаботьтесь, чтобы они отправились к графу как можно скорее.

Под парусиновым верхом телеги у складного алтаря сидел плотный пожилой человек в поповской рясе. В его волосах были заметны нити седины, густая борода опускалась на грудь. Это был священник отряда сердюков, что под командованием полковника Тетери и есаула Ивана Недоли прибыл по тайному приказу Мазепы в распоряжение генерала Левенгаупта.

Сейчас батюшка совершал обряд святого таинства — исповедовал паству. Но вовсе не исполнение обязанностей занимало ум священника: уже несколько дней его голова была занята делами куда более важными. А потому он отпускал грехи легко и быстро, даже не дослушивая большинство исповедовавшихся до конца. Лишь один из них, детина саженного роста с побитым оспой лицом и огромными, закрученными чуть ли не до ушей усами, заставил батюшку внимательно вслушаться в его слова.

— Так что гнетет душу твою, сын мой? — спросил он, отвлекаясь от своих дум.

— Грех несу, отче. С этим и явился к тебе.

— Кайся, сын мой, и Господь внемлет твоему раскаянию. Детина, из-за своего роста согнувшийся почти вдвое, просунул голову под навес телеги, приблизил лицо к священнику.

— В блуде каюсь, отче. Ибо возжелал жену стародавнего друга своего, от коего не видел ничего, кроме добра и верности нашему товариществу.

— Как же случилось сие грехопадение, сын мой? Кто мог совратить такого славного и видного казака, как ты? Неужто какая-то мужичка, ибо иных женщин нет во всей округе?

В глазах священника уже не было равнодушия и скуки. Они смотрели на кающегося с живейшим интересом, тем более что поп прекрасно знал его. Это был один из казачьих старшин отряда полковника Тетери — полусотник Цыбуля, заслуживший звание личной отвагой и неустрашимостью в бою, но никак не умом. Среди казаков он был известен также тем, что имел о себе самое высокое мнение и старался во всем подражать нравам и привычкам выше его стоящей старшины.

— Она не мужичка, — обидчиво произнес Цыбуля, — а настоящая пани, жена моего побратима сотника Охрима. И живет не в этом убогом местечке, — кивнул он на сиротливо покосившиеся избы единственной улочки маленького белорусского села, посреди которой стояла поповская телега, — а в собственном богатом хуторе на самом берегу Днепра.

— Днепра? — удивился священник. — Но кой нечистый занес тебя в такую даль?

— Не он занес меня, отче, а войсковые дела. А хутор...

— Постой, не спеши, — остановил священник казака. — Лучше скажи, что за дела нашлись у тебя на Днепре?

Полусотник нахмурил кустистые брови, кашлянул.

— Не велено о том говорить, отче. Не моя это тайна, а пана полкового есаула Недоли, что посылал меня.

Не ожидавший подобного ответа священник заерзал на скамейке, постарался придать своему лицу самое строгое выражение, на которое был способен.

— Не богохульствуй, раб Божий! Ибо не в шинке стоишь, а в храме Божьем! И не человеку ответствуешь в сию минуту, а пред ликом Всевышнего каешься в грехах своих тяжких и молишь о прощении небесном. Так говори, почему оказался на Днепре и как попал на хутор? Господу знать надобно, привели тебя туда слабость духа, бесовское наваждение или, обуреваемый соблазном и позабыв о святых заповедях, сам стремился к грехопадению?

Заметно оробевший полусотник перекрестился на икону Богоматери, смутно угадывающуюся за спиной священника, тяжко вздохнул.

— Прости, отче, за речи мои дерзкие и непотребные. Поведаю тебе все без утайки. Посылал меня пан есаул по большаку на Шклов...

— Довольно, сын мой, — перебил Цыбулю священник. — Значит, попал ты к Днепру по чужой воли... Теперь поведай Господу, как тебя бес попутал.

— Покуда мои казаки со шведами рыскали по берегу, отыскивая броды и подбирая место для переправы, я наведался перекусить на ближайший хутор. Там и повстречал жену своего стародавнего побратима сотника Охрима.

— А где же сотник? — полюбопытствовал поп.

— На царевой службе в Лифляндии.

— А сотничиха, небось, баба что надо? — спросил священник, стремясь отвлечь внимание Цыбули от только что состоявшегося разговора о Днепре, не имеющего отношения к исповеди.

— Еще какая! — сразу оживился полусотник. — Видна и статна, пригожа на обличье и телом гладка. Поначалу я крепился... даже святую молитву сотворил, страшась соблазна. Но когда сотничиха меня сытно накормила, поставила бутыль наливки и добрый кухоль медовухи, а потом собственноручно постлала постель, дабы я передохнул после обеда, вот тут я и не устоял.

Священник с важным видом перекрестил Цыбулю.

— Сын мой, прощаю тебе сей грех невольный, ибо грешно человека убить, а продолжить род его — святое дело. Совсем в ином грех твой тяжкий! В тот час, как твой побратим сотник Охрим и тысячи других казаков-украинцев сражаются супротив шведов за нашу святую православную веру, ты вкупе с недругами-латинянами собрался пролить кровь братьев своих, россиян. Цыбуля оторопело уставился на священника.

— Да разве я по своей воле, отче? Будь моя воля, я бы этих птахов залетных... — начал полусотник и тут же осекся.

Поп назидательно поднял указательный палец.

— Взгляни на себя и устыдись, сын мой. Неужто ты червь земной или дитя неразумное? Разве не стонет и не вопиет душа твоя, видя пролитие невинной православной крови? Ведай, раб Божий, что суровым будет спрос с тебя за грех сей тягчайший. Внемли и размысли над услышанным, ибо сам Господь глаголет сейчас устами моими...

Громкий шум заставил священника высунуть голову из-под навеса телеги. Заполнив всю улицу, по селу двигалась конная ватага запорожцев. Впереди на гнедом жеребце восседал сотник Дмитро Недоля. Кунтуш на нем был расстегнут, смушковая шапка с багряным шлыком лихо заломлена на затылок. Забыв о Цыбуле, священник мигом спрыгнул с телеги на землю и, придерживая полы рясы, поспешил наперерез ватаге. Загородив дорогу жеребцу сотника, он широко раскинул руки.

— День добрый, братцы-запорожцы! Здоров будь, пан сотник! Куда путь держите?

— День добрый, святой отец! — весело приветствовал попа Дмитро, соскакивая с жеребца и обнимая священника. — Вижу, что ты никак не расстанешься с братом Иваном. Подскажи, где он сейчас.

— Пан есаул дюже занятый человек. С утра до ночи на генеральской службе, так что днем сам леший его не сыщет.

— А панночка Ганнуся? — спросил Дмитро. — Говорят, что она тоже здесь?

— И панночка с ними. Да только в такую рань гарные девчата еще сны досматривают.

Дмитро невольно скривил лицо, вытянул себя по голенищу плетью.

— Ну и дела! К брату поздно, к панночке рано.

— А ты не журись, — сразу же откликнулся поп. — Поскольку завсегда есть одно место, где казаку рады днем и ночью. Вижу, что твои хлопцы с дороги изрядно притомились, а потому не грешно им выпить и перекусить. А шинок рядом, — указал он на крепкую вместительную избу при въезде в село.

Дмитро в раздумье почесал затылок, потрогал усы. Но чем еще можно заняться в этом маленьком убогом местечке? Тем более после длительной утомительной дороги под густым мокрым снегом так рано наступившей в этом году зимы. Он решительно взмахнул плетью.

— Веди в шинок, отче.

В шинке Дмитро сразу ухватил за бороду подбежавшего к нему хозяина. Заглянул в его маленькие, шныряющие по сторонам глазки.

— Запорожцы гуляют! Тащи на стол все, что имеешь! Угощай каждую православную душу, которую сюда ноги занесут! Держи.

Выпустив из рук бороду, сотник достал из-за пояса три крупные жемчужины, протянув их шинкарю.

— Хватит? И знай, коли не угодишь моим хлопцам — уши отрежу.

Гулянье закончилось далеко за полночь. Оглядевшись по сторонам, шинкарь убедился, что гнать из избы некого. Казаки уже спали, где придется: кто сидя за столом, кто на лавке, а большинство примостившись прямо на полу. Лишь священник, сидевший рядом с Дмитро Недолей, с усилием поднялся со скамьи, тронул за плечо посапывавшего подле него сердюка.

— Сын мой, проводи отсюда. Ибо не пристало особе моего сана проводить ночь в столь непотребном месте.

Держась за плечо сердюка, священник вышел из шинка, нетвердым шагом двинулся в направлении своей телеги. Здесь, оглянувшись по сторонам, он наклонился к уху казака.

— Сегодня у меня на исповеди был полусотник Цыбуля. Поведал, что есаул посылал его на Шклов. Велел осмотреть броды на Днепре и подыскать место для переправы. С казаками были и шведы. Уж не подле ли Шклова собирается генерал перемахнуть на ту сторону реки?

Речь священника была связной и быстрой, глаза смотрели на казака внимательно и тревожно. С лица сердюка тоже пропало выражение удалого веселья и бесшабашности.

— Не ведаю того, отче. Но знаю, что еще полусотня с подобным заданием посылалась на Копысь, а один курень [21] до самой Орши. Но не могут шведы переправляться сразу в трех столь далеких одно от другого местах. Значит, хитрят гостюшки наши дорогие.

— Хитрят, сын мой. Да только шило завсегда из мешка выглянет. А потому немедля шли гонца к сотнику Зловы-Витру. Пускай передаст выведанное нами батьке Голоте.

4

В отличие от веселого и беззаботного брата-запорожца мазепинский есаул Иван Недоля был постоянно хмур и малоразговорчив. Его губы все время плотно сжаты и почти незаметны под густыми усами. Тяжелый, неприветливый взгляд есаула всегда был направлен мимо собеседника, а хрипловатый голос звучал ровно и спокойно, словно во всем мире не существовало вещи или события, которые могли бы хоть чем-то затронуть и взволновать старшего Недолю. Лишь появление единственного брата заставило есаула выдавить на лице слабое подобие улыбки.

Они уже второй час сидели в шатре есаула, вспоминая былое и никак не решаясь начать разговор о деле.

— Выходит, задумал жениться, братчику? — спросил есаул.

— А почему бы и нет? Надо же когда-то? А сейчас время для этого имеется и после набега на турок кое-что осталось.

— А что говорит Ганна?

Дмитро тяжело вздохнул, опустил глаза.

— Не говорил я с ней еще об этом. Но чего ей быть против? Лучше скажи, как она здесь при тебе да шведах очутилась?

— Сам толком не ведаю. Не стану перед тобой кривить душой: не по своей воле оказался я у генерала. Когда гетман отправлял нас со своим кумом, полковником Тетерей, тот, старый хряк, прихватил с собой для спокойствия души и подальше от соблазна свою молодую жену. А твоя панночка ей какой-то родней приходится, вот и увязалась с ней. Бес, а не дивчина, любому казачине в скачке да стрельбе не уступит.

Дмитро насмешливо присвистнул.

— Ну и ну! Что ты очутился здесь по указке Мазепы, я и сам догадывался. Но для чего он послал с тобой Тетерю, с которого проку, как с козла молока? Для присмотра? Выходит, не совсем доверяет? Так-то он ценит твою службу...

Лицо есаула осталось спокойным, лишь в глубине зрачков вспыхнули злые огоньки.

— Гетман осторожен, как змея, и хитер, как старый хорь. Знает, что не из любви к нему стал я сердюком... Давняя это история, братчику. Два друга-побратима было у меня — батько Голота и фастовский полковник Палий, которые немало славных дел свершили во славу Украины. Да не стало однажды моих верных другов: по наветам Мазепы и цареву приказу заковали обоих побратимов в железо и отправили в Сибирь. Хлебнул тогда лиха и я: раненый, едва ускользнул от царской погони на Сечь, а гетманские сердюки еще долго ходили по моему следу, как за диким зверем. Но вот два года назад доверенный человек Мазепы шепнул мне, что тот желает говорить со мной с глазу на глаз. Мы встретились. Гетман обещал даровать мне прощение, предложил забыть все былое, что стояло промеж нас, и сообща готовить погибель царю Петру, моему и его недругу.

— Выходит, что простил все Мазепе? — без тени улыбки спросил Дмитро. — Забыл и свою кровь, и муки побратимов?

— Ничего я не забыл и не простил, братчику, да только не по силам было мне одному мстить сразу царю и гетману. И я замыслил так: коли один мой недруг задумал схватиться с другим, пускай грызутся до последнего, а я с радостью помогу им в этом. Вначале вкупе с Мазепой поквитаюсь с царем, а затем припомню свои обиды и гетману.

— А я слыхивал, будто царь простил полковника Голоту, —я словно мимоходом заметил Дмитро. — Знаю, что он командовал казачьим полком в Лифляндии, а теперь, сказывают, поставлен князем Меншиковым над казаками-добровольцами, что примкнули к русской армии. Выходит, по-разному ты и один из твоих побратимов решили мстить за свои кривды, братку.

Было отчетливо слышно, как скрипнули в наступившей тишине зубы есаула, хотя голос его прозвучал по-прежнему ровно.

— Дошла и до меня такая весть, братчику. Только не верю я ей. Вернись батько Голота из Лифляндии на Украину — обязательно вспомнил бы меня и прислал весточку. Ну да ладно, хватит об этом. Лучше ответь, чью сторону решили принять запорожцы — царя или короля?

— А ничью. Сечь не воюет ни с царем, ни со шведами, а до Мазепиных козней ей тем паче нет дела.

— Мыслите отсидеться у себя на порогах? Не выйдет: российские войска уже вступили на Украину, не сегодня-завтра на ней будут и шведы. Так что не минует и вас военное лихолетье.

— Сечь — не Московия и не Гетманщина, — ответил Дмитро. — Запорожцы живут и воюют своим умом. Вот когда недруг явится на саму неньку-Украйну, вот тогда наша громада возьмется за сабли и молвит свое слово. А покуда сего не случилось, мне и надобно успеть с женитьбой. Надеюсь в этом и на твою помощь, братку...

Оглушительный стук в дверь поднял шинкаря с лавки.

— Кто там? — зябко поеживаясь, сонным голосом спросил он.

— Открывай — увидишь. И поспеши, а то... — громким голосом ответили с улицы и подкрепили свою угрозу столь крепкими выражениями, что шинкарь тотчас сбросил с двери щеколду.

В лунном свете стоял высокий казак в запорошенном снегом кунтуше и наброшенном на голову башлыке. Одной рукой он держал под уздцы коня, в другой сжимал мушкет, прикладом которого только что колотил в дверь.

— Что пану полковнику надобно? — услужливо спросил шинкарь.

Он сразу отметил прекрасную конскую сбрую, богатую одежду незнакомца и потому решил не скупиться на чины.

— Прими коня, — вместо ответа бросил приезжий. Протянув хозяину поводья и бесцеремонно оттолкнув его в сторону, казак прошел в избу. Когда, привязав коня и насыпав ему овса, шинкарь вернулся, незнакомец уже сидел на лавке без башлыка и кунтуша. У ног его стоял мушкет, а на столе лежали два пистолета. Проследив за тем, как хозяин запер дверь, казак скользнул взглядом по плотно занавешенному оконцу, спросил:

— Ты один?

— Нет, пан полковник. Со мной жена и двое сыночков.

— Где они?

— Спят на печке.

Встав, казак заглянул на лежанку, схватил шинкаря за шиворот, грозно посмотрел в лицо.

— По ночам к тебе кто-нибудь наведывается?

— Зачем? Господа шведы ночуют по палаткам, паны казаки и запорожцы стали на постой к вдовам и молодицам, а чужой человек наше местечко сейчас стороной обходит. Совсем торговли нет, — пожаловался на всякий случай шинкарь, опасливо косясь на длинную саблю незнакомца.

— Не скули! — оборвал его пришелец, доставая из-за пояса блеснувшую золотом монету и бросая ее хозяину. — Это за то, что останусь у тебя до утра.

Не обращая внимания на угодливо изогнувшегося шинкаря, казак проверил щеколду, разостлал на лавке возле двери кунтуш. Прислонил рядом к стене мушкет, засунул за пояс пистолеты, поманил к себе пальцем хозяина.

— Коль не проснусь сам, буди перед вторыми петухами. Кто бы ночью ни явился — не открывай. Отвечай, что прихворнул... А если без моего спросу высунешь нос на улицу — голову снесу. Туши свечку.

Дождавшись, когда донесся громкий раскатистый храп, шинкарь осторожно сполз со своей лавки. Стараясь шагать бесшумно, подкрался к печке, нащупал ноги старшего сына. Потянул их к себе и тотчас закрыл ладонью рот очутившемуся рядом с ним на полу мальчонке.

— Тише, сыночек, тише, — зашептал он. — Ничего не спрашивай и не говори, только слушай... — и, не спуская глаз с лавки, на которой спал казак, быстро заговорил: — Сейчас залезешь на чердак, а оттуда на крышу. Спустишься на землю и скорее ищи кого-нибудь из военных. Если это будет швед, пускай ведет тебя к господину полковнику Розену, а коли сердюк — к пану есаулу Недоле. А полковнику или есаулу доложишь, что в шинке заночевал чужой казак, на хорошем коне и при оружии. Велел в избу никого не пускать, а самого разбудить перед вторыми петухами. Скажешь, что я нюхом чую, не с добром он явился... И напомни господину полковнику или пану есаулу о тех ста злотых, которые они обещали мне за каждого подозрительного чужака.

— Сколько злотых ты мне за это дашь? — спокойно спросил мальчонка, все это время лениво ковырявшийся в носу.

Возмущенный шинкарь вздернул кверху свою бороденку, больно ухватил сына за курчавые волосы.

— Ах, негодник, на родном папике хочешь деньги делать? Да я тебя... — он замахнулся на ребенка свободной рукой, но на того это нисколько не подействовало.

— Ударишь — закричу, — невозмутимо произнес он. — А насчет денег ты сам меня учил: никому и ничего нельзя делать даром или без пользы для себя.

Умиленный шинкарь обнял сына, погладил по голове.

— Молодец, сыночек, порадовал старого папика. Правильно: вначале деньги или своя выгода, а потом все остальное. Так вот, если я получу свои сто злотых, то дам тебе целых пять.

— Десять, — твердо сказал мальчонка.

— Хорошо, твой папик обещает это, — важно произнес шинкарь и легонько подтолкнул сына в спину. — Лезь скорей на чердак. Да потише, чтобы не разбудить этого разбойника с ружьем.

Проследив, как сын исчез в лазе на чердак, шинкарь снова улегся на лавку и стал чутко прислушиваться ко всему, что происходило на улице и вокруг избы. Но везде царили тишина и покой. Он постепенно начал проваливаться в сон, как вдруг страшный грохот в дверь заставил его вскочить на ноги. Казак с мушкетом в руках уже стоял возле окна и, отодвинув грязную занавеску, всматривался в темноту. Чертыхнувшись, он отшатнулся в простенок, повернулся к шинкарю.

— Обложили со всех сторон. Слава Богу, что дверь хоть крепка. Шагнув к хозяину, он ухватил его за ворот рубахи и сжал с такой силой, что у того потемнело в глазах.

— Слушай меня и запоминай все хорошенько. Сейчас я приму свой последний бой, а ты заместо меня доделаешь то, что Господь не дал свершить мне. Клянись всем для тебя святым, что исполнишь мою волю.

— Клянусь. Сделаю все, что скажешь, — с хрипом выдавил шинкарь.

— Держи... — казак сунул руку за пазуху, достал оттуда не большой пергаментный свиток с несколькими печатями. — Спрячешь и отдашь тому, кто придет за ним. А нарушишь клятву — с того света вернусь, дабы горло тебе перегрызть.

Хозяин испуганно сунул пергамент за пазуху.

— А кому отдать свиток, пан полковник? — поинтересовался он.

— Кому писан — сам придет, — ответил казак, взводя курок мушкета. — А сейчас полезай на печку. А также вели жинке и хлопцам не высовываться с лежанки.

Едва он договорил, как дверь под напором ломившихся с улицы людей рухнула наземь, и в шинок ворвалась толпа королевских солдат. Тотчас оглушительно бухнул казачий мушкет, слились воедино выстрелы двух его пистолетов, а в следующее мгновение незнакомец с обнаженной саблей смело врезался в гущу шведов, стараясь прорубиться к зияющему проему двери. Но силы были слишком неравны, и после короткой ожесточенной схватки казак очутился в руках врагов. Командовавший шведами офицер подождал, пока скрученного веревками пленника выведут во двор. Затем окинул взглядом пятерых убитых и двух раненых своих солдат, нахмурился.

— Дороговато обошелся нам твой подарок, трактирщик. Будем надеяться, что он того стоит. Получай... — Швед протянул шинкарю мешок с деньгами, добавил: — Вспомни, не называл ли казак каких-либо имен? Не проговорился случайно, откуда и зачем сюда явился?

Моментально спрятав деньги, шинкарь согнулся в поклоне.

— Ничего разбойник не говорил, господин офицер. Приехал и сразу завалился спать. Даже за ночлег не уплатил.

— Ничего, у полковника Розена заговорит, — усмехнулся швед.

Не успели солдаты вынести из избы убитых и раненых, как к шинкарю подскочил сын, вернувшийся вместе со шведами.

— Десять злотых, — потребовал он, протягивая к отцу руку.

Тот, громко рассмеявшись, поднес к носу мальчика кукиш.

— А этого не хочешь?

— Но ты же обещал!

— Ну и дурак же ты, сыночек, — сквозь смех проговорил шинкарь. — Сколько раз учил тебя, что никому и никогда нельзя верить на слово. Вначале нужно получить деньги, а потом уже решать, делать или нет то, за что их дали. Запомни это навсегда.

Дав хнычущему отпрыску шлепка и отправив его на печку, шинкарь опустился на лавку, закрыл глаза. Верно ли он поступил, утаив казачью грамоту от шведов? Но что бы он имел, отдав ее простому офицеру? Наверное, ничего, все те же сто злотых. А если он принесет свиток через два-три дня самому полковнику Розену, есть возможность получить от него в качестве награды еще что-нибудь. Скажет, что случайно обнаружил пергамент под печкой, куда его, видимо, спрятал казак перед схваткой с явившимися за ним шведами.

Но вдруг казак на допросе признается, что отдал шинкарю грамоту, и ему придется держать ответ за то, что утаил ее от королевских солдат? Но казаки никогда не говорят врагам правду, а судя по виду ночного пришельца и его поведению, он не из тех, кого можно быстро сломить. Но даже если он заговорит прежде, чем шинкарь передаст грамоту полковнику Розену, всегда можно обвинить его во лжи или вместе со шведами обнаружить грамоту под печкой. Да и почему полковник должен больше верить не шинкарю, а какому-то казаку, желающему оклеветать и отомстить верному стороннику короля Карла за то, что тот выдал явившегося к нему ночью подозрительного человека? Нет, с этой стороны ему не грозит ничего.

Приняв решение, шинкарь на цыпочках подкрался к печке, спрятал под ней грамоту.

Левенгаупт выпрямился над столом, посмотрел на Розена.

— Я решил форсировать Днепр в районе городка Шклов, там уже побывала наша разведка. В настоящее время я приказал всем частям корпуса и обозу двигаться к Шклову. Однако все мои действия не будут стоить и ломаного гроша, если на противоположном берегу нас станут поджидать русские. Поэтому, полковник, слушайте приказ, за исполнение которого отвечаете головой: противник ни в коем случае не должен узнать, места нашей предстоящей переправы.

— Для выполнения этого приказа я вынужден обратиться к вам с несколькими просьбами.

— Слушаю вас.

— Местное население помогает русским лазутчикам. Чтобы пресечь это, необходимо жителей прилегающих к дороге деревень забирать с собой... забирать всех до единого. Только в этом случае можно сохранить тайну маршрута, которым движется корпус и обоз.

— Я не намерен кормить толпы лишних ртов, — сухо заметил Левенгаупт.

— Генерал, вы прекрасно знаете, как тяжелы здешние дороги, особенно в осеннюю распутицу. Наши солдаты трудятся наравне с лошадьми и волами, они уже наполовину превратились во вьючных животных. Так что можно использовать захваченных местных жителей вместо обессилевших лошадей. Этим они отработают еду, которую мы будем вынуждены им давать. А когда очутимся на той стороне Днепра и их языки станут для нас не опасными, мы отпустим уцелевших пленников по домам.

— Хорошо. В чем же нужна моя помощь?

— Прошу подчинить мне казаков полковника Тетери. Они хорошо знают здешние места и вместе с моими кирасирами смогли бы успешно бороться с вражескими лазутчиками.

— Я сделаю это. Что еще?

— В последнее время на стороне русских стали активно действовать казаки какого-то батьки Голоты. Боюсь, что нам будет не возможно скрыть от них движение корпуса на Шклов. У меня, генерал, есть план, как обхитрить их.

— Говорите.

— Я прикажу надежно оцепить район предстоящей переправы у Шклова, зато открыто продолжу разведку местности и бродов у Орши и Копыси. Для убедительности даже брошу в те места часть нашей легкой кавалерии, которая в нужный момент быстро возвратится к нам. Но главное не в этом. У меня есть человек, которого я пошлю как верного России человека к Меншикову, и он сообщит ему, что видел начало нашей переправы у Орши. Я хочу ввести русских в заблуждение, отвлечь их внимание от Шклова и, если удастся, направить в противоположную от нас сторону. Для этого, генерал, я рискну просить вас лишиться на время приятного общества шляхтича Яблонского, к которому вы так привыкли.

— Яблонского? Но я каждый вечер играю с ним в шахматы!

— Он сообразителен, на редкость нагл и неплохо знает нравы русских, — невозмутимо продолжал Розен. — Мы предложим сыграть ему партию в более крупной игре.

— Вы получите и шляхтича, полковник, — с нотками недовольства в голосе ответил Левенгаупт. — Надеюсь, это все, что от меня требовалось?

— Да, генерал.

— Тогда у меня будет к вам два вопроса. Первый: что удалось узнать от захваченного в трактире вражеского лазутчика?

— Ничего — он попросту молчит. Однако я уверен, что он прибыл к кому-то из казаков полковника Тетери.

— Надеюсь, вы показали его сердюкам? Они могли бы опознать лазутчика и указать тех, к кому он явился.

— Я не сделал этого. Показав его казакам, я предупредил бы сообщников задержанного о его поимке. А это заставило бы их действовать более осмотрительно. Пусть лучше будут в неведении о его судьбе. Возможно, это послужит причиной совершения ими какой-нибудь ошибки. К тому же я не теряю надежды, что мои люди все-таки развяжут лазутчику язык.

— Будем надеяться. А каковы успехи прибывших от графа Пипера капитанов-перебежчиков? Тех, которые обещали захватить в плен царя и князя Меншикова?

— Они уже трижды выезжали на охоту, но... Казаки Голоты не только ведут разведку, но и прикрывают русские войска на марше. Отряд Саксе уже встречался с ними, и лишь самообладание капитана и знание им языка неприятеля спасли наших солдат от разоблачения и гибели. Если вы разрешите, генерал, я создам еще два-три подобных отряда-оборотня из сердюков полковника Тетери. Под видом казаков батьки Голоты им будет гораздо легче и безопасней осуществить задуманный господином министром план.

— Я подумаю над этим. Но не раньше чем мы очутимся на противоположном берегу Днепра. Сейчас же меня интересует только одно — беспрепятственный бросок корпуса через реку.

— Молись, сын мой, — громко проговорил священник, протягивая казаку распятие.

Тот поцеловал крест, стрельнул глазами в обе стороны пустынной деревенской улицы. Просунул голову под навес поповской телеги, глядя на образа, принялся креститься.

— Отче, шведы готовят переправу у Шклова, — торопливо заговорил он. — Оцепили целую версту леса у берега, никого из местных даже близко к нему не подпускают, начали свозить туда бревна и камни. Мыслю, что уже завтра генерал может приступить к переправе. А потому и нам нельзя медлить.

— А что же Копысь и Орша?

— Ничего. Шведы попросту желают отвлечь внимание россиян от истинной переправы.

— Хлопцам Зловы-Витра об этом сообщил?

Казак виновато опустил глаза.

— Не смог. Шведы забирают с собой жителей всех местечек и хуторов, мимо которых проходят. По лесам и болотам шныряют кирасирские дозоры, тропы перекрыты секретами, солдаты открывают стрельбу по всему живому, что появляется у дорог. Я дважды посылал к Зловы-Витру своих хлопцев, пытался пробраться к нему сам, однако все без толку. Не будь мы сердюками, валялись бы сейчас мертвыми по болотам або висели на дыбе перед полковником Розеном.

Казак сделал паузу, с надеждой посмотрел на священника.

— Отче, вы не простой человек, на вас лежит сан и небесная благодать. На слугу Божьего не поднимется рука ни у одного христианина, даже если он швед. Может...

Сердюк не договорил, но священник все понял. Задумавшись, он некоторое время молчал, затем тихо спросил:

— Куда и к кому идти?

— В Лишняны, к батюшке Лариону. Он тоже знает, где сыскать хлопцев Зловы-Витра.

По улице местечка впереди десятка сердюков ехали конь о конь оба Недоли. Поравнявшись с шинком, старший из братьев придержал скакуна.

— Поговорил бы с тобой еще, братчику, да недосуг — генеральская служба к себе кличет. Бувай...

Есаул с сердюками поехали дольше, а Дмитро, соскочив с коня, вошел в шинок. Тотчас подле него очутился хозяин.

— Вечер добрый, пан сотник! Ах, ах, ваша ясновельможность вся в снегу! Не желаете оковитой, дабы не захворать?

Дмитро решительно отстранил хозяйскую руку с чаркой.

— Геть! Казак — не винная бочка! Он пьет, лишь когда его душа того желает или добрый человек угощает.

Однако шинкарь не отставал.

— Пан сотник, не обижайте старика, — плаксиво затянул он, хватая запорожца за полы кунтуша. — Ведь вы для меня, что сын родной. Разве я могу смотреть спокойно, что ваша ясновельможность с головы до ног мокрая и от ветра вся посинела. Так и занедужить немудрено, а такого славного лыцаря, как пан сотник, впереди ждут геройские дела. Выпейте оковитой для обогрева души и тела.

— Тьфу ты, леший побери! — в сердцах сплюнул под ноги Дмитро. — Пристал, как репях! Давай свою горилку!

Он залпом опрокинул в рот содержимое вместительной чарки, бросил взгляд по сторонам. В шинке было пусто, в углу пылала жаром печка. От выпитой оковитой неожиданно быстро зашумело в голове, стали наливаться усталостью ноги, хотя весь сегодняшний день Дмитро провел в седле. Он взял одну из лавок, поставил ее под окном, присел.

— Я заночую у тебя, шинкарь, — сказал он, снимая с себя кунтуш и шапку. — Разбудишь, когда рассветет.

Запорожец улегся на лавке, пристроил под голову шапку, сунул под нее пистолеты. Когда под окном раздался храп, шинкарь поманил к себе жену.

— Помнишь три жемчужины, что спрятала недавно? Я получил их от казака, который спит сейчас у нас. Не думай, что те жемчужины были у него последними.

Шинкарка, хорошо знающая своего мужа, насторожилась. В ее глазах появился и застыл жадный блеск.

— Что ты задумал, Абрамчик?

Этот запорожский сотник совсем недавно возвратился из удачного морского набега на турок. К нам он явился потому, что задумал жениться. Уверен, что при нем еще имеются драгоценности, и немалые.

— Ну и что? Ему не обязательно носить их в кармане.

— Ты не знаешь казаков, мамочка. Все, что они имеют, обычно на них самих и на коне. Смотри, этот запорожец даже во сне боится расстаться со своей шапкой. Сунул ее под голову и еще обхватил руками. Клянусь, что именно в ней спрятаны драгоценности. А зачем они ему? Пропить и прогулять?

— Но шапка под его головой. А рядом пистолеты.

— Ну и что? Я подмешал в его оковитую сонное зелье, поэтому он сейчас спит как убитый. А когда проснется и придет в себя, вряд ли вспомнит, что делал ночью. Например, почему его не могли разбудить проезжавшие мимо незнакомые нам казаки, среди которых он признал дружков и пил с ними? Особенно, если это подтвердите ты и сыночки. После моего зелья человек не помнит ничего. Даже если он обнаружит утром пропажу драгоценностей, пусть ищет их у собутыльников, с которыми затеял ночью гулянку.

Шинкарка испуганно воздела к потолку руки.

— Подумай обо мне и своих детях! А если казак все-таки проснется? Он же убьет тебя!

— Тише! — замахал на нее руками шинкарь. — Я не такой дурень, чтобы идти за шапкой сам. Разве ты не знаешь, что казаки никогда не обижают детей? Поняла? То-то... Сыночек! — приглушенно крикнул он в сторону печки.

Когда с лежанки сполз сынишка, шинкарь ласково погладил его по голове.

— Сыночек, видишь того с красным бантом на сабле?

— Да, папочка.

— А шапку со шлыком, что у него под головой?

— Да, папочка.

— Сможешь принести ее мне, не разбудив казака? Получишь за это десять злотых.

Полусонное лицо сынишки вмиг оживилось.

— Двадцать.

— Ладно, двадцать, — согласился шинкарь. — Неси скорей шапку и получай деньги.

— Вначале злотые, потом шапка, — решительно заявил сынишка, протягивал к отцу ладонь.

У шинкаря от негодования перехватило дыхание, он закатил глаза под лоб.

— Мамочка, посмотри, что делается! Твой сыночек хочет делать гешефт на своем родном папочке.

— Ты сам учил, что вначале деньги, а потом все остальное, — невозмутимо произнес мальчуган. — Хочешь шапку — давай злотые. И быстрей, пока не проснулся казак. — Показывая, что разговор на эту тему окончен, сынишка отвернулся в сторону и принялся ковырять в носу.

— Получай, — прохрипел шинкарь, доставая из-за пояса горсть золотых монет и отдавая их сыну.

Тот пересчитал их, снова протянул к отцу руку.

— Еще два злотых.

— Мамочка, твой сыночек грабит своего папочку, — взвизгнул шинкарь, вновь запуская пальцы за пояс.

Завязав деньги в лоскут, мальчуган спрятал его за пазуху, повернулся к матери.

— Подай жбан с квасом. Если казак проснется, скажу, что он во сне попросил напиться, и я ему принес.

С кувшином в руке мальчонка на цыпочках приблизился к Дмитро, прислушался к его хриплому дыханию. Поставив жбан с квасом на пол, он осторожно просунул руку под голову казака, слегка приподнял ее и потихоньку вытащил шапку. Убедившись, что казак продолжает спать, мальчуган вернулся к родителям, протянул отцу шапку. Шинкарь ухватил сына за ухо, больно крутнул его.

— Ах, сыночек, в кого ты такой дурень. Разве папочка не учил тебя, что вначале самому нужно проверить вещь, а потом уже отдавать ее другому? Или забыл, что все окружающие — твои враги, которые только и мечтают, чтобы обмануть тебя? Пусть мечтают, но обмануть их должен ты... Мамочка, отчего у нас такие глупые дети?

Он шлепнул сына, со строгим лицом погрозил ему пальцем, указал на место рядом с собой.

— Стой здесь. Сейчас снова сунешь шапку казаку под голову. Не раскрывай рот и молчи, молчи — я тебе уже за все заплатил...

Как ни старался Меншиков думать о чем-нибудь другом, его мысли постоянно возвращались к Днепру. Знать бы, что творится сейчас на его берегах! Однако даром ясновидения природа его не наградила, а потому, хочешь или не хочешь, придется поверить словам шляхтича-униата, перебежавшего к русским с занятого шведами берега.

— Значит, своими глазами видел неприятельскую переправу? — спросил Александр Данилович.

— Да, ваше сиятельство, причем так же хорошо, как сейчас вас, — торопливо заговорил Яблонский, прикладывая пухлые руки к груди. — Мой хутор стоит на взгорке возле Днепра, и у меня остановился на постой сам генерал Левенгаупт со свитой. Неприятный человек, хотя и граф, на всех смотрит косо...

Взмахом руки князь остановил шляхтича.

— О генерале потом, вначале поведай о переправе.

— Конницу шведы пустили на тот берег бродом, пехоту перебрасывают на плотах и лодках, а для обоза выстроили два моста. Лес и камень заготовили заранее, выбрали самые узкие места с сухими берегами, нагнали наших мужиков в помощь своим солдатам — и мосты готовы.

— Как быстро идет переправа? Сколько времени потребуется шведам, дабы перебросить на наш берег весь корпус и обоз?

Яблонский неопределенно пожал плечами.

— Того не знаю, ваше сиятельство. Солдаты переправляются быстро, а вот мосты... Ненадежны они, ох как ненадежны! На скорую руку строили их шведы, торопились. Покуда телеги идут с интервалами — все хорошо, а стоит пустить их сплошным потоком — мосты того и гляди развалятся. Сдается мне, что обоз на долго задержит генерала у Днепра.

Глаза князя повеселели, он довольно потер руки.

— Поспешишь — людей насмешишь. Но хитер генерал, ничего не скажешь. Мы собрались встречать его между Шкловом и Копысью, а он прыгнул от нас к самой Орше. Как нутром беду чуял.

— Все шведы от усталости еле на ногах держатся, а на коней даже смотреть страшно, — снова заговорил Яблонский. — Если по ним сейчас ударить — ни один не уйдет.

— Сколько их? — уже почти весело спросил Меншиков.

— Не считал, ваше сиятельство. Шведы начали переправу после полудня, и той же ночью я, как верный друг России и покорный слуга их величества царя Петра, поспешил к вам.

— Молодец, шляхтич, — хлопнул Яблонского по плечу Александр Данилович, — Обещаю, что государь по достоинству оценит твою службу.

Князь поманил к себе стоявшего у двери драгунского полковника.

— Ты докладывал, что разъезды имели стычки со шведами, под Оршей и Копысью. А переправ они не узрели?

— Нет, ваше сиятельство. Шведы пытались на лодках и плотах перебраться на наш берег, но драгуны из мушкетов отогнали их обратно. А вот насчет переправы никто из них мне даже не заикался.

— А что доносят твои казачки? — обратился Меншиков к Голоте.

— Видели неприятельскую кавалерию по всему берегу от Копыси до Орши. Но мостов або переправы не приметил никто.

— И немудрено, — заметил князь. — Генерал Левенгаупт бежал от нас к Орше не для того, чтобы позволить любоваться своей переправой. Но ничего, господа шведы, у нас ноги и прыть имеются.

Александр Данилович вытер вспотевший от волнения лоб платком, швырнул его на стол. Глянул попеременно на Голоту и Драгунского полковника.

— Сию же минуту выслать разведку в место, что указал нам господин шляхтич. Немедля поднять войска и трубить поход. Я хочу пожаловать в гости к генералу Левенгаупту раньше, чем он успеет перебросить весь корпус на наш берег.

Тревожа предрассветную тишину конским ржаньем и стуком копыт, разбрызгивая снег с нависших над дорогой ветвей, по лесу мчался десяток всадников. Почти все в казачьих кунтушах и шапках, с саблями на поясах, с заряженными мушкетами поперек седел. Лишь один был безоружен, одежда и блеск рыбьей чешуи на сапогах и полах селянской свиты выдавали в нем рыбака. От потных лошадиных боков валил пар, с морд падали на землю желтоватые хлопья пены, но всадники, безжалостно нахлестывая скакунов нагайками, не сбавляли скорости.

Вот дорога сделала поворот, полезла на косогор. И тотчас сбоку, из-за припорошенных снегом кустов, раздался резкий повелительный окрик.

— Стой. Пароль?

— Сердюки! — крикнул бунчужный, скакавший впереди маленького отряда. — Гони коней!

Заглушая его слова, из-за кустов грянул залп, и трое скакавших повалились из седел. Остальные продолжали мчаться вперед. На полном скаку они вынеслись на вершину косогора и натянули поводья: внизу, перекрывая дорогу, стояла группа конных с наведенными на них мушкетами.

— В лес, хлопцы, в лес! — скомандовал бунчужный, первым направляя коня в придорожные кусты.

Но выстрелы затрещали одновременно спереди и сзади, и его лошадь, громко заржав, поднялась на дыбы и стала медленно заваливаться на бок. Успев соскочить на землю до ее падения, бунчужный выхватил из-за пояса пистолеты, взвел курки и огляделся вокруг.

Двое его спутников неподвижно лежали на косогоре, все лошади отряда были ранены или убиты. Оставшиеся в живых казаки, спешившись, стояли за деревьями с мушкетами в руках. Сердюки, оставив лошадей коноводам, растянулись широкой цепью и окружали их с трех сторон, прижимая к глубокому, заросшему орешником оврагу, что начинался в нескольких шагах за спинами попавших в ловушку всадников. Среди сердюков виднелись и шведские солдаты. Пригнувшись, бунчужный метнулся к соседнему дереву, за которым укрылся рыбак.

— До Днепра далече? — спросил казак.

— Версты три.

— Отсюда по бездорожью к своему челну выйти сможешь?

— Хоть с завязанными очами.

— Коли так, катись в овраг и уноси быстрее ноги, а сердюков и шведов мы придержим. На том берегу ищи казаков, чтобы доставили тебя к сотнику Зловы-Витер или к самому батьке Голоте.

— Скажешь, что прислал бунчужный Марко, и передашь все, что знаешь о ворогах. Прощевай, друже, и гладкой тебе дорожки.

Бунчужный проследил, как рыбак исчез в овраге, бросил взгляд по сторонам. Сердюки и шведы были рядом. По-видимому, они имели приказ взять казаков живыми, потому что никто из них больше не стрелял. Еще немного — и среди деревьев разгорится рукопашная схватка. Тщательно прицеливаясь, бунчужный разрядил во врагов пистолеты, выхватил из ножен саблю, но умело брошенный аркан обвился вокруг шеи и повалил на землю.

— Крути им руки, хлопцы! — разнесся громкий голос полусотника Цыбули, командовавшего сердюками. — Да не сверните им впопыхах головы! Ставьте их рядком!

Полусотник швырнул в ножны саблю, сбил на затылок шапку, медленно прошелся мимо троих захваченных в плен казаков. Остановившись против бунчужного, окинул его с головы до ног взглядом и хмуро уставился на носки своих сапог.

— Ты старший? — спросил он, теребя темляк сабли.

— Я.

— Из сотни Зловы-Витра?

— А ты угадай...

— Нечего мне угадывать, казаче, и без того вижу. Да и кому еще по шведским тылам носиться и от нас и королевских кирасир отстреливаться? Спросил потому, что хочу знать, вправду ли с Царским войском идет сам батько Голота?

— Вправду. Сотни казаченек слетелись под его руку, а новые тысячи поспешают со всей Украины. Так что не минует вас, псы-запроданцы [22], кара Божья и гнев народный. Падут они на ваши головы...

Бунчужный говорил громко и отчетливо, смело глядя то в лицо Цыбули, то в толпу молча стоявших за его спиной сердюков. Под этим взглядом те опускали головы, отводили в сторону глаза. Внимая словам пленника, перестали стонать раненые, сложенные в ряд на дороге. Цыбуля оторвал взгляд от сапог, настороженно скосил глаза на дюжину шведских кирасир, высившихся на конях рядом с ним, шагнул вплотную к бунчужному.

— Не знаю тебя, казаче, но душа подсказывает, что молвишь правду. Коли можешь, прости нам невольный грех и кровь другов своих. Не по своему разумению и воле свершили мы это черное дело, а по приказу полковника Тетери и под началом и надзором собак-иноземцев, — кивнул он на шведов.

— А свои голова и сердце у тебя есть? — с презрением спросил бунчужный. — Или продал все без остатка недругам Украины?

— Есть, казаче, есть, — с непонятной усмешкой ответил полусотник. — А потому, друже, отправлю я сейчас тебя с хлопцами не к полковнику Розену, а на один хутор, который недалече от нас. Там, у жены моего побратима, переждете эти смутные дни, а когда шведы схлынут на тот берег, снова вернетесь к своим.

Изумленный бунчужный провел рукой по шее, на которой горел багровый рубец от аркана, скользнул глазами по внимательно прислушивавшимся к их разговору кирасирам. Полусотник перехватил его взгляд.

— Не страшись. Они по-нашему разумеют так же, как моя кобыла — по-турецки. Господи, прости...

Резким движением Цыбуля вырвал мушкет из рук ближе всех стоявшего к нему сердюка, повернувшись, выстрелил в шведского офицера. Руки кирасир рванулись к оружию, но загремевшие казачьи выстрелы заставили их разделить участь своего командира.

— Куренной, — обратился полусотник к одному из сердюков, — укладывай раненых и убитых на коней. Всех мертвых казаков, наших и Зловы-Витра, отвезешь к батюшке Степану и схоронишь по православному обычаю. Но вначале постарайся сделать так, чтобы их увидели в шведском штабе, где ты оставишь их мертвяков. Полковнику Розену объяснишь, что его кирасиры, желая отличиться, сами без нас напали из засады на шестерку чужих казаков, норовя захватить их в полон. Однако оказалось, что это лишь головной разъезд, а основной отряд в семь-восемь десятков сабель следовал невдалеке от него. За свою глупость кирасиры заплатили жизнями, а заодно погибли и несколько моих хлопцев, когда мы примчались на звуки боя и хотели помочь союзникам... Покуда ты будешь заниматься похоронами и дипломатией, мы с бунчужным тем часом махнем на хутор.

Бунчужный тронул Цыбулю за локоть.

— Не гневись, друже, однако не по пути нам с тобой. С важной вестью скакали мы, а потому как можно скорее надобно быть у Батьки Голоты. Помоги добраться к нему.

Полусотник расправил роскошные усы, ковырнул носком сапога слой опавших листьев.

— Не дело молвишь, казаче. Весь берег до самого Шклова шведы стерегут как зеницу ока. Даже нас к реке не подпускают. Идти туда — верная гибель. Скачем быстрей на хутор, а по пути, может, что-нибудь и придумаем.

Полковник Розен не первый год воевал против русских и неплохо знал их язык, есаул Недоля владел им как родным, а потому шведский офицер и украинский казачий старшина прекрасно понимали друг друга без переводчика.

— Господин есаул, есть ли в вашем отряде казаки, видевшие когда-либо царя Петра и знающие его в лицо?

Недоля мог ожидать от Розена любого вопроса, кроме услышанного, но, тем не менее, ничем не выдал своего удивления.

— Думаю, что нет, пан полковник. Я и сам не видел царя, равно как и вашего короля.

Розен на мгновение задумался, потер чисто выбритый подбородок.

— Тогда другой вопрос. Трудно ли вашим сердюкам выдать себя за казаков царя Петра?

— Нисколько. Надобно лишь сменить кунтуши сердюков на жупаны полковых казаков.

— Прекрасно. В таком случае отберите мне сотню-полторы своих людей. Смелых, преданных нашему делу, готовых на все. Предупредите их сразу, что действовать придется бок о бок с русскими войсками под видом царских казаков. — Розен взглянул на бесстрастное лицо украинского старшины. — Вы знаете, господин есаул, что сегодня наши войска начали переправу через Днепр. Думаю, через трое суток они закончат ее полностью. К этому времени должен быть готов и ваш отряд.

Недоля слегка наклонил голову.

— Будет исполнено, пан полковник...

Выйдя из палатки Розена, есаул неторопливо двинулся к группе поджидавших его сердюков. Проходя мимо одной из Шведских телег, он услышал лязг цепей и слабый голос, окликнувший его.

— Друже Недоля...

Телега находилась среди штабного обоза генерала Левенгаупта, невдалеке от нее прохаживались шведские часовые с мушкетами на плечах. Но есаул Недоля был хорошо им известен и не вызывал никаких подозрений, поэтому ни один из солдат даже не насторожился, когда тот подошел к телеге.

На ее дне, скованный по рукам и ногам толстой цепью, лежал полуголый человек. Его тело представляло сплошную кровавую рану. На груди и ногах виднелись следы ожогов, плечи были вывернуты и распухли, на бесформенном от побоев иссиня-черном лице выделялись лишь горящие лихорадочным блеском глаза. Вид лежащего был насколько ужасен, что есаул невольно вздрогнул.

— Ты кликал? — спросил он, усилием воли заставляя себя остаться у телеги.

— Я, сотник.

— Откуда знаешь, кто я?

— А ты меня не узнаешь?

Недоля внимательно посмотрел на лежащего. Но лицо того было настолько обезображено, что он отрицательно покачал головой.

— Я не знаю тебя. И почему кличешь меня сотником, ежели я уже давно полковой есаул?

— Мне известно это. Но есаулом ты стал у гетмана Мазепы, а я помню тебя сотником у батьки Голоты.

— У батьки Голоты? — как эхо, повторил Недоля. — Кто же ты, добрый человек?

— Твой стародавний друг-товарищ куренной атаман Левада. Не позабыл такого?

— Левада? — лицо есаула побледнело, он отшатнулся от борта телеги. — Но как очутился ты здесь?

— Из-за нашей с тобой дружбы, сотник. Батько Голота снова на Украине и послал меня, дабы кликнуть тебя к себе.

Задрожавшей рукой есаул провел по лицу, его глаза не отрывались от лежавшего.

— Батько действительно на Украине? Неужто простил царю свои муки и бесчестье?

— Простил или нет — ведает лишь он да Господь Бог. А тебя, друже, как и иных верных соколов, кличет он под свой пернач для защиты родной земли от недруга-шведа.

— Я не верю тебе, — глухо произнес Недоля, нахмурив брови. — Не мог батько послать тебя ко мне без своего письма. Никогда не доверял он подобных дел одним чужим языкам.

— Верно молвишь, друже, а потому возьми батькину грамоту в шинке, где меня схватили. Отдал ее в руки хозяина. И коли ты еще не валяешься рядом со мной, значит, она до сего часу у него.

5

Драгунский полковник с трудом протиснулся сквозь узкий вход палатки, завертел головой, ища Меншикова.

— Здесь я, — проговорил князь, поднимаясь с кучи прикрытых плащом еловых веток. — Говори, с чем пожаловал.

— Худые вести, ваше сиятельство, — ответил полковник, сбрасывая с головы капюшон плаща и стряхивая с него снег. — Мы что есть мочи скачем к Орше, а, может, совсем напрасно.

— Что городишь? Говори толком и вразумительно.

— Только что к батьке Голоте казаки доставили какого-то рыбака с того берега. И он уверяет, что Левенгаупт замыслил форсировать Днепр у Шклова.

— Откуда знает?

— У Голоты среди изменников-сердюков имеются свои люди. От них, рыбак и явился с вестью.

— А не врет? — прищурился Меншиков. — Или, хуже того, не подослан ли шведами?

— Кто ведает? Потому и предложил батько Голота на всякий случай доставить его к вашему сиятельству.

— Правильно сделал. Тащи его сюда.

Князь грузно опустился на крепкий деревянный стул, поставил локти на крышку грубо сколоченного стола. Двое казаков с саблями наголо ввели в палатку рыбака, попавшего недавно с бунчужным Марко в шведско-сердюцкую засаду, остановились с ним у входа. Последним в палатку вошел батько Голота.

— Что скажешь, старче? — спросил Александр Данилович, задерживая взгляд на седой бороде рыбака.

— Неприятели начали переправу у Шклова. Все их войска и обозы стягиваются к Днепру в то место.

— Сам видел переправу? — недоверчиво спросил князь.

— Нет. Берег у Шклова неприятели крепко стерегут и никого к нему не подпускают. Весть сию передал мне лишнянский батюшка Ларион. А мне надлежало...

— Батюшка Ларион? Что он за птица? — перебил его Меншиков.

— Он давний мой друг-товарищ, — вступил в разговор Голота. — я уже не единожды получал от него важные вести. Знаю, что помогают ему и верные люди из его прихожан. Однако никого из них сам не видел.

— Та-ак, — нараспев произнес Меншиков, переводя взгляд с Голоты опять на рыбака. — Хочется тебе верить, старче, да не могу... А потому, невзирая на лета твои и седину, посажу под стражу до тех пор, покуда не проверю истинность слов твоих.

Когда рыбак в сопровождении конвоиров покинул палатку, князь встал из-за стола, сердито засопел.

— Что скажете теперь? — спросил он, уставив взгляд на драгунского офицера и Голоту.

— Я уже отправил три разъезда к Шклову, — спокойно ответил Голота. — А двум другим велел переправиться на тот берег Днепра и тоже искать переправу. Может, с вражьей стороны к ней подобраться будет легче.

— А ежели не сыщут, тогда что? А если шведы все-таки у Орши? Что говорят твои драгуны? — повернулся Александр Данилович к полковнику.

Тот переступил с ноги на ногу, опустил голову.

— Мои разведчики не смогли достичь места, что указал шляхтич. На всех путях к Орше полно шведской кавалерии. Крепко бережет генерал свою переправу.

— А ежели не переправу, а место, где ему выгодно нас видеть? — с иронией спросил князь. — Может, генерал специально заманивает нас к Орше, дабы мы не мешали ему под Шкловом или Копысью?

— Но, ваше сиятельство, шляхтич Яблонский собственными глазами... — обиженно начал полковник, но Меншиков раздраженно перебил его.

— В том и беда наша, что мы покуда вынуждены верить чужим глазам и языкам. Потому и ломаем голову, кто говорит правду: шляхтич-униат или рыбак. А я хочу не гадать, а доподлинно знать, где сейчас корпус Левенгаупта и что неприятель замышляет. Слышите, доподлинно и как можно скорее.

Александр Данилович опустился на стул, зябко повел плечами.

— Посылайте кого и куда хотите, скачите хоть сами, но шведов и их переправу надобно обнаружить. А покуда велю остановить все войска и сделать большой привал.

Дверь шинка распахнулась, в ее проеме появился есаул Недоля, за ним четверо сердюков. Сразу позабыв о шведских обозниках, которым до этого прислуживал, хозяин поспешил навстречу новым гостям. Есаул уже стоял посреди избы, его хмурый взгляд был направлен в сторону шинкаря, но смотрел сквозь него. Все сердюки с мушкетами в руках остались у порога.

— Пан есаул, какая честь... Что угодно вашей ясновельможности? — низко кланяясь, заговорил хозяин.

Не удостоив его взглядом, есаул протянул руку.

— Грамоту... Мигом, — тихим, бесцветным голосом произнес он.

У шинкаря от страха отвисла челюсть и перехватило дыхание, на затылке зашевелились последние волосы. Откуда есаул знает о грамоте? Неужто схваченный казак все рассказал? Но он оказался в руках у шведов и должен был сделать признание о грамоте им. Откуда тогда о ней известно есаулу сердюков, ежели о подобного рода тайных делах стараются ставить в известность лишь самых необходимых людей, а казачий есаул для шведского полковника вряд ли является таковым. А может, есаул узнал о грамоте помимо плененного казака и полковника Розена? Недаром сердюцкие разъезды днем и ночью шныряют по всей округе, а местные жители относятся к ним куда с большим доверием и благожелательностью, чем к шведам, а недругов у Москвы на этой уже несколько столетий оспариваемой Россией и Речью Посполитой территории всегда было предостаточно.

Ответов на эти вопросы хозяин не знал, а изворотливый ум уже нашел выход из положения.

— Сейчас, ваша ясновельможность, сейчас... — плохо повинующимся языком зашептал он, пятясь от Недоли. — Для вашей милости хранил ее, только для вас.

Выбивая зубами дробь, шинкарь метнулся к печке, достал грамоту. С заискивающей улыбкой отдал Недоле.

— Давно ждал вашу ясновельможность. Знал, что изволите прийти. Очень и очень рад вашему визиту...

Все так же глядя мимо хозяина, есаул взял грамоту, сорвал с нее печати, развернул. Его глаза быстро заскользили по пергаменту, брови нахмурились, на щеках вспыхнул румянец. Прочитав, он опустил руку со свитком, прикрыл глаза.

«... А потому, друже любый, позабудем в сию суровую и смутную годину личные счеты и обиды. Приглушим в душах праведный гнев, станем думать лишь о неньке-Украйне и свято служить ей. Вспомним великое дело славного гетмана Хмеля и не позволим повернуть его вспять...» — стояли в глазах врезавшиеся в память строки.

Есаул свернул грамоту, сунул ее за свой широкий пояс. Присел на ближайшую скамью.

— Может, горилки желаете, ваша ясновельможность? — прозвучал голос шинкаря.

— Сгинь с глаз...

Сидя в жарко натопленной избе в окружении запорожцев младшего Недоли, священник сдавал карты. Вошедший с улицы сердюк наклонился к его уху:

— Отче, тебя кличет молодая паненка.

— Кто? — спросил поп, едва не поперхнувшись от удивления.

Родичка полковника Тетери. Без малого лошадь не загнала, покуда скакала до вас. Кабы не наказ пана полковника беречь ее и ни в чем не отказывать, ни за что не пустился бы с такой не терпеливой в путь.

Священник бросил карты на стол.

— Панове, вынужден оставить вас. Неотложные дела, — проговорил он, вставая с лавки.

Панночка поджидала священника у его телеги. Рядом храпел ее взмыленный конь.

— Зачем пожаловала, дочь моя? — спросил поп.

— Хочу помолиться о душах убиенных родителей своих.

Панночка была среднего роста, с небольшой, гордо посаженной головкой. Тяжелая русая коса спадала до пояса, под длинными черными бровями тревожным блеском сверкали глаза. В облике девушки и во всей ее стройной, легкой фигурке было столько свежести, что священник почти физически ощутил лежавшее на его плечах бремя прожитых лет.

— Зачем явилась сама? Разве не могла прислать Остапа? — зашептал он, не выпуская из виду прискакавших с панночкой сердюков, расположившихся невдалеке от поповской телеги.

— Не могла, его курень уже на том берегу. А дело спешное, не ждет ни часу.

— Говори.

— Шведы второй день как переправляются через Днепр у Шклова. А к россиянам подослали здешнего шляхтича Яблонского, дабы направить их в другую сторону.

— Знаю о том. Сам предупредил о месте настоящей переправы отца Лариона, при мне он отправил верного человека к казакам Зловы-Витра. А на следующее утро привез ко мне полусотник Цыбуля отпевать царских казаков и своих сердюков. Мыслю, что сгинуло с теми покойниками и наше послание.

— Сгинуло одно — надобно слать другое. Переправе у Шклова мы уже не помешаем, а как можно скорее остановить россиян на пути к Орше и возвратить их обратно — в наших силах. Но поспешать им теперь следует уже не к Шклову, а к Пропойску [23], поскольку именно туда замыслил двинуться от Днепра Левенгаупт.

— К Пропойску? — встрепенулся священник. — А не ошибаешься?

— Сама слышала разговор об этом полковника Розена с Тетерей. Курень Остапа как раз и поскакал на разведку дорог в сторону Пропойска. Теперь понимаешь, отче, что нам нельзя терять ни минуты?

— Понимаю, добре понимаю. И уже прикидываю, как снова повидаться с отцом Ларионом.

— Будь осторожен, отче. Кирасиры Розена недавно схватили в шинке чужого казака, как думают, прибывшего с того берега от батьки Голоты. Казак на допросах молчит, а Розен лютует. Велел сжигать по дороге все деревни и хутора, а также удвоить посты и секреты, дабы никто не смог пробраться ни к россиянам, ни от них. Даже не знаю, как тебе удастся попасть в лишнянскую церковь.

— Господь не оставит без помощи верного слугу своего...

Приказав вознице поставить телегу на ночь поближе к придорожным кустам и едва дождавшись темноты, священник скользнул в лес. В наброшенном поверх рясы белом полушубке он почти сливался с мутновато-белесыми цветами ночного осеннего леса, а два пистолета и сабля должны были оградить его от неприятностей при возможной встрече с сопровождавшими шведский обоз многочисленными волчьими стаями.

Стараясь держаться как можно ближе к деревьям и кустарникам, обходя стороной встречавшиеся на пути прогалины и освещенные луной поляны, он осторожно шел вдоль узкой лесной тропы, что вела от большака к маленькой деревушке. Вот и высокий пригорок, с которого должно быть видно расположенное в речной низине селение. Священник остановился, перевел дыхание, глянул с возвышенности вниз.

Перед ним, как и в прошлый раз, вдоль спокойной лесной речушки расстилалась широкая поляна, за ней вздымалась в небо колокольня. Не было лишь самой деревушки: черными безобразными оспинами виднелись на снегу остатки изб и хозяйственных построек. Над некоторыми из них еще вился дым, ни одна тропа не вела к сожженному селению. Только не тронутая шведами Церковь и стоявший рядом с ней добротный дом священника сиротливо выделялись среди этой тоскливой картины.

Перекрестившись, поп собрался было спуститься с пригорка, как вдруг из-за ближайших к нему кустов появились несколько темных фигур.

— Стой! Ни с места!

«Шведы!» — обожгла сознание мысль, и руки тотчас потянулись к пистолетам. Выстрел, второй — две ближайшие фигуры, словно споткнувшись о невидимую преграду, вначале остановились, а затем повалились на землю. Отшвырнув в сторону ненужные пистолеты, священник кубарем скатился с пригорка, собираясь юркнуть в густой ельник.

Но ударили вслед чужие выстрелы, и острая боль обожгла ногу. Священник остановился, сбросил с плеч полушубок. Выхватил из ножен саблю, прислонился спиной к дереву. Подбежавшие к нему шведские солдаты загалдели, увидев перед собой священнослужителя, но командовавший ими офицер быстро покончил с возникшим замешательством:

— Вперед! Брать живым!

Не принимая всерьез способность раненого старика сопротивляться, шведы смело ринулись на него, но жестоко просчитались. Да и откуда им знать, что еще несколько лет назад на широких плечах их противника была не потрепанная поповская ряса, а роскошный жупан запорожского сотника, участника многих славных битв и схваток, и что лишь старые раны да шестилетняя каторга на турецких галерах заставили отважного казака сменить острую саблю на кадило и крест.

Два молниеносных взмаха клинка — и ближайший к священнику швед молча рухнул в снег, другой, взвыв от боли и схватившись за перебитое казачьей саблей плечо, отпрянул назад. Но не переоценил своих сил старый рубака, знал, что не совладать ему с десятком молодых здоровых врагов, а пуще всего он понимал одно — ни в коем случае нельзя попасть шведам в руки живым. И бывший сотник врезался в самую гущу смешавшихся врагов...

Полковник Розен долго смотрел на доставленный к нему труп священника. Зачем-то дважды обошел вокруг него и лишь после этого задал свой первый вопрос начальнику охраны штаба корпуса и генеральского обоза.

— Майор, что обнаружено при убитом? Грамота с тайнописью, иные уличающие его бумаги?

— Ничего, господин полковник. Возможно, он шел с устным сообщением или за получением очередного задания.

— К кому?

— К священнику деревни, возле которой его пытались задержать. Еще утром она была сожжена, а все жители направлены в распоряжение начальника обоза. Исключение, согласно приказа генерала, было сделано для церкви и ее служителей. К ним и лежал путь убитого.

— А если он просто шел мимо?

— День назад он уже был у этого священника. Когда его задержал наш патруль, он объяснил свое посещение какими-то неотложными церковными делами. Тогда было светло, деревня жила своей обычной жизнью, поэтому ему поверили и отпустили... Но какие дела могут быть ночью? Зачем ему потребовалось брать с собой целый арсенал? А сопротивление нашему секрету?

— Что говорит его деревенский сообщник?

— Я решил не трогать его, а оставить как приманку. Может, к нему пожалует еще кто-либо из русских лазутчиков? Деревня, вернее, то, что от нее осталось, обложена двойным кольцом наших тайных постов. Солдатам строго-настрого приказано не трогать никого, кто бы туда ни направлялся.

— Разумно, майор. Жаль только, что мы не знаем причины, потребовавшей встречи этих слуг Божьих. Как думаешь, что это может быть?

— Об этом нетрудно догадаться. В настоящий момент русских больше всего интересует место нашей настоящей переправы и дальнейший маршрут корпуса на левобережье Днепра.

— Вот именно. Но откуда об этом могли знать убитый или его местный сообщник? Значит, за их спиной стоит некто, имеющий доступ к нашим секретам. Может, это к нему и прибыл неизвестный казак, захваченный нами в трактире? Вот кто нам нужен в первую очередь, майор.

— На этот счет у меня есть одно соображение. Я приказал выставить труп священника на всеобщее обозрение. Смысл? Главарю царских лазутчиков станет ясно, что его сообщение не попало по назначению, и он будет вынужден послать нового человека... Кто знает, возможно, и он не минует лишнянской церкви.

— Ваше соображение мне нравится. И пустите вдобавок слух, что священник погиб не у деревни, а сразу при входе с большака в лес. Его сообщники не должны даже догадываться, что тайна лишнянской церкви в наших руках.

6

Подперев рукой голову, сотник Дмитро с непривычной для него тоской смотрел на сидевшего через стол есаула Недолю.

— Эх, братку, никогда не думал, что с женитьбой столько хлопот и мороки. Знал бы это, ни за что в подобное дело не ввязался.

— А какое серьезное дело вершится без хлопот, братчику? Лучше скажи, согласна ли на свадьбу избранница?

Дмитро невольно крякнул.

— В том-то и дело, что нет. Говорит, что любит меня как брата, а жених у нее давно уже имеется. Какой-то сотник Диброва. Не слыхал о таком? А, может, даже знаешь его?

— При гетмане такого нет. Наверное, из тех полков, что ушли в Лифляндию.

— Уж чего я ей ни сулил! Родовой хутор и полшапки цветного каменья, любой дом в Умани, Чернигове и чистокровного арабского жеребца — ничто не берет душу клятвой девки!

— Что думаешь делать?

— Поговорю с ней последний раз и плюну на все. Махну со своими хлопцами опять на Запорожье, покуда сечевники не ушли в новый поход.

— Верно, братчику, — одобрил его решение есаул. — Силком мил не станешь. Да и сколько добрых казаков сгинуло для славных дел, спутавшись с бабскими юбками. Так что не журись, поскольку ни одна дивчина того не стоит. К слову, что приключилось с тем цветным каменьем, о котором ты только что упоминал?

— Ляд его ведает, — спокойно ответил Дмитро. — Выпил в шинке и заночевал там, а поутру шапка, где были зашиты каменья, оказалась пустой. Поначалу я на шинкаря грешил — уж больно мерзопакостного он роду-племени! — да только напрасно. Как выяснилось, поздно ночью в шинке останавливались какие-то проезжие казаки, мои знакомцы, и я устроил с ними гулянку.

— Не помню о ней ничего, но, наверное, так и было, поскольку утром голова у меня раскалывалась, словно я накануне невесть сколько оковитой выпил. По-видимому, я спьяну похвалился каменьями, а кто-то из... — язык не поворачивается назвать его казаком! — под шумок и выгреб их из шапки, когда мы в карты играли или писняка ревели. Ну да леший с ними, каменьями, — махнул рукой Дмитро. — Чтобы обидно не было, я сказал себе, что каменья не пропали, а я пропил их с другами-товарищами. Веришь, сразу на душе легко стало — разве можно жалеть о чем-то, ежели оно на доброе дело пошло?

Сидевший сбоку от сотника черноусый пожилой сердюк, слышавший разговор братьев, хлопнул Дмитро по плечу.

— Нечего тужить ни о дивчине, ни о цветном каменье, хлопче! Дивчин встретишь еще десяток, одну другой краше, а каменье добудешь в следующем походе.

Сердюк сбросил с плеч кунтуш, потянулся к висевшей на стенном крюке кобзе.

— Выкинь из души тоску, хлопче. Жив, здоров, кругом верные други-товарищи. Чего еще надобно казаку для счастья? Разве что добрую песню? Такую, как эта...

Он тронул слегка струны кобзы, прислушался к их звуку. Тихо запел:

— Ой на гори та жнеци жнуть.

А попид горою, яром-долыною козаки идуть...

Вмиг стихли за столом разговоры, все повернулись к казаку с кобзой.

— Попереду Дорошенко, попереду Дорошенко

Веде свое вийсько, вийсько запоризьке хорошеньке...

Заглушая голос пожилого казака, в песню и рокот струн вплелись новые голоса. Они звучали все громче и раскатистее, и вскоре песня вырвалась за стены горницы, поглотив все другие звуки.

— А позаду Сагайдачный, а позаду Сагайдачный,

Що проминяв жинку на тютюн та люльку необачный...

Пели все находившиеся в горнице. Кто-то стучал в невесть откуда появившийся бубен, кто-то свистел залихватски, тряся от избытка чувств длиннющим чубом. Наполовину прикрыв глаза и положив ладонь на плечо казака с кобзой, пел вместе со всеми и Дмитро Недоля, на лице которого не осталось и следов грусти.

Песня! Тебе всегда есть место в славянской душе! Ты постоянно живешь в ней, готовая в любой миг выплеснуться наружу. И Для русского человека ты всегда желанная гостья. В час веселья и радости закружишь его в пляске и взлетишь в небо звонкоголосой, с переливами, птицей. В годину печали и скорби тихим напевом успокоишь тоскующую душу и словно на невидимых крыльях унесешь с собой часть людской беды.

Песня! С тобой, наверное, и появляется на свет русский человек! А потому и не расстаться вам, покуда будет ходить под солнцем хоть один из сынов могучего славянского племени...

Незаметно появившийся в палатке дежурный офицер бесшумно приблизился к Меншикову, быстро зашептал ему на ухо. Тот, выслушав его, махнул рукой, и офицер так же неслышно исчез за пологом. Князь подошел к царю, склонившемуся над картой с циркулем в руке, осторожно кашлянул.

— Говори, — разрешил Петр.

— У полковника Голоты сейчас полусотник изменников сердюков, сбежавших от Мазепы к шведам. Сообщает важные вести.

Петр поднял голову, положил на стол циркуль.

— Бывший гетманский полусотник? Молодцы казаки, что живьем такую важную птицу изловили.

— Не изловили, мин херц, а сам прискакал. По доброй воле.

— Сам? — недоверчиво хмыкнул Петр. — Уж не того ли поля ягода, что шляхтич да рыбак? От их доброй воли и желания помочь России у меня голова кругом идет.

— Полковник говорит, что полусотник прибыл от его верного человека, которому он верит, как самому себе. Спрашивает, не доставить ли сего сердюка к тебе?

— А что доносят твои разведчики?

— Ничего вразумительного, — отвел глаза в сторону Меншиков. — Из-под Шклова ни с чем вернулись три партии. Шведы стерегут подступы к нему так же, как к Орше. Половину разведчиков перебили да ранили, остальным едва из засад да болот удалось вырваться.

— Значит, до сей поры пребываем в неведении, где Левенгаупт и чем занимается? — раздул ноздри царь. — Что ж, тогда сам Бог велел нам послушать сердюка. — Петр набросил на плечи простой офицерский плащ, скатал в трубку и сунул в карман карту. — Собирайся-ка, Алексашка, в гости к Голоте.

Сидевший в своем шатре полковник при появлении царя и Меншикова встал, указал им на длинную лавку. Но Петр отрицательно качнул головой, остановился сбоку от полусотника Цыбули. Не снимая плаща, окинул колючим недоверчивым взглядом могучую фигуру сердюка, махнул Голоте рукой.

— Продолжай, полковник.

— Что велел передать мне есаул? — возвратился к прерванному появлением царя и Меншикова разговору Голота.

— Два дня назад шведы наладили переправу у Шклова. Без малого все войска и большая часть обоза уже на левом берегу. К завтрашнему полудню генерал собирается отправить на сей берег и последних своих кирасир, что покуда дурачат царских разведчиков у Орши и Копыси.

— Откуда знаешь все? — отрывисто спросил Петр, с неприязнью глядя на парчовый жупан сердюка, его дорогие саблю и кинжал, на торчащие из-за пояса инкрустированные слоновой костью рукоятки пистолетов. — Сам Левенгаупт тебе об этом докладывал, что ли?

Цыбуля медленно повернул голову в сторону царя. С пренебрежением скользнул взглядом по его мокрому плащу, заляпанным грязью грубым ботфортам, видневшейся из-под плаща обычной армейской шпаге. Не удостоив Петра ответом, лениво отвернулся и снова почтительно замер перед Голотой.

— Ответствуй, полусотник, перед тобой сам государь Петр Алексеевич, — поспешил вмешаться в разговор полковник, видя, как у царя от гнева стали округляться глаза и мелко задрожала в руке снятая с головы треуголка.

В глазах Цыбули мелькнуло смятение, косматые брови полезли вверх. Он поспешно сорвал с головы шапку, ударил себя кулаком в грудь.

— Государь, не признал. Впервой довелось лицезреть твою царскую особу. А потому не гневись на слугу своего верного.

— Ладно, казак, не кайся, не в чем. Сам говоришь, что первый раз меня видишь, — усмехнулся Петр. Прошел к столу, за которым сидел Голота, развернул принесенную с собой карту. — Лучше скажи, сможешь ли показать место шведской переправы?

— Смогу. — Цыбуля подошел к карте, ткнул в нее пальцем. — Переправа вот тут, у излучины, где течение слабее. Верховые идут налегке вплавь, а пешие и обоз по наплавным мостам. Старший на переправе полковник Розен.

— Сколько людей у генерала и велик ли обоз? — поинтересовался Петр.

— Солдат, пеших и конных, шестнадцать тысяч при семнадцати орудиях. А обозных возов без малого восемь тысяч.

Трубка, которую Петр подносил ко рту, неподвижно замерла в его руке. Он рывком поднял голову, с нескрываемым изумлением посмотрел на Цыбулю.

— Сколько? Повтори еще раз.

— Шестнадцать тысяч солдат при семнадцати орудиях. О том я не раз слышал от полковника Тетери. Это число велел передать батьке Голоте и пан есаул Недоля.

— Хорошо, казак, хорошо. Верю... А куда генерал собирается двинуться от Шклова?

— Не ведаю, государь. Сокрыто сие ото всех в тайне. Может, пан есаул разузнает про это позже.

— Есаул больше ничего не велел передать? — спросил Голота.

— Полковник Розен, правая рука генерала Левенгаупта, разговаривал с ним с глазу на глаз. Имел интерес, есть ли промеж сердюков такие, что видели и знают государя в лицо. Как уразумел пан есаул, полковник замышляет переодеть их в форму простых полковых казаков и со злым умыслом на государя послать на лихое дело. А до этого пан есаул уже не единожды замечал при шведском штабе эскадрон кирасир, переодетых российскими драгунами. Разузнал, что командуют ими два переметчика [24] — офицера из иноземцев, добре знающих царскую особу и порядки в русской армии.

— Спасибо за службу, казак, — весело сказал Петр, хлопая Цыбулю по плечу. — Рад буду иметь такого молодца в своем войске. Думаю, что полковник Голота не поскупится отдать под начало столь бравого казака лучшую сотню своих хлопцев. А, полковник?

— Не поскуплюсь, государь, — сдержанно ответил Голота. — Пусть только смоет поначалу с себя ту кровь и грязь, которыми запятнал казачью честь службой у неприятелей.

— Смою, батько, — твердо сказал Цыбуля, кладя руку на эфес сабли и глядя в глаза Голоте. — Расквитаюсь с ними за все и сполна. А сейчас дозволь вернуться до пана есаула. Дюже ждет он меня.

— Возвращайся, казаче. А Недоле передай, что не дождусь обнять его, как батько сына...

Когда за полотнищем шатра затих топот коня ускакавшего полусотника, Меншиков задумчиво почесал переносицу:

— Мин херц, а не зря мы отпустили этого сердюка? — с сомнением спросил он.

По лицу Голоты пробежала нервная дрожь. В глазах вспыхнул и тотчас погас злой огонек. Он без слов достал из-за пояса и протянул Меншикову небольшую грамоту. Князь развернул ее, с интересом поднес к глазам.

— «Батько, прости. Знай, что я с тобой и честно исполню свой долг перед Украиной. Твой Иван Недоля», — медленно прочитал он вслух и непонимающе уставился на Голоту.

Тот взял из рук Меншикова грамоту, свернул ее, снова сунул за пояс.

— Ее доставил полусотник от есаула, что вместе с полковником Тетерей командует мятежными сердюками у Левенгаупта, — пояснил он. — А раньше этот есаул был моим сотником, вернейшим и отчаяннейшим. Потом... — Голота запнулся, опустил глаза, — когда меня погнали в Сибирь, он ушел поначалу на Сечь, затем — не знаю, почему и как — очутился у Мазепы, а теперь у шведов. Несколько дней назад я отправил ему грамоту, в которой кликал к себе. И вот его ответ — полусотник с письмом и нужными нам вестями.

— А если твой бывший сотник за это время превратился во врага России? — не отставал от Голоты Меншиков. — Такого же верного шведам, как раньше тебе. Тогда что?

Отвернувшись от князя, полковник обратился к царю, с трубкой в зубах слушавшему каждое их слово.

— Государь, я доверяю Недоле, как самому себе. И потому не он, а я говорю тебе — шведская переправа у Шклова.

— Полковник, кабы я усомнился в честности есаула — не скакал бы его гонец обратно, — ответил Петр. — И давайте раз и на всегда покончим с этим делом. Алексашка, прикажешь отпустить на волю рыбака и достойно отблагодарить его. А шляхтича вели вздернуть. А сейчас разговор о самом для нас главном, — жестко сказал царь, опираясь о стол обеими руками и глядя поочередно на Меншикова и Голоту. — Гонялись мы за восемью тысячами шведов, а напоролись на шестнадцать. Собирались бить Левенгаупта, а теперь впору самим ему спину показывать. Так давайте решим, как поступить в нашем случае. Твое слово, Алексашка, — обратился он к Меншикову.

Тот облизал кончиком языка губы, его глаза насмешливо блеснули.

— Мин херц, нельзя нам уходить ни с чем: обувка не позволяет. Покуда гонялись за шведом по лесам да болотным кочкам, у солдат все сапоги износились. Разве в них теперь от Левенгаупта по морозцу и снегу убежишь? А посему потребно добывать новые сапоги из неприятельского обозу. Потому, мин херц, покуда совсем босиком не остались, следует бить гостей незваных.

Петр улыбнулся, одобрительно хмыкнул, взглянул на Голоту.

— А каков твой ответ, полковник?

— Государь, разве от того, что недруга оказалось больше предполагаемого, отпала необходимость его разгрома? Напротив, он стал еще опасней, а потому и громить его надобно решительней и смелей. Пускай у Левенгаупта больше солдат, зато обоз висит на нем, как гиря на ногах: отвлекает часть сил для дорожных работ и охраны, замедляет движение и лишает быстроты маневра. Мой ответ таков: бить шведа обязательно и как можно скорее, покуда он после переправы не отдохнул и не привел себя в порядок.

Глаза Петра радостно заблестели, он с силой сжал в кулаке трубку.

— Спасибо, други мои верные, — дрогнувшим от волнения голосом произнес он. — Рад, что не ошибся ни в ком из вас.

Поеживаясь и пряча лица от резкого, холодного ветра, порывами налетавшего со стороны подернутых тонким льдом болот, Дмитро Недоля с братом свернули с лесной дороги, остановились в редких кустах за обочиной. Мимо них сплошным потоком двигались телеги шведского обоза, направлявшегося к переправе через Днепр.

— Значит, отплываешь утром на Сечь? — спросил есаул, затягивая потуже узел башлыка.

— Да, братку, нечего мне здесь больше делать. У невесты свой жених, а на твоих дружков, — кивнул Дмитро на колонну шведских солдат, — уже насмотрелся вдоволь. Будь моя воля, валялись бы они сейчас без голов по окрестным болотам.

— А чьей воли ты ждешь для этого? — полюбопытствовал есаул.

— Я — запорожец, а Сечь не воюет с королем, — хмуро обронил сотник. — А вот ты служишь шведам и вкупе с ними идешь на россиян, наших братов по крови и вере.

— Иду, да еще не дошел, — ответил старший Недоля. — Так что рано корить меня королевской службой. А грех, братчику, на нас покуда одинаков. Оба сидим сейчас на конях, сытые и тепло одетые, и спокойно смотрим, как собаки-иноземцы измываются над нашими людьми. Такими же, как россияне, братами по крови и вере.

Дмитро перевел взгляд на дорогу. Серое, без единого просвета небо висело над самыми головами. Напоенные влагой тучи низко плыли над лесом, цепляясь за острые вершины деревьев. Влажный ветер с болот съедал сыпавший ночью снег, превращая дорогу в непролазное месиво.

По ней, увязая в колеях по ступицы колес, медленно двигались телеги шведского обоза. Худые, с торчащими ребрами лошади и волы с трудом тащили доверху нагруженные возы. Десятки оборванных, обессиленных белорусских мужиков, баб и детящек, облепив их со всех сторон, помогали животным. Едущие вдоль обочин дороги королевские драгуны и кирасиры, не жалея, хлестали надрывавшихся от натуги людей плетьми и слегка кололи остриями длинных копий.

Дмитро, застонав от бессильной ярости, наполовину выхватил из ножен саблю и со звоном задвинул ее обратно.

— Что деется, братку! Скотина и православные для шведов одно и то же, — выдохнул он. — Будь на твоем месте, уже давно ускакал бы к батьке Голоте.

— Так скачи. Кто тебя держит, — угрюмо ответил есаул.

— Я — сечевик, а запорожцы сейчас воюют с турками и татарами, которые не дают житья нашему люду с моря и Крыма. Мы бороним Украину от басурман, а не Московию от шведов.

— Складно молвишь, братчику, да попусту. Сегодня королевские солдаты измываются над нашими людьми в Белой Руси, а завтра будут на Украине. Вы этого дожидаетесь на своих порогах?

— Когда пожалуют, тогда рада с кошевым и решат, что делать, — пробурчал Дмитро, опуская глаза.

Есаул ощерил зубы, махнул плетью в направлении дороги.

— Ждите... А покуда любуйся, какие гости поспешают на Украину. А когда вы решите, как и чем их встречать, они будут на ней уже не гостями, а хозяевами.

Громкое лошадиное ржанье и звонкий девичий смех заставили братьев повернуть головы. В нескольких шагах от них, осадив коня, сидела в седле панночка Ганна.

— Дмитро, вот ты где, — сказала он, подъезжая к сотнику. — А я ищу тебя с самого утра. Узнала, что собираешься снова на Сечь, и хотела проститься. Может, проводишь меня к полковнику Тетере? Как раз к обеду поспеем. Догоняй, казаче, а то без галушек и вареников останешься.

Дав коню шенкеля и вытянув его плетью, девушка призывно махнула рукой и быстро поскакала в сторону от дороги.

— Догоняй ее, братчику, — проговорил есаул, провожая панночку восхищенным взглядом. — Скинуть бы с плеч годков двадцать, сам бы кинулся за такой кралей.

Конь девушки мелькал среди деревьев далеко впереди, и сотник погнал своего застоявшегося жеребца с места в полный намет. Он почти догнал панночку на высоком пригорке, под которым на берегу спокойной заболоченной речушки лежало сожженное село, одиноко и тоскливо возвышалась небольшая деревянная церквушка да вился дымок над крышей поповского дома.

Обернувшись и помахав сотнику рукой, девушка пришпорила коня и поскакала через пепелище к церкви, дверь в которую была наполовину открыта.

Священника панночка нашла стоящим на коленях у алтаря, опустилась рядом с ним.

— Что привело ко мне, дочь моя? — спокойно спросил благообразный старик с окладистой седой бородой, нисколько не удивившись ее появлению. — Чего ищешь в храме Божьем в сей грозный час? Успокоения души, услады мысли, отречения от суеты мирской?

— Отче, прости, но не к Господу, а к тебе пришла я, — быстро заговорила панночка, оглядываясь на дверь и прислушиваясь к топоту жеребца сотника. — Я та, чьи вести приносили к тебе посланцы куренного Остапа и попа сердюков Степана. Нет со мной сейчас Остапа, убили вороги батюшку... Вот почему я здесь.

— Говори, дочь моя, что тревожит душу, и Господь внемлет словам твоим, — ответил священник, тоже оглядываясь на дверь.

— Шведы без всяких помех заканчивают переправу на левый берег Днепра, россиянам не удалось помешать им. От Шклова корпус и обоз двинутся к Пропойску, и если это станет ведомо россиянам, они загодя подготовятся к встрече неприятеля. Отче, сию весть надобно скорее передать хлопцам Зловы-Витра...

Когда в церковь вошел сотник, девушка уже вставала с коленей. Вид ее был кроток, а в уголках глаз стояли слезы. Обратно они ехали рядом. Дмитро, чувствуя перемену в настроении девушки, хранил молчание. Они уже поднялись до середины пригорка, с которого открывался вид на сожженное село, как Ганна придержала коня, соскочила на землю. Ковырнув носком сапожка наметенную под сосной кучу снега, извлекла из нее пистолет, тщательно его осмотрела. В ее глазах мелькнула тревога. Она внимательно огляделась вокруг, протянула к сотнику руку:

— Дмитро, будь ласка, дай саблю.

Ничего не понимающий сотник обнажил и протянул ей клинок. Девушка спустилась на несколько шагов с пригорка, остановилась возле небольшого, с примятой верхушкой сугроба. Расковыряла его саблей и обнаружила на земле красное пятно, подернутое сверху ледяной коркой. Присмотревшись к нему, Ганна осторожно двинулась дальше, в сторону густого молодого ельника. Здесь она снова остановилась, сняла что-то с ветвей, подошла к стволу толстого дуба. Поковыряла вокруг в снегу клинком, опустила голову, и волоча по земле саблю, вернулась к сотнику.

Всю оставшуюся часть дороги они молчали. Лишь перед тем как расстаться, девушка поинтересовалась:

— Когда мыслишь податься к Днепру?

— Вечером, с заходом солнца. К полуночи буду у чаек, а с рассветом тронемся в путь.

Ганна с мольбой взглянула на запорожца.

— Дмитро, миленький, не отправляйся отсюда, покуда еще раз не повидаешь меня. Я сама навещу тебя перед заходом солнца. Обещай, что дождешься.

— Клянусь, — произнес удивленный сотник...

Панночка прискакала к Дмитро перед самым закатом, когда тот и десяток сопровождавших его запорожцев заканчивали осматривать коней перед дорогой. Сотник сразу отметил ее взволнованный вид, нервозность движений, дрожащие губы. Не ускользнули от его внимания также пистолеты в седельных кобурах и легкая татарская сабля на боку.

— Дмитро, отойдем в сторонку, — сказала Ганна, беря сотника под локоть. Когда они отошли, спросила: — Скажи, ты можешь взять меня с собой?

— Куда? На Сечь? — не понял запорожец.

— Да нет, только к Днепру. Там я оставлю вас.

Сотник задумчиво покрутил ус.

— Не знаю. Полковник Розен строго-настрого запретил кому-либо покидать лагерь, особливо ночью. Чтобы уехать, мне довелось брать у него пропуск на себя и всех хлопцев. Но, может, тебя, как родичку полковника Тетери, шведские дозоры выпустят и так?

Панночка невесело рассмеялась.

— Не выпустят, Дмитро. После нашего приезда из леса я уже Дважды пыталась покинуть это бисово логово, и оба раза пикеты меня останавливали. А пропуск полковник Розен мне ни за что не даст. — Ганна взглянула на занятых своим делом запорожцев, понизила голос. — Эх, Дмитро, не хотела я посвящать тебя в свои Дела, но, видно, не обойтись без этого. Скажи, отчего, по твоему, очутилась я с Тетерей у шведов?

— Ну... оттого, что его жена — твоя тетка.

— У меня много других теток в Чернигове, Полтаве и даже самом Киеве. Не сомневаюсь, что каждая из них с радостью приняла бы меня к себе. Прибилась я к этой лишь потому, что ее муж в чести у гетмана. А я после смерти батька дала страшную клятву отомстить Мазепе и выполню ее, чего бы это мне ни стоило. И когда казак от полковника Голоты, который не верит в искренность любви Мазепы к России, предложил мне быть к гетману поближе, дабы проникнуть в его тайные замыслы, я согласилась без раздумий. Вот почему я вспомнила свое родство с этой теткой и сейчас вместе с ней нахожусь у Левенгаупта.

Сотник некоторое время молчал, осмысливая услышанное, затем нерешительно предложил:

— А если пойти к полковнику Тетере вдвоем? Скажем, что за мыслили пожениться и потому уплываем. Неужто Розен откажет и ему?

— Откажет. Помнишь церковь в той сожженной деревушке, где были утром? Так вот, ее поп Ларион — человек батьки Голоты, через которого я посылалароссиянам вести о шведах. Ане забыл батюшку Степана, чье тело до сей поры лежит у генеральского штаба? Это я отправила его с важной вестью к Лариону, да, видно, не судьба была ему дойти до Лишнян.

— Знаю, его убили сразу же, как только он, не ведая шведского пароля, сунулся с большака в лес. Он был в полушубке, и дозорные, не распознав в нем священника, открыли огонь, приняв его за царского соглядатая.

— Так прежде думала и я. Но нет, Дмитро, мой гонец встретил свою погибель не там. Помнишь пистолет, который я нашла в снегу подле пригорка? Это пистолет отца Степана, я не раз видела его раньше. А кровь под сугробом и у ствола дуба? У меня нет ни капли сомнений, что шведы убили моего посланца не у большака, а возле деревни близ пригорка.

— Пистолет мог попасть туда и иным путем. А крови нынче по лесам хоть отбавляй.

— Верно говоришь, однако в ельнике недалеко от дуба я нашла еще кое-что. — Девушка сунула руку за пазуху, достала от туда небольшой кусок темной ткани с рваными краями. Протянула его сотнику. — Это лоскут с рясы отца Степана, которой он зацепился за острый еловый сук. Возле дуба батюшка и принял свою смерть.

Дмитро пожал плечами.

— Какая разница, где его убили? Главное, что его уже нет.

— Разница большая. Поскольку шведы скрывают место, где перехватили отца Степана, значит, они знают, к кому он шел, и желают сохранить свою осведомленность в тайне. А батюшку Лариона не тронули до сей поры потому, что держат его под своим неусыпным оком. Поэтому Розену известно о моем утреннем приезде в Лишняны и посещении священника, и он не выпустит меня из шведского лагеря. Равно как не позволит и отцу Лариону передать мою весть хлопцам Зловы-Витра. Уверена, что будь я кем угодно, только не племянницей жены полковника Тетери, ближайшего поверенного Мазепы в его изменнических делах, не стояла бы сейчас перед тобой. Но Розен умен и изобретателен, он сможет сделать так, что я окажусь в его руках и никто об этом не будет знать, в том числе и Тетеря. Ведь не могу же я круглосуточно находиться среди казаков, особенно после отъезда твоих запорожцев и когда почти все сердюки отправлены на разведку или в дозоры? А на тетку надежда плохая — она труслива, и Розен сможет запугать ее так, что она скажет мужу что угодно.

Нахмурив брови, сотник какое-то время смотрел вдаль, затем перевел взгляд на девушку.

— Готовься в дорогу. Выступим, как только стемнеет. И захотят или нет выпустить тебя шведы из лагеря — в полночь будешь с нами на Днепре.

Сидя у костра, Зловы-Витер грел над огнем озябшие руки. Подъехавший казак соскочил с коня, подбежал к сотнику.

— Бунчужный Осока доносит, что на его пикет напоролся отряд царских драгун.

— Ну и что? — удивленно вскинул глаза Зловы-Витер. — Впервые их видит?

— Не приглянулись они ему. Все хмурые, никто слова не молвит. Только ихний офицер и разговаривает.

— Так чем не приглянулись? Попусту языками не мелют? Верно делают, поскольку не в шинок едут.

— Не нравится то, что путь держат от Днепра. Нам сказали, что возвращаются из дозора, но ближе Осокиного пикета к реке нет ни царских солдат, ни наших казаков. Да и уж больно много их для дозора. И все сытые, свежие, на гладких незаморенных конях. Такими после дозора не бывают. Может, это переодетые неприятели, про которых предупреждал батько Голота? — выпалил казак.

— А это мы сейчас проверим, — встрепенулся сотник. — По какой дороге двинулись драгуны?

— Той, что влево от развилки. Я знаю тропу, которая незаметно выведет нас им наперерез. Ведь если скакать за ними в открытую по дороге, они могут заподозрить неладное.

— Добре, так и поступим. Куренной, — обратился Зловы-Витер к одному из сидевших у костра казаков, — поднимай своих хлопцев...

Приказав куреню укрыться по обе стороны лесной дороги, сотник с десятком казаков выехал на проезжую часть. Приближавшаяся от Днепра колонна русских драгун ему не понравилась тоже. За последние дни он не видел столь упитанных лошадей и откормленных всадников, никто уже не ездил по узким разбитым дорогам такими ровными, четкими рядами. Настораживало и другое: колонна двигалась в полнейшей тишине. Не было слышно обычных в таких случаях разговоров, шуток, незлобивой словесной перепалки.

Огрев коня нагайкой, Зловы-Витер подскакал к следовавшему впереди колонны офицеру. Казаки с положенными поперек седел заряженными мушкетами остались за его спиной.

— Пароль? — коротко спросил сотник.

Офицер спокойно пожал плечами.

— О чем говоришь, казак? Мы возвращаемся из разведки. Ты первый, кто за последние трое суток повстречался нам из своих.

Трое суток в разведке, но кони словно только что из конюшни. А лица у солдат, как будто они умяли каждый по казану каши. Да и ботфорты уж больно начищены, и мундиры чистые... И почему возвращаются из разведки, если полчаса назад этот же офицер сказал пикетчикам, что они едут из дозора? Прав был бунчужный Осока, что прислал к нему казака с предупреждением о появлении этой подозрительной колонны.

— Пароль на сегодня — Тула. А правду молвят, что шведы у Шклова уже на наш берег переправились? — спросил Зловы-Витер.

— Враки это, сотник. Рыбаки сообщают, что генерал Левенгаупт затеял переправу у Орши.

— У Орши так у Орши, нам все едино, — миролюбиво сказал казак, доставая из кармана люльку. — А не разживусь я, пан офицер, у твоих молодцов тютюном? Свой давно уже вышел.

Не дожидаясь ответа офицера, Зловы-Витер приподнялся на стременах и обратился прямо к драгунам, молча следовавшим мимо него плотно сбитой колонной по четверо в ряд.

— Хлопцы, выручите куревом. Вы мне — табачок, я вам — огонек.

Колонна так же молча продолжала свое движение, никто из драгун даже не повернул в его сторону головы. Но Зловы-Витра сейчас интересовало другое: на спине мундира только что проехавшего всадника виднелась кое-как заштопанная дыра, вокруг которой расплылось плохо застиранное пятно крови. С такой отметиной хозяину мундира не в седле сидеть, а под крестом лежать. И лежит, наверное, где-нибудь, а его мундир сидит на чужих плечах.

Краем глаза Зловы-Витер увидел, как рука офицера, перехватившего его взгляд, потянулась к пистолету. Вздыбив коня, сотник оглушительно свистнул. Тотчас с обеих сторон дороги по колонне грянул мушкетный залп, а в следующее мгновение из-за кустов и деревьев с саблями наголо выскочили казаки. Десятка два уцелевших драгун поспешно задрали руки, и лишь офицер, развернув коня, пустился наутек. Зловы-Витер схватил за локоть прицелившегося ему в спину куренного:

— Не стрелять! Возьмем живым!

Вытянув коня нагайкой, он помчался вслед за беглецом, за ним устремились несколько казаков. И тут из-за поворота лесной дороги показалась колонна русской пехоты с офицером во главе. Но беглеца это нисколько не испугало. Наоборот, он еще быстрее поскакал ей навстречу и остановил коня рядом с офицером. Наклонившись с седла и оживленно жестикулируя, что-то быстро стал ему говорить, указывая на казаков.

И вдруг... Пехотный офицер вырвал из ножен шпагу, повернулся к своей колонне, дал какую-то команду. Тотчас несколько рядов солдат сноровисто перестроились в две шеренги, передняя опустилась на колено, пехотинцы слаженно сбросили с плеч мушкеты. Офицер взмахнул над головой шпагой.

— По изменникам-сердюкам!.. — донеслось до Зловы-Витра.

Сотник сразу натянул поводья, направил коня в кусты.

— Назад, хлопцы! — крикнул он поравнявшимся с ним казакам. — Клята вражина перехитрила нас!

На обочине дороги пылал яркий костер, вокруг него грелись несколько шведских солдат. Двое из караульных с мушкетами на плечах медленно расхаживали по дороге взад-вперед. Запорожцы остановили лошадей рядом с костром, и Дмитро протянул поднявшемуся от огня унтер-офицеру пропуск.

— А это кто? — спросил швед, лениво осмотрев казаков и задерживая взгляд на Ганне.

— Племянница полковника Тетери и моя невеста, — соврал Дмитро. — Маленько проводит меня и вернется обратно.

Унтер-офицер соболезнующе развел руки в стороны.

— Извините, господин офицер, но ваша невеста не указана в пропуске. А я всего лишь солдат и выполняю приказы полковника Розена.

— Неужто не указана? — притворно удивился Дмитро, подъезжая к шведу вплотную.

Делая вид, что хочет заглянуть в пропуск, он нагнулся с коня и, вырвав из-за пояса кинжал, вонзил его в горло унтер-офицера. В тот же миг блеснули сабли казаков, и со шведским караулом было покончено. Но один из солдат, шагавших по дороге, успел вскинуть мушкет, и его пришлось снять выстрелом.

Дмитро сунул кинжал в ножны, повернулся к спутникам.

— Ну, други, не миновать нам погони. А потому не жалейте нагаек...

Узнав о гибели караульного поста на дороге и бегстве Ганны, полковник Розен сразу подошел к карте.

— Куда поскакали запорожцы? — спросил он у доставившего известие дежурного офицера.

— В сторону Днепра. На снегу хорошо видны их следы.

Розен взмахом руки пригласил офицера к карте, ткнул в нее пальцем.

— Недалеко от этого селеньица находятся лодки запорожцев, на которых они утром собираются плыть на Сечь. С сотником всего десяток казаков, остальные ждут его возвращения на хуторе.

— Но там квартирует и эскадрон наших кирасир, поэтому беглецы вряд ли туда поскачут. Скорее всего они отправятся прямо к лодкам. Верите половину дежурного эскадрона и выступайте за казаками. Надеюсь, цель погони вам ясна?

— Да, господин полковник. Разрешите выполнять приказ?

— Не торопитесь, — поморщился Розен, — в этом деле есть одна щекотливая деталь. Вместе с запорожцами ускакала и племянница полковника Тетери, одного из влиятельнейших сановников украинского гетмана. В силу ряда обстоятельств мне не хотелось бы портить отношения ни с Тетерей, ни тем более с Мазепой... Словом, девушка мне нужна только живой. И постарайтесь, чтобы как можно меньше людей знало о том, что вам удалось захватить ее. Пусть думают, что она сбежала с казаками, части которых удалось оторваться от вашей погони, и судьба ее не известна. Вы меня поняли?

Офицер, не первый раз выполнявший подобные задания Розена, молча склонил голову...

Появившаяся за спиной погоня не удивила Дмитро. Подскакав к Ганне, он наклонился к ней.

— Панночка, на хвосту шведы. А потому гони что есть духу по этой тропе вперед, она выведет тебя к нашим лодкам. Там сейчас всего пяток казаков, и им не по силам сдюжить с тяжелой чайкой, но при них имеется легкий челнок, с которого они ловят рыбу. Скажешь, что я велел им вместе с тобой уходить на тот берег.

— А как ты? — с тревогой спросила девушка, бросая взгляд на плотную группу шведских кирасир, несущихся вслед за ними. — Может, бросим коней и уйдем с тропы в лес?

— Кругом болота, сразу завязнем. Да и лес зимой не товарищ. Голо все и открыто, а от луны и снега светло как днем. Так что не теряй понапрасну времени и скачи. Прощай и не поминай лихом.

Дмитро стегнул лошадь Ганны нагайкой. Натянул одной рукой поводья своего коня, а другой перебросил из-за спины на грудь мушкет. И тотчас рядом загремели выстрелы запорожцев...

Закусив удила, кони вынесли Дмитро и четырех уцелевших в перестрелке казаков на днепровский берег, возле которого мерно покачивались на тяжелой осенней воде чайки. Снег подле лодок был истоптан лошадиными копытами, их следы вели в заросли верболаза, густо покрывавшего берег. Челнок, на котором должна была уплыть Ганна, виднелся возле борта одной из чаек. У Дмитро похолодело в груди. Неужто шведы перехитрили его, пустив погоню не только за ним, но одновременно и сюда, к лодкам? И покуда он с казаками сдерживал на тропе кирасир, другой шведский отряд успел выйти к чайкам и захватил Ганну?

Но что бы ни случилось, разговор с врагом может быть только один. Сотник положил на согнутую руку ствол пистолета, начал целиться в вылетевшего вслед за ним на берег рослого кирасира. Вдруг из кустов верболаза, охватывавшего с двух сторон тропу, грянул дружный мушкетный залп, сразу уполовинивший число преследователей. Не успел удивленный Дмитро прийти в себя, как из кустов вырвалась лавина всадников и с пиками наперевес помчалась на кирасир. В переднем из своих нежданных спасителей сотник узнал донского атамана Сидорова. Разрядив пистолет в шведа, Дмитро выхватил из ножен саблю и с криком бросился в гущу схватки...

Пока казаки собирали после боя трофеи и ловили в лесу разбегавшихся коней уничтоженного шведского полуэскадрона, Дмитро с Сидоровым присели на скамье одной из чаек.

— Откуда взялся, друже? — поинтересовался сотник.

— Прямиком от Мазепы. Погостевал у его ясновельможности три дня и распрощался с ним. Красиво говорит гетман, многое сулит, да уж больно лукав. Слушаешь его, а сам думаешь: тот ли он человек, с которым можно связывать свою судьбу? То ли он действительно печется о казачестве и готов встать на его защиту, толи в его голове лишь одна думка — как стать украинским королем, и ради этого он готов на союз с самим дьяволом. Ох и темна его душа...

— А разве иное говорил я тебе?

— Чужие слова — одно, а свое ухо и глаз — другое. Не я один, многие казаки не могут понять, чего ждет гетман, когда шведский король и московский царь схватились друг с другом на самых рубежах Украины. Не желая сидеть без дела, добрая сотня казаченек увязалась со мной от Мазепы на Запорожье. Прикинул я, что и ты сейчас должен возвращаться с невестой на Сечь, и решил снова пристать к тебе. Разыскал твой след без труда, но на хуторе останавливаться не рискнул: шведы могли принять моих донцов за царских казаков. А потому стал поджидать тебя у чаек. Как видишь, не напрасно.

— За выручку, друже, спасибо, а вот насчет возвращения на Сечь... — Дмитро тронул кончики усов, глянул на атамана. — С рассветом из хутора пожалуют мои запорожцы, вот тогда все и обговорим. А сейчас было бы не грешно и поспать...

Едва над рекой начал исчезать утренний туман, на тропе появилась шумная ватага сечевиков, следующая за двумя доверху нагруженными возами. Очутившись у чаек, запорожцы стали недоуменно осматривать место недавнего боя, вглядываться в лица незнакомых казаков, приведенных Сидоровым.

Три громких раскатистых удара в большой медный казан отвлекли их от этого занятия.

— Браты-сечевики! — зычно крикнул запорожский полусотник, стоя возле казана с мушкетом в руках. — Пан сотник кличет все славное товарищество на раду! Просит слово молвить...

— В круг!

— На раду!

— Нехай говорит! — сразу раздалось со всех сторон.

Дмитро легко вскочил на воз, снял шапку, низко поклонился на все четыре стороны. На берегу смолкли шум и разговоры, напряженная тишина повисла в воздухе.

— Верные лыцари-запорожцы! Храбрые други-донцы, не разбившиеся вкупе с нами против нехристей-басурман! — выкрикнул Дмитро. — Наши кровные браты — реестровые казаки, так же отважно, как и мы, боронящие Украину от недруга! Давно не топтала нога супостата землю нашей милой отчизны! С того славного часа, когда гетман Хмель соединил Украину с ее сестрой Россией и наши великие народы-браты сообща встали супротив недругов, явив им общую силу и честно деля промеж себя радость и горе. Но стоит сейчас страшный ворог у наших кордонов, с огнем и мечом собирается вторгнуться на нашу землю. Так неужто будем ждать, когда он вломится в наши хаты, принесет огонь на наши нивы, станет сеять смерть среди наших близких? Не бывать тому! Браты-россияне уже льют кровь на полях брани, вместе с ними и тысячи наших другов-казаков. Так чего ждем мы? Разве не нашим саблям суждено защитить Украину от недругов-шведов?

Дмитро смолк, и тотчас тишина словно взорвалась криками:

— Смерть ворогам!

— Веди, сотник, на шведов!

— И поведу! — откликнулся Дмитро. — Но поскольку Сечь не воюет со шведским королем, поведу лишь тех, кто сам выступит против ворога по зову сердца. Кто остается боронить свой народ и веру — не двигайся с места! Кто хочет ждать неприятелей у родного порога — ступай к чайкам!

Дмитро с радостью увидел, что с места не тронулся ни один казак, даже из бывших донцов-булавинцев. Выждав еще некоторое время, сотник не спеша надел на голову шапку, поднял руку.

Рада завершилась, и он снова стал командиром. Причем уже не той бесшабашно-буйной, веселящейся без всякого удержа вольницы, в которую превращались запорожцы в редкие дни покоя и мира. А грозного, спаянного непобедимым воинским духом и железной дисциплиной казачьего воинства, перед которым дрожали его ближние и дальние враги. Он снова, как издревле было заведено на Сечи во время походов, стал единственным и полноправным вершителем судьбы всей сотни и каждого ее казака.

— Первая полусотня! Снимать с чаек пушки и вьючить их на коней! Вторая полусотня! Разгружать возы и делить поклажу по вьюкам и саквам [25]! Кашевары, немедля казаны на огонь и готовить кулеш! — Взгляд сотника пробежал по возам, остановился на громадной бутыли горилки. Он нахмурил брови: — Чтобы добро не пропадало, а также после вчерашнего не тряслись руки и просветлело в головах, разрешаю допить все зелье, что находится в возах. Но предупреждаю, что первому, кого увижу пьяным в походе, собственноручно всыплю полсотни плетюганов, а второго велю запороть до смерти.

Дмитро соскочил с воза, остановился против Сидорова и куренного атамана казаков-реестровиков.

— Почти все мои запорожцы пешие, а казак без коня — половина казака. Поэтому сразу после завтрака ударим по хутору и отобьем лошадей у квартирующих там шведов. А когда посадим всех хлопцев в седла — сам черт будет нам не брат.

Полковник Тетеря только собрался пообедать, как дверь горницы распахнулась, и на пороге вырос взволнованный сотник сердюков, что постоянно находились при Тетере как личная охрана.

— Беда, — проговорил он. — Есаул Недоля час назад взбунтовал казаков.

— Как взбунтовал? — взревел Тетеря.

— Собрал всех сердюков на раду и предложил отложиться от Левенгаупта. От имени батьки Голоты пообещал им прощение всех прошлых грехов, ежели они вкупе с россиянами начнут бить шведов. Лишь два неполных куреня остались с нами, а все остальные ушли с Недолей в болота.

Тетеря прикрыл глаза ладонью, тихо застонал.

— Верно говорят, что сколько волка ни корми... Как прав был гетман, когда после возвращения Голоты на Украину перестал доверять Недоле, как прежде, и для присмотра послал с ним меня. Недоглядел я, недоглядел...

Полковник оторвал ладонь от лица, уставился на сотника.

— Куда подались бунтари?

— Точно мне неведомо. Но мыслю, что к цареву войску. К есаулову побратиму батьке Голоте.

— Коли так — полбеды. Но если Недоля остался здесь — много шкоды может причинить шведам и нам. Дабы не искушать судьбу — скорей на коней да поближе к штабу генерала или к полковнику Розену. А то, не приведи Господь, появятся здесь хлопцы Недоли.

— Прощевай, панночка, и передавай привет батьке Голоте, — проговорил старший из запорожцев, наблюдая за приближавшимся к ним разъездом русских драгун.

Подпустив его на сотню шагов и решив, что Ганне больше ничего не угрожает, он развернул коня и с группой своих сечевиков поскакал назад, где у берега ждала их чайка.

Драгунский офицер подозрительно оглядел девушку, нахмурил брови при виде ее пистолетов и сабли.

— Кто такая? — строго спросил он, не торопясь вкладывать в ножны шпагу.

— Кому надобно — узнает, — смело ответила Ганна. — А сей час вели доставить меня к батьке Голоте... И поживей.

— Кто такая? — повышая голос, опять спросил офицер, не привыкший к подобным ответам.

— Невеста казачьего полковника Дибровы. А прибыла к батьке Голоте с важными вестями о шведах. Так что, если нежелаешь накликать на свою голову беду, спешно доставь меня к нему...

Сотник сердюков ошибся: есаул Недоля не ушел к царскому войску, а затаился в лесах поблизости от шведов.

Сейчас, прижавшись к стволу дерева у лесной дороги, он внимательно наблюдал за двигавшейся мимо него вереницей шведских телег и колоннами конных и пеших солдат. Его казаки, оставив лошадей в глубоком овраге, лежали под кустами по обе стороны дороги в полной готовности к бою.

Вот Недоля встрепенулся: он увидел то, чего ждал. Среди однообразных, приземистых, затянутых грубым рядном телег появились несколько добротных повозок на высоких колесах с крытыми верхами. Их окружала большая группа конных кирасир, а спереди и сзади двигалось по роте пеших солдат с мушкетами на плечах.

Когда первая повозка поравнялась с Недолей, он достал из-за пояса пистолет и выстрелил в ближайшего кирасира. Грянувший вслед за этим казачий залп повалил многих других всадников на землю и расстроил аккуратные ряды пехоты, сразу прервав на дороге движение и создав неразбериху. Не давая шведам опомниться, казаки с саблями и пистолетами бросились к повозкам, где уже рубился их есаул.

Разрядив второй пистолет в кирасира, который направил ему в грудь копье, Недоля отбил саблей шпагу прыгнувшего на него пехотинца и, опуская на его треуголку клинок, оглянулся. Схватка возле повозок уже закончилась, фигуры спасавшихся бегством шведов мелькали среди деревьев. Взмахом сабли есаул располосовал крытую боковину поджидаемой им повозки, нагнулся над ее бортом. На дне, скованные цепями, лежали куренной атаман Левада и лингаянский священник Ларион.

Недоля склонился над казаком, приложил ухо к его груди. Левада медленно открыл глаза.

— Друже, я вернулся, — тихо проговорил есаул.

Губы куренного слабо шевельнулись.

— Поздно, сотник. Нет уже на земле казака Левады, осталась только его душа. И та скоро отлетит на небо.

— Прости, что принимаешь смерть из-за меня.

— Я умираю за Украину и казачество, сотник. И не у меня проси прощения, а у родной земли, нашей с тобой матери. Коли искупишь свою вину перед ней, простит Господь тебе и мою смерть.

На лице Недоли вздулись бугры желваков.

— Что могу сделать для тебя, друже? — спросил он.

— Только одно, сотник. Замордованный шведами батюшка отпустил мне перед своей смертью все грехи. Так что перед Господом я чист. Но негоже умирать казаку в кайданах [26]. Хочу расстаться с белым светом как истинный казак: на коне и с саблей в руке. Вот моя последняя воля.

— Быть по-твоему, друже...

После долгой скачки по лесным дорогам казаки остановились на большой поляне. Есаул первым соскочил на землю, подошел к оставшемуся на коне Цыбуле, на руках которого, словно дитя, лежал Левада. Приняв его от полусотника, Недоля с помощью джуры осторожно посадил куренного в свое седло. Вложив ему в ладонь саблю и придерживая с обеих сторон, есаул с джурой сделали рядом с конем несколько коротких шагов.

Но вот скакун тревожно заржал, раздул ноздри и резко остановился. Голова сидевшего в седле Левады дернулась и опустилась на грудь. Его пальцы, стискивавшие эфес сабли, разжались, и она со звоном ударилась о прихваченную морозцем землю. Недоля подхватил безжизненное тело, поцеловал бывшего куренного в лоб.

— Прощай, друже, — тихо прошептал он и тут же вскинул голову. — Шапки долой! Похоронить куренного и батюшку по стародавнему казачьему обычаю, как принявших смерть за Украину и веру!

Сняв шапку, есаул опустился на колени, поднял выпавшую -из рук Левады саблю и принялся долбить ею землю.

Вскоре казаки покидали поляну, оставив на ней насыпанный шапками еще один безвестный могильный курган, коих бесчисленное множество было разбросано с седой старины по бескрайним просторам земли русской...

7

Левенгаупт оторвался от подзорной трубы, протянул ее Розену.

— Вы правы, полковник, перед нами действительно не казаки. По-видимому, это регулярная русская конница и гвардейская пехота. Что вам известно о противнике?

— По всей вероятности, это передовые колонны отряда Меншикова, а основная масса войск следует за ними. Мы недооценили быстроту передвижения русских.

Левенгаупт недовольно поморщился, поерзал в седле.

— Полковник, если бы вы не упустили племянницу Тетери и его есаула, то русские сейчас были бы у Орши, а не здесь. Но давайте говорить не о них, а о нас. Что за селение у той опушки?

— Деревня Лесная. Самая обычная, заурядная деревня...

— Ошибаетесь, полковник. Она была такой, но станет знаменитой тем, что возле нее я разобью войска царя Петра и навсегда избавлю его от желания бегать за мной.

Протянув руку, Левенгаупт снова взял у Розена подзорную трубу, долго осматривал расстилавшуюся впереди лесистую местность.

— Русские не умеют правильно воевать, а поэтому сделали ставку на быстроту и внезапность, надеясь вцепиться в нас, как голодный волк в бычка, — сказал он. — Чтобы не сковывать себя, они выступили в поход только с легким оружием, к которому относятся и их полковые пушки, и ограниченным запасом пороха и боевых припасов, в то время как мы имеем все это в избытке. Поэтому я навяжу им сражение по всем правилам военного искусства.

Генерал поднялся на стременах, вытянул в сторону видневшейся деревни руку.

— Направьте лучшие полки к высотам северо-западнее деревни и прикажите немедленно занимать оборону. Пришлите туда все пушки и не забудьте прикрыть их с тыла вагенбургом [27]. Выделите в охрану обоза три тысячи солдат, и пусть он продолжает движение по ранее намеченному маршруту к мосту на дороге к Пропойску. Преградившие нам путь русские совсем не стоят того, чтобы мы отвлекались от своей главной цели — идти на соединение с королем...

Бледные лучи осеннего солнца легко проходили сквозь обнаженные ветви деревьев, золотили наметенные за ночь сугробы.

Не утихшая утром поземка до половины укрыла снегом разбросанные на поляне трупы.

Авангард русских войск атаковал шведов еще ночью, сразу после марша, но его натиск был отражен ураганным огнем пушек и частыми залпами многочисленной королевской пехоты, расположившейся за наскоро возведенными укреплениями.

Сейчас, в полдень, дождавшись подхода основных сил и перегруппировав войска, Петр приказал возобновить бой. Восемь батальонов пехоты и четыре драгунских полка он решил бросить на шведов в первой линии, сразу пустив за ней вторую — шесть конных полков, усиленных пехотой. В третьей линии находилось еще два драгунских полка, которым надлежало либо развить успех первых двух линий, либо прикрыть их от контратакующих шведов в случае неудачного развития событий.

В наброшенном на плечи плаще, в котором он провел у костра минувшую ночь, сопровождаемый Меншиковым и Голотой, царь медленно ехал мимо изготовившихся к атаке полков. Остановившись у середины строя, Петр выпрямился в седле, взмахнул над головой треуголкой, изо всех сил крикнул:

— Россияне! Ворог топчет родную землю, и наш сыновний долг — защитить ее! Назад дороги нет, отход — смерть, а потому только вперед! И кто бы вам ни приказал отступить, не слушайте его, а заколите на месте! Если даже я, ваш государь, скомандую отступление, — стреляйте в меня! С Богом, ребята!

Петр сверкнул белками глаз, махнул гвардейскому полковнику, застывшему невдалеке от него рядом со знаменосцем и барабанщиком.

— Вперед! Ура, молодцы!

...Первая атака была отбита. За ней последовала вторая, третья, но сбить шведов с занимаемых ими позиций не удавалось. Не жалея ядер и пуль, они останавливали русских еще на подходе к укреплениям, не доводя дело до рукопашных схваток. А один раз королевская пехота пыталась даже контратаковать и окружить левый фланг русских, но в коротком яростном штыковом бою была отброшена в исходное положение.

Подавшись корпусом вперед, закусив губу, Петр не отрывал глаз от поля сражения. Вот он взглянул на затянутое пороховым дымом солнце, повернулся к Голоте.

— Запаздывают твои казачки, полковник.

— Наверное, государь, слишком далеченько в обход взяли. В таком деле лучше лишний десяток верст отмахать, нежели свой замысел ворогу раньше времени выдать.

— Все хорошо в меру, полковник. Вот сегодня и проверим, не рано ли мы Диброве пернач доверили.

— Мин херц, смотри! — неожиданно прозвучал радостный голос Меншикова. — Швед что-то засуетился.

Приложив к глазам подзорную трубу, Петр увидел, что на неприятельских укреплениях действительно царит неразбериха. Стоявшие до этого фронтом к русским колонны шведской пехоты стали спешно перестраиваться, а прикрывавшие их фланги кирасиры — стягиваться к центру занятой королевскими войсками большой поляны. Суматоха коснулась и артиллерии: две четырехорудийные батареи снялись с места, переместились поближе к своей коннице, уставились стволами в сторону подступающего к поляне леса.

— Не иначе казачки подоспели! — воскликнул Меншиков, отрываясь от своей трубы. — Самый раз и нам ударить. Дозволь, мин херц, мне преображенцев [28] в штыки двинуть.

Петр мгновение раздумывал, затем махнул рукой.

— Веди!

Меншиков соскочил с коня у первой шеренги рослых, усатых преображенцев.

— Что, ребятки, застоялись? Ничего, сейчас разомнемся.

Он поглубже надвинул на голову треуголку, выхватил из ножен шпагу. Встал рядом с барабанщиком.

— Стучи атаку! Вперед, гвардейцы! — крикнул князь, повернувшись к преображенцам и взмахивая клинком.

Дважды били оставшиеся в укреплениях шведские орудия по шагающим в атаку преображенцам. Но те снова смыкали редеющие ряды и так же упрямо шли вперед, неся перед собой щетину сверкающих штыков. Убедившись, что на этот раз русских огнем не остановить, шведы покинули укрепления и под грохот барабанов ровными, четкими рядами двинулись им навстречу.

Вот противников разделяет сотня шагов, вот всего три десятка. Уже отчетливо видны багровые от холода и перекошенные от злости чужие лица, хорошо слышны команды шведских офицеров. Вдруг королевские солдаты замедлили шаг, вскинули мушкеты, припали щеками к прикладам. Меншиков остановился, повернулся к преображенцам, резко опустил шпагу.

— Пли!

Залпы ударили одновременно с обеих сторон. Одна пуля снесла с головы князя треуголку, другая обожгла плечо, от удара третьей шпага в его руках разлетелась на куски. Отбросив ненужный эфес, Меншиков огляделся. Шагавший рядом с ним барабанщик лежал мертвым, наполовину выкошенные шведским огнем передние шеренги преображенцев быстро смыкали ряды, никто из русских не сделал назад ни шагу.

Князь нагнулся над убитым гвардейцем, поднял его мушкет, вскинул наизготовку. Он чувствовал, что взгляды всех окружающих — своих и чужих — обращены сейчас на него, чудом оставшегося живым посреди двух лавин пронесшегося навстречу друг другу свинца. Меншиков обернулся к преображенцам, громко выкрикнул начальные слова припева популярной среди гвардейцев солдатской песни:

Штык, штык невелик...

А насадишь трех на штык,

— подхватили за его спиной преображенцы, бросаясь врукопашную...

Конь вынесся на невысокий пригорок и, повинуясь уверенной руке седока, замер как вкопанный. Прикрыв глаза от солнца, Диброва окинул взглядом открывшуюся перед ним картину.

Левее, примерно в полуверсте, высились над заснеженной землей окутанные пороховым дымом шведские укрепления. Прямо перед их палисадами кипела ожесточенная рукопашная схватка русской и шведской пехоты. К месту боя из-за укреплений и с опушки занятого русскими леса двигались все новые колонны. Напротив полковника, в каких-нибудь трехстах-четырехстах шагах, стояли восемь шведских орудий. За ними, прикрывая укрепления от возможного казачьего удара с фланга, растянулись несколько длинных рядов королевских кирасир.

Диброва усмехнулся: задуманный царем и Голотой маневр казачьей конницы удался на славу. Шведы не могли даже предположить, что такое количество всадников сможет преодолеть ночью непроходимые болотные хляби и скрытно, минуя перехваченные кирасирскими дозорами и засадами все сколько-нибудь пригодные для передвижения тропы, выйти во фланг их укреплениям. Да что там шведы, если в этом сомневался бригадир Фастман, под началом которого находилась часть казаков Дибровы и которому вначале было предложено совершить сводным казачье-драгунским отрядом обходной маневр. Поэтому сейчас Фастман со своими драгунами совершал марш к Пропойску, чтобы не допустить переправы корпуса Левенгаупта через реку Сож, а полк Дибровы в полном составе, совершив, по представлениям иноземцев, невозможное, сосредоточивался для атаки.

Порыв ветра швырнул под распахнутый жупан Дибровы пригоршню сухого снега, но полковник даже не ощутил этого. Окруженный сотниками, он внимательно следил, как из-за деревьев выезжали отставшие казаки и, торопя коней, занимали места в рядах своих сотен. И вот три казачьи лавы охватили широким полукругом стоявшие против них шведскую артиллерию и кавалерию. Тревожная, гнетущая тишина окружила пригорок и занятую казаками часть поляны.

— Пора, други, — сказал Диброва сотникам, и те, вытянув коней нагайками, умчались с пригорка, оставив на нем лишь двух полковничьих джур.

Подскакав к лавам, сотники замерли в десятке шагов от передней, по обе стороны от них вынеслись полусотники и куренные атаманы. Лица изготовившихся к атаке казаков повернулись к Диброве. Три тысячи пар глаз выжидающе уставились на полковника.

Тот приподнялся в седле, подчеркнуто неторопливо снял с плеч дорогой жупан и не глядя отшвырнул его. Тотчас тысячи простых домотканых свит, разноцветных жупанов и кунтушей полетели в снег и под копыта лошадей. Зачем они казаку в жарком бою? Стеснять размах плеча при рубке? Ловить чужие пули да разлетаться в клочья под ударами вражеских клинков? А потому пускай лучше ждут своих хозяев на земле. Выпадет судьба уцелеть в сражении — красоваться снова наряду на его плечах. А коли суждено уснуть навеки под могильным курганом, отдадут други-побратимы отцовский кунтуш казачьему сыну, дабы помнил своего батьку-героя, сложившего голову за неньку-Украйну. Ну а ежели нет у него сына, пропьют жупан верные други-товарищи за упокой души славного степного лыцаря, раньше их покинувшего землю.

В обыкновенной полотняной сорочке с вышитыми по вороту черными и красными крестиками, с наполовину открытой, подставленной ветру грудью, в лихо заломленной на затылок смушковой шапке Диброва не спеша спустился с пригорка. Медленно двинулся вдоль настороженно встречающих и провожающих его глазами казачьих рядов. Остановил коня против шведских пушек.

Бывший сотник не первый раз участвовал в бою и понимал: не страшна казакам тысяча королевских кирасир, что восседали за пушками на крупных одномастных конях, — быть им поднятыми вскоре на казачьи пики. Не пугали его и те несколько колонн шведской пехоты, которая, изменив первоначальное направление, спешила теперь не к месту рукопашного боя у палисадов, а на помощь своей кавалерии, — валяться и ей, изрубленной, под копытами казачьих коней.

Угроза заключалась именно в пушках: картечь, выпущенная в упор, сметет перед орудиями все живое. И дрогни, смешайся в этот миг казаки, шведская пехота остановит атакующих своими залпами и штыками, повернет их назад. А кирасиры, только и ждущие этого момента, бросятся преследовать и рубить отступающих.

Понимая, что в сегодняшнем бою происходит его полковничье крещение, что на этой поляне ему суждено покрыть свое имя славой или навсегда расстаться с перначом, Диброва действовал согласно старой казачьей заповеди: пан или пропал. Именно поэтому он решил лично возглавить атаку на шведские батареи. Оттого впервые за несколько последних лет оставил он в шатре свою неразлучную тонкую кольчугу, уже не раз спасавшую его от чужого клинка.

Диброва окинул взглядом готовые к бою чужие орудия, замершую возле них прислугу, фейерверкеров с тлеющими фитилями в руках, королевского офицера-артиллериста с поднятой над головой шпагой. Они не спешили — ни шведский капитан, ни казачий полковник, — одинаково понимая, что на разделявшем их расстоянии возможно произвести лишь один залп.

Поэтому исход боя будет решен не тем, сколько атакующих вырвет из седел огненный шквал картечи, а отвагой и самопожертвованием, храбростью и презрением к смерти, всем тем, что, вместе взятое, именуется воинским духом и не поддается исчислению на штыки, сабли и мушкеты.

Натянув поводья, Диброва заставил коня заплясать на месте, вырвал из ножен саблю, повернул к лавам вмиг побледневшее лицо.

— За ридну Украину! За казацьку волю! Слава!

— Слава! — загремело вокруг.

От этого могучего тысячеголосого крика взметнулись с земли и заплясали в хороводе снежинки. Со свистом вылетели из ножен казачьи клинки, легли меж конских ушей направленные вперед пики. Срываясь с места, ударили копытами в гулкую мерзлую землю кони, взвихрили позади себя снежную пыль.

— Слава! — снова раскатисто и протяжно пронеслось над скачущими казачьими лавами.

Диброва не упустил момента, когда шведский офицер взмахнул шпагой и фейерверкеры поднесли к орудиям зажженные фитили. В тот же миг полковник заставил коня присесть на задние ноги, припал к его шее, втянул голову в плечи. Тотчас впереди словно грянул гром, пронзительно завизжала картечь. Прежде чем скакун вздрогнул всем телом и начал падать, Диброва освободил из стремян ноги и успел соскочить на землю. Присев от резкой боли, он быстро выпрямился и осмотрелся по сторонам.

Картечный залп, хлестнувший в середину казачьего строя с расстояния в сотню шагов, пробил в нем восемь брешей, разорвав сплошную до этого линию конницы на несколько частей. По этим лишенным управления, полуоглохшим, еще не пришедшим в себя остаткам атакующих почти в упор грянули залпы шведских пехотинцев. Стремясь зайти казакам во фланг, стала брать разбег тяжелая кирасирская конница. Вот он, самый ответственный и решающий миг битвы!

— Коня! — воскликнул Диброва, озираясь вокруг себя.

Оба его джуры лежали на земле рядом со своими бездыханными конями. Услышав голос полковника, один из них зашевелился, приподнял голову, с трудом встал на ноги. Шатаясь сделал несколько шагов, схватил за распущенные поводья проносившуюся мимо без седока лошадь, подвел ее к Диброве. Но когда тот попытался сесть в седло, пронзительная боль в левой ноге заставила его заскрипеть зубами.

— Помоги! — прохрипел полковник джуре.

Казак отпустил поводья, встал перед Дибровой на четвереньки. Полковник поставил ему на спину здоровую ногу, с трудом вскарабкался в седло.

— Спасибо, друже, — поблагодарил он.

Но джура не слышал. Вытянувшись во весь рост, он неподвижно лежал у копыт коня. Его рубаха была красной от крови. Верный джура даже перед лицом смерти исполнил свой долг.

Осмотревшись с коня, Диброва облегченно вздохнул. Вырубив до единого человека орудийную прислугу и оставив смолкнувшие батареи позади, вал его конницы неудержимо катился на ощетинившееся штыками каре шведской пехоты. Казаки фланговых сотен прямо с седел метали в кирасир длинные пики и выхватывали сабли. Совсем не растерянные и беспомощные остатки расстрелянного в упор полка были перед Дибровой, а прежние три сплошные, хотя заметно поредевшие, но повинующиеся единой воле и замыслу казачьи лавы.

— Слава! — прошептал пересохшими от волнения губами полковник, бросая коня с места в карьер...

Сбитый с ног лошадиной грудью, с разрубленным плечом лежал на орудийном лафете шведский капитан. Не в состоянии даже пошевелить головой, он поневоле был вынужден смотреть перед собой туда, где, взяв в рукопашном бою шведские укрепления, шли вперед русские гвардейские батальоны... Где, разрядив на скаку в каре мушкеты и пистолеты, казачьи сотни уже врезались в смешавшиеся ряды королевских пехотинцев... Где, не выдержав яростной сабельной рубки с казаками, торопливо поворачивали коней назад кирасиры.

Не в силах видеть этой картины, капитан закрыл глаза. Несмолкающий, леденящий кровь страшный крик стоял у него в ушах:

— Слава!..

Левенгаупт отыскал взглядом среди стоявших против него офицеров долговязого генерала, сквозь повязку на голове которого проступала кровь.

— Штакелберх, где сейчас русские?

— Они выбили нас с высот у Лесной и удерживают мост на реке Леснянке по дороге к Пропойску.

— Другими словами, они преградили путь голове нашего обоза и в любой момент могут обрушиться на него сзади. Вы это хотели сказать, генерал? — язвительно спросил Левенгаупт.

Опустив голову, Штакелберх молчал.

— Что с нашей артиллерией?

— Противник отбил у нас шестнадцать орудий, — не поднимая головы, тихо ответил Штакелберх. — Именно из них русские сейчас и обстреливают нас.

— Каковы дисциплина и настроение в войсках?

— Полная неразбериха. Боевые части смешались с обозом, у нас масса раненых. Болота и лес не позволяют занять правильную оборону. А темнота и русский орудийный огонь еще больше усиливают панику.

— Что русские?

— Готовятся утром продолжить сражение. Наша разведка доносит, что к ним на подходе подкрепления. Кроме того, русская конница уничтожила мост на переправе через реку Сож у Пропойска.

Левенгаупт уставился на огонек свечи, забарабанил пальцами по столу. Кашлянув и не глядя на присутствовавших, размеренно и отчетливо заговорил:

— Господа, половина корпуса уже уничтожена, завтра это ожидает уцелевших. Мало того, в руки противника может попасть наш обоз, припасов которого хватит всей русской армии на несколько месяцев. Властью, данной мне Богом и королем, я решил не допустить этого. — Голос генерала дрогнул, в уголках губ залегли две глубокие складки. — Приказываю: немедленно собрать все боеспособные части, оторваться от русских и следовать на соединение с королем по берегу реки Сож в сторону Пропойска. А перед отступлением уничтожить весь обоз: топите, жгите, рубите, взрывайте, но противнику не должно остаться ничего. Выполняйте.

Когда офицеры стали покидать генеральскую палатку, Левенгаупт остановил Розена.

— Полковник, задержитесь.

Оставшись вдвоем, Левенгаупт спросил:

— Что с офицерами-перебежчиками, прибывшими от графа Пипера?

— Целы, здоровы. Готовы выполнить любой ваш приказ.

— Прекрасно, сейчас они его получат. А заодно и вы... Берите обоих капитанов, сколько потребуется людей и исполните волю первого министра — избавьте короля от царя Петра. Сейчас самое подходящее для этого время: победители всегда беспечнее побежденных. И еще... Выберите лучшего своего офицера, дайте ему надежного проводника и отправьте с эстафетой к королю. У каждого из нас есть личные враги, и я убежден, что они постараются представить его величеству случившееся у Лесной в самых неприглядных для нас красках. Я хочу, чтобы король получил первое известие о постигшей нас судьбе из уст нашего друга и под его влиянием воспринял это не слишком болезненно.

— Я пошлю майора Левена и дам ему даже двух проводников. Разрешите оставить вас?

— Вам придется подождать, пока я надену плащ и шляпу. Мне всегда была ненавистна паника, и в минуты, подобные теперешним, я предпочитаю находиться среди сохранивших порядок и дисциплину войск. Поэтому я решил лично возглавить отход кирасир к Пропойску и сейчас же отправлюсь к ним. Нам, полковник, по пути, у вас сильная охрана, и я не стану ждать сборов штаба и конвоя, а примкну пока к вам...

Есаул Недоля отвел в сторону сосновую лапу, всмотрелся в темноту и убедился, что его разведка не ошиблась: перед ним действительно была палатка Левенгаупта. Кирасиры, расположившиеся вокруг нее на поляне, седлали коней, подтягивали подпруги. Гренадеры тушили костры, собирали штабные и офицерские палатки, грузили на повозки походный скарб.

Есаул отпустил ветку, наклонился к сидевшему рядом на лошади полусотнику Цыбуле.

— Поляну обложили надежно?

— Мышь не проскочит.

— Тогда с Богом.

В лесу раздался громкий свист, из темноты по шведам грянул залп, и тотчас из-за деревьев на них хлынула лавина всадников. Уцелевшие от пуль кирасиры вскочили на коней и стали пробиваться к лесу. Пехотинцы сгрудились вокруг генеральской палатки и встретили мчавшихся на них казаков стрельбой.

Пуля ударила есаулова коня в шею, и тот, захрипев, стал падать на передние ноги. Очутившись на земле, Недоля пригнулся и огромными прыжками метнулся к палатке Левенгаупта. Выстрелив из обоих пистолетов на звуки раздававшихся в ней голосов, он выхватил саблю, полоснул ею по полотну палатки и через образовавшуюся дыру ворвался внутрь.

На земле у входа неподвижно распластался гренадер, другой. Зажав рукой окровавленное плечо, стоял рядом молоденький офицер. Подняв руки и испуганно глядя на казака, старался заслонить своим телом заваленный картами и бумагами стол. Но не документы интересовали сейчас есаула. Приставив острие сабли к горлу офицера, он коротко выдохнул:

— Левенгаупт?

— Господин генерал недавно ускакал.

— Куда?

— К кирасирам. Он сам поведет их на прорыв.

— По какой дороге?

— Он не сказал ничего.

Недоля перевел дыхание, опустил саблю.

— Соберешь карты и бумаги — отдашь моему джуре. Нашкодишь — заплатишь головой.

Он вышел из палатки. Бой на поляне был успешно завершен. Казаки подбирали своих убитых и раненых, копались в захваченных повозках и палатках. Полусотник Цыбуля, не обращая внимания на пробитое штыком бедро, наступил сапогом на древко шведского знамени и остервенело отдирал от него тяжелое, расшитое золотом полотнище.

Возле длинной, с металлическими ободьями повозки, поклажа которой была тщательно скрыта под несколькими слоями просмоленной мешковины и крепко перетянута толстыми веревками, гарцевало с десяток казаков с саблями наголо. Есаул довольно усмехнулся. Он знал, что в этой повозке находились золото и серебро, полученные шведами в качестве контрибуции в Курляндии и Литве, которые корпус Левенгаупта должен был доставить в армию короля Карла.

Недоля вложил саблю в ножны, отыскал глазами трубача.

— Играй сбор...

Едва казаки покинули поляну и углубились в лес, как к есаулу примчался один из высланных вперед дозорных.

— На тропе донцы. С десяток... Не иначе, царский разъезд.

Недоля недоверчиво глянул на казака.

— Донцы? Откуда им взяться в самой гуще шведов?

— Не ведаю, пан есаул. Только это они. Когда их окликнули, все сразу ускакали назад.

— Ничего, сейчас вернутся. И не одни, а со своим старшим.

Есаул не ошибся. Исчезнувшие донцы возвратились обратно с атаманом Сидоровым, и через несколько минут старший Недоля обнимался со своим братом-запорожцем.

— Что, братчику, теперь станем щупать шведа вместе? — спросил есаул, когда братья рассказали друг другу о событиях, случившихся с ними в последнее время.

— Вместе, братку. А поначалу взгляни на одного супостата. Может, признаешь в нем кого из своих бывших дружков?

Посмотрев на приведенного запорожцами шведского офицера, есаул усмехнулся.

— Угадал, братчику, знаю я его. Только не мой он дружок, а полковника Розена. Посему мыслю, что для него не тайна, где находится сейчас и сам Розен. Где и как захватили его? — поинтересовался есаул у Дмитро.

— Скакал с эскадроном и двумя проводниками. Имел при себе грамоту, которая сейчас у меня. Да какой от нее прок, ежели писана она не нашим письмом? А сам он молчит.

Есаул приблизился к отвернувшемуся от казаков майору Левену. Сильным рывком за подбородок повернул его голову к себе.

— Узнаешь меня, майор? Молчишь? Ничего, сейчас расскажешь обо всем. Полусотник, — обратился старший Недоля к Цыбуле, — кликни казачков покрепче и с нагайками подлиннее.

— Сию минуту, пан есаул, — недобро ухмыльнулся полусотник. — у моих хлопцев он не только заговорит, но и колядки запоет, и гопака спляшет.

— Что вам угодно, господин есаул? — на ломаном русском языке спросил Левен.

— Кто, куда и зачем вас послал?

— Полковник Розен. К королю. Сообщить о постигшей нас неудаче и попросить оказать помощь пробивающимся на соединение с главными силами армии остаткам корпуса.

— Где сам полковник?

— Не знаю. После нашего разговора он с тремя эскадронами кирасир поскакал в направлении русских позиций.

Мозг есаула обожгла неясная догадка.

— С ним были те два капитана-перебежчика, что постоянно крутились в штабе корпуса?

— Да.

— И отряд кирасир, переодетых в русскую форму?

— Да.

Замерший на Левене взгляд Недоли был настолько тяжел и суров, что тот невольно съежился.

— Майор, ты укажешь нам дорогу, по которой ускакал полковник. Догоним его — станешь вместе с ним царским пленником. Откажешься или обманешь — висеть тебе на ближайшей сосне. Выбирай...

Отряд полковника Розена казаки догнали невдалеке от расположения русских войск. Растянувшись по узкой лесной дороге, имея в голове колонны переодетый в форму русских драгун разъезд, кирасиры двигались в сторону костров русского лагеря. Перекрыв шведам путь назад и послав часть казаков в лес по обе стороны дороги, оба Недоли и атаман Сидоров догнали арьергард шведского отряда, выехали перед ним на дорогу.

— К полковнику! — властно бросил есаул королевскому офицеру, когда кирасиры, узнав его, защелкали курками мушкетов.

Увидев подъезжавших к нему казаков, Розен, несмотря на все свое самообладание, вздрогнул. Еще не зная, что привело вражеских парламентеров, он уже почувствовал нависшую над ним угрозу.

— Чем обязан, господин есаул? — сухо спросил он.

— Полковник, я хочу помочь вам сохранить жизнь. Прикажите кирасирам сложить оружие.

Розен натянуто улыбнулся.

— А если я предложу сделать это вам?

— Это будет самой неудачной шуткой в вашей жизни. Ваш отряд окружен, дорога назад отрезана, впереди русские. Если вы окажете сопротивление, мы уничтожим вас всех без пощады. Поскольку сейчас, полковник, вы командуете не солдатами, а сборищем убийц, собравшихся охотиться на российского государя.

Розен вскинул голову.

— Со мной три эскадрона лучших королевских солдат. Я прошел с ними половину Европы. Они готовы отдать жизнь за своего короля.

— Это для них не составит никакого труда, полковник. Число моих казаков вам известно, сколько запорожцев у брата, вы тоже знаете. О количестве сабель в полку донского атамана можете поинтересоваться у него сами. Итак, что предпочитаете: плен или смерть.

— Я должен подумать.

— Вы только теряете время. И лишаете себя компании майора Левена, который ждет вас совсем рядом. Не верите? Тогда взгляните на грамоту, которую сами ему вручали.

Сунув руку за пояс кунтуша, Иван Недоля протянул Розену отобранную у Левена грамоту. Его скакун, сделав шаг к полковнику, очутился на залитом лунным светом участке дороги, и Розен с ужасом увидел на конском крупе знамя гренадерского полка, батальон которого нес личную охрану генерала Левенгаупта и штаба корпуса. Это положило конец сомнениям полковника.

— Господин есаул, я принимаю ваше предложение. Кому сдать шпагу: вам или донскому атаману? — глухо произнес Розен.

— Вы отдадите ее лично царю.

— Вы великодушны, господин есаул. Отдать шпагу царю — значит, быть ему представленным, а это большая честь.

— Я делаю это в обмен на услугу, которую вы мне сейчас окажете. Где те два офицера-перебежчика, что с отрядом переодетых кирасир охотятся на царя Петра? Они должны быть в вашем отряде.

— Да, они и их люди находятся в моем распоряжении. Несколько минут назад я отправил их на разведку подходов к русскому лагерю, приказав заодно взять пленного, от которого можно было бы узнать о нахождении русского царя. Оба капитана со своими группами должны возвратиться через час. Встреча с ними назначена у выхода нашей дороги из леса при пересечении ее с безымянным ручьем.

— Капитанов с их разведчиками дождется мой полусотник, а нам, пан полковник, пора торопиться к царю Петру...

Когда разоруженный шведский отряд под конвоем казаков продолжил путь к русским позициям, Дмитро тронул есаула за локоть.

— Настал час прощаться, братку. Твоя дорожка лежит к батьке Голоте, моя — снова в лес. Никогда еще волк и собака не сидели на одной цепи, поэтому нечего мне делать ни под царским знаменем, ни под гетманской булавой. Ни на что не променяет запорожец своей воли, а потому прощай, братку, и не поминай лихом.

— Прощай, есаул, — проговорил и Сидоров. — Да хранит тебя Господь.

— А куда ты, атаман? — удивился старший Недоля. — За полковника Розена и королевскую казну царь закроет очи на любую твою старую провинность.

— Не нужна мне царская милость, есаул. Простит он мои грехи — не забудут их его воеводы и казаки-толстобрюхи. Рано мне еще возвращаться на Дон, не пришел час. Да и разве только под царской рукой можно служить родной земле...

Ворвавшийся в палатку Меншиков был возбужден. На его губах цвела довольная усмешка, в глазах светилась нескрываемая радость.

— Хваленый Левенгаупт ударился в такие бега, что и след простыл. Ничего, я бросил вдогонку драгун и казаков. Они ему хвост общипят! С победой тебя, мин херц!

Петр, спокойно попыхивая трубкой, указал князю на лавку.

— Садись и рассказывай толком.

— Шведы ушли из-под Лесной еще ночью. Побросали своих убитых, оставили раненых, разгромили и сожгли обоз. Сам Левенгаупт ускакал с кирасирами одним из первых, за ним на обозных лошадях бросилась пехота. Да разве на этих жалких клячах далеко убежишь, тем паче по болотам? Казаки гонят их в полон толпами. Набрали уже больше восьмисот солдат и почти пять десятков офицеров [29], а также захватили десять королевских знамен и сорок два флага.

— А что шведы потеряли в бою? — поинтересовался Петр. — Не зря ли мы вчера порох жгли да снег на поляне месили?

— Выбили мы у неприятеля насмерть больше восьми тысяч человек, включая сюда утонувших во время бегства в болотах и замерзших ночью раненых, коих противник не счел нужным взять с собой.

— А каковы наши потери? — спросил царь у Голоты, пришедшего вместе с Меншиковым.

— Тысяча сто одиннадцать убиты, две тысячи восемьсот пятьдесят шесть ранены.

Петр улыбнулся, примял табак в трубке.

— А что с обозом, Алексашка? Оставил ли генерал нам что-нибудь на обратный путь?

— Оставил, мин херц. Две тысячи телег не успел огню и разорению предать. Стоят себе целехоньки да полнехоньки. Одним словом, полная победа!

— А коли так, други мои верные, забудем о генерале, — сказал царь, подвигая к себе карту. — Оставили мы короля без подмоги и припасов, отняли у него надежду сытно переждать зиму в удобном для него месте. Придется ему теперь крепко призадуматься, стоит ли двигаться на Москву с пустым брюхом и недостатком пороха. Что бы ты предпринял на его месте, полковник? — глянул Петр на Голоту.

— Подался на Украину, государь. К Стародубу или Новгород-Северскому, где у нас собраны большие запасы продовольствия, боевых припасов и фуража. К тому же места те изобилуют зерном и живностью, на зимних квартирах можно разместить всю свою армию и спокойно ждать новой подмоги людьми и воинским припасом.

— А что сделал бы на месте шведского короля ты, Алексашка?

— Двинулся на Гетманщину. И залег бы в подходящем месте, как медведь в берлоге. А за зиму связался бы с Турцией и Крымом, своими союзниками. Может, султан или хан помогли бы янычарами да нукерами. И Польша под боком, а через нее прямая связь со шведскими войсками в Курляндии и Померании. Один путь у короля Карла, мин херц, — только на Украину, — уверенно закончил Меншиков.

Царь уперся взглядом в карту, поднялся над столом.

— То же мыслю и я. А потому нет у нас времени почивать на лаврах. Не покой и отдых должен получить король на Гетманщине, а жестокий отпор и свою погибель. И начало сему уже положено здесь, у Лесной. Какие бы великие баталии и славные виктории ни поджидали нас впереди, ни одна из них не будет важней и блистательней этой. Лесная — мать наших грядущих побед, а они — лишь младенцы, рожденные ею...

Часть вторая. Батурин

1

Марыся не первый раз встречалась и разговаривала с полковникам Чечелем, командиром полка сердюков и комендантом городка Батурин, являвшемся столицей Гетманщины и постоянной резиденцией Мазепы. Однако свели их вместе не чин Чечеля и его должность, а то, что они оба являлись участниками заговора против русского царя и сообща осуществляли связь между польскими и украинскими заговорщиками.

Полковник ей нравился: высокий, несмотря на пожилой возраст стройный, с суровым неулыбчивым лицом воина, с прокуренными до желтизны усами и щегольски закрученным за ухо седоватым оселедцем. Марыся знала, что Чечель когда-то был простым запорожцем, своего ныне высокого положения достиг благодаря отменному мужеству и редкой честности, что должность коменданта Батурина, на которую претендовали многие, он согласился занять лишь уступая многочисленным просьбам гетмана, не видевшего на этом важнейшем посту более достойного старшины, нежели Чечель, всецело поглощенного службой и не преследующего личных целей. Полковник полностью оправдал его надежды, не только превратившись из боевого старшины в неусыпного и неподкупного стража столицы Гетманщины и Мазепиной резиденции, но став со временем его другом и ближайшим поверенным в тайных делах.

Как говорил сам Мазепа, он полностью доверял четырем людям в Гетманщине: своему племяннику Войнаровскому, Генеральному писарю Орлику, которого возвысил от обычного переписчика канцелярских бумаг до Генерального старшины, и двум сердюцким полковникам — Галагану и Чечелю, первый из которых со своим полком неотлучно находился возле гетмана при всех его разъездах, а второй хранил покой в его резиденции, где Мазепа надеялся укрыться в случае опасности.

Но Марыся знала и то, о чем не догадывался никто другой, — она очень нравилась Чечелю. Возможно, вначале он относился к ней как к обычной красивой женщине, но поскольку Марыся отвела ему в своих планах весьма ответственную роль, ей стали необходимы более теплые отношения со старым служакой-холостяком, и она без особого на то труда смогла добиться этого. Более мягкий и доверительный, чем с другими мужчинами, тон, несколько ласковых улыбок и якобы случайных легких прикосновений, смущение и румянец на щеках при встрече и расставании — эти элементарные для арсенала Марыси приемы позволили ей внушить полковнику, что она выделяет его из числа остальных мужчин, что он ей небезразличен, и она испытывает удовольствие от общения с ним.

Вот и сейчас, понимая, что с высоты своего роста Чечель и так почти полностью видит в глубоком, свободном лифе платья ее груди, Марыся склонилась над столом еще ниже, повела плечами, так что груди тяжело и упруго качнулись в лифе. Боковым зрением она заметила, как Чечель проследил за движением ее грудей, закусив нижнюю губу, отвел взгляд в сторону.

— Пан полковник, помимо записки, которую вам надлежит передать гетману в Борзну, хотела бы сказать вам еще кое-что... Не для гетмана, а лично для вас. — Она оторвала глаза от крышки стола, за которым сидела, со смущенной улыбкой глянула на Чечеля. — Понимаю, что вам... как верному и ближайшему соратнику пана Мазепы и... лучшему казачьему старшине в его окружении... придется рисковать жизнью больше других... Поэтому хочу предупредить вас... — разыгрывая полное смущение, Марыся стала теребить в руках носовой платочек, вновь опустила взгляд и, якобы от волнения, еще раз передернула плечами с расчетом, чтобы груди заходили в лифе платья из стороны в сторону.

— Договаривайте, пани Марыся, — подбодрил Чечель, становясь за ее спиной так, чтобы лиф платья оказался прямо под его глазами.

— От тети Ганны я слышала, что черниговский полковник Полуботок не доверяет пану гетману и знает о нем не меньше, чем покойные Кочубей и Искра. Однако их судьба заставляет его держать язык за зубами и терпеливо ждать, когда пан Мазепа допустит какую-либо оплошность, которая смогла бы выдать его истинные планы в отношении России. Я не думаю, что такой умный и опытный человек, как пан гетман, мог бы делать ошибки, но — кто из нас, смертных, не совершал ошибок? — а поэтому...

Марыся повернулась в кресле, положила ладонь на руку Чечеля, ласково погладила. Ее голос звучал не менее ласково.

— Пан гетман — вольная птица и не привязан чувством долга к определенному месту, при нем всегда конный полк Галагана, что позволяет ему в случае необходимости тайно уйти либо с боем прорваться к шведам или полякам. А вот вы, пан полковник, другое дело. На ваших плечах лежит ответственность за Батурин и собранные в нем припасы и артиллерию, при вас пешие сердюки, с которыми даже при желании вы не успеете соединиться со шведами, прежде чем вас настигнет погоня русских. Вы именно тот человек, на которого в первую очередь падет царский гнев в случае перехода пана гетмана к королю Карлу. А мне так не хочется, чтобы вы... чтобы именно вы стали первой жертвой... вообще жертвой чьих бы то ни было ошибок или поступков...

Марыся перестала гладить руку Чечеля, однако не убрала свою ладонь, а накрыла ею пальцы полковника. Она умела хорошо управлять телом, заставляя его подчиняться своей воле и делать, вопреки естественному желанию, то, что диктовали в данном случае обстоятельства. Поскольку сейчас Марысе нужно было выглядеть влюбленной в Чечеля женщиной, которая волнуется за его судьбу и стремится уберечь от возможных неприятностей, однако боится открыть свое чувство и поэтому смущена, ее пальчики, лежащие поверх руки полковника, мелко, якобы непроизвольно, задрожали.

— Я хотела бы предостеречь, пан полковник, чтобы вы были осторожны. Особенно сейчас, когда в сражении при Лесной фортуна отвернулась от шведов, и это заставило часть старшин усомниться в способности короля Карла одолеть московского царя. Некоторые из них не любят пана гетмана или завидуют ему, другие уверены в истинности доноса Кочубея и Искры, и все они с утроенной подозрительностью будут следить за каждым шагом и словом не только Мазепы, но и его ближайшего окружения. А разве есть у него более близкий и верный друг, нежели вы? Поэтому будьте осторожны, как никогда, и прежде всего в отношении полковника Полуботка, мечтающего о гетманской булаве.

Марыся почувствовала, что ее дрожь передалась Чечелю, а когда он заговорил, в его тоне была не свойственная суровому полковнику мягкость.

— Пани Марыся, я очень и очень благодарен вам за искреннюю заботу о гетмане и его верных друзьях. Это не просто слова. Помните, прошлый раз вы тоже говорили мне, что полковник Полуботок метит в гетманы и не спускает глаз с Ивана Степановича, мечтая обрести лавры там, где до него сложили головы Кочубей и Искра. Так вот, пан гетман отправил Полуботка к его полку в Чернигов, и обещаю вам, что он долго не появится в Батурине и Борзне. Скажу больше: Полуботок — первый кандидат отправиться с Украины в любое место, указанное царем или киевским воеводой князем Голицыным. Как видите, мы внимательно прислушиваемся к вашим советам.

— Это вы прислушиваетесь, пан полковник, — зардевшись, тихо прошептала Марыся, отворачиваясь от Чечеля будто бы в смущении от выдавшего ее чувства румянца. — Пан гетман совершенно не обращает внимания на женщин и их советы... женщины для него не больше, чем джуры. А вы... вы совсем другой. Поэтому я и хочу уберечь вас от неприятностей. Ах, вот еще что... В случае, если вам понадобится надежный человек, на которого в трудную минуту можно положиться, обращайтесь к полковнику Скоропадскому. Он всегда был и остался верным другом гетмана и с большим уважением относится к вам, как бывшему запорожцу и участнику совместных походов.

— Иван Скоропадский — верный друг гетмана? — усмехнулся Чечель. — Сомневаюсь. Да и вы сами, пани Марыся, постоянно сожалеете, что вам до сей поры никак не удается склонить его на нашу сторону. Стародубский полковник очень опытный и расчетливый человек, и если прежде не хотел рисковать, поддерживая гетмана в его борьбе с Москвой, то события с корпусом Левенгаупта должны сделать его еще более осмотрительным. Вы очень доверчивы, пани Марыся, и если пан Скоропадский ваш... очень хороший друг, как я слышал от некоторых уважаемых мной людей, то это вовсе не значит, что его друзьями являются также гетман или я, хотя все мы трое побывали в свое время на Сечи и не раз участвовали в общих походах и боях.

Марыся залилась румянцем.

— Пан полковник, вы называете Скоропадского моим... моим очень хорошим другом, и в вашем тоне сквозит ирония. Догадываюсь, что вы имеете в виду. О, вы, мужчины, всегда строги к женщинам! Стоит нам только уделить кому-нибудь больше внимания, дольше побеседовать, встретиться наедине — и о тебе тут же поползут нехорошие слухи, твое имя окажется опороченным, тебя станут подозревать невесть в чем. А если ты к тому же хоть немного привлекательна, о тебе дурное мнение составят даже мужчины... как, по-видимому, вы обо мне. Как это несправедливо!

— У меня о вас дурное мнение? — удивился Чечель. — Как вам могла прийти в голову подобная мысль? Наоборот, я считаю вас не только очень красивой, но и на редкость порядочной женщиной, в чем меня не разубедит никто.

На лице Марыси появилась радостная улыбка, ее глаза, из которых вот-вот должны были брызнуть слезы, оживились.

— Как я благодарна за ваши слова, пан полковник! — воскликнула она. — Ведь вы, как никто другой, прекрасно осведомлены, что я согласилась на знакомство с паном Скоропадским лишь для пользы общего дела, чтобы привлечь его на нашу сторону. Возможно, я и дала повод в чем-то меня упрекнуть, но это потому, что я стремлюсь как можно лучше выполнить порученное задание. А насчет всевозможных слухов... — Марыся гордо вскинула головку. — Я — замужняя женщина и дорожу своей честью. Пан Скоропадский тоже имеет семью, и его супруга, как я слышала, по праву считается одной из красивейших женщин Гетманщины. Чего только не наплетут злые, завистливые языки, и жаль, что этому верят доверчивые люди.

— Дурным слухам о вас могут верить не доверчивые, а глупые люди, — сказал Чечель. — И не потому, что у пана Скоропадского на самом деле красивая жена, а потому что, пожелай вы добиться своего любой ценой, перед вами не устоял бы ни один мужчина, какой бы очаровательной ни была у него жена. И коли пан Скоропадский еще не сторонник гетмана, значит... вы не добиваетесь своей цели любой ценой.

Лесть была груба, но чего можно было ждать от бывшего запорожца, а теперь сердюка? Тем не менее Марысе было приятно услышать и такой комплимент.

— Он уже почти наш сторонник, — доверительным тоном сообщила Марыся. — Однако пан Скоропадский слишком осторожен или... или слишком труслив и не способен даже на малейший риск. В то же время не меньше он боится опоздать примкнуть к гетману. Король Карл сейчас движется на Украину и наверняка попытается захватить Стародуб с его запасами продовольствия. Как бы царь не приказал пану Скоропадскому отправиться в полковничество и заняться его обороной от шведов.

— Царь уже велел сделать это, и полковник Скоропадский завтра или послезавтра отправится в Стародуб. На помощь его полку к городу спешат русские войска. Думаю, быть под Стародубом жарким боям, особенно если шведы навалятся на него всеми силами.

— Этого пан Скоропадский и опасается. Как сможет он доказать свою преданность гетману, находясь в осажденном городе вместе с русскими войсками и, наверное, пребывая в подчинении царского генерала или офицера? Наоборот, будучи вынужденным защищать Стародуб, он явит себя сторонником Москвы. Чтобы избежать этого щекотливого и неприятного для себя положения, полковник Скоропадский предлагает пану гетману и вам единственный возможный в подобной ситуации выход.

— Каков же этот выход? — усмехнулся Чечель. — Пан Скоропадский будет защищать Стародуб, а гетман должен считать, что преданный ему полковник бьет под городом не шведов, а русских?

Да, иронизировать сердюцкий полковник мог лучше, чем делать женщинам комплименты. Но разве не продумала Марыся предстоящий разговор во всех деталях, чтобы не оказаться глупее опытного, много повидавшего на своем веку казака?

— Пан Скоропадский предлагает гетману оставить половину своего полка в Борзне либо передать под ваше командование в Батурине. Как свидетельство того, что, вынужденный действовать против собственной воли в Стародубе, он тем не менее в меру сил помогает пану Мазепе там, где у него для этого есть возможность. А стародубский полк не на последнем счету в Гетманщине, и несколько сотен добрых сабель не помешают ни в Борзне, ни в Батурине.

— Не помешают, пани Марыся, еще как не помешают, но... Уверен, что царь Петр и его правая рука на Украине князь Меншиков сочтут, что казаки Скоропадского более необходимы в боях против шведов, а не близ особы украинского гетмана. Хотя... — Чечель задумался, неспеша продолжил: — Стягивая сейчас с Украины все силы навстречу королю на север, царь тем самым обнажает свой тыл на юге перед татарами и войсками короля Лещинского. Так что гетман вправе оставить несколько сотен в своем распоряжении, чтобы надежно прикрыть Батурин с его громадными складами и артиллерией и свою ставку в Борзне, откуда вершит делами всей Украины.

— Пан Скоропадский будет очень благодарен вам, пан полковник, за вашу заботу о нем, — с чувством сказала Марыся. — Ведь он попал в такое сложное положение.

— Зато теперь будет в беспроигрышном, — скривил губы Чечель. — Еще бы — он одновременно и защитник Стародуба от шведов, и сторонник гетмана, оказавший ему реальную помощь. Какая ипостась окажется выгодней, в той он в нужную минуту и предстанет... перед царем или гетманом. Хитер, пан Иван Ильич, хитер.

— Пан полковник, я вижу, что у вас против Скоропадского предубеждение, — извиняющимся голосом сказала Марыся. — Я не знаю его причину, но верю, что вы, умный и проницательный человек, не можете ошибиться. К тому же вы правы и в том, что я очень доверчивая женщина и вижу в людях только хорошее, не замечая или не придавая значения их отрицательным качествам. Поскольку мне очень не хочется выглядеть в ваших глазах... глупой... позволяющей водить себя вокруг пальца простушкой, давайте забудем о пане Скоропадском и его Стародубе, будто их вовсе не существует. Хорошо? И простите за то, что я, плохо разбираясь в людях вообще и тем более в украинской старшине, осмелилась вам что-то советовать.

— Мне не за что прощать вас, пани Марыся. Особенно учитывая, что вы дали весьма интересный совет, над которым стоит хорошенько поразмыслить.

— Не ври, полковник, над советом Марыси не нужно размышлять, ибо ты уже принял решение. Оно может быть только одно — часть стародубского полка будет оставлена в Борзне либо Батурине. Да и может ли быть иначе, если после поражения шведов под Лесной даже самые рьяные сторонники Мазепы умерили пыл и стали сама осторожность, опасаясь быть вовлеченными гетманом в открытую войну с Россией до того, как станет окончательно ясно, на чью сторону клонится победа — царя или короля? А чтобы не оказаться втянутыми в интриги Мазепы помимо собственного желания, они под всевозможными предлогами старались очутиться подальше от Борзны, причем, не желая нести ответственности за действия недальновидных или склонных к авантюризму подчиненных, уводили с собой своих казаков.

Так что предложение Скоропадского, добровольно изъявившего желание оставить в личном распоряжении гетмана половину своего полка, было щедрым подарком судьбы, от которого мог отказаться лишь глупец, каковым ни Мазепа, ни Чечель не являлись. Поэтому первую половину плана, с которым Марыся прибыла сегодня в Борзну, можно считать успешно завершенной и пора приступать ко второй. И здесь необходимо играть тонко и очень тонко, ибо неуспех этой части плана делал бессмысленным результат ее разговора с Чечелем о Скоропадском и оставлении части его полка в Борзне или Батурине.

Марыся положила на руку Чечеля и вторую ладонь, медленно провела дрожащими пальчиками до полковничьего локтя, после чего, словно опомнившись, испуганно отдернула обе ладони. Пунцовая от смущения, она поднялась с кресла, отвернулась от Чечеля и, низко опустив головку, еле слышно произнесла:

— Пан полковник, простите мою сегодняшнюю смелость. Конечно, мне ни в коем случае не стоило себя так вести, но для оправдания своего поведения у меня есть две причины. Первая: вы, мужчины, совсем не понимаете нас, женщин. Например, если женщина... хоть немного привлекательна и замужем, вам почему-то кажется, что она обязательно счастлива. Увы, это совсем не так, — печально вздохнула Марыся. — Я это смело утверждаю, потому что... потому что сама несчастлива. Несчастлива настолько, что, бросив мужа, которого не любила и не люблю, оставив семью, которой у меня по существу не было и нет, я посвятила себя служению Речи Посполитой и Украине. И случайно встретила человека, о котором давно мечтала, который мог бы сделать меня счастливой, которому я могла бы посвятить без остатка свою дальнейшую жизнь. Эта настолько неожиданно, настолько странно для женщины моего возраста, что я до сих пор не верю... сомневаюсь... пугаюсь этого чувства, что страшусь признаться в случившемся даже себе самой. Но сегодня...

Марыся резко повернулась к Чечелю, схватила его правую руку, приложила ее ладонью к своей груди. Подняла на полковника полные слез глазки, дрожащим, прерывающимся от волнения голоском, переходящим порой в невнятный шепот, продолжила:

— Слышите, как бьется мое сердце? Оно готово выпрыгнуть из груди! Это потому, что сегодня я решилась сказать об этом. Решилась, потому что... потому что... у меня нет уже сил молчать. И еще потому, что сегодня последняя моя встреча с этим человеком. Этот человек — вы, пан полковник.

Громко всхлипнув, Марыся прильнула к Чечелю, уткнулась в него лицом. Ее тело дрожало, словно в лихорадке, и когда она прижималась к полковнику, ее рука, державшая ладонь Чечеля на своей груди, дернулась вверх к шее, тут же опустилась на прежнее место, но уже не снаружи лифа платья, а внутри него, отчего казачья ладонь очутилась на ничем не прикрытой груди. Но разве могла заметить такой пустяк плачущая женщина, почти в полубессознательном состоянии лежавшая на плече у любимого мужчины, которому только что первой призналась в любви? Конечно, нет!

Зато это сразу почувствовал Чечель. Он вздрогнул, будто пронзенный насквозь, его ладонь на обнаженной груди Марыси полыхнула как огнем, пальцы напряглись в ожидании, что Марыся заметит свою оплошность и сбросит его руку. Однако она этого не замечала, продолжая плакать на его плече, и казачья ладонь осторожно обследовала вначале одну грудь Марыси, затем другую, все смелее принялась ласкать их. Полковник клюнул на ее наживку, и Марыся могла продолжать игру дальше. Она подняла залитое слезами лицо.

— Да, этот человек — вы. Вы, вы! — трижды выкрикнула Марыся. — Мне не стыдно об этом сказать, потому что мы видимся в последний раз. И я хочу, чтобы вы знали о моем чувстве, чтобы не верили тем небылицам, что... что... что кто-то наговаривает вам обо мне и пане Скоропадском.

Матка Бозка, она уже дважды сказала, что это их последняя встреча, а реакции со стороны Чечеля не последовало никакой. Неужели для него это ничего не значит? Неужто она переоценила впечатление, которое произвела на пожилого холостяка-полковника? Не должно быть, ведь в чем-чем, а в мужчинах она научилась разбираться прекрасно. Так отчего безразличен к ее словам полковник? Он что, не слышит их? О да, конечно, ведь сейчас, когда его ладонь, оставив в покое груди Марыси, уже ласкала верх ее живота, он не слышит никого и ничего не свете.

Ну нет, пан Чечель, пора вашим шкодливым пальчикам убираться прочь! Еще один любовник из казачьих полковников ей не нужен! И поскольку игра ведется уже не в лифе платья и становится опасной, грозя ненужными осложнениями, пора ее прекращать. Но так, чтобы не только не оставить у тебя чувства униженности или обиды, а, наоборот, вселить надежду на продолжение понравившейся тебе игры с более благоприятным, чем сегодня, для тебя завершением.

Марыся, упершись в грудь Чечеля кулачком, отпрянула от него. Достав платочек, начала вытирать заплаканное личико и, помогая этой руке, поднесла к глазам вторую, в которой находилась ладонь полковника. Сделав вид, что то ли не заметила ее, то ли попросту не придала этому факту значения, Марыся отпустила чужую ладонь и двумя руками принялась приводить лицо в порядок.

— Только потому, что мы видимся последний раз, я открыла вам свое чувство, — слабым голосом произнесла она, не отрывая от глаз платочек, однако прекрасно видя сквозь его кружева Чечеля.

— Последний раз? — переспросил тот с таким удивлением на лице, что Марыся уже не сомневалась, что полковник с момента, когда ощутил под своей ладонью ее обнаженную грудь, перестал воспринимать все остальное в мире. — Вы сказали «последний раз»? Что это значит? Король Лещинский или пан гетман решили заменить вас кем-то другим? — нахмурился он.

— О нет, разве это причина? Даже замени меня король или Мазепа, я все равно отыскала бы возможность видеть вас.

— Тогда в чем причина? Не ее ли, говоря совсем недавно о том, что заставило вас сегодня быть откровенной, вы назвали «второй»? Я прав?

Марыся оглянулась на дверь комнаты, понизила голос, округлила глаза. На ее лице отчетливо был виден страх.

— Да, ее. Пан полковник, вы смелый человек и будете надо мной смеяться, однако... За мной уже второй раз следят от самой границы с Гетманщиной, — выпалила она.

— Следят? — опешил Чечель. — Кто? Отчего вы это решили?

— Кто — не знаю. Да и какая разница, кто это — ищейки русского царя, короля Августа Саксонского или вашей старшины, которую ничему не научила участь Кочубея и Искры? А в слежке за собой я уверена потому, что уже несколько раз вижу подле себя в разных местах одного и того же человека, который очень и очень не хочет показываться мне на глаза.

— Это могло быть случайным совпадением. К тому же люди иногда бывают так похожи, что их путают даже родственники и друзья.

— Согласна, в жизни бывают и случайности, и очень внешне схожие люди. Но человек, о котором я говорю, впервые обратил на себя мое внимание в Борзне, когда я посещала ее прошлый раз. Мне показалось, что точь-в-точь такое лицо я уже видела в Киеве, когда прибыла туда с Заднепрянщины. Затем я встретила его в Киеве перед тем, как покинуть русскую Украину... — и Марыся, не жалея красочных подробностей, рассказала, как по пути в гетманскую резиденцию неоднократно убеждалась, что за ней ведется постоянная слежка, которая не прекратилась и в Батурине. — Единственное мое спасение сейчас — как можно скорее незаметно покинуть город, сбив этим ищеек со следа. Вы — комендант, слово которого закон для Батурина, и в вашей власти выпустить из него всякого, кого сочтете нужным, и задержать всех остальных. Не сомневаюсь, что крепостные ворота ночью открываются лишь по вашему распоряжению и ни по чьему иному. Это так?

— Да. Но ведь и охотники за вами не глупцы и наверняка предусмотрели такой ход. Уверен, что они наблюдают за всеми городскими воротами круглосуточно не только из Батурина, но и снаружи, и если я выпущу вас даже ночью, они тут же сядут вам на хвост или задержат за ближайшим поворотом дороги.

— Вы правы, — согласилась Марыся. — Значит, мне придется покинуть город, перебравшись через крепостную стену.

— Пани Марыся, о чем вы говорите? — удивился Чечель. — Помимо крепостной стены, с которой можно спуститься по веревке даже паненке, город опоясан высоким земляным валом с отвесным внешним скатом. Я имею приказ гетмана подготовить Батурин к обороне, и горожане уже неделю поливают валы водой, чтобы она, замерзнув, сделала их неприступными для штурмующих. Погода стоит неустойчивая, схваченная ночью морозцем вода днем оттаивает, и склоны валов представляют собой месиво из выпавшего снега, мокрой земли и полурастаявшего льда. Даже если вы будете привязаны к веревке, вам придется скользить по валу на спине или животе, в результате чего на вас не останется сухой нитки. И вот вы, мокрая и в грязи с головы до ног, очутились у подножия вала по ту сторону городской стены. Что дальше?

— Иду на хутор к верным людям, где меня уже ждут две оседланные лошади, и скачу в Киев.

— Сколько времени вам добираться до нужного хутора?

— Часа два — два с половиной, — неуверенно ответила Марыся.

— Представляете, во что вы превратитесь в мокрой одежде на морозце и пронизывающем ветру через пару часов? В сосульку.

Марыся постаралась принять решительный вид.

— Пан полковник, не отговаривайте меня. Если иного способа спасения, как спускаться по крепостной стене и обледенелому валу, не существует, я... — она разрыдалась, ткнулась было лицом в грудь Чечеля, но тут же отпрянула от него и с вызовом заявила: — Ради торжества нашего общего дела я готова перенести любые трудности. Надеюсь, вы проводите меня на крепостную стену, пан полковник?

Но Чечель ее не слушал. Опустив голову на грудь и нахмурив брови, он думал о чем-то своем. О, Марыся знала, о чем он думал!

Сейчас в душе коменданта боролись два чувства: долга и любви к женщине, о которой он, возможно, никогда в жизни не мог даже мечтать. Какое из них победит? Неужели страж гетмана одержит верх над мужчиной, который совсем недавно обнимал и ласкал одну из красивейших женщин Польши? Хватит думать, полковник, ведь ты прежде всего мужчина, а потом уже цепной пес Мазепы.

Чечель поднял голову. По его посветлевшему лицу и веселой улыбке Марыся догадалась, что не напрасно напросилась у тетки на эту почти не нужную поездку в Батурин и выдумала и разыграла историю с якобы устроенной за ней слежкой.

— Пани Марыся, вы спрашиваете, согласен ли я быть вашим проводником на крепостную стену? Отвечаю — нет! — И когда у Марыси от разочарования, а еще больше от отчаяния вытянулось лицо, полковник таинственным полушепотом добавил: — Потому что я намерен стать вашим проводником совсем по другому маршруту.

— По другому маршруту? Какому? Пан полковник, вы меня интригуете? Куда вы меня хотите вести?

Марыся несла всю эту словесную чушь, едва сдерживая радость — ее затея увенчалась полным успехом!

Чечель улыбнулся, вытащил из стоявшего рядом со столом канделябра свечу, взял ее в руку.

— Прошу за мной, пани Марыся, и ничего не бойтесь.

Чечель подошел к настенному ковру с развешанным на нем оружием, вдавил до половины в стену один из гвоздей, на которых крепилась старинная пищаль. Позади Марыси раздался тихий скрип, и, оглянувшись, она увидела в полу квадратный проем, в котором просматривались каменные ступени. Полковник первым начал спускаться по лестнице. Марыся последовала за ним. Она насчитала тридцать восемь ступенек, прежде чем они очутились в начале узкого, выложенного небольшими каменными плитами коридора. Он оказался коротким — всего шестьдесят два шага, и заканчивался каменной стеной — монолитом. Чечель нажал одну из боковых плит, и стена-монолит медленно ушла вниз, открыв путь в другой подземный ход.

— Ступайте за мной, пани Марыся, и будьте осторожны.

Выставив перед собой на всю длину руки свечу и держа в другой руке пистолет, Чечель шагнул в новый подземный ход. Марыся не заметила, когда и что сделал полковник, но стена-монолит так же медленно стала подниматься, отгораживая их от коридора и лестницы в гетманский дворец.

Новый ход был шире и выше прежнего, его стены и потолок были выложены более крупными и намного грубее отесанными плитами, чем коридор из дворца, в стыках между ними кое-где просачивалась вода. Огонек свечи в руке Чечеля позволял увидеть, что ход шел в обе стороны от вставшей на свое прежнее место стены-монолита.

«Общий ход, где сходятся все подземелья крепости, — решила Марыся. Она и прежде была знакома с устройством подобных сооружений в родовом замке и фамильном дворце в Варшаве, а перед этой поездкой в Батурин вдобавок не поленилась расспросить о крепостных подземельях и их секретах сотника дворцовых гайдуков, старого воина и участника многих столкновений с казаками. — Коридорчик в гетманский дворец — всего лишь одно из его ответвлений. Стена-монолит, разделяющая коридорчик и общий ход, снаружи выглядит как обычная боковая плита, поэтому начало коридорчика из хода постороннему человеку зрительно обнаружить невозможно. Однако для этого существуют и другие способы, одним из которых она сейчас воспользуется — станет считать шаги от стены-монолита до ближайшего приметного ориентира в общем ходе».

Общий ход оказался тоже не слишком длинным — двести сорок шесть Марысиных шагов — и, точь-в-точь как коридор из гетманского дворца, упирался в глухую каменную стену. Марыся спокойно наблюдала, как Чечель присел и надавил рукой чуть приметный выступ в прилегавшей к полу боковой плите, после чего стена перед ними начала уходить влево.

Громкий вскрик Чечеля заставил Марысю испуганно вздрогнуть и повернуться к нему. Держа перед собой руку со свечой, с посеревшим лицом, широко открыв полные ужаса глаза, полковник смотрел в темноту за уходившей в боковую стену каменной дверью-перегородкой. Его рука со свечой дрожала, побелевшие губы что-то шептали.

— Куренной Панас Хмара, — разобрала Марыся, — почему ты здесь? Зачем явился? Зачем кличешь с собой? Неужто пришел мой черед? Зачем ведешь меня за собой?..

Уставившись перед собой невидящим взглядом, Чечель шагнул в образовавшийся проход между боковой стеной хода и остановившейся дверью-перегородкой, несколько раз переставил плохо ему повиновавшиеся, словно ватные, ноги. Марыся, сама дрожа от страха, догнала его, осторожно тронула за локоть.

— Пан полковник, что с вами? С кем вы говорите? Возле нас никого нет. Придите в себя...

От ее прикосновения Чечель вздрогнул всем телом. Остановился, затряс головой, будто отгоняя от себя видение. Его взгляд стал осмысленным, он посмотрел на Марысю, виновато улыбнулся.

— Никого нет? Значит, привиделось. Словно бы мой сечевой побратим, куренной атаман Панас Хмара, ждал меня за дверью и звал с собой. Но ведь ему еще полтора десятка лет назад в бою на берегу Тясьмина крымчаки снесли ятаганом голову. Это случилось на моих глазах, а после боя я на своих руках отнес его в яму-побиванку [30]. А сейчас Панас стоял передо мной с отрубленной головой в руках и кликал меня. Не к добру это, не к добру.

— Пан полковник, забудьте о случившемся, — начала успокаивать Чечеля Марыся, хотя отлично знала, что откликнуться на зов покойника и пойти за ним даже во сне — очень плохая примета, а если за тобой являются с того света наяву, то страшная беда уже дышит в затылок. — Мы с вами только вдвоем, никого поблизости нет, а ваш побратим Панас Хмара на небесах у Господа. Пора идти дальше.

— Пошли, пани Марыся, — обреченно ответил Чечель.

С полным безразличием он протянул руку вверх, сунул указательный палец в щель между двумя плитами на потолке, и дверь-перегородка неторопливо поползла на прежнее место. Хотя случай с Чечелем произвел на Марысю тягостное впечатление, она не забывала считать пройденные шаги.

Она ошиблась, приняв ход, в который вел подземный коридорчик из гетманского дворца, за общий ход крепостных подземелий — в него они попали лишь теперь. Он был гораздо ниже прежнего, хотя значительно шире, каменная кладка вперемешку с большими каменными плитами, опирающимися на толстые деревянные подпорки, удерживали только потолок хода, а стены зачастую были попросту обшиты досками, приколоченными к часто стоявшим по бокам хода дубовым столбам. Пол тоже был дощатым, сочившаяся с потолка и из стен вода стекала куда-то по выкопанной на дне хода канаве. В пути Чечель и Марыся минули два боковых хода-ответвления, тоже с деревянными полами и обшитыми досками стенами.

Однообразие ходьбы по чавкавшей под ногами жиже за слабым пятном света впереди себя и полное отсутствие каких-либо впечатлений притупляли остроту чувств, и Марыся едва не наткнулась на Чечеля, остановившегося перед очередной преградившей им путь каменной стеной. Однако на этот раз полковник вел себя по-другому.

— Пришли, пани Марыся, — сообщил он. — Сейчас проверю, нет ли кого поблизости, и можете отправляться на свой хутор.

Он задул свечу, и Марыся услышала звук, напоминающий скрип открывающейся заслонки. Наверное, полковник осматривал подходы к участку вала, где ей предстояло покинуть крепостные подземелья, через прежде закрытое тайное смотровое устройство.

— Никого не видно, — донесся его голос. — Правда, валит такой снег, что уже в двух шагах ничего не различишь. Но если невидим мы, точно так же не увидят и нас. Ну а увидят... — Марыся услышала, как дважды щелкнули взводимые пистолетные курки. — Выходим на волю, пани Марыся.

Там, где была преградившая им дорогу стена, послышалось шуршание камня по камню, и перед Марысей появилось и стало быстро увеличиваться в размерах светлое прямоугольное пятно. Выход за крепостную стену!

«Тысяча восемьсот четырнадцать шагов, тысяча восемьсот четырнадцать шагов, — дважды повторила Марыся результат своего последнего счета. — Столько шагов по общему крепостному ходу, а затем по правую руку дверь-перегородка, ведущая в подземелье под гетманским дворцом. Чтобы она открылась, нужно засунуть палец в щель между двумя плитами на потолке и, наверное, что-то там надавить или потянуть на себя».

— Прошу, пани Марыся, — прозвучал голос Чечеля.

Он уже вышел из подземелья и, стоя с пистолетом в каждой руке, вертел головой, пытаясь что-то рассмотреть в снежной круговерти. Марыся тоже шагнула наружу.

— Пан полковник, не знаю, чем или как отблагодарить вас за оказанную помощь. Считайте, что я ваша должница, а княгиня Марыся Дольская никогда не забывает о своих долгах и сполна... щедро расплачивается за них, — щебетала Марыся, пританцовывая вокруг Чечеля и стремясь сапожками утрамбовать снег перед входом в подземелье.

— Буду надеяться на это, — ответил Чечель. — А теперь, пани, пора прощаться. Кто знает, когда придется увидеться снова.

— Приложу все силы, чтобы это случилось как можно быстрей, — пообещала Марыся, не забывая ногами утаптывать снег. — Но, пан полковник, я не представляю, куда мне идти, — растерянно произнесла она, озираясь вокруг себя. — Снег валит так сильно, что я не пойму, где нахожусь. Нужная мне тропка начинается близ Черниговских ворот крепости, а я не знаю, как к ним попасть. Не подскажете, в какой они стороне?

— Подскажу — Черниговские ворота по левую руку от вас. Близко к ним не подходите — можете получить пулю: я велел настенной и башенной страже стрелять по всем, кто ночью шляется около стен.

— Я не прощаюсь с вами, пан полковник, а говорю — до новой встречи... любый.

— Буду ждать ее. Возьмите, вдруг пригодятся при встрече со зверем или с лихим человеком, — и Чечель протянул Марысе оба свои пистолета.

— Пан полковник, вы так добры ко мне, что я опасаюсь быть вашей вечной должницей, — улыбнулась Марыся, принимая пистолеты.

— Когда-нибудь сочтемся за все, пани Марыся, — ответил Чечель. — А теперь ступайте. С Богом.

— До скорой встречи, любый, — проворковала Марыся, поднимаясь на цыпочки и целуя Чечеля. — Жди меня...

«Один, два... пять... десять... пятнадцать», — принялась она считать шаги, уходя от полковника влево вдоль вала. Досчитав до сорока, остановилась и оглянулась. Со всех сторон ее обступала непроглядная снежная пелена, и лишь над головой просматривался бледный серп луны. Возвратившись по оставленным следам к месту прощания с Чечелем, Марыся никого там не обнаружила, и если бы не утоптанная ею маленькая площадка, уже наполовину занесенная снегом, трудно было поверить, что несколько минут назад здесь из толщи вала появились и разговаривали два человека.

Не приближаясь к площадке вплотную — вдруг Чечель еще осматривает подступы ко входу в подземелье через потайное смотровое устройство! — Марыся присела у вала на корточки, задумалась. Теперь ей предстоит сделать две вещи — оставить условный знак у входа в крепостные подземелья и сосчитать в своих шагах расстояние от него до Черниговских ворот Батурина. Пожалуй, в этом не будет ничего сложного: проблему с тайным знаком она успешно решит с помощью одного из полученных от Чечеля пистолетов, а считать свои шаги она научилась сегодня ночью. Марыся поднялась с корточек, бросила взгляд на смутно вырисовывавшиеся в снежной круговерти стены и башни города.

Полковник Чечель, ты до сих пор продолжаешь считать себя Комендантом и хозяином крепости? Напрасно! Хозяйкой столицы Гетманщины и резиденции Мазепы только что стала она, княгиня Марыся Дольская! Отныне не от тебя, полковник сердюков Чечель, а лишь от нее зависит, в чьих руках и сколько времени находиться Батурину и когда ему пасть!

Петр прекратил ходить по комнате, остановился у заваленного картами и бумагами стола. Окинул их взглядом, нахмурился. После поражения у Лесной Левенгаупта дела, будто по заказу, пошли на лад, однако неясные тревожные предчувствия постоянно терзали душу, и Петр никак не мог понять их причину.

Действия главной шведской армии под командованием короля Карла в последние дни не вызывали у него опасений. Левенгаупт, на корпус и обоз которого Карл возлагал огромные надежды, смог привести к королю из-под Лесной не больше шести тысяч уцелевших солдат и всего две телеги, так что вопрос снабжения продовольствием, фуражом и боевыми припасами стоял перед шведами с прежней остротой.

Петр усмехнулся, вспомнив, в каких жарких словесных баталиях рождался осуществляемый ныне план войны с королем Карлом. А какого труда ему стоило отказаться от навязываемого частью генералов решения дать шведам генеральное сражение на подступах к границам России! Однако он пренебрег их мнением, поняв, что тактика, которой придерживался король Карл и которая неизменно приводила его к победам в Дании, Саксонии, Польше, в походе на Россию окажется губительной.

Отличительной чертой шведской армии были стремительность передвижений и внезапность действий, что достигалось почти полным отсутствием в ней обозов. Любимым девизом Карла был: «Война должна питать войну», поэтому шведские войска в походах безжалостно грабили местное население, обеспечивая себя всем необходимым. Но если грабить будет нечего и голодная армия в стремлении выжить любой ценой будет вынуждена применить к населению самые жестокие меры, что вызовет его сопротивление, не станет ли отсутствие обозов причиной неудач шведской армии? Это соображение Петр положил в основу своего плана войны с королем Карлом и не ошибся — события в Белоруссии и особенно на границе России с Гетманщиной полностью подтвердили правильность его расчетов.

Двигаясь по местности, откуда заранее было вывезено продовольствие, шведы были вынуждены силой оружия отбирать у жителей последние запасы, что способствовало развертыванию против них партизанской войны. На столе у Петра лежала копия приказа короля Карла, отданного им своим генералам: «Жители, которые хоть сколько-нибудь находятся в подозрении, что оказались нам неверны, должны быть повешены тот же час, хотя улики были бы и неполны, чтобы все убедились со страхом и ужасом, что мы не щадим даже ребенка в колыбели...»

Ответ на подобную политику в отношении белорусского и украинского населения был один — уничтожение захватчиков всеми возможными способами. «По лесам, собираясь компаниями, ходят и шведов зело много бьют и в лесах дороги зарубают», — докладывал Бартенев князю Меншикову о действиях украинских крестьян. То же самое доносили казачьи старшины гетману Мазепе, а тот делился сведениями с Петром: «...малороссияне везде на квартерах и по дорогам тайно и явно шведов били, а иных к государю привозили, разными способами бьючи и ловлючи блудящих.., и от того много войска шведского уменьшилося». Поэтому первейшей задачей короля Карла было не продолжение похода на Москву, а обеспечение своей голодающей армии продовольствием.

Не лучшим образом складывались дела у шведов и на севере. Начатое ими с двух направлений наступление на Петербург не увенчалось успехом. Удар генерала Штромберга из Эстландии и Финляндии был отражен Апраксиным. Неудачей завершилась и попытка тринадцатитысячного корпуса генерала Любекера прорваться к новой русской столице со стороны Выборга, хотя ему на первых порах удалось форсировать реку Сестру и выйти к Неве выше Тосны. Однако контратака войск Апраксина, во время которой девятьсот вражеских солдат были убиты и двести взяты в плен, заставила шведов убраться восвояси. Не смогла приблизиться к Петербургу и вражеская эскадра в двадцать два вымпела под командованием адмирала Анкерштерна, которой не удалось подавить огонь береговых батарей Кронштадта.

Совсем плохо обстояли дела у шведов и в Польше. Почти одновременно с поражением Левенгаупта под Лесной объединенные польско-казачьи войска коронного гетмана Адама Сенявского разгромили под Конецполем армию Станислава Лещинского. Сейчас остатки «станиславчиков» вместе со шведским корпусом генерала Крассова контролировали лишь незначительную территорию на севере Польши, не оказывая практически никакого влияния на развитие событий ни в Варшаве, ни на остальной части Речи Посполитой.

Не получив ожидаемых подкреплений из-под Риги и полностью лишившись огромного обоза Левенгаупта с провиантом и боевыми припасами, не надеясь на помощь из Прибалтики и Польши, король Карл 10-го октября выступил из Костеничей на Стародуб и Новгород-Северский, отправив предварительно к Стародубу сильный подвижный отряд генерала Лагеркрона. Зная, что в этих городах гетманом Мазепой собраны для русской армии большие запасы продовольствия и фуража, а их гарнизоны малочисленны и состоят лишь из казаков, шведы надеялись захватить Стародуб и Новгород-Северский до подхода подкреплений и превратить их в свои базы снабжения.

Но Петр, своевременно получив сообщение о начале движения отряда Лагеркрона к Стародубу, немедленно отправил туда своих драгун, и сейчас судьба города во многом зависела от того, кто быстрее к нему подойдет — шведы или русские. Чтобы впредь не попадать в подобные кризисные ситуации, нужно будет не только надежно прикрыть все созданные Мазепой базы снабжения на севере Гетманщины, но значительно усилить гарнизон главных складов гетмана в Батурине. А чтобы Мазепа не расценил прибытие русских войск в свою столицу как недоверие к нему, в Батурине на первых порах придется побыть Меншикову, с которым гетман вряд ли пожелает ссориться.

Так что, король Карл, вряд ли тебе придется чем-либо поживиться на Украине, и ты поторопился назначить своего любимчика генерала Спааре комендантом Москвы. Но если дела благополучно обстоят на Гетманщине, в Польше и Прибалтике, отчего так тревожно на душе?

2

Скрестив по-турецки ноги, Марыся сидела на медвежьей шкуре, брошенной напротив ярко пылавшей печи. На коленях устроившегося в той же позе Ивана Скоропадского стоял серебряный поднос с несколькими бутылками рейнского и токайского вина, среди которых высилась вазочка с фруктами и лежали в резных хрустальных розетках всевозможные сладости.

С полковником Марыся встретилась три часа назад, однако каких-либо серьезных разговоров до сих пор не вела — знала, что пока мужчина полностью не насытится вызывающей у него страсть женщиной, все остальное на свете для него не представляло интереса и казалось сущим пустяком. Сейчас он наконец удовлетворил страсть и оставил Марысю в покое, дав ей возможность отдышаться и выбрать по собственному усмотрению положение на медвежьей шкуре. Конечно, для всякой женщины лестно, что она так вожделенна для любовника, но что делать, если Марысю сегодня сжигала совсем иная страсть — продолжить осуществление начатого сутки назад в Батурине плана.

— За тебя, моя королевна! — провозгласил Скоропадский, поднимая бокал с токайским и залпом его осушая.

Не желая тратить время на переливание вина из бутылки в кубок, он допил остатки токайского прямо из горлышка, закусил крупной янтарного цвета сливой и швырнул косточку в угол, где блестели два желтых кошачьих глаза, чем вызвал там протестующее мяуканье.

— За тебя, мой круль, — ответила Марыся, беря с подноса свой бокал и прикладываясь к нему.

Откусив от начатого яблока, она, подражая полковнику, запустила огрызком в угол с котом, на что тут же последовало злобное шипение, убрала поднос с коленей Скоропадского на пол. Обнаженная, прилегла на шкуру. Положила голову на ноги любовника, заглянула ему снизу вверх в глаза.

— Отчего-то пришел на ум черниговский полковник Полуботок, — с ленцой, будто от нечего делать произнесла она. — Наверное, потому, что твои хлопцы поджидали меня близ Черниговского шляха у Батурина. Помнишь, я обещала подробнее разузнать о Полуботке у тети Ганны? Я не забыла этого сделать. Весьма занятная штучка этот черниговский полковник, опасного врага нажил в нем гетман.

— Опасного? Чем? После казни Кочубея и Искры никто из старшины не осмелится донести царю на Мазепу.

— Полуботок тоже понимает, что писать доносы на гетмана — бесполезное дело. Поэтому он решил не предупреждать царя о готовящейся измене Мазепы, а первым пресечь ее, как только тот не на словах, а на деле предаст Петра.

Скоропадский, открывавший очередную бутылку с токайским, отставил ее в сторону, наклонился над Марысей.

— Павло Полуботок намерен первым пресечь Мазепину измену? А кто того не желает? Только как это сделать? При гетмане днем и ночью полк верного ему Галагана, а это шестьсот добрых сабель [31], которые при необходимости и защитят его, и проложат дорогу хоть в Крым к хану, хоть к шведскому королю, хоть к Лещинскому.

— Иванку, но разве пресечь Мазепину измену значит обязательно изловить его или уничтожить? Наоборот, нужно позволить ему переметнуться к кому-либо из царевых недругов, поскольку при хитрости и изворотливости гетмана никаким иным образом его измена доказана быть не может. Но разве королю Карлу или Станиславу Лещинскому нужен сам старик-гетман? Нет, им нужны его казачьи полки и припасы, которые может поставить Украина их армии. Поэтому цареву милость и, возможно, гетманскую булаву заслужит тот оставшийся верным России старшина, который удержит казаков от ухода их с Мазепой к недругам Москвы и не позволит собранным гетманом запасам оказаться в руках шведов или поляков. Именно это и собирается сделать полковник Полуботок, не спускающий глаз с гетмана. — Марыся обвила руки вокруг шеи Скоропадского, рывком подтянула свою голову к его лицу, оказалась с ним глаза в глаза. — Но разве это по силам только ему? — ласковым шепотом спросила она. — Разве этого не можешь свершить ты, любый Иванку?

Скоропадский обнял Марысю, посадил себе на колени, заглянул в глаза.

— Считаешь, что ближе всех к булаве окажется тот, кто не позволит казакам последовать за Мазепой к шведам или ляхам и помешает ему передать свои склады с провизией и фуражом противнику? Пожалуй, так и случится. Среди полковников и Генеральной старшины у меня другов и побратимов не меньше, чем у Полуботка, и часть из них я смогу уговорить отшатнуться от Мазепы и остаться верными Петру. Самые значительные запасы провизии собраны в Батурине, Стародубе и Новгород-Северском. Свои в Стародубе я Мазепе не отдам, близ Новгород-Северского стоят царские войска, так что они тоже не достанутся гетману. А вот Батурин, где засел верный Мазепин сторожевой пес Чечель и нет русских войск, — дело совсем иное... — Скоропадский задумался, начал перебирать в пальцах Марысины локоны. — Наверное, кто не допустит перехода батуринских складов с провизией и прочими припасами в руки шведов, тот сослужит царю главнейшую службу и в награду станет первым претендентом на булаву. Но ведь и Мазепа постарается любым способом удержать склады до подхода королевских войск. Непростая задача для жаждущих гетманской булавы, — усмехнулся он.

— Непростая, — согласилась Марыся. — Однако подумать, как захватить Батурин, все рано нужно.

— Захватить? В Батурине постоянно квартирует полк сердюков Чечеля, находится охранная сотня резиденции гетмана и караульная команда размещенных там складов. Помимо этого в крепости сосредоточена почти вся наша артиллерия, а это семьдесят орудий. Этими силами при неограниченных запасах пороха и ядер можно защищать крепость от вдесятеро сильнейшего по числу солдат неприятеля.

— Иванку, ты был запорожцем, а они, как я слышала, считают лучшим полководцем не того, кто победил врага силой оружия, а того, который одержал верх над ним посредством военной хитрости. По-моему, они рассуждают весьма здраво.

— Так рассуждает и поступает всякий имеющий голову на плечах полководец, — ответил Скоропадский. — Но проявлять воинские таланты и изощряться в хитростях лучше всего в полевых сражениях, где можно зайти неприятелю в тыл, охватить его с флангов, нанести удар там, где тот его не ждет. Но при штурме или осаде крепостей возможность проявить хитрость сужается до предела, в большинстве случаев их захватывают измором либо превосходством в силах прежде всего в тяжелой артиллерии.

Скоропадский взял в руки отставленную было в сторону бутылку токайского, открыл ее, припал губами к горлышку. Сделал несколько глотков, продолжил:

— Что касается Батурина, необходимо учесть еще одно обстоятельство — Мазепа постарается переметнуться к шведам в день, когда те окажутся от крепости в двух-трех суточных переходах и на ее штурм у царя Петра не будет достаточного времени.

— Иванку, я слышала много рассказов, как гарнизоны осажденных крепостей совершали внезапные вылазки против осаждающих и успешно засылали в их лагерь своих лазутчиков. Все это делалось с помощью тайных подземных ходов, ведущих из крепости за ее стены. Но если по этим ходам можно совершать вылазки в тыл осаждающим, то, выходит, и осаждающие по тем же ходам могут проникнуть в крепость. Так?

Скоропадский налил в Марысин кубок вина, протянул ей. Заговорил тоном, каким терпеливый учитель объясняет прописные истины непонятливому школяру.

— Конечно, могут. Но эти ходы потому и называются потайными, что о них знают лишь самые доверенные люди. Такие ходы имеются у меня в Стародубе, есть они в Батурине. Став гетманом, Мазепа, как говорят знающие люди, расширил батуринские подземелья, помимо общегородских ходов велел сделать сеть ходов под своим дворцом, о которых знают лишь он и комендант Чечель. А они умеют хранить свои тайны. Так что забудь о батуринских подземельях, выпей вина и давай устроимся поудобнее.

Приложившись к горлышку бутылки и опорожнив ее почти до дна, Скоропадский поставил ее на пол, обнял Марысю обеими руками за талию, приподнял и начал усаживать на своих коленях так, как ему хотелось. В другое время Марыся, зная его желание, с удовольствием подыграла бы ему, но только не сейчас, поскольку это значило прервать разговор, подошедший к самому ответственному моменту. Поэтому Марыся, делая из кубка большие глотки, одновременно принялась легонько раскачиваться взад-вперед, мешая любовнику осуществить его намерение. Однако полковник обладал недюжинной силой, и когда Марыся почувствовала, что тот почти достиг своего и в следующий миг ей придется заняться не осуществлением своего плана, а любовью сидя, она швырнула кубок в угол с котом, обеими руками оттолкнулась от казачьей груди и залилась смехом:

— Ты сказал, что Мазепа с Чечелем могут хранить тайны? Ха-ха-ха! Если это так, откуда моя тетка Ганна знает тайну не только крепостных подземелий Батурина, но и ходов под гетманским дворцом?

Руки полковника, только что вертевшие Марысю как пушинку, замерли на ее бедрах, глаза, полузакрытые в предвкушении ждущего его сейчас наслаждения, широко открылись. Но это длилось лишь несколько мгновений. Сбросив Марысю с коленей, он склонился над ней, обхватил ладонями ее голову, уставился немигающим взглядом ей в глаза.

Марыся испугалась этого взгляда — тяжелого, пристального, обдающего холодом. С таким скачут с саблей наголо в атаку, а не лежат на груди у обнаженной любовницы, которой миг назад стремился обладать и был почти у цели.

— Твоей тетке известна тайна батуринских подземелий? — медленно, с расстановкой спросил Скоропадский. — Откуда?

— Иванку, отпусти мою голову... раздавишь, — с трудом шевеля губами, попросила Марыся.

— Голову? Сейчас. — Скоропадский снял ладони с головы Марыси, отбросил с ее лица локоны, поцеловал в глаза. — Прости, королевна, наверное, я лишнего выпил. Так откуда твоя варшавская тетка знает тайну батуринских подземелий? — повторил он свой вопрос.

— Помнишь, три года назад Мазепа лично водил казачьи войска в Польшу, и в Белой Кринице, родовом замке князей Вишневецких под Дубно, стал крестным отцом Ядвиги, дочери князя Януша Вишневецкого?

— Помню. Ведь крестной матерью Ядвиги была твоя тетка Ганна Дольская, стародавняя знакомая гетмана в бытность его пажом при варшавском королевском дворе.

— На крестинах гетман познакомился с подругой жены князя Януша, княгиней Вандой Конецпольской, и у них возник роман. Причем настолько сильный, что княгиня несколько раз инкогнито ездила к Мазепе в Батурин.

— Никогда не слышал об этом, хотя о любовных похождениях гетмана до сих пор ходит много слухов, — сказал Скоропадский.

— Естественно. Княгиня Ванда замужем, гетман уже начал женихаться с дочерью Генерального судьи Кочубея, так что огласка их связи не нужна была обоим. Поэтому княгиня проникала во дворец Мазепы и покидала его через подземный ход, а ее неизменным проводником был полковник Чечель.

— Не думаю, чтобы Чечель стал проводником тех, кто осадит его с Мазепой в Батурине, — разочарованно заметил Скоропадский.

— Разделяю твою точку зрения. Но таким проводником может стать длинный язык княгини Ванды Конецпольской. — Марыся игриво щелкнула Скоропадского по носу, ухватила за ухо и, притянув к себе поближе, прошептала: — Поклянись, что не выдашь страшную тайну одной из бывших любовниц Мазепы.

— Выдам тайну княгини Конецпольской? — опешил Скоропадский. — Марысенька, до ее ли тайн мне сейчас?

— Поклянись, не то ничего не услышишь, — капризно надула губки Марыся. — А для тебя ее тайна крайне важна.

— Если так — клянусь не менее страшной клятвой, — с улыбкой произнес полковник. — Какая же страшная тайна княгини-ветреницы для меня важна?

— Та, что она, как всякая женщина не первой и не второй молодости, ужасно ревнива. Вполне естественно, что вскоре она стала ревновать Мазепу к Мотре Кочубей и закатывать ему скандалы. Поскольку тот уверял, что с крестницей у него дела дальше объятий и поцелуев не продвинулись, Ванда вздумала уличить его во лжи, застав с соперницей в постели. С этой целью она решила внезапно нагрянуть к Мазепе в его личные дворцовые апартаменты, для чего нужно было без его и Чечеля ведома попасть в подземный ход под дворцом. Посещая после этого гетмана, она постаралась хорошенько запомнить маршрут, по которому водил ее Чечель, расположение и способы открытия тайных дверей, встречающихся на пути. И однажды якобы случайно, незаметно для Чечеля она уронила за крепостным валом у выхода из подземелья свою расческу. Возвратившись вскоре назад, она отыскала ее и, чтобы не забыть или не спутать с похожим место входа в подземелье, Ванда оставила напротив него условный знак, сосчитав затем к нему свои шаги от ближайшей крепостной башни.

— Княгиня неглупа, — сказал Скоропадский. — Однако, как я смог понять, она, обнаружив вход в подземелье, не узнала, как в него проникнуть. Так?

— Да. Попасть в подземный ход она попыталась уже следующей ночью, однако не смогла отыскать устройство, открывающее потайную дверь. Так же безрезультатно закончились еще две ее попытки, а новых не последовало — княгиня нашла любовника в Варшаве, и Мазепа перестал ее интересовать. Впрочем, так ли необходим нам секрет открытия потайной двери в потайном валу: пара-тройка бочонков с порохом — и мы в подземелье.

— Но для этого нужно точно знать, где бочонки взорвать, — ответил Скоропадский. — Ты неплохо осведомлена о любовных похождениях княгини Ванды, надеюсь, тебе известен и условный знак, оставленный ею у входа в подземелья?

— Конечно. Княгиня оставила в земле напротив входа в подземелье пистолет, который обычно брала в дорогу для защиты от дикого зверья и лихих людей.

— Закопала в землю пистолет? Когда это случилось?

— Прошлой осенью.

— Значит, год назад. Будем надеяться, что талые воды и дожди не успели размыть над пистолетом землю и унести ее с собой, а поэтому его никто не обнаружил и не забрал. Теперь осталось узнать, какая к пистолету ближайшая крепостная башня и на каком расстоянии он от нее.

— Пистолет княгини в семистах девяносто трех ее шагах вправо от середины крепостной башни у Черниговских ворот.

— Что значит «ее шагов»? А сколько моих? Или того старшины, которого я отправлю на поиски входа в подземелье?

— Княгиня Ванда моего роста и телосложения, думаю, что длина наших шагов примерно одинакова.

— Примерно — да, но на расстоянии в восемьсот шагов даже малейшая разница в длине ваших шагов даст о себе знать. Но это не имеет особого значения. Ты исправно отсчитаешь число своих шагов, ближе и дальше этого места я прикину еще по полсотни шагов и прикажу казакам истыкать кинжалами на этом участке всю землю у вала. Да что кинжалами! Если потребуется, я заставлю их просеять землю по песчинке, покуда не будет найден пистолет... Кстати, Марысенька, ты еще не сказала, откуда тебе во всех подробностях известна история интимных отношений княгини Ванды и гетмана?

— Разве ты еще не догадался? — прикинулась удивленной Марыся. — Ванда Конецпольская и тетка Ганна — давние по дружки по амурным похождениям и компаньонки по всевозможным интригам, поэтому между ними нет секретов. Из-за войны у тетки значительно уменьшилось число кавалеров, и она от скуки ударилась в воспоминания, причем частенько компанию ей в этом занятии составляет княгиня Ванда. Прежде я никогда не интересовалась их болтовней, но в последнее время... — Марыся прижалась к полковнику, несколько раз легонько ущипнула его за бедра, ласково провела подушечками пальцев по нижней части живота. — Согласившись помочь тебе, любый Иванку, получить гетманскую булаву, я стала выпытывать у родственников и знакомых все, что им известно о Мазепе и его делах, и разговоры тетки с княгиней Вандой сослужили мне неплохую службу.

— Ты молодец, моя королевна, но какая мне польза от того, что, пребывая с полком в Стародубе, я проник в тайну батуринских подземелий? Я вижу ее лишь в том, что в случае осады Батурина русскими войсками могу сообщить о входе в крепостные подземелья их командиру.

— Ты не прав, Иванку. Сейчас я поделюсь с тобой новостью, которую сама узнала только вчера, и ты будешь рассуждать по-другому. Гетман намерен отобрать у тебя три-четыре сотни казаков для охраны Борзны и Батурина от возможного нападения крымцев или отрядов короля Станислава Лещинского.

— Что? Отобрать у меня три-четыре сотни? Лишить почти половины полка? — вспылил Скоропадский. — И это в то время, когда ни в Стародубе, ни в окрестностях ни одного русского солдата, а к нему спешно движется один из лучших шведских генералов Лагеркрона? Кто знает, кто подойдет к городу раньше — русские или шведы? Возможно, мне придется со своим полком отбиваться вначале от Лагеркрона, а затем от всей шведской армии! Я отдал подготовке Стародуба к обороне всего себя, не даю сна и покоя всем горожанам от мала до велика, а гетман хочет оставить меня без половины полка в самый грозный час! Не бывать этому!

— Иванку, не горячись, — проворковала Марыся. — Подумай, что для тебя важнее: защитить припасы для царских войск или иметь близ Борзны и Батурина сильный отряд верных тебе казаков? Сбережешь ты для царя стародубские склады — ну и что? Точно так другие склады сберегут русские генералы или казачьи полковники, и твой подвиг будет расценен как заурядный поступок. К тому же, если тебе придется защищать город с царскими войсками, слава достанется тебе и их командиру... если достанется.

— Ты права — Стародуб мне придется защищать с царскими войсками, потому что они будут у него раньше шведских. Мне рассказывали, как ловко, выигрывая время при переправе через Днепр, генерал Левенгаупт направил князя Меншикова по ложному следу к Орше вместо Шклова. Нечто подобное с целью задержать шведов на пути к Стародубу проделаю и я с генералом Лагеркрона.

— Видишь, любый, славы в Стародубе ты не стяжаешь ни при каких обстоятельствах. Зато с тремя-четырьмя сотнями своих казаков под боком у готовящего измену гетмана, в чье логово у тебя имеется возможность беспрепятственно проникнуть, ты можешь сделать то, чего не сделает ни один человек из казачьей старшины и царского окружения. Слава и гетманская булава ждут тебя в Батурине, а не в Стародубе!

— Действительно, если иметь рядом с гетманом три-четыре свои отборные сотни, то, зная тайны батуринских подземелий... — Скоропадский расхохотался, расцеловал Марысю. — Королевна, ты подала мне блестящую идею, и я должен ее добре обмозговать.

Он лег на спину, забросил руки за голову, уставился взглядом в потолок. В другое время Марыся сочла бы такое поведение любовника смертельной обидой для себя, но сейчас была этому только рада. Думай-думай, казачий полковник, мечтающий стать гетманом, хотя, честно говоря, ты попросту напрасно переводишь время. Неужели вы, мужчины, не понимаете, что все мало-мальски умные поступки вы совершаете либо по прямому совету женщины, либо по ее якобы случайной подсказке? Поэтому, полковник, можешь сколько угодно морщить лоб и задумчиво пялить глаза в потолок — как и всякий мужчина, ты в результате своих глубокомысленных размышлений придумаешь какую-нибудь несусветную глупость. Но на твое счастье рядом она, Марыся, которая разубедит тебя в ней и ласково, ненавязчиво подтолкнет к принятию единственного правильного в данной ситуации решения — того, которое приняла сама. Так что думай, полковник, если тебе не жалко зря потерянного времени, а она пока займется более приятным занятием.

Марыся взяла недопитую Скоропадским бутылку токайского и вылила вино в свой кубок. Подняла его, подмигнула зеленым кошачьим глазам в углу. За наши с тобой здоровье и удачу, хозяин хаты! Она наполовину опорожнила кубок, закусила кусочком халвы, бросила в угол с желтыми огоньками сразу две сливы.

Услышав недовольное мяуканье, тихонько рассмеялась и снова подняла кубок.

Предлагаешь еще выпить, хозяин хаты? За что? Давай за то, чтобы у тебя было побольше таких хорошеньких и ласковых кошечек, как Марыся! Послушай, а вдруг ты не хозяин хаты, а ее хозяйка? Тогда пьем за мужчин, хотя они на редкость глупы и имеют еще кучу других недостатков. Но как еще можно почувствовать себя не только обольстительной, но и умной женщиной, если не рядом с глупцами-мужчинами, отчего-то мнящими себя вершиной мироздания?

Было далеко за полночь, однако гетман не спал. Сидел за столом, откинувшись на спинку глубокого кресла, и смотрел в темноту за расположенным напротив стола окном. Это было его любимое время, когда шумный с утра до позднего вечера дворец затихал, и он мог позволить себе роскошь побыть в одиночестве.

Многие считали, что в такие часы он пребывал в одиночестве, а на самом деле именно сейчас старик-гетман мысленно встречался и вел беседы с теми, кто некогда были его друзьями или врагами, чьи деяния он желал бы продолжить или чей жизненный путь не хотел бы повторить. Только в эти часы он жил полнокровной жизнью, отрешившись от ежедневной надоедливой суеты, не дающей отрады ни уму ни сердцу, однако на которую уходили остатки жизни. Жизни, которой осталось так ничтожно мало и в которой он не успел сделать самого главного — свершить великое дело, которое не позволило бы его имени исчезнуть в людской памяти после его кончины, а заставило бы навечно остаться в истории Украины и казачества.

Зачем ему это? Разве мало уже того, что он достиг высшего на Украине положения и правил ею столько, сколько не удавалось ни одному гетману до него? Да, мало, поскольку он последний мужчина в казацком шляхетском роду Мазепа-Колядинских. В славном роду литовских казаков [32] Мазепа, чей предок боевыми Делами заслужил такое уважение, что стал побратимом одного из князей Колядинских и по закону адаптации [33] получил право на княжеский титул, фамилию и герб своего литовского побратима. Польские, а затем литовские правители хорошо знали, что делали, вливая в жилы своих одряхлевших, теряющих жизнестойкость и воинственность княжеских родов свежую казачью кровь, кровь мужественных, отважных воинов, которые должны были дать этим родам вторую жизнь.

Уже в 1413 году в Договор о Городельской польско-литовской Унии был включен специальный пункт, согласно которому сорок семь знатнейших польских родов приняли в свой состав сорок семь литовских семейств, передав им свои фамилии и гербы. Позже закон об адаптации распространился и на казачье шляхетство, которое отныне, помимо награждения за службу землей, как полноправное рыцарство Речи Посполитой, получило возможность иметь официальных побратимов из самых старинных и заслуженных польских и литовских родов, получая их фамилии и «пшипущали сень до их гербув». С той поры многие казачьи старшины наряду со своими фамилиями носили и польско-литовские, преимущественно князей Потоцких, Радзивиллов, Зборовских, Язловецких, Закржевских, не говоря о фамилиях принявших католичество и ополячившихся некогда украинских православных князей Вишневецких, Калиновских, Зазерских. Даже гетман Богдан Хмельницкий имел право на фамилию и герб одного из знатнейших польских родов Абданк, с которым побратался согласно закону об адаптации один из его предков.

Именно знатность происхождения, богатство князей Колядинских и громкая боевая слава отца Мазепы позволили ему получить блестящее образование и стать пажом короля Яна Казимира. Пожалуй, сыграло свою роль и то, что прежде при королевском дворе блистала его красавица-мать, признававшая обращение к себе лишь как к княгине Мазепе-Колядинской. Наверное, милая матушка, ты брала от столичной жизни сполна все, что та могла дать, потому что отец при упоминании о варшавском королевском дворе чертыхался, а сама ты на старости лет принялась замаливать грехи бурной молодости в Киевском женском Фроловском монастыре, приняв имя инокини Магдалины и став впоследствии его игуменьей.

Мазепа говорит это не в осуждение, поскольку на собственном опыте знает, как сладко сжималось сердце, когда на королевских приемах его представляли иностранцам как дукса [34] Иоанна Мазепу-Колядинского, хотя он, следуя примеру отца, именовал себя лишь казачьим шляхтичем. Именовать именовал, однако считал ни в чем не ниже отпрысков самых знатных польских и литовских княжеских родов, а его острый язык и длинная сабля, которыми он одинаково прекрасно владел, отбивали охоту у кого-либо это оспаривать. Да, гонор у него был прямо королевский, и за него ему в конце концов пришлось поплатиться, расставшись в один миг и с королевским двором, и с Варшавой, и с самой Речью Посполитой..

Варшавский высший свет, вздумавший считать себя со времен недолгого пребывания польским королем француза Генриха Валуа «вторым Парижем», был падок ко всяческим французским нововведениям, в том числе дуэлям. Но во Франции наступил период, когда за дуэль со смертельным исходом приходилось дорого расплачиваться, и оттуда в Польшу перекочевало правило «поединка до первой крови». Польская шляхта, в которой на смену рыцарским традициям пришли повадки придворных шаркунов и дамских угодников, охотно стала следовать этому правилу. Однако казачье шляхетство его отвергло, продолжая сражаться на дуэлях по-прежнему либо пока ты не снесешь противнику саблей полголовы или не проткнешь его насквозь, либо пока этого он не проделает с тобой.

Желающих рисковать жизнью из-за неосторожно брошенного пылкого взгляда коханой паненки или из-за не понравившегося каламбура среди польской шляхты оказалось крайне мало, отчего с казачьей шляхтой предпочитали не искать ссор, а это позволило ей почувствовать себя хозяйкой положения при дворе. Именно чувство вседозволенности сыграло с Иваном Мазепой роковую роль. Сочтя себя по какому-то пустяшному поводу оскорбленным, он прямо в королевских покоях обнажил саблю и потребовал у обидчика немедленной сатисфакции. Это было неслыханным по дерзости поступком, и наказание за него соответствовало тяжести вины.

Но не зря он считал себя прежде всего обладателем казачьей фамилии Мазепа и лишь потом фамилии литовских князей Колядинских. Что ж, если Речь Посполитая не нуждается в услугах королевского пажа князя Иоанна Колядинского, то почему казаку Ивану Мазепе не плюнуть на какую-то Польшу и не заняться истинно казачьим делом, как все его предки? И бывший красавец-паж, любимец очаровательных паненок и гроза соперников шляхтичей-поляков, прекрасный исполнитель ночных серенад и чтец любовных виршей собственного сочинения оказался не в казачьих войсках гетмана польского Днепровского правобережья, не в полках русской Гетманщины, а в самом вертепе степных разбойников Северной Таврии и черноморских пиратов, при одном упоминании которых варшавские придворные паненки-фрейлины падали в обморок, а седоусые ротмистры и полковники грозно хмурили брови и клали руки на эфесы сабель, — Иван Мазепа очутился в рядах Запорожского сечевого братства-товарищества.

И сечевик Иван Мазепа не уронил славы своего казачьего рода — в степных и морских походах, в сражениях с турками, татарами, поляками, в стычках с неуклонно приближающимися с севера к Запорожью русскими войсками он заслужил право быть причисленным к наиболее заслуженным и уважаемым старшинам. Боевая слава Мазепы-сечевика затмила придворные похождения королевского пажа Иоанна Колядинского, и он с удвоенной энергией принялся пробивать себе путь к вершинам власти уже на под короной польских королей, а под булавой украинских гетманов.

Вначале он искал счастья у гетмана польского Правобережья Петра Дорошенко, надеясь в интересах карьеры использовать свои прежние связи при варшавском королевском дворе. У Дорошенко Иван Степанович дослужился за десять лет до должности Генерального писаря, однако приобретенное в бытность пажом политическое чутье позволило ему вовремя понять, что противостояние гетмана одновременно Польше и России и ставка его на Турцию, как гаранта независимости Украины, не сулят Дорошенко и его окружению ничего хорошего, и перешел на службу Генеральным есаулом к гетману русского Левобережья Ивану Самойловичу.

Казалось бы, теперь до вожделенной гетманской булавы остался один шаг, но только не при Иване Самойловиче! Умен и дальновиден был гетман, слишком умен! Однако этот ум его и сгубил. Когда в 1684 году Австрийская империя, Речь Посполитая, Венецианская республика и Мальтийский рыцарский орден образовали для борьбы с Турцией «Священную Лигу» и всеми силами стали стремиться вовлечь в нее Россию, гетман Самойлович был первым, кто выступил против вступления в Лигу.

За участие в войне с Турцией «Священная Лига» сулит России «вечный мир» с Речью Посполитой? Да с Польшей и без этого давно уже мир, поскольку ей не по силам воевать с Россией! Лига обещает передать России в бессрочное владение Киев, который по Андрусовскому перемирию 1667 года между Россией и Речью Посполитой перешел на два года к России? Да указанные в перемирия два года давно уж миновали, а Россия и не думает уходить из Киева, разместив в нем свои войска и имея за спиной десять казачьих реестровых полков своей Гетманщины! Лига намерена признать за Россией право на Крым, если та его завоюет и присоединит к себе? Однако при сегодняшнем положении дел в России и при нынешнем состоянии ее армии Крым завоевать невозможно, а удержать его за собой — тем более. Так что нарушать с трудом достигнутый с Турцией мир и воевать за чужие интересы России нет никакого смысла.

Но доводам гетмана Самойловича не вняли ни царица Софья, ни ее фаворит князь Василий Голицын. В 1685 году Россия примкнула к «Священной Лиге», а в следующем году русская стотысячная армия, в состав которой входили украинские казачьи полки, двинулась на Крым, поскольку австрийцы и поляки боялись не столько значительно уступающей им по качеству вооружения регулярной турецкой армии, как стремительных набегов на свои тылы легкой татарской конницы. Поход, как и предсказывал Самойлович, закончился неудачей, та же участь была уготована и повторному походу в 1688 году. За поражения кто-то должен был ответить, и в результате сговора князя Голицына со своим другом Генеральным есаулом Мазепой козлом отпущения стал гетман Самойлович, якобы давно состоявший в тайном союзе с крымским ханом и потому с самого начала противившийся войне с ним.

Вместо обвиненного в измене России и сосланного в Тобольск Самойловича гетманом с помощью князя Голицына стал он, Мазепа. И с тех пор крепко держал в своих руках власть над Гетманщиной, безжалостно сметая с пути всех возможных претендентов на свою булаву. Не дрогнула у него рука убрать и хвастовского полковника польского Правобережья Семена Палия, когда он почувствовал в нем соперника. А ведь знал Палия давно, со времен их общего пребывания на Сечи, поддерживал с ним дружбу и в период службы у гетмана польской части Украины Петра Дорошенко. А сколько часов провели они вместе, ведя задушевные разговоры о горькой долюшке разорванной на части неньки-Украйны и путях обретения ею независимости, о создании сильной Украинской державы и ее роли в Европе!

Эх, гетман Самойлович и полковник Палия, зачем вас с открытыми душами и неподкупной честностью занесло в большую политику!? Сидел бы один в гетманском дворце в Батурине и правил бы своей половиной Украины, а другой вершил бы делами своего полковничества из Хвастова, и не знали бы горя-горюшка! Так нет, один вздумал учить уму-разуму русскую царицу и ее любовника, а второй размечтался о лаврах объединителя неньки-Украйны! Вот и свела вас судьбинушка, гетмана и полковника с разных берегов Днепра, кандальниками в русской Сибири!

Поэтому никто сейчас не угрожает владычеству Мазепы на Гетманщине, хотя врагов у него больше чем достаточно. Однако последний пример с доносом царю Кочубея и Искры показал им, что Петр питает к гетману полное доверие, и любые козни против него не только обречены на провал, но и выйдут их зачинщикам боком.

Нет, не о сегодняшнем дне заботился Мазепа, а о времени, когда отойдет в иной мир и его дела сможет безнаказанно чернить любой завистник и злопыхатель, боявшийся при жизни Мазепы и рта раскрыть. Не дал Господь ему сыновей, которые могли бы постоять за честь отца, не дал даже зятя, которого он вывел бы в полковники либо Генеральные старшины, и тот в благодарность за это и помышляя о сохранении достигнутого положения был бы вынужден не давать его имя в обиду. Никого нет у Мазепы, один он как перст, поэтому о месте, которое ему предстоит занять в памяти потомков, приходится заботиться самому.

Много ли гетманов и запорожских кошевых атаманов вошли в историю Украины? Пожалуй, для всех будет достаточно пальцев рук. Гетманы Петро Сагайдачный, Богдан Хмельницкий, Иван Выговский, Петро Дорошенко, кошевые атаманы Дмитро Байда-Вишневецкий, Иван Сверчевский, Иван Сирко, Иван Сулима. Конечно, он не берет в расчет самозванных гетманов и атаманов взбунтовавшейся черни вроде Наливайко, Гуни, Остряницы, которые реками пролитой своей и чужой крови принесли пользы Украине и казачеству не больше, чем козел молока. Не слишком много набирается!

Так чем прославились они настолько, что о них до сей поры поют на майданах песни седые кобзари, слагают думы безусые бурсаки и седобородые грамотеи-книжники, рассказывают внукам были-небылицы дряхлые старухи на завалинках? Гетман Петро Сагайдачный был ярым противником России и вместе с поляками успешно громил царских воевод и сидел с ними в Кремле в период Смуты и Самозванцев... Гетман Богдан Хмельницкий смог удачно завершить одну из казачьих войн против Речи Посполитой и присоединить часть Украины, получившей название Гетманщины, к России... Гетман Иван Выговский [35], сподвижник Хмельницкого и его преемник на посту гетмана, вкусивший, что такое власть московских царей и как они блюдут заключенный с казаками договор, возглавивший казачью войну уже против России с целью включить Гетманщину снова в состав Речи Посполитой... Гетман Петро Дорошенко, ставивший на одну доску и Россию, и Польшу, как врагов Украины, и сражавшийся против них за единую, независимую казачью державу на берегах Днепра под протекторатом Турции...

Кошевой Дмитро Байда-Вишневецкий, выходец из знаменитого рода князей Вишневецких, редкого ума и блестяще образованный человек, краса варшавского королевского двора и талантливый военачальник. Первый государственный муж, понявший значимость казачества в деле защиты южных рубежей славянского мира от Турции и Крыма, посвятивший жизнь созданию и укреплению на Днепре центра южнорусского казачества — Запорожской Сечи, став ее первым кошевым атаманом и приняв мученическую смерть в турецком плену... Кошевой атаман Иван Сулима, отчаянной смелости человек, возглавивший беспримерный по дерзости штурм запорожцами польской крепости Кодак, построенной французскими инженерами по последнему слову тогдашней военной мысли на берегу Днепра вблизи Сечи, взявший и разрушивший ее до основания.

Кошевой атаман Иван Сверчевский [36] прибыл с запорожскими полками на помощь восставшей против османского владычества Молдавии, разгромил и вышвырнул из ее пределов турок, одержал победы над армиями их придунайских сателлитов. Преданный затем молдавскими боярами, усмотревшими в нем претендента на трон, принял в казаками последний бой на берегу озера Кагул против турецких войск. Принял бой против вдесятеро сильнейшего врага, хотя мог беспрепятственно отступить на Сечь, и, как некогда спартанский царь Леонид со своими тремястами воинами, лег мертвым на берегу Кагула со всеми до единого своими казаками.

Кошевой атаман Иван Сирко, который, будучи еще полковником, заставил говорить о казаках всю Европу, прибыв с двумя с половиной тысячами сечевиков по просьбе кардинала Мазарини на помощь Франции в ее борьбе с Испанией в период Тридцатилетней войны. Казаки взяли штурмом сильнейшую испанскую приморскую крепость Дюнкерк, которую до них безуспешно осаждали французы, и несколько других крепостей, выиграли у испанцев ряд сражений в открытом поле, заслужив у главнокомандующего французской армией «Великого Конде» название лучшей пехоты мира. Когда основная часть запорожцев возвратилась на Сечь, тысяча казаков во главе с Сирко по личной просьбе принца Конде осталась во Франции и еще два года вместе с королевскими мушкетерами участвовали в боях.

Однако Сирко мог не только удивлять Европу подвигами сечевиков, став с несколькими из своих старшин кавалерами высших орденов Франции, но и смешить их. Когда в бытность уже кошевым атаманом в ночь перед Рождеством 1678 г. Запорожье подверглось нападению крымских татар и 15 тысяч янычар, казаки не только отбили их, но и нанесли тяжелейшие потери. С началом ледохода сечевики спустили вражеские трупы вниз по Днепру «в гости к хану и султану», после чего Сирко получил от султана письмо с угрозой мести запорожцам. В ответ Сирко продиктовал и отправил в Стамбул такой ответ, что над султаном несколько месяцев потешались при всех европейских монарших домах.

Разве может сравниться он, Мазепа, с этими кошевыми и гетманами по личной воинской славе либо как организатор дела защиты Украины от посягательств на ее свободу со стороны соседей? Конечно, нет. Все свои два десятка лет гетманства он был верным слугой Москвы, позволяя ей безраздельно укрепляться на Гетманщине и в зародыше уничтожая малейшее недовольство по этому поводу среди казачьей старшины и простого казачества и селянства. А если его полки и стяжали боевую славу, то в составе русской армии, зачастую на чужой земле и, как правило, под началом царских генералов и фельдмаршалов.

Не дано войти ему в народную память и как защитнику православной веры от латинян и униатов. Союз с Москвой спас Гетманщину от проникновения в нее папства и его верных слуг-униатов, и казачьи походы «за веру православную» отошли в прошлое. А его богатые дары в храмы и монастыри, щедрая помощь сирым и убогим, устройство за собственный счет приютов и больниц для старых и увечных казаков воспринимаются как нечто само собой разумеющееся, нисколько не мешая распространению давних небылиц, что он тайный католик со времен службы при варшавском королевском дворе.

Не прославиться ему и как сочинителю многих лирических виршей и героических дум о подвигах и трагических судьбах предыдущих гетманов и полковников, хотя некоторые думы постоянно распевают кобзари и старцы-лирники. Распевать распевают, только никто слова не обронит, кто написал думу, а когда он, Мазепа, неоднократно интересовался этим, ему отвечали, что стародавние казачьи думы с их словами и музыкой передаются на Украине из поколения в поколение, а сложил их сам народ.

Так что трудно, почти невозможно прославиться Ивану Мазепе и как гетману, защитнику неньки-Украйны от недругов-соседей, и как поборнику и хранителю веры православной от поползновений папы-латинянина и униатов-перевертышей, и даже на поприще написания виршей и дум. Выходит, остаться ему в памяти потомков в безвестности либо, хуже того, быть оклеветанным своими завистниками и врагами? Ни за что! Иначе зачем Господь отпустил ему столь долгую жизнь и даровал двадцатилетний срок гетманства? Конечно, не для того, чтобы он не оставил после себя никакого следа в истории родного края и канул в Лету, словно его и не было! Ведь каждый человек должен хоть чем-то запечатлеть свое пребывание на земле, и если ему, Мазепе, не суждено даже продолжить род, значит, именно он обязан покрыть свое имя такой славой, что она будет сиять в веках, не нуждаясь в новых свершениях продолжателей рода Мазеп-Колядинских.

И вот судьба предоставила ему возможность войти в историю казачества и неньки-Украйны! Причем не идя по следам своих знаменитых предшественников, желавших Украине независимости, и не повторяя их ошибок! Отчего ни один из них не смог сделать Украину вольной, хотя в своем стремлении все пытались сделать своими друзьями кого угодно — польского короля, московского царя, турецкого султана? Может, забывали, что перечисленной тройке ближайших соседей Украины она была нужна всего лишь как союзница в борьбе с их врагами, но никак не самостоятельная держава, отчего, приобретая из этой тройки друга, Украина тут же получала двух врагов, противящихся усилению своих соперниц за счет Украины?

Нет, предшественники Мазепы это прекрасно помнили, однако не могли выбрать удачный момент для осуществления своих планов, когда их союзнику-покровителю удалось бы надежно защитить Украину от других ее соседей, также помышляющих превратить украинские земли в часть своих держав. Пока самым расчетливым в этом отношении оказался гетман Богдан Хмельницкий, чей заключенный с Москвой в Переяславле союз существует уже полстолетия, хотя после кончины Богдана от переданной им Москве Гетманщины «от Чигирина до Конотопа» в состав Речи Посполитой вновь возвратилось правобережье Днепра.

Он, Мазепа, будет еще дальновиднее, избрав державой-покровительницей для Украины не ее соперничающих между собой соседок, а далекую Швецию, которой сейчас и позже будет крайне необходим союзник против рвущейся к Балтике России. Король Карл, показавший себя одним из лучших в сегодняшней Европе полководцев, в ближайшее время разобьет царя Петра и заставит его уйти из Гетманщины и той части Польши, что ныне на стороне русских. И тогда Мазепа со Станиславом Лещинским осуществят то, о чем сейчас лишь мечтают: заключат договор между Речью Посполитой и Гетманщиной, превратив двуединую польско-литовскую республику в триединую державу из трех во всем равноправных народов — поляков, литовцев, казаков [37].

Правда, нечто подобное в свое время пытался сделать гетман Иван Выговский, заключив 6-го сентября 1658 года в Гадяче договор с Речью Посполитой, по которому казачья Гетманщина входила в ее состав на тех же условиях, на каких в 1569 году по Люблинской Унии произошло соединение Литвы и Польши. Хотя договор на следующий год был утвержден Сеймом, реализован он был частично: в результате русско-казачьей войны к Речи Посполитой смогло присоединиться только днепровское Правобережье со столицей Гетманщины Чигирином, а левобережье Днепра так и осталось в руках России, обретя в 1669 году новую столицу — Батурин. Уж больно сильно сплелись на Украине интересы трех соседок-соперниц: Польши, России, Турции, чтобы хоть одна из них позволила Гетманщине добровольно связать свою судьбу с кем-либо из двух других претенденток на ее земли!

Но если Иван Выговский не устоял перед напором Москвы, не желавшей выпустить из своих рук Гетманщины и ловко использовавшей против него сына Богдана Хмельницкого — Юрия, то новой польско-литовско-казачьей державе не придется воевать ни с кем. Россия вскоре окажется поверженной королем Карлом, и ей долго будет не до Украины, турецкий султан является союзником шведского короля, к тому же в последнее время его больше интересуют события в центре Европы, а не на ее восточных задворках. Поэтому несколько ближайших лет новая держава сможет пребывать в мире, занимаясь своим внутренним устройством и укреплением.

Это будет крайне важный для Мазепы отрезок времени, в течение которого он должен явить королю Карлу и Речи Посполитой с Гетманщиной все, на что способен. Разве для того он намерен порвать с царем Петром, которому так долго служил, чтобы обрести нового хозяина в лице безвольного и бездеятельного шведского ставленника в Польше Станислава Лещинского? Кто таков бывший познанский воевода, королю Карлу уже должно быть ясно: политик, которого не признает большинство населения Речи Посполитой, и полководец, чьи войска постоянно терпят поражения, даже получая поддержку от шведской армии.

Никчемность Лещинского станет особенно очевидна, когда наряду с ним у шведского короля на востоке Европы появится другой союзник — гетман Мазепа. Каковы его казачьи полки, королевские войска уже не раз испытали на полях сражений, а какую огромную поддержку они смогут оказать шведам в войне с Россией, Карл убедится, когда вскоре Мазепа примкнет к нему с 40—50-тысячной казачьей армией. Вот тогда король Карл пусть задумается, кто более достоин возглавить созданную под его протекторатом новую польско-литовско-казачью державу: Лещинский, не оказавший ему никакой помощи, или Мазепа, снабдивший шведскую армию припасами и усиливший ее своими многочисленными войсками в самый ответственный для нее момент похода на Москву?

Да и как может править бывший познанский воевода новой державой, если половина Польши его никогда не признавала и не признает доселе, Литва равнодушна к обоим сегодняшним польским королям, а казачьи полки Гетманщины гоняли и сейчас гоняют «станиславчиков» короля Лещинского из одного конца Речи Посполитой в другой? А у Мазепы за плечами послушная Гетманщина с мощной армией, у него, как представителя рода литовских князей Колядинских, сильные связи среди литовской знати, которой он намного ближе, чем познанский шляхтич Лещинский. Его кандидатура на королевский престол должна устроить и ныне разбившихся на два враждебных лагеря польских панов: все-таки лучше и, главное, не так обидно, иметь королем бывшего украинского гетмана, князя и некогда пажа короля Яна Казимира, чем ненавистного для одних Августа Саксонского, а для других — Станислава Лещинского.

Конечно, и у него есть весьма существенный в глазах поляков и литовцев недостаток — исповедуемое им православие, однако это дело поправимое. Если французские короли считают, что Париж стоит обедни, то почему украинский гетман не может рассудить точно так же? Особенно если учесть, что его задачу в этом отношении облегчит царь Петр, который постарается предпринять против мятежного гетмана все, на что способен. Царю послушен нынешний российский местоблюститель патриаршего престола Стефан Яворский, которого признают своим главой украинские архиепископы, так что анафема Мазепе обеспечена. В таком случае, кто посмеет осудить гетмана, отлученного за верность интересам неньки-Украйны от православной веры и вынужденного вернуться к первоначальной вере своей матери — католицизму?

О, Иван Степанович Мазепа слишком много прожил и приобрел достаточно опыта, чтобы менять русского царя на шведского короля, не рассмотрев предварительно свой поступок с разных сторон. Судьба отказала ему в возможности прославиться как казацкому гетману — что ж, он войдет в историю как первый король новой могучей страны на востоке Европы — польско-литовско-казачьей державы!..

Сильный порыв ветра ударил в окно снежным зарядом, и этот звук отвлек Мазепу от размышлений. Он подошел к окну, с минуту наблюдал за разыгравшейся за стенами резиденции метелью. Ну и погодка: ночью прямо-таки русские вьюги, а во второй половине дня выпавший снег тает, и в лучах по-осеннему тусклого солнца ярко зеленеет чуть прихваченная морозцем трава. Но, как ни зеленела трава и ни пригревало в полдень солнце, на дворе глубокая осень, за которой грядет зима, обещающая по приметам быть холодной.

Гетман зябко передернул плечами, возвратился к креслу, опустился на него. Взял со стола одно из писем, подержал на весу и, даже не заглянув в него, положил на прежнее место. Зачем тратить время на чтение, если он знает написанное наизусть? Царский любимчик князь Меншиков предлагал гетману срочно прибыть к нему для важного разговора. Какой важный разговор между ними может быть, если все пожелания царя и самого Меншикова об отправке своих казаков в любую точку театра военных действий со шведами и поляками короля Лещинского он безоговорочно выполняет, а на его просьбу оставаться в Борзне или Батурине из-за плохого состояния здоровья царь ответил положительно? Какие другие вопросы, имеющие отношение к личной персоне Мазепы или участию в войне его полков, могут быть настолько неотложными и важными, что вопреки разрешению царя не покидать обоих своих резиденций Мазепа должен спешно отправиться на встречу с Меншиковым? Он, гетман, таких вопросов не знал.

Не иначе, хитрит князек, хитрит. Только старого воробья на мякине не проведешь. Если у Меншикова действительно есть к Мазепе очень важное дело, оно может заключаться в одном — князю откуда-то стало известно о связях гетмана со шведами или королем Лещинским. Поэтому он желает либо получить от Мазепы по данному поводу объяснения, либо, если улики против гетмана не вызывают сомнений, арестовать его за пределами Борзны или Батурина, где сделать это весьма затруднительно даже с участием значительных русских сил. Зачем царю предавать огласке факт измены Мазепы Москве и иметь лишние хлопоты с Гетманщиной, когда ему так необходим безопасный тыл на Украине? Куда благоразумнее арестовать Мазепу без всякого шума в штаб-квартире Меншикова, провести крайне ограниченным кругом лиц расследование и казнить его, объявив по всеуслышание, что он скончался от старческих хворей, на которые в последнее время постоянно жаловался.

Лично он, Мазепа, на месте царя только так и поступил бы, убив этим одновременно двух зайцев: избавил бы себя от необходимости признать собственную грубейшую ошибку в деле с доносом Кочубея и Искры и не допустил бы возможной смуты в казачьих полках и среди населения Гетманщины, которую наверняка попытались бы учинить сторонники Мазепы, объявив его защитником независимости Гетманщины от Москвы и ее жертвой. Поэтому он не отправится к Меншикову, а поскольку для того болезнь гетмана уже не является оправданием его постоянного пребывания в Борзне и Батурине, он придумает другой предлог для отказа прибыть к князю. Например, что он настолько тяжело болен, что его готовят к соборованию.

Предлог неплохой, жаль только, что с ответом к Меншикову должен возвратиться племянник Войнаровский, который в сопровождении эскадрона драгун доставил вчера послание князя. Конечно, перебить кучку драгун ничего не стоит, однако это значит разрыв с Москвой и переход к королю Карлу, а шведская армия еще на значительном расстоянии от Борзны и неизвестно, кто пожалует к ней первым — русские или шведские войска. Поэтому необходимо еще несколько суток сохранять видимость верности царю Петру и не торопить события — всему свой черед.

А что касается любимого племянника, то княгиня Марыся Дольская не так давно обещала, что лично займется проблемой его благополучного возвращения из штаб-квартиры Меншикова к Мазепе. Княгиня уже третьи сутки находится в Борзне, и гетман в нужный момент напомнит ей о данном обещании.

3

— Господин Войнаровский, к вам посетительница, — доложил появившийся в дверях русский драгунский подпоручик.

Войнаровский оторвал глаза от лежавшей перед ним на столе книги, отпил из бокала глоток вина, посмотрел на офицера. Он уже точно не помнил, кем официально состоял при нем подпоручик: то ли порученцем, то ли начальником личной охраны, однако никогда не забывал одного — этот человек, как и два десятка подчиненных ему драгун, являлись глазами и ушами князя Меншикова, у которого он, племянник гетмана Мазепы, якобы находился в гостях. А поскольку он пребывал гостем по весьма деликатному вопросу — князь собирался отдать за него замуж одну из своих сестер, — не было ничего удивительного, что будущему родственнику оказывались почести ничуть не меньшие, чем самым высокопоставленным особам в штаб-квартире Меншикова.

— Посетительница? — удивился Войнаровский. — Насколько помню, я вообще никого сейчас не жду, тем более женщин, которых давно не имею привычки приваживать к своему жилищу.

— Она очень настойчива и уверяет, что намерена сообщить вам нечто важное. Настолько важное, что вначале добивалась аудиенции у князя Меншикова, однако ей это не удалось. Зная, что вы вхожи к князю в любое время, она решила действовать через вас.

— Сообщить мне нечто важное? Почему она не обратилась к дежурному офицеру при князе? Впрочем, на то она и женщина, чтобы поступать вопреки здравому смыслу, — философски заметил Войнаровский, прикладываясь к кубку. — Кто она?

— Представилась как пани Домбровская из... — подпоручик наморщил лоб. — Она называла какой-то городишко под Варшавой, но я его позабыл. Да и какое это имеет значение, если она может говорить что угодно, а мы лишены возможности это проверить? Лично у меня создалось впечатление, что сия особа намерена наверстать при штаб-квартире князя то, что она потеряла при короле Карле.

— Вы имеете в виду, что это одна из оставшихся без работы маркитанток, покидающих в последние дни шведскую армию?

— Думаю, что ваша посетительница — птица более высокого полета. Из тех, что в Саксонии и Польше свили теплое гнездышко под бочком у короля Карла и кормятся из его рук. Точнее, кормились до недавнего времени.

— И теперь ищут, у кого бы свить не менее теплое гнездышко уже при штаб-квартире князя Меншикова? — рассмеялся Войнаровский. — Вы заинтриговали меня, господин подпоручик. Я многое слышал о любовницах короля Карла, однако не видел ни одной из них, и сейчас с удовольствием исправлю это упущение. Зовите посетительницу.

Вошедшая вместе с подпоручиком среднего роста миловидная пани с гордо посаженной головкой, осиной талией и высокой грудью приятно удивила Войнаровского, знавшего толк в женщинах. Конечно, пани не семнадцать лет, пожалуй, как бы она ни молодилась, ей уже за двадцать, но штучка на вид аппетитная. И прав подпоручик — она не может быть маркитанткой. Разве могут быть у кочевой торгашки и солдатской шлюхи такие красивые, ухоженные руки, длинные, отполированные ногти, так умело подобранные на лице румяна и белила?

Так ухаживать за собой может лишь настоящая пани, имеющая для этого время, деньги и, что более важно, обладающая хорошим вкусом. На такие пальчики пару-тройку золотых колечек с рубинами либо сапфирами, на нежную шейку бриллиантовое или жемчужное колье, вместо сегодняшнего ничем не примечательного наряда облечь ее изящную фигурку в бальное платье по последней французской моде — и с такой пани можно смело появляться в высшем обществе Варшавы, Кракова, Львова, Киева.

Что ж, у шведского короля неплохой вкус. Сам он, по рассказам, довольно невзрачен, далек от правил этикета, в обращении с женщинами груб, но... король есть король. Кто еще, кроме короля, может позволить собрать при своей особе самых знаменитых дрезденских высокосветских куртизанок, пополнив их ряды во время марша своей армии через территорию Речи Посполитой их польскими товарками по ремеслу? Кто еще, кроме короля, может позволить себе дарить генералам и приближенным, в качестве боевой награды либо в знак особого личного расположения, собственных наскучивших любовниц?

Правда, некоторые из них, сочтя такой поступок оскорблением, предпочитали покинуть королевское окружение и возвратиться в Саксонию либо в Польшу, однако большинство любовниц Карла воспринимали это как должное. Если верить показаниям пленных шведских офицеров, король в последние дни из-за череды военных неудач часто пребывал не в духе и раздарил генералам почти всех любовниц, полагая, что общение с ними отвлекает его от дел и отрицательно сказывается на руководстве войсками. Возможно, сегодняшняя посетительница как раз одна из них? Но если таких пани по собственной воле дарят другим мужчинам, какова тогда хваленая белокурая и пышногрудая красавица Тереза, с которой король Карл не расстается с самого Дрездена?

—День добрый, пани, — сказал Войнаровский, поднимаясь из-за стола и отвешивая посетительнице поклон. — С удовольствием помогу вам всем, что в моих силах, но вначале я должен узнать, что привело вас ко мне.

— Добрый день, пан Войнаровский, — ответила посетительница, бросая взгляд на стол с раскрытой книгой и недопитым кубком вина. — Простите, что вынуждена прервать ваше приятное времяпрепровождение, но желание помочь России в ее войне со Швецией заставило меня пойти даже на это.

В тоне посетительницы явно сквозила ирония, и Войнаровский решил не остаться в долгу.

— Думаю, что причиненное мне вашим визитом неудобство — сущий пустяк по сравнению с неприятностями, которые привели очаровательную пани Домбровскую ко мне, — с улыбкой ответил Войнаровский. — Или я ошибаюсь, и у вас в жизни единственная забота — помочь русской армии одержать победу над войсками короля Карла?

— У пани Домбровской, как у всякой женщины, всегда в избытке забот... как существующих реально, так и вымышленных ею. Однако я привыкла справляться с ними сама, и к помощи мужчин прибегаю в других случаях... например, когда желаю кому-либо отомстить.

— Значит, вас привело ко мне чувство мести? Но, согласитесь, что прежде чем обещать вам свою помощь, я должен знать, кому и почему вы хотите отомстить.

— Естественно. Моим обидчиком является шведский король Карл. Но поскольку отомстить лично ему я не в состоянии, то решила по мере сил способствовать разгрому его армии, что будет самым болезненным ударом, который только можно нанести королю.

— Каким же образом прелестная пани Домбровская намерена способствовать разгрому шведских войск? Стать волонтером армии царя Петра? В таком случае, на какой офицерский чин пани имеет патент? Или она собирается применить иное, более действенное, чем шпага, оружие?

— Вот именно, пан Войнаровский, я собираюсь использовать против короля оружие, которого не имеет ни один в мире обладатель офицерского патента. Это оружие — моя бывшая чрезвычайная близость к королю и знание того, о чем не может быть осведомлен ни один владелец самой длинной и острой шпаги.

— Близость к сильным мира сего — действительно грозное оружие, с которым не может сравниться никакое другое. А если учесть, что пани говорила о чрезвычайной близости, то сила этого оружия возрастает во много раз. Если, конечно, мы с пани в понятие «чрезвычайная близость» вкладываем одинаковый смысл, — и Войнаровский многозначительно посмотрел на посетительницу.

— Не знаю, какой смысл еще можно вложить в это простейшее понятие, но лично я под «чрезвычайной близостью» подразумеваю одно — я была любовницей... одной из любовниц короля Карла, а несколько дней назад с его легкой руки должна была стать таковой у фельдмаршала Реншильда, — спокойно ответила гостья. — Подобного отношения ко мне я не могу простить даже королю и, как истинная шляхтянка, намерена отомстить ему за свою оскверненную женскую честь, — гордо заявила она.

— Оскверненную честь? — Войнаровский едва смог сдержать улыбку. — Но каким образом она оказалась оскверненной при... при вашей профессии? Тем, что фельдмаршал Реншильд стар и далеко не красавец? Вам, наверное, хотелось стать любовницей кого-либо из любимчиков короля помоложе, таких как генералы Спааре и Лагеркрона, и, случись это, с вашей честью все было бы в порядке?

— Мне плевать на возраст и внешность фельдмаршалов и генералов короля Карла — женщины... моей профессии, как вы изволили выразиться! — выбирают любовников совсем по иным критериям. Моя женская честь осквернена тем, что король вздумал распоряжаться мной, шляхтянкой, как какой-то охотничьей сукой или породистым жеребцом. И этого я ему не прощу. Я не ограничусь тем, что на следующее утро после его предложения перебраться в палатку фельдмаршала Реншильда покинула шведский лагерь, а постараюсь причинить королевской армии наибольший ущерб, на который способна.

— Похвальная мысль, пани. Как вы собираетесь ее осуществить?

— Я была из тех немногих любовниц, оставшихся при короле уже после того, как он раздарил остальных генералам и приближенным. Понимая, что подобной участи не избежать и мне, я решила подготовиться к тому, чтобы сполна рассчитаться с королем за его пренебрежение к себе. Если прежде ни шведская армия, ни разговоры ее генералов не значили для меня ничего, в последние дни я стала проявлять к ним повышенный интерес, и сейчас могу рассказать об этом очень многое.

— Князь Меншиков будет весьма благодарен за ваши сведения, пани. Но у него очень мало времени, и было бы желательно, чтобы с ними вначале ознакомился кто-либо другой. Тот, кто сможет оценить ваши сведения в целом и выделить из них самое важное, достойное внимания их сиятельства.

— Согласна с вами, пан Войнаровский. Если вы готовы быть таким человеком, я готова приступить к рассказу немедленно.

— Я ваш внимательный слушатель, пани.

— Но... — посетительница бросила взгляд на стоявшего рядом с ней подпоручика. — Пан Войнаровский, мои сведения являются конфиденциальными и предназначены лично их сиятельству князю, но отнюдь не первому встречному лейтенанту.

— Господин подпоручик — доверенное лицо князя Меншикова и входит в круг его ближайших друзей.

— Возможно. Тем не менее я сообщу сведения вам, вы передадите их князю, а он пусть делится с ними с кем пожелает, в том числе с этим юным и милым лейтенантом. Надеюсь, вы не будете на меня в обиде за эту маленькую предосторожность, — улыбнулась посетительница подпоручику. — Видите ли, король Карл очень опасается шпионов, и его страх передается окружающим, в первую очередь нам, впечатлительным и пугливым женщинам.

— Пани, я никогда не был любителем чужих секретов, — ответил подпоручик. — Оставляю вас наедине с господином Войнаровским и надеюсь, что мы еще встретимся.

— Буду надеяться на это и я.

Галантно поклонившись посетительнице и весело подмигнув Войнаровскому, подпоручик вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

— Надеюсь, нас никто не подслушивает? — осведомилась гостья, подходя к Войнаровскому и опускаясь в кресло.

— Вижу, вы боитесь шпионов не меньше, чем король Карл, — рассмеялся Войнаровский, беря в руки кубок. — Можете быть спокойны — подпоручик уже во дворе, а его драгунам вход в избу без моего разрешения или вызова запрещен.

— Тогда мы можем начать разговор о деле, с которым я к вам прибыла. Но для начала я хотела бы согреться — на улице слякоть, и я изрядно продрогла. Извольте поухаживать за пани, кавалер.

Взяв со стола чистый кубок, посетительница протянула его Войнаровскому, и тому ничего не оставалось, как его наполнить. Запрокинув голову и прикрыв от удовольствия глаза, гостья мелкими глотками принялась пить вино. Войнаровский не спускал с нее глаз. А ведь эта брошенная королем Карлом любовница чертовски хороша! Мало того что смазлива и ухожена, у нее на редкость соблазнительная фигурка, и она умеет это продемонстрировать. Как дразняще перекатывались в лифе платья ее упругие груди-шары, когда она шла от двери к столу, а как призывно покачивались и манили к себе ее туго обтянутые крутые бедра!

Конечно, такая красавица явилась к штаб-квартиру Меншикова вовсе не для сведения счетов с королем Карлом, а чтобы приобрести здесь высокопоставленного любовника, могущего содержать ее не хуже, чем шведский король. Возможно, она действительно была оскорблена поступком Карла, подарившего ее Реншильду, как охотничью собаку или породистого жеребца, возможно, ее не устроил сам фельдмаршал, слывущий редким скрягой, но разве для него это важно? Бывшая королевская любовница сделала утром попытку лично познакомиться с Меншиковым, но это ей не удалось, и теперь она решила достигнуть цели через приближенных к князю лиц, а именно через него. Он не сомневался, что эта шляхтянка с ее личиком и фигурой найдет себе подходящего любовника, однако первым в штаб-квартире, кто познакомится с прелестями хорошенькой гостьи и узнает, на что способна в постели бывшая любовница шведского короля, будет он.

Ведь она никак не смахивает на дуру и должна понимать, что за знакомство с князем нужно платить, а в данном случае платой может быть только ее тело. А раз так, хватит пустопорожних разговоров, пора заняться миленькой шляхтянкой вплотную, тем более что она сама позаботилась, чтобы они остались вдвоем.

Войнаровский дождался, когда гостья полностью опорожнила кубок, поинтересовался:

— Как вино?

— Неплохое бургундское. Вижу, что дядюшка-гетман привил вам вкус к приличному вину. Как, судя по вашим взглядам на мои груди и бедра, и к красивым женщинам. Однако вынуждена вас огорчить — как ни красноречивы ваши взгляды, вашему желанию затащить меня в постель не суждено осуществиться. Во-первых, я не настолько стара, чтобы иметь любовников намного моложе себя, во-вторых, я прибыла к вам совершенно по другому делу.

— Откровенность — ваш Божий дар, пани. Возьму с вас пример. Значит, вы явились ко мне по другому делу? Извольте ответить, по какому.

— С целью спасти вам жизнь, милый юноша. Чтобы избежать длительных объяснений, прочтите это. — И посетительница протянула Войнаровскому неизвестно откуда появившуюся в ее руке записку. — Почерк дядюшки-гетмана еще не забыли?

— Не ответив, Войнаровский схватил записку, впился в нее глазами. Не обращая на него внимания, гостья налила себе вина, смакуя, начала пить его мелкими глотками.

— Дядя пишет, что я должен беспрекословно выполнять все, что прикажет податель записки. Что это будет за приказ?

— Как можно быстрее отсюда исчезнуть, — улыбнулась Марыся.

— Исчезнуть? — удивился Войнаровский. — Почему? Куда?

— Странные вопросы. Разве вам не известно, что не сегодня, так завтра ваш дядюшка изменит царю Петру и переметнется к королю Карлу?

Пристально глядя на гостью, Войнаровский поставил на стол свой кубок, медленно спросил:

— Мой дядя собирается изменить Москве? Я правильно понял?

— Правильно. А чтобы за его поступок не пришлось ответить головой вам, мне поручено вырвать вас из рук князя Меншикова.

— Почему я должен верить вам? Женщине, которую вижу впервые в жизни? Которая минуту назад выдавала себя за любовницу шведского короля, а теперь решила сыграть роль моей спасительницы?

— Вы должны верить не мне, а записке своего дяди. Или вы не узнали почерк?

— Почерк его. Но в записке не сказано ничего определенного, а ваш приказ якобы от его имени... Мой дядя слишком умен и осторожен, чтобы совершать неразумные, опрометчивые поступки. А переход к королю Карлу прежде, чем окончательно станет ясен исход войны между Швецией и Россией, именно такой поступок.

— Умен не только ваш дядюшка, но и министры короля Карла. Гетман с его полками и огромными запасами провианта им нужен сейчас, а не после победы над Россией. Поэтому, повернув от Смоленска на Украину, шведы лишили вашего дядюшку возможности быть одновременно верным слугой царя Петра и лучшим другом короля Карла, заставили его действовать, а не плести интриги. Не ваш хитрый дядюшка сегодня управляет событиями, а они им.

Войнаровский поднялся из-за стола, положил руку на эфес сабли, негромко произнес:

— Пани — не знаю, как вас зовут! — я не верю ни одному вашему слову о моем дяде. Не знаю, какую цель вы преследуете, клевеща на него и призывая меня к бегству от моего друга князя Меншикова, но уверен, что вы действуете по наущению врагов моего дяди, а доставленная вами якобы его записка всего лишь искусно исполненная подделка. Будь на вашем месте мужчина, я велел бы драгунам арестовать его и передать в руки князя, но поскольку вы женщина, я предлагаю вам покинуть мое жилище и никогда больше не попадаться мне на глаза.

Гостья сделала последний глоток из кубка, поставила его рядом с пустой бутылкой. Весело рассмеялась, поднялась с кресла.

— С превеликим удовольствием сделаю это, пан Войнаровский. Тем более что штаб-квартира царского любимчика Меншикова совсем не то место, где я могу чувствовать себя в безопасности и желала бы задерживаться. Но я обещала вашему дяде и своему другу гетману спасти вас, и поскольку всегда выполняю свои обещания, то намерена представить гетману доказательство, что вы сознательно и добровольно отказались от моей помощи...

Гостья скользнула по столу взглядом, остановила его на стопке бумаги и походной чернильнице. Взяла один из листов, протянула Войнаровскому:

— Недавно я сказала, что не собираюсь ложиться с вами в постель, но еще меньше меня устраивает роль вашей доброй матушки, уговаривающей свое взрослое неразумное чадо не совершать очевидной глупости. Берите перо и пишите дядюшке ответную записку, тоже с мало что значащим для посторонних, однако хорошо понятным ему содержанием. Нечто вроде того, что... — гостья на миг задумалась... — что вашу последнюю записку получил, за совет благодарю, но предпочитаю действовать по собственному усмотрению. Пишите, чего застыли, как соляной столп?

— Мой дядя никогда не доверял женщинам и не мог поручить ни одной из них столь серьезного дела, как мое спасение, — проговорил Войнаровский, глядя мимо гостьи и никак не реагируя на ее последние слова.

— Ошибаетесь, ваш дядюшка ценил не только женскую красоту, но их ум и хитрость, имея среди женщин верных помощниц в своих делах. Например, я хорошо знаю одну из них, которой он доверял во всем с поры пребывания пажом при варшавском королевском дворе и доверяет вплоть до наших дней.

— Я тоже знаю одну такую женщину, возможно, мы оба говорим о ней. Но — увы! — вы не княгиня Ганна Дольская.

— В этом вы абсолютно правы — я действительно не княгиня Ганна Дольская, а княгиня Марыся Дольская.

— Что? — Войнаровский резко повернул голову, внимательным, оценивающим взглядом осмотрел гостью еще раз с головы до ног. — Вы хотите убедить меня, что являетесь племянницей княгини Ганны Дольской? Я не имел чести видеть эту пани, однако кое-что слышал о ней от дяди. В частности, об одном из ее сегодняшних любовников. Если вы действительно пани Марыся, назовите этого счастливчика.

Гостья положила лист бумаги на стол, тяжело вздохнула.

— Пан Войнаровский, вы напоминаете мне не казачьего шляхтича, а старого трусливого жида, желающего заключить выгодную сделку без малейшего для себя риска. Теперь о вашем вопросе. — Она улыбнулась. — Милый юноша, у меня было столько любовников, что я не помню им числа, не испытываю я в них недостатка и сейчас. Но если разговор идет о том из них, которого мог упомянуть ваш болтливый всезнайка-дядюшка, это может быть только полковник Скоропадский.

Усмехнувшись, Войнаровский подошел к пылавшей в углу печи, швырнул в огонь полученную от гостьи записку. Дождавшись, когда она полностью сгорит, открыл походный сундучок, извлек из него бутылку вина. Поставил на стол, уселся на прежнее место, заговорил насмешливым тоном:

— Пани, вы упоминали о какой-то записке, якобы полученной мной от дяди-гетмана? Никогда в жизни подобной записки не видел, ничего о таковой не ведаю, поэтому ни о каком ответе на нее не может быть и речи. Полагаю, с запиской все ясно?

Войнаровский раскупорил бутылку, наполнил оба кубка, поставил один перед гостьей.

— С этой минуты я верю, что вы — княгиня Марыся Дольская. Упоминая вас в разговорах, мой дядя неоднократно отмечал, что вы — точная копия своей тетушки Ганны: насколько прекрасны внешне, настолько же развратны, хитры, лицемерны и циничны. За время общения с вами я убедился, что вы, как никакая другая женщина, полностью соответствуете этой характеристике.

Войнаровский высоко поднял над столом свой кубок, глядя с улыбкой на Марысю, провозгласил:

— Выпьем за нашу встречу, пани Марыся, и за то, чтобы в деле моего спасения вы успешно использовали свои очаровательные качества, так восхищающие моего дядю в вашей тетушке и в вас.

Марыся взяла свой кубок, легонько коснулась его ножкой края кубка Войнаровского.

— Чудесный тост, пан Анджей! Вы истинный кавалер! Если я — копия тети Ганны со всеми ее достоинствами и пороками, то вы — точное повторение дядюшки-гетмана, который больше смахивает на главу ордена иезуитов, чем на казачьего гетмана. За нас!

Оба выпили, Войнаровский тут же налил вина в опустевшие кубки. Рассматривая содержимое своего на свет, сказал:

— Пани Марыся, предлагаю от обмена комплиментами перейти к делу, ради которого вы сюда прибыли. Но прежде чем выслушать план нашего исчезновения, хотел бы задать последний вопрос. Да, я знаю, что дядя намерен изменить царю, понимаю, что являюсь у князя Меншикова не гостем, а пленником, но не торопимся ли мы с бегством?

— Нисколько. Вчера вечером я услышала от драгун, квартирующих невдалеке от моего здешнего пристанища, что они готовятся к маршу в Борзну. Обеспокоенная этим, я объявилась утром у Меншикова и узнала, что в гетманскую резиденцию отправляются два конных полка и пехотная бригада, а командует ими лично князь. Может, вы, его друг и будущий родственник, объясните, что заставило бросить столь внушительные силы не против наступающей шведской армии, а в противоположную ей сторону, на спокойную доселе Гетманщину?

— Князь собирается вести в Борзну войска? — насторожился Войнаровский. — Впервые об этом слышу, хотя расстался с ним минувшей ночью. Что за эти несколько часов могло произойти?

— Что угодно. Начиная от того, что царю или Меншикову стало известно о тайных замыслах гетмана, и кончая тем, что он переметнулся к королю Карлу. Но что бы ни произошло, поход Меншикова с войсками в Борзну не случаен и вряд ли сулит вашему дядюшке, а значит, и вам, что-либо приятное.

— В этом нет сомнений. Я сейчас же пойду к князю и постараюсь разузнать все, что возможно, о затеянном им походе. Но прежде я хотел бы услышать ваш план побега.

— Князь лишь на словах обещает вам руку своей сестры, поэтому позволяет вовсю пьянствовать и беспутничать, принимая в этом деятельное участие и сам. Понятно, что свои оргии вы с князем предпочитаете устраивать подальше от штаб-квартиры. Почему бы вам не предложить Меншикову устроить сегодня очередную, тем более что подходящая компаньонка для этого есть — я. Князь занят подготовкой к предстоящему походу и, скорее всего, откажется, но вряд ли запретит развлечься вам. Мы отправимся ко мне и не вернемся.

— План недурен. Где вы обещаете мне неземное блаженство?

— Если под неземным блаженством вы подразумеваете счастливый миг вашей встречи с любимым дядюшкой, то первый шаг к нему мы совершим из фольварка пана Тенявского, у которого вы с князем не раз бывали с потаскушками, не забывая осчастливить одной из них гостеприимного хозяина.

— Но третьего дня я играл с этим скупердяем в карты, и он сообщил, что, опасаясь шведов, собирается покинуть фольварк.

— Пана Тенявского действительно нет в фольварке. Ну и что? Он оставил присматривать за фольварком управляющего, который сдал мне две пустующие комнаты с правом принимать гостей, чем я сегодня и воспользуюсь. К тому же вы собрались в фольварк не с визитом к хозяину, а... несколько с другой целью.

— Учли ли вы, что меня во всех поездках сопровождает конвой? При посещении фольварка он будет при нас непременно, а это два десятка мушкетов и шпаг в руках бывалых солдат. Кроме того, когда я останавливаюсь где-либо без князя, начальник конвоя принимает меры для пресечения попытки моего бегства, выставляя со всех сторон часовых якобы для моей охраны.

— Все это я учла. Я сняла комнатки на первом этаже фольварка в противоположном от парадного входа углу, их окна выходят в парк. Прежде чем начальник конвоя успеет оцепить фольварк часовыми, мы будем в парке, за оградой которого начинается лес. Предусмотрела я и возможные досадные случайности, которые могут иметь место во всяком рискованном предприятии. Моя прислуга состоит из трех переодетых гайдуками сердюков полковника Галагана, в кустах под моими окнами будет спрятан еще их десяток, а в лесном овраге сразу за оградой парка нас поджидает с лошадьми отборная казачья полусотня. Думаю, пана Анджея излишне убеждать, что сердюки личной охраны его дядюшки владеют мушкетами и саблями не хуже русских драгун.

— Вижу, дядя знал, кому поручить организацию моего побега — лучшего исполнителя он вряд ли мог сыскать, — заметил Войнаровский. — Что ж, теперь дело за мной. — Он протянул Марысе ее кубок. — За то, чтобы мой визит к князю Меншикову оказался успешным...

Оставшись одна, Марыся придвинула кресло поближе к дверце печки, сняла сапожки, с недопитой бутылкой вина и кубком забралась с ногами в кресло, свернулась калачиком.

Марыся была довольна собой — подготовка к бегству племянника Мазепы пока шла успешно, а оно было нужно Марысе не меньше, чем гетману. Полковник Скоропадский мог стать владыкой Гетманщины лишь при условии, что гетманская булава лишится сегодняшнего хозяина, а это могло произойти только в двух случаях — смерти Мазепы либо его измены Москве. Судя по энергии, которую Мазепа развил в последнее время, и его шашням с годившейся ему во внучки Мотрей Кочубей, умирать в ближайшие годы он не собирался, поэтому приходилось надеяться на его переход к королю Карлу. Но разве можно было хоть в чем-то, тем более в серьезном деле, полагаться на старого интригана-двурушника, у которого на неделе семь пятниц?

Значит, оставалось одно — заставить его изменить России, подведя к черте, когда измена, желай или нет он ее осуществить, окажется неизбежной. Бегство Войнаровского, пребывающего у князя Меншикова в заложниках, и должно было приблизить Мазепу к этой роковой для него и желанной для Марыси черте. Поэтому она почти без уговоров согласилась помочь гетману освободить племянника и намерена это сделать, несмотря ни на какие трудности.

Допив оставшееся вино и пригревшись у печки, Марыся задремала. К действительности ее вернул голос трясшего ее за плечо Войнаровского.

— Просыпайтесь, пани Марыся, я велел седлать нам коней.

— Седлать коней? — Марыся сбросила ноги с кресла. — Как понимаю, визит к Меншикову оказался успешным?

— Как сказать, — неопределенно ответил Войнаровский. — Если исходить из того, что князь отпустил меня до полуночи к вам в гости, — да. Если оценивать его по результату разговора с князем о причине его похода на Гетманщину, — нет.

— Меншиков не назвал причину или она показалась вам не совсем убедительной?

— Назвал, но она смехотворна. Видите ли, мой дядя — его старый друг, и узнав, что его готовят к соборованию, князь счел своим долгом навестить умирающего.

— И в качестве почетного эскорта прихватил четыре полка солдат?

— Этот вопрос задал князю и я, однако и на него был готов ответ. Гетман тяжело болен и неизвестно, выживет ли. Поэтому во избежание беспорядков черни и раздоров среди казачьих старшин в Батурине и Борзне необходима значительная воинская сила, способная удержать в повиновении население и подавить в зародыше возможный мятеж противников России, которых прежде держал в узде гетман.

— Объяснение складное. А какова истинная причина затеянного похода уже по-вашему?

— Русским каким-то образом стало известно о плане гетмана перейти к королю Карлу, и они решили сорвать его. Вначале была сделала попытка арестовать дядю без шума и крови, для чего я был послан несколько дней назад в Борзну с предложением гетману прибыть в штаб-квартиру Меншикова по каким-то важным делам. Однако дядя почувствовал подвох и отказался, сославшись на сильное недомогание. И вот теперь, якобы проявляя заботу о тяжело больном друге-гетмане и желая с ним проститься, Меншиков отправляется в Борзну с карательной экспедицией, чтобы разделаться с дядей любой ценой и удержать Гетманщину за Россией.

— Рада, что вы сами ответили на собственный вопрос, не тороплю ли я вас с бегством от Меншикова, навлекая на вашего дядю подозрения. Минута — и я готова в дорогу...

Фольварк пана Тенявского располагался на вершине холма, окруженного с трех сторон густым лесом. В заранее распахнутых воротах кавалькаду всадников встретили два Марысиных гайдука. Они помогли хозяйке и Войнаровскому слезть с лошадей и тут же повели их к парадной лестнице фольварка, где их поджидал третий гайдук.

— Быстрей, пан Анджей, быстрей, — прошептала Марыся, едва за ними захлопнулась входная дверь.

Чуть ли не бегом они пересекли вестибюль, промчались по длинному коридору, влетели за гайдуком в небольшую комнатку. Окно в ней было распахнуто, к подоконнику с наружной стороны приставлена лестница. Гайдук помог Марысе взобраться на подоконник, и та начала проворно спускаться по ступенькам. Не дожидаясь, пока она очутится на земле, за ней последовал Войнаровский.

— С благополучным возвращением, пани, — приветствовал Марысю появившийся из ближайших кустов полусотник сердюков.

— На коней! — скомандовала Марыся. — Мы должны как можно раньше предупредить гетмана о непрошенных гостях.

Она торопилась вовсе не для того, чтобы сообщить Мазепе о надвигающейся опасности. Она спешила известить есаула, командовавшего тремя сотнями оставленных под Батуриным реестровиков Скоропадского, что тот в ближайшее время может получить приказ гетмана прибыть к нему. Чтобы избежать этого, ему следовало незаметно отвести казаков от города куда-нибудь на дальний хутор и ждать прибытия полковника Скоропадского.

Мазепа набросил на голову башлык, прислушался к барабанившим по стеклам окна крупным каплям дождя.

Проклятая погода — вечером валил снег, ночью хлынул дождь, налетел северный ветер. Уж если в такую холодрыгу нелегкая заставила отправиться в путь, катить бы в карете с шубой на плечах, однако придется ехать на коне в обычном казачьем кунтуше и при всех гетманских регалиях. Иначе нельзя: он, гетман Мазепа, лично ведет казаков в поход, и они должны не просто знать, а своими глазами видеть, что он, вопреки разговорам о его немощи, в полном здравии, преисполнен сил и готов, как прежде, делить с казачьим войском не только славу, но и все тяготы и невзгоды походной и боевой жизни.

А их предстоит немало — внезапное выступление Меншикова с крупными силами на Борзну полностью разрушило план Мазепы дождаться шведскую армию в Батурине и встретить короля Карла хлебом-солью на вышитом рушнике в своей столице. Не прискакать к нему в качестве ищущего спасения беглеца, а именно встретить как полновластный хозяин Гетманщины, решительно отличающийся от другого союзника Швеции — польского короля Лещинского, не имеющего ни реальной власти, ни послушных подданных, ни настоящей армии, гоняемого русскими солдатами и мазепинскими казаками из одного конца Речи Посполитой в другой. Но, видно, ему предстоит уподобиться Станиславу Лещинскому: если тот — король без королевства, то Мазепа вскоре вполне может стать гетманом без Гетманщины.

Возможно, он драматизирует события, а они не столь опасны, как ему представляется? Почему бы князю Меншикову на самом деле не навестить его во время тяжкой болезни, причем, как дальновидному человеку, не взять с собой необходимое количество войск, чтобы не допустить на Гетманщине смуты и междоусобицы в случае возможной кончины Мазепы? Разве не собственным письмом он известил Меншикова, что не встает с постели, не надеется выздороветь и готовится к соборованию? Своей рукой писал это письмо и теперь пожинает плоды своего вымысла.

Плоды своего вымысла? А если его письмо лишь благовидный предлог, чтобы крупные силы русских войск появились в Борзне и Батурине, и, не будь этого письма, Меншиков для осуществления своего намерения воспользовался бы другим предлогом или придумал таковой сам? Пожалуй, прав сбежавший от русских племянник Войнаровский: царю из каких-то источников стало известно о замышляемом гетманом переходе к королю Карлу, и Меншиков имеет приказ либо арестовать Мазепу и навести железной рукой угодный Москве порядок на Гетманщине, как недавно это сделал на Дону князь Долгорукий, либо присутствием под боком у гетмана царских полков лишить Мазепу малейшей самостоятельности в действиях, превратив его в подобие правителя Гетманщины и исключив возможность его перехода к шведскому королю.

Но какую бы из этих целей ни преследовал Меншиков, движение его войск на Борзну требовало от Мазепы одного — покинуть ее, либо приготовившись к защите от русских в Батурине, либо примкнув к армии короля Карла. И нечего лицемерить, пытаясь убедить себя, что ничего страшного не происходит. Пора иметь смелость признать, что над ним нависла смертельная угроза и необходимо принимать самые срочные и решительные меры для ее предотвращения, чего ему, предпочитающему наблюдать за войной между царем и королем со стороны и действовать по собственному плану, так не хочется. Однако его желания — это одно, а реальная ситуация — это другое, и именно правильное ее осмысление должно лежать в основе его решений и поступков.

Итак, что ему выгоднее предпринять — затвориться в Батурине и отбиваться от русских либо соединиться со шведами? Штурмы отряда Меншикова он отобьет — у того для взятия такой крепости, как столица Гетманщины, слишком мало сил и полностью отсутствует осадная артиллерия. Но как в таком случае будет выглядеть Мазепа перед королем, ждущим от него давно обещанной помощи, а вместо этого вынужденным выручать новоиспеченного союзника из беды? Не заслужит ли он репутацию второго Станислава Лещинского и не снизит ли свои шансы в предстоящем соперничестве с ним за трон короля будущей польско-литовско-казачьей державы?

Наверное, предпочтительнее будет поступить по-другому: действовать согласно своему ранее разработанному плану, внеся в него поправки, вызванные неожиданным походом Меншикова. Он собирался приветствовать короля в своей столице Батурине, явив этим себя владыкой Гетманщины? Что ж, он и явит себя таковым, однако встретит Карла теперь не в самом Батурине, а на подходе к нему, что объяснит знаком уважения к королю, и пригласит в свою столицу. Если за время его отсутствия город осадит Меншиков, у коменданта Чечеля хватит сил продержаться несколько суток, и когда на выручку Батурина двинутся объединенные силы Карла и Мазепы, русские будут вынуждены отступить, не приняв боя.

Это решение хорошо еще тем, что позволит ему собрать под свою булаву казаков, которых он заблаговременно под всевозможными предлогами смог вытребовать из полков и разместить между Батуриным и Борзной, объяснив это царю и Меншикову заботой о сохранности размещенных в своей столице складов и желанием обеспечить спокойствие в тылу русских войск. Явиться к королю Карлу лишь с шестьюстами сердюков Галагана — несолидно, зато несколько тысяч казаков во главе с Мазепой произведут на шведов нужное впечатление. Но если он отправит командирам отдельных сотен и куреней приказ прибыть к себе через гонцов, неизвестно, как те поступят, зная к тому времени о действиях Меншикова и Мазепы и, возможно, имея тайные распоряжения своих полковников, не желающих до поры до времени открыто поддерживать изменившего Москве гетмана. Но если он отдаст приказ лично, имея за спиной полк верного Галагана, сотникам и куренным придется его выполнять, независимо от собственных убеждений или воли своих полковников.

Немаловажно и то, что его даже кратковременное пребывание в Батурине покажет Чечелю, что он не забыт гетманом, даже в столь тревожной обстановке не бросившим своих сторонников и не ускакавшим искать спасения у шведов, а оставлен выполнять ответственное поручение — стеречь столицу Гетманщины от русских, покуда Мазепа не возвратится в нее с королем Карлом, навстречу которому отправился. Конечно, в преданности Чечеля он не сомневается, но почему лишний раз не показать тому свое благорасположение, тем более что посещение Батурина не связано с риском. Как бы ни спешил Меншиков, половину его отряда составляла пехота, и он успевал к Борзне или Батурину уже после отъезда из них Мазепы.

Решение принято — вначале он собирает под свое командование казаков, что сейчас разбросаны между Борзной и Батуриным, затем встречается с Чечелем и посвящает его в свой последний план, после чего отправляется к королю Карлу, чтобы пригласить его лично как союзника и покровителя Гетманщины в ее столицу и свою резиденцию. И никаких больше раздумий и сомнений — время, когда он мог их себе позволить, прошло, наступила пора действий.

Мазепа проверил лежавшие перед ним на столе два пистолета, сунул их за пояс рядом с булавой и твердым шагом направился к Двери.

Пламя свечей было едва различимо в облаках табачного дыма, шум голосов и выкрики пирующих заглушал вой ветра на Улице, от топота ног выплясывавших казачка старшин дрожали в окнах стекла.

Сегодня утром к Стародубу, гарнизон которого выдержал три штурма шведских войск генерала Лагеркрона, подошли русские подкрепления, и уже в полдень противник отступит от города. А вечером у полковника Скоропадского собрались на дружеское застолье старшины его полка и русские офицеры.

Сам полковник и командир прибывшего отряда бригадир русской службы барон фон Клейст разместились во главе стола, справа от Скоропадского сидела его жена Настя Марковна и полковой хорунжий, слева от бригадира — командиры его полков.

— Конечно, ваши мужественные казаки достойны уважения, — говорил заплетавшимся языком барон. — Отбить три штурма такого неприятеля, как шведы, имеющие огромный опыт взятия первоклассных европейских крепостей, — это настоящий подвиг. Но еще большего уважения заслуживаете вы, господин полковник, благодаря уму и находчивости которого героизм защитников города не пропал напрасно, и он устоял. Ведь не обхитри вы генерала Лагеркрона и не выиграй у него двое суток, мой отряд запоздал бы с помощью, и сейчас вместо Стародуба была бы куча развалин и тлеющих головешек.

Бригадир поднял со стола стоявший перед ним кубок с вином, обнял свободной рукой Скоропадского за плечи.

— Я восхищен, как вы, русские, быстро перенимаете опыт своих врагов. Царь Петр взял из-под Нарвы опыт короля Карла и разбил недавно под Лесной лучшего его полководца графа Левенгаупта. Вы, полковник, повторив хитрую уловку графа при форсировании им Днепра, подославшего к русским лазутчика с ложной вестью о месте переправы своего корпуса, сумели подсунуть генералу Лагеркрону проводника, который повел шведов к Стародубу самой дальней и трудной дорогой. Я хочу выпить за ваш ум и изобретательность, господин полковник!

— Господин бригадир заблуждается, считая, что пан полковник в случае с проводником перенял опыт шведского генерала Левенгаупта, — заметил полковой хорунжий. — У нас, казаков, такого опыта хоть отбавляй. Известно ли господину бригадиру, что в мае 1648 года казак Никита Галаган, будучи проводником польского отряда, навел его прямехонько на засаду запорожцев гетмана Хмельницкого?

— А еще раньше отряд опять-таки поляков завел в непроходимую, ставшую для них могилой трясину русский крестьянин Иван Сусанин, — вступил в разговор командир одного из русских полков. — Не оскудела подобными героями Русская земля и ныне. В июне 1701 года поморский лоцман Иван Седунов посадил на мель под огонь орудий Новодвинской крепости шведскую эскадру, за что Государь Петр Алексеевич пожаловал ему звание «первого лоцмана и первого матроса Российского корабельного флота».

Скоропадский не слушал разговора: спавший несколько последних суток урывками, не имевший все это время возможности ни разу нормально поесть, вконец уставший, однако пивший сейчас наравне с русскими гостями, он прилагал все силы, чтобы не уснуть прямо за столом. Неожиданно прозвучавший над ухом голос заставил его встрепенуться, поднять голову.

— Пан полковник, вести от есаула Скибы, — повторил нагнувшийся над ним бунчужный в мокром насквозь кунтуше и полном боевом снаряжении.

Это был один из вернейших казаков, осуществлявших связь между ним и оставленными под Батуриным тремя сотнями стародубского полка. Однако бунчужный должен был прибыть завтра, и если Скоропадский видит его раньше условленного с есаулом срока, значит, в столице Гетманщины произошли важные события.

Извинившись перед бригадиром, Скоропадский поднялся из-за стола и, провожаемый недовольным взглядом жены, вышел с гонцом во двор.

— Сначала письмо от пани, — потребовал он, нетерпеливо протягивая руку к бунчужному.

Записка от Марыси заставила его мигом отрезветь. Та сообщала, что Мазепа наконец-то изменил царю и отправился навстречу войскам короля Карла, в связи с чем Скоропадскому необходимо со всей возможной быстротой прибыть к своим сотням под Батуриным и действовать согласно разработанному им с ней плану. Дважды прочитав записку, Скоропадский обратился к бунчужному:

— Что передал есаул?

— На Борзну с двумя конными и двумя пехотными полками идет князь Меншиков. Гетман с сердюками Галагана оставил Борзну, присоединил к себе квартировавших близ нее и Батурина казаков разных полков, погостил примерно сутки у Чечеля, после чего переправился через Сейм и двинулся к Коропу.

— Мазепа присоединил к своим сердюкам встреченных казаков-реестровиков? Надеюсь, есаул Скиба умудрился не оказаться в их числе?

— Пани Марыся своевременно предупредила нас о подобных действиях гетмана, и пан есаул отвел сотни в лесной хутор подальше от Батурина.

— Я сполосну лицо, а ты вели джурам покликать ко мне куренного Сливу.

Желая окончательно выгнать хмель и избавиться от одолевавшего его сна, Скоропадский сунул голову в бочку со стекавшей с железной крыши дождевой водой, повторил эту операцию несколько раз.

— Пан полковник, куренной Слива прибыл, — произнес появившийся возле бочки куренной, получивший после снятия шведами осады со Стародуба приказ Скоропадского держать своих казаков в готовности к немедленному выступлению в любое время суток.

— Вели казакам седлать лошадей, — сказал Скоропадский, — набить торбы и саквы припасами на трое-четверо суток. Поскачем о-двуконь. Выступаем через полчаса по дороге на Батурин. Ступай.

Тряся мокрой головой и отфыркиваясь от стекавшей по лицу воды, полковник возвратился на свое место за столом, наклонился к фон Клейсту.

— Господин бригадир, ко мне прискакал гонец от пана гетмана с приказом срочно прибыть к нему в Борзну. Поэтому, к сожалению, я вынужден покинуть вас.

— Что? — вытаращил глаза барон. — Покинуть нас? Оставить крепость? В такое время? Генерал Лагеркрон может в любое время вернуться сюда с подкреплениями и продолжить осаду.

— Господин бригадир, что вы делаете, получив приказ царя Петра? Исполняете его, не так ли? Точно так привык поступать и я с приказами своего гетмана. Но вы напрасно тревожитесь. Гетман требует лишь моего прибытия, но не моего полка. Уверен, что он вызвал меня к себе, зная, что к Стародубу должен подойти ваш отряд, и вы, став вместо меня комендантом гарнизона, превратите Стародуб в неприступную для неприятеля твердыню.

— Ваш полк остается в Стародубе? Я назначаюсь вместо вас комендантом города и начальником крепостного района? Это другое дело. — Фон Клейст снял парик, вытер вспотевшую лысину рукавом камзола. — Думаю, господин гетман принял такое ответственное решение после консультации с их сиятельством князем Меншиковым, и горжусь, что мне доверен самый ответственный участок обороны от наступающей на Украину шведской армии.

Фон Клейст зыркнул на полкового хорунжего, на своих командиров полков, доверительно зашептал Скоропадскому в самое ухо:

— Господин полковник, ночью я получил депешу, что их сиятельство с четырьмя полками выступил на Борзну. Наверное, на Гетманщине ожидаются серьезные события, и вы, один из лучших казачьих полководцев, примете в них участие. Вы доблестно защищали Стародуб, теперь прославитесь на Гетманщине, и государь не обойдет вас заслуженной наградой.

— Не сомневаюсь, что под Стародубом взойдет и засияет и ваша звезда, господин бригадир, — ответил Скоропадский и так же доверительно прошептал: — Кто знает, может, мы завершим сегодняшнее застолье в Батурине, где Генеральный старшина Скоропадский поднимет первый тост за генерала барона фон Клейста. До встречи...

Наскоро переодевшись в походное платье, надев под жупан тонкую кольчугу, Скоропадский поспешил к конюшне. Там его поджидала жена.

— Отправляешься в Борзну, Иван Ильич? К гетману или к ней... красуле-шляхтянке, что никак не угомонится в своей Варшаве и не ленится навещать чужих мужей на Украине?

— К ней, Настенька, к ней, — шутливо ответил Скоропадский, отрывая жену от земли и держа перед собой на весу на вытянутых руках. — К славе, либо к безносой старухе с косой, встречи с которой не миновать никому из нас.

— Как всегда, смеешься, — обидчиво произнесла Настя Марковна. — Скажи, когда хоть ждать тебя?

— Жди не меня, а примерно через неделю весточки. Из нее узнаешь, кем ты стала — вдовой или гетманшей. — Скоропадский привлек жену к груди, поцеловал, опустил на землю. — И не журись раньше срока: у казака одна доля — пан или пропал...

К месту встречи с сотнями Скибы отряд Скоропадского скакал без единого привала, меняя на коротких остановках лошадей и перекусывая на ходу. Есаул встретил полковника вместе с Марысей, переодетой казачком-джурой и закутанной по самые глаза башлыком.

— Мазепа переночевал в Коропе и направился в сторону шведской армии, — сообщила она Скоропадскому. — В Батурине по-прежнему хозяйничает Чечель, полк которого гетман усилил пятью сотнями собранных по пути из Борзны казаков. Чечель объявил Батурин на осадном положении, подготовил к бою все имеющиеся в крепости орудия. С нашими силами Батурин не взять, даже если проникнем в него через подземный ход. Нужно ждать подхода русских войск.

— Ждать — значит бездействовать, а кто бездействует, тот чаще всего проигрывает. Меншиков еще не знает, что Мазепа изменил царю, и человек, первым сообщивший ему об этом, докажет свою верность России. Почему этим человеком не стать мне, заслужив доверие князя еще до того, как помогу ему захватить Батурин?

— Я поскачу с тобой, Иванку.

— С удовольствием взял бы тебя, но... Мне ты не поможешь ничем, а в Батурине можешь принести пользу. Постарайся поточнее определить место, где вход в крепостные подземелья.

— Постараюсь. Возвращайся поскорее с русскими...

Отряд Меншикова Скоропадский встретил примерно в суточном переходе от Батурина на привале. Меншиков, сидя за столом в своей палатке, вместо приветствия протянул ему рюмку водки и спросил:

— Значит, преставился Иван Степанович? Выпьем за упокой его души, полковник.

— Выпью с вашим сиятельством с удовольствием, — ответил Скоропадский, принимая от князя рюмку. — Но не за душу гетмана, а чтобы не минула его головы кара за совершенное предательство.

Меншиков, уже опрокинувший содержимое рюмки в рот, недоуменно уставился на Скоропадского.

— О чем говоришь, полковник? О какой каре, о каком предательстве? Разве ты прибыл не с вестью о кончине гетмана?

— О кончине? — пришел черед удивиться Скоропадскому. — Да гетман переживет нас обоих, и если я пью сейчас с вами, то он делает это с королем Карлом. — И Скоропадский единым духом опустошил рюмку.

— Полковник, ты пьян или растерял по дороге мозги? — крикнул Меншиков. — Что за чушь несешь?

— Ваше сиятельство, гетман Мазепа изменил России и переметнулся к шведскому королю. Об этом я и прибыл вам сообщить.

— Ты не иначе спятил, — заявил Меншиков, наливая себе рюмку и выпивая ее. — Иван Степанович тяжко хворает, и я еду навестить его. Может, поспею к соборованию.

— Гетман здоров, изменил России и вместе с сердюками полковника Галагана скачет к шведам, если уже не встретился с ними, — уверенно сказал Скоропадский, ставя на стол свою рюмку и глядя в глаза Меншикову.

— Значит, изменил? — угрожающе процедил князь. — Хорошо, об этом у нас еще будет время поговорить в другом месте. Лучше ответь, почему ты не защищаешь обложенный неприятелем Стародуб, а пьешь со мной водку и клевещешь на гетмана?

— Мои казаки отбили три штурма войск генерала Лагеркрона, затем к нам на выручку подошел бригадир фон Клейст, и шведы сняли осаду города. Сейчас вместо меня гарнизоном командует бригадир, поскольку я был срочно вызван гетманом в Борзну. Там я узнал о его измене и поспешил с вестью о ней к вашей светлости.

— Для чего вызывал тебя гетман? Чтобы ты стал вестником его предательства? — насмешливо спросил Меншиков. — Хватит, полковник! Надоело слушать твой бред! — ударил он кулаком по столу. — Знаешь, что грозит тебе за дезертирство и навет на гетмана?

— Знаю, ваше сиятельство, — спокойно ответил Скоропадский. — То, чем завершили свое бренное существование Генеральный судья Кочубей и полковник Искра, желавшие предостеречь Государя об изменнических планах Мазепы. Но, к моему счастью, я не предупреждаю о готовящемся предательстве, а извещаю об уже свершившемся, и их судьба мне не грозит.

Меншиков залпом выпил очередную рюмку водки, отодвинул от себя штоф, пытливо глянул на Скоропадского, Полковник был явно не пьян, слыл на Украине не только храбрым и умелым военачальником, но умным, осторожным и здравомыслящим человеком, отчего его остерегались и недолюбливали многие метившие на гетманское место старшины. Прекрасно отдавая себе отчет за последствия клеветнического доноса на Мазепу, он, однако, настойчиво продолжал твердить о его измене России. Возможно, это утверждение и не столь нелепо, как кажется на первый взгляд?

Тем более что сам Александр Данилович с первых минут марша на Борзну столкнулся с рядом обстоятельств, которым не мог отыскать разумного объяснения. Во-первых, куда-то запропастился находившийся при нем в заложниках племянник Мазепы Войнаровский, не объявившийся до сих пор. Во-вторых, о движении отряда Меншикова к резиденции гетмана должно было вскоре стать известно Мазепе, и тот, согласно негласно заведенному правилу, обязан был выслать навстречу князю сопровождающих из числа своих ближайших старшин и конвой из сердюков. Этого, однако, до сих пор сделано не было. В-третьих, священники, во главе прихожан приветствовавшие и благословлявшие русские колонны, ничего не знали о соборовании гетмана, хотя тот, никогда не отличавшийся скромностью, наверняка пригласил бы для этого кого-нибудь из украинских архиепископов, а то и своего давнего друга, киевского митрополита Кроковского.

Что, если все это не отдельные случайные факты, а слагаемые одной цепочки, первым звеном в которой было бегство от русских Войнаровского, а последним — прибытие Скоропадского, который раскрыл князю глаза на происходящие на Гетманщине события? Меншиков налил из штофа водки в рюмку Скоропадского, протянул ее гостю, наполнил свою.

— Выпьем, полковник. Всегда считал тебя умным старшиной, но уж больно не верится — точнее, не хочется верить! — тому, что сейчас говоришь. Чем докажешь правоту своих слов?

— Ваше сиятельство, велите немедленно послать конную разведывательную партию к Борзне с заданием узнать, там ли гетман, и ежели его не окажется, пускай она отправится по его следам. Назначьте командиром партии толкового офицера, прикажите ему действовать со всей возможной быстротой и ждите вестей. Хотя — поверьте вы мне сейчас на слово! — можно было бы поступить гораздо разумнее.

— Коли взялся советовать, делай это до конца, — махнул рукой Меншиков.

— Сам Мазепа удрал к королю Карлу, а батуринскому коменданту Чечелю велел затвориться в крепости и ждать его возвращения со шведами. Понятно, что Карлу прежде всего нужен не гетман, а казачьи полки и расположенные на Украине запасы провизии и фуража. Стародубские склады я шведам не отдал, от Новгород-Северских неприятеля отогнал полковник Полуботок, поэтому батуринские для короля теперь дороги вдвойне. Почему бы не опередить шведов и к их приходу захватить Батурин, оставив склады за собой или пустив их дымом по ветру? Но для этого нужно срочно изменить маршрут и двинуться на Батурин, где ваши войска уже поджидают мои сотни, отказавшиеся уйти с предателем-гетманом к шведам.

— А если гетман в Борзне? — прищурился Меншиков. — И не водку с королем Карлом пьет, а готовится предстать перед Всевышним? Что тогда? Прикажешь мне быть посмешищем в глазах Государя?

— Ваше сиятельство, если гетман в Борзне, я рискую стать не посмешищем, а лишиться головы. А почему бы не поступить так? Я велю прибывшему со мной куреню казаков разоружиться, отдам свои пистолеты и саблю кому прикажете, и мы становимся вашими пленниками. После этого, не дожидаясь сведений от посланной разведывательной партии, отряд начинает марш уже к Батурину, где вы определите, говорю я правду или нет. Это позволит вам выиграть драгоценное в сложившейся ситуации время и опередить шведов, которым позарез необходимы батуринские склады.

— Ты подал хорошую мысль, полковник. Действительно, почему бы мне по пути к Борзне не навестить столицу Гетманщины и не проверить, надежно ли она защищена? Но отправлюсь я туда не со всем отрядом, а лишь с кавалерией, и если в Батурине все благополучно, мы сможем быстро догнать идущую по прежнему маршруту пехоту. Кстати, ты упомянул о своих сотнях, что поджидают нас вблизи Батурина. Чем они занимаются?

— Выдвинулись к предместьям города и препятствуют связям мятежника Чечеля с остальной Гетманщиной. При подходе вашей кавалерии они соединятся с ней и примут участие либо в штурме крепости, либо станут выполнять другие приказы вашей светлости.

— Чем им придется заняться, решим позже, — сказал князь, разливая остатки водки в штофе по рюмкам. — Пьем по последней и выступаем на Батурин. Саблю и пистолеты оставь покуда при себе — вдруг говоришь правду, и они тебе еще сгодятся. Назначь в голову колонны свой разъезд, который поведет нас к городу не по шляху, а кратчайшим путем. И про гетманскую измену никому ни слова, даже моим штабным офицерам.

— У Чечеля в Батурине до полутора тысяч казаков и свыше семидесяти орудий. Одолеть такую силу с двумя вашими конными полками и тремя моими сотнями будет трудно. Дозвольте мне по пути присоединять к вашим драгунам всех встреченных казаков.

— Рисковый ты казак, полковник, — сказал Меншиков, поднимаясь из-за стола. — Ладно, принимай командование над всеми повстречавшимися нам казаками. За все грехи больше одной головы с тебя не снимешь, а ее ты уже и без того поставил на кон...

Пехотные полки продолжили путь на Борзну, а кавалерия вслед за казачьим разъездом направилась к Батурину. Свернув с наезженного шляха, она теперь двигалась по раскисшим от дождей и растаявшего снега проселочным дорогам, а зачастую по лесным и степным тропам. На одной из опушек разъезд наткнулся на отдыхавших казаков, о чем тут же был извещен Скоропадский.

— Составлю-ка я тебе, полковник, компанию, — заявил Меншиков, когда Скоропадский в сопровождении двух неотлучно находившихся рядом с ним драгунских офицеров с мушкетами поперек седел повернул коня к опушке, откуда несло дымом костров и запахом гречневой каши. Может, узнаем чего новенького о гетмане.

У ближайшего костра их встретил сотник-реестровик, заметивший направившуюся к опушке группу офицеров, отделившихся от длинной колонны проезжавших невдалеке драгун.

— Сотник Лубенского полка Головля, — представился он Скоропадскому, сразу узнав его.

— Как оказался в этой глухомани и что делаешь, сотник?

— Сотня по приказу его ясновельможности пана гетмана находилась близ Батурина, а третьего дня... — сотник подозрительно покосился на остановившегося плечом к плечу со Скоропадским Меншикова, понизил голос. — А третьего дня ко мне прискакал полковник Галаган и именем пана гетмана....

— Сотник, этот офицер — мой друг, и у меня от него нет тайн, — перебил Головлю Скоропадский. — Говори громче.

— Полковник Галаган объявил, что отныне Гетманщина не признает власти Москвы и становится союзницей короля Карла. Мне он велел отправиться к пану гетману и получить приказ, что делать дальше. Но я сражался против шведов в Лифляндии и Польше и не для того дважды пролил свою кровь, чтобы после этого водить с ними дружбу. Поэтому забился в этот угол подальше от Батурина, отправил гонца в Лубны к своему полковнику Горленко и жду ответа.

— Будем ждать его вместе, но не здесь. С этой минуты, согласно распоряжению их сиятельства князя Меншикова, ты с сотней поступаешь под мое начало. Следуй за нами походным порядком.

Развернув коня, Скоропадский направился за удалявшимися драгунами, а за его спиной раздался зычный голос Головли:

— Сотня, кончай вечерю! Куренные, к моему костру!

В десятке шагов от хвоста колонны Меншиков придержал коня, поманил к себе офицеров-конвоиров при Скоропадском:

— Ты отправляйся в свой эскадрон. А ты бери десяток драгун, догоняй пехоту и вели ей поспешать к Батурину...

На подходе к столице Гетманщины русскую кавалерию встретил разъезд казаков-стародубцев во главе с есаулом Скибой.

— Докладывай их светлости, — указал полковник подскакавшему к нему есаулу на Меншикова.

— Чечель знает о вашем отряде и велел вчера закрыть все ворота в крепость. На валах выставлена круглосуточная охрана, у орудий дежурит прислуга с зажженными фитилями. Гарнизон верит, что со дня на день к нему подоспеет на помощь Мазепа со шведами, и намерен держаться до их прибытия.

— Обложи крепость своими секретами так, чтобы ни один мазепинский гонец не смог в нее проникнуть, — приказал Меншиков есаулу. — И подготовь конвой, который будет сопровождать моего посланца к Чечелю.

— После этого займись прибывшими со мной казаками, — добавил Скоропадский. — Собрал я по пути больше восьмисот сабель, разбей их по куреням, сколоти две новые сотни и будь настоящим полковым есаулом...

Отправленный к Чечелю посланец возвратился чрезвычайно быстро. По его обескураженному виду Меншиков догадался, что самые мрачные его предположения оправдались.

— Ну? — нетерпеливо спросил он.

— Как вы приказали, я спросил, почему комендант не встречает вашу светлость, занимающуюся по личному повелению Государя делами Гетманщины и всей Украины. На что полковник рассмеялся и сказал, что ежели ваша светлость желает встречи, то семьдесят шесть его орудий и полторы тысячи мушкетов готовы вам ее оказать. На предложение сдать Батурин Чечель ответил, что вам не следует заниматься бесплодными мечтаниями, а нужно заранее подумать... подумать, куда будете бежать, когда к городу прибудет гетман Мазепа с казачьими полками и шведской армией...

— Довольно повторять чужие глупости! — оборвал посланца Меншиков. — Отправляйся в полк и займись подготовкой к скорейшей отправке двух полуэскадронов. Одному надлежит доставить Государю весть об измене Мазепы, а другому передать полковнику Анненкову мой приказ немедля выступить с бригадой к Батурину. Пусть делает что хочет, но чтобы через сутки был у меня.

Получил задание и Скоропадский.

— Разошли по окрестным местечкам и селам надежных людей, пусть зовут в твой полк верных Государю казаков. Даже с прибытием моих пехотных полков и бригады Анненкова нас слишком мало, чтобы захватить Батурин, поэтому нам дороги каждый штык и каждая сабля...

4

Глубокой ночью в разбитый под Батуриным русский лагерь прискакала разведывательная партия, посланная к Борзне. Доклад командовавшего ею поручика был немногословен: покинув Борзну и побывав в Батурине и Короле, Мазепа переправился через Десну, двинулся навстречу неприятельской армии, и 24-го октября его разъезд встретился с авангардом шведского кирасирского полка, после чего Мазепа в сопровождении шведско-казацкого эскорта направился для встречи с королем Карлом.

— Сколько казаков привел Мазепа к королю? — поинтересовался Меншиков.

— Целиком полк сердюков Галагана, несколько отдельных сотен и куреней, заранее размещенных им между Борзной и Батуриным, личную охрану чинов Генеральной старшины и полковников, состоявших с ним в заговоре. Всего наберется немногим больше двух тысяч человек.

— Кто из старшин перебежал с Мазепой к Карлу?

Из Генеральных старшин покуда видели при гет... при Мазепе Генерального судью Чуйкевича, Генерального есаула Гамалию, Генерального обозного Ломниковского, неотлучно вертится подле Мазепы Генеральный писарь Орлик. Изменили Государю полковники Апостол, Горленко, Зеленский, Кожуховский, Покотило, Лизогуб, Невинчаный...

— Хватит, не желаю даже слышать имен этих предателей, — скривил лицо Меншиков. — Наше счастье, что казачьи полки действуют вперемешку с нашими, и мятежным полковникам не удалось увести ни одного. Галаган и Чечель не в счет — они с сердюками всегда были верными псами Мазепы. А кто из полковников сохранил верность Государю?

— Доподлинно известно, что, помимо полковника Скоропадского, не нарушили принесенной России и царю Петру присяги черниговский полковник Полуботок и полтавский Левенец.

— Не слыхал ли о приготовлениях шведов выступить на Батурин? Мазепа, поди, до сих пор считает его своей столицей.

— Нам повстречался казачий курень, сбежавший от Мазепы, и я снял допрос с его атамана. Каких-либо приготовлений к маршу на Батурин среди шведов не проводится. Наоборот, после того как Мазепа положил к ногам короля Карла гетманскую булаву и признал над Украиной протекторат Швеции, в ставке короля началось большое пиршество, которое, судя по размаху, закончится не скоро.

— Пускай веселятся, — усмехнулся князь, — а мы тем часом им в Батурине подарочек приготовим. Знатный подарочек, о котором они долго будут помнить, особенно когда зубы на полку положат...

Выступившие с Меншиковым из его штаб-квартиры два гренадерских полка появились в лагере к полудню следующего дня, за ними форсированным маршем прибыла пехотная бригада полковника Анненкова. И хотя за истекшее время численность казачьего полка Скоропадского выросла до двух с половиной тысяч сабель, этих сил было недостаточно, чтобы надеяться на успешный штурм хорошо укрепленного Батурина с многочисленным, решившим отчаянно защищаться гарнизоном во главе с опытным комендантом.

Несмотря на это, Меншиков не мог позволить себе находиться в бездействии, дожидаясь прибытия подкреплений из Киева от воеводы князя Голицына или от царя Петра. Мазепа был умным, сведущим в политике человеком и хорошо понимал значимость Батурина как общепризнанного центра власти на Гетманщине, а также то, насколько важно ему поднять Украину на войну с Россией из официальной столицы украинского казачества, а не из обоза шведского короля. Да и король Карл, имеющий солидный боевой опыт и неглупых советников-министров, не мог пренебречь Батуриным как огромным хранилищем провианта и фуража, тем более при сегодняшнем критическом состоянии своей армии. Поэтому появление под городом шведских войск было лишь делом времени, а когда оно наступит, князь не знал и должен был торопиться.

Желание Меншикова взять Батурин имело и личные причины. Когда был получен донос Кочубея и Искры, на защиту гетмана встали не только его лучшие друзья из окружения царя Петра — тайный советник Шафиров и граф Головкин, но и он. Разве не был Александр Данилович на стороне Мазепы, когда тот жаловался на несправедливость судьбы и сравнивал себя с безвинно оклеветанной злодеями-старцами библейской Сусанной, а своего самого рьяного защитника графа Головкина — со всевидящим пророком Даниилом? Верил он хитрому старику-притворщику, верил. Стоит вспомнить о своем благодушии и доверчивости по отношению к Мазепе, как от стыда начинает жаром пылать лицо.

Поэтому именно он, невольный пособник Мазепы, и не кто иной, должен принять решительные и неотложные меры по пресечению последствий измены, не позволить ей распространиться дальше по Украине, не дать проникнуть в казачьи полки в Польше и Лифляндии, на границе с Белоруссией и под Смоленском. Самым ощутимым и болезненным для Мазепы ударом явился бы захват его столицы одновременно с разгромом вернейшего сподвижника полковника Чечеля и уничтожением заготовленных для шведской армии припасов. Но как с его силами овладеть Батуриным? Ждать подмоги от Голицына или царя — безрассудство, поскольку шведы могут оказаться у города раньше, но еще большее безрассудство — ничего не делать. Петр может простить ему неудачный штурм крепости, но бездеятельности и нерешительности — никогда.

Значит, штурму Батурина быть при любых обстоятельствах! Разве успех баталий и захват городов зависит только от численности солдат, количества пушек, высоты крепостных стен? Разве не могут отказаться сражаться против единоверцев и недавних товарищей по оружию оставленные Мазепой в крепости полковые казаки, как сделали это есаул Скиба, сотник Головля и неизвестный князю куренной атаман, сбежавший от изменника-гетмана уже из шведского лагеря? Да и разве все сердюки Чечеля очутились среди защитников Батурина по доброй воле?

Из рассказов бывалых генералов и по собственному боевому опыту Меншиков знал, что на конечный результат любого сражения влияет множество причин, порой самых незначительных и не берущихся в планах военачальников в расчет. Кто знает, возможно, и при штурме Батурина решающую роль сыграет именно такая причина, которую ни он, ни Чечель не могут предвидеть? Поэтому вопрос о штурме гетманской столицы решен окончательно, и да здравствует Господин Великий Случай!

Первый штурм был предпринят днем. Вначале собранные в одно место русские орудия открыли огонь по небольшому участку крепостной стены, затем на приступ двинулись два пехотных полка, немного позже — третий. Конечно, Меншиков понимал, что стрельба маломощных полковых пушек почти не причинит вреда валу и стенам, однако будет моральной поддержкой своей пехоте и приведет к потерям среди вынужденных появиться на стенах защитников крепости.

Штурм захлебнулся, едва начавшись. Частый и меткий огонь картечью остановил атакующие колонны еще на подходе к валу, а когда пристрелявшиеся чечелевские пушкари стали засыпать их разрывными бомбами, те начали пятиться. Напрасны были команды офицеров продолжать движение вперед, не дала результата попытка нескольких смельчаков-сержантов, бросившихся бегом к стенам, увлечь за собой солдат — шрапнель поражала атакующих рядами, а осколки рвущихся бомб выкашивали вокруг себя людей десятками. Провожаемые хохотом и улюлюканьем защитников Батурина, штурмующие начали отступать, а вслед им с вала скатились с полдюжины бочек со смальцем с приколотыми записками, в которых русским предлагалось загодя смазать салом пятки, чтобы успеть удрать при появлении казаков Мазепы и кирасир короля Карла.

Марыся наблюдала за неудачным штурмом вместе со Скоропадским. Она впервые в жизни видела залитое кровью и заваленное убитыми поле сражения, стонущих раненых, проносимых мимо нее на носилках или ковыляющих при поддержке товарищей. Особенно тягостное впечатление произвели на нее получившие тяжелые ранения солдаты, которых уже ничто не могло спасти от смерти. Санитары попросту не обращали на них внимания, оказывая помощь тем, кто мог выжить и нуждался в скорейшей перевязке или доставке на операционный стол. Брошенные на произвол судьбы, осыпаемые картечью и пулями, затаптываемые в беспорядке отступающими товарищами, эти бедняги из последних сил уползали от рва, оставляя за собой в грязи кровавые полосы.

Как не походило это на геройские атаки и победные штурмы неприступных крепостей, о которых прежде слышала Марыся от ухаживавших за ней офицеров. Чувствуя подступавшую к горлу тошноту, зажимая нос от запаха свежей крови и порохового дыма, она в конце концов не выдержала:

— Иванку, — обратилась она к Скоропадскому, равнодушно наблюдавшему за происходившим, — но это не сражение, это... побоище. Христиане безжалостно убивают христиан, обрекают раненых на телесные страдания и душевные муки.

Тот в ответ рассмеялся.

— Христиане убивают христиан? Покажи, где ты видишь христиан? Человек, спрятавший крест под солдатским мундиром, перестает быть сыном Божьим, несущим ближнему любовь и радость, а становится воином, взявшим в руки оружие для убийства себе подобных и уничтожения трудов их. Ты смотришь на гренадера, что собрал в подол свои кишки пополам с грязью в надежде, что Божье заступничество либо искусство хирурга спасут его, и плачешь от сострадания к нему? А ты бы спросила, для чего сей раб Божий, залив водкой глаза, лез на вал чужой крепости? Нести слово Божие или проповедовать любовь к ближнему? Нет, чтобы всадить свой штык-багинет в брюхо сердюку и выпустить из него кишки, как делал это прежде с поляками, шведами и прочими недругами, да только на сей раз судьба распорядилась по другому. Это война, Марысенька, и на ней нет христиан, а есть солдаты, которые сегодня убивают, а завтра умирают сами.

— Но это так страшно!

— Страшно? С чего бы? Чечель — истинный запорожец, и коли судьбе было угодно заставить его сражаться с православными, он делает это по-рыцарски. А знаешь, как поступил я, когда шведы-паписты начали первый штурм Стародуба? Я позволил им докарабкаться до половины высоты вала, после чего смыл всех в крепостной вал расплавленной смолой. Прежде чем передохнуть, они там визжали и корчились, как грешники в аду. А разве не мог бы сейчас Чечель бросить вслед отступающей русской пехоте свою конницу и, раньше чем к ней подоспели бы на помощь мои казаки или царские драгуны, вырубить и перетоптать ее наполовину? Чечель не хочет лишней крови, он лишь защищает Батурин, и не больше. А может, дело вовсе не в нем, — задумчиво сказал Скоропадский. — Легко ли его казакам, особенно полковым реестровикам, сражаться с русскими солдатами, с которыми они столько лет плечом к плечу дрались со шведами и поляками Лещинского? Чтобы воевать по-настоящему, нужны злость или ненависть к противнику, а их нет покуда ни у русских, ни у мазепинских казаков. Но у русских после неудачного штурма и гибели товарищей они появятся, и при дальнейших штурмах отношение атакующих и обороняющих друг к другу может резко измениться.

— Иванку, ты говоришь о новых штурмах? — ужаснулась Марыся. — Но зачем они? Ты можешь сказать Меншикову о подземном ходе в Батурин, и его захват не потребует стольких жертв, как новые — я уверена, бесплодные! — атаки крепости.

— Совершенно верно, и это я мог бы сделать еще до начала первого штурма. Но что мы с тобой в таком случае выиграли бы? Меншиков, желая выслужиться перед царем, хочет захватить крепость лишь своими войсками, оставив меня с казаками не у дел. Почему бы ему не бросить нас тоже на приступ, допустим, в другом месте, чтобы мы отвлекли на себя часть сил обороняющихся, ослабив этим их сопротивление его солдатам? Вместо этого он приказал мне обеспечить охрану лагеря и не допустить нападения на него возможных сторонников Мазепы. Откуда им взяться, если вся округа на два десятка верст вокруг Батурина под неусыпным надзором моих разъездов, а о каких-либо мазепинцах нет ни слуху ни духу? А дело просто: князь первым сообщил царю о гетманской измене, теперь надеется отличиться как разоритель его мятежной столицы. Но пусть обломает себе на крепостных стенах зубы, и когда всем станет видна тщетность его потуг, я спасу его от позора поражения — сообщу о подземном ходе в город. Слава разорителей мазепинского оплота должна принадлежать князю и мне! Иначе для чего мы все затевали, Марысенька?

— Это так, но... Новые штурмы — это новые сотни убитых, увечных, новая кровь и горе, — уже менее эмоционально сказала Марыся.

— Но разве виновники этому мы, а не тщеславие Меншикова? Если ему не жалко своих русских солдат, почему их должны жалеть мы, казачий полковник и польская княгиня? Не думай о битве за крепость, Марысенька, а лучше еще раз вспомни, что нужно ответить князю, вздумай он узнать, откуда тебе известно о батуринских подземельях и тайном входе в них...

Повторный штурм начался в полночь, уже без предварительного обстрела стен. Скрытно сосредоточившись в одном из предместий, четыре батальона гренадеров по сигналу ракеты бросились бегом к валу, надеясь оказаться у него раньше, чем противник успеет расстрелять их на открытом пространстве перед крепостью. Но то ли у защитников было отлично организовано наблюдение, то ли они с помощью тайных сигналов получили сообщение своих лазутчиков о месте нового приступа, но атакующие снова были встречены картечными залпами.

Однако темнота затрудняла ведение точной стрельбы, и атакующим удалось достичь вала, на который они с помощью лестниц без промедления начали взбираться. Но тут на смену орудиям защитников Батурина пришли их мушкеты, огонь из которых был намного результативней пушечного и сметал с лестниц штурмующих словно метлой. А когда среди них начали рваться скатываемые сверху бочонки с порохом, исход и этого приступа был предрешен...

— Отвести солдат в лагерь, дать четыре часа поспать и готовить к новому штурму, — приказал Меншиков полковнику Анненкову. — Начнем его на рассвете.

В палатке князь швырнул на походную койку промокшую под дождем треуголку, не снимая плаща, сел за стол. Со злости хватил полную солдатскую кружку водки, подпер кулаком щеку. Наверное, зря он начал штурм, не дождавшись подкреплений. Разведка сообщает, что ни Мазепа, ни шведы на выручку осажденному Батурину еще не выступили, и свои должны подоспеть к нему раньше противника. Но что рассуждать задним числом, если нужно думать, как выпутываться из весьма неприятного положения, в котором он сейчас оказался. Прекратить дальнейшие боевые действия и ждать подхода войск генерала Голицына? Решиться на последний отчаянный штурм, начав его теперь одновременно в трех местах, и возглавить одну из штурмовых колонн лично, а командование двумя другими поручить полковникам Анненкову и Скоропадскому? А может, разбить казаков на два отряда и поставить их во главе своей и анненковской колонн? Кто знает, как поведут они себя при встрече с мазепинцами, не будь над ними надлежащего присмотра? После измены гетмана у Александра Даниловича нет вера ни одному казаку и старшине, кроме, пожалуй, стародубского полковника.

— Ваше сиятельство, дозвольте побеспокоить, — раздался у входа в палатку громкий голос Скоропадского, заглушивший протестующие возгласы княжеского камердинера, получившего распоряжение хозяина никого к нему не пускать.

— Заходи, полковник, — откликнулся Меншиков. — Гостем будешь.

Откинувший полог палатки Скоропадский глянул на роскошный ковер на полу, на свои залепленные грязью сапоги и остановился у входа. Меншиков взял у стоявшего на столе самовара еще одну кружку, налил в нее водки, протянул Скоропадскому:

— Садись за стол. И прими лекарство от простуды.

Он подождал, пока Скоропадский опрокинул кружку, усмехнулся:

— Легок ты на помине, полковник, как раз думал о тебе. Не кажется, что и твоим казакам пришла пора побывать под стенами Батурина?

— Истинно так, ваше сиятельство, с этим разговором я к вам и явился. И рад, что вы верно выразились, где надобно быть моим казаченькам — не на стенах Батурина, а именно под ними.

Меншиков, разливавший водку по кружкам, с недоумением посмотрел на Скоропадского.

— Не пойму твоих мудрствований, полковник. Водка на голодное брюхо в голову шибанула? Какая разница — «на стенах» или «под стенами», главное, что твои казаки вместе с солдатами и спешенными драгунами пойдут утром на штурм крепости.

— Нет, ваше сиятельство, разница есть, и большая, — возразил Скоропадский. — Поскольку я прибыл испросить вашего разрешения повести своих казаченек на штурм через потайной подземный лаз, ведущий прямехонько в Батурин.

Меншиков застыл со штофом в руках, затем медленно поставил его на стол и несколько мгновений, будучи не в состоянии вымолвить ни слова, смотрел на Скоропадского.

— Что ты сказал? — дрожащим от волнения голосом спросил он. — Хочешь повести казаков в крепость через подземный лаз? Откуда знаешь о нем? А ежели знаешь, отчего молчал до сей поры?

— О лазе я узнал только сейчас и немедля явился к вам.

— От кого узнал и как? Можно ли верить услышанному?

— О лазе мне сообщила дивчина-казачка, выбравшаяся этой ночью из города и явившаяся ко мне. Она, дальняя Кочубеева родня, была близкой подружкой его дочки Мотри, связавшейся с Мазепой, и устраивала их тайные встречи. Два или три раза они с Мотрей незаметно покидали Батурин через подземный лаз, что бы встретиться с Мазепой за городом, и дивчина запомнила вход и выход из него. Опасаясь, что мазепинцы могут припомнить ей родство с Кочубеем, она решила не искушать судьбу и быть от них подальше. Я уговорил ее провести моих казаков по этому лазу в крепость.

— А если дивчина явилась к тебе не по доброй воле, а подослана Чечелем? Ты поверишь ей и сунешься с казаками в лаз, а мазепинцы обрушат вам на голову свод лаза либо отрежут от входа, зажмут с двух сторон и перебьют, как крыс?

— Я верю дивчине. Ее батько был в Запорожье моим побратимом, а она в детстве частенько навещала меня в Стародубе. Она потому и осмелилась бежать, что прослышала от сердюков о моем прибытии под Батурин.

— С поры ее детства минуло невесть сколько времени, и что ныне в голове у беглянки, неведомо никому, кроме нее. Может, она ничем не лучше своей закадычной подружки Мотри Кочубей, удравшей с Мазепой к королю Карлу?

— Я разговаривал с ней, ваше сиятельство, и не сомневаюсь, что ее привели ко мне благие намерения. Конечно, вы имеете полное право не доверять ей, и я полагаю излишним вас переубеждать. Поэтому разрешите штурмовать крепость через подземный лаз мне с казаченьками, и ежели я напрасно доверился дивчине, сам и расплачусь за это. Но отказываться от возможности нанести удар Чечелю там, откуда он его не ждет, считаю верхом безрассудства.

— Значит, веришь дивчине и готов рисковать собственной головой, — проговорил Меншиков, снова беря штоф и опрокидывая его горлышком в кружку. — И надеешься, что я пущу тебя в лаз? Тебя, который сейчас самый ценный для России на всей Украине человек? Да я загоню под землю всех своих полковников, начиная от Анненкова, но сберегу тебя. Зови ко мне дивчину из Батурина, я сам поговорю с ней и вызнаю, что она за птица.

— Она крепко устала, переволновалась и сейчас спит. Да и вряд ли дивчина скажет вам больше, чем мне. А скорее всего, узнав, кто с ней говорит, и вспомнив, чего наслушалась о вас от сердюков, обомлеет от страха и начнет нести всякую несуразицу.

— Представляю, чего могли наговорить обо мне дивчине мазепинские приспешники, — сказал Меншиков и, повернувшись к входу в палатку, крикнул: — Часовой, передай дежурному офицеру, чтобы у меня сей миг был полковник Анненков.

Запыхавшийся Анненков появился в палатке через несколько минут и был встречен вопросом светлейшего:

— Чем занимаются солдаты? Укладываются спать? Поднять всех! Через час назначаю штурм крепости. Командовать им будешь ты, полковник, у нас с ним, — кивнул Меншиков на Скоропадского, — свои дела. Штурм начнешь в двух местах, под твое начало поступают также спешенные драгуны и казаки. Мне подготовить три батальона гренадеров да полковнику оставь... — князь вопросительно посмотрел на Скоропадского.

— Курень атамана Сливы, — подсказал полковник.

— Курень атамана Сливы, — повторил Меншиков. — Кстати, что за батальоны ты намерен мне выделить?

— Свежие, полного состава, еще не побывавшие на штурмах.

— Оставь их себе, а мне сколоти батальоны из остатков гренадер, что успели побывать на обоих приступах. Их уже расстреливали днем на голом поле, рвали на куски ночью бочками с порохом на штурмовых лестницах, так что у них к сердюкам серьезный счет и воевать они станут теперь на совесть. Сколько мыслишь дать им водки перед штурмом?

— Как обычно, по праздничной чарке.

— Чарку выпьешь сам, а моим гренадерам нальешь по полкой кружке. И казаков куренного Сливы не забудь, — добавил князь.

С Марысей, по-прежнему одетой казачком-джурой и прятавшей при посторонних лицо под башлыком, Скоропадский встретился напротив башни у Черниговских ворот крепости. Она была с куренным Сливой, в четырех-пяти шагах за спиной полковника виднелись в темноте Меншиков и командир одного из поступивших в его распоряжение гренадерских батальонов. Сами батальоны вместе с казаками Сливы, чтобы не оказаться обнаруженными противником, расположились в трехстах саженях от вала и были готовы к движению.

— Все в порядке, Марысенька? — тихо спросил Скоропадский, беря ее за руку. — Держись за меня, чтобы не оступиться. И будь внимательна, ошибиться нельзя никак.

— За последние два дня я трижды прошла днем по предстоящему маршруту и запомнила его, — так же тихо ответила Марыся. — Но каждый раз при одинаковом числе шагов оказывалась в разных местах. Как бы поиски пистолета не затянулись.

— Об этом не волнуйся, — успокоил ее Скоропадский. — Куренной отобрал для поисков два десятка самых шустрых своих хлопцев, которые не только пистолет в грязи, а иголку в стогу сена сыщут.

Скоропадский не переоценил возможностей подобранных Сливой казаков. Едва Марыся, завершив счет шагов, остановилась, те с кинжалами в руках приступили к поискам пистолета и быстро справились с заданием.

— Спасибо, королевна, — ласково погладил по плечу Марысю Скоропадский. — Кличь князя, — приказал он Сливе.

— Чем порадуешь, полковник? — поинтересовался подошедший с командиром батальона Меншиков. — Лаз отыскали?

— Мы напротив него. Пора начинать действовать.

— Значит, начнем. Ступай к своим гренадерам и веди их к нам, — приказал Меншиков командиру батальона. — И срочно шли к валу подрывную команду [38]. Отправишь ее, давай полковнику Анненкову сигнал о начале штурма.

Через минуту в стороне, где параллельно валу двигались русские батальоны и курень Сливы, взлетели в небо две зеленые и одна красная ракеты. Не успели они погаснуть, как в двух местах у крепостных стен вспыхнула яростная орудийная и мушкетная стрельба, донеслись крики «Ура!» и «Слава!» — это по сигналу ракет полковник Анненков начал очередной штурм Батурина, отвлекая внимание его защитников от батальонов Меншикова. Почти одновременно со штурмом у обнаруженного входа в крепостные подземелья появились солдаты-минеры с тремя бочонками пороха.

Команда на подрыв прозвучала, когда один из подошедших к валу батальонов залег в полусотне шагов от него, а два других замерли в колоннах за ним. Мощный взрыв разворотил значительный участок вала, полностью разрушив преграждавшую вход в подземелье каменную стену-перегородку. Ворвавшаяся в пустоту подземного коридора взрывная волна покатилась в его глубину, лишь слегка обвалив стены у входа и сорвав с потолка несколько плит перекрытия.

Едва над головами просвистели комья мерзлой земли, разбросанной взрывом по сторонам, Скоропадский и Меншиков оказались у входа в подземелье. Там пахло сгоревшим порохом, из черного зева несло плесенью и столбом валила пыль.

— Факелы, живо! — скомандовал Меншиков подбежавшему командиру передового батальона.

Заполнившее начало подземного коридора облако пыли было настолько плотным, что свет факелов мог пробить его на шаг-полтора. Но это не остановило князя. Не обращая внимания на поднявшуюся со стен крепости стрельбу по бегущим к валу гренадерам, он вырвал из рук ближайшего к нему факел, со шпагой в руке первым шагнул в подземелье. Осветив свое лицо поднесенным факелом, крикнул:

— Вперед, братцы! В крепости полно добра, вина, девок! Возьмете ее на штык — все ваше! Сутки пейте, гуляйте, балуйтесь с девками и бабами! Ура, молодцы!

Пропуская мимо себя хлынувших в подземный коридор солдат, князь прижался спиной к стене, приказал командиру батальона:

— Отправь посыльного к полковнику Анненкову с вестью, что мы в крепости. Пускай усилит свой натиск на стенах, и Чечель запляшет у нас, как сазан на сковородке. И догоняй свой батальон, а я пойду со вторым. Ты, полковник, — посмотрел он на Скоропадского, — отправишься с казаками в город за третьим батальоном, а еще лучше, если вообще откажешься от своего бредового замысла взять в плен Чечеля. Как бы хорошо ни знала твоя дивчина все потайные закоулки гетманского дворца, Чечель не глупее нее.

— Попытка — не пытка, ваше сиятельство, — ответил Скоропадский. — А вдруг повезет?

— Тогда каждый из нас преподнесет Государю свой подарок: я — Батурин, ты — Чечеля...

Скоропадский дождался, когда в подземном коридоре исчез последний гренадер, положил руку на плечо стоявшей рядом Марыси.

— Пора и нам позаботиться о своем подарке царю, как выразился по этому поводу князь. Приступай к счету.

— Приступаю. Только не отвлекай, чтобы я не сбилась со счета.

Выполнять роль проводницы оказалось намного трудней, чем быть спутницей батуринского коменданта. Тем не менее Марыся успешно справилась с этой задачей.

— Пришли, — с облегчением сказала она, приведя казачий отряд к подножию каменной лестницы, от которой начинала свое недавнее путешествие под землей с Чечелем. — Дальше я не была.

Неожиданно она ощутила, что между ней и Скоропадским находится некто ею невидимый. Марыся почувствовала на своем лице его тяжелый взгляд, ей показалось, что он внимательно вслушивается в ее слова, а в один краткий миг она даже различила контуры неясной фигуры, от которой дохнуло холодом. Кто или что это может быть? Куренной Хмара, который в свое время так перепугал ее тогдашнего спутника полковника Чечеля? Но чего ему нужно от нее? А почему от нее? Возможно, призрак запорожского куренного снова поджидает Чечеля или просто бродит по подземелью?

А если все это лишь игра воображения или следствие сильных впечатлений, обрушившихся на нее в последние дни? Но что бы ни явилось причиной ее непонятного, однако крайне неприятного состояния, лучше поскорее выбраться из-под земли и позабыть о Чечеле и его бывшем запорожце-побратиме.

— А, Иванку? Что? — спросила она, почувствовав, что Скоропадский трясет ее за плечо.

— Что с тобой? — в голосе полковника была тревога. — Побелела, дрожишь, в глазах пустота, руки как ледышки. Говорю с тобой, а ты будто меня не слышишь.

— Задумалась, Иванку, — натянуто улыбнулась Марыся, вспомнив, что примерно так, как сейчас сказал о ней Скоропадский, выглядел Чечель при встрече с привидевшимся ему покойным Хмарой. — Да и нездоровится что-то. Наверное, простыла.

— Ничего удивительного — под землей изрядная холодрыга, и вовсю гуляют сквозняки. Теперь мы вполне можем обойтись без тебя, поэтому можешь смело возвращаться на свет божий. Куренной, возьми десяток казаков и проводи пани в мою хату...

Скоропадский остановился не в русском лагере, а в граничившем с ним предместье. Часть его жителей укрылась от русских войск за стенами Батурина, и полковник облюбовал для себя один из лишившихся хозяев просторных домов.

В чистенькой, уютной горнице топилась печь, знакомый Марысе джура помог ей снять мокрую верхнюю одежду и сапожки, по ее просьбе сбросил с кровати на пол к печи пуховую перину, открыл две бутылки вина — испанского хереса и токайского. Принес поднос с жареной курицей, копченым свиным боком, поздними яблоками и грушами, медовыми ватрушками и сдобными коржами.

— Ежели что потребуется еще, покличьте меня, — сказал он, закрывая за собой дверь.

Марыся распахнула пошире дверцу печки, уселась по-турецки напротив огня, наполнила кубок токайским и выпила его крупными, жадными глотками. То ли она действительно простыла и чувствовала недомогание, то ли, надышавшись пороховых газов и пыли подземелья, очень хотела пить, но она даже не почувствовала вкуса напитка. Снова налив в кубок вина, Марыся принялась медленно цедить его сквозь зубы, и вскоре начала ощущать, как по телу разливается приятное тепло и слегка шумит в голове. Утоляя появившийся голод, она принялась за крупное румяное яблоко, заедая его ватрушками и запивая токайским из наполненного в третий раз кубка.

Дрова в печке весело потрескивали, от вина кружилась голова и двоилось в глазах, усталость исчезла, из головы улетучились воспоминания о всех неприятностях последнего времени. Отставив к печке пустую бутылку токайского, Марыся налила в кубок хереса, и когда потянулась к подносу за желтой, будто наполненной медом грушей, выпитое токайское сделало свое дело — она не смогла удержать равновесия и свалилась на перину. Рассмеявшись, Марыся осталась лежать на боку лицом к огню, лишь подложила под голову кулачок и подвинула ближе к себе поднос с вином и едой.

Не хотелось ничего делать, ни о чем думать, а лишь смотреть на пылающие поленья и улетающие в дымоход яркие искры, отпивая время от времени из кубка небольшими глотками ароматный, терпковатый на вкус напиток. Но что это — бутылка с хересом почти пуста? И полной нигде не видно? Ах да, она велела джуре распечатать лишь две бутылки. Какая недальновидность! Ничего, почти все в мире поправимо, и она прикажет ему принести еще одну. Нет, две или, еще лучше, три! Вот только еще немного понежится на мягкой перине, допьет оставшееся в бутылке вино и тут же кликнет джуру...

Волна холодного воздуха, докатившаяся до Марыси от настежь открытой двери, заставила ее проснуться и открыть глаза. В дверном проеме стоял Скоропадский в наброшенном на плечи жупане и сбитой на затылок высокой папахе с алым шлыком, было заметно, что он навеселе. За его спиной виднелись двое джур — у одного на боку висел огромный узел из связанной концами бархатной скатерти, у другого в каждой руке было по большой плетеной корзине с торчащими бутылочными горлышками.

— Спишь, Марыся?! — весело гаркнул Скоропадский. — Вставай и встречай гостя! — Он шагнул в горницу, оглянулся на джур, скомандовал: — Корзины — на пол к перине, узел — рядом с ними. Запомните, ни для кого, кроме князя Меншикова, меня нет дома. А теперь — геть с моих глаз, покуда не покличу!

Марыся, из головы которой не выветрился хмель и которой лень было подниматься на ноги, на четвереньках приблизилась к корзинам, зазвенела перебираемыми бутылками.

— Французское шампанское и итальянское кьянти... португальский портвейн и испанская мадера... мадьярский токай и белое рейнское... красное бургундское и розовое родосское. Вдобавок коньяк и шартрез. Умница, Иванку, угадал мое желание — я недавно собиралась послать джуру за чем-либо похожим из твоих походных запасов.

Покончив с содержимым корзин, Марыся развязала концы скатерти, отбросила их в стороны, в изумлении всплеснула руками.

— Не верю глазам! Утки на вертеле, жареные куропатки, тушеные в сметане гусиные лапки... Заливная осетрина, устрицы, крабы, печеная форель... Апельсины, ананасы, финики... Копченые угри и даже цыплята в шоколаде, которыми последний раз я лакомилась на балу у княгини Потоцкой. Иванку, откуда у тебя такое богатство? Я чувствую себя не в украинской глуши, а словно в Варшаве или Кракове на королевском приеме.

— Не догадываешься? — рассмеялся Скоропадский, швыряя в угол у печки мокрый жупан и вешая на гвоздь шапку. — Из подвалов гетманского дворца. Любил Иван Степанович добре выпить и вкусно закусить, знал, чем и как встретить любовниц. Привычки остались с поры, когда вертелся при варшавском королевском дворе да бражничал с фаворитом царицы Софьи князем Голицыным. Не вижу причин, почему бы и нам не отведать даров из гетманских подвалов. А ты, Марыся?

Разговаривая, Скоропадский снял и поставил рядом с жупаном грязные доверху сапоги, сев на лавку, начал стаскивать с себя сорочку. Услышав его слабый стон, Марыся отвлеклась от апельсина, отправляемого долька за долькой в рот, бросила взгляд на полковника и только сейчас заметила, что его брошенная у лавки сорочка в крови, а надетая под ней тонкая кольчуга пробита на плече. Скривив лицо и закусив от боли губу, запрокинув голову, Скоропадский пытался снять ее вслед за сорочкой.

Отбросив недоеденный апельсин, Марыся мигом оказалась возле полковника, присела на корточки, участливо заглянула в глаза.

— Иванку, ты ранен? Чего не сказал сразу? Тебе нужен лекарь, и самый лучший.

— Верно, и этот лекарь — ты, — Скоропадский с трудом улыбнулся. — Лечением займемся чуть позже, а вначале помоги снять кольчугу. Наверное, присохла с кровью к телу, и чтобы не рвать ее по живому, засохшую кровь нужно размочить. Сунь сорочку в ведро с водой и подай мне. После поможешь тащить кольчугу через голову.

Вдвоем они осторожно сняли кольчугу, за ней нательную сорочку, и Марыся увидела на плече Скоропадского неглубокую, но довольно длинную рану с ровными краями.

— Иванку, как тебя угораздило под саблю попасть? А ежели не бережешься в бою, имей надежную, достойную полковника кольчугу.

— Как угораздило? А так, что не мог я в стороне стоять, когда мои казаченьки схватились грудь в грудь с сердюками Чечеля. А на кольчугу не греши — она меня не раз от сабли и даже пули спасала. Только напоролся в сегодняшней схватке на особый кинжал — кольчугобой именуется! — и порвал он ее, будто обычную сорочку. Такие кинжалы редкость, больших денег стоят, а славятся ими умельцы-оружейники из кавказского аула Кубачи, что в краю дагов и лазгов. Хорошо, что удар был скользящим, иначе пробил бы этот кольчугобой мое плечо насквозь.

— Но рана даже сейчас кровоточит! Тебе обязательно нужен лекарь. Ты, взрослый человек, неужели этого не понимаешь?

— А ты понимаешь, что у меня и у русских сотни тяжелораненых, которым необходима срочная помощь! Срочная! А меня с этой царапиной казаки поднимут на смех. И разве я не сказал, что лучшим для меня лекарем будешь ты? Только из-за такого лекаря я покинул застолье у князя Меншикова и не стал праздновать победу со своими старшинами, что делал всегда. Не веришь? Сейчас докажу...

Скоропадский подхватил Марысю на руки, посадил себе на колени. Принялся целовать вначале в губы, затем все ниже, пока не добрался до грудей. Но когда его рука скользнула Марысе под подол платья, она соскочила на пол, опасливо покосилась на дверь.

— В доме полно джур, а двери такие, что из-за них каждый шорох слышен. К тому же ты ранен и потерял много крови.

Скоропадский рассмеялся.

— Думаешь, джуры не знают, чем мы с тобой наедине занимаемся? Уверяю, никто из них не считает, что мы друг дружке псалтырь читаем. Потом, джурам сейчас не до нас: по дороге сюда от князя Меншикова они отловили в лесу четырех удравших от русских девок и притащили с собой. Девки молодые, статные, хороши собой, так что хлопцы будут тешиться с ними, покуда не надоест. А рана... Какая это рана, если я на ногах и уже позабыл о ней. Смотри...

Марыся не успела что-либо сказать, как очутилась на перине, ее платье полетело на пол, а Скоропадский, стоя рядом на коленях, гладил ладонями ее обнаженные бедра.

— Иванку, может, займемся этим чуть позже... на... на... на десерт? — робко предложила Марыся, понимая, что говорит глупость, поскольку последние слова фразы произнесла, уже занимаясь тем, что хотела перенести «на десерт».

Рана действительно не сказалась на здоровье Скоропадского, по крайней мере, на его темпераменте. Марыся, истосковавшаяся за последнее время по мужской ласке, отдалась полковнику со страстью и упоением, и они надолго забыли обо всем остальном. Разжать объятия и поднять головы их заставил чудовищной силы взрыв, от которого зазвенели в окне стекла, и в горнице стало светло, словно днем.

— Русские рвут в крепости пороховые склады и жгут провиантские склады, — сказал Скоропадский, садясь на перине и приглаживая растрепанный оселедец.

— Иванку, а ведь мы с тобой даже не выпили за победу! — воскликнула Марыся, пристраиваясь рядом с ним и укладывая головку на казачье плечо. — Как же так? Полагаю, мы тоже имеем к ней некоторое отношение? — с лукавинкой спросила она.

В голове Марыси еще бродил хмель от выпитого в одиночестве вина, полковник полностью удовлетворил ее женские потребности, и она чувствовала себя превосходно. Особенно когда бросала взгляды на корзины с торчавшими из них бутылочными горлышками и на содержимое узла из бархатной скатерти.

— Тоже полагаю, что да, — ответил Скоропадский, вытаскивая из ближайшей корзины две бутылки шампанского и ставя их рядышком в шаге от перины.

Протянув руку, он взял с лавки свою саблю, обнажил ее. Свист клинка — и с обеих бутылок слетели горлышки, а в потолок с шипением ударили пенные струи.

Марыся восторженно захлопала в ладоши.

— Виват, Иванку! Какой мастерский удар! Такой в Варшаве удавался только ротмистру князю Янушу Радзивиллу, чем он несказанно кичился!

— Значит, мерзавец, научился у кого-то из нашего брата-казака, — сказал Скоропадский, шаря рукой в узле со снедью.

Вытащив из него два кубка, он наполнил их оставшимся на дне бутылок шампанским, протянул один Марысе.

— За взятие Батурина! За пленение Чечеля! Слава!

— Виват! — откликнулась Марыся.

Выпив и не выпуская из рук кубка, она сказала:

— Иванку, а за то ли мы подняли тост? Что нам от того, что русские захватили Батурин, а их царь получит живого Чечеля? Предлагаю выпить за цель, ради достижения которой мы отдали Батурин Меншикову, а Чечеля Петру — за нашу с тобой победу! За победу, которая позволит тебе сменить полковничий пернач на гетманскую булаву! За нашу с тобой победу!

Повторный взмах казачьей руки с саблей, и еще две бутылки шампанского расстались с горлышками. Однако на сей раз вино не ударило в потолок — тут же подхватив бутылки, Марыся направила обе струи в кубки.

— За гетмана Ивана Скоропадского! Виват!

— За очаровательную пани, которая берет крепости и расчищает путь к гетманским булавам! Слава!

Едва они выпили, раздался новый взрыв, от которого не только задребезжали стекла, но ходуном заходила под ногами земля, а на стенах заплясали отблески далекого пожара, не уступавшие по яркости языкам пламени в печи.

— Фейерверк в нашу честь! — воскликнула Марыся. — Гетманщина прощается с Мазепой и приветствует Ивана Скоропадского! Почему в таком случае пусты наши кубки?

Еще два бутылочных горлышка покатились по полу, а Марыся с наполненным кубком ухватила Скоропадского за руку, увлекла к окну, раздвинула в стороны занавески:

— Смотри, на улице светло, будто днем! А как красиво плывут тучи дыма над пожарищем! Черные облака на багряном небе! Прямо как в сказке из детства! — восторгалась она. — А как приятно дрожит земля — будто я стою в прогулочной лодке! А взрывы, взрывы, ты только прислушайся к ним — у каждого свой голос и отголоски, как у церковных колоколов! Я никогда не могла представить, что на войне столько романтики и поэзии! За встречу Гетманщины с новым гетманом Иваном Скоропадским!

Ставя пустой кубок на пол, Марыся нагнулась, и ее взгляд скользнул по собственному телу, освещенному заревом пожарища.

— Иванку, я вся в крови... — испуганно произнесла она. — Она на мне везде — на животе, груди, бедрах, даже на ногах! Ты разбередил свою рану, кровь из нее залила нас обоих. У меня на шее крестик, освященный самим папой в соборе Святого Петра в Риме, а я в крови, словно языческий идол после жертвоприношения! Я могу прогневить свою небесную покровительницу, Святую деву Марию!

— Я спасу тебя от ее гнева! — смеясь, воскликнул Скоропадский. — Закрывай глаза!

Марыся послушно зажмурила глазки, услышала свист сабли, и две тугие струи ударили ей в грудь, опустились на живот. Улыбаясь, она принялась смывать шампанским с тела кровь. Но когда Скоропадский окатил ее вином из двух новых бутылок, схватила свой кубок и подставила под одну из пенистых струй:

— У нас осталось всего три или четыре бутылки шампанского! Предлагаю найти им лучшее применение, чем выливать на пол. А гнев Святой девы Марии мне не страшен — сегодня мой небесный покровитель не она, а святой Георгий Победоносец! Выпьем за кровь и шампанское — постоянных и неразлучных спутников войны и удачливых воителей! Виват! Виват! Виват!

— За победителей, пьющих шампанское и купающихся в нем! Слава! Слава! Слава!

Прильнув к Скоропадскому, склонив головку на его грудь, опустив руку с пустым кубком, Марыся замерла у окна. Гремевшие в крепости взрывы заглушали заполонившие улицы предместья хохот и песни пьяных солдат и казаков, несущиеся с разных сторон крики о помощи подвергшихся грабежу жителей, мольбы и стоны насилуемых женщин, беспорядочную стрельбу и сабельный звон в местах, где победители не могли полюбовно разделить между собой добычу или женщин. Да и слышь Марыся все это, она не обратила бы внимания — ее мысли были поглощены совсем другим.

Какая чудесная, незабываемая картина за окном и как уютно в комнатке! Черные косматые облака, на глазах рождающиеся над пожарищами в крепости и медленно движущиеся на фоне красного неба! Содрогающаяся под ногами земля, мелодичный звон дрожащих в окне стекол, напоминающий чем-то певучий звук органа в костеле, медленно опускающиеся на землю вперемешку с хлопьями пепла крупные снежинки! Черное и красное, черное и белое! Где еще можно увидеть в таком изобилии это сочетание контрастных цветов, если не на войне? А при каких иных обстоятельствах, как не на войне, она могла бы спокойно стоять обнаженной, залитой кровью и шампанским в освещенном пожаром окне рядом с обнаженным любовником с саблей наголо в одной руке и с кубком в другой?

Война — это прекрасно, нужно только суметь очутиться там, где в честь побед льется шампанское, а не там, где за них платят кровью! Как глупа была она вчера, наблюдая за штурмом крепости и едва не рыдая при виде раненых русских солдат! Верно сказал Скоропадский — на то они и солдаты, чтобы убивать и умирать самим. Ведь если не станут умирать солдаты, не будет повода поднимать тосты за их победы, и война утратит свою прелесть.

Как близки ей сейчас великие женщины минувших времен, грозные воительницы или верные спутницы своих любовников-полководцев! Клеопатра Египетская, Таис Афинская, Елена Троянская, Жанна Орлеанская, Марыся Сандомирская [39] — вы были не только красивы и желанны для мужчин, но и умны, сумев понять, что для очаровательных и неглупых женщин война сулит не меньше чудесных, ни с чем другим не сравнимых ощущений, чем дарит ложе любви. Где еще можно быть владычицей судеб сотен и тысяч людей, зримо видеть превосходство своего ума над чужим, если не на войне, где по одному твоему слову идут в бой полки и армии, а за ошибки платят коронами и головами?

Сегодня Марыся ощутила себя такой женщиной: это ее ум и сообразительность принесли победу русским войскам, это ее расчетливость и дальновидность сделали ее любовника первым претендентом на освободившийся гетманский пост. Однако она способна на гораздо большее и докажет это! Это только в ее честь гремит за окном канонада, это только в ее честь льется сейчас в горнице шампанское!

— Иванку, почему наши кубки пусты? Разве сегодня не наш праздник? А если наш, пусть останется он у нас в памяти на всю жизнь! За что следующий тост?..

Шведские войска и казаки Мазепы появились в окрестностях Батурина второго ноября. Получив известие, что крепость снесена с лица земли, город и предместья разрушены, склады взорваны или сожжены, шведы прервали марш и остановились на отдых, а Мазепа с Мотрей и Орликом в сопровождении Галагана с сотней сердюков прискакал на место бывшей столицы Гетманщины и своей резиденции.

За свою жизнь он видел много разрушенных и сожженных городов и крепостей — на чужой земле и на Украине — и относился к этому одинаково спокойно: война есть война. Но вид того, что осталось от недавно грозной и величественной крепости, уютного, нарядного городка с опрятными, живописными предместьями потряс его. Неужели это хаотичное нагромождение каменных обломков, еще дымящиеся развалины, дочерна закопченные дымом храмы со снесенными взрывной волной колокольнями, усыпанные трупами жителей улицы есть то самое дорогое для него во всем мире место, в обустройство которого он вложил массу сил и времени, где провел столько лет, пережил самые радостные и горестные страницы своей жизни? Как не хотелось в это верить!

Однако это было так. Батурина больше не существовало, и вместе с его исчезновением развеялись в прах мечты Мазепы занять в качестве союзника короля Карла более значимое положение, чем его возможный будущий соперник на польскую корону Станислав Лещинский. Почему он не убедил Карла, что на соединение с Чечелем необходимо выступить со всей возможной быстротой, а торжества по поводу приобретения Швецией нового союзника можно провести в Батурине? Ведь дважды намекал об этом Карлу, но после замечания, Пипера, что молодой, самолюбивый король не любит и не признает ничьих советов, счел за лучшее не затрагивать больше эту тему.

Но нечего валить все на Карла — изрядная доля вины лежит и на нем. Разве не льстило, что его величали владыкой Гетманщины и оказывали почести ничуть не меньшие, чем прежде польскому королю Лещинскому? И разве не для пиршества именно в шведском лагере захватил Мазепа с собой из батуринских винных погребов добрую половину их содержимого, не забыв и лучшую часть своих провиантских запасов? Но, главное, он непоколебимо верил, что Чечель сможет продержаться те несколько суток, которые потребуются для подхода к нему на помощь Карла и Мазепы. А если быть еще честнее, он вообще всерьез не верил, что Чечелю придется защищаться, поскольку не мог предположить, что Меншикову удастся так быстро сосредоточить под Батуриным количество войск, достаточных для его успешного штурма.

Но была еще одна ошибка, о которой Мазепе очень не хочется вспоминать, причем не потому, что для защитников Батурина она оказалась роковой, а потому что ответственность за нее лежит целиком на нем. Как мог он, многоопытный, прожженный до мозга костей интриган, лично не позаботиться, чтобы все крепостные подземелья — именно все, а не только берущие начало в гетманском дворце!. — были взяты под усиленную круглосуточную охрану надежными сердюками? Ведь кому, как не ему, которого столько раз предавали и который не меньшее число раз предавал сам, было известно, что в междоусобицах и гражданских войнах измена и вероломство — самое действенное и распространенное оружие, и в затеянной им на Гетманщине смуте его будут широко использовать обе стороны.

Разве не он первым пустил его в ход, изменив царю Петру? И разве после его перехода к королю Карлу ему самому не изменили многие из старшин, прежде обещавших поддержать его, в результате чего он смог собрать под свою булаву едва треть казаков, которых всеми правдами и неправдами разместил между Борзной и Батуриным? И вот цена допущенной им оплошности — какой-то предатель открыл русским тайну батуринских подземелий, и защитники крепости получили неожиданный удар в спину, который стал причиной падения крепости и пленения Чечеля.

Четверть часа тому Мазепа разговаривал с сердюком, оставшимся в живых после взятия и разрушения Батурина. Дважды раненый, он с последними защитниками крепости во главе с Чечелем пробивался к гетманскому дворцу, у которого был ранен в третий раз и потерял сознание. Очнувшись, он, хорошо зная укромные места крепости, отыскал надежное убежище, где скрывался до ухода победителей. Сердюк рассказал, что у гетманского дворца с Чечелем оставалось не больше двух десятков казаков, с которыми тот надеялся покинуть крепость через подземный ход. Скрываясь в убежище, сердюк из разговоров бродивших по крепости казаков Скоропадского узнал, что именно в подземелье, через которое русские проникли в крепость, Чечель и был захвачен в плен.

Вот она, истинная причина падения Батурина — измена кого-то из пользовавшихся полным доверием Чечеля людей. Из случившегося Мазепа должен сделать для себя важный вывод — жертвой предательства самого близкого человека может стать и он, гетман, а поэтому необходимо утроить осторожность и не доверять полностью никому.

Сгорбившийся, понуривший голову Мазепа мало походил на владыку Гетманщины и предводителя пятидесяти тысяч казаков, которых обещал привести с собой королю Карлу.

— Злые и нещастливые наши початки, — повернувшись к Орлику и грустно улыбнувшись, произнес он.

— Может, пригласишь на чарку, полковник? — прозвучал из темноты голос Меншикова, и в следующий миг он шагнул к костру.

— Почему бы и нет? — ответил Скоропадский, ужинавший у огня с есаулом Скибой и несколькими старшинами своего сводного полка. — Присаживайтесь, ваше сиятельство.

— С удовольствием. — Меншиков уселся на обрубок дерева рядом со Скоропадским, сбросил с плеча плащ, положил себе на колени. С улыбкой спросил: — А не тесновато у огня, полковник?

— Пожалуй, — согласился Скоропадский, поняв намек князя. — А ну, паны старшины, проверьте, все ли в полку в порядке, — приказал он.

Все сотрапезники тут же поднялись и исчезли в ночи, а Меншиков раскурил угольком из костра трубку, поинтересовался:

— Не пора ли твоего есаула ставить на полк? При штурме Батурина он показал себя молодцом. К гетманскому дворцу пробился раньше солдат Анненкова и едва не отрезал Чечелю дорогу туда.

— Да и верность Государю не на словах, а на деле явил, отказавшись следовать с Галаганом к изменнику Мазепе.

У Скоропадского сладко екнуло в груди — неужели начало разговора, которого он так ждет? Впрочем, повышение его полкового есаула в чине для Скоропадского может ничего и не значить. Почему Скиба должен получить именно Стародубское полковничество, а не какое-либо иное? Но даже если он и сменит Скоропадского на теперешнем посту, почему тот обязательно должен стать гетманом, а не одним из чинов Генеральной старшины? Поэтому не радуйся раньше времени, пан полковник, и держи честолюбивые мечты при себе.

— Моему есаулу давно пора иметь пернач, да чем-то он не приглянулся Мазепе, — спокойным тоном, ничем не выдавая волнения, ответил Скоропадский. — Возможно, именно тем, что верен Государю, а не ему. Но теперь Мазепы нет, полковникам, что сбежали с ним к шведам, надобно искать замену, и Скибе вполне можно доверить полковничество.

— О сбежавших полковниках и их полковничествах у нас еще будет отдельный разговор, а вот если Скиба созрел для пернача, пусть его получает. Думаю, лучше всего ему начать новую службу в Стародубе, где он столько лет ходил под твоим началом, изучил казаков и старшин, не понаслышке знаком с положением дел. Да и ты в случае чего поможешь или подскажешь ему по старой дружбе. Словом, пусть утром со своими стародубскими полковыми казаками отправляется домой и вершит там делами вместо тебя.

— А куда отправляться мне? — спросил Скоропадский, полагая, что теперь вопрос о его собственной судьбе вполне уместен.

— Об этом я и пришел с тобой поговорить, — сказал Меншиков, протягивая руку к вместительной бутыли горилки, из которой угощались Скоропадский со старшинами до его прихода.

Князь выплеснул из одного оставленного старшинами кубка недопитую горилку, наполнил его, долил горилки в кубок Скоропадского.

— Выпьем, полковник, за нашу сообразительность и расторопность, — предложил он, поднимая кубок. — Государь лишь сегодня прислал мне приказ захватить и уничтожить Батурин со всеми арсеналами и провиантскими складами, а мы уже исполнили его.

Выпив и закусывая добрым шматом сала с хлебом и луковицей, Меншиков продолжил разговор о полученной им от царя депеше.

— Еще Государь просит меня разузнать о ком бы ты думал? О тебе. Да-да, о тебе. В перечне изменивших России полковников, отправленном мной Государю, нет твоего имени, а бригадир фон Клейст прислал ему из Стародуба рапорт, в котором извещает, что ты... Как думаешь, что пишет фон Клейст о твоей особе? — прищурился князь.

— Откуда мне знать? — прикинулся простачком Скоропадский, хотя догадывался, что мог подумать бригадир о внезапно ускакавшем к гетману казачьем полковнике, когда узнал об измене Мазепы. — Наверное, что я, успешно отразив неприятельские штурмы Стародуба, передал командование крепостью ему.

— Нет, совсем не о том. Фон Клейст сообщает Государю, что ты бросил вверенную тебе крепость на произвол судьбы и переметнулся вместе с гетманом к королю Карлу, и что лишь благодаря решительным действиям самого фон Клейста, не допустившего мятежа твоих казаков, Стародуб до сих пор не захвачен противником. Как тебе это нравится?

— Я не судья бригадиру русской службы, а что касается его рапорта... Надеюсь, ваше сиятельство напишет или доложит Государю, что в действительности дело обстояло несколько иначе?

Меншиков, занятый уже куском жареного на вертеле бараньего бока, оторвался от своего занятия, с интересом взглянул на Скоропадского.

— А что доложить Государю о том, чем ты занимался со мной под Батуриным? Вдруг он пожелает узнать и об этом?

— Доложите, что я по мере сил помогал вашей светлости захватить и уничтожить Мазепино гнездо, что было велено нам Государем.

Громко расхохотавшись, Меншиков вновь наполнил кубки горилкой, спросил:

— Как думаешь, полковник, отчего я до самой недавней поры недолюбливал тебя? Или скажешь, что не замечал этого?

— Замечал и, не зная причин, был весьма удручен вашим прохладным отношением ко мне.

— Не любил я тебя за хитрость и лукавство, которых у тебя не меньше, чем у Мазепы. Возьмем даже наш разговор сейчас. Знаешь, что не могу не сказать Государю, что ты был первым, кто сообщил мне об измене Мазепы, и что именно благодаря тебе был захвачен Батурин. Даже пожелай я скрыть это и приписать взятие Батурина себе, это не удастся из-за множества людей, видевших твое отменное усердие в борьбе с мятежным Чечелем. Знаешь это, а начинаешь передо мной в простоту и скромность играть: «дело обстояло несколько иначе», «по мере сил помогал вашей светлости», — передразнил Меншиков Скоропадского. — Ну да ладно, хитрость и лукавство тоже нужны, особливо при новой твоей должности. Так давай первыми выпьем за нее, поскольку именно нам с тобой придется отныне вершить делами Гетманщины и всей Украины и, не приведи Господь, приводить ее к повиновению, удайся Мазепе разжечь на ней смуту.

— За новую должность? Но ваше сиятельство забыли назвать ее.

— А то сам не догадался, — снова расхохотался Меншиков. — Небось, гетманом видишь себя с минуты, когда нагнал мои полки на пути в Борзну и сообщил об измене Мазепы? Считай, что булава уже в твоих руках. За нее и выпьем.

— Не рановато? Государь, как мне известно, больше склонен видеть гетманом полковника Полуботка, да и казачеству он люб больше, нежели я. А без воли Государя и без решения казачьей рады никому гетманом не бывать.

Меншиков недовольно поморщился.

— Коли пью за твое гетманство, значит, тому так и быть, — заявил он и пошутил: — Пей, покуда я не передумал.

Закусывая выпитую горилку луковицей с хлебом, князь пустился в объяснения:

— Говоришь, Государю больше по душе черниговский Полуботок, чем ты? Верно, было такое, поскольку Полуботок нравился мне больше тебя, и эту мысль я внушил Государю. Да и за что мне было любить тебя? Что свой старшинский нос кверху драл и ни во что ставил русских офицеров? Полковник и дворянин Анненков, с которым даже Мазепа первым здоровался и здоровьем интересовался, для тебя был ровня, а других ты попросту не замечал. Но черт с ним, твоим казацко-шляхетским гонором, главное, что ты доказал свою преданность России. Как никто из старшин. Тот же Полуботок прислал Государю верноподданническое письмо, а ты не бумагу в это время чернилами марал, а вместе со мной Батурин штурмовал и свою кровь проливал. Кстати, как твоя рана? — спохватился он.

— Уже позабыл о ней. Через неделю заживет, как на собаке.

— Что было между нами прежде, полковник, осталось позади, а теперь нам предстоит рука об руку вершить делами на Украине.

— Буду рад помогать Государю и вашей светлости...

— Что заладил: «вашей светлости» да «вашей светлости»? Отныне мы с тобой свои люди и величай меня Александром Данилычем. Уговорились, Иван Ильич?

— Уговорились, Александр Данилыч.

— Коли с прошлым покончено, давай говорить о дне сегодняшнем. Булава, которую Государь повелел изготовить в Москве взамен увезенной Мазепой, будет готова к пятому-шестому ноября, тогда и проведем казачью раду по выборам гетмана. А прежде Государь объявит старшинам, кого он желал бы видеть гетманом, и его избранником будешь ты, Иван Ильич. И кого бы казачья рада в гетманы ни выдвигала, как бы ни была настроена против тебя, гетманом станешь ты. С чего мыслишь начать гетманствовать?

— С Мазепой к шведам перебежала почти вся Генеральная старшина и большинство полковников, а без них гетман, что без рук. Перво-наперво надобно решить, что разумнее: назначить взамен старшин-изменников новых или переманить от Мазепы к себе старых, пообещав им прощение и возврат прежних чинов и маетков.

— Что ты считаешь разумнее сделать?

— То же, что и ты, Александр Данилыч. Обзавестись новой старшиной мы всегда успеем, а вот лишить Мазепу его ближайших помощников было бы неплохо. Мазепу из-за его былой службы польскому королю и из-за выдачи батьки Палия русским властям простые казаки не любят, а за такими уважаемыми старшинами, как Генеральный есаул Гамалия или полковник Апостол, могут легко пойти. Кто больше Апостола принес казачеству побед и славы, громя шведов и ляхов? Никто. А кто наиболее почитаем на Гетманщине среди бывших сечевиков, будь тот сейчас Генеральным старшиной или простым казаком, если не бывший атаман запорожского Полтавского куреня Гамалия? Никто. И если такие старшины раскаются в совершенной измене и возвратятся на службу России, это будет для Мазепы не меньшим ударом, чем потеря Батурина.

— Тем паче, что вслед за Апостолом и Гамалией от Мазепы побежит и другая старшина, — добавил Меншиков.

— Непременно побежит. Уж больно вся старшина в одном клубке перевита: все сваты, кумовья, побратимы. У того же Апостола дочь замужем за сыном прилукского полковника Горленко, и если Апостол покинет Мазепу, младший Горленко, для которого Апостол что отец родной, наверняка последует за ним. Да и старый Горленко призадумается, не дурня ли он свалял, связавшись с Мазепой.

Меншиков обнял Скоропадского за плечи, приник к нему щекой, тихонько смеясь, зашептал на ухо:

— Иван Ильич, и ты еще сомневаешься, быть тебе гетманом или нет? Да кто лучше тебя знает казачью старшину, кто в ней уважаем наравне с теми же Апостолом и Гамалией, если не ты, родовой казак, потомственный шляхтич едва ли не с баториевых времен, один из самых заслуженных боевых полковников? Не ты ли побратим и с Гамалией, вместе с которым в юности разбойничал на Сечи, и с Апостолом, с которым наводил недавно страх на Речь Посполитую? Не за тебя ли вышла замуж гордячка Настя Голуб, одна из самых красивых и родовитых невест Гетманщины, у которой не было отбоя от именитых женихов? Не Полуботок, который свой среди простых казаков, нужен сейчас Государю, а ты, который свой среди изменившей России старшины. Переманим мы с тобой от Мазепы таких уважаемых старшин, как Апостол, Гамалия, Чуйкевич, и любое воззвание Мазепы к казачеству окажется пустым звуком и не будет иметь последствий.

Меншиков отпустил плечи Скоропадского, заглянул ему в глаза:

— Видишь, как я откровенен с тобой, Иван Ильич? Как с лучшим другом. Надеюсь, что и ты отнесешься ко мне как к другу и не откажешь в небольшой просьбе.

— Конечно, Александр Данилыч. В чем твоя просьба? — спросил Скоропадский, настораживаясь, поскольку знал, что Меншиков не так прост, как иногда хотел казаться, и его якобы откровенность с казачьим полковником, всего несколько дней назад бывшим у него в немилости, всего лишь игра.

— Люблю я драгун, и Государь велел мне заняться формированием их новых полков. Причем отвел для этого самые жесткие сроки, поскольку полки нужны уже к весне, когда должна произойти генеральная баталия со шведами. А разве можно из мужика за пять-шесть месяцев сделать настоящего драгуна, ежели он не умеет ни скакать на строевом коне, ни стрелять и саблю в руках держать, а от пушечного выстрела лезет прятаться под печку? Вот бы ты по старой дружбе помог мне верстать нереестровых казаков в драгуны! Сами они добровольно в солдатчину идти не желают, мечтая о вольной реестровой жизни, а ежели ты им от своих полков дашь от ворот поворот, им иной дорожки, как в драгуны, не останется. Особливо, если это будешь им советовать ты, гетман, и твои старшины. Ну как, пособишь другу Данилычу?

— С радостью бы сделал это, но как быть с повелением Государя гетману не только иметь полностью укомплектованные полки, но и усилить их за счет казаков-добровольцев? И он прав — полки за последнее время понесли большие потери, особенно в реестровиках, и крайне нуждаются в пополнении [40].

— С Государем я постараюсь договориться. Ну какая ему разница, где будет нести службу какой-нибудь Грицко или Панас с Гетманщины — в казачьем или драгунском полку? Ведь там и там он станет служить России. Да и тебе, Иван Ильич, какой прок связываться со вчерашними гречкосеями и кожемяками, вздумавшими, пользуясь военным лихолетьем, попасть в реестровые казаки? Припомни, сколько бед натерпелся с такими горе-казаками гетман Иван Выговский, получивший их в наследство от Богдана Хмельницкого. Зачем они тебе. Если возомнившее себя казаками мужичье ты можешь отправить в драгуны, а позже без спешки и на выбор пополнить реестровиков истинными родовыми казаками?

— Знаю цену таким новоиспеченным реестровикам: жупан на плечах и сабля на поясе казачья, а душа холопская. Хорошо, велю полковникам и сотникам зачислять в полки лишь родовых казаков, а прочим добровольцам советовать поступать в царские драгуны. Думаю, для многих это будет лучше, чем, не попав в реестровики, после войны вновь превратиться в посполитых. Но и у меня, Александр Данилыч, тоже есть к тебе просьба. В Батурине мы захватили и увозим с собой приготовленную Мазепой для короля Карла артиллерию. А ведь она не Мазепы, а казачьего войска, от которого он утаивал ее в арсенале. Может, было бы справедливо часть орудий направить в мои полки, где всего по четыре-пять пушек, и те зачастую трофейные?

— Со всей душой отдал бы тебе их все, но... Понимаешь, уже сообщил Государю о трофеях, и вдруг он успел распределить их по вновь формируемым полкам? Неудобно получится, если я их начну по собственному усмотрению раздаривать. Давай немного повременим, а потом я постараюсь вернуть тебе часть пушек и пороха с ядрами. А сейчас было бы не лишним поговорить о предстоящей раде. Провести я ее мыслю в Глухове...

За окном пел свою заунывную песню осенний ветер, в печке убогой хатенки протяжно и монотонно гудело пламя, сидевший напротив Орлика Мазепа не задавал ему ни одного вопроса, и тому порой казалось, что расположившийся в глубоком кресле У печки старик-гетман давно спит. Однако это было не так — Мазепа внимательно слушал Генерального писаря, а его молчание имело совсем другую причину: многое из сообщаемого он предвидел заранее, а остальному находил покуда объяснение и без посторонней помощи.

— ...Седьмого ноября царь и Меншиков собрали в Глухове казачью раду, и на ней гетманом был избран стародубский полковник Иван Скоропадский, — звучал голос Орлика. — Правда, большинство простых казаков были за Павла Полуботка, но что это могло значить, ежели Москва пожелала иметь гетманом Скоропадского?..

Мудро поступил царь Петр, поставивший во главе Гетманщины Скоропадского, уважаемого старшиной и побывавшими в польском походе реестровиками, а не кого-то из своих сановников или генералов. Назначение в это смутное время гетманом любого русского подтвердило бы слова Мазепы, что Москва всецело подмяла Гетманщину под себя и творит на ней, что захочет, и это прибавило бы ему сторонников.

А как рвался в гетманы выскочка Меншиков, особенно после того, как поляки не пожелали даже обсуждать его кандидатуру на пост своего короля! А ведь титул князя Ижорского, вдобавок к должности Санкт-Петербургского генерал-губернатора, он получил от царя Петра в расчете, что это поставит его вровень с другими именитыми соискателями польской королевской короны. Не вышло! Молодцы, поляки, свято почитающие, как и казаки, правило, что из хама не выйдет пана! Мудро поступил царь Петр, очень мудро, особенно учитывая, что, помимо Меншикова, гетманом не прочь были стать князь Голицын и фельдмаршал Шереметев...

— ...Восьмого ноября приехали в Глухов митрополит киевский с архиепископами черниговским и переяславским, и на следующий день прокляли вашу ясновельможность публично. После этого архиепископы задержались в Глухове, а митрополит отправился по полковым городам Гетманщины, хуля перед прихожанами вашу милость и старшин, ушедших с вами к королю Карлу. А царь Петр и Меншиков устроили заочно вашу гражданскую казнь. Поначалу кат изодрал в клочья ваш диплом кавалера ордена Андрея Первозванного, затем пинком столкнул с крыльца вашу персону [41] и волок ее по земле на веревке к виселице. Здесь был истоптан ногами в грязи фамильный герб рода Мазепы, а персона вздернута на виселицу. В том же Глухове двумя днями раньше были казнены полковник Чечель с другими захваченными в Батурине казаками.

А двенадцатого ноября в Успенском соборе Москвы Местоблюститель патриаршего престола Стефан Яворский в присутствии бояр и высшего русского духовенства после проповеди трижды провозгласил: «Изменник Мазепа за клятвопреступление и за измену великому Государю буди анафема!»...

Искренне жаль полковника Чечеля — добрый был казачина и верный сподвижник. О балаганном действе с «гражданской казнью» гетмана-изменника нужно сразу забыть — обыкновенное шутовство, на которое весьма горазды царь Петр и особенно выросший на московских торжищах Меншиков. Предание Мазепы анафеме — это уже серьезнее, хотя лично для него мало что значит. В юности и особенно на склоне лет Мазепа стремился понять смысл жизни, движущие ею мотивы, зависимость судьбы человека от его собственной воли и не подвластных ему обстоятельств, беседовал и спорил на эти темы с последователями различных религий.

В результате он пришел к выводу — Бог един для всего человечества, а разные его названия объясняются теми же причинами, отчего существуют разные народы, языки, обычаи, законы. Но главное, Бог и его служилая челядь на земле — попы, ксендзы, муллы, раввины — не имеют ничего общего, как вельможный пан и его холопы, поэтому дела человека может судить только Бог, а не его земные приспешники, среди которых немало тех, кого ему нужно безжалостно карать в первую очередь. Если Мазепу предали анафеме православные слуги Христа, он станет его верным сыном в лоне католической церкви, повторив духовную стезю своей матери с различием, что та пришла от католичества к православию, а он — наоборот.

А каков его бывший друг-сечевик Иоасаф Кроковский! Мало того что наверняка сыграл первую скрипку в деле предания Мазепы анафеме, так еще отправился настраивать против него казаков и мещан. Хотя понять его нетрудно — ну кому захочется, будучи сейчас в царской Гетманщине первым архипастырем, стать таковым девятым по счету, объединись та с Польшей и Литвой в единую державу? Небось, наизусть помнит восьмую статью Зборовского договора, заключенного в 1649 году между гетманом Богданом Хмельницким и королем Речи Посполитой Яном Казимиром: «Киевский митрополит веры греческой получит право заседать в Сенате среди католических епископов и займет там девятое место».

— ...Всем казакам и старшинам, поддержавшим вашу ясновельможность, Скоропадский от имени царя Петра обещает прощение, ежели они покинут вас в течение месяца. Старшинам, помимо этого, обещает сохранить их маетки, которые уже начали грабить и жечь селяне, причислив ваших сторонников к таким же врагам веры православной и Украины, как и шведов-папистов...

Скоропадский с царем сделали лишь то, что сделал бы на их месте любой здравомыслящей человек — постарались внести раскол в ряды противника. К сожалению, в этом они вполне могут преуспеть, причем среди обеих групп его сподвижников, на которые Мазепа разделил перешедших с ним к королю Карлу старшин.

К первой он относил тех, кто чистосердечно верил в его стремление создать сильную, независимую украинскую державу, которой покровительница-Швеция за помощь Гетманщины в войне с царем Петром обеспечит защиту от России, Польши, Турции. Конечно, уговаривая покинуть царя, Мазепа утаил от них свои договоренности со Станиславом Лещинским о намечаемом слиянии Гетманщины, Польши и Литвы в триединое государство под протекторатом Швеции, что имело мало общего с идеей объединения всех украинских земель, ныне находящихся в подчинении России, Речи Посполитой, Турции, в единую державу под властью казачьего гетмана. Однако теперь, тесно общаясь с окружением короля Карла, а, самое опасное, с послом Станислава Лещинского при шведском короле полковником Понятовским, любителем хорошо выпить и весело поболтать, эти старшины все больше проникали в истинные намерения Мазепы, в корне отличные от их собственных и тех, которыми он соблазнил их на измену Москве.

Ко второй группе оказавшихся с ним старшин Мазепа отнес тех, кто изменил Москве в надежде получить от короля Карла то, чего они, естественно, по их собственному разумению, недополучили от царя Петра. Полковые есаулы надеялись стать полковниками, полковники — Генеральными старшинами, Генеральные старшины втайне мечтали подхватить из рук дряхлого старика-гетмана его булаву, не зная, что Мазепа твердо решил передать ее Орлику. Но на что эти ловцы чинов могли рассчитывать сегодня, когда полковники были без полков, Генеральные старшины сидели без дела, сам гетман оказался без войска и даже без столицы, а Гетманщина послушно признала московского ставленника Скоропадского? В таком положении нужно думать не о новых чинах и должностях, а о сохранении прежних, покуда новый гетман и русский царь обещают это.

А над вопросом, что бывает в случаях, когда планы гетмана и его старшин не совпадают, голову ломать излишне — казачья история дает на него однозначный ответ. Разве не предал своего гетмана Петра Сагайдачного полковник Ждан Конша, когда двадцать тысяч украинских казаков в составе польской армии двинулись в поход на Москву? Перейдя в декабре 1618 года с шестьюстами сечевиков на сторону России, Конша обратился из Калуги к царю Михаилу Романову с просьбой принять их на русскую службу, и в январе 1619 года его запорожцы, получив стрелецкое жалованье, были распределены в гарнизоны русских городов. А разве не стали противниками Богдана Хмельницкого его прежние верные соратники — черкасский полковник Иван Богун и переяславский полковник Павло Тетеря, приверженцы идеи о единой независимой украинской державе, когда гетман заключил в Переяславле договор о союзе Гетманщины с Россией, что ставило крест на мечтах полковников об объединении Украины и ее самостоятельности?

Так что будут и среди его нынешних старшин свои Конши, Богуны, Тетери...

— Скоропадский отменил предоставленное вами жидам право арендовать шинки, и посполитые на радостях жгут их и вешают шинкарей вместе с их выводками. Скоропадский также отменил часть налогов на торговых людей: инвекту, индукту, эвекту... [42].

А это уже рискованный ход, пан новый гетман. Да, отменой налогов на торговцев можно приобрести себе немало богатых сторонников. Конечно, на Украине всегда не любили жидов, особенно шинкарей и арендаторов. И если даже гетманы требовали от короля запретить жидам селиться на казачьих землях, то что говорить о простых казаках и селянах, которых те обдирали в шинках или спускали по три шкуры, арендуя у панов землю и стремясь за время аренды выжать из нее и селян все, что только возможно?

Но разве от хорошей жизни разрешил Мазепа арендовать жидам корчмы или устанавливал дополнительные налоги? Война, которую уже больше десяти лет вел русский царь на севере и юге и в которой вынуждена участвовать и Гетманщина, требовала огромных расходов, и Мазепа должен был их постоянно изыскивать. А у кого больше всех водятся лишние деньги, если не у пронырливых жидов и предприимчивых купцов и торговцев? Столкнешься с этим и ты, пан новый гетман, и как бы уже тебе не пришлось запускать руку в карманы купцов и позволять арендовать корчмы тем, кто мог принести гетманской казне большую прибыль...

— А еще в народе ходят слухи, что царь и Скоропадский обещают посполитым волю...

— Что? Волю? Мне не послышалось? — неподвижное доселе тело гетмана пришло в движение: опущенная на грудь голова приподнялась, спина выпрямилась, пальцы правой руки прошлись вниз-вверх по длинным усам, что являлось верным признаком охватившего Мазепу возбуждения.

— Нет, не послышалось. По всей Гетманщине и Киевщине распространился слух, что царь и Скоропадский после войны со шведами вернут посполитым волю, — чуть повысив голос, повторил Орлик.

— Слухи — слухами, любая баба может пустить сотню разных слухов. Видел ли кто-нибудь из твоих людей какой-либо документ — обращение, грамоту, манифест! — подтверждающий эти слухи?

— Нет. Именно поэтому я и называю подобные разговоры слухами.

Гетман улыбнулся.

— Ну и хитрец Иван Ильич. Не иначе его людишки распустили этот слух, чтобы заставить народ не противиться его избранию гетманом. Взбудоражит посполитых обещанием воли, привлечет на свою сторону, а придет час обещание исполнить — разведет руками в стороны. Какая воля? Когда и кому я обещал ее? Покажите хоть один документ, который говорит о моем обещании? А за распущенные кем-то слухи я не отвечаю и знать о них не желаю. Неужто народ верит в глупость, что кто-то даст ему волю?

— Наш народ верит всему, во что ему хочется верить, — осторожно ответил Орлик.

Мазепа горестно вздохнул.

— Воистину сказано, что ежели Господь хочет кого-то наказать, он прежде всего лишает его разума. Разве не ясно, что гетман при всем желании не может дать или не дать воли хотя бы потому, что законы на Гетманщине устанавливает царь, а не он. А с какой стати царю давать посполитым волю, если Москва сразу после присоединения к себе украинских земель начала устанавливать на них свои порядки, перво-наперво отбирая права у посполитых и закабаляя их, как собственных мужиков?.. Ну да ладно, свою голову вместо чужой не пришьешь, поэтому пусть дурни верят любой глупости — на то они и дурни. Лучше скажи, как обстоят дела у короля с захватом провиантских складов в Стародубе и Новгород-Северском. Надеюсь, случай с Батуриным научил его не терять напрасно время?

— Увы, русские постоянно опережают шведов. Вслед за авангардом бригадира фон Клейста к Стародубу подошли главные силы генерал-майора Инфлянда, которые вместе с казаками и горожанами отбили повторные штурмы города возвратившегося к нему с подкреплениями генерала Лагеркрона. То же произошло и у Новгорода-Северского: русские усилили его гарнизон, а Черниговский полк Полуботка готов к нанесению ударов по шведам, вздумай они начать осаду города. Боюсь, что борьба за склады на Гетманщине уже завершена, причем не в пользу короля Карла, — со скорбным выражением лица подвел итог сказанному Орлик.

На языке у Мазепы вертелся вопрос, не появился ли в лагере кто-либо из новых перебежчиков-старшин или не прибыла хотя бы группа казаков, однако он сдержался и не задал его. Зачем? Случись такое, Орлик доложил бы о таком событии в первую очередь, поскольку это было бы лучшим подарком для них обоих.

Молчание Генерального писаря означало, что его обычный вечерний доклад окончен, и он ждет распоряжений на следующий день. Но что мог приказать ему гетман, который сам не знал, чем заняться, отчетливо понимая, что с каждым днем все больше утрачивает возможность влиять на ход событий на Гетманщине? Кивком головы отпустив Орлика, Мазепа встал, начал медленно прохаживаться по комнатушке.

Если он сегодня не в состоянии действовать с пользой для себя, оказавшись практически не у дел, значит, должен думать, как изменить ситуацию, чтобы стать активным участником если не теперешних, то завтрашних событий на Украине, а не их пассивным наблюдателем, как сейчас. Это возможно лишь в случае, если в его руках окажется нечто, что заставит короля Карла считаться с ним. До недавнего времени он нужен был королю как хозяин огромных складов, обширного арсенала и предводитель многочисленного, закаленного в боях войска. Именно в одном из этих качеств он нужен шведам и теперь, поскольку какой-либо другой пользы им от него быть не может и не нужно.

Как правильно сказал Орлик, созданные гетманом склады уничтожены или оказались в руках у русских, новые собрать ему не под силу, а свое ежедневное скудное пропитание шведы научились добывать самостоятельно с помощью штыка или шпаги. Поэтому спасителем королевской армии от угрожающего ей зимой полуголодного существования он быть не может. Лишен он возможности оказать помощь Карлу и в пополнении его войск своими казаками. Часть полков — Киевский с Белоцерковским в Польше и Переяславский с Нежинским под Смоленском — ушли из-под его влияния, другие — Полтавский, Стародубский, Черниговский — остались верными царю. Остальные вместе с русскими войсками сражаются в Прибалтике либо на границе Белоруссии с Украиной и изрубят на куски всякого, кто заикнется стать им союзниками недруга-шведа и поднять оружие на боевых товарищей-русских.

Но, может, он сделал ошибку, не обратившись, как Скоропадский, к населению Гетманщины с манифестом или воззванием поддержать его в войне с Россией, такой же поработительницей Украины и притеснительницей ее народа, как Речь Посполитая и Турция? Такая мысль не раз приходила ему в голову, и всегда он отгонял ее, считая вздорной. И вовсе не потому, что народ не любил Мазепу и не поверил бы любым его благим обещаниям. Дело заключалось не столько в отношении народа к Мазепе, сколько в отношении Мазепы к народу, то есть тем, кто именовался посполитыми, мещанами, ремесленниками, купцами и еще кем угодно, но только не казаками. Он никогда не мог понять, что могло связывать казачество, доблестное рыцарство, красу и славу Украины, защитника ее вековых устоев и православия, с остальным населением, лишенным понятия чести, воинского долга, погрязшим в мелкой житейской суете? А если между ними нет ничего общего, что может заставить их встать в единый боевой строй, проливать вместе кровь и умирать на поле боя?

Только одно — желание использовать чужую поддержку в борьбе за достижение собственных целей. Казачество привлекало посполитых в свои походы, стремясь общими усилиями предотвратить угрозу проникновения на Украину католичества и униатства и защищая свои казачьи права, посполитые поддерживали казачество, надеясь с его помощью изгнать ненавистных панов-ляхов, а еще лучше — уничтожить их до единого. Разные были конечные цели участников этих временных союзов, никогда не завершались они счастливым концом для обеих сторон. Если совместная борьба увенчивалась успехом, казаки, удовлетворив свои требования, тут же забывали о союзниках, если борьба грозила закончиться поражением, посполитые выдавали противнику своих предводителей-казаков, покупая за счет их голов себе жизнь.

Да и как могло быть иначе, если казачество с самого начала появления на своих землях переселенцев из Речи Посполитой относилось к ним враждебно. Себя они считали исконными жителями Поднепровья и прилегающих к нему территорий со времен князей Кия, Аскольда, Дира, потомками древних русичей, сохранивших свою независимость в низовьях Днепра и Дона, местах обитания берладников, бродников, являвшихся по сути первыми на Руси казаками, от всех своих врагов: татарской Орды, полутатарской Московской Руси, Польши, Литвы. Поэтому им были чужды разноплеменные переселенцы из Польши, Литвы, Волыни, Подолии, Прикарпатья, забывшие о своих родовых корнях и покорно превращающиеся в обезличенных «украинцев», то есть жителей восточной окраины Речи Посполитой [43].

А когда в начале тридцатых годов семнадцатого столетия началось массовое заселение пришельцами поселений, спланированных на казачьих землях французским инженером Бопланом, и к 1638 году была заселена тысяча из них, возмущенное казачество взялось за оружие, чтобы изгнать незваных гостей и их хозяев, польских и литовских магнатов-католиков.

Первой, как обычно, поднялась Запорожская Сечь, отряды сечевиков были поддержаны казачеством Канева, Стеблиева, Корсуня, в том числе и реестровым. Десятитысячное казачье войско во главе с Павлюком и Скиданом начало войну с польскими войсками, но, потерпев неудачи под Кумейками и Мошнами, отступило на Сечь. На следующий, 1638 год, против переселенцев выступило и казачество левого берега Днепра под началом атаманов Острянина и Гуни, но и оно не добилось успеха. Итогом казачьего движения явилось то, что сотни новых поселений стали возводиться еще быстрей и под усиленной охраной войск коронного гетмана Конеппольского.

О пропасти между казачеством и посполитыми-украинцами прекрасно знали правители Речи Посполитой и умело этим пользовались. Будучи безжалостными к казакам и карая их за участие в восстаниях смертью, они были снисходительны к посполитым, ограничиваясь в качестве наказания обычной поркой и вновь возвращая их к прежнему хозяину. Посполитые в их глазах были «только рабочее быдло, которое уничтожать нерационально, а, покорив и наказав, лучше снова запрячь в ярмо». Посполитые знали об этом и вели себя в боях совершенно иначе, чем казаки. Например, во время отступления казацко-крестьянского войска после поражения под Берестечком казаки сражались до последнего, а посполитые удирали с поля боя толпами. И хотя именно они отличались в грабежах и бессмысленном уничтожении панских имений и звериной, изощренной жестокостью ко всем полякам, не обращая внимания на их пол и возраст, шляхта беглецов-посполитых не убивала, а король объявил им прощение и даже велел раздавать пищу, чтобы они могли возвратиться к хозяевам.

Но, может, он, родовой казак-шляхтич и гетман, которому не раз приходилось отдавать своим сердюкам приказы о подавлении холопских бунтов на Гетманщине, смотрит на посполитых свысока и клевещет на них? В таком случае необходимо обратиться к мнению других людей, чьи суждения не подвержены влиянию личных чувств и будут намного объективнее...

Мазепа остановился у огромного кованого сундука в углу комнатушки, отбросил крышку. Нагнулся над аккуратно уложенными в нем доверху книгами, отыскал и вытащил две из них. Грустно усмехнувшись, начала перелистывать одну. Ах, какая чудесная библиотека была у него в Батурине! Лучшая на всей Украине и одна из богатейших в Речи Посполитой! Нет ее больше — сожгла пьяная русская солдатня после взятия гетманского дворца. Зачем? Ладно, он, участник многих сражений и штурмов чужих крепостей, может понять воина-победителя, разграбившего дворец, опустошившего винные подвалы, изнасиловавшего всю, независимо от возраста, женскую прислугу и затем утопившего ее в дворцовых прудах, но зачем жечь книги? Наивный вопрос! Наверное, для того, для чего те же солдаты срубили и спилили до единого дерева прекрасный парк вокруг гетманского дворца, разрушили или сожгли в нем беседки и павильоны.

Но хватит о грустном, пора взглянуть на взаимоотношения между казаками и посполитыми другими глазами, начав с польского историка Шейнохи:

«Между народом и Казаками не возникла связь, какое-либо душевное братство. Казаки, люди «шляхетско-рыцарского права», по-своему осуществляли древнее понятие о предназначении рыцарской нации. Народ же в происходящей перед ним борьбе, казачье-панской, жадно искал стороны более сильной и обычно ее придерживался. Только единицы, казачьи души, считанные тысячами, избирали для себя жизнь Низа. Селяне же, вообще, в каждом из казачьих восстаний становились с войсками коронными против Казаков.

Павлюка под Мациевичами, вместе с польскими солдатами, громили волынские крестьяне. Острянина на реке Суле задержали заднепровские волости. Народ всегда склонялся к более сильному, а за деньги крестьяне помогали даже Туркам. Когда под Хотином Турки ничем не могли оборониться от Запорожцев, банда подольских крестьян нанялась к султану сжечь казачий лагерь, но ее вовремя обнаружили Казаки и вырезали а пень...»

Но, может, поляк Шейноха тоже пристрастен в данном вопросе? Тогда стоит узнать мнение на эту тему совершенно постороннего человека, француза Шевалье, совершившего с польскими войсками ряд их походов в период войны с Богданом Хмельницким. Постоянно отмечая героизм казаков, Шевалье был потрясен случаем, произошедшим во время проигранной казаками битвы под Берестечком. Триста казаков, прикрывая отход своих товарищей через болота, погибли до единого, а последний из них, имеющий уже четырнадцать ранений и получивший от наблюдавшего за этим боем польского короля прощение и обещание сохранить ему жизнь, продолжал сражаться и был заколот немецкими ландскнехтами. Противопоставляя им трусость повстанцев-посполитых и объясняя проявленное к ним королем «милосердие», кавалер Пьер Швалье в своем труде «История войны Казаков против Польши» пишет:

«Его королевское величество был милосердным потому, что, убивая мечом этим мятежных простолюдинов, не хочет опустошить одну из главных провинций государства, служившую заслоном для остальных областей. Множество шляхты и даже самые крупные магнаты разорились бы и потеряли бы все доходы со своих огромных поместий в том случае, если бы их села потеряли население».

Казаки прекрасно знали цену своим союзникам, отчего никогда не делали даже попыток защищать перед королем какие-либо их интересы. Поставив в 1649 году Речь Посполитую на колени и заключая с ней выгодный для себя Зборовский договор, казаки предусмотрели в нем все, начиная от увеличения реестра с шести до сорока тысяч, о праве исповедовать греческую веру во всем королевстве «и даже в Кракове», о приостановлении распространения на Украину унии до получения сукна на одежду и десяти злотых на оружие, на право гнать водку для собственного употребления, но не на продажу, однако не обмолвились ни единым словом о требованиях вчерашних союзников-посполитых.

Не вспомнили казаки о них и 12-го января 1650 года при утверждении Сеймом Речи Посполитой Зборовского договора, хотя вдобавок к приобретению казачьими землями «вдоль рек Роси и Сулы статуса федеративного сочлена польско-литовской Речи Посполитой» и введению на этой территории ряда ограничений для поляков, казаки смогли добиться от Сейма еще одной уступки для себя — «три казачьих рыцаря-шляхтича будут допущены на государственные должности». Казаки заботились только о собственных интересах, посполитые с их нуждами для них попросту не существовали!

Точно так и посполитым было наплевать на вчерашних союзников, и они вскоре напомнили о себе, не выполняя условий польско-казачьего Зборовского договора о беспрепятственном возвращении польской шляхты в свои имения, убивая возвращавшихся панов с их семьями, оказывая вооруженное сопротивление обеспечивавшим их защиту коронным войскам. Не прекратившаяся крестьянско-панская война вскоре вновь переросла в польско-казацко-крестьянскую, завершившуюся разгромом под Берестечком и новым унизительным для казачества договором с Речью Посполитой. Двадцать тысяч реестра вместо сорока, пребывание казачьих войск только в Киевском воеводстве и только на «крулевщизнах» [44], разрешение жидам возвратиться на казачьи земли с получением ими прав мещан, обязанность реестровых казаков подавлять селянские бунты на своих землях, разрешение конфликтов между польской и казачьей шляхтой польским Коронным гетманом! Вот он, результат противоестественного союза казачьего рыцарства и быдла, о котором можно сказать одно — избави меня Господь от подобных союзников, а от врагов я сам избавлюсь!

Но разве иначе обстояло дело у соседей Гетманщины, донских казаков? Мазепа не был лично знаком со Степаном Разиным, вожаком верхнедонской голытьбы, которую и казаками назвать язык не поворачивается, однако хорошо наслышан о его делах от побывавших в разинских отрядах запорожцев. Родовой казак из семьи именитых донских старшин, крестник Донского атамана Корнилы Яковлева, атаман удачного морского похода «за зипунами» на персидские берега Каспийского моря, он, подняв с отрядом казаков восстание русских крестьян и приволжских инородцев, рассчитывал на широкую поддержку казачества.

Не ограничиваясь отправкой «прелестных писем» к донским, запорожским, слободским и городовым казакам, Разин обещал казачьи вольности всему крестьянству и вводил на захваченных им территориях казачьи порядки. Первым получил управление по казачьим обычаям Царицын, за ним Камышин, Черный Яр, Астрахань, а вскоре и вся Нижняя Волга. Однако приток казаков оказался минимальным, а когда о желании Разина «оказачить» мужиков и инородцев узнал кошевой Сирко, обещавший в начале восстания ему помощь, он порвал с ним отношения. После разгрома своей «армии» Разин пытался найти спасение на Дону, считая его своей опорой, но родовое казачество атаковало остатки разинских гультяев, перебило их, а самого Степана захватило в плен и выдало царским властям.

Разин не мог понять, что казачья война против Москвы, настойчиво лезущей в казачьи дела и стремящейся заменить власть казачьих Рад и Кругов всевластием своих воевод, — это одно, а оплата казачьей кровью желания мужиков стать вровень с казачеством — совсем иное. А то, что он собирался «оказачить» и приволжских инородцев, совсем недавно совершавших на русские поселения набеги почище татарских и в борьбе с которыми казачество пролило крови не меньше, чем с крымчанами, вообще не поддавалось объяснению. Наделить мужиков и инородцев казачьими правами — значило обесценить то, за что многие поколения казаков отдавали жизни, поднять мужиков и инородцев до уровня казачества — значило низвести казачество до положения мужиков и инородцев, что для родового казака являлось смертельной обидой.

Разину показалось малым быть казачьим атаманом, а захотелось стать предводителем мужицких скопищ и орд инородцев, наделив их казачьими вольностями? Что ж, он и стал им, но без поддержки истинных казаков, и принял судьбу, которую избрал. И она оказалась именно той, которая бывает у всякого отщепенца...

У Мазепы нет желания пережить позор Берестечка или разделить судьбу Разина, поэтому он не повторит ошибок запорожского гетмана Хмельницкого и донского атамана Разина. Он не имел ничего общего с посполитыми до сего дня и не намерен якшаться, а тем более заигрывать, с ними сейчас. Не чужие ему по душевному складу и образу жизни посполитые должны заменить Мазепе потерянное казачество Гетманщины, а те, для кого понятия воинской чести и сыновнего долга перед землей предков так же дороги, как ему. Кто это, догадаться нетрудно, если олицетворением незапятнанной чести и лучших качеств казачьего степного рыцарства для него являлись два человека — запорожские кошевые атаманы Иван Сирко и Иван Сулима, первого из которых он хорошо знал.

Многое делало Сирко незаурядной личностью в истории Запорожья: то, что он единственный избирался кошевым атаманом около двух десятков раз, а однажды восемь раз подряд [45]; то, что он провел пятьдесят пять крупных сражении с испанцами, поляками, турками, татарами, русскими, и все выиграл; то, что он был другом французского короля и узником русского царя в Тобольске; то, что оба его сына — Петр и Роман — сложили головы в боях, а самого Сирко турки и татары звали «семиголовым драконом» и «русским дьяволом» (именно русским, как потомка древних русов-киевлян, а не украинским!); то, что он постоянно проявлял заботу о почитаемой сечевиками Межигорской Спасо-Преображенской обители и находившейся при ней «шпитали» для раненых и больных казаков, однако Мазепа преклонялся перед Сирко из-за двух других его деяний, за которые многие, наоборот, осуждали кошевого.

Первое относилось к походу в 1675 году запорожцев Сирко в Крым, когда они, прорвавшись через Перекоп и разгромив татар в ожесточенном сражении на берегах Сиваша, возвращались домой с богатой добычей и семью тысячами освобожденных украинских невольников. Когда остались позади Колончак и Черная долина, три тысячи бывших невольников обратились к Сирко с просьбой разрешить им возвратиться в Крым, поскольку они уже свыклись со своим положением, а некоторые даже имели там семьи и кое-какое хозяйство. Сирко отпустил их и, когда те исчезли из глаз, отправил вслед за ними отряд молодых, впервые участвовавших в дальнем походе запорожцев с приказом вырубить всех ушедших

Проверив исполнение приказа, Сирко поклонился мертвым телам: «Простите нас, братья, а сами спите здесь до страшного суда Господнего вместо того, чтобы размножаться в Крыму на наши христианские молодецкие головы и на свою вечную без крещения погибель». Второй поклон Сирко отвесил выполнившим его приказ казакам, попросив у них прощения за пролитие родной крови и сказал, что вина за это перед Богом лежит на нем одном, а им надлежит жить и растить детей, которые должны знать, какой «страшной ценой платили их отцы за свободу Украины».

Такое мог свершить лишь истинный сын неньки-Украйны, который ради ее свободы мог пожертвовать своими детьми и ответить перед Богом своей бессмертной душой за пролитую по его приказу кровь единоплеменников!

А чего стоил другой поступок Сирко, когда во время обрушившейся на Крым страшной эпидемии бубонной чумы, косившей людей десятками тысяч, Сирко предложил татарам временно перебраться на не зараженные эпидемией запорожские «земли и воды», чем спас тысячи людей от смерти? Это сделал человек, именем которого ордынцы пугали своих детей, который не раз вторгался в Крым, проходя его из конца в конец и оставляя за собой руины, пожарища, горы вражеских трупов! На последовавшие обвинения боевых соратников чуть ли не в измене, Сирко отвечал кратко: «Будем людьми!»

Вот кодекс чести настоящего казака-лыцаря, безжалостно уничтожающего врага в честном бою и протягивающему руку помощи, когда тот оказался в беде!

Но если Иван Сирко учил Мазепу, как следует поступать в самых сложных ситуациях, не забывая о будущем Украины и не роняя казачьей чести, то Иван Сулима был для него примером, как казаку надлежит достойно уйти из жизни. Прежде чем два года подряд стать кошевым атаманом сечевиков, Иван Михайлович был гетманом «вольного» нереестрового казачества, и во время одного из морских походов на турок попал в плен. Приговоренный к пожизненной каторге на галерах, он подготовил восстание гребцов-невольников, возглавил его и захватил свою галеру. Не ограничившись собственным освобождением, Сулима во главе бывших пленников-казаков захватил еще несколько галер, освободив свыше тысячи невольников-христиан. Большинство из них оказались католиками, и за этот подвиг римский папа наградил Сулиму специальной медалью, кавалерами которой являлись всего несколько человек в мире, а из православных только он, атаман казачьего рыцарства, саблей преградившего путь католичеству и униатству на восток славянского мира.

Возглавив позже восстание запорожцев, «вольного» казачества и реестровиков против Речи Посполитой, захватив и разрушив считавшуюся неприступной польскую крепость Кодак с сильным гарнизоном из немцев-наемников, Сулима затем был предан реестровиками, выдан коронным властям и приговорен к смертной казни. Если реестровые казаки имели статус шляхты и казнить их можно было с соблюдением определенных правовых процедур, например, старшин по приговору военного трибунала, то на запорожцев и «вольное» казачество это правило не распространялось, и их предводителей обычно ждала участь быть распятым на кресте или четвертованным, сваренным заживо в казане или посаженным на кол [46].

Однако для Сулимы, обладателя редкой и высокой Ватиканской награды, кавалеры которой приобретали статус рыцаря самого папы, было сделано исключение, и его приговорили к расстрелу. Больше того, в случае, если он всенародно попросит у короля прощения, ему было обещано помилование и чин реестрового старшины. Просить у короля прощения было весьма распространенной формальностью, которую приходилось выполнять даже гетманам, но Сулима отверг сделанное ему властями Речи Посполитой предложение и был казнен [47].

Это ли не образец того, как нужно хранить верность сечевому братству и по-казачьи встретить свой смертный час!

Поэтому не посполитых, союз с которыми не приводил к добру ни одного гетмана или кошевого атамана, а славное запорожское братство-товарищество, из рядов которого вышли такие рыцари как Сирко и Сулима, намерен Мазепа сделать своим новым союзником взамен оставшихся верными России реестровых полков! Конечно, это будет очень непросто, учитывая, что Мазепа всегда считал Запорожье рассадником смуты и неповиновения законным властям на Гетманщине, отчего взаимоотношения его с сечевиками были весьма натянутыми. Однако причиненные им Запорожью неприятности можно будет объяснить исполнением приказов Москвы, стремившейся поссорить казаков Гетманщины и днепровского Низа, чему он по мере сил противился, однако был вынужден подчиниться.

Кстати, а почему бы (поздно пришедшее) понимание того, что Москва повторяет политику Речи Посполитой, всегда желавшей разобщить реестровиков, «вольное» казачество и сечевиков между собой, чтобы самой господствовать на Украине, не может служить одной из причин его разрыва с царем Петром? Конечно, разговор на подобном уровне возможен лишь с доверчивым, неискушенным в тонкостях политики простым казачеством, а с запорожской старшиной, прекрасно знающей хитреца-гетмана и сложность его положения, из которого ему любой ценой необходимо выкрутиться, нужно вести себя по-другому. Но если старшина прекрасно знала Мазепу, то и он был знаком с ней не хуже, поэтому общий язык между ними был возможен. Тем более что сегодня одним из влиятельных союзников Мазепы должен стать его вчерашний противник кошевой атаман Константин Гордиенко, испортивший гетману немало крови своим благожелательным отношением к мятежному донскому атаману Булавину.

В результате сейчас на Сечи скопилось изрядное число уцелевших булавинцев, у них немало сторонников среди запорожцев, особенно из появившихся на Сечи в последнее время. Прежде на нее в основном прибывали казаки и недовольные панским произволом селяне с Украины, но после разгрома восстания Булавина на Сечь хлынули и все те, кто раньше искал спасения и приюта на Дону. В большинстве это были не выдержавшие крепостного гнета русские крестьяне и сбежавшие из царской армии солдаты, которых никоим образом не устраивали добрые отношения Запорожья с Москвой. Да и многие старшины-сечевики, наслышанные об ограничении царем Петром казачьих вольностей на Дону, опасались подобной его политики в Запорожье и настороженно относились к России. Так что пожелай Гордиенко выступить на стороне царя, ему пришлось бы столкнуться с немалыми трудностями.

Понятно, что наилучшим выходом для него было бы не вмешиваться пока в русско-шведскую войну, а подождать, когда в ней определится победитель, и тогда примкнуть к нему. Так недавно хотел поступить сам Мазепа, но... как говорится, на всякого мудреца есть еще более хитрый мудрец, и ему пришлось сделать выбор между царем и королем в самый разгар их противоборства. Почему ты, кошевой Гордиенко, должен быть в этом отношении удачливее его, гетмана? Поэтому и тебе придется стать на сторону России либо Швеции не в удобный для себя момент, а в самое ближайшее время, когда шансы на победу или поражение в войне у обеих сторон будут еще примерно одинаковыми.

Чтобы это случилось именно так, Мазепа предпримет меры уже сегодня. Ближе к рассвету на Сечь поскачут два его гонца: один к донцам-булавинцам, от имени которых у него побывал атаман Сидоров, другой — к старому другу Мазепы куренному атаману Загладе, непримиримому недругу России. С каждым из гонцов под надежной охраной будет отправлена крупная сумма звонкой монеты, которую донские атаманы и куренной Заглада разделят среди своих сторонников как плату короля Карла и гетмана за начало их службы Швеции и ее союзнице Гетманщине.

Но если с донцами-булавинцами и запорожцами, противниками царя Петра, у Мазепы должно сложиться полное взаимопонимание, то о кошевом Гордиенко этого с уверенностью сказать нельзя. Умен Костя, немало повидал в жизни, не раз постиг на собственном опыте, что за красивыми словами кроются неблаговидные поступки, а потому осторожен, осмотрителен и не сунется наобум в рискованное предприятие. К тому же для него превыше всего на свете казачья честь и сечевое братство, и, значит, обещание самых высоких должностей при гетманской особе либо богатых маетков, не говоря уже о прямом подкупе, исключалось. Но люди зачастую становятся жертвами не только низменных страстей или дурных наклонностей, но и своих добродетелей, и Мазепа попробует сыграть именно на присущих Гордиенко чувствах рыцарского благородства. Это будет сложная и тонкая игра, и Мазепу в ней должен представлять всецело преданный ему сообразительный человек.

Мазепа долго размышлял, кто станет этим человеком, и остановил выбор на своем племяннике Войнаровском. В его преданности себе гетман не сомневался, а сообразительностью племянник отличался с детства, чем и завоевал симпатии дяди. К тому же Андрей был храбр и достойно проявил себя старшиной во время похода казачьих войск под командованием полковника Апостола в Польшу, когда ему пришлось возглавить отдельный отряд в семьсот сабель. Правда, на Андрея неоднократно поступали жалобы, что его казаки грабят шляхту независимо от ее принадлежности к лагерю Августа Саксонского или Станислава Лещинского, а сам Войнаровский ведет себя чересчур вольно с паненками из самых знатных родов.

На эти жалобы Мазепа не обращал внимания, будучи всецело на стороне племянника. Ну есть ли время у казачьего старшины разбираться в политических пристрастиях польской шляхты, меняющихся чуть ли не ежедневно, если для него первоочередной задачей является снабжение продовольствием и фуражом своего отряда? Да и с какой стати он должен церемониться с поляками, причинившими столько горя Украине и сейчас расплачивавшимися по своим старым счетам? К тому же отношение Войнаровского к польской шляхте определялось еще одним моментом: о его дяде-гетмане, бывшем приближенным польского короля, ходили слухи как о тайном приверженце Речи Посполитой, и Андрею нужно было показать, что он прежде всего казак, а потом уже племянник дяди-гетмана.

А что касалось сетований на чрезмерное увлечение Войнаровского прекрасным полом, они вызывали у Мазепы лишь усмешки. Ну какой казак откажется от хорошей дивчины или пани, подвернись она ему под руку хоть в мирное, хоть в военное время? Мазепа не знал таких ни среди своих друзей и знакомых, не слышал о них среди тех, кто являлся для него в жизни примером. О любовных похождениях при польском королевском дворе Дмитрия Вишневецкого, Богдана Хмельницкого, Ивана Выговского там помнят до сих пор, а об амурных приключениях Ивана Сирко с его приятелем лейтенантом королевских мушкетеров 34-летним Шарлем лю Бас де Фезензаком сьер де Кастельмором, которого близкие друзья звали по титулу матери графом д’Артаньяном, в свое время ходили легенды по всей Франции.

А разве другим был он сам? Если мужчина проявляет свой ум в словесных диспутах, отвагу в бою, талант в занятии каким-либо видом искусства, но на любовном поприще он проявляет одновременно и ум, и отвагу, и талант, направляя их на постижение души женщины и завоевание ее тела. Любовная игра — самая сложная и интересная в мире, в нее каждый раз вступаешь новичком и играешь по новым правилам. Лично для себя Мазепа сделал вывод, что с возрастом любовные игры становятся не только интереснее, но и разнообразнее, причем победой в них зачастую становится не столько обладание понравившейся женщиной, сколько ощущение собственного превосходства над ней и твоими соперниками в борьбе за нее.

Именно так обстояло дело в его последнем увлечении Мотрей Кочубей. Были ли у него женщины красивее нее? Конечно! Были ли умнее, лучше понимающие искусство, с которыми ему было интереснее проводить время? Да! Испытывал ли он к ней безумную страсть либо сердечную привязанность, которых у него не было прежде? Нет! Так что же заставило его потратить столько времени на ухаживание за ней, разыгрывание из себя пылкого влюбленного, борьбу с другими соискателями ее руки? Только одно — желание доказать прежде всего себе, что он и теперь, на склоне лет, шагает по жизни победителем и может достичь всего, чего пожелает, даже там, где его возможности, казалось бы, исчерпаны.

Пусть соперники в борьбе за Мотрю были моложе, красивее, физически здоровее его, он смог противопоставить им то, в чем намного превосходил их — свой ум, жизненный опыт, понимание тайн человеческой психологии, умение обратить в свою пользу женские слабости. Полвека назад он соблазнял женщин своей молодостью, красотой, убеждая, что по сравнению с ними богатство, чины, должности — ничто, а сейчас утратив обаяние и свежесть молодости, он опять-таки покоряет сердца первых красавиц, доказывая им, что настоящими мужскими достоинствами являются незаурядный ум, несгибаемый характер, сильная воля, а о наличии их служит достигнутое мужчиной в обществе положение, а не отпущенный ему природой юношеский возраст.

Разве не испытываешь гордость за себя, обыгрывая соперников в любой ситуации, какой бы невыгодной для тебя она ни сложилась? А как он торжествовал, презирая своих неудачливых соперников, когда Мотря согласилась отдать ему свою руку, хотя знал, что ее отец не допустит их брака! Как важно понять, что есть время ощущать блаженство от плотской, чувственной любви, а есть время наслаждаться игрой в любовь ума, когда победа над женщиной и соперниками служит твоему самоутверждению и свидетельствует о превосходстве над окружающими!

Поэтому если он, почти семидесятилетний старик, продолжал играть в любовь, почему не заниматься ею по-настоящему молодому, полному сил его племяннику? Ничего опасного для умного мужчины в этом нет, и утром Войнаровскому предстоит узнать о ждущей его скоро неблизкой и опасной дороге.

5

— Прошу, пани княгиня, — почтительно произнес Галаган, делая шаг в сторону и уступая дорогу идущей ему навстречу Марысе.

— О, пан полковник — истинный кавалер, — улыбнувшись, проворковала Марыся, останавливаясь рядом с Галаганом. — Жаль, что ему пришлось сойти в грязь, но думаю, что предстоящая нам беседа заставит его забыть об этой маленькой неприятности.

— У пани княгини ко мне разговор? В таком случае не лучше ли пройти в мою палатку? Я велю джуре принести вина и поджарить на вертеле мясо подстреленного на вчерашней охоте вепря.

— Я только что покинула ужин у полковника Понятовского и с сожалением вынуждена отказаться от столь заманчивого предложения. У меня к вам обычное пустяшное женское дело, но поскольку мы, женщины, любим из всего делать тайну, я предпочла бы говорить без посторонних. Поэтому не согласились бы вы составить мне компанию в прогулке перед сном?

— С удовольствием.

— Тогда насладимся совместной прогулкой.

— О чем желали говорить со мной, пани княгиня? — поинтересовался Галаган, шагая по дорожке сбоку от Марыси.

— Вы только что упомянули о подстреленном на вчерашней охоте вепре. Именно об охоте, в которой вы отменный знаток, мы и станем разговаривать.

— Об охоте? — удивился Галаган. — Признаюсь, я много слышал о вас, но о вашем увлечении охотой — ни разу.

— Я равнодушна к ней и прошу вас всего лишь разрешить присоединиться к охоте человеку, желающему с вами встретиться и поговорить. Ведь завтра утром вы опять отправляетесь на охоту. Так?

— Да. Кто ваш протеже?

— Увы, пан Игнаций, это не мой протеже, — вздохнула Марыся и, понизив голос, доверительно сказала: — Я лишь исполняю просьбу моего... моего... — буду откровенна с вами! — любовника. А будь моя воля, я этого... протеже... велела бы заковать в кандалы и отправить в Варшаву, чтобы ему там сполна воздали за все злодеяния, совершенные им против Речи Посполитой.

— Весьма своеобразная характеристика, — усмехнулся Галаган. — Видно, вы очень привязаны к своему любовнику, если, желая угодить ему, поступаете вопреки собственной воле. Красивые женщины очень самолюбивы, и я представляю, как для вас унизительно подчиняться чужим, вызывающим ваш внутренний протест, желаниям. Хотите, я помогу вам выбраться из этой неприятной ситуации? Вы обещали любовнику обратиться ко мне — и сделали это. Но разве ваша вина, что вы получили отказ в просьбе? В итоге вы окажетесь чисты и перед любовником, и перед собственной совестью, не совершив противоречащего вашим убеждениям поступка.

— Мое мнение об этом человеке ничего не значит, поскольку вы обязательно пожелаете встретиться, кто бы и что бы о нем ни говорил. Стоит лишь вам услышать имя этого человека, и все сказанное мной о нем потеряет силу.

— Вот как? Вы можете предугадывать мои решения и поступки?

— Только относительно этого человека.

— Пани княгиня, я заинтригован. Ко же этот незнакомец?

— Один из ваших старых друзей, с которым вас прежде многое связывало. Настолько многое, что дружба с ним едва не стоила вам головы.

— В своей жизни я столько раз рисковал головой, что наверняка собьюсь со счета, пытаясь припомнить такие случаи. А вот настоящих друзей, за которых можно было без раздумий отдать жизнь, у меня было не слишком много... особенно в последнее время. А сейчас, после гибели моего побратима полковника Чечеля, не осталось ни одного. Не причисляете ли вы, пани княгиня, или ваш любовник в мои друзья человека, в действительности таковым не являющегося, а лишь выдающего себя за него?

— Пан Игнаций, я не только не знаю и не видела этого человека, но и не хотела бы даже слышать о нем. Вашим другом его считает мой любовник, а я привыкла ему верить. Однако полагаю, что ответить на вопрос, кто действительно является вашим другом, а кто нет, лучше всех можете вы. Итак, встретиться с вами на завтрашней охоте намерен бывший хвастовский полковник Семен Палий.

Галаган остановился так резко, словно перед ним разверзлась бездна. Рывком повернув к себе Марысю, он впился ей в лицо недоверчивым взглядом.

— Кто? Батько Палий? Что общего между вами, польской княгиней, и Палием, лишь несколько дней тому возвратившимся из Сибири?

Марыся кокетливо улыбнулась.

— Я думала, вы догадаетесь об этом сами, пан Игнаций. Поскольку этого не случилось, мне придется посвятить вас в некоторые мои личные дела. Меня и Палия связывает мой любовник гетман Скоропадский. К нему Палий обратился с просьбой устроить встречу с вами, а тот передал ее мне.

— Вы — любовница гетмана Скоропадского? — опешил Галаган. — Конечно, пан Мазепа давно догадывался, что между им и вами есть нечто... личное. Но чтобы вы оставались любовниками и сейчас, когда Скоропадский превратился в нашего злейшего врага, даже ему не приходило в голову.

— А стоило бы прийти, тем более, что пан Мазепа когда-то был очень сведущ в любовных делах. С какой стати я должна порвать отношения со Скоропадским, превратившимся из полковников в гетмана? Лишь потому, что Мазепа перебежал к королю Карлу, а Скоропадский остался верен царю Петру? Да какое до этого дело мне, женщине? Я завожу любовников и расстаюсь с ними вовсе не по причине начала или окончания их службы королям, царям, султанам.

— Вы не просто женщина, вы — наша единомышленница. Поэтому то, что простительно обычной женщине, непростительно для вас. Знаете, как можно назвать вашу сегодняшнюю связь со Скоропадским? Изменой нашему общему делу!

Марыся презрительно сморщила носик, рассмеялась.

— Нашему общему делу? Какому? Страстному вожделению создать могущественную польско-литовско-казацкую державу? Но какую цель преследуете в ее создании вы, казацкая старшина, и пан Мазепа? Чтобы в ней на равных с Польшей и Литвой существовало Русское княжество от Чигирина до Конотопа и от Стародуба до Днепровского лимана, о котором мечтал гетман Выговский, и его делегаты составляли бы треть состава общего Сейма. А я, польская княгиня, желаю появления этой державы для того, чтобы иметь возможность без всякой опаски владеть своими маетками на Украине и извлекать из них доходы, но никак не для того, чтобы мои посполитые стали в Русском княжестве казаками и перестали платить мне налоги. Разными глазами смотрит польская шляхта и казачья старшина на будущую общую державу, так что говорить о нашем общем деле вряд ли уместно.

— Противоречия между Польшей и Русским княжеством неизбежны, как в свое время после заключения Унии они существовали между Польшей и Литвой. Но для того над будущей державой и будет протекторат Швеции, чтобы она осуществляла в возникающих спорах третейский суд.

— Пан Игнаций, до недавних пор я тоже верила и в будущую державу, и в благородную миссию ее покровительницы Швеции. И до этих пор была верной помощницей короля Лещинского и гетмана Мазепы. Но когда увидела, что Гетманщина сохранила верность Москве и усилила русскую армию десятками тысяч казачьих сабель, я поняла, что эти мечты несбыточны. А раз так, нечего витать в облаках, а нужно жить земной жизнью. Поэтому я перестала быть союзницей панов Лещинского и Мазепы и возвратилась к прежнему статусу не занимающейся политикой женщины, обладающей правом иметь любовником всякого мужчину, которого пожелает. Надеюсь, вы не собираетесь оспаривать этого моего права?

— Никоим образом. Но если вы прекратили заниматься политикой и вновь стали просто женщиной... простите, просто княгиней! — почему вы не покинули наш лагерь и не перебрались к своему любовнику?

— Чтобы меня восприняли там, как лазутчицу гетмана Мазепы? Да и чего я добилась бы своим появлением в лагере Скоропадского, если после избрания гетманом с ним неотлучно находится его жена? Нет уж, я предпочитаю находиться подальше и от царских сыскных чиновников, и от ревнивых жен своих любовников.

— Пани княгиня, вы остались при особе гетмана Мазепы не поэтому. Вы нисколько не отошли от политики, как пытаетесь меня уверить, а из нашего друга превратились в нашего врага. Иначе для чего вы предлагаете мне встречу с бать... с бывшим полковником Палием?

— Я предлагаю вам встречу с ним? — удивилась Марыся. — С этим разбойником, злейшим недругом Речи Посполитой? Разве я не сказала сразу, как к нему отношусь и что не желаю даже слышать его имени?

— Тем не менее, вы были уверены, что, несмотря на ваше нелестное мнение о Палии, я обязательно пожелаю с ним увидеться. Чего вы хотите добиться этой встречей? Чтобы я, как Апостол и Гамалия, а за ними добрый десяток других старшин, переметнулся к вашему любовнику Скоропадскому?

— Помилуйте, пан Игнаций, о чем вы говорите? — всплеснула руками Марыся. — Наоборот, я надеюсь, что как раз вам удастся склонить Палия к переходу на сторону гетмана Мазепы. Кто сослал Палия в Сибирь? Царь Петр, и если пану Мазепе пришлось заманить Палия в ловушку, то лишь по наущению Москвы. Почему бы Палию сейчас не расквитаться с царем Петром за это? А может, и гетман Скоропадский решил покинуть царя, и Палий уполномочен вести с вами об этом переговоры? Только исходя из таких предположений и заботясь об интересах пана Мазепы, я согласилась передать вам предложение Палия о встрече.

Уперев руки в бока, Галаган расхохотался:

— Пани княгиня, я вдвойне завидую Скоропадскому: вы не только очень красивая женщина, но и на редкость умны. Однако это меня и пугает: сполна познав остроту чувств и разнообразие впечатлений при занятии ремеслом заговорщицы и интриганки, вы уже не расстанетесь с ним, и ваш изощренный ум будет готовить для противников самые хитрые ловушки. — Галаган перестал смеяться, пристально посмотрел на Марысю. — Возможно, в такую ловушку вы сейчас пытаетесь заманить меня, предлагая встречу с Палием. В последнее время я неоднократно видел вас в обществе пана Орлика. Надеюсь, вы знаете, что входит в обязанности Генерального писаря на Гетманщине?

— Да. Официально его должность приравнивается к посту министра иностранных дел в других странах. Но поскольку в Гетманщине не существует министерства внутренних дел или тайной канцелярии, Генеральному писарю приходится заниматься и этими делами. Насколько мне известно, пан Орлик особенно преуспел как раз на последнем поприще.

— Вот именно. Поэтому я нисколько не удивился, если бы пан Орлик и вы, пани княгиня, объединили свои способности, чтобы предотвратить новые переходы старшин от Мазепы к царю Петру. И почему бы вам не начать с меня? Чем вы докажете, что действуете сейчас по поручению Скоропадского, назвав его своим любовником, или то, что я действительно встречусь на охоте с Палием, а не с людьми Генерального писаря?

— Ничего не собираюсь вам доказывать. Если вы иногда видели меня с паном Орликом, причина этого в том, что он волочится за мной. — Марыся взглянула на поднимавшуюся над лесом луну. — Наша прогулка затянулась, и пора расставаться. Я исполнила просьбу гетмана Скоропадского и ничего не желаю больше знать или объяснять. Не хотите идти на встречу с Палием или опасаетесь козней пана Орлика, в сотрудничестве с которым подозреваете меня, — дело ваше. А я благодарю вас за прогулку и иду к себе.

— Рад был общению с вами, пани княгиня, и спасибо за весточку о моем бывшем друге Палии. Я хотел было отказаться от разговора с ним, однако вы подали мне хорошую мысль — склонить его к службе у пана Мазепы. Из стремления сделать это я решил завтра встретиться с ним. Где это должно произойти?

— Сейчас в нашем краю не слишком много охотников, и Палий сам отыщет вас. Только не вздумайте поддаться на уговоры этого разбойника, пан Игнаций, — доверительным тоном заговорила Марыся. — А то краем уха я слышала, что гетман Скоропадский намерен пожаловать вам чин реестрового полковника и назначить на полковничество. Зачем вам оно? То ли дело создавать с паном Мазепой и неполными двумя тысячами казаков могучую польско-литовско-казачью державу! Желаю вам принять верное решение, пан Игнаций. Доброй ночи и счастливого завтрашнего дня...

Всю ночь Марыся не сомкнула глаз. Не совершила ли она роковой ошибки, пойдя навстречу просьбе Скоропадского организовать беседу полковника Галагана с недавно возвратившимся из ссылки Палием? Желай Галаган покинуть Мазепу, он давно мог сделать это, особенно после того, как возвратившиеся под руку Москвы старшины были прощены и восстановлены в прежних чинах, а Гамалия и Апостол стали ближайшими соратниками Скоропадского. Однако оба последовавших за Мазепой к шведам командира сердюцких полков, Галаган и Кожуховский, остались верны гетману-изменнику, а их казаки составляли костяк его воинства.

Успокаивало то, что Скоропадский должен был знать, что делает, и если предпринял попытку переманить Галагана к себе только сейчас, уже после истечения предоставленного мазепинцам для возвращения месячного срока, значит, имел основания для этого. Возможно, они были связаны именно с прибытием из Сибири бывшего полковника Палия, старого друга Галагана, аргументы которого в пользу продолжения службы России оказались бы для Галагана наиболее впечатляющими и весомыми.

Не находила Марыся покоя и днем, вплоть до минуты, когда служанка сообщила, что полковник Галаган просит принять его.

— Доброго дня, пани княгиня, — приветствовал Марысю полковник. — Я только что с охоты, однако мне успели передать, что пан гетман уже дважды справлялся обо мне, отчего я могу позволить себе побыть с вами только несколько минут.

— Жаль, но служба есть служба. Как прошла охота?

— Как обычно. Близ солдатских лагерей держатся лишь волки, в то время как остальные обитатели леса стараются быть от такого соседства подальше. Тем не менее нам удалось подстрелить тройку лосей и завалить несколько вепрей. Я велел джуре принести свежатинки и вашей кухарке.

— Благодарю.

— Еще я хотел бы дать вам полезный совет, пани княгиня. Время сейчас военное, тревожное, и ночью может случиться всякое. Просил бы вас сегодня с наступлением темноты отказаться от прогулок и не покидать жилища.

— Обязательно последую вашему совету.

— И на прощанье один нескромный вопрос. Вам никогда не бывает скучно? Конечно, вы постоянно в обществе мужчин, однако и оно может приесться. Если это так, могу предложить вам дружбу интересного человека. Вам ни разу не приходилось иметь дел с ближайшим и довереннейшим джурой пана гетмана Богданом?

— Нет, хотя видела его часто. Да и что могло бы свести нас вместе, польскую княгиню и казака-джуру?

— Прежде ничего, а теперь кое-что и может. Например, полная осведомленность Богдана о всех делах пана гетмана, начиная от его с Генеральным писарем тайных задумок против Скоропадского и царя Петра и кончая любовными связями с Мотрей Кочубей. Вы, женщины, очень любопытны и, возможно, вам будет интересно что-нибудь узнать из жизни его ясновельможности... естественно, из личной. Богдан с удовольствием поможет вам в этом.

— Не знаю, как благодарить вас за такой подарок. Я вообще любопытна, а если учесть, что в шведском и казацком лагерях царит одинаково страшная скука, женщинам ничего другого не остается, как искать впечатлений и сплетничать. Поэтому мне будет крайне интересно узнать как можно больше о делах пана Мазепы... конечно, о личных делах.

— Вполне возможно. Но Богдан может быть нам полезен и еще кое в чем. Как мне кажется, у меня с вами начали складываться неплохие отношения, и было бы неразумно их прерывать.

— Ни я, ни вы не знаем, где по воле судьбы окажемся завтра или послезавтра, и Богдан может служить человеком, через которого мы могли бы поддерживать свои дружеские связи. Думаю, это было бы в интересах нас обоих и, кто знает, в интересах более близких и дорогих пани княгине, нежели я, особ.

— Вы правы, наши дружеские отношения необходимо сохранить, где бы кто из нас ни очутился. Я буду очень рада знакомству с паном Богданом и уже сейчас готова считать его своим близким другом, от которого у меня не будет тайн.

— У него от вас тоже. Но ваши отношения могут стать причиной всевозможных домыслов и сплетен, поэтому было бы желательным не выставлять их напоказ. Когда Богдану потребуется вам что-либо передать, он сделает это без привлечения внимания посторонних.

— Я тоже постараюсь не злоупотреблять личным общением с ва... нашим общим другом.

— Теперь, пани княгиня, я вынужден покинуть вас и отправиться к его ясновельможности. Не забудьте мой совет относительно нежелательности вашей сегодняшней вечерней прогулки.

— Я хорошо запомнила его. Если можно, не откажите мне в одной небольшой просьбе. Во вчерашней беседе я упоминала своего... близкого знакомого, и если вам вскоре удастся с ним встретиться, передайте ему от меня привет. Не забудете?

— Не только не забуду, но сделаю это с удовольствием. До встречи, пани княгиня...

С уходом полковника Марыся облегченно вздохнула — встреча Галагана и Палия завершилась успешно! Разве не об этом свидетельствовал сделанный им намек на возможные тревожные события наступающей ночью и предупреждение не покидать в связи с этим вечером своего жилища! А его заочное знакомство Марыси с джурой Богданом, верным человеком Галагана в ближайшем окружении Мазепы, который отныне станет сообщать ей о тайных замыслах гетмана и выполнять ее поручения? А его согласие передать привет некоему близкому другу Марыси, о котором она упоминала во время вчерашней беседы, если разговор шел только о ее любовнике Скоропадском? Совокупность всего этого приводит к одной мысли — Галаган твердо решил расстаться с Мазепой и сделает это, по всей видимости, сегодня ночью.

С наступлением сумерек Марыся, усевшись с книгой подле свечи у плотно занавешенного окошка, принялась настороженно прислушиваться к звукам отходившего ко сну лагеря. Все было как обычно, и около полуночи она собралась уже лечь в постель, как где-то невдалеке раздались несколько выстрелов, грянул пушечный залп. Вспыхнувшую было после этого перестрелку покрыл топот множества копыт и протяжное казачье «Слава!». Задув свечу, Марыся встала у окошка и отошла от него лишь после того, как в лагере улеглась суматоха.

Утром она узнала, что ночью полк Галагана и часть сердюков полковника Кожуховского атаковали шведскую батарею, стерегущую подходы к лагерю с востока, разметали вступивший с ними в бой дежурный комендантский батальон и направились в сторону царских войск. Наперерез им были брошены несколько полков королевских кирасир, с одним из которых казаки вступили в бой и разгромили его. На подходе к расположению русских войск беглецы были встречены поджидавшим их полком полковника Апостола, с которым уже без всяких хлопот прибыли к гетману Скоропадскому.

На следующий день от графа Понятовского, с первого дня появления Марыси в шведско-казацком лагере оказывавшего ей повышенные знаки внимания, она узнала, что полковник Галаган привел с собой к русским свыше тысячи сердюков и шестьдесят восемь пленных шведов.

Борис Петрович лишь делал вид, что смотрит в разложенную на столе карту и слушает доводы Скоропадского. Он, фельдмаршал Шереметев, имел не меньше боевого опыта, чем новоиспеченный гетман, и не хуже понимал, что значит для русской армии захват небольшого городка Лохвица на Полтавщине. Превратив его в свою опорную базу, на берегах Сулы обосновалась сильная группировка шведских войск генерала Крейца, служившая мостом между армией короля Карла и войсками его польского союзника Лещинского.

Если бы у Лещинского появилась возможность оказать помощь шведам, он должен был двинуться на Лохвицу, откуда полки Крейца нанесли бы удар в спину русским войскам, попытайся они остановить поляков. А достигнув Лохвицы, приведя себя там в порядок и передохнув, Лещинский опять-таки при поддержке полков Крейца направился бы на соединение с главными силами короля Карла, которые в случае необходимости встречными ударами с востока расчистили бы путь союзникам и себе. Совершить же самостоятельно многосуточный марш с севера Польши в Слободскую Украину или Гетманщину, где сейчас велись боевые действия между шведами и русскими, Лещинский был не в состоянии: войска гетмана Сенявского тотчас сели бы ему на хвост, а литовские полки польского гетмана Огинского и казаки Скоропадского нанесли бы по нему удары с севера и юга, разгромив «станиславчиков» без помощи русских войск.

Понимать это фельдмаршал понимал, однако имел на руках указ царя, полученный им, Репниным и Меншиковым перед отбытием Петра в начале февраля в Воронеж. В нем Петр сообщал своим военачальникам «что без меня чинить»: укомплектовывать полки рекрутами, спешно обучать их, создавать запасы оружия и снаряжения, необходимые для продолжения войны. Что касалось зимней кампании, Петр предписывал всячески беспокоить противника, не давать ему покоя ни на маршах, ни на стоянках, любыми способами наносить ему потери. А пуще всего царь требовал не допустить подхода к королевской армии подкреплений или отхода ее к Днепру, где Карл мог бы образовать единый фронт против России со своим ставленником в Польше Лещин-ским и войсками своих сторонников в Литве, возглавляемых могущественными князьями Вишневецкими.

Но самое опасное положение для русских войск сложилось бы в случае, если бы поляки Лещинского двинулись на Гетманщину вместе с оставленным королем Карлом в Польше корпусом генерала Крассова. Для русского командования не было секретом, что в декабре 1708 года Карл отправил Крассову приказ, чтобы тот из размещенных в Померании, Курляндии и Речи Посполитой шведских войск сформировал сводный отряд из 8 полков пехоты и 9 тысяч драгун и прибыл с ним к главным силам армии. Крассову предписывалось свершить то, чего не смог сделать Левенгаупт!

Узнав об этом приказе, царь тут же направил на помощь коронному гетману Сенявскому крупный отряд русских войск под командованием генерал-квартирмейстера Гольца. Семь драгунских полков из его состава под началом генерала Инфлянда обосновались на Волыни, остальные силы должны были прикрыть границу с Речью Посполитой, препятствуя возможному движению «станиславчиков» или шведов на Гетманщину или Киев. И насколько возросла бы роль этого заслона, исчезни на берегах Сулы группировка Крейца, могущая навалиться на полки Гольца с тыла!

Однако значение своего присутствия в Лохвице прекрасно понимали и шведы, и выбить их из него без ожесточенного сражения вряд ли удалось. Подтверждением этому могли служить недавние событие в местечке Рашевке на берегах Псела, где квартировал полк наемных немецких драгун шведского полковника Альдебиля. По приказу Шереметева Рашевка была атакована отрядом генерала Бема в составе 4 драгунских полков и двух батальонов преображенцев, полностью разгромивших неприятеля, захвативших в плен полковника Альдебиля и угнавших с собой свыше двух тысяч трофейных лошадей.

Значительные потери понесли и русские, по поводу чего царь выразил неудовольствие, считая, что губить своих солдат в боях, когда шведы и без того сотнями мрут от голода, ран и жесточайших этой зимой морозов, весьма неразумно, поскольку войска надобно беречь для будущих решительных сражений, которые обязательно последуют с наступлением весны. Поэтому ввязываться в значительный бой за Лохвицу Шереметев не решался, хорошо помня присланный из Воронежа приказ Петра избегать крупных столкновений со шведами: «А ежели неприятель захочет баталии, то до моего прибытия не давать главной баталии».

Но если против шведов в Лохвице опасно использовать регулярные войска, результаты действий и точные потери которых неминуемо станут известны Петру, почему бы не попытаться выбить их оттуда с помощью казаков Скоропадского? Есть ли у царя время из-за великого множества дел интересоваться убитыми и ранеными казаками? Даже прояви он такой интерес, в казачьих полках нет отбоя от добровольцев, и Скоропадскому ничего не стоит моментально восстановить их численность при любых потерях, скрыв или занизив их при сообщениях царю.

К тому же при любом исходе нападения казаков на Лохвицу их действия всегда можно объяснить успехом. Если генерал Крейц отобьется от казаков, их действия можно назвать обычным налетом с целью потревожить противника, что и удалось сделать. Если городок окажется захваченным, это можно приписать умению фельдмаршала выбрать удобный момент для нанесения внезапного удара и добиваться побед ценой минимальных потерь своих войск. Но чтобы в случае удачи лавры победителя не достались одному Скоропадскому, необходимо приказать участвовать в нападении на Лохвицу и части войск генерала Бема, велев ему всячески беречь солдат...

— Какими силами вы намерены атаковать шведов в Лохвице? — поинтересовался Шереметев.

— На город пойдут полки Апостола и Галагана под моим началом. Это больше десяти тысяч сабель.

— Лохвица для шведов очень важна, и они скорее погибнут до единого, нежели отдадут ее.

— Не думаю. Зачем противнику при малочисленности его армии терять одновременно Лохвицу и отряд Крейца? Куда разумнее, сдав город, сберечь его гарнизон для дальнейших боевых действий. Чтобы подтолкнуть генерала Крейца к подобной мысли, я при атаке оставлю шведам путь к отходу из города.

— Я прикажу генералу Бему усилить ваших казаков полком... двумя полками драгун. В случае необходимости они поддержат вашу атаку города или прикроют отход при ее неуспехе.

— С Богом, господин гетман...

Известия о событиях у Лохвицы Шереметев получил уже через сутки после разговора со Скоропадским.

— Пан фельдмаршал, Лохвица наша, — доложил ему прибывший от гетмана гонец. — Противник направился из города на соединение со своими главными силами.

— Каковы потери в полках? Сколько солдат потерял неприятель?

— Во время преследования шведов убито около четырех десятков казаков и примерно сотня ранено. Такие же потери и у противника.

— Потери понесены во время преследования шведов? Выходит, сражения за Лохвицу не было?

— Шведы покинули город при нашем приближении к нему. Видимо, они были хорошо осведомлены о наших силах и понимали, что им не удержать Лохвицу.

— Благодарю за добрые вести, сотник. Ступай отдыхать с дороги...

Сообщение гонца заставило Шереметева задуматься. Почему генерал Крейц оставил Лохвицу без сопротивления? Лишь потому, что узнал о двойном превосходстве сил Скоропадского? Но наличие укреплений вокруг города и хорошо организованная оборона позволили бы долго и успешно защищаться, тем более что в подобной ситуации один обороняющийся равен трем наступающим. Возможно, причина ухода шведов совсем в другом — Лохвица перестала играть для них прежнюю важную роль, и они покинули ее при возникновении первой серьезной для себя угрозы?

А утратить свое значение Лохвица могла лишь в одном случае — если перестала быть связывающим звеном между армией короля Карла и войсками Лещинского и Крассова. Значит, шведы отказались от мысли собрать свои силы в единый кулак и продолжить марш на Москву? Почему? Не верят, что могут достичь успеха, не получив ожидаемой поддержки казачьими полками Мазепы и столкнувшись с острейшей нехваткой продовольствия и огневых припасов? Убедились, что генерал Крассов не в состоянии в короткий срок собрать необходимый обоз, сгруппировать разбросанные на значительной площади войска и пробиться через занесенные снегом леса и болота к королевской армии?

Скорее всего, свою роль сыграло именно второе обстоятельство. Рано наступившая зима, сильные морозы, снегопады и вьюги внесли поправки и в планы зимней кампании русских. Царь Петр еще 30 октября 1708 года, сразу после измены Мазепы, отправил адмиралу Апраксину письмо, чтобы тот прислал из Ингрии на гетманщину 6 конных и 2 пехотных полка, «понеже те полки гораздо здесь к нынешнему времени нужны». Однако затребованных полков нет до сей поры и неведомо, когда они появятся. Задержка с получением подкреплений из Прибалтики являлась неприятным событием, но отказ короля Карла от идеи соединиться зимой со своими войсками в Польше и Курляндии с лихвой компенсировал ее! [48]

Царь Петр, опасавшийся движения усилившейся шведской армии через Северскую Украину на Воронеж и отправившийся туда для организации обороны, теперь мог быть спокойным за судьбу заложенных на тамошних верфях многочисленных кораблей. С построенным за зиму флотом царь собирался весной спуститься по Дону в Азовское море и, продемонстрировав Крыму и Турции русскую мощь на море, заставить их воздержаться от оказания военной помощи Швеции. Без полученных от Лещинского и Крассова подкреплений и припасов шведы были вынуждены отказаться от активных боевых действий в ближайшее время, решая важнейшую для себя задачу — сражаясь со своими главными врагами — голодом и морозом, — с наименьшими потерями дождаться весеннего тепла. А это значило, что до весны царь без всякого противодействия со стороны противника мог претворять в жизнь свои связанные с флотом планы.

Фельдмаршал подвинул к себе чистый лист бумаги, опустил перо в чернильницу. Уход шведов из Лохвицы — нет, захват городка его войсками! — являлся настолько важным событием, что государь должен узнать о нем незамедлительно.

Константин Гордиенко был не настолько молод, чтобы несколько часов без передышки стоять на ногах, однако прежде чем рада примет окончательное решение, каждый казак имел право высказать во всеуслышание свое мнение, и с этим приходилось считаться. Хотя о чем столько времени можно было говорить, если вопрос, на чьей стороне — России или Швеции — выступить Запорожью, был ясен задолго до начала рады?

Верно говорится, что чем дальше друг от друга живут люди и чем меньше у них общих дел, тем лучше и доверительней среди них отношения. Сидела Речь Посполитая в своих границах, не начиная обживать и заселять пришлым людом казачьи земли и не суя нос в дела Запорожья, — жили ляхи и казаки добрыми соседями. Занималась Россия своими делами на севере и западе, не протягивая длиннющих рук к запорожским владениям, — было между сечевиками и московитами все любо-дорого, а при царе Иване Грозном запорожцы и стрельцы бок о бок хаживали против крымцев и турок. Однако все менялось, стоило Речи Посполитой или России позариться на земли Запорожья либо попытаться ограничить казачьи вольности — вчерашние друзья и союзники вмиг превращались во врагов.

Так было всегда во взаимоотношениях Сечи с польскими королями, аппетиты которых пресекались казачьей саблей, так обстояло дело с русскими царями, желавшими ставить на одну доску присягнувшую на верность Московии Гетманщину и сохранившую независимость Сечь. Так почему это должно измениться сегодня, когда Россия полностью подмяла под себя Гетманщину и стремится сделать то же самое с Запорожьем, возводя на ее границах свои крепости и навязывая ей нужную себе политику?

Только потому, что царь Петр, схватившись в смертельной схватке со шведским королем и опасаясь, что Сечь станет союзницей Карла, начал заигрывать с ней, представляясь лучшим другом? Неужели он мог подумать, что запорожцы поверили его обращениям к ним 30-го октября и 1-го ноября прошлого года, в которых он призывал сечевиков не слушать предателя-Мазепу и заверял, что прежде являл свой гнев на них по лживым наветам гетмана, однако «ныне видит, что он, вор и изменник Мазепа, то чинил по изменничью своему умыслу напрасно». Свои обращения Петр не забывал подкреплять отправкой на Сечь крупных денежных сумм, однако запорожцы не верили ни в искренность его слов, ни тому, что золото и серебро присланы от чистого сердца, а не в силу крайней нужды Москвы в их саблях и являются не чем иным, как подкупом.

Запорожцы понимали, что как только надобность в их поддержке Москвы исчезнет, она продолжит свою прежнюю политику ограничения казачьих прав, а способы, которыми она этого добивается, они недавно видели на Дону. Понимали они и другое — отстоять независимость от Москвы можно только при помощи сильного союзника, а им мог быть король Карл, поддерживавший к тому же дружественные отношения с Турцией и ее вассалом крымским ханом. Вот почему еще в январе этого года Гордиенко отправил в Перекоп своих представителей для встречи с крымским ханом Девлет-Гиреем. С согласия турецкого султана Ахмеда III хан вступил с казачьей депутацией в «трактаты» и посулил сечевикам военную поддержку, заручившись обязательством, что первые совместные боевые действия будут предприняты против русской крепости на Днепре Каменный Затон.

Привечая на Запорожье посланцев царя Петра и не отказываясь от русского золота, Гордиенко одновременно поддерживал хорошие отношения с Мазепой и королем Карлом. Но дружба с ними достигалась труднее, нежели с царем: если Петра вполне устраивал нейтралитет сечевиков в его войне со Швецией, то король и Мазепа требовали от кошевого обязательного вступления в войну на своей стороне. Уступая их настойчивым пожеланиям, Гордиенко был вынужден в начале февраля приказать нескольким верным сотникам и куренным атаманам вступать в стычки с мелкими отрядами царских войск на границах Запорожья и на южной Гетманщине, в первую очередь захватывая или уничтожая продовольственные склады на Полтавщине и в нижнем течении Днепра.

До последнего времени эти сотники и куренные действовали якобы по собственному разумению, не имея ничего общего с кошевым, но после обещанной крымским ханом помощи Гордиенко пришел к мысли, что наконец наступил час выступить против Москвы открыто и со значительными силами. Однако по законам сечевого братства вопросы вступления в войну и заключения мира решались лишь общеказачьей «черной радой», и Константин созвал ее...

Он уже полуоглох от рева бушевавшего вокруг него на майдане людского моря, и старался не вслушиваться в слова ораторов, сменявших друг друга на стоявшей торчком посреди майдана бочке. Но крики, которыми завершалась речь каждого из них, назойливо лезли в уши помимо желания.

— Москали разорили Дон и теперь добираются до Сечи!

— Ляхи отбирали у селян землю, а Москва волю!

— Царь Петр — антихрист и враг истинной православной веры!

— Своих панов невпроворот, а царь раздает нашу землю своим боярам и воеводам!

— Россия продана царем иноземцам!

— Над русским воинством поставлены генералы-латиняне!

— Царев Каменный Затон для Сечи, что бельмо на глазу!

— Отстоим казачьи вольности, не пустим Москву на Сечь!

— Не бывать поруганию православия царем-антихристом.

Не слушал Константин выступавших и по другой причине: покуда стремились выговориться те, кто питал наибольшую злобу к царю Петру или Московии — спасшиеся на Запорожье булавинцы, беглые посполитые с Гетманщины, русские солдаты-дезертиры, а к мнению «приблуд» настоящие сечевики прислушивались мало. Зажечь их сердца и заставить принять ответственное, бесповоротное решение могли слова только своего брата-запорожца из числа наиболее заслуженных и уважаемых старшин. А те сегодня не торопились лезть на бочку и делиться своими суждениями.

Но вот по стихшему на майдане шуму Гордиенко догадался, что прежний ход событий на раде нарушен, и бросил взгляд на приближавшегося к бочке казака. Да это же куренной атаман Стецько Заглада, один из самых чтимых на Сечи старшин! Стецько никогда не был любителем попусту трепать языком, и ежели держал речь перед низовым товариществом, каждое его слово било в цель без промаха, словно пущенная метким стрелком пуля. Как знать, возможно, выступление куренного и станет переломным моментом в настроении рады?

Поддерживаемый двумя казаками, Заглада взобрался на бочку, снял с головы меховую шапку-трухменку, сунул в рот короткую люльку-носогрейку. Пригладил вмиг растрепанный днепровским ветром оселедец, насмешливо повел глазами по майдану. Выпустил изо рта дым, пренебрежительно скривил лицо, недоуменно спросил:

— Други-браты, куда я попал? Мыслил, что на раду славного казачьего низового лыцарства, а оказалось, на сборище баб-хныкальщиц. Я уже полдня простоял на майдане, а слышал только щенячий скулеж и ни единого слова, достойного истинного казака. Жалуетесь, что Москва разорила Дон и добирается до Запорожья? Недовольны, что царь отбирает у селян волю и сажает им на шею, помимо старых панов, русских бояр? Не нравится, что под боком у Сечи вырос русский Каменный Затон, как некогда стоял ляшский Кодак? Плевать царю Петру на ваши обиды и недовольства! Он будет и впредь предавать разору казачьи земли, устанавливать на них московские порядки, грозить Сечи своими крепостями и полками на пограничье. И так будет до тех пор, покуда мы не перестанем жевать сопли и голосить, как побитые побирушки, и не станем вести себя, как надлежит доблестному степному лыцарству!

Заглада смолк, разгладил усы. Нахмурив брови, вскинул голову, громко крикнул:

— Забыли, что ответил король Владислав Генеральному писарю Хмельницкому и реестровому полковнику Барабашу, когда те вздумали жаловаться ему на притеснения польской шляхты? Он попросту спросил: «Разве нет у вас мушкетов и сабель?» А сегодня я спрашиваю: есть ли у нас мушкеты и сабли, ежели мы позволяем русскому царю делать с нами все, что он пожелает? Если есть, то возьмем их в руки и встанем, как один, за политую нашей кровью родную землю, за оскверненную святую православную веру, за попираемые вековечные казачьи вольности!

Заглада швырнул себе под ноги шапку, рванул из ножен саблю. Развернулся на бочке, глянул на Гордиенко:

— Друже кошевой, веди на ворога, возжелавшего лишить нас отчей земли! Веди на ворога, замыслившего отнять у нас волю. Веди!

— Веди! — одной тысячеголосой глоткой подхватил майдан.

— Нехай сгинет ворог, заливший казачьи земли слезами и кровью! Спасем Запорожье и неньку-Украйну от клятых москалей! Расквитаемся с ними саблей и пулей за причиненные кривды! Кровь за кровь, око за око! Любо, други-браты!

— Любо! — взревел майдан.

Заглада описал саблей над головой полукруг, рубанул ею воздух.

— Слава сечевому лыцарству! Слава казачеству!

— Слава! — прогремело по майдану из края в край.

Заглада спрыгнул с бочки, и Гордиенко понял, что лучший момент навязать раде угодное ему решение вряд ли представится. Неужто отыщется безумец, осмелившийся пойти наперекор клокочущей от ярости огромнейшей толпе людей, обвешанных оружием с головы до ног?

Подсаженный казаком-джурой, кошевой поднялся на бочку, обнажил голову, раскланялся на все четыре стороны. Дождался на майдане тишины, перекрестился на крест колокольни сечевой Церкви во имя Пресвятой Богородицы и заговорил:

— Браты-казаченьки! Долго слушал я вас, но сам молчал. Однако нет уже сил, слова сами рвутся из сердца. Верно вы говорите, что уже полвека Москва терзает Гетманщину, душит казачьи вольности, а посполитых превращает в рабочую скотину при панских маетках [49]. У селянина и прежде было мало земли, но был он свободен и в любой миг мог, наплевав на пана и арендуемую у него землю, заняться ремеслом или уйти в казаки. А ныне посполитый на веки вечные приписан к панской земле и стал таким же его добром, как лошадь, корова и прочая животина. Однако ляд с ней, Гетманщиной: что она желала получить, присягая русскому царю, то и получила, хотя и в ней имелось немало умных людей, понимавших, что Москва для казачества и Украины ничем не лучше Варшавы, и не хотели менять шила на мыло. Лишь пятый казак и селянин бывшего ляшского Киевского воеводства целовал крест на верность Москве, а за их глупость расплачивается весь край. Упоминаю об этом, чтобы мы не повторили сегодня роковую ошибку своих доверчивых дедов, доверивших свою судьбу русским царям [50].

— Не повторим!

— Поможем братам на Гетманщине вновь обрести волю!

— Снесем царев Каменный Затон, как кошевой Сулима ляшский Кодак!

Подняв руку, Гордиенко остановил готовое опять разбушеваться людское море, продолжил:

— Сечь никогда не была под властью турецкого султана, не являлась землей польского короля, не превратилась в вотчину московского царя, хотя все они давно желают этого. Не оставили недруги-соседи своих вожделений и сегодня. Ведает ли славное сечевое лыцарство, что замыслил царь Петр после того, как залил Дон казачьей кровью и заставил тысячи наших братов-донцов уйти с атаманом Гнатом Некрасом на Кубань? Победив короля Карла, Москва намерена совершить с Сечью то же, что с Доном, а уцелевших казаков переселить в степи за Волгой. Об этой задумке доподлинно известно гетману Мазепе, и присланные к вам его верные люди Генеральный писарь Орлик и сотник Войнаровский готовы немедля подтвердить сказанное мной.

Гордиенко указал на Орлика и Войнаровского, стоявших рядом с ним с начала рады в группе знатных войсковых товарищей и членов старшинской Войсковой рады, однако запорожцы не захотели их слушать.

— Верим тебе, кошевой!

— От Москвы можно ждать любой подлости!

— Знаем Андрея — добрый рубака!

— Слыхали об Орлике — умный казак и верный человек!

— Говори дальше, кошевой!

Гордиенко не заставил себя долго уговаривать:

— Неужто будем ждать, когда царь явится на Сечь с огнем и мечом? Неужто станем безропотно ждать уготованной нам Москвой жестокой участи? Или защитим свою волю и казачьей саблей положим конец проискам Москвы на нашей земле? Наши браты на Гетманщине уже поднялись против царя Петра и кличут нас на подмогу под стяги гетмана Мазепы! Встанем с ними плечом к плечу! Отстоим с братами общую волю! Не склоним голову перед Москвой!

— Не склоним! Не встанем на колени перед Москвой!

— Погибнем, но не покоримся царю!

— Умрем на родной земле, но не пойдем за Волгу!

— Кошевой, веди на москалей!

— Слава кошевому и гетману Мазепе!

Константин не ошибся — он точно угадал и использовал момент, когда рада должна была принять нужное ему решение.

— Славное сечевое товарищество велит мне вести его в поход на царя? Подчиняюсь приговору рады! Но, может, кто-то из другов-братов желает иного? Возможно, кто-то против начала войны с москалями, врагами Сечи?

Гордиенко знал, что на раде немало противников Мазепы и короля Карла, однако был уверен, что в сложившейся ситуации ни один из них не осмелится высказать вслух свое мнение. Подавляющее большинство участников рады были настроены против России, а поскольку присутствующие были сильно возбуждены выпитой горилкой и происходящим, то в потасовке, которой неизбежно сопровождалось на раде принятие решения по спорным проблемам, сторонникам Москвы изрядно намяли бы бока. Но задать свой вопрос он был обязан — согласно казачьим законам все участники рады — от кошевого атамана до обычного сечевика — были равны, и каждый имел право на собственную точку зрения. Каково же было удивление Гордиенко, когда в наступившей после его вопроса тишине он услышал слева от себя громко и четко произнесенные слова:

— Я против войны с Россией.

Константин развернулся в сторону смельчака, отыскал его глазами. Это был гуляйпольский полковник Петро Сорочинский, редкого ума и отчаянной храбрости старшина. Впрочем, другими полковники Гуляй Поля и быть не могли: на их землях, где вдоль богатых рыбой и пернатой дичью притоков Днепра на плодородных черноземах появлялось все больше казачьих хуторов и зимовищ, чаще всего происходили стычки с ордынцами и возникали всякого рода недоразумения с русскими властями. Стоя в окружении пяти-шести десятков своих казаков, выделявшихся среди Других добротными жупанами, крепкими сапогами и дорогим оружием, Сорочинский смело смотрел на кошевого. Гуляйпольский полковник был уважаем всей Сечью: старшиной — за ум, простыми запорожцами — за отвагу, а с такими людьми осторожный Гордиенко старался не портить отношений ни при каких обстоятельствах.

— Рад, что ты смог прибыть на раду, друже Петро, — сказал Константин. — Не откажись объяснить товариществу, отчего тебе мила Московия, залившая казачьей кровью братский нам Дон и теперь подбирающаяся к Запорожью. Может, уже присмотрел себе за Волгой местечко, ничем не хуже Гуляй Поля?

— Не откажусь, друже Костя.

Положив ладонь на рукоять сабли, Сорочинский двинулся через толпу прямо к бочке с возвышавшимся на ней Гордиенко, и плотная толпа послушно расступалась перед ним. Остановившись в шаге от кошевого, полковник поднял на него взгляд.

— Спрашиваешь, не присмотрел ли я себе за Волгой местечка вместо Гуляй Поля? Нет, поскольку я скорей погибну на своей земле, чем по чужой воле покину ее. Но речь сейчас не об этом. Хочешь знать, отчего мила мне Москва, причинившая столько бед казачеству? Нисколько не мила она мне, и я встречу москалей пулей и саблей, если они посмеют явиться на Сечь устанавливать собственные порядки. Однако защищать родное гнездо и воевать со шведами-латинянами против единокровных и единоверных россиян — не одно и то же. Куренной Заглада поминал гетмана Хмеля, последую его примеру и я. Не из великой любви к Московии, на которую он не раз ходил в походы с королем Владиславом, заключил Богдан с ней союз, а в силу безвыходности положения. Не менять короля на царя, а создать единую и сильную казачью державу мечтали он и его сподвижники, да не было им в том промысла Божьего.

Сорочинский перевел дыхание, набрал в грудь побольше воздуха. Он должен говорить как можно громче, чтобы его слышало возможно больше казаков!

— Но когда незадолго до смерти гетмана Хмеля к нему явились посланцы шведского короля с предложением совместно воевать против России, Богдан отказал им и призвал своих старшин и казачество никогда в будущем не вступать в союзы с латинянами против православных. Может, друже Костя, ты не позабыл и гетмана Петра Сагайдачного, тоже воевавшего под польскими знаменами с Москвой? Тогда должен помнить и о его покаянном письме константинопольскому патриарху, в котором Петро молил простить ему тягчайший грех — пролитие братской православной крови. Ежели мы решим сегодня поступить наперекор завету гетмана Хмеля, то я не намерен повторять ошибку Сагайдачного и каяться перед кончиной, что поднял оружие на братьев по вере. Тем паче сражаться против них вкупе со злейшими недругами православия — нехристями-басурманами и папистами.

Помимо того что гуляйпольский полковник был лично уважаем среди сечевиков, своими союзниками в доказательство того, что Запорожью нежелательно противостояние с Россией, он сделал прославленных гетманов Хмельницкого и Сагайдачного, и это могло привлечь часть запорожцев на его сторону. Чтобы не допустить этого, нужно не дать раде времени на осмысление слов Сорочинского, не позволить, чтобы в разгоряченных горилкой и смакованием причиненных Москвой казачеству обид головах сечевиков появились мысли, могущие отвратить их от войны с Россией.

Поэтому нужно скорее отвлечь казаков от возможных раздумий над речью гуляйпольского полковника, заставить их принять угодное Гордиенко решение прежде, чем Сорочинского смогут поддержать сторонники. Для этого следует без промедления дать слово не менее уважаемому казачеством, чем Сорочинский, старшине, который сведет на нет впечатление от выступления полковника.

— Это хорошо, что ты напомнил о наших старших братах-сечевиках, державших в руках булавы украинских гетманов, — сказал Гордиенко Сорочинскому, едва тот смолк. — Однако Хмельницкий и Сагайдачный давно на том свете, а мы живем совсем в другое, нежели они, время. Что творится ныне на порубежье Запорожья и царской Гетманщины, пусть поведает славному сечевому товариществу полковник Нестулей, переволочинский атаман, лучше всех нас знакомый с московскими порядками. Говори, друже, — обратился Гордиенко к своему старому боевому товарищу Нестулею, атаманствующему над запорожскими землями у впадения реки Ворсклы в Днепр.

Нестулей, высокий, крепкий, ловко, несмотря на свои пятьдесят лет, вскочил на освобожденную кошевым бочку. Сунул смушковую шапку под мышку, перекрестился, медленно вытащил из ножен саблю. Держа ее перед собой на вытянутых руках, поцеловал клинок, посмотрел на продолжавшего стоять в шаге от бочки Сорочинского.

— Этой саблей я рубил турок и татар, сносил головы ляхам, но ни разу не обнажал ее против единоверцев-россиян. Однако сегодня Жизнь вынуждает меня сделать это. Друже Петро, твои казаченьки постоянно проливают кровь, защищая наши земли от басурман, а мои казаки ежечасно льют слезы от кривд и притеснений, что творит на пограничье Сечи и Гетманщины Москва. Она ни во что не ставит казачьи вольности, сжала, словно обручем, наши земли своими крепостями, ее воеводы ведут себя в низовье Ворсклы, словно оно уже часть Московии. У нас уже кончилось терпение, выплаканы слезы и остался единственный выход для спасения отчего края от разорения, а себя от гибели или выселения за Волгу — взяться за оружие, как всегда поступали в таких случаях наши славные деды-прадеды.

Нестулей поднял саблю над головой, потряс ею в воздухе.

— И мы так поступим! Перед отъездом из Переволочной я провел полковую старшинскую раду, и она единогласно приговорила — хватит смотреть, как Москва готовится покончить с Сечью, настала пора остановить ее! Не сомневаюсь, что это решение поддержит и полковая черная рада. Други-браты, казаки Переволочной готовы первыми подняться против Москвы! Защитим казачью волю! Не уйдем с родной земли на чужую Волгу! В поход, други!

— Не покоримся Москве!

— Отстоим Сечь и казачьи вольности!

— Казацькому роду нема переводу!

— В поход! — бушевал майдан.

Гордиенко спрятал под усами довольную усмешку — Нестулей сделал свое дело. Очередное его напоминание о кознях Москвы и ее угрозе переселить сечевиков за Волгу нашли куда больший отклик в сердцах казаков, нежели напоминание Сорочинского об ушедших в мир иной гетманах Хмельницком и Сагайдачном. Однако нечего искушать судьбу — вслед за Нестулеем может взять слово сторонник Москвы с языком, подвешенным не хуже, чем у переволочинского атамана. Поэтому ни к чему затягивать раду — решение о войне с Россией необходимо принять немедленно, пока в казачьих душах не остыли страсти и клокочет ненависть к Москве, желающей разрушить Сечь и переселить запорожцев за Волгу.

Едва Нестулей успел спрыгнуть с бочки, как на ней вновь оказался Гордиенко.

— Други-браты, мы позволили высказаться всем, кто желал. Настал черед решить, как нам поступить: боронить от Москвы родную землю или ждать, когда она уничтожит Сечь и погонит нас за Волгу. Кто готов сложить голову за казачью волю, добыть новую славу сечевому лыцарству, протянуть руку помощи братам-казакам на Гетманщине? Кто готов выступить в поход против московского царя?

Ответом ему был сплошной многоголосый рев, грохот направленных в небо мушкетных и пистолетных выстрелов, сверкание сотен вскинутых над головами сабель. Отдельных голосов или выкриков разобрать было нельзя, да и вряд ли нужно — и без этого было ясно, что большинство участников рады стояли за войну с Россией. Однако на раде прозвучало и другое мнение, высказанное гуляйпольским полковником, и кошевой был обязан выяснить отношение сечевиков и к нему.

Этот закон знали все присутствовавшие на раде, поэтому вскоре шум и стрельба стихли, и над майданом нависла настороженная тишина.

— Славное сечевое лыцарство, кто хочет дожидаться вторжения Москвы на наши отчие земли, уничтожения Сечи, осквернения православных святынь царем-антихристом? Кто желает лишиться казачьих вольностей, снести надругательства над верой предков, кто намерен втоптать в грязь казачью славу? Кто хочет пить горилку, охотничать и рыбалить, а не сражаться за Сечь, казачью волю и честь? Имеются среди нас подобные запроданцы или нет?

В царившей на майдане тишине отчетливо был слышен малейший звук, поэтому единственный прозвучавший на нем голос Сорочинского показался неестественно громким:

— Я против войны с Россией. Еще никогда союз с басурманами и латинянами не приносил добра Сече и Украине. Так будет и на сей раз. Злое дело свершил ты сегодня, кошевой.

Круто развернувшись, гуляйпольский полковник направился к своим казакам. А вслед ему неслись слова Гордиенко:

— Славное сечевое товарищество приговорило идти в поход на русского царя. Быть по этому! В поход выступаем через трое суток с рассветом...

В другое время Константин после удачно завершившейся рады обязательно посидел бы в кругу друзей и побратимов с чаркой в руке, но сейчас не мог себе этого позволить. Одно дело провозгласить поход на Крым, Турцию или ляхов и начать его по своему усмотрению, располагая достаточным сроком для его тщательной подготовки и не опасаясь упреждающего удара противника. И совсем другое дело объявить войну России, чьи войска в нескольких суточных переходах от Запорожья и могут напасть на него прежде, чем сечевики соберут необходимые силы и будут в состоянии начать поход.

Для таких опасений у Гордиенко были все основания. Отряд бригадира Кэмпбела в составе драгунского и двух пехотных полков находится близ Переволочной и готов первым начать наступление на Сечь с юга полтавского полковничества Гетманщины. На помощь ему могли двинуться с запада полки из 12-тысячной киевской группировки князя Голицына и бригада полковника Анненкова с севера. Царь Петр хорошо знал цену оплоту казачьего вольнолюбия на Днепре и по мере сил и возможностей постарался обезопасить себя от неприятностей с его стороны!

Но наряду с этим ему стоило бы знать и еще кое-что, а именно: одной из главнейших составных успеха в боевых действиях сечевики считали внезапность нападения. Следовать этому принципу намерен и Константин, участник целого ряда боев и стычек, в которых запорожцы побеждали намного превосходившего их в численности врага благодаря умению наносить ему внезапные удары в неожиданных для того местах. Гордиенко понимал, что у Москвы много друзей на Сечи, как явных, так и тайных, а поэтому все, что там делалось и даже замышлялось, в кратчайший срок становилось известно русским властям. Что же касалось гетмана Скоропадского, то через своих дозорцев [51] он был осведомлен о положении дел на Сечи не хуже, чем ее кошевой.

Все это и учел Гордиенко, разрабатывая с верными старшинами план первоначального этапа войны с Москвой и ее другом Скоропадским. Противник знал, что по своему обыкновению сечевики перед походом предадутся двух-трехсуточному беспробудному пьянству, по поводу которого даже бытовала поговорка, что запорожец накануне похода пропивал не то, что имел, а что будет иметь. С учетом этого обычая Константин и назначил начало похода через трое суток. Начавшаяся на Украине в начале февраля необычайно теплая погода, приведшая в 12—13 числах к обширнейшему наводнению по всей Гетманщине и бассейну Днепра, особенно в поймах его многочисленных притоков, замедлит движение походных колонн запорожцев, поэтому их активных действий на Гетманщине или Киевщине русское командование будет ждать не раньше чем через семь-восемь суток после их выступления из Сечи.

А он нанесет удар намного раньше! И не какими-нибудь малочисленными разведывательными партиями или передовыми отрядами, а двухтысячным отборным конным полком! И это будет удар, который в корне изменит обстановку не только на порубежье Запорожья с Гетманщиной, но и на всей южной Украине! С этой целью еще неделю назад якобы для встречи ордынского посольства он отправил из Сечи в сторону Крыма отряд есаула Налегая в пятьсот сабель. На самом деле отряд, миновав линию сечевых секретов, должен был изменить направление движения и кружными дорогами, избегая русских дозоров, двинуться на юг Полтавщины. По пути к нему будут примыкать сторонники Гордиенко из хуторов и зимовников, так что в точку назначения отряд прибудет намного выросшим в числе.

Но это еще не все. Нестулей не случайно обмолвился, что намерен собрать черную раду своего полка и при расставании прилюдно пригласил на нее кошевого и посланцев гетмана Мазепы. Константин дал на это согласие и уже завтра отправится в Переволочну с конвоем из тысячи казаков, которые в нужный момент примкнут к отряду Налетая. Пятьсот казаков Нестулея уже подготовлены к немедленным наступательным действиям и готовы в случае необходимости усилить сводный отряд Налегая. Черная рада в Переволочне была лишь благовидным, не могущим вызвать у вражеских соглядатаев подозрений, предлогом собрать в одном месте прибывших с Гордиенко сечевиков и казаков Нестулея с хуторов и зимовников.

Удар этим отрядом русские получат вовсе не там, где станут ожидать появления запорожцев! На раде не раз выражалось недовольство царскими крепостями вблизи Сечи, и не будет ничего удивительного, если перед отбытием в Переволочну Гордиенко объявит о подготовке похода на Каменный Затон и велит отправить туда разведку, что явится для противника подсказкой, где собираются воевать казаки. К тому же дозорцы Скоропадского или лазутчики Москвы наверняка пронюхали, что крымский хан условием своей помощи Запорожью поставил начало боевых действий именно у Каменного Затона, поэтому сведения о намерении сечевиков штурмовать крепость русские примут за чистую монету и начнут готовиться к ее обороне.

На помощь гарнизону Каменного Затона наверняка будет отправлен отряд бригадира Кэмпбела, и во время подготовки его к маршу с полей Полтавщины на берега Днепра он внезапно подвергнется нападению казаков Налегая и Нестулея. Причем нужно постараться атаковать и разгромить русских по частям: вначале расположенный в крупном селе Кобеляки драгунский полк, затем пехоту, квартирующую по хуторам и мелким селеньицам севернее Кобеляк. Гордиенко не намерен поливать казачьей кровью бастионы Каменного Затона — он станет хозяином юга Гетманщины и, сгруппировав свои силы у Переволочной, нависнет одновременно над тылами царских войск Меншикова и Шереметева в Слободской Украине и киевского отряда Голицына. А Каменный Затон — если им нужен! — пусть штурмуют крымцы, а Гордиенко он ни к чему: без сильных подкреплений его гарнизон способен лишь держать оборону, но никак не вести активные боевые действия за стенами крепости.

Война с Москвой — дело серьезное, поэтому Гордиенко со сторонниками заблаговременно разработал тщательный и дерзкий план внезапного нападения на русские войска близ границ Запорожья и сейчас, располагая приговором черной рады на объявление войны России, готов приступить к немедленному его исполнению...

6

В Переволочну Гордиенко, сопровождаемый семьюстами конных сечевиков, прибыл утром одиннадцатого марта, вечером того же дня туда приплыли остальные триста казаков его конвоя, доставившие в чайках запас продовольствия и боевых припасов. Рада состоялась в полдень следующего дня, полностью оправдав ожидания ее организаторов и единогласно присоединившись к приговору рады в Запорожье о начале войны с Россией.

Главную роль в этом сыграли, конечно, близость Гетманщины, насаждаемые на которой русскими властями порядки вызывали неприязнь переволочинских казаков, и скопление в Переволочне множества беглых посполитых и дезертиров из царской армии. Однако нельзя недооценивать выступление Войнаровского и Орлика, поведавших собравшимся о замыслах Москвы разорить Сечь и сослать уцелевших казаков за Волгу, и раздачу тут же на майдане переволочинским казакам нескольких мешков дукатов, присланных Мазепой своим новым союзникам.

После рады Гордиенко и Нестулей встретились с прискакавшим гонцом Налегая. Они узнали, что отряд есаула уже насчитывает свыше тысячи сабель и сейчас затаился в глухом степном буераке между Кобеляками и селом, где находился штаб бригадира Кэмпбела. Не желая настораживать противника, Нестулей не стал захватывать пленных, но, судя по начавшимся во всех трех русских полках сборам, отряд Кэмпбела принялся готовиться к маршу.

— Русские получили известие о раде на Запорожье, и Кэмпбел ждет приказ двинуться в поход на Сечь или на помощь гарнизону Каменного Затона, — предположил Гордиенко. — Будет худо, ежели он решит сосредоточить все полки в единый кулак — три тысячи бывалых, обстрелянных солдат при восемнадцати орудиях — грозная сила, и разгром ее может стоить большой крови [52]. Покуда этого не случилось, надобно спешно уничтожить драгун. Заняться этим придется тебе, друже, — глянул Гордиенко на Нестулея. — Бери половину своих казаков и скачи к Налегаю. С тобой отправится один из моих сотников, с которым после разгрома драгун вы явитесь к Кэмпбелу и от моего имени предложите сдаться. Он, конечно, откажется, но его ответ не имеет значения. Надеюсь, ты понимаешь, зачем я отправляю тебя, хорошо знакомого Кэмпбелу, и своего сотника к Налегаю, хотя тот вполне может разгромить драгун собственными силами?

— Да. Кэмпбел не должен догадываться о существовании отряда Налегая, его нужно убедить, что драгуны разбиты моими казаками и прибывшими с тобой сечевиками.

— Верно. Пусть считает, что имеет дело с ними, а об отряде Налегая русским знать еще рановато. Выступишь на соединение с есаулом в полночь, а до этого перекроешь все кратчайшие пути к полкам Кэмпбела своими секретами. Я отправлюсь со своими сечевиками и твоими казаками завтра в полдень.

— Уход твоего отряда, батько кошевой, не останется незамеченным дозорцами Скоропадского, и они обязательно постараются предупредить об этом русских. Наши секреты не смогут перекрыть все степные стежки-дорожки, и дозорцы пусть не напрямик, а кружными путями, но достигнут полков Кэмпбела. Твой отряд сможет опередить их часов на шесть-семь, и лишь в течение этого срока у нас будет возможность нанести по русской пехоте неожиданный удар твоими казаками.

— Понимаю это. Поэтому мы должны сделать все, чтобы старания дозорцев Скоропадского предупредить Кэмпбела оказались напрасны. Наполняй чарки, друже, и выпьем за нашу удачу...

Следующий гонец, уже от Налегая и Нестулея, разыскал Гордиенко в пути. Это был ускакавший с переволочинским полковником сотник из конвоя кошевого. Он сообщил, что драгунский полк в Кобеляках разгромлен полностью. Нападение на них было совершено ранним утром, пытавшихся спастись в степи солдат преследовали до тех пор, покуда не вырубили до последнего. На предложение казачьих парламентеров сдаться Кэмпбел ответил отказом, и сейчас оба его пехотных полка со всей возможной скоростью совершают марш в сторону Полтавы, а отряд Нестулея и Налегая препятствует им.

— Как мыслишь, догадываются ли русские, что против них покуда действует лишь часть наших сил? — поинтересовался Гордиенко.

— Думаю, нет. Да и с чего бы? От местных селян, среди которых у русских наверняка есть доброжелатели, Кэмпбел знает, что его драгун уничтожили сечевики и переволочинские казаки, и мое с Нестулеем прибытие к нему подтвердило это. Если у бригадира и мог возникнуть вопрос, кем были атаковавшие Кобеляки запорожцы, вручение мной ему твоего личного письма-ультиматума должно было ответить на него.

— Как ведут себя русские на марше?

— Их поведение полностью подтверждает, что они в неведении о наших истинных силах. Степь ныне без травы, далеко открыта глазу, отчего любой маневр на ней заметен. Нестулей с Налегаем специально держат всех казаков у Кэмпбела на виду и тревожат его колонны только с головы и флангов. Поэтому Кэмпбел, которому известно число напавших на Кобеляки казаков, постоянно видя их перед собой и зная, что ни одно их передвижение в голой степи не утаится от его наблюдателей, держит орудия в авангарде и на флангах своих походных колонн, прикрывшись с тылу ротой гренадер. Располагай он сведениями, что рядом с его полками лишь половина наших сил, он вел бы себя по-иному.

— Пожалуй, ты прав. Пересаживайся на свежего коня, и будем заходить в спину Кэмпбелу...

Действительно, русские не ожидали удара с тыла, однако лишенная растительности степь далеко просматривалась окрест, и внезапно напасть на них с близкого расстояния было невозможно. Атака же с дальней дистанции давала противнику время перегруппировать свою артиллерию, перестроить батальонные пехотные колонны в каре и встретить казачью атаку с любого направления пушечным огнем, мушкетными залпами и ощетинившимися штыками прямоугольниками каре. Это привело бы к значительным потерям среди казаков, чего Гордиенко стремился избежать.

Велев пригласить к себе переволочинских казаков, хорошо знавших эти места, Гордиенко после длительной и обстоятельной беседы с ними принял план разгрома русских. Отправив гонца с этим планом к Нестулею, Константин приказал своему отряду углубиться в степь и, перегнав русских, укрыться в длинном извилистом овраге, заканчивавшемся в трех-четырех сотнях шагов от безвестной степной речушки, одного из притоков Ворсклы. Распластавшись на гребне оврага, Гордиенко наблюдал в подзорную трубу за шляхом, по которому к деревянному мостку-кладке через речушку должны были прибыть русские.

Вначале по шляху промчались казаки Налегая и Нестулея, быстро переправившиеся на противоположный берег речушки по мостку-кладке, который они тут же сожгли за собой. Рассыпавшись по урезу воды, они встретили мушкетным огнем приближавшийся русский авангард, но несколько выстрелов картечью заставили их очистить берег и сгрудиться на трех холмах невдалеке от речушки, продолжая вести оттуда бесприцельную стрельбу. Не считая нужным отвечать на нее, русские приступили к форсированию водной преграды.

В обычное время это не представило бы особого труда, но бурные полые воды вышли из берегов и, широко разлившись, превратили прилегавший к речушке участок степи в топкое болото. Однако русская армия имела богатый опыт войны в Прибалтике и Белоруссии, изобиловавших топями, поэтому вскоре через речушку была наведена временная переправа и по ней на другой берег двинулся головной батальон колонны, за которым последовала одна из полковых батарей [53].

Четыре из шести оставшихся на этом берегу орудий уставились жерлами на холмы с гарцующими по ним казаками, готовые принять участие в отражении их возможной атаки на переправу, два направили стволы на овраг, в котором скрывался отряд Гордиенко. То ли овраг был обозначен на имевшейся у Кэмпбела карте, то ли ему стало известно о нем от местных жителей, но в любом случае опытный в военном деле бригадир не посчитал лишним принять меры предосторожности, допуская, что в овраге могла устроить засаду часть пустившихся в погоню за его полками казаков.

Гордиенко дал время переправиться через реку еще одному батальону, и когда силы русских оказались разделены пополам, велел трубить сигнал атаки. Одновременно с этим его джура пустил в небо дымную ракету, которая служила для Нестулея и Налегая приказом к нападению на противника. Вскочив на подведенного коня, Гордиенко выбрался из оврага и, дожидаясь, когда покидавшие овраг казаки примут боевой порядок, продолжал наблюдение за русскими.

Перед ним был достойный противник — даже внезапное появление в тылу отряда Гордиенко не вызвало в рядах русских паники или сумятицы. Тотчас прекратив переправу, все батальоны выстроились в каре, а четыре орудия на этом берегу, прежде направленные на казаков Нестулея и Налегая, мигом были развернуты стволами в сторону отряда Гордиенко. Прижатые к реке, лишенные маневра, отрезанные от степи русские готовы были принять бой. Что ж, он будет последним в их жизни!

Гордиенко огляделся по сторонам. Казаки его отряда покинули овраг и растянулись широкой лавой, охватив полукольцом и опустевшую переправу, и расположившуюся подле сгоревшего мостка-кладки батарею, и оба пехотных каре справа и слева от нее. А на противоположном берегу речушки, схлынув с холмов, казаки Нестулея и Налегая тоже выстроились лавой, и порывы ветра доносили оттуда протяжное казачье «Слава!».

Повернувшись в седле, Гордиенко оказался лицом к лицу с четырьмя сотниками своего отряда.

— Друже Фрол, — обратился он к казаку с окладистой рыжей бородой и в донской одежде, — тебе брать батарею. Ты, друже Иван, — посмотрел он на сотника в казачьей шапке и жупане, но в русских солдатских сапогах и с драгунским палашом в руке, — ударишь по пехоте в лоб. Вам, братчики, — перевел он взгляд на двух других сотников, — надлежит атаковать ворога вдоль берега с флангов. С Богом...

Гордиенко сознательно бросил на самые опасные участки — в лоб на батарею и на широкие стороны прямоугольников пехотных каре — двести донских казаков-булавинцев и около трехсот русских солдат-дезертиров из бывших драгун. Клянете с пеной изо рта царя-антихриста, велевшего своим воеводам на Дону бить казаков кнутами, резать им губы и носы, вешать на деревьях их младенцев и сильничать девок, жечь церкви и часовни? Докажите свою ненависть не криками в шинке или на майдане, а под жерлами царских пушек! Возмущаетесь жесточайшей муштрой в русской армии, издевательством офицеров-иноземцев, а услышав фамилию «Кэмпбел», закатываете в бешенстве глаза и грозитесь разорвать его на клочки голыми руками? Рвите, но вначале пробейтесь к нему и офицерам-иноземцам сквозь ружейный огонь и частокол штыков! Захватите батарею, вырубите каре — и только тогда Константин поставит вас в один ряд со своими сечевиками.

Лава развернулась для атаки всего в пяти-шести сотнях шагов от противника, но покуда покрыла это расстояние по напоенной водой, засасывающей лошадиные копыта земле, русская батарея успела дать по донцам два залпа, а пехотинцы трижды разрядить по бывшим драгунам мушкеты. Однако это не остановило атакующих — устлав степь перед речушкой человеческими и лошадиными трупами, они достигли батареи и обоих каре и вместе с подоспевшими с флангов сечевиками вступили с противником в ближний бой. Такая же рукопашная схватка закипала и на другом берегу речушки, где в русские каре врубились казаки Нестулея и Налегая.

Следя за боем, вслушиваясь в его звуки, Гордиенко чувствовал, как покидали душу тревога и напряженность последних дней, исчезали терзавшие его чувства неопределенности и недовольства собой. На смену всему этому приходило ощущение облегченности, а мысли обретали обычно присущую ему четкую направленность. Сегодня положен конец его сомнениям и сделан бесповоротный выбор между царем Петром и королем Карлом. Отныне у него один путь — путь борьбы с Московией!

А ведь каких душевных мук стоило ему решение не пустить раду в Запорожье на самотек, чтобы выполнять затем ее приговор, сняв с себя ответственность за любые грядущие события! А во сколько седых волос обошлось ему принятие плана внезапным сильным ударом уничтожить отряд бригадира Кэмпбела, став в глазах царя Петра не меньшим злодеем, нежели гетман Мазепа, и не рассчитывая в дальнейшем на пощаду! А кто сочтет бессонные ночи, когда он пытался постичь, что происходит с Запорожьем в последнее время, почему нет среди казаков былого единства, отчего он, первый среди старшин, больше тяготеет сегодня сердцем к сечевой голытьбе-босоте, а не к ним?

Долго ломал он голову над этими вопросами, и с болью в душе вынужден был признать, что Сечь уже не та, что была при ее основателях и даже несколько десятков лет назад, причем изменилась она совсем не в лучшую сторону. Минули времена, когда под булаву кошевого собирались те, кому дороже всего на свете была воля и кто пуще всех благ мира ценил честь и воинскую доблесть, а землепашество, торговля считались уделом подневольных людей и позором для степного лыцаря-сечевика и занятие ими каралось смертью. Воля, всеобщая выборность власти, боевое братство — вот что объединяло слетавшихся на Сечь удальцов с Украины, России, Польши, Литвы, Дуная, Балкан, делая ее для них родным домом, который они защищали, не щадя жизни, от любого врага, будь им султан-мусульманин, король-католик или православный царь.

Почему и когда это изменилось, и те, для кого испокон веку превыше всего была воля, сегодня готовы добровольно расстаться с ней, подчиниться чужой власти, жить по ее законам? Много размышлял об этом Константин, не раз беседовал с батюшкой сечевого храма и старшинами, слывшими на Запорожье книжниками и грамотеями. В конце концов он пришел к выводу, что червоточинка среди запорожцев появилась во времена короля Стефана Батория, когда в результате проведенной им в 1583 году в Речи Посполитой военной реформы казачество окончательно оказалось разделенным на две части.

Заняв в 1576 году польский престол после бегства во Францию прежнего короля Генриха Анжуйского, Баторий, до этого имевший дело с казаками только как с врагами, на первых порах хотел покончить с ними военной силой, однако события уже следующего года заставили его пересмотреть это решение. Жители города Гданьска не признали Стефана своим королем, считая лучшей кандидатурой австрийского императора Максимилиана, и он направил против них шляхетские и казачьи отряды под командованием коронного гетмана Яна Зборовского. В сражении под Тщевом гданьские войска были разгромлены, потеряв 4527 человек убитыми, несколько тысяч пленными, оставив в руках победителей 6 знамен и богатую добычу.

Действия казаков в сражении были выше всякой похвалы, и Баторий решил поступить в их отношении по-другому: усилить армию Речи Посполитой казачьими полками, несущими службу на постоянной основе, одновременно ослабив оставшееся неподконтрольным королю казачество оттоком из его рядов наиболее образованной, честолюбивой, воинственной части. В результате этого решения появился первый шеститысячный реестр, внесенные в который казаки приобретали статус шляхты и получили определение «подзаконного» казачества. Оказавшиеся вне реестра запорожцы стали «незаконным» казачеством со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Это была первая трещина внутри прежде монолитного «вельможного Коша славных низовых казаков», разделившая их на присягнувших на верность Речи Посполитой реестровиков и по-прежнему не признающих над собой ничьей посторонней власти сечевиков, продолжавших жить по старому принципу: «своя воля, своя правда, своя сила». А вот значительная часть реестровиков стала жить другими чаяниями и заботами, мало чем отличавшимися от интересов польской и литовской шляхты. Пользуясь правами мелкопоместной «застенковой» шляхты [54], реестровики постоянно стремились их расширить, и Гордиенко помнит шумные дебаты в Сейме, где делегаты-реестровики добивались, например, разрешения держать посполитых для обработки своей земли и иметь на законном основании при своей особе двух вооруженных, конного и пешего, «подпомощников-вестовых».

Аппетиты казачьей шляхты были ничуть не меньшими, чем у польской и литовской, и королевской власти зачастую приходилось обуздывать их силой. Так, когда Генеральный писарь реестрового казачества Богдан Хмельницкий основал на землях своего родового хутора Субботов слободу, заселил ее пришлым людом и принялся хозяйничать в ней, как в собственном маетке, подстароста Чаплинский был вынужден разорить незаконно появившееся поселение, ибо «казаку не полагается заселять слободы», он, как член рыцарского сословия, обязан нести военную службу, получив за это земельный надел и будучи освобожденным от налогов.

И вряд ли разумно связывать этот факт в единую цепочку с последовавшими событиями, когда в результате возникшей между Хмельницким и Чаплинским вражды оказалась опозоренной жена Богдана и выпорот его сын. Как помнит Константин из некогда прочитанного ему в бурсе курса римского права, действия подстаросты в отношении семьи Богдана именуются «эксцессом исполнителя», то есть являются личной инициативой Чаплинского, но никак не выражением официальной политики Речи Посполитой к казачьей шляхте. Точно такие бесчинства польские магнаты и высокие должностные лица творили и с родной ей по крови и вере польской и литовской шляхтой.

Поэтому к «обидам» реестровиков на коронную власть Гордиенко относился равнодушно: пожелали променять казачью волю на службу королю и на его милости — служите и вкушайте сполна от его щедрот.

Вторая трещина пролегла уже среди самих запорожцев. Привилегированное положение казачьей шляхты по сравнению с другими слоями населения Украины вызывали зависть и стремление части сечевиков сравняться с ней в материальном достатке, сохранив, однако, личную свободу, экономическую независимость от польских властей и не обременяя себя несением нелегкой и затратной воинской службы в коронной армии. И начали расти на запорожских землях хутора, по размаху ведения хозяйства не уступавшие панским фольваркам, стали процветать торговля и ремесла, появились конезаводчики и владельцы многочисленных отар скота. Частенько в старшинской среде за чаркой горилки стали слышны разговоры не о былых походах и славных подвигах друзей-побратимов, а о видах на урожай, о ценах на соль, рыбу, кожи. Именно пристрастившаяся к хозяйству и обросшая добром часть запорожцев стояла за подчинение московскому царю, надеясь, что за верную службу тот сохранит за ними казачьи вольности и признает их право на владение ныне принадлежащими земельными угодьями.

При желании Константин тоже мог бы стать зажиточным казаком-«гниздюком», однако не лежала его душа к этому. Не наживать добро и подчиняться королевским или царским порядкам прибыл он в свое время на Сечь и не питал добрых чувств к тем, кто из-за шкурнических интересов готов был предать святая святых предыдущих поколений степного лыцарства — волю и самоуправление. Как ни кощунственно это звучит, но ему были ближе по духу шляхтич, участвовавший в «рокоше» [55] против желавшего ущемить его права короля, или шляхтич-«банита», с оружием в руках защитивший свою честь от посягнувшей на нее именитой особы, чем переставшие ценить казачью вольность и честь бывшие боевые друзья. И когда находившие на Сечи приют и защиту шляхтичи-«рокошане» и шляхтичи-«банита» [56] обращались к Гордиенко «пане-брате», это уже не резало ему слух и воспринималось почти как родное «друже-брат»...

— Батько кошевой, с москалями покончено, — доложил подскакавший к Гордиенко джура.

— Вижу, — бросил Константин, хотя, погруженный в раздумья, последние несколько минут не наблюдал за сражением. — Раненых подобрали?

— Первым делом... своих и русских. Собрали, перевязали, каждому по доброму кухлю горилки налили для облегчения мук.

— Добре. Какое ближайшее к нам местечко? Царичанка? Вели отправить русских раненых в него. А наших следует вначале доставить в Переволочну, а потом на Сечь. Сколько взято пленных?

— Поначалу было чуть больше двух сотен. Но после того.... как не стало среди них иноземцев и солдат, что принимали участие в походе на Дон против атамана Булавина, осталось 154.

— Прикажи кормить их наравне с казаками. Сдается мне, что силенки им ох как пригодятся...

После черной рады в Запорожье Гордиенко той же ночью отправил крымскому хану через перекопского койманана [57] грамоту, в которой сообщал, что «все казаки, кроме одного, дали слово держать сторону швецкую и Мазепину». В конце грамоты он писал, что у хана и сечевиков сегодня общий враг, поэтому «все конечно имеют ставши посполу с ними, ордою, при Мазепе Москву воевать». Однако хан и его визирь Калват-Улан прекрасно понимали, что между обещаниями и делами огромная разница, поэтому появление в Бахчисарае пленных русских солдат будет хорошим дополнением к грамоте. Что может быть лучшим доказательством, что Сечь уже скрестила оружие с Москвой, причем сделала это весьма успешно!

Неплохо будет продемонстрировать русских пленных и перед королем Карлом, с которым Гордиенко намерен лично встретиться, желает того Мазепа или нет. Поэтому пленников нужно разделить на две группы, одну из которых сегодня же отправить в Крым...

Казаки Гордиенко приближались к Переволочне, когда прискакавший командир головного дозора сообщил ему, что навстречу их колонне движется отряд запорожцев, походный атаман которого предлагает кошевому устроить общий привал и поговорить о делах.

— Велик ли отряд? Что в нем за казаки? Кто его атаман? — первым делом поинтересовался Константин.

— Казаков от семисот до восьмисот сабель. Все конные, без обоза, поклажа в саквах и на вьюках. Атаманствует над ними куренной Данило Сулима. Большинство казаков те, что в прошлом году ходили с ним в набег на турецкое побережье, и гуляйпольские «гниздюки».

— Добрые хлопцы и те и другие, — заметил Константин. — Но какой леший и куда погнал их в дорогу? Никто из встреченных казаков об этом не обмолвился?

— Никто — в дозор говорунов не посылают. Наверное, имен но об этом и желает говорить с тобой атаман Сулима. На мою думку, путь его казаченек вряд ли совпадает с нашим.

— Так мыслю и я. Поэтому встреча нашего отряда с сулимовским нам ни к чему. А вот послушать самого атамана мне будет нелишним. Скачем к нему.

— Какой конвой взять? Сотню, две?

— Для конвоя достаточно тебя одного. Куренного Данилу я хорошо знаю и уверен, что встретимся и разойдемся мы с ним миром. Хоть разные у нас дорожки, однако свара, а тем паче бой промеж его и моими казаченьками не нужен нам обоим. Разве я выступил в поход против него, а он против меня? Нет. А из того, что мы хотим отучить москалей совать нос на Запорожье, а он задумал намылить холку шведам-латинянам, вовсе не следует, что мы должны пускать кровь друг другу. Сечевики — вольные люди, за пределами Сечи каждый волен поступать как хочет, и никто не вправе мешать ему в этом. Запорожье — наш общий дом, все мы — браты, и москали вкупе со шведами не стоят того, чтобы из-за них мы враждовали между собой и ослабляли Сечь распрями.

— Прежде всегда было так, батько. Для истинного сечевика превыше всего Сечь и други-браты, а все остальное — дело десятое.

— Так будет и сегодня. Для рода Сулимы Сечь — мать родная, и Данило не нарушит главного ее закона, благодаря которому Сечь выживала при самых тяжких испытаниях! Что бы вокруг ни происходило, запорожцы никогда не поднимали оружия один на другого.

— Дай Господь Сулиме твой разум, батько.

— У него имеется свой, друже, и не хуже моего. Сейчас убедишься в этом...

Сулима с несколькими старшинами встретил Гордиенко невдалеке от головы своей колонны. Его широкоскулое лицо улыбалось, черные усы выделялись на едва тронутом легким загаром лице, лохматая шапка брошена на луку седла, и бритая голова с длинным, закрученным вокруг левого уха оселедцем подставлена ласковому южнорусскому мартовскому солнцу.

— День добрый, батько кошевой, — приветствовал он Константина. — Дошла до меня чутка, что ты вдрызг разнес при Царичанке москалей. От души поздравляю.

— Всего доброго и тебе, атаман. За поздравление благодарен, хотя чего удивительного, что наши славные сечевики побили клятых москалей? Разве когда бывало иначе? Но отчего привечаешь меня в седле? Джура сказал, что ты собирался устроить с моими казаченьками совместный привал. Я с собой по такому случаю даже кисет добрячего тютюна прихватил, чтобы за люлькой вести беседу. Выходит, напрасно?

— Кисет тютюна еще никому не был обузой. А люльку засмолить можно не только на привале, но и в седле. От совместного привала я действительно решил отказаться. Подумал, что ты, батько, после тяжкого боя поспешаешь в Переволочну, да и мне время дорого. А поговорить можно и без привала. Не так ли?

— Так. Что желал бы сказать или узнать от меня?

— Хотел бы посоветоваться с тобой, батько, по одному делу, на мою думку, весьма важному для Сечи. Объявила «черная» рада Москве войну, разбил ты царских солдат под Кобеляками и Царичанкой, но ведаешь ли, как сложится война между Россией и Швецией дальше? Вдруг верх в ней одержит не король Карл, а царь Петр? Царь — владыка злопамятный и суровый, припомнит своих порубанных под Кобеляками и Царичанкой солдат не только тебе, но и Сечи. А в гневе царь Петр необуздан и беспощаден.

— Волков бояться — в лес не ходить. А на суровость царя Петра Сечи начхать! Она пережила суровых королей, и суровых султанов, повидала и суровых московских царей. Ни одного из них уже нет, а Сечь была, есть и будет.

— Не сомневаюсь в том, батько, и разговор веду о другом. Допустим, победит не царь Петр, а шведский король с Мазепой, твои друзья-союзники. Тогда уже они припомнят Сечи, что часть казаченек с атаманом Сулимой выступила против них, и пожелают рассчитаться с ней за это. А король с Мазепой в лютости не уступят русскому царю. Вот и получается, что кто бы ни победил в войне — Швеция или Россия, — у нее будет причина явиться на Сечь с расправой. Неужто мы позволим подвергнуть родное для всех нас гнездо такой опасности?

— Не хотелось бы. Ты верно сказал, что судьбу Сечи, когда в войне между царем Петром и королем Карлом выявится победитель, станет решать уже он, а не рада или мы с тобой. Однако это произойдет лишь в случае, ежели мы, сечевики, заранее сообща не позаботимся, чтобы отвести от Сечи беду при любом исходе войны Швеции с Россией.

— Об этом я и хотел поговорить с тобой. Разве нельзя повернуть дело так, чтобы Сечь, как таковая, осталась вне войны царя Петра с королем Карлом, и ей не пришлось нести ответа ни за моих, ни за твоих казаченек, кто бы из них ни оказался бы битым? Мыслю, что можно. Например, если верх в войне одержит Москва, я постараюсь отвести царский гнев от Сечи тем, что представлю себя выразителем интересов истинных, родовых сечевиков, всегда державших сторону России и оставшихся верными ей сейчас. Твоих же казаченек я обрисую как приблуд, сборище удравших с Дона булавинцев и дезертиров из русской армии, пышущих злобой к царю Петру и сумевших увлечь с собой запорожскую голытьбу из вчерашних беглых посполитых. Поэтому со случайно оказавшимся на Сечи сбродом, приставшим к шведам,

— Царь Петр пусть поступает как знает, а с делами на Запорожье разберемся мы сами, верные России родовые сечевики.

— Кем ты намерен обрисовать меня? Приблудой-булавинцем, Царским солдатом-дезертиром, казаком-сиромахой из беглых посполитых? — усмехнулся Гордиенко.

— В этом нет нужды, батько. Царь добре наслышан о тебе, имеет о твоей персоне собственное мнение, и мое ему ни к чему. Не думаю, чтобы царь Петр питал к тебе приязнь, поэтому в случае поражения короля Карла быть тебе вместе с Мазепой в числе злейших недругов Москвы и на какой-то срок следует позабыть дорогу на Сечь.

— Позабыть? Мне, кошевому? Который по единогласному приговору черной рады повел сечевое товарищество на притеснителя казачества — московского царя?

— Батько, кошевым ты был, когда уходил в поход. А когда покидал Сечь я, там вовсю ходили разговоры, чтобы лишить тебя власти и избрать нового кошевого, который не бросит тени на православное сечевое лыцарство союзом с нечестивцами-папистами. Надеюсь, ты догадываешься, кого пророчит молва тебе на смену?

— Догадываюсь. Наверное, полковника Петра Сорочинского. Что ж, так и должно быть: история движется по кругу, и все возвращается на круги своя. Когда Сорочинский был кошевым и не пожелал дать приют на Запорожье Булавину с его приверженцами, сечевая голытьба лишила его атаманства и выбрала на его место меня. Теперь, когда голытьба с булавинцами покинула Сечь, на ней остались сторонники Москвы, которым ничего не стоит вновь вручить атаманскую власть Сорочинскому. Тем более что даже при мне Запорожье кишело дозорцами полковников Апостола и Галагана, которые вначале примкнули с Мазепой к королю Карлу, затем сбежали от него к Скоропадскому и, выслуживаясь перед Москвой, лезут из шкуры, заглаживая свою вину. Галаган всего несколько лет назад был сечевым полковником, Апостол по праву слывет лучшим на Гетманщине и всей Украине казачьим военачальником и также выходец из сечевых старшин, поэтому к их призыву поддержать Москву на Запорожье прислушаются многие. Учитывая, что большинство противников России сейчас со мной, сторонникам Сорочинского и дозорцам Апостола и Галагана без особого труда можно захватить власть над Сечью в свои руки. Возможно, они это уже сделали.

— Возможно. Как видишь, в случае победы царя Петра Сечи вряд ли что грозит. Ты привел гультяев и булавинцев к Мазепе и шведам, я прибыл с родовыми запорожцами к царю, так что в этом отношении на Сечи произошло точно то, что на Гетманщине и целиком на Украине. А если вместо тебя кошевым станет Сорочинский и заявит о поддержке Москвы, царь Петр не будет иметь ни одной серьезной причины быть недовольным Запорожьем. Но ежели верх в войне одержит Швеция, отвести кару от Сечи будет намного сложнее, особенно учитывая давнюю неприязнь Мазепы к ней.

— Если Россия потерпит поражение, ее победителем станет не Мазепа, а король Карл, — ответил Гордиенко. — Ему и решать судьбу Гетманщины и Запорожья. Верша ее, он первым делом будет учитывать не нашептывания Мазепы, а тот вклад, который был внесен мазепинской Гетманщиной и Сечью в победу над Московией. Сколько сабель привел Мазепа к королю? Две тысячи. Много ли шкоды причинил он русскому войску? Покуда никакой. А Сечь уже сегодня бросила против России восемь тысяч сабель и вырубила три русских полка. Ежели учесть, что в войну вступили еще не все сечевики, вызвавшиеся сражаться против царя Петра, и наш поход лишь начался, Мазепе будет весьма непросто плести интриги против Сечи. Что сказать королю относительно Сорочинского, стань он вместо меня кошевым и поддержи Москву, я уже знаю, и уверен, что мои слова отведут возможный королевский гнев от Запорожья. Постараюсь отыскать и причину, которая сможет объяснить твою приверженность Москве, но не накличет беды на Сечь.

За время разговора с Сулимой Константин успел рассмотреть сопровождавших того старшин, и в его голове начали обрисовываться контуры его будущих взаимоотношений с королем Карлом и Мазепой. Гетман, не выполнивший обещаний перед Швецией и не сумевший оказать ее армии сколь-нибудь существенной помощи, воспримет Гордиенко как своего соперника на роль вождя Украины и примется плести против него всевозможные интриги. В том числе постарается использовать своим оружием факт перехода части сечевиков на сторону России и — если это произойдет! — смещение Константина с атаманства и замену его приверженцем Москвы полковником Сорочинским. Однако подобные попытки Мазепы будут обречены на провал — Гордиенко сумеет заткнуть ему рот.

Относительно Сорочинского дело обстоит просто: если Мазепа, имевший возможность подбирать Генеральную старшину Гетманщины и полковников реестрового казачества по собственному усмотрению, не смог стать истинным хозяином Гетманщины и пригрел подле себя своего нынешнего злейшего недруга Скоропадского и перебежавших к нему Апостола, Галагана и прочих старшин, вправе ли он поставить в вину Гордиенко захват власти на Сечи сторонниками Москвы, ежели вся старшина на ней, начиная от кошевого до куренного атаманов, не назначалась кем-либо, а открыто избиралась?

Обвинение Гордиенко в том, что, будучи кошевым, он заблаговременно не принял должных мер для предотвращения ухода части сечевиков к царю Петру, тоже не бросит тень на репутацию Константина в глазах короля Карла — он докажет, что не имел возможности помешать свершившейся измене, хотя допускал ее со стороны определенной части запорожцев. Кто стал атаманом приверженцев Москвы, первым выступившим с оружием в руках против Мазепы? Данила Сулима, чьим крестным отцом был казненный Мазепой Генеральный судья Гетманщины Василий Кочубей. Разве забыл потомок литовских казаков Мазепа-Колядинский, что роды Сулима и Кочубей происходят из ордынских казаков и дружны уже несколько столетий?

После взятия в 1240 году монголами Киева и опустошения ими земель бывших племен полян, являвшихся ядром Киевской Руси, наиболее воинственная часть уцелевших днепровских славян ушла не на лесной север, а в низовья Днепра, Дона, Буга. Там она слилась с обитателями тех мест вольными людьми берладни-ками, бродниками, ватажниками, стала именоваться их общим названием «казаки», заставив соседей силой оружия признать себя хозяевами причерноморских степей и устьев впадавших в Черное и Азовское морей рек. Это для Польши, Литвы и образовавшейся на северных окраинах бывшей Киевской Руси Московии степь между Днепром и Доном была Диким полем, для казаков она по-прежнему, как для их предков-полян, оставалась Старым полем, получив еще одно название — Казачий Присуд.

Со временем казаки, обосновавшиеся близ Перекопа и на черноморских берегах, установили связи с завоевавшими Крым и осевшими там татарами. Не находя причин для вражды, казаки и татары стали добрыми соседями, породнились, в том числе своими самыми знатными родами, как равноправные союзники участвовали в походах на северные и западные чужие земли. Так продолжалось до конца XV века, когда после падения Византийской империи на северные берега Черного моря явились завоеватели-турки, и крымские татары признали над собой их власть [58]. Не желая следовать их примеру, казаки покинули причерноморье и переселились к своим северным собратьям в среднем течении Днепра и Дона, являвшимися южными окраинами Литвы и Московии.

С тех пор среди запорожских и донских казаков появились Батыровы и Барабаши, Собыревы и Мусатовы, Камаровы и Мелиховы. А изрядная часть потомков казачьих «ордынских» родов, породнившихся с татарской знатью, пожелала сохранить в своих видоизмененных фамилиях титулы прадедов: хан, бей, мурза, салтан, калга. Казаки, принявшие некогда ислам, после возвращения на землю предков вновь обратились в православную веру, однако память об «ордынском» прошлом осталась в фамилиях Новокрещеные, Туроверовы, Татариновы и других. Потомком знатного рода «ордынских» казаков был гетман Богдан Зиновий Хмельницкий, чем объясняется его побратимство с крымским ханом Ислам Гиреем и то, что ему первому из гетманов удалось привлечь крымскую орду в качестве союзника казачества в его войне с Речью Посполитой.

Немудрено, что потомки двух известных родов «ордынских» казаков — беев Кочу и Сулеймана, — носящие ныне фамилии Кочубей и Сулима, вплоть до сегодняшних дней поддерживали между собой теснейшую связь и считались побратимами. Именно желание отомстить Мазепе, виновнику гибели его крестного отца Василия Кочубея, являлось причиной выступления Сулимы против гетмана, а вовсе не любовь к Москве или неприязнь к шведскому королю. Тем более что пример Даниле подал его дядя Иван Сулима, Генеральный хорунжий Гетманщины, ускакавший одним из первых от Мазепы 21 -го ноября 1708 года вместе с полковником Апостолом.

Родственными чувствами можно объяснить поступок и одного из сотников Данилы — Ивана Чайки. Что делать ему у Мазепы, ежели его двоюродный брат Семен Чайковский [59], реестровый старшина и шляхтич со времен Речи Посполитой, служит полковым хорунжим у гетмана Скоропадского?

Не столь сложно отыскать причину, заставившую примкнуть к Сулиме и другого сотника — Степана Хорвата. Балканские и дунайские православные народы издавна стремились под руку православного русского царя, видя в нем единственного защитника от угрожавшей им исламизации и окатоличивания. Вот что писал в отправленной в 1688 году в Москву грамоте сербский патриарх Арсений: «Западные державы отняли у турок в Венгрии и в Морее местности, заселенные православным народом, но тотчас стали там вводить унию и обращать православные храмы в костелы. Если повезет им счастие далее и они завоюют Царьград, то православные христиане прийдут в окончательную погибель и вера православная искоренится. Православные христиане с радостью отдадутся под власть великих государей Российских, но не под власть папежников».

Нужно ли удивляться, что на Сечи оставались почти все освобожденные запорожцами во время их морских походов славянские гребцы-невольники с турецких галер, большинство которых составляли захваченные в плен участники восстаний против турок-поработителей? Причем на Сечи обретали вторую родину не только православные, но и славяне-католики, благо стать православным на Запорожье представителю любой другой религии было сущим пустяком. В результате отдельные курени на треть, а то и наполовину состояли из выходцев с Балкан, а некоторые из них умом и храбростью заслуживали доверие и признательность низового товарищества и избирались на самые высокие войсковые должности. Прадед Степана был отбитым запорожцами гребцом-невольником на турецкой галере, и его правнук, сечевик-старшина, с десятками себе подобных потомков балканских славян выступил на помощь Москве, с именем которой западные православные христиане связывали надежды об освобождении от османского ига и свободе вероисповедания [60].

А если принять во внимание, что остальные два сулимовских сотника были из гуляйпольских «гниздюков», всегда державших сторону Москвы, Гордиенко без труда отведет от себя возможное обвинение Мазепы в том, что он, подобно самому гетману, упустил из рук управление Сечью и позволил запорожцам усилить армию московского царя. Россию поддержали те, кто неминуемо должен был это сделать, и в этом нет вины ни Сечи, где никому не возбранялось иметь на происходившие события собственную точку зрения, ни кошевого атамана, не обладавшего правом насильно навязывать кому-либо свое мнение или волю...

— Тогда, батько, пожелаем друг дружке удачи и сделаем все, чтобы твоим и моим казаченькам не довелось встретиться один против другого в бою, — прозвучал голос Данилы.

— Господь нам в подмогу, атаман, и да сбережет он своих верных сынов-запорожцев от всяческих бед, — ответил Константин. — Передай от меня щирый привет Ивану Скоропадскому и всем моим другам-товарищам, кого встретишь при его войске. Прощевай, друже.

— До встречи, батько...

Полученные от Сулимы известия заставили Гордиенко отказаться от прежнего намерения как можно скорее встретиться с Мазепой и королем Карлом. Вдруг власть на Сечи уже в руках сторонников Москвы, и те, воспользовавшись уходом отряда Константина к шведам, с помощью расквартированных близ Сечи русских войск распространят свое влияние на прилегающую к Запорожью местность? А если вдобавок к этому еще отправят к царю Петру сильный отряд сечевиков, который примет деятельное участие в боях против короля Карла? Чем тогда Гордиенко, отрезанный от Сечи и располагающий лишь несколькими тысячами ушедших с ним казаков, будет отличаться от отверженного Гетманщиной Мазепы?

Такого допустить нельзя, поэтому, прежде чем отправляться к союзникам, необходимо позаботиться о надежности своего тыла. Число сторонников Москвы на Сечи не столь уж велико, к тому же Сулима увел самых активных с собой, значит, без помощи русских войск им по силам будет лишь удержать за собой Сечь, но никак не вмешаться в боевые действия между Швецией и Россией. А чтобы русские войска не смогли оказать подмоги приспешникам Москвы, тем паче действовать заодно с ними, необходимо очистить от московитов подступы к Сечи, уничтожив царские гарнизоны или загнав их в крепости, откуда те не посмеют высунуть носа.

Решено: закрепившись в Переволочне, которая превратится в его оплот на Днепре и связывающее звено с Запорожьем, Константину следует очистить от русских войск местность по берегам притоков Днепра — Ворсклы и Орели, что сделает его единственным хозяином южной части Полтавского полковничества царской Гетманщины. Лишь после этого, не заботясь о тыле и имея возможность своевременно вмешаться в дела Запорожья, если оттуда ему станет грозить опасность, можно смело отправляться в родовое гнездо рода Кочубеев хутор Диканьку, где сейчас в 25 верстах от Полтавы обосновался Мазепа.

Часть третья. Полтава

1

В этом саду Мотря знала каждое дерево, куст, ей была знакома каждая аллея и тропинка. Еще бы — в Диканьке она родилась, выросла, здесь прошли ее детство и девичьи годы, отсюда она уезжала на воспитание в киевский Фроловский девичий монастырь и сюда возвратилась. Где бы потом ни бывала Мотря — в Киеве, Полтаве, Батурине, Борзне, — краше и милее всех мест на Гетманщине и всей Украине она считала дворец своего отца в Диканьке и огромный старый сад при нем.

Но сегодня Мотрю не радовало ничто: ни клейкий запах распускавшейся первой листвы на деревьях, ни ласковый, напоенный ароматом весенних трав ветерок, ни веселое щебетанье приветствующих наступление тепла птах. Да и могло ли ее вообще что радовать, если уже вторые сутки она полностью была погружена в тягостные раздумья и не замечала вокруг себя никого и ничего?

Что произошло? Она ошиблась в старике-гетмане, сверх меры воздав должное его уму, жизненному опыту и приписав ему несуществующие способности, или ошибся сам Мазепа, неправильно оценив силы Швеции и России, ошибочно представляя обстановку в Гетманщине и вокруг нее, поверив в искренность намерений своих сообщников-полковников и наивно уверовав, что казачество поддержит его в противоборстве с притеснительницей-Москвой? Впрочем, есть ли смысл искать сейчас виновника положения, в котором она находится, или куда важнее отыскать выход, как из него выбраться или изменить в свою пользу.

А ее положение, точнее, положение Мазепы, с которым она имела глупость связать свою судьбу, крайне незавидно, если не сказать, плачевно. Как можно еще воспринимать положение гетмана, отвергнутого казачеством и преданного своей Генеральной старшиной и полковниками, которых он столько лет тщательно подбирал в сообщники и на кого так надеялся в осуществлении своих планов? А что дело обстоит именно так, сомневаться не приходилось.

Где те десятки тысяч казаков, которых Мазепа обещал привести шведскому королю под его знамена и которые своими саблями должны были очистить вначале Украину от царских войск, а затем вместе со шведами двинуться на Москву? Нет их! Даже из тех двух с небольшим тысяч казаков, с которыми Мазепа прибыл в шведский лагерь, добрая половина была уведена изменниками-старшинами к Скоропадскому или разбежались сами. На сегодняшний день у Мазепы осталась едва тысяча настоящих казаков, костяк которых составляют сердюки: 500 сабель под началом полковника Кожуховского и 150 сабель у полковника Андриаша. Чтобы не выглядеть жалко в глазах короля Карла, Мазепа разослал по Украине универсалы, в которых предлагал посполитым идти под его булаву и записываться в казаки. Это позволило ему увеличить свое «войско» до четырех тысяч человек, хотя его боевая мощь от этого вряд ли увеличилась.

Но что говорить о простом казачестве, считавшем Мазепу «недоляшком» и оттого недолюбливавшем его, если от гетмана отшатнулись даже те, в чьей преданности у него не было никаких сомнений. Где лучшая сабля Гетманщины полковник Данила Апостол, уважаемый на Украине и Запорожье Генеральный хорунжий Иван Сулима, самый любимый Мазепой из сердюцких старшин полковник Гнат Галаган? У назначенного царем гетмана Скоропадского! Правильно поступили шведы, когда после бегства Апостола и Сулимы перестали верить всей старшине и установили за ней строгий надзор.

Подозревая лубенского полковника Зеленского в стремлении покинуть Мазепу, они приставили к нему караул из 50 солдат, которые расположились в воротах его дома, во дворе, в сенях, в самом доме. Такая же стража была и при Генеральном есауле Максимовиче, которого шведы уличили в переписке с русскими. Даже за старшинами, которых никак нельзя было обвинить в тайных замыслах против Мазепы, постоянно наблюдали по два шведских солдата.

Однако и этого шведам показалось мало. Вначале они не позволили старшинам и их женам вместе покидать их жилища, а после перехода к Скоропадскому полковника Галагана с его полком приказали всем старшинам без исключения свезти свои семьи в город Ромны и разместить их в королевском обозе. С тех пор жены и дети мазепинских старшин следовали под надежным присмотром за шведской армией, а «казачьи госпожи», как называли старшинских жен и дочерей офицеры охраны обоза, оказались предметом их вожделений [61].

Преданный анафеме, Мазепа подвергся травле со стороны высшего украинского духовенства, мигом позабывшего все доброе, сделанное для него гетманом. Разве не по его личному ходатайству киевский митрополит Варлаам Ясинский получил право именоваться экзархом [62] московского патриарха? Разве не Мазепа добился подтверждения старых грамот Софийскому митрополитскому собору на его богатейшие маетности? Разве не по его прошению на царское имя получили жалованные грамоты на монастырские владения бывший игумен Киево-Николаевского монастыря, ныне киевский митрополит Иосааф Кроковский, ректор Братского монастыря Гавриил, игумен больничного монастыря при Печорской лавре Иезекииль, а игумену Межигорского монастыря Иродиону Журавскому были подтверждены ставропигиальные [63] грамоты греческих патриархов?

Все это забыто, предано забвению! Как и то, что по просьбе Мазепы из Москвы в монастыри на Гетманщине посылались богослужебные одежды и церковная утварь, и сам царь регулярно отправлял им свою щедрую милостыню. Не Мазепа ли, узнав о бедственном положении киевского девичьего Михайловского монастыря, добился у царя жалованной грамоты его игуменье Агафье на ближайшее село с землями, садами и прудами?

А кто нынче вспомнит, что Мазепа не только выпрашивал у Москвы милости монастырям, но и сам в немалой степени поддерживал их за собственный счет? Это на его средства в 1690 году была воздвигнута соборная церковь в Николаевском монастыре, а в 1693 году построена Богоявленская каменная церковь в Братском монастыре и там же сооружен большой каменный академический корпус. Все добрые дела гетмана во славу украинского православия канули в небытие, а наградой ему стала провозглашенная в Москве и Глухове анафема!

Но если бы дело ограничилось только неблагодарностью иерархов церкви, давно уже певших с московского голоса! По чьему-то наущению по Украине вновь получили хождение забытые было сплетни о любовных похождениях самого гетмана и его родной сестры, имевшей помимо трех законных мужей — Обидовского, Витуславского, Войнаровского — якобы еще невесть сколько любовников. Заодно воскресли сплетни, что она, будучи в Речи Посполитой, скупала там для Мазепы маетности за уворованные им из войсковой казны деньги. Все шло в ход, чтобы очернить имя Мазепы в глазах населения Гетманщины, выставить его в неприглядном свете перед казачеством и селянством!

Но больше всего Мотрю тревожило то, что в годину тяжких испытаний, когда с человека слетает все наносное и обнажается его сокровенная сущность, гетман предстал перед ней не честным, гордым лыцарем, живущим бедами неньки-Украйны и чаяниями казачества, а обычным себялюбцем и ловким интриганом, готовым ради собственной корысти и тщеславия предать кого угодно и нанести ущерб делу, за которое он якобы готов пожертвовать жизнью. Иногда в голову Мотре вползала чудовищная мысль, что она понимает сбежавших от Мазепы к Скоропадскому старшин и на их месте поступила бы точно так.

Как еще мог расценить порядочный человек сделанное Мазепой через полковника Апостола царю Петру предложение обманным путем захватить в плен короля Карла с его знатнейшими генералами и передать их России в обмен на свое прощение и возвращение прежних маетностей и земельных угодий? Правда, эта сделка не состоялась, поскольку осторожный Мазепа потребовал, чтобы точное соблюдение его договора с царем было гарантировано указанными им иностранными державами, однако факт остается фактом — Мазепа был готов предать короля, который, по его словам, только один мог принести Украине независимость от России и возвратить казачеству отнятые у него стародавние вольности.

А разве можно назвать добропорядочным отношение Мазепы к другому своему союзнику, кошевому атаману запорожцев Гордиенко, объявившему войну России и тут же без чьей-либо помощи уничтожившему на границах Сечи три русских полка? Желая придать себе вес в глазах короля Карла, Мазепа стремился представить дело так, будто это он уговорил кошевого, которого называл «братчиком-сечевиком», выступить против России, но, завидуя успеху Гордиенко и видя в нем опасного соперника, одновременно принимал все меры, чтобы отстранить запорожцев от участия в войне, особенно от совместных боевых действий со шведами. Так ли должен поступать настоящий союзник с единокровным, единоверным собратом-казаком? После ухода к королю Карлу Мотря стала видеть Мазепу другими, чем прежде, глазами и по-иному воспринимать и оценивать его поступки.

Но где были ее глаза, а прежде всего рассудок, когда она часами трепетно внимала сладким речам гетмана в монастыре? Передав ей гостинцы и добрые пожелания от родителей, Мазепа подолгу беседовал с крестной дочерью, рассказывая ей о событиях в миру, о новостях в Батурине и Диканьке, читал ей свои новые вирши и думы о казачестве и его славных гетманах и кошевых. Мотрю в монастыре приучали к покорности судьбе и внушали, что гордыня — тягчайший грех, а Мазепа рисовал ей образы людей, которые шли к намеченной цели наперекор всем преградам и творили свою судьбу собственным умом и руками, возносясь к вершинам власти и славы, о которых другие не смели даже мечтать.

Встречи и беседы с Мазепой не прошли бесследно. Не святые девы, не раскаявшиеся грешницы или смиренные монахини стали властительницами дум Мотри, а властолюбивые, гордые женщины, силой ума и характера поднявшиеся над окружающими их людьми и повелевающие ими. До отъезда в монастырь Мотря гордилась, что она — дочь Генерального судьи Гетманщины, а после возвращения стала относиться к этому равнодушно. Тоже мне — звезда на небе: дочь одного из Генеральных старшин, коих при особе гетмана почти десяток — обозный, судья, подскарбий, писарь, два есаула, хорунжий и бунчужный. И у каждого дочери, племянницы, внучки, не говоря о женах и сестрах.

Это для простого казака или чинов полковой старшины Мотря — величина, а для гетманского окружения — одна из многих невест на выданье. А она не хотела быть одной из многих, не желала быть равной другим, она мечтала быть единственной в своем роде, и об этом должны были знать не только ее родные и знакомые, а вся Гетманщина и Украина. Но как добиться желаемого, если умом она не блистала, особой склонности к наукам не проявила, виршей не писала, голос имела обыкновенный и в пении не преуспела?

Значит, нужно было делать ставку на то, чем она была щедро одарена от рождения и чем могла смело соперничать с любой другой женщиной — на свою красоту. А женская красота может быть неотразимым оружием и служить возвеличиванию ее обладательницы не сама по себе, а лишь в сочетании с умом, мужеством и несгибаемой волей мужчины, ставшего рабом этой красоты и готовым ради нее на все. Но где она может найти такого мужчину? Среди сыновей друзей ее отца — Генеральных старшин и реестровых казачьих полковников? Но если для них пределом вожделений были полковничий пернач либо чин Генерального старшины, то Мотря рассматривала мужчину с подобными символами власти лишь как первую ступеньку на пути к осуществлению своей мечты.

Она не намерена была идти к своему величию шаг за шагом, достигнув его к закату жизни и превратившись из красавицы в обычную, ничем не примечательную рядом со своим знаменитым мужем или любовником стареющую женщину. Нет, слава и преклонение окружающих необходимы ей сейчас, когда она и ее спутник жизни будут на равных вознесены над другими людьми: она — благодаря своей красоте, он — благодаря достигнутому им высокому положению. А на Гетманщине был только один мужчина, будучи спутницей которого Мотря могла заставить обратить на себя внимание всей Украины и стать первой среди ее многочисленных красавиц.

Сейчас Мотря понимала, что Мазепа, покоритель многих дамских сердец и прекрасный знаток женской психологии, вначале сознательно разбудил в ней непомерное тщеславие, после чего исподволь и ненавязчиво подвел к мысли, каким образом Мотря может осуществить свою дерзкую мечту. Разве случайно он постоянно приносил ей для чтения летописи времен Киевской Руси и польские хроники периода Русской смуты начала прошлого века? Причем это был не случайный набор летописей и хроник — все они относились к княжению Галицкого князя Ярослава Осмомысла и событиям, связанным с судьбой обоих Лжедмитриев и казацкого атамана Ивана Заруцкого.

Мотрю лишь отчасти заинтересовали деяния князя Ярослава и Самозванца с Заруцким, зато судьбы боярышни Настасьи, любовницы князя Ярослава, и шляхтянки Марины, дочери сандомирского воеводы Юрия Мнишека и законной жены обоих ЛжеДмитриев и Заруцкого, оказали на нее глубочайшее впечатление. Вот они, женщины, шагнувшие из ряда множества себе подобных в сильные мира сего и заплатившие собственными жизнями за то, чтобы никогда больше не оказаться вровень с теми, кто не имеет своего лица и чей удел — быть на задворках истории. Эти две женщины стали для Мотри образцом для подражания, заодно указав, с каким мужчиной следует связать свою жизнь, чтобы сделались явью самые смелые ее мечты.

Почему Настасья вошла в летописи? Потому что была любовницей и неразлучной спутницей князя Ярослава, матерью его сына Олега и верной помощницей князю в его борьбе с боярской оппозицией. Когда мятежные бояре поставили ее перед выбором: спасая жизнь, отречься от князя или в противном случае быть сожженной живой на костре, она выбрала второе. Первая по красоте и влиянию в княжестве, правившая им вместе с любовником, она не пожелала стать ровней другим женщинам. Но вкусить сладостное чувство власти позволил ей мужчина-спутник — князь Ярослав!

Точно так ощутить себя причастной к большой политике и заставить говорить о себе половину Европы обычная шляхтянка Марина Мнишек смогла лишь будучи поочередно женой обоих Самозванцев и поэтому русской царицей. Жажда власти и стремление быть на главной женской роли в огромной державе оказались настолько всепоглощающими, что Марина, лишившись обоих мужей-царей, сочеталась браком с казачьим атаманом Заруцким, признавшим законное право на русский престол за сыном Марины. Она предпочла быть заключенной в монастыре, где ее отравили, чем отказаться от титула русской царицы и превратиться, как в годы девичества, в ничем не примечательную шляхтянку, дочь простого воеводы. И опять-таки очутиться рядом с троном московских царей и почувствовать свою исключительность и превосходство над остальными женщинами России и Речи Посполитой Марине представили возможность ее мужчины-спутники!

Мужчиной, способным сыграть для Мотри роль, которую сыграли для Настасьи любовник Ярослав, а для Марины Мнишек трое ее мужей, мог быть только гетман Мазепа! То, что Мотря годилась ему во внучки и не любила его, значения не имело. Любила ли молодая красавица Настасья князя Ярослава, намного старшего ее по возрасту, имевшего законную жену и изменявшего Настасье с другими женщинами? Вряд ли. Могла ли испытывать любовь гордая красавица-шляхтянка Марина к череде своих мужей, зная, что двое из них простолюдины, а третий — захудалый украинский шляхтич, угодивший в юности в татарский плен и сбежавший на Дон, где благодаря природному уму, смелости и грамотности стал лучшим атаманом? Тоже вряд ли.

Просто обе эти женщины должны были сделать выбор — брак по любви и судьба обычной женщины, либо расчетливая близость с мужчиной, распахивающим для нее дверь в мир, куда вход доступен только избранным. Настасья и Марина сделали свой выбор, их примеру последовала и Мотря, рассматривая Мазепу в первую очередь не как мужчину, а единственное верное средство осуществления своей мечты. Но оказалось, что в выборе средства она сделала ошибку, как в свое время это случилось и с ее предшественницами. Но если те в достижении своей мечты шли до конца и в итоге заплатили за это жизнью, Мотря не собиралась уподобляться им и намерена остановиться на полпути, покуда еще существует возможность исправить допущенную ошибку и избрать другую жизненную стезю.

Судя по всему, королевы независимой Украинской державы из нее не получится. Поэтому не благоразумнее ли вовремя сменить роль любовницы неудачника-гетмана на новую — роль дочери Генерального судьи Кочубея, безвинно пострадавшего из-за изменника Мазепы? Лучше остаться живой дочерью казачьего Генерального старшины и иметь славу бывшей любовницы гетмана, чем прослыть после преждевременной смерти претенденткой на несуществующий трон украинской королевы.

Мотре было известно, что по царскому повелению гетман Скоропадский издал универсал, согласно которому вдовам Кочубея и Искры не только возвращались все маетности их покойных мужей, но и жаловались новые. Поэтому ей вряд ли стоит страшиться гнева Москвы, особенно если она объяснит свое пребывание у шведов любовью юной неопытной девы к прожженному обольстителю-гетману, утаившему от нее свои черные замыслы в отношении России. Мотря по-прежнему красива и богата, род Кочубеев благодаря универсалу Скоропадского вновь один из лучших на Гетманщине и в чести у самого царя, поэтому у нее не будет недостатка в достойных женихах.

Но как покинуть Мазепу? Король Карл, видимо, не доверял и ему, поскольку гетман и его штаб-квартира всегда охранялись многочисленным шведским «почетным караулом», якобы для оказания чести его ясновельможной персоне. Причем улизнуть из королевского лагеря — это лишь полдела, главное — пробраться с занятой шведами территории к русским войскам или казакам Скоропадского. После долгих размышлений Мотря пришла к заключению, что в этом ей может помочь только один человек — княгиня Марыся Дольская, которая, как она слышала от племянника Мазепы Войнаровского, не так давно способствовала успеху его бегства из лагеря князя Меншикова.

С княгиней у Мотри сложились вполне приличные отношения, хотя, говоря откровенно, Мотря ее поначалу недолюбливала. Но это была не личная недоброжелательность, а широко распространенная в среде прекрасного пола ревность одной красивой женщины к другой. Этому в немалой степени способствовало то, что граф Понятовский, волочившийся за Мотрей, осыпавший ее комплиментами и оказывавший всевозможные знаки внимания, с появлением в шведском лагере княгини Марыси стал проводить большую часть своего времени близ нее. К нему тотчас примкнул и объявившийся у дяди-гетмана Андрей Войнаровский, чья красота и умение обращаться с дамами пришлись по душе Мотре.

Но женское чутье подсказало Мотре, что несмотря на настойчивые ухаживания Понятовского и Войнаровского, княгиня не стала любовницей ни одного из них. Это заставило Мотрю смириться с присутствием рядом с собой красивой польки, и она стала относиться к Марысе как к любой другой обитательнице казачьего лагеря. Не замечала Мотря и неприязненного отношения польки к себе.

Поэтому что мешает Мотре сегодня же навестить княгиню и поговорить с ней, как женщина с женщиной, по душам о наболевшем?

Гордиенко не любил вспоминать годы учебы в Киевской духовной академии, зато время, проведенное в стенах бурсы, осталось в его памяти как самое счастливое в жизни. Это было время беззаботной юности, ни к чему серьезному не обязывавшей дружбы со сверстниками, время постоянных беспричинных драк и ночных налетов ватаг бурсаков на сады горожан, время первой любви и первых поисков ответов на вопросы, которые начинала ставить перед ним жизнь.

В академии все было по-другому: Константин уже твердо знал, что его судьба будет связана только с Запорожьем, и готовился к службе в рядах славного низового товарищества. Поскольку себя он видел не простым сечевиком, а не иначе как чином Войсковой старшины, то рассматривал академию как место, где ему надлежит запастись разнообразными знаниями, которые позволят выделиться из массы рядовых запорожцев я стать одним из главных лиц степного лыцарства. В академии у Константина не было друзей, его ничто не влекло в город, каждую свободную минуту он проводил с книгами, засиживаясь за чтением до утра, женщины и любовь полностью ушли из его жизни.

Став казаком Платнировского куреня Сечи, Константин получил от товарищей прозвище «Крот». Зная, что бунчужным и куренным атаманом становятся прежде всего не за ученую премудрость, а за личную доблесть и организаторские способности, он предпочитал меньше говорить, а больше постигать мастерство владения саблей и мушкетом, заодно учась искусству грамотно командовать в бою и вникая в тонкости ведения куренного хозяйства. Родовой казак, Константин был смел и отважен, прослушанные им в академии лекции о методах завоевания доверия паствы помогли ему приобрести расположение казаков куреня, и вскоре он стал их атаманом.

После этого Константин стал меньше уделять внимания сабле и мушкету, а главным его оружием за получение очередных старшинских чинов стали приобретенные в академии знания. Прежнее прозвище «Крот» было забыто и появились два новых. За то, что Константин знал себе цену и не допускал панибратства, одни считали его гордецом и называли «Гординским», другие, отдавая дань его недюжинному уму, широкому кругозору и умению говорить на нескольких иностранных языках, именовали «Головко», и лишь когда он впервые получил в руки «очеретину», как пренебрежительно запорожцы именовали булаву кошевого атамана, к нему стали обращаться только по настоящей родовой фамилии. За первым избранием кошевым последовало второе, третье, и когда теперь на Сечи называлось имя «Константин» или «Костка», каждый казак знал, что речь идет о Гордиенко, какую бы должность он в это время ни занимал.

Помянуть добрым словом учебу в академии Константину довелось и сегодня, во время приема его и пятидесяти запорожских старшин королем Карлом в Великих Будищах. Вначале Гордиенко и старшины были допущены к королевской руке, после чего Константин обратился к Карлу с речью на латыни, чем вызвал неописуемое изумление присутствовавших на приеме шведских военачальников и сановников. Потомок диких скифов, с которыми воевал еще Александр Македонский, степной разбойник с задворков Европы прекрасно изъяснялся на языке великих римлян, покорителей полумира и носителей высочайшей культуры, причем на чистейшем литературном языке, а не на его «кухонном» диалекте!

В своей речи Гордиенко выразил шведскому королю благодарность за обещанное им Запорожью и Украине покровительство и за участие шведской армии в борьбе против общего для Швеции и Украины врага — московского царя.

От имени короля ответную речь тоже на латинском языке произнес государственный секретарь Гермелин, а комиссар Сольдан перевел ее на украинский язык. В этой речи король уверял сечевиков в неизменной своей к ним благосклонности и давал им совет воспользоваться дружбой со Швецией для того, чтобы возвратить себе прежнюю свободу и нарушаемые Москвой их «предковские права». Особо Карл благодарил казаков за разгром отряда бригадира Кэмпбела и воздавал им; хвалу за проявленную храбрость, обещая щедрую награду.

После речей королю и его свите были показаны 115 русских солдат, захваченных в плен под Царичанкой и при очищении берегов Ворсклы и Орели от царских войск. Выполняя свое обещание, король велел казначею выдать запорожцам десять тысяч флоринов, которые в этот же день были разделены между участниками боя при Царичанке. Кошевой и старшины получили крупные денежные подарки помимо общей суммы, причем на них был выдан «особый лист». Согласно сечевым законам, любая добыча и жалованные деньги подлежали сдаче в общую войсковую скарбницу, и чтобы избежать этого с королевскими подарками старшине и Константину, «особый лист» был зачитан перед казачьим строем.

От короля Карла не отстал и Мазепа, пожаловавший лично от себя запорожцам «в раздел» пятьдесят тысяч злотых и одаривший Гордиенко и его старшин щедрыми подарками.

Затем в королевской ставке для шведского генералитета и старшего офицерства, мазепинских и запорожских старшин был устроен грандиозный пир, причем для Гордиенко и его спутников были выделены два стола «при королевском дворе». Константин, как и всякий казак, был большим любителем выпить, особенно «на дурныцю», однако сейчас, несмотря на то что столы были заставлены всевозможных сортов горилкой и винами из всех стран Европы, он прикладывался к чарке редко. Ему не хотелось повторения того, чем завершилась его встреча с Мазепой минувшим днем.

Вчера, 26 марта, на подступах к Диканьке, куда Мазепа пригласил Гордиенко для личной встречи и беседы, его со старшинами и наиболее уважаемыми сечевиками встретил почетный гетманский конвой из двух тысяч казаков во главе с двумя полковниками. Опытный глаз Константина сразу определил, что из конвойцев едва четверть составляют бывалые казаки, остальные — недавние посполитые в казачьих кунтушах и при оружии. За свою жизнь он видел на Сечи немало подобных новопришлых вояк, которые, покуда не пройдут хорошей боевой подготовки и не понюхают пороха в битвах, машут саблей, как косой, и колют пикой, словно вилами. Видно, совсем неважно у гетмана с людьми, если у него не хватает настоящих казаков даже для оказания почести званым гостям.

Встреча с Мазепой состоялась в родовом дворце Кочубеев. Огромный зал перед личными апартаментами гетмана, где тот ждал гостей, был заполнен мазепинской Генеральной старшиной и полковниками, в знак уважения к которым Константин велел склонить свой атаманский бунчук. После этого Гордиенко со спутниками прошел в кабинет Мазепы и увидел того в парадном гетманском облачении за длинным столом, на котором покоились знаки достоинства малороссийских гетманов. Константин, а за ним его старшины отвесили поклоны почетным казачьим регалиям, а сечевой бунчужный склонил перед Мазепой бунчук.

Гордиенко и гетман были давнишними врагами, и это знали все присутствовавшие при их встрече. Однако причина, которая свела их вместе, не позволяла им выставлять напоказ свои чувства друг к другу, поэтому обращенная Константином к Мазепе заранее приготовленная речь сделала бы честь профессиональному дипломату.

— Мы, войско Запорожское Низовое, благодарим вашу милость за то, что вы, как и подобало главному вождю украинскому, приняли близко к сердцу судьбу, постигшую наш край, и предприняли освободить его от московского рабства. Мы уверены, что с этой целью, а не для ваших собственных выгод, не из каких-нибудь приватных видов решились вы прибегнуть к протекции шведского короля. Мы хотим верно вам содействовать, мы разом с вами будет жертвовать и кровию, и жизнию своею, будем во всем повиноваться вам, лишь бы достигнуть желанной цели, — начал он.

Дальше он уверил гетмана в желании запорожцев видеть его их представителем при шведском короле и способствовать получению ими от Карла милостей. В конце речи Константин позволил себе тонко намекнуть Мазепе, что, зная истинную цену его обещаниям, он намерен получить более надежную гарантию соблюдения Мазепой заключаемого между Гетманщиной и Запорожьем союза, нежели его словесная клятва.

— ...Готовы пред Богом принести присягу в верности и повиновении вашей милости, но желаем, чтоб и ваша вельможность обязали себя присягою действовать в согласии с нами и оказывать нам содействие в деле спасения Отечества, — закончил он свою речь.

В ответной речи Мазепа показал себя не менее искусным дипломатом, чем гость, начав с расточения похвал Запорожью и объяснения причин, приведших его к шведскому королю:

— Благодарю вас, запорожцы, за доверие ко мне. Славлю ваше ревностное желание добра отчизне. Бог мне свидетель, что, отдаваясь в руки шведского короля, я поступал не по легкомыслию и не из приватных видов для себя, а из любви к отчизне. У меня нет ни жены, ни детей: я мог бы удалиться в Польшу или куда-нибудь и спокойно провести там остаток дней моей жизни; но, управлявши столько лет Украиною с заботливостью и верностью, насколько доставало у меня способностей, я по долгу чести и сердечной любви не могу сложа руки оставлять этот край на произвол неправедного угнетателя...

Продолжая речь, он рассказал, что царь Петр собирался переселить малороссийских казаков за Волгу, а Сечь разорить, поверстав запорожцев в драгуны. Меншиков с «ужасающей силою войска» уже двигался на Сечь, и если бы замыслы Москвы осуществились, то присутствующие сегодня в этом дворце были бы «перевязаны, перекованы и отправлены в Сибирь». Однако в события вмешалось Провидение, заставив 1пведского короля вступить в пределы Украины и подать ее жителям надежду на освобождение от московских угнетателей.

— ...Я счел своим долгом обратиться к шведскому королю и надеюсь, что Бог, избавивший нас недавно от опасности, поможет нам свергнуть с себя постыдное иго. Будемте заодно, запорожцы! Я обяжусь вам присягою, а вы с своей стороны присягните мне в неизменной верности и дружбе, — завершил он свое выступление.

После обмена речами Гордиенко со спутниками были приглашены на званый обед, на котором присутствовали также Мазепа с ближайшими соратниками. На обеде не было недостатка в питье и угощениях, все присутствовавшие пили и ели сколько душа пожелает. Казачьи души в таких случаях ограничений не ведали, и после окончания обеда случилось то неприятное происшествие, из-за которого Константин вынужден сегодня пить в полмеры.

Отправляясь после обеда на отдых, изрядно захмелевшие запорожцы начали расхватывать золотую и серебряную посуду и уносить с собой на память о состоявшейся трапезе с «его ясновельможностью гетманом». Не менее пьяный Мазепин дворецкий, возмущенный такой бесцеремонностью, имел неосторожность сделать гостям замечание: «Вы рады бы ограбить этот дом; такой у вас обычай — делать подобное, куда вы только заберетесь».

Замечание возмутило запорожцев, и они, расценив его как оскорбление, сообщили о случившемся Гордиенко. Полагая, что дворецкий, человек «низкого звания», не мог самостоятельно решиться вести себя с ними, столь дерзко, старшины сочли, что тот действовал по наущению Мазепы, поэтому оскорбление является плевком в лицо всему сечевому товариществу и не может остаться безнаказанным.

И тут в душе Гордиенко, обычно осторожного и предусмотрительного, а сейчас едва державшегося от выпитого на ногах и плохо воспринимающего происходившее, всколыхнулись старые обиды на гетмана. Особенно последняя, связанная с событиями четырехлетней давности и не зажившая до сей поры.

Тогда, желая покончить с длительной и кровопролитной войной, Россия и Турция пришли к соглашению о размежевании спорных южных земель и установлении там приемлемой для обеих сторон границы. 21 мая 1705 года русский думный дьяк Емельян Игнатьевич Украинцев сообщил из урочища Мищурин Рог Гордиенко, что «пресветлейший и державнейший Государь» намерен установить с Турцией «святоосвященный покой». С этой целью ему велено с турецкими комиссарами «чинить постановление по мирным договорам» и провести границу по спорным землям. «Своих милых приятелей и братию запорожских казаков» дьяк также извещал, что в работе комиссии примут участие и двое назначенных гетманом Мазепой малороссийских казачьих старшин — Григорий Карпович и Дмитрий Максимович, но Запорожье в комиссии представлено не будет.

Полученное известие заставило Константина дважды собирать раду. На первой было решено отправить Украинцеву запрос: «каким способом и по какия приметы с турским комиссаром он имеет граничение утвердити» и «только ли на одной степи или в Днепре водою» будет установлена граница. Не дождавшись ответа, повторно собранная рада послала дьяку новое письмо, в котором не ограничилась прежними вопросами, а недвусмысленно выразила свое отношение к деятельности комиссии: «Известно да будет вашей милости, что от веку не слыхано и нихто то не может сказать, чтоб которого времени могла в Днепре обретатися граница, но от несколько сот лет войско Запорожское в Днепре Кошем обретаяси, владея Днепром даже до самого морского гирла, ни от кого не бывало ограничено и обмежевано, и Для того никаким способом не позволяем никому в давношнем нашем и старожитном днепровском пребывании никаких границ заводить».

В письме запорожцы объясняли, что земли, по которым должна пролечь новая русско-турецкая граница, находятся во владении Запорожского Коша со времен «преславной памяти антецессора королей полских кроля Витулта» [64]. Именно тогда в результате ряда победоносных походов литовско-русских войск и союзных им отрядов днепровских казаков против татар границы Великого Литовско-Русского княжества дошли до берегов Черного моря. Обживая и закрепляя за собой приобретенные земли, великий князь Витольд с помощью казаков восстановил Канев, основал городки Черкасы, Кременчуг, Мишурин Рог, построил таможню на острове Тавань и крепость Дашов [65], основал корабельную пристань в гавани Хаджи-бей [66]. С той славной поры и до настоящих дней низовое товарищество считало крайним пунктом своих владений на юго-востоке «городище старого Очакова, у правого берега реки Буга и левого берега Днепровского лимана, где урочище Сто могил».

Дьяк Украинцев, не рискуя брать на себя смелость конфликтовать с запорожцами, переслал оба письма царю Петру, который отправил Гордиенко грамоту с заверением, что запорожцы не будут лишены «своих грунтов» и «все их добычи будут по-старому», и потребовал «не чинить в комиссиальном деле препятствий».

Совсем по-другому действовал Мазепа, тоже извещенный Украинцевым о запорожских письмах. В распоряжение Украинцева он спешно по личной инициативе направил несколько сот казаков Нежинского полка с приказом, если того потребуют обстоятельства, «укротить тых псов-запорожцев». Одновременно с этим он известил фельдмаршала князя Меншикова доносом «о своевольстве непостоянных и скаженных [67] псов-запорожцев, которые оказываются противными комиссиальному делу вследствие своего малоумия и давней бунтовничей налоги».

Противопоставляя ненадежным сечевикам себя, верного сторонника Москвы, Мазепа напоминал о недавних событиях на Полтавщине, когда туда вторглись враждебные России отряды запорожского атамана Петрика и союзная с ним орда крымского калга-салтана. Тогда именно он, гетман Мазепа, не дожидаясь помощи русских войск, сумел быстро сосредоточить против неприятеля полки реестровых казаков и нанес ему поражение на берегах реки Орель, заставив Петрика уйти снова на Сечь, а калга-салтана возвратиться в Крым.

Упоминая в посланиях Украинцеву и Меншикову кошевого Гордиенко, Мазепа именовал его не иначе, как «старым зловредным скаженным псом» и настаивал на принятии к нему самых жестких мер. Однако царь Петр, занятый войной со шведами в Прибалтике, решил не обострять отношений с запорожцами и в конце июня прислал им с дворянином Базловым и подьячим Ицеховым обычное годовое жалованье. Сечевики привыкли платить добром за добро, и когда в августе следующего года царь обратился к ним за помощью против шведов, отправили в его распоряжение свои конный и пеший полки общей численностью в несколько тысяч сабель под командованием тогда еще запорожского полковника Гната Галагана.

Вот это «старый зловредный скаженный пес Костка» и всплыло сразу в памяти, едва старшины рассказали Константину о нанесенном оскорблении и обвинили в подстрекательстве дворецкого против них Мазепу. Не удосужившись разобраться в справедливости этого обвинения, он тут же поверил ему и встал на сторону старшин. Неужели гетман, сам некогда сечевик, не знает, что обычай забирать у высокотитулованных хозяев после званого застолья дорогую пиршественную посуду принесли с собой на Сечь еще ордынские казаки? А переняли они его от своих бывших союзников и побратимов крымских татар, которые вели себя подобным образом после застолий их посланников с московскими царями и польскими королями. И если те смотрели на такое поведение гостей сквозь пальцы, то почему ему воспротивился малороссийский гетман? Считает себя по достоинству выше царя и короля? Вряд ли. Значит, пожелал оскорбить лучших представителей славного сечевого товарищества, в первую очередь его, кошевого атамана!

— Эх, кабы мы не были в гостях да на каждого не приходилось по десятку мазепинцев, — зло прошипел Константин, снимая ладонь с эфеса сабли. — Изрубили бы пройдысвита [68] гетмана и его гоношистых челядинцев в капусту, а измываться над своими стародавними обычаями не дозволили бы. Но ничего, мы и без сабель расквитаемся с клятой вражиной! — угрожающим тоном произнес он. — Мазепа хочет показать королю Карлу свою силу и держать нас под своей булавой? Дулю ему под нос с перцем! Нехай таскается за королем, как собака на привязи, а мы станем гулять сами по себе. На коней, браты, и будь проклят гетман и его пир!

Старшины принялись седлать лошадей, однако выпитое давало о себе знать, и дело шло медленно. Это позволило Мазепе, извещенному об инциденте с посудой и угрозе Гордиенко, появиться на конюшне прежде, чем запорожцы успели покинуть дворец. На его вопрос о происходящем Константин, не ограничивая себя в выражениях, выложил все, что счел нужным. Мазепа, побелев лицом и закусив губу, выслушал его до конца и, не промолвив ни слова в защиту дворецкого, извинился за случившееся и пообещал, что подобное никогда не повторится. Начавший трезветь Гордиенко был намерен этим ограничиться, однако старшинам лишь извинения показалось мало, и они потребовали выдать им обидчика на расправу, заодно пожелав узнать, не является ли гетман его подстрекателем.

Мазепа отмел их подозрение, но дворецкого, уступил требованию не желающих слушать от него объяснений старшин, ему пришлось вызвать на допрос. Перепуганный дворецкий ответил, что замечание им было сделано по собственному разумению, ни о каких запорожских обычаях он, простой польский шляхтич, слухом не слыхивал, а вот принятие мер к сбережению достатка его ясновельможности гетмана входит в его обязанности. Обвинение с Мазепы было снято, но дворецкого ему отстоять не удалось, и запорожцы без промедления свершили над ним суд и привели в исполнение приговор, отделав вначале его кулаками и ногами, а затем прикончив ударом кинжала.

Сейчас, на трезвую голову, Гордиенко понимал, что к поступку своего дворецкого гетман действительно не мог иметь отношения. Зачем ему оскорблять запорожцев, дружба с которыми нынче нужна ему как воздух, тем более превращать их во врагов? Да и пожелай он их оскорбить или причинить какое-либо иное зло, он мог бы сделать это умнее и болезненнее для них. Ну какое это оскорбление, выразить неудовольствие тем, что сами запорожцы считали в порядке вещей, о чем прекрасно знали их друзья и враги и воспринимали такие действия как должное? По всей видимости, дворецкий позволил себе замечание спьяну либо, будучи шляхтичем-поляком и вряд ли питая симпатию к сечевикам, не смог удержать языка, видя, как те, по его понятиям, грабят хозяйское добро.

Хотя финал происшествия устроил и Мазепу, и старшин: первый сохранил видимость дружбы с запорожцами, вторые наказали своего обидчика — Гордиенко позже долго клял себя. Какого дьявола он напился до чертиков и потерял способность здраво мыслить, из-за пустяка поставив под угрозу заключение необходимого Сечи союза со шведским королем и Мазепой? Чтобы похожего инцидента не повторилось на пиру у шведского короля, где спиртного и дорогой посуды будет не меньше, чем во дворце у Мазепы, Константин имел по этому поводу длительную беседу со старшинами, а сейчас не пил вволю сам и наблюдал за поведением подчиненных, готовый каждый миг принять меры к улаживанию могущего возникнуть с их участием недоразумения.

Возможно, благодаря этому на пиру у короля все прошло благочинно, и Гордиенко с Мазепой и своими писарями смогли в тот же день составить договор о дружбе и совместных действиях против России украинского казачества и Запорожской Сечи. На верность этому договору Гордиенко со старшинами присягнули 28-го марта перед главным алтарем Будищанской церкви, а Мазепа, сославшись на нездоровье, принес клятву на Евангелии и на распятии с вложенными в него частицами святых мощей в своих покоях. Вместе с гетманом присягнул его Генеральный писарь Филипп Орлик.

Помимо договора между собой, Мазепа и Гордиенко составили «Особую статью» о взаимоотношениях Украины и Запорожья со Швецией и отправили ее на утверждение королю Карлу. «Особые статьи» состояли из четырех пунктов, и король подписал все. Швеция обязывалась взять гетмана Украины и кошевого атамана Запорожья с их войсками под свое покровительство, не заключать мира с Россией до тех пор, покуда Сечь и Украина «не будут изъяты совершенно от власти москалей», обещала, что «украинские и запорожские казаки несомненно будут пользоваться теми правами, какими они пользовались с древнейших времен».

В свою очередь, гетман и кошевой должны были принять меры к возвращению жителей Украины в места своего проживания, не допускать проявления ими вражды к шведским войскам и взять на себя снабжение их продовольствием и фуражом. Шведское командование брало обязательство размещать свои войска так, чтобы они «занятием квартир не причиняли обывателям вреда», а в случае грабежа и насилия над украинцами «король обещает производить строгий над солдатами суд и виноватых без снисхождения казнить».

После подписания королем «Особой статьи» Гордиенко высказал желание соединиться своими главными силами со шведской армией и поскорее навязать генеральное сражение царским войскам. Карл ответил, что военные операции зависят не только от собственных стремлений, но от времени и намерений противника, отчего заранее невозможно определить ни место, ни время будущих сражений, тем более генеральной битвы. Поэтому король приказал кошевому сосредоточить свои силы южнее Полтавы в районе Новых Санжар и взять под контроль дороги вдоль Ворсклы и Днепра к Запорожью, через которое вскоре должна двинуться на помощь шведской армии союзная ей крымская орда.

Гордиенко со старшинами пробыли в шведском лагере до 30-го марта и, будучи снова допущены к целованию королевской руки и приглашены к королевскому обеду «на два стола», отправились к месту расположения своего нового стана к Новым Санжарам. Их сопровождал почетный шведский конный эскорт и Мазепа с тремя сотнями конвойцев. Одна из них должна была стать охраной шведскому офицеру Сандулу, волоху по происхождению, в пути к Переволочне, откуда сечевики Гордиенко обещали доставить его к крымскому сераскиру [69]. Сандул вез письма от короля Карла и Мазепы к хану, в которых те убеждали его, что наступил самый удобный момент для вступления в войну против России. Напутствуя своего посланца, Карл изрек: «Турки ослепли: не видят случая воротить себе отнятые у них московитами провинции».

Сводная казацко-шведская колонна оказалась весьма внушительной, и когда проезжала мимо Полтавы, гарнизон которой впервые увидел вблизи своих стен противника, на вал высыпали русские солдаты и открыли огонь по колонне из пяти орудий. Шведы в темно-синих мундирах и запорожцы в живописных нарядах представляли собой заметную мишень, и осколки бомб вскоре стали находить свои жертвы. Но, не желая показаться перед союзниками трусами, казаки и шведы продолжали как ни в чем не бывало ехать мимо крепости по накатанной дороге, не сворачивая на заболоченную почву по бокам от нее.

Так продолжалось до тех пор, покуда разорвавшаяся на дороге бомба не свалила наземь троих сердюков-конвойцев и не ранила в плечо одного из старшин Гордиенко, донского атамана Сидорова. Осколками были задеты и несколько шведских кирасир, в том числе офицер, и командовавший эскортом полковник не выдержал.

— Господин гетман, — обратился он к Мазепе, — мы поступаем очень неразумно, помогая русским обучать своих канониров прицельной стрельбе по живым мишеням и платя за науку кровью наших же солдат. Не лучше ли отъехать от крепости на безопасное расстояние и продолжить путь без напрасных потерь.

— Что скажешь на это предложение, друже кошевой? — посмотрел на Константина Мазепа.

Тот бросил взгляд влево-вправо от дороги, недовольно скривил нос.

— Москали, выходит, разъезжают по дороге, а мы должны сворачивать в грязюку? Нет уж! А ежели их офицеры обучают пушкарей стрельбе по нашему брату, отчего и нам тоже не заняться этим полезным делом, тем паче что мишеней по валу хоть отбавляй? Заодно и себя избавим от напрасных потерь.

Полковник с удивлением глянул на Гордиенко:

— Господин запорожский гетман предлагает ответить русским стрельбой на стрельбу? Выстрелами из мушкетов на огонь из орудий? Пулями на ядра и бомбы? На такой дистанции и будучи верхом? Господин запорожский гетман, конечно же, шутит?

— Шучу? Ничуть! И сейчас докажу это. Панько, сколько хлопцев у тебя в сотне? — спросил Константин у одного из своих старшин.

— Со мной сто тридцать шесть.

— Тридцать шесть оставь на дороге, а с остальными маленько разомнись. Сколько от того куста будет шагов до пушек на валу? — указал он нагайкой на одинокий куст между дорогой и крепостью.

— Пожалуй, никак не меньше пятисот, — ответил сотник.

— По моей прикидке тоже столько. Вполне подходящее расстояние для стрельбы из мушкета. Скачи с сотней хлопцев друг за дружкой к кусту и пальните от него по разу в москалей на валу. Уж больно они расстарались у своих пушек и не дают проезду по дороге добрым людям. Не станем же мы из-за них себя да коней в болотной грязи пачкать?

— Конечно, не будем. А пальнуть по москалям нужно только раз?

— Пальните для начала по разу, а дальше видно будет.

— Добре, батько.

Слушая разговор Гордиенко вначале со шведским полковником, а затем с сотником, Мазепа прятал под усами довольную Улыбку. Молодец, Костка, сразу догадался, как утереть нос заносчивым шведам, считающим себя лучшими солдатами Европы и свысока посматривающим на всех своих союзников, не делая исключения для казаков. Ты, швед, считаешь шуткой соревнование мушкета и пушки на такой дистанции? А не приходило тебе, лучший в Европе вояка, в голову, что нередко главное не в том, из какого оружия ведется стрельба, а в чьих руках оно находится? По всей видимости, нет. В таком случае, хлопчики-сечевики сию истину тебе сейчас докажут.

— Пан полковник, сотня моих казаченек решила проверить, не отсырел ли у них порох за время пребывания в гостях, — продолжил разговор с командиром королевского эскорта Гордиенко. — Чтобы не стрелять попусту, они пошлют из мушкетов ответный привет царским солдатам. Пускай твои люди подсчитают, скольким москалям достанутся запорожские гостинцы.

— Как я понимаю, у вас избыток пороха, господин запорожский гетман, — заметил шведский полковник. — И если вы пожелали развлечь нас в утомительной дороге пальбой в никуда, ничего не имею против этого.

Полковник отдал команду нескольким сопровождавшим его офицерам, и в руках у двух появились подзорные трубы.

Тем временем отобранная Паньком сотня казаков съехала с дороги, растянулась цепочкой и медленной рысью направилась к облюбованному Гордиенко кусту. Первым с мушкетом поперек седла трусил один из куренных атаманов, замыкал цепочку сотник. Достигнув куста, куренной натянул поводья, заставив жеребца заплясать на месте, а сам, привстав на стременах, вскинул к плечу мушкет. Выстрел — и пушкарь, подносивший к орудию на крепостном валу зажженный фитиль, выронил его из рук и упал подле лафета. Куренной, уступая свое место следовавшему за ним казаку, рванул поводья, огрел жеребца нагайкой и бросил его в карьер. Второй выстрел — и еще у одного орудия рухнул канонир с зажженным фитилем.

У куста появлялись все новые казаки, мушкетные выстрелы гремели один за другим, артиллеристы на крепостном валу все чаще падали замертво на орудийные площадки. Наступил момент, когда все пять пушек смолкли, и казачьи пули начали разить высыпавших на вал и взобравшихся на крепостную стену русских пехотных солдат, решивших поглазеть на неприятеля и пострелять в него из мушкетов. Когда в крепостной ров со стены свалились несколько трупов, оставшиеся в живых артиллеристы и пехотинцы стали покидать вал и стены, и запорожцам пришлось вести огонь уже по стремительно разбегавшимся, полусогнутым фигурам врагов, а замыкавшим цепочку сечевикам вообще досталось стрелять на авось по амбразурам и смотровым целям в крепостной стене и двух ближайших к ним сторожевых башнях.

Подскакавший последним к кусту сотник не увидел на валу и стенах ни одного человека, там лишь валялись трупы да сиротливо стояли орудия. Надеясь на удачу, Панько остановил коня, поднялся в полный рост на стременах и замер с мушкетом у плеча, не спуская ни на миг внимательных глаз с верхушки крепостной стены и башен. И счастье улыбнулось казаку! На смотровой площадке одной из башен появился русский офицер в расшитом позолоченным галуном мундире и, размахивая шпагой, принялся что-то кричать, перегнувшись по пояс через защитную стенку смотровой площадки во двор крепости. На одинокого казака в поле офицер попросту не обратил внимания, всецело поглощенный, видимо, попыткой заставить уцелевшую орудийную прислугу возвратиться к пушкам.

И напрасно. Тщательно прицелившись, сотник нажал на спусковой крючок мушкета, и офицер, захлебнувшись в крике, выпустил шпагу и повис вниз головой на защитной стенке смотровой площадки. Вытянув коня нагайкой, Панько под радостное улюлюканье и свист сечевиков стал догонять свою сотню.

— Что насчитали твои наблюдатели, пан полковник? — спросил Гордиенко у командира шведского эскорта.

— Один насчитал сорок два попадания, второй — сорок одно, — сдержанно ответил полковник. — Для ровного счета остановимся на сорока. У вас прекрасные стрелки, господин запорожский гетман, — не удержался он от похвалы. — Королевская армия гордилась бы такими солдатами, в моем полку каждому подобному стрелку не было бы цены, и он состоял бы на особом счету.

— Разве это стрелки, — пренебрежительно сказал Гордиенко. — Так, просто хлопцы, научившиеся владеть мушкетом и непривыкшие попусту жечь порох. Но имеются среди моих казаченек и отменные стрелки, те, что на таком расстоянии на полном скаку птицу на лету пулей сшибают. Коли стрельбу сейчас вели бы они, с вала и стены не удрал бы ни один москаль, все остались бы лежать под солнышком навсегда.

— И много у вас таких отменных стрелков? — поинтересовался командир эскорта.

— Не особливо много, но душ шестьсот наберется. Постараюсь, пан полковник, чтобы вы лично увидели их работу в будущих наших совместных сражениях против царских войск.

— Не сомневаюсь, что это будет восхитительное зрелище.

Урок, преподанный запорожцами полтавскому гарнизону, пошел ему на пользу. За все время дальнейшего следования колонны мимо крепостных стен с вала не прозвучал ни один выстрел, хотя подле орудий виднелась их прислуга, а над стенами торчали головы в русских треуголках и казацких шапках. А ведь пора бы русскому командованию запомнить, что казаки — не солдаты, которых учат стрелять залпами, с близких дистанций, в плотном строю, не давая толком прицелиться и даже удобно приложить приклад к плечу. В отличие от солдат казак с детства постигал у отца и старших братьев науку метко стрелять из любого положения, с земли и коня, из качающейся на воде лодки, с правой и левой руки, при слепящем солнце и в кромешной тьме. Именно прекрасная личная подготовка в стрельбе и владении холодным оружием родовых казаков, а не собирающихся под казачьими стягами разношерстных сборищ, именующих себя казаками, позволяла казачьим войскам одерживать победы над намного превосходящим их в числе врагом, будь то турки, татары, ляхи, москали.

Вам, москалям, как никому другому, стыдно этого не знать, поскольку именно вам последним из своих врагов истинное казачество показало, как надобно владеть оружием. В 1656 году, еще при жизни гетмана Богдана Хмельницкого, русский царь Алексей Михайлович, польстившись на обещание поляков возвести его на престол Речи Посполитой после смерти покуда здравствовавшего короля Яна Казимира, обещал за это по Виленскому договору, наплевав на заключенный с Украиной Переяславский договор, возвратить Польше и Литве отвоеванные у них казаками земли. Новый гетман Иван Выговский, ближайший друг и сподвижник Хмельницкого, не желая видеть Украину разменной монетой в руках России, начал против нее военные действия, и на Гетманщину вторглись русские войска [70].

21-го апреля 1659 года русские отряды воевод Трубецкого, Куракина, Пожарского и Львова общей численностью около пятидесяти тысяч человек осадили Конотопский замок. Русские войска были усилены полками донских казаков и отрядами малороссийских казаков бывшего Генерального судьи Гетманщины Беспалого, назначенного гетманом вместо неугодного Москве Выговского. Гарнизон Конотопского замка состоял из четырех тысяч реестровых казаков Нежинского и Черниговского полков под командованием Нежинского полковника Гуляницкого, который на предложение князя Трубецкого сдаться ответил: «Мы сели насмерть и города не сдадим» и в подтверждение своих слов велел открыть по противнику огонь.

Имея армию свыше шестидесяти тысяч человек с сильной артиллерией и многочисленной дворянской и казачьей конницей, русские воеводы надеялись легко захватить Конотопский замок, однако просчитались. Нежинский и Черниговский полки состояли из опытных, закаленных в шестилетней войне с Речью Посполитой казаков, которые сражались не для того, чтобы вместо польской неволи обрести московскую. После недельной бомбардировки замка Трубецкой бросил стрельцов на его штурм, и здесь русские сполна испытали на себе меткость огня казачьей артиллерии и их отборных стрелков. Штурмующие понесли настолько чудовищные потери, что Трубецкой решил изменить тактику.

Вначале русские вели под замок подкопы, но осажденные их обнаружили и разрушили. Затем было решено засыпать землей глубокий ров, опоясывавший вал замка, и тысячи стрельцов под прикрытием непрерывного орудийного и мушкетного огня несколько раз принимались это делать. И каждый раз повторялось одно: осажденные позволяли засыпать ров до трети его глубины, потом прицельным огнем заставляли смолкнуть русскую артиллерию и покинуть свои позиции возле рва ведущих огонь стрельцов. После этого гарнизон производил вылазку, становился хозяином рва и принесенную противником землю использовал для укрепления замкового вала. Чем дольше длилась затея русских воевод с засыпкой рва, тем выше становился крепостной вал, а глубина рва нисколько не убавлялась.

В конце концов русским пришлось отказаться и от этой затеи и, «наскучивши осадою», они принялись грабить окрестные селения и городки. Узнав, что на выручку осажденному гарнизону движется гетман Выговский с шестнадцатью тысячами казаков и передовыми отрядами выступившей ему из Крыма на помощь союзницы-орды, Трубецкой не осмелился двинуть против врага всю свою армию, оставив в тылу без надлежащего присмотра Конотопский гарнизон. Навстречу Выговскому за реку Сосновку был переправлен отряд воеводы князя Семена Пожарского в составе тридцати тысяч пеших стрельцов и конников, которому были приданы полки донских казаков, а сам Трубецкой с десятью тысячами стрельцов и казаками Беспалого был вынужден остаться под Конотопским замком, опасаясь удара казаков Гулявицкого в тыл своим главным силам.

Осада замка была снята 29-го июня, после того как казаки Выговского и союзные ему татары хана Махмет-Гирея полностью уничтожили войско князя Пожарского и донских казаков. После двенадцатинедельной обороны у полковника Гуляницкого осталось в строю две с половиной тысячи казаков, а неприятель потерял за время осады в семь раз больше людей. Вот что такое умение владеть оружием, а не упование на многочисленность своих солдат и на превосходство над неприятелем в орудийных стволах!..

Мазепа зло засопел носом, плотно сжал губы, ни с того ни с сего больно ударил коня нагайкой. Упоминание кем-либо имени гетмана Выговского или воспоминание о нем самого Мазепы в последнее время вызывали у него раздражение. Сколько ошибок ты, умнейшая голова и честнейшая душа, совершил! Вырубив подчистую на берегах Сосновки тридцатитысячное русское войско и царские донские полки, уложив под стенами Конотопского замка свыше десяти тысяч стрельцов, заставив воеводу Трубецкого спешно отступить к Путивлю, на пути к которому тот потерял, преимущественно на речных переправах, половину оставшихся с ним стрельцов, Выговский остановил свои войска на границах Гетманщины и Московии.

Напрасно казачьи полковники требовали продолжить войну на московской земле, напрасно просили его об этом военачальники польских отрядов, пришедших на помощь гетману согласно Гадячскому договору с Речью Посполитой, напрасно настаивал на этом крымский хан, чья орда на отдельных участках уже перешла границы Московии. Напрасно убеждали в этом Выговского и представители малороссийского населения, поселившегося в период казацко-польских войн на московском порубежье и испытывавшего на себе недоброжелательное отношение русских помещиков и притеснение царских воевод, страшащихся их восстаний в поддержку своих соотечественников по другую сторону границы. Выговский был непреклонен: он поднял оружие не для войны с Московией, а лишь для изгнания с Украины русских войск, несущих ей разорение, причиняющих бедствия народу и утесняющих казачество в его правах.

Больше того, он, наивная и доверчивая душа, начал переговоры с Москвой, в то время как та за его спиной со всей возможной быстротой готовила к появлению на политической арене Украины взамен Беспалого новых самозваных гетманов — переяславского полковника Тимофея Цыцуру и шурина Богдана Хмельницкого Якима Сомко, сделав, однако, окончательную ставку на сына покойного Богдана — Юрия Хмельницкого. Даже на Запорожье благодаря интригам и деньгам Москвы стал кошевым атаманом ее ставленник Брюховецкий. Не желая принимать участия в братоубийственной междоусобице, начало которой положил полковник Цыцура убийством поддерживавших Выговского казачьих старшин братьев Сулима, Северина и Степана, и Ивана Забусского, назначенного в свое время польским королем вместо умершего Богдана Хмельницкого гетманом Украины, Выговский отказался от гетманства, отослал со своим братом Данилой Юрию Хмельницкому булаву и бунчук, а сам с женой отправился в Польшу.

Глупец, пожелавший вершить политику чистыми руками! Отказавшись пачкать себя родной казачьей кровью, он отдал Украину на произвол никчемных и жалких людишек, заливших ее потоками крови и слез ради осуществления своих честолюбивых намерений. Не ты ли сам подвел итог их борьбе за власть и метаниям между Москвой и Варшавой: «Сила Козаков ослабела в бурях междоусобных. Громаднейшие полки — Полтавский, где было сорок тысяч населения, Миргородский, где было тридцать тысяч, Прилуцкий и Ирклеевский — погибли вконец; города и села зарастают крапивою».

И ты нисколько не драматизировал положение на Украине, ибо поляки сообщали то же: «Здесь страшное вавилонское столпотворение — местечко воюет против местечка, сын грабит отца, отец — сына. Цель их, чтоб не быть ни под властью короля, ни под властью царя; и они думают этого достигнуть, ссоря соседей и стращая короля — царем, а царя — королем. Благоразумнейшие молят Бога, чтоб кто-нибудь — король ли, царь ли — скорее забрал их в крепкие руки и не допускал безумной черни своевольничать».

К тому же, друже Иван, хоть и был ты недюжинного ума человек, а дипломат вышел из тебя неважный. Ну зачем в своих грамотах царю от имени малороссийского казачества ты именовал его «вольными подданными», ежели твой предшественник гетман Богдан Хмельницкий называл его «вечными подданными», в результате чего раньше времени возбудил к себе подозрение Москвы? А зачем на польском Сейме повторил слова Богдана Хмельницкого о равенстве прав реестрового казачества и именитой польской и литовской шляхты: «Согрешит князь — урежь ему шию; согрешит козак — и ему тож зроби: ото буде правда».

Да что говорить о дипломатии, если Выговский был лишен обычного чувства самосохранения! Какая проблема заботила его в Гадячских статьях наравне с восстановлением в будущем Великом Княжестве Русском казачьих вольностей? Распространение среди казачества просвещения, дабы оно по грамотности и уровню культуры ничем не уступало польской и литовской шляхте! И он добился своего: в Великом Княжестве Русском было решено открыть два университета, в которых профессора и студенты обязаны были отрешиться от всякой ереси и не принадлежать к протестантским сектам — арианской, лютеранской и кальвинской, было разрешено открывать без ограничения числа школы и училища, было позволено заводить типографии и объявлялось вольное книгопечатание, в том числе по вопросам веры.

Конечно, просвещение казачества — дело хорошее, но куда важнее было знать, что часть сенаторов уже тогда готовила против тебя обвинения. Главное из них звучало так: «Русское княжество, которого они (казаки) домогаются, будет совершенно независимое государство, только по имени соединенное с Речью Посполитой. Этого мало: можем ли мы надеяться, чтоб гетман украинский мог быть верным слугою короля и Речи Посполитой, когда он будет облачен почти царской властью и иметь в распоряжении несколько десятков тысяч войска?» И тут же делался вывод, предрешавший твою судьбу: «Конечно, он будет повиноваться до тех пор, пока захочет, а не захочет — будет сопротивляться».

И когда ты появился в Речи Посполитой не как гетман, за спиной которого маячили многотысячные казачьи полки, шляхта постаралась разделаться с тобой. Тебе, которому король пожаловал сенаторство и воеводство, припомнили все грехи, начиная с того, что был Генеральным писарем у ненавистного шляхте Богдана Хмельницкого, что при заключении Гадячского договора настаивал, что западная граница Великого Княжества Русского должна проходить там, где проходила при древнерусских князьях Киевской Руси, — по Висле, и кончая тем, что желал обрести почти царскую власть и уравнять в правах казачество и знатнейшие шляхетские роды. Неужто ты, друже Иван, думал, что польские паны чем-то лучше и порядочнее русских бояр? В таком случае вынесенный тебе трибуналом приговор о расстреле развеял это заблуждение... [71].

Но если Выговский был всем плох, отчего Мазепа так часто вспоминает его дела и допущенные ошибки, почему у него возникает все больший интерес к этой трагической личности? Может, оттого, что Мазепа сегодня продолжает начатую Выговским политику и следует по его стопам, теша себя мечтой о создании могучей славянской державы, в составе которой достойное место заняла бы казачья Украина с ее королем-гетманом Мазепой. Но если Мазепа — ученик и последователь Выговского и шагает его дорогой, на ней его подстерегают те же трудности, что заставили Выговского совершить роковые ошибки и привели в конце концов к расстрелу. Тогда Мазепа напрасно мечтает о славе Хмельницкого, Дорошенко, Сирко — ему придется довольствоваться печальной участью Ивана Выговского.

Но нет, он не повторит судьбы Выговского! А для этого ему необходимо избежать двух главных просчетов, которые способствовали неуспеху замыслов покойного гетмана: Мазепа должен опереться на плечо надежного, сильного союзника и не проявлять к врагам ненужного благородства, убирая их со своего пути прежде, чем они успеют нанести ему удар.

Нужного союзника Мазепа нашел — это шведский король Карл, не помышляющий о территориальных приобретениях за счет Украины, однако нуждающийся в дополнительной воинской силе для ведения будущих войн в Европе. Возможности погрязшей в междоусобицах Польши в этом отношении королю известны — они равны нулю, разгромленная в ведущейся сегодня войне Россия тоже вряд ли чем сможет ему помочь, и соратницей Швеции может быть только Украина. Вот почему ни она, ни ее гетмане могут стать разменной монетой между соперничающими Польшей и Московией, как были некогда Гетманщина и Выговский! Чем дольше Польша будет ослабляема внутренней смутой, чем дальше царь Петр станет затягивать войну, ужесточая условия продиктованного ему после победы короля Карла мира, тем больше шансов у Украины быть единственной возможной союзницей Швеции на востоке Европы.

Правда, в борьбе со своими противниками на Украине Мазепа оказался не на высоте — проявил излишнее благодушие и доверчивость, позволив части Генеральных старшин и полковников переметнуться к Скоропадскому. Однако он учел допущенный просчет и в ближайшее время исправит его. Новому другу гетмана запорожскому кошевому атаману Гордиенко наверняка не нравится, что в дела Сечи суют нос сторонники Москвы миргородский полковник Апостол и Чигиринский полковник Галаган, поэтому им сегодня же нужно обсудить, как не допустить происков общих недругов ни на Гетманщине, ни на Запорожье. А поскольку это в интересах и шведской армии, то они могут рассчитывать и на помощь королевского окружения....

Угостив в Новых Санжарах Мазепу с его старшиной и шведских офицеров обедом, Гордиенко проводил их в обратный путь. Оставшись с ближайшими сподвижниками, он тяжело вздохнул и произнес:

— Вот и состоялось знакомство с новыми союзниками. Как, понравились шведы? На мой взгляд, лучше было бы по-прежнему служить русскому царю.

Уловив на себе удивленные взгляды сподвижников, Гордиенко улыбнулся, достал люльку и договорил:

— Вот только сечевики никогда не служили чужинцам, будьте далекими королями либо близкими царями. Служили они лишь своей неньке — Запорожской Сечи и своему батьке — Великому лугу. Вступили в бой за свободу Сечи мы и сегодня, и каковы бы ни оказались союзники Мазепа и шведский король, будем помнить пословицу: с паршивой овцы хоть шерсти клок...

Марыся оглянулась на звуки тяжелых шагов за своей спиной и увидела высокого статного казака с конем в поводу. Казак был ей незнаком, его присутствие позади себя она ощущала уже несколько минут, и хотя мимо них то и дело сновали шведские солдаты и казаки-мазепинцы, преследование чужого вооруженного человека Марысе было неприятно.

— Пан казак хочет о чем-то спросить меня? — с улыбкой поинтересовалась она.

— Да, пани княгиня, — приветливо ответил казак, приближаясь к Марысе вплотную и подводя к ней коня под русским драгунским седлом. — Я слышал, что вы прекрасная наездница и любите верховую езду. Поэтому я осмелился... — казак проводил взглядом проходившего невдалеке от них мазепинца, быстро зашептал: — Як пани от своего дяди, мазепинского джуры Богдана. Пани должна знать о нем от полковника Галагана.

— Гетманский джура Богдан? — Марыся напрягла память и припомнила, что Галаган при их расставании действительно упоминал о верном ему человеке, посвященном во многие тайны Мазепы. — Да, пан Игнаций говорил мне о вашем дяде.

— В Новых Санжарах Мазепа и Гордиенко замыслили в кратчайший срок избавиться от опаснейших своих врагов. Для Гордиенко это Чигиринский полковник Галаган, чьи дозорцы имеют в Сечи влияние не меньшее, чем сам Костка-кошевой, а для Мазепы — гетман Скоропадский. Их задумку одобрил правая рука короля Карла граф Пипер и обещал свое содействие... Ночью мой курень был в поиске у русских позиций и повстречался с разъездом царских драгун, — громко заговорил казак, косясь на группу появившихся вблизи них сердюков. — Этот конь был под офицером, командиром разъезда, и поскольку он мне не нужен, я решил...

Сердюки исчезли за поворотом тропинки, и казак снова перешел на шепот:

— Полковником Галаганом займется кошевой Гордиенко, а гетмана Скоропадского взял на себя Мазепа. Однако после измены старшин он не доверяет и своим людям в лагере нового гетмана, и граф Пипер для столь важного дела не пожалел дать Мазепе своего человека, поднаторевшего именно в выполнении подобного рода заданий! Я не знаю его, мне известна лишь его фамилия, и то не точно.

— Кто он? Чего не знаешь ты, простой куренной, то может быть известно мне, княгине Дольской.

— Человек, который станет выполнять волю гетмана и первого министра шведского короля, имеет чин капитана, до прошлого года служил в царской армии, затем переметнулся к шведам.

— Фамилию его дядя плохо расслышал — то ли Фок, то ли Фокс, толи Фукс.

— Капитанов в шведской армии сотни, названные тобой фамилии плебейские и широко распространены, перебежчиков-немцев из русской армии у короля пруд пруди, — задумчиво произнесла Марыся. — Припомни, может, твой дядя еще что-нибудь слышал о капитане?

Казак почесал чуприну, нерешительно произнес:

— Когда Мазепа провожал графа, тот, будучи навеселе, на прощанье пошутковал, что ежели капитану в свое время не удалось изловить птаха с царской короной на голове, теперь ему представилась возможность спровадить на тот свет птаха с гетманской булавой в руке.

— А каким образом Мазепа и Пипер собираются покончить со Скоропадским? Пулей, кинжалом, ядом?

— Против Скоропадского они намерены применить все, что только возможно. Капитану-перебежчику велено отравить пана гетмана. Ежели ему это, не удастся, два мазепинских сердюка, которые прибудут в лагерь царских казаков под личиной добровольцев с Правобережья, постараются достать его пулей или кинжалом.

— Может, твоему дяде будет легче разузнать о подсылаемых к Скоропадскому сердюках? — спросила Марыся. — А они, в свою очередь, приведут к капитану-перебежчику?

— Он уже пытался заняться этим, но... Сердюков в напарники капитану должен подобрать Генеральный писарь, а чтобы те даже невзначай не смогли проболтаться о задании, их решено сразу же отправить под начало капитана.

— Я сегодня же приступлю к поискам капитана-перебежчика из царской армии с фамилией Фок, Фокс или Фукс, — пообещала Марыся. — Когда и где мы снова встретимся?

— Приходите завтра в полдень на это место, я буду вас ждать. Любопытствующим, коли такие объявятся, ответим, что вы решили еще раз внимательно осмотреть коня, поскольку сегодня у вас не было для этого времени. Договорились?

— Да. Всего доброго и до встречи завтра...

Придя домой и велев служанке не принимать гостей, кем бы они ни были, Марыся упала спиной на кровать, подложила под голову руки, задумалась. Стоит ли ей, польской княгине, создавая угрозу собственной безопасности, заботиться о сохранении жизни одному из своих бывших любовников? Да-да, бывших, ибо последний раз она встречалась и была близка с ним четыре месяца назад. Хотя Марыся часто вспоминала о бывшем стародубском полковнике, но уже не как о любовнике Иванке, а как о малороссийском гетмане Скоропадском, с которым она могла бы наилучшим образом устроить свое будущее после окончания войны Швеции с Россией. Однако будущее, о котором мечтала Марыся, возможно лишь в случае, если царь Петр после изгнания из Польши Лещинского, протеже короля Карла, пожелает видеть на ее престоле нынешнего гетмана Малороссии.

Кто может стать соперником Скоропадскому для избрания, а точнее, для назначения царем Петром, королем Речи Посполитой? Прежний король Август Второй Саксонский? Но неужели царь простит ему измену их союзу, предательское соглашение с королем Карлом, то, что по его вине в решающий период войны Россия осталась со Швецией один на один? А способен ли гордый и своенравный Петр забыть нанесенную ему Августом личную обиду, когда тот подаренную царем в знак дружбы шпагу с усыпанным драгоценными камнями эфесом подарил опять-таки в знак дружбы шведскому королю, который теперь частенько щеголяет с ней на боку? Такие вещи уважающие себя люди не прощают и расплачиваются с подобными Августу «друзьями» той же монетой, что получили от них.

А есть ли в Речи Посполитой люди, которым царь Петр мог бы предложить королевскую корону, оставшуюся бесхозной после Лещинского и Августа. Пожалуй, нет. Так называемым «польским принцам крови» Собесским она уже предлагалась, и те не решились взять на себя ответственность за судьбу Отчизны в тяжкий для нее час [72]. Другие знатные роды Речи Посполитой, начиная от польских Потоцких, Любомирских, Жолкевских и кончая литовскими Радзивиллами, Вишневецкими, Огинскими, настолько запятнали свою честь многочисленными перебежками от Лещинского к его противнику и наоборот, что об их кандидатурах не может быть речи.

Правда, оставался коронный гетман Сенявский, хранивший верность царю Петру в надежде получить от него королевскую корону. Но всей Варшаве, а значит, и Москве известно, что под давлением французского посланника маркиза де Бонака Сенявский уже готов был перейти к Лещинскому, однако от этого поступка его удержала жена. Неглупая и расчетливая бабенка, наладившая прекрасные личные отношения с Лещинским, смогла добиться у того согласия, чтобы ее муженек смог объявить себя его сторонником без каких-либо неприятных последствий для своей карьеры в момент, когда поражение России в войне не будет вызывать сомнений. Поэтому большее, на что вправе претендовать шляхтич средней руки Сенявский за верность Москве, это сохранение за ним поста коронного гетмана, на который наверняка станут зариться представители более знатных родов.

В свое время польская корона предлагалась и достойным иностранцам из прославленных европейских фамилий, но они, как один, под благовидными предлогами отказались от сомнительной чести стать монархом страны, половина которой была занята шведскими, а другая половина русскими войсками [73]. Вряд ли потребуются эти либо подобные им люди царю Петру завтра, когда за русское влияние в Речи Посполитой будет сполна заплачено русской кровью, и Россия станет иметь неоспоримое право иметь в ней послушного себе короля, не обращая внимания на мнение об его происхождении и заслугах остальной Европы.

Таким королем, наиболее приемлемым для Москвы, может быть малороссийский гетман Скоропадский, чья преданность России доказана в ходе войны. Конечно, у царя Петра имеются и другие верные соратники, тот же честолюбивый Меншиков, однако у Скоропадского перед ними существует огромное преимущество — его кандидатура на королевский трон может найти в Речи Посполитой много влиятельных сторонников. Но это возможно в случае, если его женой будет она, княгиня Марыся Дольская, обладательница одной из знаменитейших в Польше фамилий и первая красавица Варшавы.

Даже если она сумеет расположить в пользу нового мужа, малороссийского гетмана, лишь треть своих бывших поклонников и любовников — а она постарается это сделать! — большинство голосов сенаторов ему обеспечено. Они же приложат силы, чтобы кандидатуру малороссийского гетмана поддержало на Сейме мелкое шляхетство. Разве он, родовой казак и потомственный шляхтич, не ближе ей по духу, воспитанию, языку, чем безродный Меншиков, скакнувший из грязи в князи, или какой-нибудь русский боярин, не связанный с Речью Посполитой ни кровью, ни семейными узами, чужой ей во всех отношениях? А если род князей Дольских к тому же выступит гарантом, что король Скоропадский клянется не сводить с шляхетством счета за события русско-шведской войны и внутренней междоусобицы, в победе малороссийского гетмана над его соперниками можно не сомневаться.

Правда, на пути заключения брака между Марысей и Скоропадским существует определенная сложность — у нее есть законный муж, у него — жена. Впрочем, от мужа она не получала известий почти три месяца, и, кто знает, не отправился ли он за это время на тот свет, получив удар казачьей пики или гусарской сабли? Если он жив и у католички княгини Дольской возникнут сложности с расторжением брака у архиепископа Гнезненского, примаса польского духовенства [74], она без раздумий примет православие и получит развод с мужем-папежником у послушного царю Петру киевского митрополита Кроковского.

Пожелает ли Скоропадский расстаться со своей Настей Марковной? А почему бы нет? Да, от Войнаровского, Орлика, Апостола и других казачьих старшин, которых она исподволь расспрашивала о жене Скоропадского, Марыся знала, что та очень красива. Ну и что? Разве страстная тяга Скоропадского к Марысе как к женщине не свидетельствует, что в роли любовницы она вряд ли уступает Насте Марковне, а это должно примирить его с утратой прежней жены. Впрочем, что за ерунда лезет в голову? Что может значить для казачьего гетмана любовь к женщине по сравнению с королевской короной? Особенно если надеть корону его заставит или, сказать мягче, посоветует царь?

Но чтобы царь мог рассматривать гетмана Украины как возможного польского короля, гетман должен быть жив. Сейчас его жизнь находится в руках Марыси, и если она еще не оставила надежду стать с помощью Скоропадского королевой Речи Посполитой, она обязана спасти его. Матка бозка, да стоит ли вообще тратить время на обсуждение этой проблемы, если с самого начала разговора с назвавшимся племянником джуры Богдана казаком было ясно, что Марыся примет в этом участие. Иначе для чего она прозябает в малороссийской глухомани среди одинаково грубых, далеких от настоящей цивилизации казаков, шведских мужланов-солдат и разношерстного отребья со всей Европы, собравшегося под знамена короля Карла в предвкушении богатой добычи в России?

Марыся выпростала руки из-под головы, села на кровати. Напрягая память, потерла виски. Чтобы помочь Скоропадскому, ей необходимо возвратиться к тому моменту разговора с казаком, когда граф Пипер сказал о капитане-перебежчике, что ему когда-то не удалось изловить птаха с царской короной на голове. Дело в том, что об офицере, охотнике за царем Петром, она слышит уже второй раз, а впервые ей стало известно о нем от Андрея Войнаровского.

Сейчас нужно поточнее припомнить все, связанное с обстоятельствами, при которых она узнала о том офицере. Это случилось на одной из вечеринок у графа Понятовского, когда тот по своему обыкновению принялся ухаживать за Марысей. Чтобы избежать его назойливых приставаний, она держалась поближе к своему второму постоянному поклоннику Андрею Войнаровскому и случайно стала свидетельницей поразившего ее разговора.

Отказываясь продолжать игру в карты с друзьями, казачьими старшинами, Войнаровский объяснил это тем, что ему необходимо через час быть готовым отправиться в русский тыл за «языком, на что один из игроков, сотник сердюков, заметил, что если Андрей вновь собирается идти на поиск с тем же капитаном, что обычно, он советовал бы ему воздержаться от этого, поскольку более безрассудных и рисковых офицеров, чем капитан, он в жизни не встречал. Андрей в ответ рассмеялся и отшутился, что сотник напрасно имеет плохое мнение о его напарнике-капитане, ибо тот уже перестал вести охоту за особами с царскими коронами на голове, а довольствуется обыкновенными офицерами.

Может, он сказал о капитане еще что-либо, на что Марыся тогда не обратила внимания? Вряд ли, поскольку Андрей вскоре расплатился за проигрыш и покинул вечеринку. Но если и сказал, Марыся этого уже не вспомнит — услышанный разговор врезался ей в память вовсе не из-за капитана, а потому что в результате услышанного Войнаровский предстал перед ней совершенно в ином свете, чем она привыкла о нем думать. Она считала его хвастуном, женским обольстителем, любителем карт и застолий, человеком, добивающимся успеха в жизни не личными заслугами, а благодаря покровительству дяди.

И вдруг оказалось, что этот дамский угодник и хвастун совершает поиски во вражеском тылу с офицером, которого вовсе не робкого десятка казачьи старшины считают храбрым до безрассудства, причем о своих подвигах ни разу не обмолвился хотя бы полусловом Марысе. Теперь Войнаровский воспринимался ею как молодой, красивый, умный, смелый мужчина, к тому же умеющий обращаться с женщинами и пользующийся их благосклонностью. Это были как раз те качества, которые всегда привлекали Марысю в мужчинах и благодаря которым те допускались ею вначале в избранные поклонники, а некоторые затем становились любовниками.

Иногда Марыся, ворочаясь ночью одна в холодной постели, думала, а почему бы Войнаровскому, полностью отвечающему всем ее представлениям о любовнике, не стать им? Почему она должна хранить верность Скоропадскому, находящемуся сейчас рядом с красавицей женой? С какой стати она вообще обязана быть верной какому-либо любовнику, если без зазрения совести десятки раз изменяла мужу? И тут же гнала от себя эти мысли. Как может она, глубоко порядочная женщина, даже помышлять об этом? Да, прежде она изменяла мужу, но делала это не как низкопробная потаскуха, а как воистину порядочная женщина: спала лишь с мужчинами, чьи родовитость и положение в обществе делали честь их семье, не скрывала этого от мужа, унижая себя и его гнусной ложью, заботилась о благосостоянии семьи, не транжиря денег на любовников, а, наоборот, принося в дом их подарки, проявляла чуткость и заботливость о хорошем настроении мужа, не желая вступать с ним в пошлые объяснения по поводу своих любовников. Разве это не порядочно по отношению к мужу и не благородно по отношению к чести их семьи и роду князей Дольских?

Поэтому если раньше никто не мог упрекнуть ее в непорядочности к мужу, точно так никто не должен усомниться в ее порядочности как сегодняшней любовницы гетмана Малороссии и завтрашней жены короля Речи Посполитой. Жена-княгиня, которых десятки в Польше, может позволить витать вокруг своего имени всевозможным пересудам и сплетням о своих отношениях с мужем и любовниками, но жена-королева, единственная в этом роде женщина в Речи Посполитой, обязана быть вне всяких подозрений. Вот почему она, являясь еще княгиней Марысей Дольской, должна уже сегодня заботиться о безупречной репутации будущей королевы Марины Скоропадской.

Разве хорошо поступит она с влюбленным в нее по уши Войнаровским, к которому неравнодушна последнее время и сама, явившись в нему лишь для того, чтобы с помощью женской хитрости выведать сведения, нужные для спасения своего любовника? Но, милый Анджей, она вовсе не бессердечна и, как глубоко порядочная женщина, обязательно рассчитается с тобой за свой неблаговидный поступок. Так что сейчас, собираясь сыграть на твоих чувствах и пользуясь твоей доверчивостью влюбленного мужчины, Марыся поступает тебе только во благо.

Какая прекрасная мысль, снимающая с ее по-женски тонкой и впечатлительной души камень, именуемый угрызениями совести! Поэтому скорей к Войнаровскому, иначе позже его можно не застать дома.

Приход Марыси застал Войнаровского врасплох.

— Пани княгиня, вы? — поразился он.

— Да. Это я, — спокойно ответила Марыся, проходя от двери к столу, за которым сидел Войнаровский.

— С вами случилась неприятность? Вы нуждаетесь в моей помощи? — с тревогой в голосе спросил тот.

— Успокойтесь, пан Анджей, со мной не произошло никаких неприятностей. Лучше скажите, есть ли у вас время, чтобы поговорить со мной? — поинтересовалась Марыся, останавливаясь у стола.

— Поговорить? Конечно. И не стойте, присаживайтесь. — Войнаровский вскочил с единственного в комнатушке табурета, гостеприимно указал на него Марысе.

На спеша усаживаясь за стол, Марыся осмотрелась. На столе стояли бутылка мадеры и полупустой кубок, лежал раскрытый томик Аристотеля. Сам хозяин был в обычной сорочке, в казачьих шароварах и высоких грубых сапогах, на походную кровать были брошены длинная сабля и пара пистолетов.

— Наверное, я нарушила ваш отдых, — кивнула Марыся на книжный томик и на бокал с вином. — Признаюсь, давно не видела человека, который в нынешних условиях вспомнил бы об Аристотеле.

— Видите ли, если в походе мне хочется почитать, приходится обращаться к помощи дяди, который может позволить во всех случаях жизни иметь при себе библиотечку любимых авторов. Так что из-за отсутствия другого чтива нужда заставляет вспоминать о существовании старика-моралиста Аристотеля.

— Думаю, это не особенно грустно, если при вашем общении присутствует еще один участник, — качнула Марыся кубок с вином.

— Простите, что не предложил вам вина, — спохватился Войнаровский. — Охрим! — крикнул он вошедшему вместе с Марысей в комнатушку джуре. — Кубок пани княгине и еще бутылку вина. Шампанского!

— Ничего не нужно, пан Анджей, — мягко произнесла Марыся. — Должна признаться, что я пришла к вам по делу.

В другое время Марыся ни за что не отказала бы себе в удовольствии побаловаться шампанским, но сейчас целью ее прихода являлось выуживание из собеседника нужных ей сведений, а хмель в голове и зачастую болтающий в таких случаях много лишнего язык могли только затруднить выполнение ее задачи.

— Значит, по делу? — в голосе собеседника отчетливо звучало разочарование. — Охрим, оставь нас и плотнее захлопни дверь, — приказал он.

Матка бозка, и еще мужчины имеют наглость упрекать женщин за то, что те якобы капризны! Да женщины и слова такого не знают! А если иногда чем-то слегка раздражены или ведут себя несколько вызывающе, то причина этого в недостаточном внимании мужчин к ним или их чрезмерной занятости собой. Впрочем, если мужчине не нравятся женские капризы, значит, он ничего не понимает в женщинах. Если женщина капризничает, это зримый признак ее стремления привлечь к себе внимание мужчины, который ей небезразличен, а это уже почти ее признание, что мужчина может рассчитывать на ее благосклонность и все, с ней связанное.

Так что если кто капризен по-настоящему, так это мужчины. Вот ты, гетманский племянничек, с какой стати надул губы и говоришь с ней разобиженным тоном? Не понравилось, что она пришла к тебе по делу? Да явись она даже с целью завалиться с тобой в постель, разве призналась бы в этом в первые минуты разговора и еще при джуре? К тому же сейчас этому препятствует немаловажное обстоятельство: любовница гетмана и будущая королева не может позволить... пока не может позволить себе спать с простым казацким шляхтичем, тем более если пришла к нему по важному делу.

Господи, она чуть не забыла о деле, с которым явилась. Наплевать на надутые губы и обиженный тон Войнаровского — умная женщина всегда добьется от мужчины своего при любом его настроении, даже если ей по какой-либо причине нельзя использовать самого надежного и действенного своего оружия. Тебе, красивый юноша, неприятно, что цель ее прихода кроется вовсе не в твоей несравненной персоне, а в заурядном деле? Что ж, она готова исправить допущенный промах — дело пусть подождет своего часа, а пока на первом плане пусть побудет персона самолюбивого хозяина.

Марыся взяла со стола книжный томик, изобразив на лице интерес, перелистала несколько страниц.

— Я слышала, что у пана гетмана хорошая библиотека. Почему вы остановили выбор именно на Аристотеле?

— Пани княгиня, вы пришли ко мне по делу, — сухо ответил Войнаровский. — Может, расскажете о нем?

— Это, скорее, не дело, а всего дружеский совет, который хотела бы от вас получить. Но он касается такого пустяка, что я еще подумаю, стоит ли мне вообще тратить на это время. А покуда мы, заброшенные на край цивилизованного мира поляк и полька...

— Пани княгиня, я поляк лишь по рождению, а по воспитанию, вере и образу жизни, который давно веду и не намерен менять, — казак-шляхтич.

— В таком случае мне интересно будет узнать, почему вы, потомственный польский шляхтич, считаете себя казаком?

Войнаровский сел на кровать, опустил на грудь голову.

— Пани княгиня, вы задали вопрос, на который мне трудно ответить. Может, попытаемся найти ответ вместе? Поскольку мы хорошие друзья, позвольте спросить, чего особенного вы нашли в своем любовнике, бывшем полковнике Скоропадском? Ведь вы могли остановить свой выбор в Варшаве на ком-либо из многих других поклонников, более молодом, знатном, намного красивее его. Мне кажется, ваш и мой вопросы имеют один ответ.

— Вот именно — кажется, — фыркнула Марыся. — Что общего между моим и вашим вопросами? Я спрашиваю о серьезных вещах, а вы... о каких-то любовниках, о которых порядочная женщина и не помнит. Хотите узнать, на чем женщины основывают выбор любовника? У каждой свои причины: бедная ищет богатого, пожилая — молодого, глупышка — умного, малопривлекательная — красавца, простолюдинка — знатного. Такая, как я, которую Господь не обидел ничем, может позволить себе заводить любовников по прихоти. Так под настроение попался мне Скоропадский. Всякие были у меня мужчины — князья и маркизы, ротмистры и генералы, а вот казачьего полковника ни у меня, ни у подруг не бывало. Да на моем месте ни одна любознательная женщина не устояла бы перед таким искушением! Признаюсь вам, пан Анджей, по секрету, что казачий полковник не разочаровал меня, а я в мужчинах толк знаю.

Войнаровский рассмеялся.

— Вижу, вы на самом деле считаете меня хорошим другом, если до такой степени откровенны. Пани княгиня, ваш ответ подтвердил мою мысль, что ответ на ваш и мой вопросы одинаков. Скоропадский стал вашим любовником потому, что, выделяясь из толпы окружавших вас поклонников, вызвал к себе интерес, который вы пожелали удовлетворить. Точно так обстояло дело и со мной. В коренной Польше, среди родовой шляхты, одновременно ненавидящей и боящейся казачества, появляется казачья шляхтянка, сестра первого лица Гетманщины, которая ведет себя так, словно по-прежнему находится на Украине. Представляете мой детский интерес к матери, которая слыла первой красавицей в округе, была единственной в ней шляхтянкой-казачкой и шляхтянкой-православной, умевшая быть не только признанной душой балов, но и обладавшая такой силой воли, что не просто подчинила себе поляка-мужа, а настояла, чтобы я был крещен по православному обряду?

— Ваша мать на самом деле была незаурядной личностью, это я слышала от многих. Чего стоит ее разрыв с мужем — не получив развода и плюнув на все условности света, забрала детей и уехала в Киев. А когда ваш отец стал требовать ее возвращения к себе, предпочла уйти в монастырь и провести там остаток дней. Поэтому мне понятен ваш интерес к такой женщине, тем более что ваш отец, как мне тоже известно, был ничем не примечательной фигурой.

— Мать сама занималась моим воспитанием, учила меня малороссийскому языку и истории, пела казачьи песни и думы, — продолжал Войнаровский. — Она была умной, настойчивой женщиной и смогла добиться, что я стал испытывать такой же интерес к казачеству, как прежде к ней. Даже две мои сестры от первого брака отца тоже изучали казачью историю и жалели, что в них самих нет казачьей крови, как во мне. А когда я прочитал слова короля Стефана Батория, что «из этих удальцов-козаков со временем образуется вольная Речь Посполитая», поскольку они никому не кланяются, не выпрашивают шляхетство и привилегий через поклоны придворным, а добывают все мужественным сердцем и саблей, я стал гордиться, что по линии матери принадлежу к одному из родов этих вольнолюбивых, отважных степных рыцарей...

Войнаровский поднялся с кровати, шагнул к табурету. Склонился над Марысей, заглянул ей в глаза. На нее сейчас смотрел совсем другой человек, чем минуту назад, в его взгляде не было ни обожания, ни обиды, а желание проникнуть в душу собеседницы, понять, находят ли там отклик его слова.

— С тех пор я стал уделять казачьей истории не меньше времени, чем истории Речи Посполитой, а малороссийский язык превратился для меня в родной наравне с польским и литовским. Особенно меня интересовали события казацко-польских войн, и когда я дошел до времени гетманов Хмельницкого и Выговского... Пани княгиня, конечно, хорошо осведомлена о роли этих лиц в польской и украинской истории?

— Родовой казак-шляхтич, реестровый сотник Богдан Хмельницкий, поставив личные обиды выше присяги Речи Посполитой, поднял против нее вначале Запорожье, потом всю казачью Украину, часть которой ему удалось оторвать от Речи Посполитой и присоединить к Московии. Однако его преемник, тоже природный казачий шляхтич, принявший гетманскую булаву после кончины Хмельницкого, Иван Выговский, поняв пагубность для казачества союза с Россией, пожелал исправить ошибку предшественника и возвратиться в состав Речи Посполитой, поставив, однако, ей ряд унизительных для польского» гонора условий.

— Этому учили и меня, — усмехнулся Войнаровский. — Но я был уже в возрасте, когда не только слушают, но и читают, поэтому начал самостоятельно знакомиться с документами той поры. В том числе с перечнем условий, на которых гетман Выговский был согласен войти в состав предполагаемой польско-литовско-русской державы. Вы, польская княгиня, именуете их унизительными для вашего гонора, так считала и часть сенаторов Речи Посполитой, которым предстояло утверждать эти условия. И все-таки они были приняты Сенатом, причем их поддержали большинство участников недавно закончившейся войны с гетманом Хмельницким. Главным аргументом необходимости союза с казацкой Украиной был следующий... Надеюсь, вам интересно будет это узнать?

— Конечно, — выдавила из себя Марыся, которой уже порядком надоели разговоры Войнаровского и о его семье, и о нюансах никогда не бывших простыми казацко-польских отношений.

Войнаровский выпрямился, немного откинул назад голову, набрал в грудь побольше воздуха. Он что, вздумал читать ей вирши, приняв столь величественную позу? Неужто паны сенаторы той поры, утратив рассудок в войне с казаками Хмельницкого, могли додуматься писать договор с Выговским виршами? А почему бы и нет, если сегодняшние стали резать друг друга, пустив на свою землю шведов и московитов? А может, для Войнаровского все, что касалось любимого им казачества, звучит виршами?

— Вот доводы сенаторов за союз Польши и Литвы с казацкой Украиной как равный с равным, вольный с вольным: «Не козаки нарушили союз, а мы. Гордость наша виновата... Они более заслуживают нашего уважения, чем те, которые раболепно отдаются королю и чужому государству, не думая расширить свою свободу. Козаки упорно предпочитают лучше погибнуть и исчезнуть, чем торжествовать без свободы. Мы ниже их: они сражались с нами за свободу, а мы за бессильное господство!» Но это не все. Гетман Выговский требовал запретить в будущем Великом Русском княжестве церковную унию, и паны сенаторы, коим не дано было права решать вопросы веры, высказали и по этой проблеме свою точку зрения, хотя последнюю точку в этом вопросе должны были поставить богословы: «Греческие обряды, различимые от римских, не противны религии, коль скоро догматы веры правильны и неизменны... Конечно, никак не следует присоединять греческого обряда к римскому; пусть патриарх, как и прежде, правит русской Церковью, лишь бы догматы веры были неизменны».

Войнаровский опять опустился на кровать, забросил ногу на ногу, тихо заговорил:

— После всего, что узнал, я начал считать себя только казаком и без раздумий остался с матерью после ее разрыва с отцом. Кстати, с нами, несмотря на уговоры и запрет отца, уехали и обе мои сестры, падчерицы матери, которые на Украине перекрестились в православие, были хорошо приняты в казачьих старшинских семьях и в окружении тогдашнего царского киевского воеводы князя Ромодановского счастливо вышли замуж. Между прочим, муж одной из них, сотник Полтавского полка, сейчас со своим полковником Левенцом недалеко от нас в Полтавской крепости.

— Муж вашей сестры — сотник? — удивилась Марыся. — Но, говорят, пан гетман прилагал все силы, чтобы наилучшим образом устроить судьбы детей своей единственной сестры. Ведь произвел же он своего старшего племянника Обидовского, сына сестры от первого брака, в полковники и весьма удачно выдал замуж ее дочь от второго брака Марианну Витуславскую.

— Дядя прекрасно относился к детям сестры от всех ее мужей, однако не покровительствовал племянникам в службе и не искал выгодных женихов племянницам. Марианна была редкой красавицей, точь-в-точь как мать, а Обидовский достиг полковничества в Нежине собственным умом и отвагой. У дяди было много врагов и завистников, и его родственникам стремились больше вредить, чем помогать. К вашему сведению, назначать своим универсалом гетман может лишь полковников сердюцких полков, а реестровых избирает само полковое товарищество, а его все не запугаешь и не подкупишь. Обидовский никогда не уклонялся от самой трудной службы и не бегал от опасностей, и разве нашлась лучшая кандидатура на должность наказного гетмана, чем он, когда в 1700 году царь Петр велел дяде отправить под Нарву двенадцать тысяч казаков? И разве не исполнил он свой долг до конца, оставшись на Псковщине в казацкой могиле-побиванке? [75].

— Я не представляла, что ваш дядя так относится к своей семье. Видно, мне приходилось больше общаться с его недоброжелателями, распускавшими слухи о его вечных похождениях с женщинами, непостоянстве в чувствах и себялюбии.

— Пани княгиня, вам, несомненно, известно языческое божество древних римлян двуликий бог Янус. Разве каждый из нас не подобен ему? Почему в характере моего дяди не могут сочетаться любовь к красивым женщинам, которая присуща всем нормальным мужчинам — удается ли им реализовать это естественное чувство или нет — совсем другой вопрос! — с любовью к своим близким и помощью им? Неужели это взаимоисключающие чувства? По-моему, нет. Если вы затронули вопрос о противоречиях в характере дяди, их нужно искать совершенно не там. Вы не обратили внимания, какую именно из работ Аристотеля я читал перед вашим приходом?

— Я просмотрела томик мельком и запомнила лишь две вещи: «Категории» и «Об идеях». Признаюсь честно, в годы учебы меня интересовали несколько иные проблемы, чем две тысячи лет назад Аристотеля, поэтому его философские воззрения я представляю весьма смутно.

— Я тоже никогда не отличался любовью к философии, и только события, связанные с переходом дяди на сторону короля Карла, заставили меня вспомнить об этой науке. Почему недруги Дяди обвиняют его сейчас в том, что он собрался соединить Гетманщину с Польшей из-за своих корыстных целей? Каких? Стать богаче или иметь больше власти? Но он и без этого богат сверх меры, и ободранная шведами и москалями Польша в его казну ничего не принесет. Власть его в Гетманщине была ничуть не меньше, чем у короля Речи Посполитой, так что и в этом плане он ничего не выигрывает. Так почему не хотят верить, что он помышляет не о своих выгодах, а о благе Гетманщины и всей Украины, которым в равноправном союзе с Польшей и Литвой может выпасть лучшее будущее, нежели в приживалках у московских царей? Почему называют его «недоляшком», забывая, что его прадед был сподвижником гетмана Наливайко и казнен вместе с ним в 1598 году в Варшаве?

— Прадед гетмана Мазепы, покоенного польского короля Яна Казимира, был сподвижником страшного казачьего разбойника Наливайко? — ужаснулась Марыся. — Впервые слышу!

— Это так. Когда польские войска Жолкевского и Струся при поддержке литовской конницы Богдана Огинского окружили восставших казаков и посполитых в урочище Солоница и две недели, отрезав от воды, штурмовали их позиции, те в конце концов согласились сдаться, купив, как обычно, себе жизнь ценой выдачи своих вождей. Первым в их числе был гетман Северин Наливайко, трое других — его вернейшие атаманы Лобода, Мазепа и Кизим. А теперь правнуки быдла, уцелевшего благодаря гибели преданных ими казачьих вождей, смеют называть родового казачьего шляхтича Мазепу «недоляшком» из-за того, что им не дано понять всю глубину его помыслов?!

— Пан Анджей, мы говорили об Аристотеле, — напомнила Марыся.

— Когда дядю вначале не поддержало селянство и простое казачество, а потом ушла к Скоропадскому большая часть старшины, я задался вопросом: отчего те, кому дядя желает только добра, не понимают этого и поступают согласно библейской собаке, кусающей руку дающему? Ответ отчасти я нашел у Аристотеля в его спорах с Платоном и Евдоксом, когда он развивает свою теорию «двух истин». Вы должны помнить эту теорию, поскольку ксендзы уделяют ей много внимания при упоминаниях о Пятом Латеранском соборе.

Марыся наморщила лоб, нараспев заговорила:

— Пятый Латеранский собор... Это, по-моему, было в 1512 году. Святые отцы поминают обычно его в связи с тем, что на нем был положен конец дискуссиям о «двух истинах». А «две истины»... «две истины»... — Марыся какое-то время подумала, затем махнула рукой. — Помню, что на соборе святые отцы провозгласили, что «Истина истине не противоречит», а вот о каких истинах шла речь и почему прежде они должны были противоречить друг другу, не могу припомнить.

— Начало спору о «двух истинах» было положено как раз во времена Аристотеля. Смысл его в следующем: между истинами философии, которая является рациональным познанием, и религиозными истинами, которые суть догмы, вполне возможно противоречие. Получив дальнейшее развитие, позже эта теория звучала так: истинное с точки зрения философии может оказаться ложным с точки зрения религии, и наоборот. А чтобы подобное суждение не противоречило законам логики, теория «двух истин» в конечном счете стала выглядеть таким образом: философия имеет дело с естественным порядком вещей и как наука пользуется естественным разумом, который может быть нарушен в результате божественного вмешательства, религия же занимается сверхъестественными, иррациональными вещами и опирается не на науку, а на божественное откровение...

— Пан Анджей, Аристотеля и его теорию вы вспомнили в связи с уходом своего дяди к королю Карлу, — перебила Войнаровского Марыся. — Пока этой связи я не замечаю.

— Сейчас все станет ясно. Если Аристотель допускает существование «двух истин» в отношении вещей, почему нельзя допустить того же в отношении человека? Я, например, допустил это и смог объяснить многое из непонятного мне прежде. Существует проблема — необходимость выбора Украиной союзницы среди Речи Посполитой и Московии — и два подхода к ней: истина гетмана Мазепы и истина царя Петра с гетманом Скоропадским. Каждая из этих истин, взятая сама по себе, верна, но применительно к Украине одна из них истиной уже не является.

— Пан Анджей, ваше имя может войти в философию наравне с именем Аристотеля, — не смогла удержаться от насмешки Марыся.

— Ценю ваш юмор, пани княгиня, и, отвечая в том же духе, признаюсь, что лавры Цезаря прельщают меня больше, нежели тога Аристотеля. А если говорить серьезно, философия для того и существует, чтобы в затруднительных случаях находить в ней ответы на свои вопросы. Это я и пытаюсь сейчас сделать. Какова причина убеждения дяди в том, что выбор Украины между Польшей и Московией должен быть в пользу первой? В глубине его знаний, что позволяет жить не только сегодняшним днем, но и заглядывать в завтрашний.

— В завтрашний день заглядывает или, по крайней мере, стремится заглянуть каждый человек, в том числе противник вашего дяди гетман Скоропадский. Как понимаете, — потупила глазки Марыся, — в силу известных вам причин я знакома с ним лучше, чем с вашим дядей, и смею вас уверить, что это далеко неглупый человек, который тоже заботится о судьбе Украины. Тем не менее в этом вопросе он придерживается совершенно противоположного мнения, нежели пан Мазепа.

— И каждый из них прав со своей точки зрения, — заявил Войнаровский. — Именно со своей, чисто личностной, ибо с точки зрения судьбы Украины истина может быть только одна, и она на стороне гетмана Мазепы, а не Скоропадского. Почему? Я выскажу сейчас парадоксальную на первый взгляд мысль, однако это именно так — потому что Мазепа в отношении Украины и царь Петр в отношении Московии мыслят одними историческими категориями, а поскольку эти категории применительно к Украине и Московии имеют совершенно иное содержание, Мазепа и царь Петр не могут быть союзниками. Решив смотреть на судьбу Украины глазами царя Петра, гетман Скоропадский принял его истину, истину Московии, что и развело их с моим дядей в разные стороны.

— Пан Анджей, вы лучше и понятней растолковали мне Аристотелеву теорию о «двух истинах», нежели свою. То, что Иван Скоропадский стал врагом Ивана Мазепы оттого, что сохранил верность России, мне ясно без ваших объяснений, но почему пан Мазепа и царь Петр, мыслящие, по-вашему, одними историческими категориями, превратились в недругов, мне совершенно непонятно.

— Растолкую подробнее. В числе трех наиболее одаренных талантами шляхтичей, которых король Речи Посполитой ежегодно отправлял за казенный кошт на трехлетнюю учебу за границу, Иван Мазепа объездил почти всю Европу и многое там увидел. Его вывод — чтобы обрести достойное будущее, Украина должна стать частью Европы, а не осколком бывшей Киевской Руси, до сей поры терзаемым татарскими набегами и раздираемым на лоскутья зарящимися на ее земли соседями. А эта цель может быть достигнута лишь в результате теснейшего союза со своей западной славянской соседкой Польшей, с которой Украина за последние четыре с половиной столетия была связана больше, чем с кем-либо из других своих соседок. Вы согласны признать взгляды Ивана Мазепы на необходимость союза Украины с Речью Посполитой соответствующими исторической истине?

— Да.

— Теперь о царе Петре. Как и Мазепа, он побывал в Европе, немало там повидал полезного и как умный дальновидный человек пришел к тому же заключению, что Иван Мазепа в отношении Украины — чтобы Московии выбраться из своего медвежьего угла и превратиться в европейскую державу, ей необходимо довершить начатое царем Иоанном Грозным дело — силой пробиться в Европу, где ее никто не ждет и ее появление для многих нежелательно. Для этого Московии крайне нужен союз с Гетманщиной, которая могла бы прикрыть ее с юга от татар и прислать свои казачьи полки для войны в Лифляндии, где царь Петр прорывается к Балтике. Разве не отвечают взгляды царя на необходимость союза Московии с Гетманщиной истинным интересам Москвы, иначе, не являются для нее истиной?

— Являются.

— Перед вами две истины, пани княгиня, — одна гетмана Мазепы и другая царя Петра. А какая из них представляет истину для самой Украины? Образовав единую державу с Речью Посполитой, Украина делает шаг на Запад, к просвещенной Европе, в будущее, куда стремится и царь Петр. Войдя в состав полутатарской Московии, Украина делает шаг к дремучей восточной азиатчине, в прошлое, к невежеству и отсталости, от которых спасает Московию царь Петр. Какой смысл Украине вначале убегать от Европы к России, чтобы затем уже вместе с ней рваться в Европу? Не преступно ли платить украинской кровью за желание Московии пробиться к Балтике, если союз с Польшей позволяет Украине обрести выход к той же Балтике без крови? Так какая из двух истин — царя Петра или гетмана Мазепы — является истиной для Украины? [76].

— Относительно ответа двух мнений быть не может... особенно у меня, польки, — улыбнулась Марыся. — Но если все так просто, отчего истина пана Мазепы не стала истиной для десятков тысяч его казаков и сотен старшин, для которых счастье и благополучие Украины не менее желанны и дороги, чем для пана Мазепы?

— По той же причине, отчего истина царя Петра, вытягивающего Московию из азиатчины в Европу, не стала истиной для его бояр, стрельцов, крестьян, почему он, желая блага своей державе, вынужден для его достижения рубить головы, вешать, пороть до смерти подданных, для лучшей жизни которых он затеял свои нововведения. Потому что некоторые люди смотрят в завтрашний день, а другие не желают ничего видеть дальше собственного носа, живя по принципу «под лежащий камень вода не течет». Минул день — и слава Богу, зачем что-то делать, если сегодня можно обойтись без него, к чему затевать нечто новое, если оно требует труда и хлопот уже сегодня, а отдачу даст в будущем? Разве таким людям по пути с истиной гетмана Мазепы, равно как в Московии с истиной царя Петра?

— Согласна, что людей, о которых вы только что говорили, очень много в каждой стране, не исключая Украины. Весь мир и круг интересов для них заключен в клочке земли, своей семье да посещении церкви или костела, и все новое, нарушающее их окостеневший быт и вторгающееся в заскорузлое прадедовское сознание, воспринимается ими недоверчиво и враждебно. Поэтому царь Петр рубит головы стрельцам, насильно обряжает в камзолы бояр, стрижет бороды купцам, поэтому казачество Гетманщины хватается за сабли лишь при упоминании о союзе с Речью Посполитой, с которой веками сражались их предки. Но в Гетманщине и на Украине немало умных, прозорливых людей, видевших не меньше пана Мазепы и разбирающихся в политике не хуже него. Не так ли?

— В Гетманщине нет недостатка в таких людях.

— Почему большинство из них, изучавших науки в Европе, воспитанных на польской культуре, стоят за союз с Московией, а не с Речью Посполитой? Не думаю, чтобы их тянуло в дремучую азиатчину или во вчерашний день. Отчего, к примеру, вы, родовой шляхтич, полуполяк-полуказак, считаете себя не поляком, жителем цивилизованной Европы, а казаком, обитателем полудиких задворков Европы? Почему вы не с польским графом Понятовским, представителем одной из лучших фамилий польской аристократии, радеющим за интересы Речи Посполитой, на земле которой вы родились и получили воспитание, а с казаком Мазепой, в роду которого были сподвижники разбойника гетмана Наливайко, причинившего столько зла Польше?

Войнаровский вздохнул, провел ладонью по усам, пожал плечами.

— Не знаю, пани княгиня, не знаю. Именно на эти вопросы я и не могу найти ответы. Если бы они у меня имелись, я не искал бы их у Аристотеля. Наверное, грек-мудрец прав: в каждой вещи и в каждом человеке слиты воедино две истины — одна та, что рациональна и может быть объяснима законами науки и логики, а другая — иррациональная, которую нельзя объяснить ничем, кроме как чем-то сверхъестественным, независимым от воли и рассудка человека, существующим помимо его сознания...

Взгляд Войнаровского был направлен мимо Марыси куда-то в угол комнатушки, казалось, он говорил сейчас не с ней, а продолжал начатую когда-то с самим собой беседу.

— У меня много друзей среди казачьей старшины, в том числе той, что сегодня у Скоропадского. С некоторыми из последних мне приходилось встречаться уже сейчас, после размежевания на шведских и московских сторонников. Во время случайных встреч наших разъездов и пикетов мы избегаем стычек, а, доказывая правоту своего выбора, стараемся переманить бывших товарищей под свое знамя. Когда я говорю им то, что минуту назад вы слышали, они не знают, что возразить, и в свое оправдание начинают ссылаться на общность с великороссами своих веры, языка, обычаев, крови. И против этих доводов уже бессилен я...

Войнаровский страдальчески опустил уголки губ, снова вздохнул:

— Бессмысленность ситуации в том, что каждый из этих доводов я легко опровергаю. У малороссов и великороссов общая вера? Исповедуйте ее и дальше, ведь о каком-либо преследовании православия или насильственном насаждении унии в будущей союзной польско-украинской державе речи не ведется. Еще во времена гетмана Выговского на сейме в присутствии короля сенатор Казимир Беневский открыто заявил: «Казаков такое множество и так они сильны, что надобно радоваться, если они, на каких бы то ни было условиях, присоединяются к Речи Посполитой; раздражать их в настоящее время, как делали мы прежде, будет величайшим безумием». Сегодня же, когда казачество еще больше окрепло, а Речь Посполитая еще больше ослабела, вопрос стоит не о присоединении к ней Украины, а о союзе двух славянских соседок, в котором они во всем будут на равных. Так что исповедуйте любую веру, признавайте над собой верховенство хоть константинопольского, хоть московского патриархов, открывайте бурсы, семинарии, академии — ради Бога!

Марыся слушала Войнаровского не перебивая. Она понимала, что сейчас он подошел к самому важному для себя вопросу и пока не выговорится по нему до конца, затевать с ним разговор на другую тему бесполезно.

— Когда-то необъятная Киевская Русь действительно говорила на одном языке, хотя различия между севером, югом и западом существовали. Однако после нашествия на нее Батыя и разделения Руси на северную Московскую, северо-западную Литовскую и западную Польскую прежний русский язык претерпел существенные изменения и на теперешней Украине свой язык, как отличный от великорусского и польского, так и имеющий много общего с ними. Но если великорусский язык казачья старшина понимает, то польским владеет наравне с родным, он связывает ее с европейской культурой и наукой. На каких языках украинская старшина читает книги? На языке автора-европейца или в переводе его произведения на польский язык. А что она может читать на великорусском языке, если на нем ничего достойного внимания не написано и не издано. Что танцует украинская старшина, не говоря о ее женах и дочерях, на балах? То же, что польская шляхта в Варшаве или Кракове, — полонезы, польки, краковяки... В обычаях Украины также много общего с польскими и великорусскими, к тому же одни обычаи приходят, другие уходят, третьи видоизменяются, так что о них всерьез не стоит и рассуждать.

Войнаровский хрустнул пальцами, вскинул голову, внимательно посмотрел на Марысю.

— Скучно? Сейчас заканчиваю. Все, о чем я говорил — о вере, языке, обычаях, — воспринимается собеседником разумом, поэтому я могу выслушивать его доводы и приводить собственные. Но кровь... Что она такое, отчего играет такую роль в самочувствии и жизни человека, не принимает ли она наравне с мозгом и сердцем участия в принятии им самых важных решений, затмевая или просветляя разум и усмиряя либо усиливая буйство сердца? Когда своими доказательствами я припираю собеседника к стенке и ему нечего возразить мне, он сводит на нет все мое красноречие и логику одной фразой: да, друже Андрей, ты во всем прав, однако голос крови зовет меня к великороссам, а не к ляхам... Голос крови — откуда он звучит, отчего сильнее доводов разума и порывов сердца, что можно ему противопоставить? Я не знаю ответа ни на один из этих вопросов, если не считать предположения, что голос крови — это нечто дремучее, сродни звериному чутью, уходящее корнями в глубь веков, то иррациональное, что заложено в нас с рождения как память о далеких предках, их верованиях и образе жизни, что передается ими вне разума, на который могут влиять те или иные обстоятельства жизни, своим потомкам для сохранения и продолжения их рода... [77].

— Пан Анджей, не ошиблись ли вы, связав свою судьбу с саблей и мушкетом? Возможно, вам уготована слава Аристотеля или Платона? — пошутила Марыся, не воспринимавшая всерьез философские мудрствования собеседника.

— Нисколько, — серьезно ответил Войнаровский. — Труды Аристотеля мне понадобились лишь для того, чтобы понять, отчего мой дядя-гетман и, значит, король Карл проиграли войну с Россией. Теперь я это знаю — дядя и его сторонники-старшины не учли голос крови своих казаков и заплатили за это по самому крупному счету. Ведь не что иное, как голос крови, делает вас, пани княгиня, полькой, голос крови моей матери-казачки, взявший верх над более слабым голосом крови моего отца-поляка, сделал меня казаком. Он же зовет сегодняшних малороссийских казаков, потомков полян-русов, к родству и союзу со своими братьями-славянами нынешней Московии, входившими до Батыева нашествия в одну с полянами-русами Киевскую державу, заставляя их отвергать сближение с Речью Посполитой. Если голос крови побеждает доводы разума в душах казачьей старшины, которой Польша близка по воспитанию и образу жизни, что говорить о простом казачестве, воспринимающем все польское враждебно? Разум моего дяди оказался бессильным против зова крови казачества Гетманщины и селянства Украины — и его грядущее поражение закономерно. Мудрец Аристотель открыл мне глаза на происходящее и больше мне не нужен.

— Вы говорите о поражении вашего дяди и короля Карла как о неизбежном факте, — сказала Марыся, которую эта тема заинтересовала куда больше, чем философские изыски Войнаровского. — К этому заключению вас привели теории Аристотеля или собственные размышления о голосе крови в каждом из нас?

— К такому выводу я начал приходить сразу после ухода от Мазепы к Скоропадскому старшин Апостола и Сулимы, а сейчас, когда запорожскому кошевому Гордиенко король Карл по подсказке дяди приказал разбить свой лагерь между Полтавой и Переволочной, у меня в этом не осталось ни малейших сомнений.

Марыся с недоумением посмотрела на собеседника.

— Какая связь между теориями Аристотеля, обоими нынешними малороссийскими гетманами и кошевым Гордиенко?

— Самая прямая. Исход войны между царем Петром и королем Карлом на земле Украины будет зависеть не столько от их армий, сколько от способности того и другого привлечь на свою сторону украинское население, в первую очередь казачество. Схватку за Гетманщину благодаря Ивану Скоропадскому смог выиграть русский царь. Если Мазепа сделал ставку на разумное, рациональное начало в человеке, рассчитывая через соратников-старшин доказать казакам преимущества союза Украины именно с европейской Польшей, а не с полутатарской Московией, то Скоропадский обратился к оставшимся в человеке полудиким его инстинктам, иррациональному началу, которое я назвал голосом крови, и понятными простым казакам словами о союзе с единокровной и единоверной Украине Великороссией смог повести их за собой. Однако Гетманщина еще не вся Украина, и если бы Мазепе и королю Карлу удалось поставить под свои знамена Запорожье и правобережные казачьи полки, потеря Гетманщины была бы для них компенсирована. Однако они умудрились загубить и это дело.

— Загубить? Но кошевой Гордиенко официально объявил себя союзником короля и привел к нему несколько тысяч своих разбойников-запорожцев.

— У гетмана Скоропадского таких разбойников вчетверо больше только в реестровых казаках. А ежели царь Петр разрешит ему дополнительно верстать вольных казаков и селян в реестровики, его войско через неделю будет иметь хоть вдвое, хоть втрое больше сабель. Сила Запорожья не в том, сколько сечевиков приведет оттуда Костка Гордиенко к королю, а совсем в ином. Вы, конечно, знаете, что в составе Польши уже четыре столетия существует Русское воеводство, а Литва в пору своего величия именовалась Великим Литовско-Русским княжеством?

— Прекрасно знаю это. Русское воеводство — это прикарпатские земли, которые Киевская Русь именовала Червенскими городами или Червоной Русью, а Литва после нашествия Батыя и распада Киевской державы смогла защитить от татар и присоединить к себе вдвое больше русских территорий, чем имела своих литовских. Польша и Литва спасли западную и северо-западную части бывшей Киевской Руси от татарского порабощения и влияния азиатчины, чего не произошло с Московией.

— Спасли от татарщины, чтобы ополячить, олитвинить, окатоличить и обуниачить, — усмехнулся Войнаровский. — Но речь сейчас не об этом. Часть русских земель на западе и севере в союзе с Польшей и Литвой действительно смогла защититься от татар, однако часть населения южных районов, преимущественно в низовьях Днепра и Дона, смогла сохранить свою свободу самостоятельно, слившись с вольными людьми казаками и приняв их название. Однако они не забывали свое исконное русское начало и четко разграничивали себя и пришельцев из Польши и Литвы, начавших селиться и обживать освобожденные от татар земли по Днепру и его притокам, получившие в Польше, Литве и Московии название Украина...

— Пан Анджей, ваши познания в истории ничуть не хуже, чем в философии, — подзадорила собеседника Марыся, которой интересно было узнать, имеет ли его заключение о неминуемом проигрыше войны Швецией под собой веские основания или просто плод воображения начитавшегося невесть чего подвыпившего молодого человека.

— ...Считая себя исконными хозяевами этих земель и именуясь русскими, запорожские казаки вели с незваными пришельцами с запада и севера войны, и кошевой Сирко, к примеру, ставил победы над украинцами в один ряд с победами над турками, татарами, поляками, московитами. Но со временем ситуация в корне изменилась: потомков полян-русов на Сечи почти не осталось, на смену им пришли внуки и правнуки прижившихся и пустивших корни на новых для себя землях переселенцев, и настал момент, когда запорожцы стали считаться не потомками былых полян-русов, а сыновьями теперешних украинцев, оставив как память о полянах-русах на головах оселедцы. А теперь, пани княгиня, перейдем от истории к сегодняшнему времени.

Марыся затаила дыхание — неужто ей предстоит услышать нечто такое, что сможет вознаградить ее за потерянное время?

— Сейчас Запорожье и Украина не враги, напротив, Сечь является признанным оплотом свободолюбия Украины, а авторитет ее кошевого намного выше, чем гетмана реестровых казаков, который раньше считался ставленником Речи Посполитой, ныне — Москвы. Но чтобы призывы кошевого Гордиенко о поддержке шведского короля дошли до правобережного казачества и нашли в нем отклик, чтобы оно примкнуло к сечевикам — именно к ним, ибо к шведам не пойдет! — запорожцы должны не стоять табором на месте, а рассыпаться гулевыми загонами [78] по всей Украине, вобрать в себя всех недовольных властью Москвы и устроить для русской армии такую жизнь, какую казаки и селяне Гетманщины приготовили для шведской. Когда русские станут платить за каждую горсть зерна и клочок сена кровью, когда половина их солдат будет вынуждена добывать продовольствие и охранять свои лагеря, когда отряды Гордиенко отрежут царскую армию от России и под ногами у нее украинская земля начнет гореть, как сейчас под ногами у шведской армии, вот тогда сечевики выполнят роль, которая должна быть отведена им в этой войне. Но ничего этого покуда нет и вряд ли будет.

— Почему? Неужто сказанного вами не понимают король со своими советниками и генералами или пан Мазепа?

— Король не сомневается, что сможет победить царя собственными силами, и намерен продолжить поход в глубь Московии. Но если осенью он намеревался выйти к Москве с запада, то теперь намерен нанести по ней удар с юга, и сечевики нужны ему Для охраны кратчайшего пути с Гетманщины в Крым, откуда он ждет скорой помощи от турок и татар. Что касается подсказки Мазепы, как лучше использовать запорожцев, здесь опять придется вспомнить мудреца Аристотеля с его теорией двух истин. Конечно, дяде хотелось бы победы королю, поскольку он накрепко связал с ним свою судьбу, однако не просто победы, а чтобы в первом ряду победителей был он, Мазепа. Но случится ли это, если он вначале потерпел крах на Гетманщине, а затем правобережная Украина была поднята против царя Петра не им, а кошевым Гордиенко? В чем тогда заключалась его помощь королю и есть ли у того вообще нужда в таком гетмане-помощнике? Отсюда в душе дяди борются два начала: одно рациональное, присущее человеку чести и долга, — использовать все возможности для победы над Московией, и второе иррациональное, обусловленное низменными животными чувствами себялюбия и зависти, — зачем победа, если она не только не принесет мне ничего, но и послужит возвеличиванию моего давнишнего врага? По-видимому, второе начало одержало в душе дяди верх.

— Одержало сегодня, а завтра возьмет верх чувство долга и чести. Тогда король Карл и ваш дядя могут рассчитывать на победу?

— Уже нет, они упустили ее вместе со временем, когда Гордиенко громил полки бригадира Кэмпбела и занимался игрой в большую политику с Мазепой и королем Карлом. Костке нужно было сделать из Сечи прыжок не на Полтавщину, а сразу на Правобережье, и тогда он явился бы заключать договоры с Мазепой и Швецией не с восемью тысячами сечевиков, а во главе тридцати-сорокатысячной казачьей армии. Зато чего не сделал Гордиенко, сделал царь Петр. Сейчас на Правобережье вовсю действуют отряды батьки Палия, возвращенного царем из Сибири, который пользуется на Украине не меньшей популярностью, чем запорожцы. Конечно, начать войну с запорожским товариществом ему не по плечу, но отнять у Костки изрядное число вольных казаков он сможет. Король и Гордиенко упустили Правобережье из своих рук, в лучшем случае они могут поделить его казачество с Палием пополам, и оно по сути дела не окажет весомой поддержки ни королю, ни царю, а такое развитие событий выгодно Москве. Швеция и мой дядя проиграли войну, пани княгиня.

— Пан Анджей, если вы уверены, что дело вашего дяди бесповоротно проиграно и его ждет поражение, отчего вы до сих пор с ним? Я вовсе не призываю изменить ему и переметнуться, как многие другие старшины, к гетману Скоропадскому, но граф Понятовский не раз предлагал вам, как польскому шляхтичу, службу при своей особе, и это, на мой взгляд, был бы наилучший выход для вас при создавшемся положении: вы остаетесь на стороне короля Карла и дяди, однако не рискуете головой за заведомо бесперспективное дело.

— Сколько раз граф Понятовский предлагал мне службу Речи Посполитой, столько раз я ему отвечал, что я — малороссийский казак, а не польский шляхтич, поэтому мой долг служить Гетманщине и Украине, а не любой другой державе. Я давал клятву честно служить гетману Мазепе и буду верен ей до тех пор, покуда я жив [79].

Войнаровский произнес последние слова спокойно, без пафоса и надрыва, и Марыся поверила ему. Впрочем, какое для нее имело значение, рисуется сейчас молодой казачий старшина перед любимой им женщиной или говорит правду? Главное, ее долготерпение вознаграждено сполна, и теперь она может смело приниматься за дело, с которым сюда прибыла.

Марыся встала из-за стола, подошла к кровати, села рядом с Войнаровским. Взяла его ладони в свои, заглянула в глаза.

— Пан Анджей, я решила сказать, почему сейчас здесь. Я хочу дать вам свой совет и получить по важному для меня делу ваш. Вы мне не безразличны, и я очень не хочу, чтобы с вами случилось какое-либо несчастье, столь частое на войне...

Марыся увидела вытянувшееся от изумления лицо Войнаровского, его ничего не понимающий взгляд и прервала начатую речь. Не нужно торопиться, собеседник еще во власти только что отзвучавших собственных рассуждений о греческой философии и прогнозах войны шведского короля с русским царем и явно не подготовлен к роли галантного кавалера, готового на все ради признавшейся ему в своей любви красивой женщины. Значит, к этой роли его необходимо подготовить, и желательно, скорее.

Она прижалась к плечу Войнаровского, жарко зашептала ему в ухо:

— Вы удивлены моим признанием? Выходит, я хорошо смогла скрывать свои чувства. Но с каким трудом мне это давалось! Вы мне понравились в первую нашу встречу, и уже тогда — к своему ужасу! — я поняла, что нам не суждено быть любов... быть вместе. Однако со временем моя страсть к вам только усилилась.

Марыся тихонько всхлипнула, застенчиво опустила глазки, не забывая исподволь наблюдать за Войнаровским. Тот, кажется, уже начисто забыл об Аристотеле и связанной с его философией словесной галиматье и, судя по заблестевшим глазам и участившемуся дыханию, быстро приходил в нужное Марысе состояние.

— Конечно, я понимаю, что мое чувство безответно, — продолжала всхлипывать Марыся, прикладывая к глазам платочек. — Да и может ли быть иначе, если обо мне ходит столько сплетен?

— Пани княгиня, о чем вы говорите? — подал наконец голос Войнаровский. — Неужели я могу верить слухам о вас, зная, что они распускаются вашими завистницами?

Левая рука Войнаровского уже обнимала талию Марыси, губы щекотали щеку, взгляд был прикован к наполовину открытой в глубоком вырезе платья груди. Марыся отняла от глаз платочек, слабо улыбнулась.

— Вы очень добры ко мне, пан Анджей. Даже если вы, как порядочный человек, не верите связанным с моим именем грязным слухам, мой возраст наверняка вам известен. Поэтому, даже стань мы любовниками, вы не долго хранили бы мне верность.

— Вы не правы... вы совсем не правы, — шептал Войнаровский. — Если бы это случилось... нет, когда это обязательно случится, у вас не будет более любящего и преданнейшего человека, чем я.

Его левая рука переместилась на бедро Марыси, правая шарила по низу лифа платья, голос был нежен, как у гомеровских сирен. Теперь можно начинать нужный разговор, но никоим образом не сидя на кровати. Войнаровский, по-видимому, рассчитывает прямо сейчас получить от Марыси весомые доказательства ее любви, а это вовсе не входит в ее планы. Поэтому лучше не доводить ситуацию до критической точки, когда, отказав Войнаровскому в притязаниях, можно утратить налаженное с ним взаимопонимание.

Громко всхлипнув, Марыся резко поднялась с кровати, быстро сделала два больших шага к столу, прислонилась к нему спиной.

— Пан Анджей, когда мои чувства к вам перестали быть секретом, мой совет не должен показаться странным. Недавно я услышала, что вы снова сдружились с этим страшным человеком... как его... Фок, Фокс или Фукс. Ну, тот офицер, что в прошлом году перебежал от русских к шведам и даже охотился за царем Петром, надеясь пленить его. Или скажете, что не знаете этого Фока-Фокса-Фукса?

— С какой стати я буду вам лгать? — ответил Войнаровский, с сожалением глядя на ускользнувшую из его рук Марысю. — Я действительно знаком с капитаном Фоком. Хотя вы называли еще две фамилии — Фокс и Фукс, полагаю, что речь идет именно о нем, поскольку Фок и нанялся в прошлом году на королевскую службу после ухода с русской, и однажды пытался взять царя Петра в плен.

— Значит, слышанное мной правда, — печально промолвила Марыся. — Мне известно, что капитан — отчаянный, безрассудный офицер, нисколько не заботящийся о своей жизни. Но если на его жизнь мне наплевать, то ваша для меня дорога как собственная, и я не желаю, чтобы вы отправлялись с Фоком в тылы царских войск. Слышите, я запрещаю вам это делать! — и Марыся якобы в приступе гнева стукнула каблучком сапожка по полу. — Мой вам совет — будьте подальше от этого сумасброда! Обещайте, что с сегодняшнего дня будете думать не только о совместных с Фоком подвигах и о своей славе, но и о женщине, которая вас любит и надеется вскоре стать близким вам человеком.

— Почему вы лишь надеетесь на это, если я от вас без ума и готов доказать свою любовь как и чем угодно? Для меня не существуют ни распускаемые о вас слухи, ни ваш возраст. Я люблю вас, и ничто другое не имеет для меня значения.

— Ах, пан Анджей, если бы нашей любви препятствовало только это. Вы забыли еще одну причину — я замужем. Правда, всей Варшаве и половине Польши известно, что я не любила и не люблю мужа, тем не менее в кругу людей, к которым я принадлежу и с кем общаюсь, имеются свои правила и рамки приличия, и я не могу нарушать их. Что скажет обо мне тот же граф Понятовский, лично знакомый с моим мужем, если узнает о нашей с вами связи?

— Если я услышу о вас или себе хоть одно плохое... нет, даже непочтительное слово, я вгоню его в горло произнесшего пулей или саблей!

— Зная вашу смелость, не сомневаюсь. Но зачем это, если вскоре можно будет обойтись без излишних разговоров и крови.

— Я опять слышу слово «вскоре». Объясните же наконец, что оно значит.

— Две недели назад я получила из Варшавы письмо, что мой муж тяжело ранен. А вчера меня разыскал проезжий купец и сообщил, что в Киеве для меня есть очень важное письмо из дома. Доставивший его гайдук был в дороге ранен разбойниками — то ли вашими запорожцами, то ли царскими казаками-палиивцами! — и если я желаю письмо получить, мне необходимо прибыть за ним в Киев. Полагаю, что письмо содержит сведения о моем муже, а поскольку они очень важны... не думаю, что они приятны.

— Предполагаете, что ваш муж... что его, возможно, не стало?

— А какие еще важные вести можно получить в наше время из дома? Что в маетке сгорела копна сена или телега задавила петуха? Уверена, что письмо содержит известия о моем муже, и если бы речь шла о его выздоровлении, его назвали бы радостным, а не важным. Теперь понятно, что я имела в виду, говоря, что вскоре могу стать близким вам человеком?

— Теперь — да. Если вы вдова, требования к вашему поведению совершенно иные, нежели к поведению замужней женщины, — обрадованно проговорил Войнаровский.

— Это в случае, если я вдова, — заметила Марыся. — А чтобы это узнать, я должна прочитать находящееся в Киеве письмо, не дошедшее до меня. Но как его получить, если в городе русский гарнизон, а дорога к нему кишит разбойниками? У меня при себе нет слуг-мужчин, а служанке подобное путешествие явно не по силам.

— За письмом готов отправиться я. Дорога в Киев мне хорошо известна, а для разбойников у меня есть две пары пистолетов и сабля. К тому же я прихвачу в сопровождающие десяток добрых казаков, с которыми мне не будет страшен сам дьявол.

— Пан Анджей, племянника гетмана Мазепы знает в лицо каждый русский офицер киевского гарнизона и старшина-реестровик городского полка, — сказала Марыся. — Я очень признательна за желание мне помочь, но ваша жизнь для меня дороже любого письма. Кстати, если мы завели о нем речь, настало время уже мне обратиться к вам за советом.

— С удовольствием окажу эту услугу.

— Человек, который может доставить из Киева нужное нам письмо, должен быть не только не известен тамошним русским офицерам и казакам, но и быть отчаянным храбрецом. В нашем лагере я знаю только двух таких — вас и Фока. Если не подходите вы, остается...

— Но почему вас не устраивает моя кандидатура? — недовольным тоном перебил Марысю Войнаровский. — Согласен, меня многие знают в Киеве, но разве обязательно мне лично навещать держателя письма? Я могу обосноваться в окрестностях города, а за письмом отправить верного человека из знакомых селян или казаков.

— В дороге могут произойти непредвиденные события, когда десяток самых храбрых казаков не смогут сделать ничего. Да и дом моей дальней родственницы, которую часто навещают гости из Польши и где находится нужное нам письмо, может пребывать под наблюдением русских властей, что сулит отправленному за письмом человеку и, значит, его получателю, мало приятного.

Марыся сложила на груди руки, с мольбой посмотрела на Войнаровского.

— Обратили внимание, что я дважды употребила выражение «нужное нам письмо»? Я не оговорилась. Что значит для меня это письмо, какое известие оно ни содержало бы, если я лишусь вас? Ничего. Если вас не станет, я тут же прямиком отправлюсь в Варшаву, нимало не заботясь, жена я или вдова. Неужели нужно объяснять, что письмо необходимо мне лишь как возможность ускорить и упростить нашу будущую связь? Мне нужны вы, а не письмо! Поэтому я намерена попросить отправиться за ним капитана Фока. Советуете мне сделать это или нет?

— Если кто-либо способен выполнить подобное задание, то именно Фок, — ответил Войнаровский. — Однако сомневаюсь, что в ближайшее время у него будет возможность вам помочь.

— Почему?

— Капитан — военный человек и подчиняется приказам, а не выполняет личные просьбы красивых паненок.

— Я обращусь к графу Понятовскому, он — к королю Карлу, и капитан отправится в Киев выполнять приказ своего начальства, а не улаживать личные дела княгини Дольской.

— Возможно, вам и придется так поступить, однако через некоторый срок. У капитана уже есть приказ, отменить который у вас попросту нет времени.

— Нет времени? Я сегодня вечером навещу графа, а он завтра утром обратится с моей просьбой к королю. И капитан вместо прежнего приказа получит новый.

— Не получит, поскольку его уже не будет в лагере.

— Он что, собирается исчезнуть из него на ночь глядя? — встрепенулась Марыся. — Уж не с вами ли к русским позициям? Не для этого ли вы обрядились в одежду простого казака и приготовили оружие? — кивнула Марыся на кровать с пистолетами и саблей.

— Мы действительно собирались с Фоком прогуляться сегодня ночью по русским тылам. Однако часа за три до вашего прихода он навестил меня и сообщил, что получил срочное задание и вынужден утром отправиться в путь, поэтому ночное путешествие отменяется. Затем Фок пошел к себе, а я велел джуре принести бутылку вина и занялся Аристотелем.

Марыся покрылась холодным потом. Фок покидал лагерь завтра утром, и за оставшиеся до его отъезда считанные часы она обязательно должна с ним повидаться. Иначе как дозорцы Скоропадского или люди князя Меншикова, не имея описания лица и особенностей фигуры Фока, смогут напасть на его след? Одного сообщения о его настоящей фамилии мало — капитан может взять любую другую.

Устроить же Марысину встречу с Фоком может только Войнаровский. Не будет же она шляться в сумерках по шведскому лагерю в поисках капитана с весьма распространенной немецкой фамилией?

— Вы сообщили неприятную для меня весть, пан Анджей. Но, возможно, я напрасно расстраиваюсь? Не знаете, как долго капитана не будет в лагере?

Войнаровский пожал плечами.

— Нет. О таких вещах не принято спрашивать.

— Но для меня крайне важно, когда Фок снова окажется в лагере. Если он будет отсутствовать недолго — мы подождем его, а если возвратится через неделю-две, вы должны подыскать другого посланца в Киев. Поэтому вы должны проводить меня к Фоку.

— Зачем? Подождите меня здесь, а я выясню у капитана все, что вас интересует.

— Не лучше ли сделать это вместе? Мне не хотелось бы оставаться одной в вашей комнате, к тому же, расспрашивая Фока вдвоем, мы имеем больше возможностей выведать необходимые нам сведения.

— Пожалуй, вы правы. Особенно если вместе со своим неотразимым обаянием пустите в ход и женскую хитрость, — улыбнулся Войнаровский...

Капитан обитал на самом краю селения в крохотной, осевшей набок халупе, напоминавшей скорее не человеческое жилище, а избушку Бабы-Яги. Сходство с ведьминым пристанищем усиливало то, что халупа была расположена рядом с подступившим к селению лесом, и если кому-то нужно было незаметно покинуть шведский лагерь, лучшего места, чем эта халупа, трудно было придумать.

Когда Войнаровский с Марысей подошли к двери халупы, из-под навеса, где виднелись несколько лошадей, появились два казака с мушкетами в руках. Узнав Войнаровского, один распахнул дверь, указал куда-то в кромешную тьму сеней.

— Дверь в горницу в том углу. Пан капитан у себя.

Хотя от казаков разило горилкой и луком, Марыся постаралась оказаться как можно ближе к ним, чтобы лучше рассмотреть. Казаки как казаки, ничего особенного ни во внешности, ни в одежде, ни в вооружении. Но такие и опасны: им легко затеряться в толпе среди множества себе подобных и, не привлекая внимания и не вызывая подозрений, произвести в упор выстрел или нанести смертельный удар в сердце или горло кинжалом.

Казак, наверное, пошутил, называя помещение, где находился капитан, горницей. Оно больше походило на чулан и отличалось от него лишь тем, что к одной стене была придвинута широкая лавка для сна, напротив которой стоял грубо сколоченный стол и два заменявших стулья гладко отесанных дубовых чурбана.

На одном из них с кружкой в руке сидел мужчина в русском офицерском мундире, уставившись на чадившую посреди стола сальную свечу. Скрип открывшейся двери заставил его повернуть голову.

— Андрей, ты? — узнал он Войнаровского, скользнув по нему мутным взглядом. — И,.. — его глаза остановились на Марысе, округлились от изумления. — И, если не ошибаюсь, пани княгиня Дольская?

— Вы не ошиблись, господин офицер, — приветливо улыбнулась Марыся, проходя к столу. — Извините за неожиданное вторжение, но пан Анджей решил выпить с вами на прощанье и пригласил с собой меня. Надеюсь, вы за это на него не в обиде?

— В обиде? Наоборот, очень признателен ему за это. Если и могу за что-то обижаться, лишь за то, что он не познакомил нас раньше. — Фок поставил кружку на стол рядом с откупоренной бутылкой анжуйского, поднялся, шагнул из-за чурбана на середину комнатушки. Приложил правую руку к сердцу. — Пани княгиня, вас, самую обворожительную женщину в лагере, знают все истинные поклонники женской красоты. Увы, я не могу похвастаться такой известностью, поэтому, не дожидаясь, когда нас познакомит пан Войнаровский, представлюсь сам. — Фок низко поклонился Марысе. — Саксонский дворянин, капитан шведской армии и ваш покорный слуга Генрих дер Фок.

— Рада знакомству с благородным дворянином, о котором столько слыхала от пана Войнаровского, — ответила Марыся, протягивая капитану руку для поцелуя. — Господин дер Фок, вы сказали, что являетесь капитаном шведской армии? Но, насколько я понимаю, на вас мундир русского офицера. Неужели король Карл или граф Понятовский дают сегодня костюмированный бал-маскарад и не пригласили на него меня? Если это так, я не прощу обидчику такого невнимания к себе.

— Успокою вас, пани княгиня, русский мундир надет мной совершенно по другой причине. До службы в королевской армии я был русским офицером и сегодня решил проветрить сохранившийся с той поры мундир.

— Он вам очень к лицу, — заметила Марыся. — Впрочем, такому статному и мужественному мужчине, как вы, к лицу будет любой мундир, — добавила она.

Фок громко рассмеялся, еще раз поцеловал ручку Марысе.

— Пани княгиня, вы — сама прелесть. Но не нужно больше комплиментов, которых я не заслуживаю. Я и так очарован вами и таю от счастья, поэтому еще одна похвала в мой адрес — и мое сердце разорвется от переполнивших его чувств. Но зачем вам бездыханный поклонник?

— Вы правы, бездыханный мне ни к чему, — согласилась Марыся. — А вот иметь живым такого не только храброго, но и галантного кавалера не отказалась бы ни одна женщина. Из их числа я не исключаю и себя.

— В таком случае моя жизнь и шпага к вашим услугам, прекрасная пани, — отвесил Фок Марысе поклон. — С этой минуты можете всецело распоряжаться мной.

— Запомню эти слова и при случае напомню их вам, господин дер Фок.

— Буду счастлив услышать их как можно быстрее.

— Панове, вам не кажется, что вы слишком увлеклись любезностями и позабыли о причине, собравшей сегодня нас вместе, — прозвучал голос Войнаровского, — Приглашаю всех к столу, а пана капитана прошу позаботиться еще о двух сосудах для питья. Причем для дамы желательно нечто иное, нежели солдатская кружка.

Войнаровский поставил рядом со свечой принесенные с собой две бутылки мадеры. Фок достал из походного чемодана три резных серебряных кубка, наполнил их анжуйским. Снял со стены висевший на деревянном колышке офицерский плащ, разослал на лавке, ласково тронул за локоток Марысю.

— Пани княгиня, прошу простить меня за нищету этого походного жилища и предлагаю вам лучшее в нем место, — указал он на лавку. — А тебе, друже Андрей, — посмотрел он на Войнаровского, — придется довольствоваться, как и мне, пеньком.

— За вас, господин дер Фок, — произнесла Марыся, поднимая свой кубок. — И да сопутствуют вам удача в службе и победы в любви.

Она лишь пригубила вино и поставила кубок перед собой. Войнаровский, усевшийся на чурбане против Фока, перегнулся к нему через стол.

— Генрих, пани княгиня интересовалась, когда ты снова будешь в лагере, а я не знал, что ответить. Переадресовываю ее вопрос тебе.

— Да-да, господин дер Фок, мне хотелось бы знать, когда я смогу снова увидеть вас в лагере, — защебетала Марыся. — Завтра вечером у графа Понятовского будет дружеская вечеринка, на которую должны были получить приглашение и вы. Но... Как говорит пан Анджей, служба есть служба. Однако это не последняя вечеринка, которую граф устраивает для своих друзей, и я надеюсь встретиться с вами на следующей.

Фок, допивавший из кубка вино, едва не поперхнулся от удивления.

— Меня собирались пригласить на вечеринку к графу Понятовскому, послу польского короля Лещинского? Явное недоразумение! Граф — знатный вельможа, генерал, друг короля Карла, а я — обычный дворянин, о существовании которого он вряд ли подозревает.

— Не подозревает он, зато хорошо знают другие, — многозначительно проговорила Марыся. — Ведь не всех участников своих вечеринок граф приглашает лично, иногда с его согласия это делают и его близкие друзья, которым для знакомства или встречи с тем или иным человеком удобно прикрыться именем графа.

— Я не знаком ни с кем из друзей графа.

— А со мной? — кокетливо спросила Марыся. — Разве не могу я, много слышавшая о вашей храбрости от пана Анджея, захотеть с вами встретиться и поговорить? А поскольку я замужем и дорожу своей репутацией, то наилучшим способом для нашего знакомства избрать якобы случайную встречу на вечеринке?

— Пани княгиня, вы говорите вещи, которые я могу воспринимать только как шутку, — и Фок опять приложился к кубку.

— Как шутку? А если для доказательства, что вы ошибаетесь, я приглашу вас на ближайшую вечеринку или званый ужин у графа? Но для этого мне необходимо знать, когда вы будете в лагере. Пан Анджей сказал, что завтра вы отправляетесь куда-то по делам, и если вы скажете, когда возвратитесь, приглашение будет лежать на этом столе. Итак, когда вас ждать?

— Ах, пани княгиня, если бы я знал это! Военная служба штука такая, что ты не принадлежишь сам себе и никогда не ведаешь, где и сколько времени пробудешь.

— Но разве может быть так, чтобы офицер не знал или не догадывался, на какой срок его куда-то посылают? — притворно удивилась Марыся. — Вы не желаете говорить мне правду и увиливаете от ответа. Вы тоже так считаете, пан Анджей?

— Конечно. Но мы все равно выведаем правду. — Войнаровский наполнил доверху свой и Фока кубки, протянул Марысе ее. — За нашу следующую встречу! — провозгласил он. — Генрих, когда встречать тебя? Через два дня, три? Через неделю?

— За следующую встречу! — откликнулся Фок и опорожнил кубок. — Когда меня встречать? Я не позволю моим лучшим друзьям утруждать себя по таким пустякам. Поэтому обещаю, что первыми, кого я навещу в день возвращения, будете вы, пани княгиня, и ты, Андрей.

Прислонившись спиной к стене, Марыся внимательно наблюдала за происходившим. Чем больше она присматривалась к капитану, тем тревожнее становилось у нее на душе. Что может сказать она о нем на завтрашней встрече с племянником джуры Богдана? Его фамилия дер Фок, он высок и крепко сложен, имеет светлые вьющиеся волосы и голубые глаза, круглое лицо и усики под «царя Петра», много пьет вина и был при их знакомстве в мундире русского офицера? Подумаешь, важные сведения! Завтра у Фока будет другая фамилия, волосы скроет парик, цвет глаз не определишь под низко надвинутой треуголкой, а много вина пьют все офицеры, и не только русские. Выходит, Фока нужно искать по высокому росту и крепкому телосложению, круглому лицу и модным среди русского офицерства усикам под «царя Петра»? Но таких офицеров в русской армии сотни!

А Фок опасен, очень опасен! Мало того что храбрец, отчаянная голова, прекрасно владеет оружием, вдобавок умен, хорошо говорит по-русски и сносно изъясняется по-малороссийски. Такому пара пустяков завязать дружбу с русским офицером или военным чиновником, в случае необходимости переодеться в казачий наряд и выдать себя за добровольца откуда-нибудь с Волыни либо Подолии, чей говор имеет много отличий от языка жителей Гетманщины и Приднепровья. А если у него под началом окажутся помощники вроде казаков, что обосновались под навесом, капитан может натворить невесть что.

Как обезопасить от него Иванко Скоропадского, как? Попытаться разыскать гетманова джуру Богдана и сообщить о Фоке до завтрашней встречи с его племянником, чтобы капитан оказался под присмотром с начала своего пути? Но удастся ли найти Богдана, учитывая, что тот может сопровождать Мазепу куда-нибудь в гости или находиться где-нибудь с его поручением? Да и смогут ли люди Богдана и дозорцы Скоропадского переиграть такого ловкача, как Фок, которому в свое время было поручено пленить самого царя Петра? Капитана необходимо обезвредить до прибытия в лагерь Скоропадского, и Марыся уже знает, как сделать это.

Еще при первом тосте она заметила, что Фок, опуская пустой кубок, левой рукой придержал перстень на мизинце правой. Ее внимание привлек не сам этот факт, а перстень, поскольку Марыся, как всякая женщина ее круга, была неравнодушна к украшениям. Перстень был простенький, невзрачный, из обычной полированной стали, без какого-либо орнамента или монограммы, и она подумала, что дворянину, даже саксонскому, лучше не носить ничего, нежели такую безвкусицу. После второго тоста Фок опять придержал перстень на пальце, это произошло и после третьего. Позже Марыся обратила внимание, что перстень Фок прижимал к мизинцу всякий раз, когда опускал правую руку или встряхивал ею.

Вначале она объяснила это тем, что перстень, наверное, не стал со временем налезать на палец, где его носили прежде, и капитан был вынужден надеть его на другой. Ради любопытства Марысе захотелось определить, на каком пальце перстень находился раньше, и она не смогла этого сделать: ни на одном из них не имелось полоски незагорелой кожи, которая всегда появляется под кольцом или перстнем. А такая полоска должна быть обязательно, ибо лицо, руки и шея капитана были коричневыми от яркого весеннего солнца. Заинтересовавшись перстнем, Марыся стала не спускать с него глаз, и однажды, когда тот при резком взмахе руки Фока едва не слетел с мизинца, обнаружила, что незагорелой полоски кожи нет и на нем.

И тут ее осенила догадка — перстень вовсе не капитана, причем появился на его руке совсем недавно! Это объясняло и отсутствие его следов на пальцах Фока, и его постоянную боязнь потерять не ставшее еще привычным украшение, и то, что перстень не подошел точно по размеру ни к одному пальцу нового владельца. Нашло объяснение даже то, отчего он такой невзрачный и дешевый: возможно, капитану придется сменить офицерский мундир на одежду простолюдина, наличие у которого дорогой вещи могло вызвать у других людей нежелательный интерес к ее хозяину.

Ответ на вопрос, почему перстень появился на руке Фока, Марысе искать не требовалось — в нем находился яд, которым должен быть отравлен гетман Скоропадский. Из этого вывода следовал ответ на вопрос, что необходимо предпринять для спасения гетмана, не надеясь на людей джуры Богдана — превратить перстень со смертоносной начинкой из орудия убийства в безвредную безделушку, для чего было достаточно лишь на несколько минут завладеть перстнем.

Оказаться в чужих руках он мог в двух случаях: если его хозяин будет мертв или спать непробудным сном. Первый вариант отпадал, а второй мог осуществиться, если Марыся, выпроводив Войнаровского и оставшись с Фоком наедине, дождется, когда тот крепко уснет. Но в последнем случае существовал неприятный для нее нюанс — оказавшись вдвоем с Марысей, Фок вряд ли захочет спать. Судя по красноречивым взглядам, которые он время от времени бросал украдкой на ее груди и бедра, его привлекало совершенно другое занятие, имеющее мало общего с отходом ко сну. Конечно, можно было бы удовлетворить желание капитана и, вымотав его до предела, дождаться, когда он уснет, но от одной мысли б этом Марысю коробило.

Отдаться какому-то безродному саксонскому дворянчику, когда она всю жизнь брезговала даже баронами, считая нижней ступенькой истинного родового шляхетства графский титул? Ни за что! Однако так она могла рассуждать и поступать в обычных условиях, а не сейчас, очутившись в ситуации, когда для спасения Скоропадского у нее есть лишь один способ. Нет, не для спасения Скоропадского, а чтобы иметь возможность стать королевой Польши, она должна использовать этот способ, приложив все свое умение и опыт, чтобы заплатить за успех минимальную цену. Неужели она не обхитрит и не оставит с носом какого-то немчишку-офицерика, пожирающего ее глазами и глотающего слюни лишь при виде ее полуобнаженных грудей и туго обтянутых платьем бедер?

Марыся поднялась с лавки, подошла сзади к Войнаровскому.

— Пан Анджей, нам нужно выйти на улицу, — прошептала она.

Войнаровский, что-то рассказывавший уставившемуся на него бессмысленным взглядом Фоку, недоуменно посмотрел на Марысю.

— Выйти на улицу? Зачем? Мне и тут хорошо.

— Нам нужно выйти на улицу, — громко и настойчиво повторила Марыся. — Слышите? Нужно.

— Нужно? А-а-а, нужно, — и Войнаровский растянул губы в понимающей улыбке. — Понятно. Нужно — так нужно. Кстати, мне тоже нужно.

Выйдя из халупы, Войнаровский тут же направился к ближайшим кустам, однако Марыся остановила его.

— Пан Анджей, вам нужно идти к себе домой.

— Домой? Зачем? Не хочу домой.

— Вам необходимо уйти, чтобы наш план не оказался испорченным. Разве мы здесь для того, чтобы вы напились, как свинья? Или ничего не помните?

— Почему не помню? — обиделся Войнаровский. — Генрих завтра уезжает, и мы хотим узнать, когда он возвратится. Верно?

— Верно, — буркнула Марыся, решив, что от Войнаровского необходимо избавляться как можно скорее и любой ценой. — Вижу, у вас очень хорошая память. Тогда, наверное, вы не забыли и то, о чем мы договаривались перед тем, как идти к капитану?

— Договаривались? Мы рассуждали об Аристотеле, о моем дяде, вашем письме в Киеве, о Генрихе. А договаривались... договаривались узнать, когда Генрих вернется с задания в лагерь, чтобы отправить его за письмом в Киев. Верно?

— Верно. Но мы договаривались не только об этом. Или забыли?

— Не только об этом? Выходит, о чем-то еще? Сейчас припомню.

— Я вам помогу. Вы приглашали меня после посещения Фока зайти к вам домой и выпить вина, обсудив заодно, кого послать в Киев, если кандидатура Фока отпадет.

— Приглашал выпить у меня дома вина? Гм... Что вы ответили?

— Обещала подумать. Сейчас позвала сообщить, что согласна.

— Согласны? Согласны прийти ко мне сейчас... ночью... одна?

— Да. Сейчас, ночью, одна. Но чтобы Фок ни о чем не догадался и не заподозрил нас в чем-либо дурном, нужно уходить поодиночке: вначале — вы, через некоторое время — я.

— Почему не уйти вместе? Вместе пришли — вместе ушли. Чего дурного в том, что я пошел проводить вас поздней ночью домой?

— Я потом объясню, почему лучше уйти поодиночке, — оборвала Войнаровского Марыся, начавшая терять терпение. — Приду и объясню. А сейчас быстро ступайте домой и ждите меня.

— А я попрощаюсь с Фоком, чтобы он не обиделся на меня, и вскоре буду у вас. Может, даже догоню в дороге.

— Я тоже хочу попрощаться с другом Генрихом, — заявил Войнаровский. — Я тоже не хочу, чтобы он обиделся на меня. Попрощаюсь, выпью в дорожку стремянную и уйду.

— Пан Анджей, если вы сейчас же не уйдете, уйду я, — зло процедила сквозь зубы Марыся. — Но уйду не к вам, а к себе. А вы тогда можете продолжать пьянствовать со своим другом Генрихом хоть до его отъезда. Понятно?

— Понятно... но не совсем. Почему первым должен уйти я, а не вы?

— Потому что вам до моего прихода нужно отправить куда-нибудь ночевать своего джуру и приготовиться к моему приходу. Найти, например, чем занавесить окно. Надеюсь, вы приглашали меня не только пить вино?

— Вы правы, пани княгиня, вы правы, мне нужно уходить, — засуетился Войнаровский. — У Генриха осталась моя шапка, однако черт с ней — заберу завтра. Я бегу домой, а вы не задерживайтесь. Проститесь с Генрихом — и вслед за мной. Ну, я побежал...

Фок в их отсутствие не терял времени даром — к выстроенным под оконцем пустым бутылкам прибавилась еще одна, а на столе красовались две появившиеся полные.

— А где Андрей? — поинтересовался капитан, не видя Войнаровского. — Пошел угоститься у хлопцев? Горилка у них отменная, сам не отказался бы.

— Господин дер Фок, я вынуждена извиниться за пана Анджея, — начала Марыся тихим голоском и опустив глазки. — Он не у ваших казаков, а отправился к себе домой. Видите ли, он крепко выпил, и ему начало мерещиться невесть что.

— Отправился домой? — опешил Фок. — Не простившись со мной? Не выпив напоследок, как говорится у русских, «на посошок», а у казаков «стремянную»? Не узнаю Андрея. Не заболел ли он?

— Я вам уже сказала, что он выпил лишнего и начал терять рассудок. Представляете, начал ревновать меня к вам, чуть ли не закатил по этому поводу скандал и попытался утащить меня домой... ко мне, естественно. Но я ему сказала, что останусь с вами, а он волен поступать, как хочет. Он обиделся и ушел. Извините, что так вышло, но откуда мне было знать, что он такой ревнивый, — трогательным голоском пропела-пропищала Марыся, поднимая глазки.

Фок, застыв с кубком в поднятой руке, разинул рот и уставился на Марысю ничего не понимающим взглядом. Он был изрядно пьян, но не настолько, чтобы в ближайшее время оказаться поверженным в сон. Действительно, что ему, привыкшему с друзьями-собутыльниками вроде Войнаровского бражничать и играть в карты ночами напролет, какие-то две-три бутылки вина? Конечно, если влить в него содержимое еще недопитой бутылки и двух не начатых, положение может измениться в лучшую для Марыси сторону, но как заставить Фока в ближайшие тридцать-сорок минут опустошить их? Растягивать спаивание капитана на более длительный срок было опасно — к нему могли зайти обосновавшиеся во дворе под навесом казаки, нагрянуть на проводы приятели либо пожаловать не дождавшийся Марыси Войнаровский. Значит, нужно заставить Фока поглощать вино ускоренными темпами, а она, сколько ни ломала над этим голову, не могла придумать ничего другого, как не раз уже опробованного способа.

— Господин дер Фок, почему вы не пьете? — ласково спросила она. — Поразило мое известие? Выпейте и обсудим его, если хотите.

Фока упрашивать долго не пришлось — он залпом опорожнил кубок, поставил рядом с недопитой бутылкой, недоуменно пожал плечами.

— Вы сказали, что Андрей начал ревновать вас ко мне? Ко мне, который впервые оказался вместе с вами, причем благодаря самому Андрею. Ничего не понимаю. Действительно, сегодня с ним начало твориться нечто непонятное.

— Непонятное только для вас, господин дер Фок, только для вас, — с грустинкой в голосе произнесла Марыся. — Но никак не для пана Анджея и для меня.

— Но что в моих с вами отношениях может быть непонятно мне и одновременно понятно вам и Андрею? — спросил Фок. — Тем более в отношениях, которых не было и нет. Может, объясните, о чем вообще идет речь?

— Если настаиваете — объясню. Хотя мне, как замужней и порядочной женщине, сделать это будет нелегко. Однако я считаю, что вам, Генрих, — разрешите, я буду называть вас так? — следует это знать. Выпейте, и я расскажу обо всем, что для вас покуда тайна.

Марыся взяла кубок Фока, доверху наполнила вином из недопитой бутылки, вложила в руку капитана. Обхватила ее своей ладонью, поднесла кубок ко рту Фока.

— Выпейте, Генрих, и не удивляйтесь тому, что услышите. Пейте же скорей.

Она выпустила руку Фока из своей лишь после того, как кубок опустел, и тут же без какой-либо задержки наполнила его снова.

— Готовы слушать меня, Генрих? Тогда выпейте, отставьте кубок и приготовьтесь выслушать печальную историю сидящей перед вами одинокой женщины.

Говоря, она повторила с рукой и кубком Фока уже проделанную только что процедуру. Когда капитан послушно опорожнил кубок, Марыся поставила его рядом с еще не начатыми бутылками и, не забыв достать платочек, приступила к изложению обещанной истории.

— Вы на самом деле поверили, что пан Анджей пожелал вас проводить в дорогу и пригласил меня с собой? Нет, все было совсем не так. Я много слышала от пана Анджея и других казачьих старшин о ваших подвигах, в том числе и о том, что вы едва не пленили русского царя. Еще не зная вас лично, я стала преклоняться перед вашей храбростью, а когда мне удалось вас случайно увидеть, я... — Марыся приложила к глазам платочек и немного помолчала, якобы справляясь с охватившим ее волнением. — С той минуты вы стали для меня дороги, моя душа начала рваться к вам, мысли о вас заполнили мою голову... — Она чуть слышно всхлипнула, горестно вздохнула. — Понимаю, что вы не верите мне, о которой ходит столько гнусных сплетен. Но это не что иное, как измышления моих завистниц, которые молниеносно появляются везде, где бы я ни оказалась...

Марыся налила в кубок Фока вина, поставила перед ним.

— Если бы вы знали, Генрих, сколько мне пришлось незаслуженно страдать, — доверительным тоном произнесла она, беря ладонь Фока и кладя ее на ножку кубка. — Как вспомню об этом, сразу перехватывает дыхание, и я не могу говорить. Выпейте, чтобы я могла продолжить рассказ. Пейте, мой славный рыцарь.

— Пани княгиня, я, конечно, выпью, но дыхание перехватило у вас, а не у меня, — заметил Фок. — Поэтому, как мне кажется, не мешало бы промочить глот... — простите, чуть случайно не вырвалось! — следовало бы выпить и вам. Разрешите поухаживать за вами.

— Неужели я налила только вам и забыла о себе? — спохватилась Марыся. — Вот что значит волнение. Буду очень благодарна вам, Генрих, если вы исправите мое упущение.

— Сделаю это с превеликим удовольствием. Где ваш кубок? О, да он почти полон. Доливаю его доверху и пьем за налаживание вашего дыхания. Виват!

— И за ваше здоровье тоже, — подняла свой кубок Марыся.

На этот раз она пила вино мелкими глотками до тех пор, покуда опустошал свой кубок Фок. Они одновременно поставили кубки на стол, и Марыся с удовлетворением отметила, что Фок с трудом смог установить свой вертикально, не свалив его набок. Значит, выпитые в течение пяти минут четыре кубка вина начали оказывать свое действие, и Марысе необходимо закрепить достигнутый успех.

— Вы, Генрих, наверное, тоже наслушались обо мне всяких сплетен и, возможно, верите им. Подумайте, стоит ли делать это. Я уже столько времени в шведском и казачьем лагере, одна из немногих женщин среди массы мужчин, на виду у тысяч глаз, и хоть один человек может в чем-нибудь упрекнуть меня как жену и женщину? Например, вы? А ведь стоит мне лишь уехать отсюда, как вдогонку поползут сплетни о моих новых изменах мужу и легионе осчастливленных мной любовников. Такова незавидная участь всех верных жен и честных женщин. Мы обязательно должны выпить за них, Генрих.

— За женщин? — спросил Фок заплетающимся языком. — Всегда и сколько угодно! — он разлил вино по бокалам. — За всех женщин — верных и неверных, честных и нечестных. Пьем за всех сразу, поскольку все они одинаковы.

После выпитого вина Фока начало раскачивать из стороны в сторону, и не свалиться с чурбана на пол ему помогало то, что он обеими руками ухватился за край стола. Скорее ему еще кубок, скорее!

— Настала пора вспомнить о пане Анджее, — начала Марыся, лишь только оторвала от губ кубок. — Я часто расспрашивала его о вас, и в конце концов он начал меня к вам ревновать. Мне сегодня с большим трудом удалось настоять, чтобы мы пришли проводить вас в дорогу. Генрих, мое женское сердце подсказывает, что вам поручено трудное и опасное дело, и я не могла расстаться с вами — может быть, навсегда! — не сказав... не сказав... Мне очень трудно сказать то, что я сейчас должна, поэтому давайте выпьем, чтобы я стала чуточку смелее.

— Выпить? За вашу смелость? Обязательно! За смелость — это по-нашему, по-офицерски. — Фок оторвал одну руку от края стола, протянул ее к бутылке и едва не грохнулся с чурбана. Снова ухватившись обеими руками за спасительный стол, он просящими глазами посмотрел на Марысю: — Пани княгиня, недавно я ухаживал за вами, теперь нам придется поменяться ролями. Не обидитесь, если я попрошу вас разлить вино по кубкам?

— Нисколько. Даже поддержу вас, чтобы вы смогли взять кубок и выпить.

Марыся мигом наполнила до краев кубок Фока, долила вина в свой. Соскочила с лавки, зашла Фоку за спину, прижала его к столу. Отодрала от столешницы его руку, с трудом вложила в нее кубок.

— За смелых людей, Генрих! Таких, как вы! Виват!

Фок хотел поддержать тост, но лишь промычал нечто маловразумительное, однако вино умудрился выпить до дна. Марысе пришлось тут же вцепиться ему обеими руками в плечи, потому что тело Фока обмякло и поползло с чурбана на пол. Неужели надрался до беспамятства и сейчас уснет? Как бы не так! Очутившись на полу и встав на четвереньки, капитан какое-то время громко икал и тряс головой, после чего, медленно переставляя руки и колени, направился к двери.

— Душно, и меня разморило... — разобрала Марыся его бормотание. — Ничего... Сейчас хлопцы выльют мне на голову пару ведер холодной воды — и я буду как новенький.

Марыся почувствовала себя так, словно ее уже облили ледяной водой. Отпустить Фока к казакам, чтобы получить его назад полупротрезвевшим? Затратить столько сил, чтобы начать все сначала? Да она скорее размозжит капитану башку из висящего на стене пистолета, чем выпустит из комнатушки! Стрелять, конечно, она не станет, а вот предложить Фоку вместо обливания холодной водой другое, более приятное для него занятие, ей придется.

Марыся забежала перед Фоком, тоже опустилась на четвереньки, уткнулась в его лоб своим. Наткнувшись на преграду, капитан остановился, уставился на Марысю отсутствующим взглядом.

— Пани княгиня, вы? — узнал он Марысю. — Тоже разморило? Первый раз, что ли?.. Ничего, сейчас обольемся водой из колодца, и можно снова к столу.

— Конечно, Генрих, конечно. Только вначале убери руки с пола. Он грязный, а у тебя такие красивые руки.

Она поднялась с четверенек на колени, взяла в свои ладони одну из рук Фока. Нагнулась к ней так, что груди полностью обнажились в лифе платья, поднесла руку капитана ближе к лицу.

— Какая широкая ладонь... Какие длинные пальцы... какие гладкие ногти...

Расхваливая руку Фока, Марыся постепенно выпрямлялась, стараясь, чтобы лиф платья оказался у руки капитана. Когда это произошло, она, поглаживая руку Фока, начала медленно водить ею по низу грудей в лифе, отметив вскоре, что уже не ее ладони управляли рукой капитана, а та увлекала их за собой. Понравилось? Не хочется уже под холодную воду?

— Генрих, у тебя рука одновременно рыцаря и художника, воина и творца прекрасного...

Подняв ладонь, якобы поправить волосы, Марыся качнулась, и рука Фока оказалась за лифом платья между ее грудей. Некоторое время лежала там неподвижно, затем принялась двигаться.

Марыся, делая вид, что всецело поглощена приведением в порядок растрепавшихся кудрей, не мешала Фоку. Никуда не деться, придется с этим мириться, покуда капитан с ее помощью не принял другого положения, более подходящего для отхода ко сну.

Марыся перестала возиться с волосами, склонив головку, коснулась своей щекой щеки Фока, легонько куснула его за мочку уха, томно прошептала в ухо:

— Генрих, почему мы на полу? Разве нет лавки? На ней нам будет куда удобней.

— Удобней? На лавке? Конечно. Сейчас я отнесу тебя на нее.

Рука Фока перестала гладить груди Марыси, выскользнула из лифа платья, уткнулась в пол. Предприняв несколько попыток встать на ноги, капитан убедился, что это невозможно.

— Я не могу подняться, — жалобно проскулил он. — Но я хочу с вами на лавку. Хочу...

— Не можешь подняться? Я помогу. Раз, два — встали!

Но сколько Марыся ни возилась с Фоком, ее старания не увенчались успехом. Капитан в лучшем случае самостоятельно мог только стоять на коленях, а тащить на себе такую тушу Марысе было не по силам. Однако выход из положения необходимо было искать, и она его нашла. Опустившись на корточки сбоку головы капитана, нежно заговорила:

— Зачем нам вставать? Кто стоит, тот может упасть, а нам падать ни к чему. Да и лавка нам ни к чему тоже — чем хуже лежать на плаще?

Взяв с лавки плащ, Марыся разостлала его на полу, уложила на него Фока, прилегла рядом с ним. Теперь нужно сделать все, чтобы он перестал вспоминать о казаках с холодной водой, а утихомирился и поскорее уснул.

— Баю-баюшки-баю, — тихонько запела Марыся впервые в жизни колыбельную. — Какая хорошая песенка. Так и хочется посмотреть интересный сон. Правда?

— Она ошиблась — Фоку хотелось совсем иного. Вначале Марыся услышала его тихое сопение, затем капитан перевернулся со спины на бок и придвинулся вплотную к Марысе. Рука Фока принялась гладить ее бедро, сопение стало усиливаться.

— Мы хотим баюшки, мы хотим слушать песенку... — повторяла раз за разом Марыся, чувствуя, как Фок начал на нее заваливаться.

Под тяжестью наползающего чужого тела спина Марыси оказывалась все ближе к полу, еще миг — и она полностью будет лежать под Фоком. Ну уж нет, голубчик: все, что ты мог получить от Марыси, ты уже получил сполна, и на большее не рассчитывай. Хам, как вцепился ей в плечи, будто она собирается сопротивляться. Тоже, нашел глупышку! А то она не знает, что мужчина в подобном состоянии перестает быть человеком и становится диким зверем, усмирить которого можно только лаской. Именно так она и поступит.

Ящерицей выскользнув из-под Фока, Марыся метнулась к столу, доверху наполнила вином кубок, принесла капитану. Вложила ему в руку.

— Устал, милый? Утоли жажду. Я выпила, и стало легче. Пей...

Она отнесла пустой кубок на стол, снова прилегла рядом с Фоком, позволила ему забраться рукой себе под платье. Последний кубок сделал свое дело — ладонь капитана, гладившая бедро Марыси, перестала двигаться, его дыхание стало тихим и ровным. Неужели спит? А вдруг только засыпает? Лучше для верности подождать пару лишних минут, чем разбудить в начале сна. Теперь можно попробовать осторожно снять с себя его ладонь. Удалось! Поскольку Фок не шевелился и дышал по-прежнему ровно и спокойно, настала пора заняться перстнем. Он в ее руках!

Марыся села за стол, поднесла перстень поближе к пламени свечи. Перстень, конечно, внутри полый, и она должна его открыть. У Марыси в свое время перебывало немало подобных перстней и медальонов с секретом, и в деле обращения с ними она имела богатый опыт. В этом перстне, не имеющем ни украшений из камней, ни крепящих их лапок, ни замысловатого орнамента, трудно было надежно скрыть механизм тайничка, и через минуту Марысиным глазам предстал тайничок, наполненный мелким белым порошком и разделенный перегородкой на две равные части. Порошок, без сомнения, яд, а скользящее дно перстня позволяет высыпать из тайничка все содержимое сразу или сделать это в два приема.

Марыся осторожно высыпала весь порошок в недопитую бутылку вина, слила в нее остатки из других и своего кубка. Дождалась, пока порошок бесследно растворился, и на всякий случай хорошенько вино взболтала. Достала иа своей сумочки коробочку с пудрой, насыпала ее в тайничок вместо прежнего порошка. Пудра была немного крупнее и желтее на цвет, но обратит ли на это внимание Фок, даже если станет проверять содержимое тайничка? А если обратит, то скорее всего решит, что это ему кажется.

Возвратив перстень на прежнее место, Марыся оправила платье, задула свечу и, прихватив бутылку с вином, покинула комнату. Под навесом во дворе виднелось пламя небольшого костерка, доносились хруст травы вперемешку с конским ржаньем и человеческими голосами, и Марыся направилась туда. Оба казака были на месте, усевшись возле сковородки с яичницей и бутылки горилки.

— Пан капитан угощает вас заморским вином, — сказала Марыся, протягивая одному из них бутылку. — Выпейте за его здоровье.

— Спасибо пану капитану, обязательно выпьем, — ответил казак, ставя вино рядом со своей бутылью. — Допьем горилку и попробуем напоследок панский напиток.

— Выпейте сейчас, — попросила Марыся. — Пан капитан уверял меня, что вы можете пить вино вместе с горилкой, а я не поверила. Неужто может быть такое?

— Можно ли пить вино с горилкой? — удивился казак. — С горилкой, пани, можно пить все. Ежели хотите удостовериться — будьте ласка. — Он поднес к губам горлышко бутылки, выпил половину содержимого, протянул товарищу. — Симон, твой черед.

— Теперь верю, что казаки могут все, — сказала Марыся, когда бутылка опустела. — Я пошла домой, а вы, хлопцы, не забудьте разбудить вовремя пана капитана...

От выпитого вина слегка шумело в голове, настроение было приподнятое. Ей удалось не только лишить Фока яда, но и обезопасить Скоропадского еще от двух охотников за его жизнью. Яд наверняка замедленного действия, поскольку всякий отравитель стремится иметь время, чтобы незаметно скрыться с места преступления и оказаться от него как можно дальше. Поэтому, если с казаками через какое-то время что-либо случится, вряд ли кому придет в голову связать это с пребыванием Марыси в гостях у Фока.

Марыся подошла к калитке своего домика и остановилась как вкопанная. У толстой березы, растущей сбоку калитки, стоял плохо различимый в тусклом свете луны человек. Стоял молча на одном месте, то ли не видя Марыси, то ли не обращая на нее внимания. Марыся сделала к нему шаг, другой, присмотрелась внимательней.

И едва не вскрикнула от ужаса — у березы стоял бывший батуринский комендант полковник Чечель. Как он может быть здесь, если полгода назад в Глухове палач отрубил ему голову? Кстати, вон и она, в его руках. А полковник взял голову под мышку, достал из-за пояса два пистолета и протянул их Марысе. Точь-в-точь как тогда, в Батурине, при выходе Марыси из подземелий крепости. Вскрикнув, Марыся отшатнулась, и призрак Чечеля пропал.

Виднелась перед Марысей калитка, высилась сбоку нее толстая береза, стояла она, и больше не было никого. Наверное, почудилось. С какой стати ее, польскую княгиню, может навестить призрак казацкого полковника, с которым она встречалась несколько раз в жизни и о котором давно забыла? Какая между ними связь, чтобы дух Чечеля явился перед ней? Явно ей все привиделось. Выпила у Фока, задумалась по дороге и приняла за Чечеля тень от какого-нибудь облачка. Скорее в дом, в постель, и как можно быстрее постараться забыть о неприятном происшествии у калитки.

2

Мазепа не принимал участия в беседе короля Карла со своей свитой. Сидел на жеребце чуть в стороне от них и лишь краем уха прислушивался к их разговору.

Полтаву, которую сейчас рассматривали король с приближенными, он знал очень хорошо и мог бы рассказать о ней многое. О том, как из маленького селеньица она постепенно превратилась в крепость, которая в 1608 году надлежащим образом была укреплена коронным гетманом Станиславом Жолкевским и с тех пор играла важную роль в защите Украины от турок и татар. Что на сегодняшний день она обнесена высоким земляным валом, в котором пять ворот с каменными башнями. А помимо вала крепость имела палисад и глубокий ров, причем вал образовывал ряд выступов, укрепленных бастионами, что позволяло осажденным вести активную фланговую оборону.

Но после памятного разговора в феврале под местечком Коломаком [80] у гетмана редко возникало желание давать королю либо кому-нибудь из его генералов советы. Коломак явился крайней восточной точкой, достигнутой шведской армией на Украине, и Мазепа пошутил, что от него до границы с Азией всего восемь миль, а в степи недалеко отсюда найден «Александрийский камень», воздвигнутый побывавшим здесь Александром Македонским. К его удивлению, король Карл воспринял это за чистую монету, и генерал-квартирмейстеру Гилленкроку пришлось приложить немало усилий, чтобы разубедить его.

Однако самое неприятное случилось потом, когда Гилленкрок дал совет Мазепе поменьше шутить, ибо его шутки в большинстве случаев не совсем удачны, начиная с первой, когда при встрече с королем 28 октября прошлого года он заявил: «Я приведу к вам, великий государь, столько казаков, сколько песку на берегах Черного моря, которое отныне вам принадлежит». С тех пор Мазепа предпочитал больше молчать, тем более что дела и у короля, и у него самого не особенно располагали к шуткам.

Уже с начала весны 1709 года шведская армия оказалась с трех сторон в окружении. Войска Шереметева отрезали ее от Богодухова, конница Меншикова занимала левый берег Ворсклы, казаки Скоропадского хозяйничали на реке Суле. Столь невыгодное положение не позволяло королю Карлу идти на Москву кратчайшей дорогой, требовалось искать новое операционное направление. Оно было найдено: сосредоточившись в районе реки Ворсклы, было решено начать движение к Москве по линии Харьков—Курск. Главным опорным пунктом шведской армии на Украине предполагалось сделать Полтаву и Переволочну, откуда лежала дорога в дружественные Запорожье и Крым. Таким образом, захват Полтавы являлся обязательным условием перехода шведской армии в стратегическое весенне-летнее наступление в глубь России.

Взятие Полтавы имело немаловажное значение и для Мазепы. Он был предусмотрительным человеком, поэтому наряду со своей официальной столицей на Гетманщине — Батуриным — имел и запасную на правобережье Днепра — Белую Церковь. В свое время она была «Палиевой столицей», однако по договору от 19 августа 1704 года между царем Петром и польским королем Августом II Россия брала обязательство заставить Палия прекратить войну с Речью Посполитой и возвратить ей Белую Церковь. Сам Палий был схвачен и отправлен в Сибирь, но события польской междоусобицы позволили России под видом борьбы с «узурпатором Лещинским» не выполнять этого договора, и Белая Церковь оказалась в руках Мазепы.

Не довольствуясь этим, он принялся распространять свою власть и на «восточно-польские территории», и вскоре управлял огромным краем между Днепром, Случью и Днестром, который, по словам бежавших оттуда поляков, «был в полной от его зависимости». Железной рукой Мазепа насаждал на этих землях казачьи порядки, и к концу 1708 года на правобережье Днепра было семь полковничеств, признававших Мазепу своим гетманом и живших по тем же законам, что царская Гетманщина.

Сделав Белую Церковь своей запасной столицей, Мазепа приказал дополнительно укрепить ее, назначил комендантом верного себе полковника сердюков Бурляя и даже отправил в город часть своей казны. Каково же было ему узнать, что Бурляй вместе со своим полком предал его. Вступив в сговор с киевским воеводой князем Голицыным, Бурляй сдал ему Белую Церковь без единого выстрела, получив за это сто рублей золотом и раздав от имени царя Петра своим сотникам по сорок рублей, а сердюкам по два рубля.

Если Мазепа потерял обе свои столицы — Батурин и Белую Церковь, — то почему новой его столицей не стать Полтаве? Тем более что от нее рукой подать до Переволочны и Запорожья, где находятся союзники-сечевики и откуда начинается прямая дорога в Крым, из которого король Карл надеется получить помощь у турок и татар. А гетман с собственной столицей — это не гетман в обозе иноземного короля... Кстати, не договорились ли его шведские союзнички, как собрались брать Полтаву?

Увы, спор между королем и Гилленкроком продолжался. Если Карл был убежден, что земляную крепостицу с дубовым частоколом поверх вала и с несколькими каменными башнями и бастионами взять не представит труда, то Гилленкрок считал, что для осады Полтавы у шведской армии не хватит пороха и боеприпасов. У короля это вызвало улыбку.

— Зачем нам порох и ядра? Поняв, что мы имеем серьезные намерения, русские сдадутся при первом выстреле по городу, — возразил он генерал-квартирмейстеру.

— А если нет? Штурм при недостатке огневых припасов будет трудным и может стоить огромных потерь.

— Трудным? Но мы и должны совершить то, что необыкновенно, — ответил Карл. — От этого мы получим честь и славу.

— А если отсутствие пороха и ядер заставит нас, сняв осаду, отступить от крепости? Это плохо скажется на настроении войска.

— Такого не может быть! Мы брали в Европе каменные твердыни, и земляные укрепления казацкого городка ничто перед ними. Если потребуется, мои солдаты возьмут их с помощью одного холодного оружия. Кстати, чтобы русские не ломали голову над причиной нашего появления, прикажите передовому отряду сегодня же атаковать крепость.

— Он произведет демонстративную атаку, — пообещал Гилленкрок и добавил: — Государь, на угловую башню поднялись двое русских и наблюдают за нами в подзорные трубы. Не сомневаюсь, что один из них — комендант крепости. Догадывается ли он, какая печальная участь вскоре ждет его?

— Думаю, нет, — усмехнулся Карл. — Иначе он не глазел бы на нас, а велел бы поднимать над бастионами белые флаги.

— У него еще будет время сделать это...

Гилленкрок не ошибся — на бастионе действительно стояли русский комендант Полтавы полковник Алексей Степанович Келин и полковник Полтавского казачьего полка Иван Левенец. Келин, как и другие русские коменданты малороссийских крепостей, еще в январе получил приказ царя: «Ежели неприятель будет вас атаковать, то, с помощью Божиею, боронитца до последнего человека, и ни на какой аккорд с неприятелем никогда не вступать под смертной казнию».

Внимание царя к Полтаве не ограничилось лишь посланиями ее коменданту — в начале января в город прибыл штык-юнкер Николай Невельский с двумя канонирами и тремя фузилерами. После знакомства с крепостной артиллерией он 18 января отправил в главную квартиру русских войск донесение, что имеющихся в Полтаве десяти пушек явно недостаточно для ее обороны от сильного противника, поэтому артиллерия нуждается в усилении. К мнению Невельского прислушались, и вскоре Келин получил еще восемнадцать орудий из тех, что в прошлом году были захвачены войсками князя Меншикова при взятии Мазепиной столицы Батурина.

Сейчас в Полтаве у Келина было 4182 русских солдата, а вместе с артиллерийской прислугой царский гарнизон составлял 4278 человек. Оказавшиеся под его началом полки все побывали в сражениях, причем свой, тверской пехотный, Келин считал одним из боеспособнейших в русской армии. Опытный, грамотный офицер, впервые встретившийся со шведами под Нарвой, полковник был уверен в себе и подчиненных, и появление под крепостными стенами передовых отрядов королевской армии воспринял спокойно, как нечто само собой разумеющееся: на то она и крепость, чтобы видеть перед собой неприятеля.

Уверенность в своих силах в Келина вселяло и то, что его правой рукой в обороне города являлся бывалый казачий полковник Левенец, участник ряда боев со шведами в Лифляндии и Польше. В свое время, не прибыв на раду в Глухов для избрания нового гетмана, хотя был приглашен на нее, он навлек на себя подозрения, но после того как приказал впустить в Полтаву войска бригадира князя Григория Волконского и обратился к своему полку с универсалом честно служить царю Петру, они исчезли. А когда он отправил свою семью из Полтавы в Харьков и отдал сыновей в русское военное училище, его стали считать одним из вернейших России старшин.

Большая часть Полтавского полка находилась при гетмане Скоропадском, а с Левенцом в городе оставались всего две тысячи сабель. Правда, казаками себя объявили шестьсот полтавских обывателей, которые, получив вдобавок к своим саблям и пистолетам из крепостного арсенала мушкеты, влились в реестровые сотни Левенца. Защищать город вместе с мужьями и отцами изъявили желание многие женщины и подростки, умевшие, к удивлению русских офицеров и самого Келина, неплохо владеть не только саблями и пиками, но и стрелковым оружием. Принять участие во вспомогательных действиях при отражении шведских штурмов были намерены собравшиеся в город окрестные селяне, и их помощь при обслуживании пушек, подносе боеприпасов, перевязывании раненых, восстановлении разрушенных неприятельским огнем укреплений была весьма кстати.

Келин предчувствовал, что королевская армия в весенней кампании вряд ли станет рваться к Москве напрямик, поскольку именно это направление лучше всего было защищено русскими войсками, а постарается выйти для удара в центр России по новому маршруту. Возможно, для этого ей вначале потребуется захватить Полтаву, оседлавшую ведущий из центральной России на Запорожье и дальше в Крым Муравский шлях, чтобы иметь ее своей тыловой базой и связующим звеном с примкнувшими к королю Карлу сечевиками и союзными ему турками.

Поэтому появление противника сегодня, первого апреля, под стенами города не было для полковника неожиданностью. Неожиданностью оказалось другое — атака небольшим шведским отрядом крепостного вала. Бой был скоротечным и закончился отступлением противника, потерявшего 32 солдата убитыми и шестерых пленными. Хотя защитники города тоже понесли потери — шестеро убитых и двое раненых, — первый успех окрылил их. На следующий день шведы повторили разведку боем, отхлынув от вала после прозвучавшего залпа и оставив во рву восемь своих трупов.

А третьего апреля на подступах к Полтаве появились значительные вражеские силы, и примерно полторы тысячи пехотинцев, не сделав по крепости ни единого орудийного выстрела, ринулись на штурм ее валов, но были отражены орудийным и мушкетным огнем. На другой день к неприятелю подошли новые войска, и он повторил штурм. На этот раз Келин сделал вылазку за стены крепости двумя отрядами по семьсот человек в каждом, и противник в рукопашном бою был сбит с вала, оставив на нем и во рву свыше сотни убитых. А в ночь на пятое апреля шведы предприняли уже ночную атаку города, продолжавшуюся всю ночь и завершившуюся их отходом на рассвете к своим исходным позициям. Она обошлась королевской армии в 427 убитых, а гарнизон Полтавы заплатил за этот успех 62 убитыми и 91 ранеными.

Осада города началась, и, судя по интенсивности и ожесточенности штурмов, противник имел намерение овладеть крепостью, не считаясь с потерями.

Петр откинулся на спинку кресла, зажал в кулаке дымившуюся трубку, прикрыл глаза. Решение, которое он собирался принять, было настолько серьезным, что его требовалось еще раз хорошенько обдумать и взвесить.

Все ли он предпринял, чтобы не допустить широкомасштабного военного столкновения с Запорожьем, не упустил ли какой возможности уладить разногласия мирным путем, не позволяя разгореться на Украине, как в Речи Посполитой, пожару кровавой междоусобицы? Не вознес ли свое самолюбие и личные амбиции выше интересов державы в ответственнейший момент, когда решалась ее и его, царя Петра, судьба? Нет, он сделал все возможное, чтобы иметь Сечь если не союзницей, то хотя бы другом, и не его вина, что вынужден принимать сейчас решение, от которого с величайшим удовольствием отказался бы.

Разве не приложил он все силы, чтобы сохранить мирные отношения с Запорожьем после измены Мазепы и избрания вместо него гетманом Ивана Скоропадского? Разве не отправил с этой целью к кошевому Гордиенко своих стольников Гаврилу Кисленского и Григория Теплицкого с личной грамотой, в которой «внушал» сечевое товарищество не слушать «прелестей Мазепы», твердо стоять за «своего великого государя и православную веру», «быть в послушании» новому гетману Скоропадскому, известному на Запорожье своим умом и храбростью?

Вместе с грамотой стольниками были привезены пятьсот червонцев для кошевого атамана, две тысячи червонцев для войсковой старшины и двенадцать тысяч для куренных атаманов. Это было не все. За верность России и признание гетманом Скоропадского сечевикам было обещано «на каждый курень по 1500 золотых украинских на каждый год сверх прежняго настоящего годового жалованья». В знак особой царской милости также было обещано прислать войсковые клейноды — знамя, бунчук, литавры, а кошевому атаману и войсковому судье знаки их должностного достоинства — драгоценные «трости»-булавы.

Чтобы придать своему посольству в глазах запорожцев большую значимость и весомость, Петр велел отправить с ним архимандрита Межигорского монастыря Ирадиона Журавского, который должен был донести до сечевиков слово киевского митрополита, а гетмана Скоропадского представлял сотник Лубенского полка Василий Савич. Помимо этого, с посольством на Сечь возвращались четырнадцать запорожских дозорцев, задержанных в разное время мазепинскими сердюками и брошенных в его застенки.

Чем же ответили запорожцы на царскую грамоту и подарки? Дерзновенным письмом, в котором обвинили Петра во враждебном к ним отношении, перечисляли свои прежние обиды и выдвигали три требования, которые Россия обязана была выполнить в знак своего благорасположения к низовому товариществу: установить на Украине порядки, как на Запорожье; отдать сечевикам все мельницы по рекам Ворскле и Пслу, а также перевозы через Днепр у Переволочны; срыть все русские крепости близ Запорожья на речке Самаре и на левом берегу Днепра у Каменного Затона. А до этого они хулили царскую особу на своей раде, и когда архимандрит Журавский заступился за Петра, сечевики обозвали его московским «шпигом» и обещали сжечь живьем в смоляной бочке.

Все стерпел Петр, понимая, что после измены Мазепы ему ни в коем случае нельзя приобретать на Украине еще одного врага — запорожцев. Однако понимая, что не все в жизни зависит от его желаний, он стал относиться к сечевикам как к возможному в ближайшее время противнику, принимая меры, чтобы их переход на сторону Мазепы принес наименьший ущерб русской армии на Гетманщине и всей Украине. Чтобы воспрепятствовать соединению мятежных сечевиков со шведской армией, Петр приказал Меншикову расположить между ними Ингерманландский полк, «дабы иметь око на их поход», а также усилить гарнизоны крепостей Новобогородицкой и Каменный Затон пехотным полком каждую. По распоряжению фельдмаршала Шереметева, опасавшегося проникновения запорожцев на Гетманщину, в Манжалеевку, Поток, Кременчук и Омельники было отправлено по пехотному батальону, которые гетману Скоропадскому было предложено усилить казаками «по собственному розсуждению», кроме этого, ему было предписано взять под свою охрану «места, удобные для сооружения мостов и перевозов».

И все-таки предпринятых мер оказалось недостаточно — перешедшие на сторону Мазепы и короля Карла запорожцы разгромили отряд бригадира Кэмпбела, уничтожили или изгнали русские гарнизоны на юге Полтавского полковничества, соединились со шведами, установив их беспрепятственную связь с Переволочной, Запорожьем и Крымом. После случившегося Петру ничего не оставалось, как вменить в обязанность киевскому губернатору князю Голицыну «наблюдать за спокойствием Малороссии», назначив его правой рукой Чигиринского полковника Галагана, получившего приказ заняться непосредственно запорожцами. Вдобавок 31 марта гетману Скоропадскому был послан указ, чтобы тот перекрыл все дороги на Сечь и в табор Гордиенко по воде и сухопутью, не допуская снабжения запорожцев продовольствием, фуражом и какими-либо другими товарами.

Однако не дремали и запорожцы. Заняв левобережье Днепра от Переволочны до Келеберды, они стали распространять свое влияние и на правый берег реки. Сначала туда переправился отряд в четыреста всадников, за ним последовали другие, и вскоре на Буге действовал полк сечевиков в три тысячи сабель. Начались бои с русскими войсками на территории правобережных уманского и брацлавского полковничеств. Киевский губернатор был бессилен против запорожцев, и когда те захватили город Чечельник и брацлавский полковник Григораш обратился к князю Голицыну за помощью, тот посоветовал ему обходиться собственными силами.

Появление запорожцев также сковало действия сторонников России: кобеляцкий сотник Ерофей Иванов, собравшийся было уйти со своими казаками в Миргород к полковнику Апостолу, не осмелился сделать это, опасаясь сечевиков, по той же причине остался со своей сотней в Келеберде и тамошний наказной сотник Роман Родуст, ранее заявивший о желании примкнуть к казакам Апостола. Зато увеличились силы сечевиков, к которым толпами валили «вольные казаки» и селяне, недовольные поведением царских войск, которые в поисках продовольствия и фуража вели себя почти так же, как шведы. Как доносили дозорцы Скоропадского, за счет добровольцев число казаков Гордиенко увеличилось до пятнадцати тысяч сабель.

Желая исправить положение в свою пользу, Петр вынужден был отправить 4 марта письмо князю Меншикову, которого до этого вызвал к себе в Воронеж: «Ежели вы не в пути, то лучше бы еще немного там для запорожского дела задержались, а сие дело, сам ты знаешь, что не из последних; я уже писал до господина фельдмаршала, чтоб он подался к Переволочне для сего дела; при том же советую и вам». Однако положение не улучшалось, отряды запорожцев распространялись по всей Украине, и 30 марта генерал-лейтенант Карл Ренне писал Петру: «А здесь гораздо от тех изменников большой пожар разгораетца, который надобно заранее гасить».

Измена Запорожья пагубно сказывалась не только на состоянии русских дел на Гетманщине и Украине, но и в Польше. Генерал Гольц, командующий русским Заднепровским корпусом, отправленным на помощь коронному гетману Сенявскому, сообщал, что тот в панике и уже дважды присылал к нему своих генерал-адъютантов с просьбой, «чтобы я маршем своим без дальнейшего отлагательства к нему поспешал», поскольку «коронное войско начинает зело перебегивать и к противной партии переходить». Еще Гольц доносил, что «поляки чают, что приступлением (присоединением) запорожцев к королю шведскому царского величества прежние счастливые удачи и великие авантажи ныне всемерно разрушены суть». Поляки были уверены, что Заднепровский корпус будет перенацелен «покарать запорожцев», и Гольц просил Петра подтвердить его прежние указы о помощи Сенявскому, «дабы опасные перемены упредить и коронное войско в постоянном доброжелательстве состоять».

Если коронный гетман Сенявский был в панике, то «станиславчиков» появление нового союзника окрылило. Сторонник короля Лещинского полковник Хмара занял Оршу, и командир дислоцированных в том районе русских войск Корсак перенес свою ставку под Смоленск, срочно запросив у вышестоящего командования подкреплений. А вскоре стало известно, что на помощь Хмаре движутся к Днепру войска генерала Сапеги. Да что поляки, если после ухода кошевого Гордиенко к Мазепе английский посол в Москве Витворт в своих сообщениях в Лондон стал именовать последнего «мистер Мазепа»!

После того как Гордиенко, не возвратившись на Сечь, обосновался со своим отрядом в Новых Санжарах, Петр приказал Долгорукому предпринять все возможное и невозможное, чтобы «переменить старшину на Сечи», и фельдмаршал поручил сделать это полковнику Апостолу. Прежде делами Запорожья занимался полковник Галаган, однако об этом стало известно Гордиенко, который объявил Галагана своим главнейшим врагом, поклявшись его убить и наводнив Чигирин огромнейшим числом своих дозорцев, полностью парализовавших деятельность Галагана по вмешательству в жизнь Сечи. Угроза гибели Галагана была столь реальна, что указом от 6 апреля Петр велел Меншикову отправить в Чигирин для охраны Галагана полк драгун под командованием генерала князя Григория Волконского.

Выполняя приказ, Апостол тайно послал на Запорожье несколько своих старшин, бывших некогда сечевыми сотниками и куренными атаманами и пользующихся там до сих пор уважением. Задание у них было одно — свергнуть «так или иначе» оставшегося вместо Гордиенко наказного атамана Михайло Симонченко и войскового судью «и во всех противностях учинить диверсию».

Вскоре среди сечевиков поползли слухи, что Гордиенко принял сторону Мазепы не потому, что «его дело правое и законное», а потому что был им подкуплен. Обвинение было серьезным, на собравшейся раде Симонченко не смог его опровергнуть, и Гордиенко заочно был лишен своей должности. Вместо него кошевым атаманом был избран Петро Сорочинский, который немедленно велел войсковому писарю Остапу Сербину рассылать грамоты, «дабы к вору Костке кошевому запорожцы не приставали».

Ничего более серьезного Сорочинскому сделать не удалось, поскольку присутствие неподалеку отряда Гордиенко, который мог в любой миг прибыть на Сечь и навести там свой порядок, сковывало его инициативу. А вскоре произошло непоправимое. Отряд драгун генерала Ренне, немца по происхождению и лютеранина по вероисповеданию, действовавший против сечевиков Гордиенко, в отместку за их успешный налет сжег дотла городки Маячку и Нехворощу на левом берегу реки Орель и перебил до единого человека их жителей без различия пола и возраста. Поступок Ренне, по приказу которого это было совершено, вызвал на Запорожье очередной приступ ненависти к царю-антихристу, покровителю папежников и убийце православных. Собранная по этому случаю рада снова объявила Запорожье сторонницей Мазепы и приказала Сорочинскому отправить посольство в Крым с просьбой к хану принять Сечь «под свою протекцию».

После этого о налаживании каких-либо дружеских отношений с Запорожьем не приходилось и мечтать, и своим военачальникам на Украине Петр отправил письма с требованием «...а наипаче тщитца каналию запорожскую и сообщникоф их искоренять». А покуда запорожцы не были искоренены, Петр чувствовал себя как на иголках — вдруг Гордиенко получит приказ короля Карла оставить табор в Новых Санжарах и двинуться в поход на Киев или к границам Польши? Результат этого предсказать нетрудно — объятая восстаниями против России Украина и многократное усиление войск Мазепы, что может поставить русскую армию на Украине в худшие условия, чем те, в которых сейчас находятся шведы [81].

До сих пор этого не происходило благодаря бывшему хвастовскому полковнику Палию, чей авторитет и призывы его сподвижников-атаманов могли удерживать на стороне России изрядное число украинцев. Но что произойдет, если на Правобережье появятся многотысячные отряды запорожцев Гордиенко и начнут боевые действия против русских войск, которые, защищаясь, будут вынуждены предпринять против сторонников Мазепы и Гордиенко такие же жесткие меры, что и генерал Ренне в Маячке и Нехвороще? Что тогда? Не обрушится ли на русскую армию вся та ненависть и ярость, что накопилась на Украине против Москвы со времен ее вмешательства в дела соседки? А ненависти к Москве накопилось куда больше, нежели к шведам, впервые появившимся на Украине и союзниками которых объявили себя гетман Мазепа и кошевой атаман Гордиенко. Не придется ли в этом случае русской армии уносить ноги в Украины уже не от шведов, а от малороссийских казаков и селян?

Ни в коем случае нельзя позволить запорожцам взбудоражить Украину! Мало того, что один их кошевой поддержал Мазепу и шведского короля, другой вздумал отдать запорожские земли под власть Крыма! Мало головной боли о Гордиенко, так появятся новые Дорошенко и Юрии Хмельницкие с татарскими ордами! Нет, с Сечью необходимо кончать любой ценой и в кратчайший срок, покуда Палий в состоянии удерживать Правобережье в послушании Москве! Сегодня же необходимо отправить приказ князю Меншикову, чтобы тот послал на Запорожье сильный отряд пехоты, драгун и донских казаков со строжайшим повелением — «истребить все гнездо бунтовщиков до основания!» [82].

Появление крупных сил шведской армии у Полтавы и последовавшая за этим осада города не остались незамеченными русским командованием, и на Военном совете в Богодухове оно приняло решение также стянуть к городу свои войска. Находившийся в Воронеже царь Петр одобрил его, и Шереметев с Меншиковым начали переброску своих полков, прежде всего конных, к Полтаве.

Город располагался на правом берегу реки Ворскла, в месте, где с восточной стороны в нее впадал приток Коломак. На этом участке обе реки образовывали обширную болотистую пойму, которая очень затрудняла сообщение с левым берегом Ворсклы, находившимся под контролем сильного отряда драгун генерала Ренне. С левым берегом Ворсклы Полтаву связывала единственная переправа, для прикрытия которой генерал Ренне тут же приказал построить редут.

Для штурма Полтавы Гилленкрок, которому была поручена ее осада, избрал западную часть крепости. Убедившись в бесплодности наспех подготовленных атак, к тому же не поддерживаемых артиллерийским огнем, он приказал вести к городу сапы и параллели [83] из большого глубокого оврага, служившего защитой от огня обороняющихся и одновременно скрывавшего земляные работы осаждавших. Чтобы сорвать их, гарнизон Полтавы часто производил дневные и ночные вылазки, в апреле их было сделано двенадцать, наиболее удачными оказались вылазки 13, 15 и 22 апреля. А при большой вылазке 1 мая, когда русским солдатам и казакам Левенца удалось ворваться в параллели противника и на время захватить их, шведы потеряли до пятисот человек убитыми и почти весь свой шанцевый инструмент [84].

Занимаясь осадой Полтавы, Гилленкрок не забывал и о защите собственного тыла: значительные силы шведских войск занимали Опошню на реке Ворскле и Решетиловку на реке Голтве, что позволяло обезопасить осаждавших крепость от ударов противника с севера и северо-запада. По приказу короля Карла кошевой Гордиенко должен был взять под надежную охрану путь на Переволочну, обеспечив беспрепятственную связь с находившейся там переправой через Днепр.

На Военном совете, устроенном фельдмаршалом Шереметевым, было решено, с целью отвлечения части неприятельских сил от Полтавы, нанести удары по Будищам и Опошне. Эта же мысль пришла в голову и царю Петру, приказавшему Шереметеву атаковать Опошню и «тем диверзию учинить; буде то же невозможно, то лутче приттить к Полтаве и стать при городе по своей стороне реки». Однако нападение на Опошню совершил Меншиков, самостоятельно принявший такое решение и опередивший в его исполнении по-стариковски медлительного Шереметева.

Удар войск Меншикова был настолько удачным, что на выручку полкам генерала Росса, занимавшим Опошню, был вынужден прийти с подкреплением сам король Карл с графом Реншильдом. Остатки войск Росса, потерявшего только пленными 750 человек, были спасены от полного разгрома, но после ухода подкреплений Опошня была сдана русским. Такая же участь постигла и Будищи. В результате потери этих населенных пунктов главные шведские силы оказались сконцентрированными непосредственно у Полтавы, а штаб-квартира короля Карла и гетмана Мазепы была устроена в деревне Жуки.

Для русских итогом боев за Опошню и Будищи стало то, что в их руках очутилась большая часть правого берега Ворсклы. Прикрыв Опошню сильным отрядом конницы, Меншиков с главными силами прибыл к генералу Ренне на левый берег реки. Непрерывные атаки Полтавы шведами поставили вопрос об оказании помощи ее гарнизону, и Меншиков взялся за его решение. Желая распылить внимание противника, он приказал в нескольких местах на берегу Ворсклы строить новые редуты и начать подготовительные работы якобы для наведения мостов. Клюнув на эту приманку, шведы принялись возводить против русских редутов свои, усиливая их артиллерией.

Тем временем Меншиков, пользуясь советами местных казаков, велел построить тайно через труднопроходимое болото фашинную переправу, способную выдержать лишь человека с поклажей. По этой переправе в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое мая вначале на вражеский берег, а затем в саму Полтаву был проведен казаками-проводниками русский отряд численностью в тысячу двести человек во главе с бригадиром Головиным [85]. Ранцы солдат были максимально загружены порохом и боевыми припасами, в которых гарнизон города испытывал наибольшую нужду.

Успех окрылил Головина, и тот, позабыв, что проходом через болота он был обязан не своему таланту, а помощи казаков-проводников, вздумал отличиться в ночной вылазке из Полтавы восемнадцатого мая. Однако местные казаки были не только у Скоропадского, но и у Мазепы с Гордиенко, и Головин с четырехстами своими солдатами угодил во вражескую засаду. Две его роты легли под мушкетным огнем на месте, сорок солдат были взяты в плен, а самого бригадира запорожцы под улюлюканье и хохот, какой «жирный боров им сегодня попался», выволокли из болотных камышей на аркане.

Во второй половине мая для осажденных возникла новая угроза: подведя сапы и параллели почти к стенам Полтавы, шведы приступили к устройству минных галерей для подрыва крепостных укреплений. Однако гарнизону помог случай: шведский унтер-офицер, укравший ротные деньги и опасавшийся за это суда, сбежал в Полтаву и сообщил, в какие места под крепостной вал подложены мины. Это позволило гарнизону, совершив 26 и 27 мая вылазки, уничтожить подкопы, а порох из обезвреженных мин унести с собой.

Потерпев неудачу с минными галереями, шведы первого июня впервые с момента осады крепости произвели ее обстрел из орудий. Предпринятый после него штурм не принес успеха, хотя потери королевской армии только убитыми составили свыше 400 человек. В ответ осажденные 2 и 3 июня сделали свои вылазки, нанеся противнику новые потери и разрушив часть параллелей.

По приказу царя 27 мая к Полтаве со своими войсками прибыл фельдмаршал Шереметев. Расположившись лагерем в районе Крутого Берега, он велел строить из земли и фашинника переправы через болота, собираясь вести не столько оборонительные, сколько наступательные операции. Через два месяца со времени появления под Полтавой первого отряда шведских войск она стала местом сосредоточения главных сил шведской и русской армий.

Марыся вошла в сени, открыла дверь в свою комнатку, сделала шаг через порог. И замерла — за ее столом сидели Генеральный писарь Орлик с капитаном Фоком, а по бокам двери с внутренней ее стороны замерли по два сердюка с мушкетами в руках. Так вот почему не встречала ее в темных сенях, как обычно, исполнительная служанка, едва услышав хлопанье двери.

— Проходите, пани княгиня, — мягко прозвучал голос Орлика. — Извините, что пожаловали в гости без приглашения, но того требовало приведшее нас к вам дело.

— Пан Генеральный писарь, у меня не было и нет с вами никаких дел, — ответила Марыся, проходя от двери к кровати и усаживаясь на нее. — Наверное, вы попросту составили компанию господину дер Фоку, который действительно является моим другом.

— Пани княгиня, вы не только обворожительная, но и весьма умная женщина. Позвольте говорить с вами без дипломатических уловок и сразу сообщить, по какому делу мы с господином капитаном пришли. Или вы уже догадались об этом сами?

— Думаю, что господин дер Фок сдержал данное несколько дней назад мне и пану Войнаровскому обещание, — ответила Марыся. — Уезжая из лагеря, он сказал, что по возвращении нанесет первые визиты мне и пану Анджею. Как полагаю, именно это он сейчас и сделал.

— Совершенно верно, — проговорил Орлик. — Но помимо того, что господин капитан человек слова и выполняет обещания, для вашего посещения у него имеется еще одна весьма существенная причина.

— У господина дер Фока может быть сколько угодно причин для визита ко мне, пан Генеральный писарь. Но я не вижу повода, по которому вы вмешиваетесь в мои с ним личные дела.

Орлик горестно вздохнул, опустил голову.

— Я ждал этого каверзного вопроса и готов на него ответить. Поверьте, у меня столько собственных дел, что едва успеваю с ними справляться, и если я вынужден вмешиваться в ваши с господином капитаном дела, причина в том, что кое-какие из них, затрагивая интересы других лиц, перестали быть только вашими личными. Поэтому предлагаю следующее: ваши личные отношения с господином дер Фоком пусть останутся и дальше вашей тайной, а мне вы расскажете лишь то, что имеет отношение ко мне. Договорились?

— Конечно, — как можно беспечнее ответила Марыся.

Первоначальное замешательство, вызванное присутствием в ее комнате Орлика и Фока с вооруженными сердюками, прошло, Марыся взяла себя в руки и сейчас лихорадочно обдумывала, как лучше и безопасней вести ей разговор. Главное, необходимо скорее узнать, что привело к ней Орлика, и уже на основании этого решать, против каких обвинений и каким образом нужно строить свою защиту. Поэтому именно ей в первую очередь нежелательны «дипломатические уловки», о которых упомянул Орлик, а выгодна ситуация, при которой она будет определенно знать, откуда и какая ей грозит опасность.

— Поскольку мы с вами друзья, пани княгиня, признаюсь, что у Генерального писаря имеются важные дела помимо гетманской канцелярии, и порой они щекотливы и неприятны. Но ведь кто-то должен делать их для блага Украины, не так ли?

— Если вы хотели сказать, что Генеральный писарь Гетманщины выполняет заодно обязанности стража внутреннего спокойствия своей страны и обязан своевременно узнавать о происках ее внешних недругов, то да, — спокойно ответила Марыся.

— Одно из таких необходимых дел я недавно поручил господину капитану Фоку. Он с двумя казаками должны были доставить моему человеку порцию яда. В назначенное время господин капитан и казаки отправились в путь, и с этого момента начали происходить непонятные вещи. Вначале почти одновременно неизвестно отчего умерли здоровяки-казаки, никогда и ничем не хворавшие, затем остался в живых человек, которому был предназначен яд и получивший его смертельную дозу. Естественно, мне пришлось заняться поисками причин этих загадочных событий, и они привели меня к вам.

— А почему не к моей покойной прабабке? По-моему, к перечисленным вами событиям мы с ней имеем одинаковое отношение.

— Это лишь по-вашему, — улыбнулся Орлик. — Яд находился в перстне, а перстень был на руке господина капитана, который ни разу не снимал его и не позволял прикасаться к нему другим людям. Произошел лишь единственный случай, когда перстень мог побывать в чужих руках — в ночь перед отъездом капитан был пьян и не помнит, чем занимался человек, с которым он пил напоследок и при котором уснул. Этим человеком были вы, пани княгиня.

— Я действительно провожала господина дер Фока и пила с ним. Но какая связь между этим и последовавшими после отъезда господина капитана происшествиями?

— Самая прямая, однако для этого необходимо тщательно проследить за всей цепочкой событий, начиная от вашего прихода с паном Войнаровским к господину капитану перед его отъездом и кончая его возвращением в лагерь. Конечно, это непростое занятие, но... — Орлик снова вздохнул, соболезнующе развел руками. — Как понимаете, служба у меня такая, что во всех своих неудачах я должен разбираться самым тщательным образом.

Орлик словно подслушал мысли Марыси и по собственному почину принялся отвечать на интересующие ее вопросы. Принялся, но покуда не сказал главного — на чем покоится его утверждение, что пани Марыся имела отношение к гибели казаков-спутников Фока и неудавшейся попытке отравить гетмана Скоропадского. Домыслы Орлика и Фока — это одно, а неопровержимые доводы — совсем иное, и от того, чем располагал Генеральный писарь против нее — домыслами или вескими доказательствами, — зависела шаткость или надежность положения Марыси.

— Чтобы сорвать чей-либо замысел, о нем, как минимум, нужно быть осведомленным, — заметила она. — Но откуда мне могло быть известно о каких-либо ваших тайных делах, пан Генеральный писарь?

— Об этом поговорим чуть позже, очаровательная пани княгиня. А сейчас отвечу на то, что вас интересует гораздо больше: на чем основано мое утверждение в вашей причастности к неприятностям господина дер Фока. Ведь чтобы удачно защищаться, вам необходимо знать, чем я против вас располагаю. Как друг, иду вам навстречу, однако надеюсь на такой же дружеский шаг и с вашей стороны.

— Чтобы сделать дружеский шаг, я должна знать, в чем он может заключаться. Не так ли, пан Генеральный писарь?

— Так, пани княгиня. Итак, почему я убежден, что своими злоключениями господин дер Фок обязан именно вам. Думаю, для вас не секрет, что каждый яд имеет свой срок действия? Тот, что находился в перстне у капитана, убивал жертву через шесть часов. Поэтому, зная точное время смерти казаков, несложно было определить время принятия ими яда. Оно пришлось на период, когда у господина Фока находились в гостях вы с паном Войнаровским.

— Ну и что из этого? — вскинула брови Марыся. — Почему отравителем казаков должна быть я, польская княгиня Дольская, а не какой-нибудь другой человек?

— Вот почему. Пока у господина дер Фока вы с Войнаровским гостили вместе, он был достаточно трезв и хорошо помнит, что никто из вас не трогал его перстня. Зато когда вы остались с капитаном вдвоем, он допился до того, что в вашем присутствии уснул и не ручается, что во время его сна вы не могли завладеть перстнем.

Марыся рассмеялась.

— А не приходило вам в голову, что казаки могли скончаться от яда, который приняли не обязательно шесть часов назад, а, например, двенадцать, двадцать часов тому, за сутки или двое до своей кончины? Почему вы связываете их смерть именно с посещением господина дер Фока мной и паном Войнаровским, а не с их бражничанием с дружками либо с распутницами-маркитантками?

— Эта мысль приходила мне в голову, однако я отбросил ее за несостоятельностью. Яд в перстне располагался в двух отделениях, и в зависимости от того, на какую ширину было сдвинуто дно тайничка с ядом, его можно было высыпать весь сразу либо использовать дважды. Господин капитан применил яд только из одного отделения, поэтому оставшаяся половина после его возвращения оказалась у меня. Дальше все было просто: я передал перстень с неиспользованным ядом сведущему в отравах человеку, и от него узнал, что в перстне вовсе не яд, а... А что бы вы думали, пани княгиня?

— Там могло быть все, чем только можно наполнить тайник.

— Совершенно верно — в перстне вместо яда оказалась обычная пудра. Мои дальнейшие действия были весьма банальны — я велел выяснить, от кого и каким образом пудра очутилась в тайничке перстня. Я предполагал, что это будет трудным делом — пудрой пользуются десятки знакомых господину дер Фоку женщин, — однако ошибся. Пудра из перстня была не просто очень дорогой и редчайшего сорта, а своего рода уникумом, поскольку ею пользовалась лишь одна женщина во всем нашем лагере. Как вы думаете, кто она? — прищурился Орлик.

— Одна во всем лагере? Наверное, такую дорогую вещь может позволить себе только любовница короля Карла Тереза.

— Позволить купить — да, может позволить, но пользоваться... — Орлик отрицательно завертел головой. — Чтобы пользоваться такой пудрой, необходимо знать о ее существовании, а чтобы это знать, необходимо иметь соответствующий вкус. А вот его у Терезы как раз и нет. Да и откуда ему взяться у заурядной саксонской шлюхи, приглянувшейся толстой задницей и похотливыми глазками молодому шведскому королю, с детства не отличавшемуся требовательностью к женщинам? Ведь Тереза — не княгиня Марыся Дольская, первая красавица Варшавы, с юных лет воспитанная на французский манер, следящая за капризами парижской моды и привыкшая одеваться и пользоваться парфюмом из лучших магазинов Парижа и Вены. На этот раз утонченный вкус оказал вам плохую услугу, пани княгиня.

— У меня много врагов, и пудра в перстень могла попасть без моего в этом участия, — быстро нашлась с ответом Марыся. — Тем более что сумочку с ней я часто оставляю дома без присмотра.

— Могло быть и такое, — согласился Орлик. — Поэтому я не поленился побеседовать с паном Войнаровским, единственным человеком, имевшим возможность заменить яд в перстне вашей пудрой. От него я узнал ряд удививших меня обстоятельств, связанных с посещением им и вами дер Фока. Оказывается, в тот день вы впервые навестили пана Войнаровского, впервые завели с ним разговор о господине капитане, именно вы настояли на посещении его, а в довершение всего отказались уйти с паном Андреем вместе домой, сославшись на якобы желание наедине проститься с изрядно пьяным хозяином и растянув прощание до тех пор, покуда тот не уснул. Уж не для того, чтобы завладеть перстнем дер Фока и отравить содержимым его тайничка казаков-сотоварищей капитана?

— Пан Генеральный писарь, оказывается, вы большой мастер строить беспочвенные предположения.

— Почему вы столь пренебрежительно относитесь к тому, что именуете моими предположениями? Если их выстроить в единую логическую цепочку, они рисуют убийственную для вас картину.

— Разве? Не вижу ничего подобного.

— Хотите, чтобы я нарисовал ее во всех деталях? Извольте. Некто сообщает вам, что капитан дер Фок с двумя казаками имеет задание отправить на тот свет неугодную гетману Мазепе персону, и приказывает не допустить этого. Лично вы с капитаном незнакомы, зато его хорошо знает ваш поклонник пан Войнаровский, и вы отправляетесь к нему. Умело построенная беседа, якобы случайно упомянутое в ней имя капитана, просьба встретиться с ним, в которой пану Войнаровскому трудно вам отказать, — и вы втроем пьете вино у дер Фока. Продолжать или дальше слушать уже неинтересно?

— Почему неинтересно? Наоборот, интрига, как мне кажется, только завязывается, и чем она завершится, весьма любопытно.

— Иду навстречу вашему желанию. Вы дождались, когда пан Андрей и господин капитан крепко напились, и отправили первого домой. Затем возвратились к дер Фоку, споили до бесчувствия и, когда тот уснул, подменили содержимое тайничка в перстне единственным, что из имевшегося при вас могло быть пригодно для этой цели, — пудрой. Яд из тайничка вам каким-то образом удалось подсыпать казакам дер Фока, и те через шесть часов отправились к праотцам. Кстати, со всеми признаками действия именно того яда, что находился в перстне: желтой пеной во рту, посинением лица, судорогами конечностей. Рассказанное могло бы остаться тайной для всех, кроме вас, если бы не один пустячок — дер Фок не только сумел уцелеть и возвратиться, но даже доставил мне перстень с остатками вашей пудры. Впечатляющая картина вашей деятельности, не так?

— Согласилась бы с вашей оценкой при одном условии: если бы имелись доказательства, что эта талантливо рассказанная история имела место в действительности, а не являлась плодом вымысла.

— А не кажется, что вы несколько поторопились высказать свое мнение? — спросил Орлик. — Но в этом не ваша вина, а моя. В самом начале беседы мне нужно было объяснить разницу, когда такой человек, как я, приходит к вам как друг, и когда как Генеральный писарь. Неужели думаете, что, веди себя с вами как Генеральный писарь, я позволил бы требовать от себя доказательств вашей вины? Никогда, потому что все, сказанное мной, было бы до нашей встречи изложено вами собственноручно на бумаге и под ним красовалась ваша подпись. Не верите? Напрасно. Как думаете, где ваша служанка?

— Конечно, у вас.

— Правильно. Когда мои хлопчики предложили ей побеседовать с ними, она заартачилась: я — польская шляхтянка, я — компаньонка пани княгини, а не ее служанка, я — подданная Речи Посполитой и буду жаловаться графу Понятовскому. А потом быстро поумнела и рассказала не только то, о чем ее спрашивали, но и еще кое-что весьма интересное. Например, о ваших отношениях с паном Скоропадским, которые вы тайно поддерживаете до сих пор...

— Вы пытали ее? — перебила Орлика Марыся. — Если так, это не сойдет вам с рук.

— Не кощунствуйте! Пытать такую хорошенькую паненку, тем более вашу компаньонку? — возмутился Орлик. — Просто ей доходчиво объяснили сложную ситуацию, в которой вы оказались, и ради вашего спасения — а, может, заодно и заботясь о собственном благополучии, — усмехнулся Орлик, — она решила быть с нами откровенной. Вот бы ее хозяйке взять с нее пример!

— Вы запугали бедную девушку, — заявила Марыся. — Но то, что вашим подручным удалось с ней, не удастся со мной. Я — княгиня Дольская, а не захудалая шляхтянка, и меня есть кому защитить.

— Вы пребываете в глубочайшем заблуждении, — соболезнующе произнес Орлик. — В этой глухомани на задворках Европы, как вы именуете мой чудесный край, вы — никто, точнее, обыкновенная женщина. Княгиней можно быть там, где княжеский титул что-то значит, а у нас, казаков, все равны по происхождению, начиная от гетмана и кончая казаком-рядовиком [86]. Разве кичится пан Мазепа своим княжеским происхождением, разве слышал кто от меня, что казачий род Орлик при желании мог иметь на фамильном гербе баронскую корону [87]? Нет дела до польских княгинь и королю Карлу: надеюсь, вам известно, как шведы превозносят себя, потомков викингов, над всеми другими народами, в том числе над славянами?

— Вы забыли, что посол Польши при короле Карле граф Понятовский — хороший друг моего мужа, — с вызовом сказала Марыся.

— Пани княгиня, я советовал бы пореже упоминать имя вашего мужа. Он настолько часто изменял гетману Сенявскому и королю Лещинскому, что, возможно, сегодня принадлежит к врагам последнего, и граф Понятовский не пожелает вообще вспоминать о нем. Но даже если ваш муж в настоящий момент на стороне короля Лещинского, граф, на мой взгляд, все равно не за хочет вам помочь. Он, конечно, настоящий кавалер и ценитель красивых женщин, однако слишком самолюбив, тщеславен, считает себя неотразимым в глазах дам и не простит вам, что отвергли его притязания на роль своего любовника.

— Пожалуй, вы правы, — грустным голосом произнесла Марыся. — Сегодня у меня действительно нет ни одного человека, на чью поддержку я могла бы рассчитывать.

— Ошибаетесь, такой человек есть — это я.

— Пан Филипп, за чужие услуги принято платить своими. Какой ответной услуги вы ждете о меня?

— Рад, что мы наконец-то нашли общий язык. Я готов навсегда забыть о нашей сегодняшней встрече всего при одном условии — вы называете мне имя персоны, приказавшей вам сорвать выполнение задания капитана дер Фока.

— Почему я должна вам верить? Получив необходимые сведения, вы можете тут же свести со мной счеты.

— Свести с вами счеты? Разве это воскресит моих отравленных казаков или поможет убрать с пути гетмана Мазепы спасенного вами его злейшего недруга? Нет. А мстить умной, красивой женщине лишь за то, что она в очередной раз ловко обвела вокруг пальца мужчину, не в моих правилах.

— Вы всегда так великодушны к своим врагам? Не поверю!

— И правильно сделаете — к врагам пана гетмана я беспощаден. Но разве вы его враг? Какое дело польской княгине Дольской до того, кто из двух Иванов останется во главе Гетманщины — Мазепа или Скоропадский? Таких женщин интересуют в жизни совершенно другие вещи: большие деньги, красивые поклонники, роскошные наряды, веселые балы, но отнюдь не скучная политика, где так легко можно расстаться со своей прелестной головкой. И если княгиня Дольская совершила опрометчивый поступок, из-за которого мы сейчас встретились, его причина не в ее стремлении нанести вред гетману Мазепе, а в политической неискушенности либо излишней доверчивости. Поэтому мне не за что ей мстить.

— Я действительно никогда не занималась политикой и к тому же очень доверчивая женщина, — упавшим голосом произнесла Марыся, нервно теребя поясок платья. — Могу ли я, прежде чем продолжить разговор, обдумать сказанное вами?

— Конечно.

Полузакрыв глаза, Марыся задумалась. Но не об услышанном от Орлика, а о том, какой для нее возможен наилучший выход из создавшегося положения. О событиях той злополучной ночи Орлику известно все, и ему наплевать, признается она в их совершении или нет. Его интересует другое — кто сообщил Марысе о задании дер Фока, и узнать это он намерен любой ценой. Пока, прикидываясь другом, он пытается сделать это в ходе непринужденной беседы, но в случае неудачи начнет добиваться своего другими методами, в отношении которых она не питала иллюзий.

Орлик прав — в сложившейся ситуации ей нельзя рассчитывать ни на чью помощь: ни для Мазепы, ни для короля Карла ее польский княжеский титул не значил ничего, а влиятельным любовником в их окружении она не обзавелась. Хотя о какой защите Марыси вообще может идти речь, если никто даже не узнает о ее аресте? Для чего застыли истуканами четыре здоровенных сердюка в дверях? Чтобы не допустить ее бегства? Как бы не так! Наверняка они нужны, чтобы завернуть Марысю в один из своих жупанов и, словно мешок с овсом, привезти в нужное им место, где заставят ее выложить все интересующее Орлика.

Выходит, Марысе нужно послушаться Генерального писаря и добровольно рассказать о джуре Богдане и его племяннике? Тем более что на допросах она все равно выдаст их, поскольку не из тех людей, кто может устоять под пытками. Но спасет ли предательство ее от истязаний? Разве поверит Орлик, что она знакома лишь с джурой Богданом и выполнила только одно его задание? Конечно, нет. А раз не поверит, с помощью своих «хлопчиков» начнет добиваться признания, с кем она еще была связана и какие поручения выполняла.

Но как поступить, чтобы избежать пыток? Что сделать, что? Неужто муки, которые грешники претерпевают на том свете, ей суждено испытать уже на этом? Почему она обречена именно на них, а не просто на смерть, если чем-то прогневила Господа? Матка бозка, почему она не может умереть, не будучи подвергнута перед кончиной изуверским пыткам? Святая Мария, помоги рабе божьей Марысе не попасть в руки палачей, дай ей возможность уйти из жизни достойно...

Марыся воздела глаза в угол комнатки, где висела небольшая иконка Ченстоховской Божьей матери, которую она всегда брала с собой во все поездки, начала читать про себя молитву.

Но что это? Вместо святого лика на нее из угла смотрел покойный полковник Чечель. Стоял, как прошлый раз у калитки, с отрубленной головой в руках и безмолвно взирал на нее строгим взглядом. Строгим? Пожалуй, скорее сочувствующим. Но что призраку казачьего полковника нужно от нее, польской княгини? Ладно, первый раз он явился с предупреждением о ее скорой гибели, как точно так самому Чечелю явился когда-то призрак его побратима куренного атамана Хмары, но какова причина его появления сейчас? Желает насладиться торжеством, что она, виновница его смерти, понесла за это надлежащее наказание и сполна вкусит то, что уготовила ему перед плахой? Что ж, торжествуй, сегодня твой праздник!

А полковник, как несколько дней назад у березы, поместил голову под мышку, достал из-за пояса и протянул ей свои пистолеты. Но если при первом посещении призрак после этого исчез, то сейчас стоял и смотрел на Марысю. Стоял с протянутыми к ней пистолетами, и его лицо постепенно хмурилось, глаза становились строже, взгляд леденил душу. Да что он сует ей пистолеты? Еще немного, и уткнется ими ей в лицо. И чем она вызвала гнев призрака, что его глаза прямо-таки испепеляли Марысю? Господи, он уже силой пытается вложить свои пистолеты ей в руки. Зачем?

Как зачем? Пистолеты — это та достойная, без предшествующих истязаний смерть, о которой она обратилась с мольбой к деве Марии! Правда, у Марыси нет пистолетов, однако они за поясами у всех присутствующих в комнатке, откуда могут попасть в ее руки и сослужить ей последнюю добрую службу в этом мире. О матка бозка, ты вняла ее молитве, и казачий полковник, жертва Марысиного вероломства, явился к ней не торжествующим мстителем, а желанным избавителем от мук. Однако где он? Угол с иконой был пуст, глаза Марыси устремлены на печальный лик Божьей матери.

— Готовы продолжить нашу дружескую беседу, пани княгиня? — прозвучал голос Орлика. — Уверен, что именно это посоветовала и Богородица, мнение которой вы хотели узнать.

— Вы правы, святая Мария дала мне очень полезный совет и я намерена ему последовать, — ответила Марыся. — Я готова назвать имя интересующего вас человека, но боюсь, что вы мне не поверите.

— Поверю, кого бы вы ни назвали, если это не будет одно из трех лиц: король Карл, гетман Мазепа и Генеральный писарь Орлик, — пошутил собеседник.

Марыся разговаривала с Орликом, а ее глаза скользили по всем присутствующим в комнатке. Чьими пистолетами ей легче завладеть? Сердюки отпадают — как застыли у двери с мушкетами у ног, так и стоят изваяниями. Генеральный писарь тоже — сидит лицом к Марысе, не спуская с нее настороженного взгляда.

Зато дер Фок самая подходящая кандидатура — как устроился на табуретке вполоборота к Марысе, уставившись в окошко, там и не шелохнулся в течение всего разговора. А что ему еще делать, если его роль, по-видимому, сводится к одному — своим видом засвидетельствовать Марысе, что он жив, доставил Орлику остатки пудры в перстне и рассказал о событиях пирушки с ее участием? Именно у его пистолетов проще всего оказаться Марысе, не насторожив их владельца. А раз так, быстрее к капитану, не навлекая при этом своим перемещением с кровати к окошку подозрения Орлика и сердюков.

— Пан Филипп, попрошу выполнить одну мою просьбу, естественно, после того как назову имя интересующего вас человека. Я очень опасаюсь мести с его стороны «хотела бы поскорее оказаться отсюда как можно дальше. Например, у своих родственников в Киеве.

— Обещаю это, хотя убежден, что вы преувеличиваете возможности этой персоны.

— Преувеличиваю? Разве многие были посвящены в ваш замысел покончить с гетманом Скоропадским, для чего господин дер Фок должен был использовать яд, а два ваших верных сердюка — пистолеты либо кинжалы? Думаю, единицы. А персона, возможности которой я, по-вашему, преувеличиваю, знала об этом все, вплоть до времени отправления капитана в путь и где при нем находится яд. Что скажете теперь? — ехидно прищурилась Марыся.

— Что этот человек на редкость опасен и может доставить мне еще массу неприятностей.

— То-то! — воскликнула торжествующе Марыся, вскакивая в возбуждении на ноги и делая шажок к окошку. — Этот человек обладает огромной властью и... — она смолкла, затем весело рассмеялась. — Пан Филипп, именно огромная власть и погубит этого человека! Сейчас объясню, как. Вы не задумывались, что заставило меня принять довольно рискованное предложение этой персоны?

— Задумывался и, как мне кажется, нашел вполне правдоподобный ответ. В свое время я был удивлен вашим длительным пребыванием в нашем лагере и объяснил его следующей причиной. Ваш муженек своим метанием от Сенявского к Лещинскому настолько стал ненавистен обоим, что каждый из них после победы над противником постарается расквитаться с подонками типа вашего супруга. Поскольку разделить его судьбы вы не желаете, то своим постоянным присутствием в лагере короля Карла решили обезопасить себя от каких-либо карательных санкций со стороны Лещинского. Однако у вас, умной и дальновидной женщины, не могла не мелькать мысль, а что будет с вами, если победа окажется не за Швецией, а за Россией? И тут однажды к вам является очень влиятельная персона, обещающая, что, ежели вы успешно выполните ее задание, она гарантирует вам покровительство русского царя и короля Августа в послевоенной Польше. Вы, поверив этому, согласились. Все так и было?

— Да, но с одним добавлением — эта персона обещала мне и значительную сумму денег. Обещала, но не сдержала своего слова. Вместо наличных денег она предложила позавчера письмо к генералу Крассову, в котором приказывает выдать мне обусловленные нашим договором деньги. Видите ли, это будет для меня надежней и безопасней, чем возвращение с золотом в Польшу через кишащую запорожцами и разбойниками Палия Украину. Какая забота! Как будто я не понимаю, что эта персона попросту надеется, что я не доберусь до генерала Крассова и деньги останутся в казне короля Карла. За свою жадность этот хитрец и будет наказан! Пан Филипп, если я соглашусь получить вместо денег письмо к Крассову, этого будет достаточно, чтобы вы поверили в причастность этого человека к истории с неудачным покушением на Скоропадского?

— Да.

— Считайте, что письмо в ваших руках! — и охваченная радостью Марыся сделала еще один шажок в сторону капитана Фока.

— Если мы решили все вопросы, не пора ли вместо разговоров о нашей таинственной персоне назвать ее имя, — предложил , Орлик.

— Сейчас его услышите. Но поскольку я уже попала в одну неприятную историю и не имею желания угодить в ей подобную, я назову имя графа только вам. Это граф...

Марыся подозрительно взглянула на сердюков у двери, скользнула глазами по Фоку, направилась к столу, за которым расположился Орлик. Вот капитан рядом, всего в полушаге слева от нее. По-прежнему сидит, отвернувшись к окошку, словно происходящее в комнате не имело к нему отношения, до его пистолетов можно дотянуться вытянутой рукой. Пора, лучшего момента не будет!

Марыся метнулась к Фоку, рванула из-за его пояса оба пистолета. Отпрыгнула к кровати, щелкнула взводимыми курками. Успела заметить, как Орлик потянулся к своим пистолетам, как отпрянули от двери трое сердюков, а четвертый, опустившись на колено и прильнув щекой к прикладу мушкета, стал наводить его на Марысю. Это было последнее, что она увидела в своей жизни, — приложив стволы пистолетов к вискам, княгиня Марыся Дольская нажала на спусковые крючки [88].

Прикрыв ладонью глаза от солнца, полковник Яковлев всматривался в безрадостную для себя картину.

Обычная зеленеющая степь и разлившаяся в весеннее половодье река, привычный свист налетающего с водной поверхности ветра и птичий перезвон над головой. Все это было обычно и привычно, если не считать одного — полукружья высокого земляного вала, упиравшегося обеими концами в реку. По верху вала шел деревянный частокол, участок степи перед валом саженей на тридцать пять — сорок был залит водой, видневшиеся в валу ворота до половины были завалены камнями и засыпаны землей.

Над частоколом возвышались крытые камышом крыши длинных глинобитных строений, за ними, ближе к реке, горела медью под лучами солнца колоколенка небольшой церкви. На валу у редких орудий стояли обнаженные по пояс пушкари, поверх бревен частокола мелькали шапки и блестели стволы мушкетов снующих под его защитой людей. Жалкая крепостенка, не идущая ни в какое сравнение с теми шведскими каменными твердынями, которые ему довелось брать в Лифляндии, и даже средневековыми замками-крепостями времен королей Пястов [89], которые приходилось штурмовать в Польше.

Но если перед глазами привычная природа, ласково светит солнце и дует прохладный ветерок, а крепостишка, которую ему предстоит захватить и уничтожить, плохо укреплена и слаба артиллерией, отчего так безрадостно и тревожно на душе? Наверное, оттого, что название несущей невдалеке вешние воды реки — Днепр, а имя крепостишки, которую ему велено снести с лица земли, — Запорожская Сечь. И вовсе не важно, какие она имела укрепления и сколько насчитывала пушек, сила ее заключалась в защитниках, бесстрашных и отчаянных казаках-запорожцах, которые уже несколько столетий являлись хозяевами днепровских берегов и относительно коих 28 апреля он получил из Харькова от князя Меншикова приказ царя Петра: «...все их места разорить, дабы оное изменническое гнездо весьма выкоренить». .

До сих пор карательная экспедиция Петра Яковлева осуществлялась успешно. Из Киева он отправился с тремя полками пехоты, посаженной на большие речные суденышки вроде тех, что запорожцами именуются «чайками». Чтобы иметь возможность делать привалы на берегу, а также обезопасить себя от внезапного нападения запорожских лодок из укромных, заросших непролазным лозняком и вербником бухточек, с правого берега Днепра речной караван Яковлева прикрывал драгунский полк подполковника Башмакова, с левого, на котором хозяйничали запорожцы из отряда Гордиенко, драгунский полк подполковника Барина и полк донских казаков полковника Кандыбы.

Первой была атакована и взята Келеберда. Ее защищала всего сотня сечевиков, и для захвата селения оказалось достаточным донцов Кандыбы, которые, показывая рвение в службе царю, селение полностью сожгли, а защитников и жителей без остатка уничтожили.

Следующей на пути экспедиции была Переволочна. Ее гарнизон насчитывал уже тысячу запорожцев под командованием полковника Зинца, да и собравшиеся под их защиту две тысячи жителей окрестных сел и хуторов не собирались добровольно признавать над собой власть русского царя. Шестьсот сечевиков с несколькими мелкими пушчонками укрылись в расположенном в центре селения замке, остальные с добровольцами из местных жителей заняли оборону в селении.

На требование командования экспедиционного отряда сдаться Переволочный замок ответил пушечным огнем, и Яковлев приказал полковнику Шарфу возглавить штурм селения. Понимая, что центром вражеской обороны являлся замок, Шарф велел сосредоточить на нем огонь всех орудий экспедиции, и после двухчасовой артиллерийской дуэли все пушчонки сечевиков смолкли. После этого русские орудия открыли частый огонь шрапнелью по самому селению, и под его прикрытием высаженная на сушу пехота ворвалась в Переволочну. Запылали дома, защитники и мирные жители истреблялись без разбора поголовно. В результате получасового ожесточенного боя на улицах селения остались лежать половина защищавшего Переволочну отряда запорожцев и свыше тысячи трупов ее жителей, а остатки сечевиков отступили в замок к своим основным силам.

Видя, что защищать уже нечего, русские почти на подходах к Днепру, а к замку подтягивается артиллерия, противопоставить которой он может лишь мушкеты и пистолеты, полковник Зинец приказал пробиваться к своим лодкам у замковой пристани. Ведя непрерывные рукопашные бои, гарнизон замка достиг пристани и отплыл от берега. Однако сильным пушечным огнем несколько последних лодок были пущены ко дну, а находившиеся в них казаки расстреляны в воде или, раненые, утонули, не доплыв до противоположного берега.

В Переволочне были взяты в плен двенадцать запорожцев, захвачено знамя и одна исправная пушка. В наказание за сопротивление все жители селения, включая стариков, женщин, детей, были преданы смерти, сама Переволочна сожжена до последнего строения, та же участь постигла казачьи мельницы по Днепру и Ворскле. Выполняя предписание князя Меншикова, Яковлев лично проследил за уничтожением всех судов и лодок на пристанях Переволочны и паромной переправы через Днепр.

Уроки, преподанные мятежным запорожцам в Келеберде и Переволочне, пошли им впрок, и в Новом и Старом Кодаках, куда экспедиция прибыла после Переволочны, она не встретила никакого сопротивления. Жителей, что пытались скрыться от русских в степи, переловили драгуны и казаки Кандыбы и изрубили на месте, тех, что хотели найти убежище на днепровских островах, разыскали приплывшие туда солдаты и тоже перебили. Оставшиеся в живых жители были отправлены в Новобогородицкую крепость, а оба Кодака разделили участь Келеберды и Переволочны — сожжены дотла, дабы уже никогда не могли служить пристанищем смутьянам.

После Старого Кодака экспедиции пришлось преодолевать пороги, и уже на первом, Кодацком, произошла беда. Лоцманы-казаки сбежали из отряда, знатоки порогов из местных жителей наотрез отказались помогать русским, поэтому проводниками через коварные каменные ловушки-теснины пришлось стать солдатам из Новобогородицкой крепости. Немудрено, что два суденышка разбились, и лишь благодаря заранее принятым мерам предосторожности удалось избежать человеческих жертв. Остальные пороги повезло миновать без неприятных происшествий, и, проплыв мимо острова Хортица, седьмого мая лодочный караван и оба конных отряда прибыли к крепости Каменный Затон, построенной почти рядом с Сечью.

Вступать в крепость Яковлев поостерегся — в ней свирепствовала какая-то заразная болезнь — и приказал экспедиции расположиться невдалеке от нее. Сразу по прибытии он отправил в Сечь с казаком Сметаной, некогда запорожским старшиной, а ныне сотником-реестровиком у гетмана Скоропадского, «увещевательное письмо» от князя Меншикова, в котором тот предлагал сечевикам признать власть Москвы и не поддерживать изменника Мазепу. В ответ запорожцы утопили Сметану, тем не менее Яковлев послал им новое письмо, уже от своего имени, в котором во избежание кровопролития советовал добровольно выдать ему зачинщиков бунта и сложить оружие. На свое письмо он получил послание, в котором запорожцы сообщали, что себя бунтовщиками не считают, власть русского царя признают, однако его войска на Сечь не пустят ни под каким предлогом.

От дозорцев гетмана Скоропадского Яковлев уже знал, что после событий в Келеберде и Переволочне кошевой Сорочинский с войсковым старшиной Кириком Меньком по решению рады ускакал в Крым за помощью. Наказным кошевым атаманом был оставлен полковник Яким Богуш, который, по-видимому, и затеял переписку с Яковлевым ради того, чтобы выиграть время, необходимое орде для перехода из Крыма к Запорожью. Не желая играть ему на руку, полковник дождался обоза с боеприпасами, присланными ему взамен израсходованных при штурме Переволочны, и подкрепления в количестве 772 солдат под командованием подполковников Спешнева, Вульфа, Телегина и выступил всеми силами к Запорожью.

И вот сегодня, десятого мая, он обозревал оплот казачьего бунтарского духа на берегах древнего Днепра и обдумывал, как его в кратчайший срок и с наименьшими потерями уничтожить. Яковлев никогда не видел и даже не слышал о запорожском полковнике Якиме Богуше, однако сразу понял, что в его лице ему предстоит иметь сильного противника. Он знал, что Сечь расположена в углу, образованном Днепром и впадавшей в него рекой Чертомлык, отчего получила название Чертомлыкской, поэтому с двух сторон окружена водой, а с третьей соседствует со степью, от которой отгорожена валом с частоколом и вырытым перед ними рвом. Именно отсюда Яковлев и собирался штурмовать Запорожье, подавив вначале, как в Переволочне, огнем артиллерии вражеские орудия, а затем проложив путь своей атакующей пехоте шрапнелью.

Но Богуш сорвал его замысел, велев соединить крепостной ров с Днепром и Чертомлыком, и высоко поднявшиеся в этом году вешние воды хлынули в него, не только заполнив доверху, но и разлившись по степи. Вести штурм по воде, доходившей пешему до горла, а конному до пояса, было верхом глупости, и Яковлев отправил несколько партий разведчиков с целью определить, нет ли со стороны степи либо обеих рек мест, откуда атака Сечи может быть успешной. Партии были отправлены пешие, конные и на лодках, причем две состояли из переодетых в казачью одежду офицеров-малороссиян, которые могли сойти в темноте за пробиравшихся к запорожцам гонцов от Гордиенко, и полковник надеялся, что хоть одной из них улыбнется удача.

Он ошибся — возвращавшиеся одна за другой партии разведчиков приносили только неутешительные вести: удобного для штурма Сечи места не обнаружено ни на сухопутье, ни на Днепре и Чертомлыке. Отрадным было одно — разлившиеся в этом году широко как никогда реки подступили вплотную к Сечи, залив часть ее куреней, и десант с судов экспедиции можно будет высадить прямо в логово бунтовщиков. Конечно, для этого вначале требовалось разгромить запорожскую флотилию, которая, без сомнения, постарается преградить путь русским судам с десантом, а потом подавить огонь вражеских пушек.

Самым результативным оказался поиск казаков-разведчиков полковника Кандыбы. Бывавший прежде не раз на Запорожье, полковник смог точно определить место возможного сторожевого пикета сечевиков. Чутье не подвело бывалого донца, и его разведчики, неслышно подобравшись к пикету со всех сторон, внезапно напали на него и в завязавшейся рукопашной схватке вырезали и перетопили сечевиков, а одного взяли в плен. Но и полученные от пленника сведения не обрадовали Яковлева.

— В Запорожье сейчас всего тысяча сечевиков, но неделю назад там побывало посольство крымского хана из пятнадцати мурз и беев, — докладывал Яковлеву полковник Кандыба. — От имени хана они обещали казакам скорую помощь всей орды, после чего отправились через табор Гордиенко к Мазепе и королю Карлу.

— Не намерены ли бунтовщики, устрашенные расправами в Келеберде и Переволочне, покинуть Сечь по собственной воле, как сделали гарнизоны в обоих Кодаках? — поинтересовался Яковлев.

— Наоборот, сечевики поклялись боронить родное гнездо до последнего казака. А вера в скорую помощь из Крыма не вызывает у них сомнений в своей победе.

— А не врет ли твой пленник? — спросил Яковлев. — Что-то больно разговорчив. Никак не смахивает на закоренелого бунтовщика, которых кошевой Богуш наверняка подбирает в число дозорных.

— Не думаю, — уверенно ответил Кандыба. — Пленный был тяжело ранен и согласился говорить лишь после того, как я пообещал прислать к нему батюшку для отпущения грехов. Да и что он сказал нового или важного для нас? Ничего.

— Какого-нибудь слабого места в укреплениях твои разведчики не приметили? Ведь не могут бунтовщики построить оборону по всем правилам военного искусства — для того большой ум и опыт потребны.

— Не могут? Почему? — удивился Кандыба. — Среди запорожских старшин немало таких, что постигли в Киевской академии и иноземных университетах многие науки, воевали в польской, турецкой, русской армиях и имеют боевой опыт не меньше иного царского генерала. А уж если наш брат-казак берется за какое-либо серьезное дело, он вершит его основательно и на совесть. Я знаю наказного кошевого Якима Богуша — он не допустит ни одной промашки и умрет, но не сдастся ни при каких обстоятельствах .

Яковлеву и прежде не нравился Кандыба, уроженец казацких поселений на реке Лугани, границе владений донских и запорожских казаков [90]. Высокий, смуглый, с вислыми черными усами, безбородый, не с чубом, как у донцов, а с оселедцем, как у запорожцев, он напоминал Яковлеву сечевиков, с которыми его отряд сражался в Келеберде и Переволочне. Недаром про казаков с Лугани говорили, что когда им выгодно быть донцами, они — донцы, а когда выгодно назваться запорожцами — запорожцы. Теперь, когда Кандыба высоко отозвался о своем «брате-казаке», включив сюда и сечевого кошевого Богуша, Яковлев невзлюбил его окончательно.

— Промашки допускают все, — зло буркнул Яковлев. — Посмотрим, что запоет Богуш, когда завтра я начну потчевать Сечь чугуном и свинцом.

— Не знаю, будет ли петь Богуш, а уж нам наверняка придется наголоситься вдоволь, — усмехнулся Кандыба.

— Чтобы не тянуло раньше времени голосить, займись завтра с утра за возведение шанцев и установку на них орудий. Воды у твоих братьев-казаков в Сечи хватает, а посему мы угостим их огоньком...

С рассветом солдаты Яковлева и казаки Кандыбы принялись за строительство насыпных шанцев для размещения на них артиллерии, но замысел оказался неудачным. Земля поблизости от укреплений Сечи была настолько пропитана водой, что стекала с лопат, а укладываемая с грехом пополам в высокие прямоугольники под орудийные площадки, расползалась в стороны, будто жидкое тесто. Попытка одеть шанцы в деревянные рубашки, для чего Яковлев велел разобрать три поврежденных при переходе через пороги суденышка, была безрезультатной. Месиво из земли и воды просачивалось сквозь щели между досками, а первое же установленное на дощатом настиле орудие из-за неравномерно исчезающей в щелях земли начало «ходить» на вершине шанца.

К тому же сечевики не остались равнодушными к затее Яковлева и меткими выстрелами с вала выбивали среди строителей шанцев офицеров и сержантов. Когда же к шанцам стала подтягиваться артиллерия, огонь противника стал прямо-таки убийственным, выкашивая орудийную прислугу и помогавших ей солдат. Ответная стрельба по скрывавшимся за частоколом запорожцам не приносила успеха, и Яковлев был вынужден отдать приказ строить новые шанцы вне пределов досягаемости мушкетного огня из крепости, тем более что почва на удалении от нее была гораздо суше.

Шанцы были возведены, однако труд оказался бесполезным. Высокий частокол на валу, низкие строения в Сечи, а пуще всего большое расстояние до крепости не позволяли вести прицельный огонь. А попросту сносить ядрами участок за участком частокол или разрушать бомбами вал не имело смысла, поскольку штурмовать укрепления по залившей степь воде мог только безумец, к которым Яковлев себя не причислял. Велев прекратить стрельбу, он приказал готовиться к штурму Запорожья с судов.

Атака началась на следующий день после утренней молитвы и выданной солдатам по такому случаю чарки водки. В первой линии к видневшимся с середины Днепра наполовину затопленным куреням внутри Сечи приближались полтора десятка вооруженных мелкими пушками судов с десантом пехоты, за ними во второй линии следовали еще столько же. Командовал десантной флотилией полковник Урн, сам Яковлев находился на одном из десяти судов резерва.

Из всех офицеров экспедиции рядом с ним был только полковник Кандыба, лучше всех знавший приемы запорожцев в боях на воде. А что бой предстоит нешуточный, Яковлев был уверен, изрядно наслышанный, что турки на море больше всего страшатся сечевиков, уклоняясь от столкновений с ними даже превосходя их намного в силах, а в абордажных схватках турецким офицерам приходится гнать солдат против казаков палками. Если учесть, что сам Яковлев и его офицеры никогда не участвовали в десантах, а тем более в морских или речных боях, то предстоящее сражение с запорожцами было для них рискованным предприятием, пойти на которое полковника вынудила сложившаяся не в его пользу ситуация на суше.

В подзорную трубу Яковлев видел казачьи лодки, приткнувшиеся бортами к стенам залитых водой куреней, группы сидевших и лежавших на их крышах запорожцев. Он не ошибся, предположив, что противник перебросит свою артиллерию с вала к примыкавшей к Днепру его оконечности. Несколько ватаг сечевиков, впрягшись в лямки и подкладывая под пушечные колеса доски, дружно волокли орудия по верху вала в направлении приближавшейся русской флотилии.

— Свыше пятидесяти лодок, — сообщил Яковлев, обращаясь к Кандыбе. — Допустим, шестьдесят. Сколько бунтовщиков сможет встретить нас на воде?

— Да, Богуш решил вступить в бой на речных лодках, а не на морских чайках, — произнес Кандыба, тоже не отрывавший глаз от подзорной трубы. — Верно поступил — по сравнению с нашими стругами лодки более быстроходны, маневренны и представляют меньшую цель, нежели чайки. Лодок действительно около шести десятков, каждая может взять на борт до пятнадцати человек. В бою подобная скученность не нужна, поэтому больше, чем по десятку казаков, в них не будет. Так что готовься встречать шесть сотен гостей, господин полковник.

— Встретим, — пренебрежительно бросил Яковлев. — Нас втрое больше, так что приветим дорогих гостюшек от всей души и попотчуем на славу — мало не покажется.

— Хотелось, чтобы случилось так. Да только и гости к тебе не с пустыми руками поспешают, отдарят тоже от всей души. А казачья душа ух какая широкая, — ухмыльнулся Кандыба. — Кстати, гостюшки не желают заставлять нас долго ждать себя. Слышишь?

В Сечи звонко пропела труба, и из-за стены дальнего куреня выплыла морская чайка, выглядевшая в сравнении с речными лодками грузной, неповоротливой. На ее носу, гордо подбоченясь, стоял казак с обнаженной саблей над головой: голый по пояс, с закатанными до коленей шароварами, босой, с заброшенным за ухо оселедцем.

Казачья труба пропела снова, и запорожцы прямо с крыш куреней принялись прыгать в лодки, разбирать весла, отталкиваться ими от стен. Направляясь к Днепру, чайка проплывала мимо них, и казак на носу, потрясая саблей, что-то кричал, а сечевики, вставая с лавок, приветствовали его криком и размахиванием рук.

— Любо! — донеслись до Яковлева их приглушенные расстоянием возгласы.

Чайка достигла днепровской волны, взяла курс наперерез русской флотилии. За ней, на ходу разбиваясь на три группы, растекались во всю ширину реки лодки. Лоснились от пота спины гребцов, ритмично поднимались и опускались весла, у фальконетов [91] на носу лодок примостилось на корточках по казаку с зажженным фитилем в руке. Чайка с одной группой лодок держали направление на русское флагманское судно, две другие группы охватывали первую линию флотилии с флангов.

Русская флотилия и запорожские лодки быстро сближались, и Яковлев в подзорную трубу смог хорошо рассмотреть казачьего главаря на носу чайки. Молодой, широкоплечий, скуластый, с длинными усами — ничего примечательного, обычный казак, на каких полковник вдоволь нагляделся в Лифляндии, Польше и уже здесь, в Малороссии.

— Кошевой Богуш? Неужто сам предводительствует бунтовщиками? — полюбопытствовал он у Кандыбы.

— Нет, это не Яким, — ответил тот. — Однако от этого нам не легче. Казачину, что атаманствует над лодочным отрядом, я то же добре знаю — два или три раза ходил с ним в морские походы на Туретчину. Это сотник Дмитро Недоля из Ирклиевского куреня. Чертяка, а не хлопец, ни умом, ни храбростью его Господь не обделил.

— Ничего полковник Урн укоротит хвост твоему чертяке, — пообещал Яковлев.

— Дай Бог, дай Бог, — ухмыльнулся в усы Кандыба.

Русская флотилия первой открыла пушечный огонь. Однако канониры, не имеющие опыта стрельбы с раскачивавшихся на волнах палуб, не могли наводить орудия точно в цель, и результаты их пальбы были плачевными. Правда, русские ядра и бомбы падали так густо, что две лодки получили случайные попадания и затонули, а очутившиеся в воде казаки были подобраны другими лодками. Запорожцы не отвечали на неприятельскую стрельбу ни единым выстрелом ни из мушкетов, ни из фальконетов.

Чайка с атаманом на носу стремительно приближалась к флагману русской флотилии, заходя к его левому борту, лодки, рассредоточившись в стайки по три-четыре суденышка, атаковали остальные суда первой линии флотилии, предварительно стеганув по их палубам снопами картечи из фальконетов.

Чайка ловко увернулась от русского судна, пытавшегося преградить ей дорогу к своему флагману, оказалась почти борт о борт с ним. Атаман что-то скомандовал, и большинство казаков перестали грести, а оставшиеся на веслах лишь удерживали чайку рядом с русским флагманом, не отставая и не опережая его.

— У Недоли три десятка сабель, а у полковника Урна шестьдесят штыков, — сказал Яковлев. — Сейчас он покажет бунтовщикам кузькину мать.

— Казацкие сабли пойдут в дело после мушкетов и пистолетов, — ответил Кандыба. — А для боя на воде каждый сечевик имеет, помимо всегдашних при себе четырех пистолетов, два мушкета, причем огонь из них ведут лучшие стрелки, а другие их перезаряжают и подают им. Скажу честно, мне не очень хотелось бы оказаться на месте полковника Урна и его солдат.

Борт чайки был всего на два-три локтя ниже вражеского, расстояние между ними не превышало шести-семи шагов, и лучших условий для абордажа нельзя было представить. Атаман взмахнул саблей, и у противоположного русскому флагману борта чайки поднялся в полный рост десяток казаков с мушкетами у плеча. Казачий залп — и несколько спешивших к чайке солдат рухнули на палубу, а стрелки, бросив разряженные мушкеты под ноги, схватили с лавок новые. Прозвучал второй залп, третий, четвертый — казачьи пули поражали на вражеском судне всех, кто пытался появиться из-за укрытия или произвести ответный прицельный выстрел.

Атаман снова взмахнул саблей, и на чужой борт легла абордажная лестница с острыми крючьями на конце, а стрелки участили огонь, пустив в ход и пистолеты.

— Слава! — и атаман — сабля в зубах и по пистолету в каждой руке — первым ринулся по абордажной лестнице на палубу флагмана и спрыгнул на нее.

— Слава! — и вслед за ним на палубу посыпались другие сечевики, в том числе прекратившие вести огонь стрелки.

Не опасаясь больше пуль, навстречу им спешили русские солдаты со штыками наперевес, впереди них были полковник Урн с двумя офицерами. Выставив шпагу, полковник бросился на атамана, и тот принял вызов, а солдаты и казаки расступились в стороны, давая им место для поединка.

Сабля и шпага сперва схлестнулись в воздухе, затем сабля отвела вбок направленный в грудь ее хозяина колющей удар, после этого шпага приняла на себя сабельный клинок, остановив его у шеи своего владельца. Полковник по праву слыл опытным фехтовальщиком, его шпага была длиннее сабли, однако атаман был не менее искусен во владении холодным оружием, а то, что он был бос, позволяло ему чувствовать себя свободнее и увереннее противника в тяжелых, скользивших по мокрой, раскачивавшейся палубе ботфортах.

Уклоняясь от очередного вражеского удара, Урн слишком резко качнул корпус вправо, его ноги разъехались в небольшой лужице. Пытаясь сохранить равновесие, он потерял всего какой-то миг, но этого оказалось достаточно, чтобы атаман, перебросив саблю в левую руку, коротким прямым ударом пронзил его руку выше локтевого сгиба. Полковник едва успел перехватить эфес другой рукой, как сабля с силой опустилась ему на плечо, и атаман с «потягом» рванул ее на себя, разваливая врага до пояса надвое.

— Слава! — и казаки ринулись в рукопашный бой.

Выругавшись, Яковлев опустил подзорную трубу, раздраженный, какое-то время не наблюдал за продолжавшимся на Днепре сражением. Когда он вновь приложил трубу к глазам, его взору предстала удручающая картина. На реке горели несколько русских судов, три из них, объятые вовсю пламенем и, видимо, покинутые людьми, плыли по течению, на остальных команды и солдаты боролись с огнем и вылавливали из воды товарищей. Запорожские лодки, выстроившись по-прежнему тремя отрядами, прикрывали вход в Сечь, возглавляла их чайка, на носу которой все так же возвышался атаман Недоля.

— Одиннадцать, — прозвучал голос Кандыбы.

— Что значит «одиннадцать»? — не понял Яковлев.

— Потеряны одиннадцать судов, — пояснил Кандыба. — Почти вся первая линия.

— Почти, да не вся, — возразил Яковлев. — На всю у бунтовщиков силенок не хватило. Наскочили, куснули, по своему разбойничьему обыкновению, и убрались восвояси, покуда жареным не запахло. Их любимая повадка.

— Нет, силенок у них хватило бы и четверку уцелевших судов добить, и второй нашей линии добрую трепку устроить, — сказал Кандыба. — Только зачем это Богушу? На реке пролилась не только наша кровь, но и его казаков, а ему это ни к чему. Нас вшестеро больше, и даже плати мы пятью своими трупами за один запорожский, победа все равно окажется на нашей стороне. Богушу нужно иное — выиграть время, чтобы к нему на подмогу успела подойти орда, и, самое меньшее, сутки он сейчас выиграл. Если, конечно, господин полковник, ты не прикажешь второй линии и резерву продолжить атаку до ее победного завершения.

— Продолжить? Нет уж, на сегодня хватит. Выловим своих из воды, погасим на суднах, где возможно, пожары и возвратимся назад. Что делать дальше — Господь вразумит...

Подсчет потерь расстроил Яковлева окончательно: с судов сгрузили на берег свыше трехсот убитых и втрое больше раненых, судьба около ста человек была неизвестна — то ли нашли приют на дне Днепра, то ли были захвачены в плен. Среди погибших были полковник Урн и около двух десятков офицеров.

Об участи большинства невесть куда подевавшихся солдат голову долго ломать не пришлось. Вскоре после завершения сражения запорожцы стали выводить их партиями по десять человек на верх вала, ставить на орудийных площадках в шаге от рва.

— За наших братов в Келеберде! — и солдатские головы летели в воду у подножия вала.

— За наших другов в Переволочне! — и обезглавленные тела валились вниз с орудийных площадок.

— За наших матерей и отцов в Новом Кодаке! — и новые трупы взметали фонтаны брызг в заполнившей ров воде.

— За наших сестер и детей в Старом Кодаке! — и сверкали казачьи сабли над солдатскими головами.

А когда, отобедав и опорожнив штоф водки, Яковлев часок отдохнул и вышел из палатки, на валу казацких укреплений его ждала другая картина. На орудийных площадках звенели бандуры, стучали бубны, плясали гопака казаки. Не забыли они и о русских: на каждой площадке тройка-четверка сечевиков, спустив шаровары, выставила в сторону вражеского лагеря голые задницы и хлопали себя по ляжкам, красноречиво демонстрируя свое отношение к царскому воинству.

Плюнув под ноги и чертыхнувшись, Яковлев возвратился в палатку, сел за стол. О новом штурме Сечи пора забыть: если запорожцы после боя на Днепре торжествовали, то его солдаты пребывали в унынии, а при таком состоянии духа победить окрыленного одержанной победой врага невозможно. Что ж, солдат можно понять: при первой же попытке штурма — не штурма как такового, а всего лишь его попытке! — общие потери атакующих составили четверть их наличных сил. О каких новых штурмах могла идти речь, если на выручку Сечи вот-вот должна подойти орда, а невдалеке на Ворскле расположился табором кошевой Гордиенко, который без особого труда мог перерезать экспедиции дорогу на Киев и навалиться на нее со стороны Переволочны, куда ему от Новых Санжар всего один конный переход?

Конечно, очень обидно, что ему не удалось оправдать надежд, которые возлагал на него князь Меншиков по захвату и уничтожению гнезда запорожских бунтовщиков. Яковлев понимал, отчего командиром карательной экспедиции был назначен именно он, хотя и под началом князя Меншикова и в Киеве у князя Голицына имелось немало генералов, а полковникам не было числа. При подавлении мятежа Булавина на Дону погиб младший и единственный его брат поручик Алексей Яковлев, и Петр часто заявлял, что казачий бунтовщичий дух надобно решительно искоренять везде — на Дону, Запорожье, на Яике.

Вот его и послали искоренять, а заодно предоставили возможность отомстить за сложившего голову под казачьей саблей брата. Наверное, его карьере конец, но черт с ней! Главное сейчас — не покрыть позором свое имя и спасти... да-да, нечего себя обманывать, не взять штурмом недоступную Сечь, а спасти уцелевших солдат и офицеров от гибели. Что отступать от Запорожья нужно как можно скорее — это ясно, а вот какой путь для этого избрать — снова по Днепру или по сухопутью, — необходимо хорошенько обмозговать.

3

Григорий Волконский положил на стол перо, с удивлением посмотрел на Галагана. Таким он видел его впервые: вытянувшегося в струнку, в застегнутом до последней пуговицы кунтуше, в ярко начищенных, а не просто смазанных смальцем сапогах, без неизменной люльки во рту.

— Дозвольте, господин генерал-майор, по делу.

Такое начало сразу не понравилось Волконскому: если славящийся строптивостью и самоуправством казачий полковник, с которым Григорию с превеликим трудом удалось установить приятельские отношения и найти полное взаимопонимание, заговорил с ним официальным тоном, здесь явно что-то не так и могло сулить ему лишь неприятности. А неприятности Григорий не любил и предпочитал улаживать по мере возможностей до того, как они могли сказаться на его служебных либо личных делах. Тем более этого правила он придерживался в отношениях с малороссийскими казачьими старшинами, отчего прослыл отменным знатоком казачьих дел и стал постоянным участником разрешения всяческих сложных и неприятных вопросов, связанных с Гетманщиной и всем малороссийским краем.

Нужно уговорить и торжественно сопроводить в Глухов — чуть не повторил слово своих недоброжелателей — отконвоировать! — для провозглашения анафемы изменнику Мазепе черниговского архиепископа Иоанна Максимовича и переяславского епископа Захария Корниловича — первая кандидатура бригадира князя Волконского с драгунами! Потребовалось ввести в Полтаву, чей полковник не явился в Глухов на избрание нового гетмана, русский Ингерманландский полк, который неизвестно как может быть встречен: хлебом-солью или картечью, — во главе полка он, бригадир князь Волконский! Необходимо защитить верного Москве Чигиринского полковника Галагана — опять вспомнили о генерал-майоре князе Волконском!

Но это и неплохо — обычных генералов пруд пруди, а вот умеющих с пользой для России находить общий язык с казачеством — раз, два и обчелся. Именно поэтому нужно с самого начала разговора с Галаганом перевести его с официального на дружеский тон, явив себя в его глазах не представителем русского царя, а расположенным всей душой к казачеству и лично к полковнику человеком, постараться извлечь из беседы с Галаганом какую-либо для себя пользу.

— По делу? Что за вопрос, Игнат Иваныч? Конечно. Твои дела — мои дела. Присаживайся рядком и говори, чем могу тебе помочь.

Ласково обращаясь к Галагану, Волконский не забывал и о другом, не менее важном при общении с казачьей старшиной моменте — достал из ящика стола штоф водки и наполнил две чарки величиной с добрую кружку.

— Чего стоишь, Игнат Иваныч? Уже не подрастешь. Так что присаживайся да выпьем по чарке горилки. А то на сухое горло и разговор не разговор.

— Что верно — то верное, — согласился Галаган, проходя к столу и усаживаясь напротив Волконского. — Щоб дома не журились, — поднял он и опрокинул чарку.

— За нашу с тобой дружбу, дорогой Игнат Иваныч, — провозгласил свой тост Григорий, выпил и тут же поинтересовался: — Так что стряслось? Надобно кого-то моей властью наказать? Оказать содействие хорошему человеку?

— Ах, князь Григорий, стал бы я тебя из-за таких пустяков с утра беспокоить? — поморщился Галаган, расстегивая левой рукой кунтуш, а правой разливая водку по чаркам. — Неужто у меня своей власти не хватает, чтобы кого-либо покарать? Вот наградить — действительно маловато: не могу людишек и деревенек, как Государь, жаловать. Я же сказал, что явился к тебе по делу, а не время на дурницы переводить.

— Какое дело тревожит тебя, любезный мой Игнат Иваныч?

— Не тревожит, а на душе камнем лежит, — доверительным тоном сказал Галаган, поднимая чарку. — За то, чтоб свалить поскорее сей груз с души и воздать по заслугам тем, кто отнял у меня последнего родного человека на всем белом свете.

Галаган двумя огромными глотками осушил чарку, налег грудью на край стола, наклонился к Волконскому:

— Князь Григорий, у тебя были побратимы?

— Побратимы? — переспросил ошарашенный Волконский, вытирая ладонью губы после выпитой водки. — Нет среди нас, русских князей и царских генералов, таковых. Братья есть, друзья тоже, а побратимов не имелось и не имеется.

— Плохо, — уверенно заявил Галаган. — Никакой брат или друг не сравнится с боевым побратимом и не заменит его.

— Какие сейчас братья и друзья, — скривился Волконский. — Одно название. Из-за горстки серебра или красивой девки готовы тебе пакость учинить, а уж из-за вотчины либо иной царской милости — с потрохами за милую душу продадут. Мельчают людишки, дорогой Игнат Иванович, все больше на скотов обличьем и манерами похожи становятся. Как подумаю об этом, сразу с горя за жалкий род людской выпить тянет. Еще по одной? — и он, не дождавшись ответа, принялся разливать водку по чаркам.

— Само собой разумеется — Бог троицу любит. Верно ты подметил, князь Григорий, человечишки подлей и паскудней становятся не по дням, а по часам. На самое святое в человеческой жизни — на товарищество и побратимство — руку поднимают. Вразумлять поганцев надобно, и не словом, коего они не понимают, а саблей, чтобы другие из их печальной участи уроки извлекали и за ум брались. Выпьем за казачью саблю — лучшую избавительницу от всевозможной человеческой нечисти!

— Хорошо говоришь, Игнат Иваныч, душевно, — довольно прищурился Волконский после выпитой третьей чарки. — Только что-то я плохо расслышал, кого ты вразумлять своей саблей собрался.

— Плохо расслышал? — хохотнул Галаган, расстегивая нижнюю пуговицу кунтуша и отбрасывая его полы в стороны. — Немудрено — я еще об этом не сказал. Но сейчас это сделаю. Помнишь, я тебе о казачьем побратимстве говорил? Так вот, было у меня за всю жизнь на Сечи и Гетманщине всего пять другов-побратимов, трое сложили головы в боях на турецкой и крымской земле еще в бытность мою сечевым кошевым и полковником, а двое — совсем недавно. Одного ты наверняка знаешь — комендант Батуринского замка полковник Чечель, о втором вряд ли — мой бывший сечевой куренной, а потом сотник-реестровик Филимон Сметана.

— Филимон Сметана? Отчего не знаю — слышал о таком, уж больно у него фамилия... запоминающаяся. Тот, что был послан на Сечь с грамотой князя Меншикова и которого запорожцы утопили?

— Он самый, — нахмурился Галаган. — Только Сметана его не фамилия, а призвысько [92], как водится на Сечи. Его батько дюже любил вареники со сметаной, и сыновьям на Запорожье дали призвысько: старшему — Вареник, младшему — Сметана. Но дело не в этом, а в том, о чем ты сказал, князь Григорий, — он действительно был царским посланцем на Сечь, и запорожцы его утопили. Утопили, как шелудивое щеня — камень на шею и в омут. Казак может погибнуть в бою, сложить голову на плахе, но позорно расстаться с жизнью с каменюкой на шее — это бесчестье для него и побратимов. — Галаган скрипнул зубами, зло раздул ноздри, прошипел: — Но его каты забыли, что у Филимона остался в живых последний побратим — Гнат Галаган. А казаки не скулят по побратимам, они за них мстят... жестоко мстят. Это я и собираюсь сделать. Причем не откладывая на завтра, а уже сегодня, сейчас. А для этого мне никак не обойтись без твоей помощи, друже-князь.

— Ты намерен мстить запорожцам? — удивился Волконский. — Понимаю твои чувства, но полагаю, что ты припозднился. На Сечь в конце апреля отправлен с карательной экспедицией полковник Яковлев, которому предписано покарать бунтовщиков по заслугам и сравнять с землей и водой их разбойничий вертеп. У Яковлева булавинцы сгубили родного брата-офицера, посему жалости и пощады от него смутьяны пусть не ждут. Так что полковник одновременно отомстит за своего брата и твоего побратима, тем более что Сметану из Каменного Затона с грамотой князя Меншикова отправлял он.

— Отомстит? Какой-то полковник Яковлев собирается сравнять с землей Сечь и покарать сечевиков? Не смеши, князь Григорий, мне сейчас не до этого. Твой полковник вернется из похода ни с чем, ежели вообще вернется, а мой побратим Филимон останется неотомщенным, чего я себе никогда не прощу.

— У Яковлева свыше шести тысяч штыков и сабель, сильная артиллерия, вдобавок он получит подкрепление из крепостиц на речке Самаре. А сечевиков, как сообщают дозорцы гетмана Скоропадского, не больше тысячи. Яковлев — опытный боевой офицер, при подобном превосходстве в силах он без особого труда исполнит полученный приказ и отучит гультяев-сечевиков поднимать оружие против Москвы.

— Ничего полковник не исполнит даже при десятикратном превосходстве в силах, — уверенно заявил Галаган. — Не ведаю, какой он вояка, а вот его противника, наказного кошевого Богуша, знаю не с чужих слов, а лично. Любой царский полковник против него слаб умишком будет, а боевого опыта у Богуша — выше макушки. А ежели учесть, что сейчас на Запорожье томится без дела немало бывалых, отчаянных старшин, что не пожелали лить братскую казачью кровь ни под русским стягом Скоропадского, ни под шведским знаменем Мазепы с Гордиенко, но которые все, как один, обязательно встанут на защиту неньки-Сечи, Яковлев обломает зубы о Запорожье и уползет восвояси в Киев, как побитое цуценя. Ты, князь Григорий, знакомый с Украиной лучше прочих царских начальных людей, слышал, чтобы какой-либо недруг хоть раз захватывал Сечь?

— Такого слышать не приходилось, хотя знаю, что на нее хаживали походами и поляки, и турки с татарами. Да и мы, россияне — чего греха таить! — тоже не всегда были ее друзьями.

— Никто еще не брал Сечь и не возьмет, поскольку сила против нее бесполезна — казачью силу не пересилит никакая другая сила. Сечь можно и нужно брать только одним оружием — хитростью, а чтобы это оружие сработало и не дало осечки, следует добре знать самих запорожцев, их обычаи и способы ведения войны. Ничего этого не знает царский полковник Яковлев, зато со всем этим прекрасно знаком бывший сечевой кошевой Галаган, от которого на Сечи нет ни одного секрета. Поэтому не число штыков и пушек у царского полковника Яковлева, а хитрость казачьего полковника Галагана сыграют решающее значение в деле наказания сечевиков и за гибель его побратима Филимона Сметаны, и за их измену русскому царю.

Волконский задумался. За время знакомства с Галаганом он составил представление о нем как об умном, находчивом, инициативном казачьем старшине, не лишенном хитринки и одновременно способном на жесткие, решительные поступки. Подтвердил он эту репутацию и в сегодняшнем разговоре. Действительно, положение экспедиции Яковлева, имевшего в своем тылу многотысячный отряд кошевого Гордиенко и которому, возможно, придется столкнуться с явившейся на помощь Сечи татарской ордой, не из завидных.

Но даже без поддержки Запорожья Гордиенко и ордой сломить сопротивление его защитников будет нелегко: прибытие карательной экспедиции заставит сплотиться в борьбе против нее все сечевое товарищество, стерев границу между сторонниками Мазепы и их противниками. Может, Галаган прав — хитрость бывшего сечевика, направленная против сегодняшних обитателей Запорожья, окажется более действенным оружием, нежели русские ядра и штыки. Но какая хитрость может помочь взобраться на отчаянно защищаемый крепостной вал или преодолеть широкое, простреливаемое водное пространство, которым во время весеннего половодья, пик которого на Днепре как раз в середине мая, окружена Сечь? Нелишне было бы выслушать по этому поводу самого Галагана.

— Дельная мысль, Игнат Иваныч, весьма дельная, — сказал Волконский. — Только какая хитрость может притупить запорожские сабли либо заставить стрелять мимо цели их мушкеты?

— Ведь на их добровольную сдачу полковнику Яковлеву, как я полагаю, рассчитывать нечего?

— Подобную мысль сразу нужно выбросить из головы — Богуш станет защищаться до последнего. Запорожские сабли и мушкеты тоже следует оставить в покое — надобно просто вынудить сечевиков принять бой в невыгодных для них условиях, и если не удастся разгромить, то пустить им большую кровь, после чего успешный штурм Сечи не составит особого труда. В чем преимущество запорожцев, позволяющее им выдерживать осаду на много сильнейшего их по численности отряда Яковлева? В том, что они под защитой укреплений и воды. Значит, необходимо выманить их в чистое поле и там заставить сразиться в равных условиях.

— Но это понимает и Богуш и никогда не допустит подобного развития событий.

— Добровольно, конечно, такого подарка он не сделает, поэтому я и употребил словечко «вынудить». Именно в том и заключается хитрость, чтобы заставить недруга свершить то, что выгодно тебе, а не ему.

— И ты, Игнат Иваныч, знаешь, как обмануть такую хитрую лису, как Богуш?

— На хитрую лису всегда отыщется более хитрая, — улыбнулся Галаган. — Не знал бы, не трепал попусту языком — не для того он у казака. Мы с тобой оба извещены паном гетманом, что у Мазепы недавно побывало посольство крымского хана и обещало ему свою подмогу. Как раз на нее и надеется Яким Богуш. Эта подмога к нему и подоспеет, только... — Галаган тихонько рассмеялся, заговорщицки подмигнул Волконскому: — Только под видом ордынцев будут мои казаченьки. Сделать это я мыслю так...

Галаган снова нагнулся к собеседнику через стол, принялся излагать ему свой план. Волконский внимательно его слушал, не перебивая, противореча или давая свои рекомендации по какому-либо вопросу. Выслушав до конца полковника, князь некоторое время молчал, обдумывая услышанное, после чего произнес:

— Дело стоящее, хотя рискованное. Но Богуша и сечевые повадки ты знаешь лучше меня, поэтому тебе и карты в руки.

— Значит, даешь добро на мой поход? — с загоревшимися глазами спросил Галаган.

Волконский едва не расхохотался. Ну и наивный ты человек, казачий полковник Галаган, мнящий себя хитрой лисой! Да на кой ляд он с целым полком охранял бы тебя в Чигирине, если не для того, чтобы в нужный момент использовать с наибольшей пользой для России? Сейчас этот момент наступил, и он готов не просто дать тебе свое разрешение на поход против запорожцев, но вытолкать в него взашей. Царь за это ему будет только благодарен, ибо мятежную Сечь он именует не иначе, как «надеждой неприятелю» и постоянно в указах и письмах напоминает, что «сие дело ис первых есть».

К тому же князь Меншиков интересовался у Скоропадского, кто из его полковников мог бы войти в состав экспедиции Яковлева, и получил ответ, что таковых нет: часть его старшин сама была в свое время сечевиками и не поднимет оружия на боевых другов-товарищей, остальные не сделают этого, страшась повесить на себя и весь свой род позорный ярлык наймитов русского царя и душителей истинной казацкой воли на Украине. Поэтому под начало Яковлева поступили донские казаки, прежде принимавшие участие в подавлении мятежа своего земляка Булавина и тем более не имевшие причин отказываться от карательного похода против бунтовщиков-запорожцев. И если украинский казачий полковник, тем паче с таким известным именем, как Гнат Галаган, добровольно изъявил желание разгромить казацкое разбойничье становище на Днепре, — Бог ему в помощь и скатертью дорога.

— Другому отказал бы, Игнат Иваныч, поскольку приставлен сберегать особу Чигиринского полковника, а не подвергать ее опасностям похода в логово бунтовщиков, но тебе — нет. Уж больно задел ты мою душу рассказом о своем побратиме сотнике Сметане. Так и быть — веди своих казаков к полковнику Яковлеву, а я как-нибудь выкручусь перед князем Меншиковым за твое исчезновение из Чигирина.

— Привести — приведу, да только не хотелось бы поступить под его начало. Ты, князь Григорий, умный человек и смог понять мою задумку, а поймет и оценит ли ее полковник Яковлев — не уверен. Дозволь мне поступать по собственному разумению, а еще лучше — действовать от твоего имени, как русского генерала, князя и друга самого Государя Петра Алексеевича. И не уступил бы ты мне на время похода своих драгун — чего им без толку в Чигирине торчать, ежели охраняемой персоны в нем не имеется? А тысяча палашей к моим четырем тысячам сабель были бы кстати. А, князь Григорий?

Вот тебе и наивный казачий полковник Галаган! Прекрасно понимает, как нужен у Запорожья и какое значение для населения Украины будет иметь факт участия в уничтожении Сечи одного из ее бывших кошевых атаманов. Поэтому, не мелочась, ставит условия, какие считает нужными, в полной уверенности, что они будут приняты. И они будут приняты, поскольку предлагаемая им против мятежного Запорожья игра стоит свеч.

Лицо Волконского расцвело в улыбке:

— Игнат Иваныч, да разве могу я хоть в чем-то тебе отказать? Ни за что! Бери моих драгун, скачи к Яковлеву и скажи, что прибыл исполнять свой план, который я одобрил. Приказывать ему я не имею права, поскольку он подчинен князю Голицыну, но ежели считает нужным, пускай действует с тобой заодно, а желает добиваться славы покорителя Сечи в одиночку — пускай тебе не мешает. Доволен?

— Не надеялся бы на твою доброту — не явился. Пьем стремянную, и поспешу к своим казаченькам и драгунам — по пути к тебе я велел им через час быть готовыми к маршу. За наш с тобой план, князь Григорий, и за удачу! Будьмо! — Любо, друже Гнат!...

Быстрыми, размашистыми шагами царь Петр направился от двери к окну, отшвырнул ногой попавшийся на пути стул. Лег грудью на подоконник, высунул голову в сад, с наслаждением вдохнул напоенный запахом цветущих деревьев воздух.

Боже, конец весны, а он ее и не заметил! Все дела, дела, причем одно другого важнее и спешней. Но с самым главным из них, если, конечно, забыть об окончательно завязшем со всей своей армией под Полтавой короле Карле, он наконец-то полностью разделался с наивыгоднейшими для себя результатами.

Петр давно с опаской посматривал на юг, где Россия соседствовала с союзниками короля Карла — турецким султаном и крымским ханом. На имевшийся с Турцией мирный договор Петр больших надежд не возлагал — уж больно вероломную политику проводило константинопольское правительство, и Россия была знакома с ней не понаслышке. Так что мир миром, а ухо на юге нужно было держать востро.

Петр так и делал. Когда русский посол в Константинополе Петр Толстой высказал убеждение, что «с турками без подарков любовь не будет действительна», он внял его словам и велел не жалеть денег, чтобы иметь своевременные достоверные данные о проводимой Турцией в Европе политике, имея задачей «в настоящем времени происки швецкие и мазепины изничтожить». В августе 1708 года Толстой известил, что ему удалось подкупить двух самых важных в Константинополе сановников — шифлата и муфтия, которым, исходя из важности доставляемых известий, он обещал платить от двух до пяти тысяч червонцев в год.

Шифлат с муфтием не подвели царского посла, снабжая его самыми свежими сплетнями из жизни султанского дворца и гарема и сообщая о самых секретных планах своего правительства в области политики и в военных делах. Если прежде Толстой туманно извещал, что «турки недреманно смотрят на дела швецкие и полские, ожидая, чем окончатся с Российским государством», то теперь в его донесениях исчезла неопределенность и двусмысленность, они стали четкими и конкретными, в них начали преобладать цифры, военная терминология, географические названия.

Уже в конце 1708 года Петр Толстой сообщил, что турецкое правительство издало указ об усилении своего флота к весне следующего года сотней новых малых галер-галиотов, местами их постройки были определены Константинополь, Никомидия, Синоп. Одновременно было сделано распоряжение об отливке для их вооружения медных пушек из расчета четыре-шесть штук на один галиот. Также было велено заготовлять в большом количестве порох и прочие боевые припасы для ведения боевых действий на море и на суше.

Чтобы предотвратить возможное выступление Турции на стороне Швеции, а если не удастся, дать ей достойный отпор, Петр всю зиму посвятил строительству в Воронеже флота, который намерен был использовать в Азовском море, а если того потребуют обстоятельства, то и в прибрежной зоне Черного. К весне большинство строившихся судов были готовы занять свое место в строю флота, и Петр решил лично произвести демонстрацию русских морских сил рядом с турецкими водами.

Десятого апреля на легкой бригантине Петр отплыл в Азов, вслед за ним тут же отправились два крупных морских корабля «Ласка» и «Шпага». Опережая их прибытие, от турецкого паши из Керчи в Константинополь понеслось срочное донесение, в котором лазутчики паши определили численность и состав русского Азовского флота в «сто галер, восемьдесят кораблей и пятьсот бастилантов малых». Полученное из Керчи донесение вызвало в столице Турции панику: Петр с умыслом взял с собой в Азов несколько запорожских старшин, приведенных не столь давно к гетману Скоропадскому сечевым куренным атаманом Данилой Сулимой, и их присутствие при особе царя дало повод слухам, что русский флот собирается высадить на берега Оттоманской империи полчища самых страшных ее врагов — гяуров-казаков.

Опасаясь подобного развития событий, правительство Порты направило в Черное море дополнительные сторожевые корабли и разведывательные галеры, турецкий флот, находившийся в Мраморном море, получил приказ как можно быстрее перебазироваться в Константинопольский порт. Не дожидаясь его прибытия, военные власти приступили к спешному вооружению торговых судов и отправке на них войск для усиления крепостей на Черном море. Боясь спровоцировать Россию на войну, султан Ахмед Третий собрал военный совет, на котором крымскому хану Девлет-Гирею строжайше было запрещено предпринимать какие-либо враждебные действия против России.

Не довольствуясь только военными мерами, Турция позаботилась и о дипломатических: великий визир потребовал от русского посла гарантий, что в отношении Турции Россия и впредь будет соблюдать все условия 30-летнего перемирия, заключенного между ними в 1700 году. Для подтверждения мирных намерений русский царь должен был прислать на имя султана свою личную грамоту.

Однако Петр с отправкой желанной султану грамоты не торопился. Он отлично понимал, что война с Россией никоим образом не входила в планы Турции. Сейчас в Южной и Центральной Европе шла война за испанское наследство между Францией и Испанией — с одной стороны, и Австрией, Англией и Голландией — с другой, в которой Турция имела собственные интересы. Поэтому ей было невыгодно появление на европейском театре боевых действий сильной шведской армии, которая могла резко повлиять на исход войны в нежелательном для Порты направлении.

Поражение Швеции в войне с Россией также мало устраивало Порту — это означало бы усиление опасной соседки в Польше и на северных берегах Азовского и Черного морей, что было крайне неприятно и грозило в будущем вылиться в соперничество с Россией за влияние на юге славянского мира и бассейне Черного моря. Самым приемлемым для Турции вариантом было затягивание войны между Швецией и Россией до их полного истощения, что устранило бы обеих из числа держав, влияющих на европейскую политику.

Конечно, требуемую грамоту от царя Петра Оттоманская империя получит, но несколько позже, когда он сочтет нужным это сделать. А покуда пусть сидят, как на раскаленных угольях, помышляя не о нападении на южные рубежи России, а о собственной безопасности, развязав Петру руки для войны с королем Карлом [93].

Успешно для России складывались дела и в Польше. Петр не стал перенацеливать Заднепровский корпус генерала Гольца вместо оказания помощи коронному гетману Сенявскому на усмирение мятежного Запорожья, а приказал ему выполнять прежнюю задачу. Насчитывавший 13 полков [94], корпус был разнородным по составу — пехота, драгуны, малороссийские казаки — и передвигался со скоростью самой малоподвижной своей части — пехоты, поэтому Гольц выбросил вперед сильный кавалерийский авангард — три драгунских полка и казацкий полк полковника Танского. 15 февраля у города Любара авангард корпуса встретился с союзными России литовскими войсками польного гетмана Григория Огинского, и уже 18 февраля разгромил наголову крупный отряд сторонников короля Лещинского в городе Остроге.

Стремясь быстрее получить долгожданное подкрепление, армия гетмана Сенявского в конце марта выступила из района Львова на соединение с Заднепровским корпусом и в ожидании его разместилась на границе Русского и Подольского воеводств. Покинутая ею территория тотчас была занята войсками короля Лещинского и шведскими отрядами генерала Крассова. 26 марта состоялся Военный совет в составе коронного гетмана Сенявского, польного гетмана Огинского и командира русского авангарда Инфлянда, соединившегося с союзниками, где было решено полякам и литовцам не двигаться дальше на восток, а ждать прибытия главных сил Заднепровского корпуса на месте.

Встреча союзных войск произошла в начале мая, и объединенная польско-литовско-русская армия направилась к Львову, где были сосредоточены основные силы Лещинского и Крассова. 13 мая у деревни Лидуховой под городом Броды произошло крупное сражение союзников с корпусом Яна Сапеги, усиленного шведскими войсками. Противник потерпел жестокое поражение, преследование его кавалерией продолжалось до городов Крылува и Сокаля на Буге, покуда лошади не стали от усталости валиться с ног [95]. Не желая разделить судьбу передового корпуса, войска Лещинского и Крассова без боя оставили район Львова и спешно возвратились на ранее занимаемые позиции.

Прибытие в восточные воеводства Польши войск царя Петра и гетмана Скоропадского и их победы тут же повлияли на настроения польской и литовской шляхты, увеличив число сторонников России. Например, влиятельные князья Вишневецкие, прежде поддерживавшие Лещинского, признали свое прежнее поведение ошибочным, заявили, что раскаиваются в этом, и перебежали к гетману Сенявскому. Особым «Манифестом» Петр простил их: «Мы все от них бывшие нам досады и противности забвению предаем, и в прежнюю приязнь и протекцию свою оных восприемлем», чем еще больше способствовал уменьшению рядов приверженцев Лещинского.

Поэтому на какую-либо помощь из Речи Посполитой от короля Лещинского или генерала Крассова шведской армии под Полтавой надеяться не приходилось — те сами находились в весьма незавидном положении.

Но как хорошо не обстояли бы дела России и Турции и как удачно они не складывались бы в Польше, окончательную точку в войне со Швецией должна была поставить русская армия. Ее проблемам Петр и посвятил зимой свое основное время и внимание. Прежде всего, он позаботился о ее четкой организации, увеличении численности и пополнении офицерскими кадрами, о переходе на новые образцы вооружения и обучение солдат и офицеров современным приемам боя и способам ведения боевых действий.

В настоящее время русская армия имела в своем составе два гвардейских полка, 52 пехотных, три гренадерских, 28 кавалерийских. Пехота и кавалерия были сведены в бригады из двух-пяти полков, бригады — в дивизии по три в каждой. Наряду с бригадами и дивизиями формировались отдельные корпуса, выполнявшие вспомогательные обязанности и несение гарнизонной и охранной службы, в состав которых вошли в основном полки «старого строя» — стрельцы. Бригады, дивизии и корпуса были непостоянного состава, их численность могла увеличиваться и уменьшаться в зависимости от поставленной перед ними задачи.

Полковая артиллерия входила в штат своих полков, а полевая и осадная были сведены в один артиллерийский полк: четыре пушкарские роты, четыре бомбардирские команды, одна понтонная и одна инженерная роты общей численностью в 674 офицера и солдата при 126 орудиях.

Бичом русской армии являлось дезертирство, появившееся сразу после начала формирования в 1700 году полков «нового строя» и принявшее массовый характер после введения в 1705 году принципа комплектования армии путем рекрутских наборов. Петр всегда с холодом в груди вспоминал, как осенью 1707 года в стоявших на Висле 23 русских драгунских полках вместо 23 тысяч числившихся по штату человек налицо были только 8 тысяч — остальные находились в бегах. Дезертирство приняло настолько широкий размах, что поражало живущих в России иностранцев, и английский посол Витворт постоянно отмечал этот факт в своих донесениях в Лондон.

Не лучшим образом обстояло дело и в офицерском корпусе русской армии. Офицеров-помещиков мало привлекала перспектива подолгу находиться вне семьи и поместья зачастую за пределами России, оставляя землю и хозяйство без надлежащего присмотра, и они всеми способами стремились избежать службы. Доброе слово и увещевания воздействия на них не оказывали, и Петр был вынужден принять карательные меры: за уклонение от военной службы, за несвоевременное возвращение из отпуска, за самовольную отлучку из полка продолжительностью свыше месяца офицеры-помещики лишались поместий, на них накладывался штраф до трех тысяч рублей, с их владений брались лишние даточные люди.

Несмотря на предпринятые меры, офицеров в армии не хватало. Русские военные школы выпускали в год не больше четырехсот офицеров, а потребность в них, особенно в военную пору, была намного выше. Поэтому Петр был поставлен перед необходимостью нанимать на службу офицеров-иностранцев, прекрасно понимая, что большинство из них вовсе не те люди, на верность которых можно положиться в час невзгод и тяжких испытаний.

Петр неустанно следил за перевооружением пехоты с устаревших мушкетов на новые ружья-фузеи, увеличивал артиллерию и повышал ее боевые возможности за счет принятия на вооружение самых современных образцов орудий, приложил немало сил, чтобы научить регулярную кавалерию скакать в атаку сомкнутым, стремя в стремя, строем, а не лавой, и палашом колоть, а не рубить, как саблей, как было принято у казаков. Помимо борьбы с «казачиной», особое внимание он уделял «ездящей пехоте» — драгунам, которые, вооруженные мушкетом, двумя пистолетами и палашом, должны были одинаково умело сражаться в конном и пешем строю. Служба в драгунских полках была наиболее тяжелой, отчего в них и наблюдалось самое большое дезертирство.

Но и здесь дело пошло на поправку. Новый гетман Иван Скоропадский по просьбе князя Меншикова смог убедить казаков-нереестровиков вступать в царские драгуны, и только чугуевские казаки выставили драгунский полк в 900 человек, которых не нужно было обучать ни верховой езде, ни владению холодным и огнестрельным оружием, ни вколачивать палкой в их головы армейский принцип беспрекословного подчинения старшему по званию, а, разбив на эскадроны и назначив офицеров, можно было сразу бросать в бой. Именно за массовое верстание малороссийских казаков в драгуны Петр разрешил Меншикову возвратить Скоропадскому часть захваченных в Батурине казацких пушек, усилив артиллерией гарнизоны Полтавы и Ахтырки, которым, по мнению гетмана, грозила наибольшая опасность от начавших весенне-летнюю кампанию шведов и мазепинцев.

Поэтому за свою армию Петр был спокоен — в ряде сражений в Лифляндии и Польше, а особенно при Лесной, она показала королю Карлу, что перед ним совсем другая русская армия, чем была под Нарвой. Теперь это должна узнать Европа, свысока относящаяся к России и ни во что не ставящая ее армию. Петр никогда не забудет слов французского маркиза де Морей, сказанных о русской армии: «В этой армии 80 тысяч трусов, их разобьют 8 тысяч шведов».

Но если французский маркиз вслух высказал свое мнение о русской армии, то при многих европейских дворах думали точно, так же, однако предпочитали молчать. Именно неверием в возможность России защитить своего ставленника в Польше курфюрста Августа и поддерживавшего его гетмана Сенявского можно объяснить то, что Станислав Лещинский без долгих проволочек был признан королем Речи Посполитой Англией, Францией, Голландией, Пруссией, а позже Ватиканом.

Подождите немного, он покажет всем вам, что за трусы в русской армии! Вы еще будете мечтать, чтобы иметь таких «трусов» под своими знаменами!

Поэтому необходимо как можно быстрее, за неделю-полторы, покончить со всеми текущими делами и скорей на Украину, в действующую армию, под Полтаву...

Галаган шагнул в палатку, остановился у входа. Снял с головы шапку, стряхнул ею пыль с плеч кунтуша. Вытер лоснившееся от пота лицо и только после этого взглянул на сидевшего за столом и внимательно наблюдавшего за ним Яковлева.

— День добрый, господин полковник. Имею к вам письмо от генерал-майора князя Волконского. Будьте ласка принять в собственные руки, — и Галаган протянул Яковлеву конверт.

Тот распечатал его, быстро пробежал глазами. Снова вложил письмо внутрь конверта, почтительно положил перед собой на стол.

— Слыхивал я о тебе много разного, пан полковник, — медленно проговорил Яковлев. — То ты в друзьях-приятелях у изменника Мазепы, то в чести у гетмана Скоропадского. Ну да ладно, это — твое личное дело, и чужим туда лезть нечего. А вот почему ты по собственной воле явился брать приступом Сечь, где обосновались твои бывшие дружки, мне знать очень хотелось бы.

— А нужно ли тебе это? — недобро сузил глаза Галаган. — Я к тебе не на исповедь пожаловал и не душу наизнанку выворачивать, а исполнять Государеву волю — уничтожить изменников-бунтовщиков, продавшихся Мазепе и шведскому королю. Уничтожить не Сечь и казаков-запорожцев, которые всегда были верны православию и братам по крови россиянам, а запроданцев, что призвали на Украину папистов-шведов и кличут басурман-татар. Чувствуешь разницу?

— Мне нужны не толкователи разницы, а подмога. Где два полка, о которых извещает господин генерал в письме?

— Там, где я велел им стать на день табором. Но какое тебе до этого дело? Письмо не до конца дочитал? Либо дочитал, однако не уразумел разницы, когда прибывают на подмогу, а когда для исполнения собственного плана? Тебе что господин генерал пишет? Принять меня под свое командование либо пораскинуть мозгами, станешь действовать со мной или сам по себе. Так или нет?

Яковлев щелчком отправил письмо Волконского на дальний угол стола, встал. Направился к Галагану, остановился в полушаге.

— Вижу, ты большой знаток всяческих разниц, пан полковник. Тогда, может, растолкуешь разницу между приказом и рекомендацией? Но вначале выслушай мое мнение на сей счет.

— Приказы в русской армии беспрекословно исполняются, а к рекомендациям лишь прислушиваются, решая, брать их во внимание либо нет. Согласен?

— Полностью. Так как ты намерен воспринять рекомендацию генерал-майора Волконского: принять во внимание либо нет?

Яковлев тронул свои ухоженные, подстриженные под «царя Петра» усики, понизив голос, резко принялся чеканить слова:

— У меня нет времени и желания заниматься рассмотрением рекомендаций господина генерал-майора Волконского. В настоящий момент по службе он не имеет ко мне ни малейшего отношения, в его друзьях я никогда не числился, так что и по части приятельства для меня его рекомендации мало чего значат. Не письмо генерала Волконского, а совсем иное меня интересует.

— Уж больно смел ты на язык, господин полковник. Ежели всегда был таким, удивляюсь, как дослужился до своего чина.

— Смелым на язык я никогда не был. А говорю сейчас с тобой откровенно и ничего не боясь оттого, что терять мне нечего. Сечь я не взял, понес большой урон в людях, что ждет меня и экспедицию — одному Господу вестимо. Так что спрос с меня будет по самому строгому счету, и мои высказывания о персоне генерала Волконского в моей судьбе не сыграют никакой роли. Как я сказал, меня интересует иное — что заставило выступить против сечевиков, своих вчерашних товарищей и братьев по оружию, тебя, казачьего полковника Гната Галагана?

— Разве ты не слышал, что я прибыл сюда не на исповедь? — нахмурился Галаган.

— Я не батюшка и не прошу тебя исповедоваться. Просто не верю, что ты — единственный полковник, которому, пожелавшему доказать преданность царю-батюшке или рассчитывая на его милости, могла прийти в голову мысль принять участие в разгроме Запорожья. Уверен, что таких немало, однако все они предпочли остаться в стороне от моей экспедиции, и лишь один ты явился ко мне. Чем вызван такой поступок? Дашь честный ответ — услышишь и мой... не на рекомендацию генерала Волконского, а на свой план.

— Может, вначале дашь мне пример и сам честно ответишь, отчего заинтересовался моим планом? Ведь тебе, крепко побитому сечевиками, опасающемуся появления казаков кошевого Гордиенко и татарской орды, сам Господь велит оставить меня с отрядом под Запорожьем и, покуда мы прикрываем твою спину от преследования сечевиков и от возможного удара крымцев, поспешить к Киеву. Воинский долг у Сечи ты исполнил, к моему плану касательства не имеешь и за последствия его, сколь пагубными они ни оказались бы, ответственности не несешь, так что ни кто тебя за отступление не упрекнет.

— Наоборот, даже могу заслужить одобрение начальства, что не принял участия в авантюре, которую ты и господин генерал Волконский нарекли словом «план», — усмехнулся Яковлев.

— Не исключено и такое, — согласился Галаган. — Тогда что заставляет тебя усугублять свое и без того незавидное положение и интересоваться планом, осуществление которого потребует от тебя продолжения осады Сечи? Ведь в случае его неуспеха тебе придется уже ответить и за участие в авантюре, на которую тебя соблазнил полковник Галаган, не имеющий касательства к экспедиции и явившийся к Запорожью на свой страх и риск. Что заставляет тебя, невзирая на возможные неприятные последствия, стремиться к уничтожению Сечи? Что?

— Бунтовщики-булавинцы убили моего брата, и я поклялся отомстить за его смерть, а для меня все казаки-бунтовщики одинаковы, именуйся они донцами или запорожцами. Ежели твой план сулит хоть малейшую надежду на успех, я приму в нем участие и либо расквитаюсь за брата, либо тоже сложу голову под казацкой саблей.

— Мне известно о твоем убитом на Дону брате. Именно вера в то, что ты любой ценой постараешься за него рассчитаться, заставила меня прибыть для совместных действий.

— Теперь твой черед ответить, что стало причиной твоего появления здесь... истинной причиной.

— Помнишь сотника Сметану, которого ты отправлял с письмом князя Меншикова на Сечь?

— Помню. Как я слышал, он из бывших запорожских старшин. За то, что он оказался на стороне врагов, сечевики утопили его.

— Сметана был моим побратимом. Причем не просто побратимом, а последним оставшимся у меня живым побратимом. И я никогда не прощу сечевикам его смерти... такой смерти. Мои родители мертвы, у меня нет жены и детей, поэтому нет долга перед семьей. Однако у меня есть долг перед побратимом Филимоном Сметаной, и я, родовой казак села Омельник, Кременчугской сотни Полтавского полка Гнат Иванович Галаган, честно исполню этот долг. Поэтому думаю, что мы найдем с тобой общий язык.

— Мы его уже нашли. Рассказывай свой план.

Выслушав Галагана, Яковлев не раздумывал.

— План рискованный, но... Лучшего нет, поэтому нечего толочь воду в ступе. Говори, что мне надлежит делать.

— Рискованный? А что можно свершить серьезного без риска? Без риска даже гниду не раздавишь — сдуру можно палец сломать. Риск для нас в одном — никоим образом нельзя выдать нашу задумку. С моей стороны для этого все меры приняты, постарайся сделать это и ты. Главное, пусть твои люди в лагере все время будут на виду у сечевиков, чтобы те были уверены, что в степи у Чертомлыка у тебя сколь-нибудь значительных сил нет.

— Сделаю. Вдобавок прикажу всем в лагере и на Днепре готовиться якобы к снятию осады и завтрашнему отступлению от Сечи...

Снова Яковлев и Галаган встретились в сгущающихся сумерках на степном пригорке невдалеке от уреза воды разлившегося Чертомлыка. Вода плескалась всего в трех десятках шагов от подножия пригорка, впереди на берегу реки чернели заросли камыша и верболаза, за спиной и по сторонам раскинулась степь.

— Все готово? — поинтересовался лежавший на вершине пригорка Галаган у поднявшегося к нему Яковлева.

— Да. Солдаты, что будут штурмовать Сечь с воды, уже в судах, остальные занимаются обычными после ужина делами.

— Добре. Значит, начинаем.

— Не рановато? Самое удобное время для внезапного ночного нападения — перед рассветом или сразу после полуночи. Это всякий знает, а уж татары тем паче.

— Верно, поэтому их обычно и ждут в это время, — ответил Галаган. — Так почему бы хитромудрому татарскому мурзе или салтану, что привел сегодня орду к Сечи, не нарушить это всем известное правило и не нанести удар по русскому лагерю, когда его не ожидают? А главное, кумедь с ордынским нападением нельзя затягивать по другой причине. Сечевики весь день наблюдали за сборами твоих полков в обратную дорогу и знают, что все они в лагере. Но где будут они уже через час-полтора после наступления темноты, когда за их передвижением не уследишь, неизвестно. А запорожцы на всяческие хитрости-обманки сами большие мастаки, и в этом случае, прежде чем принять участие в нашем представлении, постараются во всем хорошенько разобраться, что нам совершенно ни к чему. Поэтому не сомневайся — все будет горазд, — и Галаган глянул на одного из джур. — На коня и в степь к нашим! Вели начинать!

Джура исчез в темноте, и через несколько минут в стороне, куда он ускакал, раздались беспорядочные выстрелы и ярко вспыхнули три костра — сигнал тревоги, который исстари подавали ночью днепровские и донские казаки в случае опасности. Тут же запылали еще три костра, теперь гораздо ближе к русскому лагерю, и еще три, почти рядом с ним — сигнал тревоги промчался по всей цепочке сторожевых постов и достиг адресата. Одновременно издалека из степи донесся ровный, усиливающийся гул, в котором опытный солдат безошибочно признал бы топот несущейся конной массы, и докатился протяжный крик, в котором пока можно было разобрать лишь «А-а-а!»

— Вот и начали кумедь, — произнес Галаган и перекрестился. — Помоги нам Господь.

Между тем в русском лагере начался шум, вспыхнуло множество костров, замелькали огоньки и на берегу Днепра, где расположилась флотилия экспедиции. В свете разгоравшихся костров стали видны мчащиеся в степь конные эскадроны, спешащие за ними пехотные колонны, следующие за пехотой четыре упряжки с полевыми орудиями.

— Не слишком ли быстро твои тревогу сыграли? — озабоченно поинтересовался Галаган у Яковлева. — Не поторопились?

— Нисколько. Про обещанную татарами сечевикам подмогу я знал, и для защиты от орды каждую ночь в лагере бодрствовали пехотный и конный полки с батареей. Про это было известно и запорожцам, отчего они ни разу не устраивали вылазок. Дежурные полки с батареей сейчас и поспешают навстречу... нашим ордынцам.

Топот копыт из степи нарастал, уже стал различим и доносившийся оттуда крик — это было татарское «Алла-а-а!». Заглушая его, грянул орудийный залп, раздалось русское «Ура-а-а!» На какое-то время крики «Алла!» и «Ура!» стихли, не стало слышно и топота скачущей конной массы — наверное, после залпа батареи русские и ордынцы сошлись в сабельной рубке. Но вот топот раздался снова. Однако теперь удаляющийся в степь, и загремело торжествующее «Ура!». По-видимому, батарея и драгуны отбили натиск передового отряда орды, и тот отступил в ожидании поддержки.

Вскоре «Алла!» донеслось опять, степь задрожала от топота копыт, и вновь грянул орудийный залп, за которым на этот раз прозвучало не «Ура!», а один за другим ударили мушкетные залпы. Один, второй, третий, четвертый — по всей видимости, подоспевший к месту сражения дежурный пехотный полк отбивал огнем атаку ордынцев. Только после этого грянуло «Ура!» — драгуны, а, возможно, и выстроившаяся в каре пехота пошли в контратаку.

Но если в степи стрельба стихла, то близ русского лагеря началась: с крепостного вала загремели запорожские пушки, затрещали мушкеты, им ответили русские орудия.

— А если сечевики ударят не навстречу орде, а по лагерю? — забеспокоился Яковлев. — Спустят с вала на воду свои лодчонки и через несколько минут окажутся на суше?

— И что дальше? С саблями под картечь твоих пушек и на штыки оставшихся в лагере солдат? Зачем? Нет, сечевики не такие дурни. У крепости они лишь отвлекают внимание, чтобы ты не вздумал бросить на татар все силы, а свой удар нанесут в спину полкам, сдерживающим в степи орду. Не сомневаюсь, что дорогие гостюшки уже в пути. Подождем.

А в степи снова раздалось «Алла!», загремели орудия, начался залповый мушкетный огонь. Русским, по-видимому, удавалось сдерживать атакующую орду, поскольку шум сражения не перемещался с места, где оно началось.

— Вот и наши гостюшки объявились, — радостно сообщил Галаган. — Присмотрись к кустам, что у вербы с кривой верхушкой.

Яковлев посмотрел в сторону вытянутой руки Галагана и увидел, как от наполовину залитого водой прибрежного кустарника отделились три неясные тени и направились в степь. Когда тени, в которых при их приближении можно было различить человеческие фигуры, оказались у кромки разлившейся по степи воды, из кустарника возникли уже четыре фигуры и, растянувшись цепочкой, медленно последовали по маршруту своих товарищей. Но, в отличие от них, четверка не удалилась в степь, а, распластавшись на земле, осталась у кромки воды.

— Разведка, — произнес Галаган. — Кусты терна растут по гребню залитой сейчас водой балки, что подходит вплотную к Чертомлыку. В том месте укромная бухточка, и от нее в степь через терновник проложено несколько тропок. По одной из них разведка и пожаловала. Василь, — глянул Галаган на джуру, — скачи к нашим и передай, пускай готовятся воевать по-настоящему.

— А вы, поручик, — посмотрел Яковлев на одного из сопровождавших его офицеров, — передайте флотилии мой приказ атаковать Сечь и ворваться в нее с Днепра.

У кромки воды, где залегли четверо разведчиков, появилась из степи согнутая фигура, слилась с землей.

— Посыльный от ушедшего к месту боя разведывательного пикета, — проговорил Галаган. — Сообщил, откуда и как лучше помочь ордынцам, и сейчас начнется настоящее дело.

Кустарник у дерева с кривой вершиной, с которого Яковлев не спускал глаз, зашевелился, словно от сильного порыва ветра. Из него в нескольких местах начали появляться фигуры людей, которые в затылок друг за другом шли в сторону затаившихся у кромки воды разведчиков. Выйдя на сушу, фигуры на ходу выстраивались в шеренги, и те одна за другой быстро направлялись на звуки сражения. Часть приплывших осталась с разведчиками, растаяв, как они, в темноте у границы степи и разлившейся по ней полой воды.

Шесть шеренг по сотне человек в каждой и полусотня в резерве, — подытожил Галаган, когда ряды запорожцев исчезли из виду. — Узнаю Богуша — осторожен, как побывавший в собачьих зубах кот, и все-таки сегодня ему крупно не повезет.

— Не рановато ли говоришь об этом, Гнат Иванович? — усомнился Яковлев. — Сечевиков почти семь сотен, каждый при двух мушкетах и четверке пистолетов, не считая сабель. А оружием они владеть умеют, и неплохо.

— Клюнув на нашу приманку и покинув с главными силами Сечь, Богуш уже проиграл, — ответил Галаган. — Что бы ни произошло сейчас на Чертомлыке, в Сечи осталась лишь треть гарнизона, и твои солдаты возьмут ее. Но помолчим, с минуту на минуту должно начаться представление. Слушай...

В стороне, откуда доносились орудийные и ружейные залпы, прозвучали три будто бы случайных мушкетных выстрела. За ними тотчас поднялась частая пальба, в которую стали вклиниваться ружейные залпы. Все понятно — запорожцы атаковали не связанную боем с ордынцами русскую пехоту и прикрываемую ею артиллерию! Чтобы их удар обошелся без излишних потерь, Галаган приказал рассыпать в тылу батареи и пехотных каре сеть сторожевых постов, на один из которых и наткнулись сечевики. Встреченные выстрелами и утратив возможность внезапного нападения, сечевики начали обстрел противника, на что тот принялся отвечать своим огнем.

Оглушительное ликующее «Алла!», долетевшее с места конного боя, и сбои в прежде четких залпах русской пехоты служили подтверждением, что пока все шло по Галаганову плану. Появление союзников-сечевиков вдохновило ордынцев, усиливших напор на драгун, те смешались, дрогнули и начали подаваться назад. Смятение в рядах кавалерии повлекло отход пехоты с артиллерией, отчего прекратили огонь орудия, а пехота на ходу стала вести стрельбу вразнобой. Дальнейшее развитие событий тоже должно выглядеть естественно и не вызывать у сечевиков подозрений. Еще несколько минут мнимой рубки с татарами, и драгуны начнут отступать потоком, пристраиваясь за своей пятящейся к лагерю пехотой. А на соединение с запорожцами помчится якобы передовой ордынский отряд в четыре сотни переодетых в татарскую одежду реестровиков, которые первыми врубятся в шеренги сечевиков и, пройдя их насквозь, поскачут к Чертомлыку, отрезая запорожцев от их лодок.

Торжествующее «Алла!» загремело вновь, послышался топот множества скачущих лошадей, и вдруг пачками затрещали мушкетные выстрелы. Это были не залпы стрелявший по команде пехоты, не одиночные, хотя и частые выстрелы ведущих огонь по собственному усмотрению запорожских стрелков, а огонь многих человек, стреляющих без команды, однако со всей возможной быстротой. Причина этого могла быть одна — сечевики отбивали атаку конницы на широком фронте. Значит, внезапного удара мнимых ордынцев не получилось. Почему? Те чем-то выдали себя или запорожцы не поленились выслать к месту конного боя дополнительную разведку и выяснили истинную суть происходившего на их глазах спектакля?

Отвлекая Галагана от мыслей, где-то за его спиной грянули пушечные выстрелы. Суда экспедиции Яковлева с десантом на борту начали штурм Запорожья со стороны Днепра! В направлении Сечи гремела уже непрерывная канонада, небо над ней начало розоветь, затем багроветь. Наверное, горели подожженные орудийным огнем русские суда и запорожские курени, а может, бой шел внутри самой Сечи, что неминуемо должно было сопровождаться пожарами.

— Ушли. Подкачала конница... — раздался сбоку разочарованный голос Яковлева.

Галаган оторвал взгляд от зарева над Сечью и увидел возвращавшихся к бухточке запорожцев. Первыми, как принято в таких случаях, со всей возможной быстротой шли и полубежали те, кто сопровождал раненых или нес убитых товарищей. За ними виднелись четыре шеренги сечевиков, торопливо перезаряжавших мушкеты и пистолеты, и последней, лицом к лицу с противником, отступала шеренга самых метких стрелков. Бесперебойно получая от товарищей заряженные мушкеты и пистолеты, они, не утруждая себя прицеливанием, разряжали их в двигавшуюся за отступавшими конную массу из драгун и реестровиков-чигиринцев.

Именно двигавшуюся, поскольку происходившее нельзя было назвать преследованием. Участок степи, который избрали для отступления сечевики, был залит водой из Чертомлыка, и они шли по колени в ней. По этой же воде передвигались и драгуны с реестровиками, лошади которых с трудом вытаскивали ноги из засасывавшей их грязи. В условиях, когда скорость всадника и пешего была одинакова, из-за чего с противником нельзя было сблизиться врукопашную, охватить с флангов или зайти в тыл, драгуны с реестровиками не имели возможности воспрепятствовать сечевикам покрыть оставшееся им до бухточки расстояние и уплыть.

Ничего страшного! Говоря по правде, Галаган, хорошо знавший предусмотрительность Богуша и отвагу запорожцев, на иной результат боя в степи рассчитывал мало. Конечно, в глубине души ему хотелось добиться ощутимого успеха и здесь, однако не надо гневить Бога — вполне достаточно, что они с Яковлевым добились главной цели — оставить Сечь с минимальным числом защитников, которым вряд ли удастся устоять перед значительно превосходившими их силами штурмующих сейчас Запорожье русских солдат.

— Эх, уплыли, — с горечью произнес Яковлев. — Сколько бунтовщиков заслуженной кары избежали.

— Думаю, не избежали, — бросил Галаган. — Сейчас узнаем это точно. А ну, хлопчики, подсадите меня к себе на плечи, — обратился он к тройке оставшихся с ним джур.

Встав на плечи двум джурам и поддерживаемый третьим и Яковлевым, Галаган всмотрелся в водное пространство, скрытое прежде от него прибрежным кустарником. Запорожцы отправились из бухточки в двух направлениях: примерно полусотня лодок плыла к Сечи, около десятка — в противоположную сторону. Это значило, что, освободившись от раненых и убитых, которые будут доставлены на какой-либо дальний хутор или зимовник, остальные уцелевшие в бою запорожцы поспешили на помощь сражавшимся в Сечи товарищам.

— Гостюшки торопятся к себе домой, — сказал Галаган Яковлеву, спрыгивая на землю. — Не знаю, что собираешься делать ты, а я скачу в лагерь, а оттуда плыву к Сечи. Коли не удалось завершить дело до конца в степи, надобно закончить с ним на воде.

— Я с тобой...

Галаган с Яковлевым подоспели к Сечи почти одновременно с возвращавшимися после вылазки в степь запорожцами. К их огорчению, штурм крепости со стороны Днепра пока не принес существенных результатов. Сечевики установили по десятку орудий на обоих подступавших к воде оконечностях крепостного вала и поражали точным огнем пытавшиеся проникнуть внутрь Запорожья русские суда. Четыре или пять из них горели. Однако кое-чего добились и нападавшие. Шестерка судов смогла прорваться сквозь вражеский огонь, достигла ближайших почти целиком затопленных куреней и, высадив десант, захватила их. Сейчас, маневрируя между ними на акватории, где позволяла осадка, они вели оживленную перестрелку с противником.

Изменить ситуацию в пользу штурмующих могло одно: появление на затопленном пространстве внутри Сечи еще нескольких судов, под прикрытием огня которых солдаты-десантники смогут захватывать у запорожцев курень за куренем, строение за строением, проникая в глубь крепости к ее укреплениям и батареям. Однако осуществить этот простой на первый взгляд план было затруднительно. После прорыва противника в Сечь запорожцы, преграждая ему дальнейший путь, подожгли все находившиеся в воде строения. Этой участи избежали лишь постройки у примыкавших к Днепру и Чертомлыку оконечностей вала, поскольку дым, заволакивая запорожские орудия, мешал бы вести из них прицельную стрельбу.

Именно здесь можно было, проскочив внутрь Сечи и оказавшись в стороне от бушевавшего в ней пожара, приступить либо к захвату оставшихся целыми куреней, либо, проникнув, насколько позволяла глубина воды, как можно ближе к незатопленной части Сечи, начать обстрел и штурм крепостного вала с его внутренней стороны. Но для этого нужно было проплыть под самым носом у запорожских батарей, чьи ядра и бомбы причинили бы судам колоссальный ущерб, а добрый десяток казачьих фальконетов-гаковниц, расположенных на валу ниже орудий, картечью в упор смели бы с палуб все живое. Попытка прорыва в Сечь под кинжальным огнем батарей была равносильна самоубийству, и это понимал как командовавший штурмом Сечи полковник Шарф, так и прибывшие Галаган с Яковлевым.

— Полковник, вели судам быстрее плыть к батарее у Чертомлыка! — крикнул Галаган Шарфу, впиваясь глазами в несколько появившихся на глади Чертомлыка темных пятен.

— Кто вы такой, чтобы мной командо... — начал было возмутившийся Шарф, но Яковлев, проследивший за взглядом Галагана и тоже заметивший пока трудно различимые пятна, которых минуту назад не было, тут же заткнул ему рот.

— Выполняйте приказ, полковник! — рявкнул он. — А если вы такой щепетильный, считайте его моим!

Яковлев, как и Галаган, сразу догадался, что появившиеся на Чертомлыке темные пятна не что иное, как приближавшиеся к Запорожью лодки участвовавшего в вылазке в степь отряда сечевиков. Вот он, удачный способ оказаться внутри крепости, избежав смертоносного огня ее орудий — навязать бой вражескому лодочному отряду, смешаться с ним и вместе проплыть мимо батареи.

Как ни торопились русские суда, им удалось настичь лишь последние полторы дюжины запорожских лодок. Несмотря на открытый вражеской батареей ураганный огонь, суда с ходу вклинились в строй лодок, разорвали его. Они не отвечали на редкую теперь стрельбу запорожских орудий, не обращали внимания на мушкетную трескотню с лодок, преследуя одну цель — покуда через прошитые ядрами и развороченные взрывами бомб борта не набралось воды, способной посадить судно на грунт рядом с батареей, как можно глубже проникнуть в Сечь.

Метко посланная бомба разнесла в щепы половину кормы, сноп картечи из фальконета-гаковницы смел за борт группу солдат-десантников, но судно с Галаганом и Яковлевым одним из первых минуло запорожскую батарею и, все сильнее оседая в воду, еще некоторое время по инерции следовало по заданному ему курсу — к полузатопленному куреню, от которого до суши была всего сотня шагов. Перед штурмом Сечи по приказу Яковлева суда для улучшения плавучести и уменьшения осадки были максимально облегчены, и сейчас это сыграло свою роль — судно смогло продержаться на плаву до тех пор, покуда его днище не царапнуло грунт и, плотно сев на дно, остановилось.

— Всем за борт! На штурм барака! Ура-а-а! — раздался голос Шарфа, и он, являя пример подчиненным, первым со шпагой в руке прыгнул с палубы в воду.

— Ура-а-а! — и за ним, как горох, посыпались за борт солдаты, держа над головами мушкеты.

Поддерживаемые огнем пушчонок с носа судна, они двинулись к полузатопленному куреню, с крыши которого тут же была открыта стрельба из мушкетов. Но пушчонка столь щедро посыпала крышу картечью, что сечевики вскоре прекратили огонь, и раздавшийся по другую сторону куреня скрип уключин и плеск воды стали свидетельством, что они покинули его.

— Начало положено, — удовлетворенно проговорил Яковлев. — Теперь нужно быстрей выбираться на сушу и прорываться к батареям, чтобы заткнуть им глотки.

— Дело говоришь, — согласился Галаган. — Пусть Шарф и займется этим, а у нас с тобой есть дела куда важней.

— Важней? Какие?

— Хотя бы обмозговать, как сегодняшней ночью покончить с Сечью. А для этого перво-наперво необходимо оценить обстановку.

— Покончить сегодняшней ночью? Да это немыслимо!

— Почему же?

— Оглянись вокруг. Перед батареей у Чертомлыка потоплены четыре наших судна, остальные повернули назад. Внутрь Сечи прорвалось не больше десятка судов, на каждом перед боем было по семьдесят-восемьдесят солдат. Сколько осталось теперь — не знаю, допустим, пять с половиной — шесть сотен. Значит, с теми, что прорвались раньше нас, наберется около семисот штыков. Сечевиков не меньше, к тому же у них артиллерия, выгодная позиция, они на голову превосходят моих солдат в умении вести бой в одиночку и рассыпном строю. Нам крайне нужна подмога, и чтобы получить ее, следует срочно перебираться на сушу и захватить батарею, мимо которой еще можно проплыть в Сечь. А на это уйдет уйма времени.

— Уйма времени? — рассмеялся Галаган. — Друже, у нас вообще нет времени. Мы для сечевиков, что кость в горле, и они постараются как можно быстрее покончить с нами. Помнишь стрелков с крыши куреня, что уплыли, не приняв боя? Думаешь, они поступили так из-за трусости?

— Нет. Исход боя за курень был предрешен, и они попросту избежали неоправданных потерь.

— Верно. Зачем терять хоть одного казака, когда с противником можно разделаться без всяких жертв со своей стороны? Опасность нашего прорыва перед валом у Чертомлыка исключена — потопленные суда сделали этот участок непригодным для повторной атаки, и тамошняя батарея вплотную займется нами. Прорвавшиеся в Сечь суда и захваченные нами курени будут подожжены раскаленными ядрами и зажигательными бомбами, а когда мы сломя голову бросимся удирать из этой огненной преисподней, шрапнель из фальконетов и пули сечевиков выкосят нас, как косарь траву. И потребуется им для всего этого не больше часа-полутора. Поэтому забудь о всяких штурмах и захватах батарей — мы с тобой пожаловали в гости к Богушу вовсе не для этого.

— А для чего?

— Я уже говорил — покончить с Сечью сегодняшней ночью. Как? Точно так, как мы выманили Богуша на вылазку в степь — хитростью. Кто сейчас в Запорожье? Все приблуды и объявившие себя сечевиками вчерашние посполитые разбрелись загонами по Гетманщине и Украине и грабят все панство подряд — украинское и польское, сторонников Мазепы и Скоропадского. А в Сечи остались истинные родовые запорожцы, у которых родичи и побратимы у обоих гетманов, кто не желает лить кровь ни за русского царя, ни за шведского короля. Они сражаются против нас не потому, что им люб Мазепа или король Карл, а оттого, что мы явились разрушить Сечь, которую каждый запорожец обязан защищать от любого врага. Но половины Сечи уже нет, так стоит ли доводить дело до того, чтобы она исчезла целиком вместе с последними защитниками?

— Хочешь предложить сечевикам прекратить сопротивление? Если бы они желали сдаться, уже сделали бы это. Кстати, твой побратим Сметана уже предпринимал такую попытку.

— Знаю. Но он предлагал сдачу до начала осады Сечи, а мы предлагаем, когда она на грани уничтожения. И еще одно. Князь Меншиков требовал выдачи главарей мятежа, на что истинные запорожцы никогда не пойдут, а мы пообещаем всем сложившим оружие свободу и выход из Сечи, куда они пожелают. А это совсем другие условия сдачи.

— Но кто позволит нам изменить условия, поставленные в письме князя?

— Изменить условия? — округлил глаза Галаган. — Упаси Господь даже от мысли об этом. Но разве нам запрещено проявить смекалку: на словах изменить условия сдачи, выдвинутые их сиятельством, а на деле выполнить их все в точности?

— Предлагаешь обещать сечевикам одно, а делать другое? Я, русский офицер и дворянин, не пойду на заведомую ложь, — гордо заявил Яковлев.

— Красиво сказано, господин русский офицер и дворянин, — усмехнулся Галаган. — Представь, что у меня, полковника и родового казака, гонору не меньше, чем у тебя, и я тоже не люблю брехать без крайней нужды. Поэтому готов забыть о своем предложении и следовать твоему. Доставай свою шпагу, я — свою саблю, и вперед, грудью под картечь. Чего стоишь? Прыгаем за борт в воду и — левой-правой, левой-правой! — в атаку на батарею.

— Я еще ни разу не нарушал данного мной слова, — сказал Яковлев, не трогаясь, однако, с места.

— И не нарушай. Переговоры буду вести я, а от тебя требуется одно — молчать либо поддакивать мне в случае надобности.

— Соглашаюсь на обман единоверцев только из-за спасения жизней своих подчиненных и выполнения приказа. Пускай грех сей...

— Каяться будешь в храме, а не здесь, — оборвал его Галаган. — Отправляй офицера с белым флагом и барабанщиком к Богушу на предмет ведения переговоров...

Богуш от переговоров не отказался, однако выдвинул условие — вести их на ничейной земле у кромки воды между своей батареей и захваченными русскими солдатами куренями. Яковлев с Галаганом ничего не имели против, и вскоре стояли рядом с Богушем и его напарником куренным Барабашем, давним знакомым Галагана.

— Давненько не видел тебя, друже Гнат, — сказал Богуш, расправляя усы. — И лучше бы еще столько же не видел, нежели попасться на твою уловку и сунуться вначале в степь, а затем привести за собой москалей в Сечь. Знал бы, что ты с ними, — кивнул он на Яковлева, — не высунул бы носа из крепости ни при каких обстоятельствах. С какой новой хитростью-приманкой явился?

— На сей раз хитростей не может быть никаких, поскольку с тобой, друже Яким, будет говорить господин царский полковник. Он уполномочен передать тебе и всему сечевому товариществу, что их сиятельство князь Меншиков вновь предлагает покончить дело миром, впустив русские войска в Сечь. На сей раз не сдаться, не выдать зачинщиков мятежа, а просто сложить оружие и разойтись, куда чья душа пожелает. Исключая, само собой, отряды изменника Мазепы и бывшего кошевого Гордиенко, в чем вам надлежит дать клятву.

— Покончить дело миром? — прищурился Богуш. — Когда господин царский полковник получил новые предложения их сиятельства? Не сию же минуту и не час назад, а наверняка до боя в степи. Так почему, имея распоряжение начать переговоры на новых условиях, он затеял пролитие христианской крови? Славы покорителя Сечи возжелал? А о мире вспомнил, когда из этого ничего не получилось?

— В том, что произошло ночью, нет вины господина полковника, — ответил Галаган. — Новые предложения их сиятельства князя Меншикова доставил я, но... Помнишь утопленного вами сотника Сметану? Он был моим давнишним побратимом, и я, желая отомстить за него, уговорил господина полковника разыграть в степи потешный бой, чтобы ослабить гарнизон Сечи и захватить ее. Это была моя единственная надежда расквитаться за побратима. Знал — объяви господин полковник вам новые предложения их сиятельства, и вы тут же вцепитесь в них и впустите русские войска в крепость.

— Впустим? — насмешливо переспросил Богуш. — А ежели нет?

— Тогда свершите несусветную глупость. Сам был кошевым и знаю, что почти весь порох и огневые припасы взяли ушедшие в поход сечевики. В крепости оставлена самая малость на крайний случай, поэтому они у вас на исходе. Четверть Сечи уже в наших руках, подмоги вы не получите ни по воде, ни по сухопутью...

— А с чего бы ты обрядил своих реестровиков в татарскую одежду, если не знал, что мы ждем подмоги из Крыма? — ухмыльнулся Богуш. — Да и казаченьки Гордиенко не за дальними горами-долами — мигом пожалуют сюда хоть по Днепру, хоть верхом из степи.

— Друже Яким, не смеши меня на старости лет, — рассмеялся Галаган. — О какой подмоге из Орды ведешь речь, ежели султан ведет переговоры с царем Петром о сохранении мира, а без разрешения Стамбула хан и шагу не ступит? Не будет вам подмоги и от Кости Гордиенко — его хлопцы сейчас стерегут юг Полтавщины от возможного подхода с Киевщины русских войск к Полтаве, о которую уже полтора месяца ломает зубы король Карл. Не на кого вам больше надеяться, старый друже, как на самих себя.

— Значит, обороним неньку-Сечь с Божьей помощью сами, — невозмутимо ответил Богуш. — Один приступ уже отбили, через пару часов этот счет удвоим.

Смех Галагана перешел в громкий хохот.

— Собираешься покончить с нами через пару часов? Не получится! Если вы не примете предложение их сиятельства, господин полковник сразу после переговоров продолжит штурм Сечи. Но теперь не только с воды, но и из степи. Как ты понимаешь, в розыгрыш на берегу Чертомлыка я привлек не все прибывшие со мной силы, а лишь своих чигиринцев и один из драгунских полков. Ведь результат моей задумки зависел вовсе не от числа сабель, а от того, клюнешь ты на мою приманку или нет. Клюнуть ты клюнул, но... к сожалению, вовремя сумел выдернуть голову из мышеловки. Однако я предвидел и такой поворот событий, а потому вторая половина моего отряда этой ночью тоже не теряла напрасно времени. Угадай, чем она занималась?

— Куда уж мне разгадывать твои хитрости.

— На сей раз хитростью и не пахнет. Просто я знал, что ты велишь и затопить степь перед Сечью, и уничтожить в ее окрестностях все лодки и запасы леса, которые можно было бы использовать для переправы через залитое водой пространство. Поэтому я приказал своим казакам и драгунам брать с собой по пути следования все, что может держаться на плаву, начиная от пустых бочек и кончая выдранными из хат дверями. Покуда мы тешились на берегу Чертомлыка, из этого материала сколочено около семя десятков плотов, и сейчас мои чигиринцы и четыре драгунских полка ждут сигнала господина полковника, чтобы начать штурм крепости с наружной стороны вала. А изнутри им поможем мы — где огоньком, где штыком.

— Великий ты мастак на байки, — сказал Богуш. — Откуда при тебе четыре драгунских полка, если в Чигиринском полковничестве квартирует всего один царский полк под началом твоего дружка генерала Волконского?

— Разве на Украине одно Чигиринское полковничество, а в русской армии единственный генерал князь Волконский? А цену своим дозорцам, что не смогли ничего узнать о выступлении и цели моего отряда, определи сам. Однако я не собираюсь тебя в чем-то переубеждать. Считаешь, что я прибыл лишь с силами, что участвовали в степном бою у Чертомлыка, — ради Бога. Скажу тебе, старый друже, даже больше — твое мнение мне даже на руку. Это господин русский полковник явился сюда исполнять волю Государя, а я добровольно вызвался ему на подмогу, чтобы отомстить за смерть своего побратима сотника Сметаны. И мне будет крайне обидно, любый друже, если ты, сложив оружие, сделаешь подарок царскому полковнику, а не своему брату-казаку, продолжив сопротивление и позволив мне исполнить святой долг побратимства.

Богуш не успел ответить, потому что впервые за время встречи подал голос куренной Барабаш.

— Когда господин полковник собирается занять Сечь и выпустить из нее нас? — по-русски спросил он у Яковлева.

— Мои солдаты и я уже в Сечи, а сложивший оружие гарнизон может покинуть ее когда ему заблагорассудится. Хоть сегодня утром — лишние рты в крепости мне не нужны, — ответил тот.

— Господин полковник узнает наш ответ через час, — сказал Богуш. — Пусть не удивляется, если получит его уже не от меня, — криво усмехнулся он. — До новой встречи, друже Гнат, — махнул он рукой Галагану.

Едва фигуры запорожцев растаяли в темноте, Галаган схватил Яковлева за плечи, тряхнул так, что тот едва устоял на ногах.

— Выгорело наше дело, выгорело, — радостно прошептал он. — Барабаша я добре знаю, он всегда держал сторону Москвы, но приходится каким-то дальним родичем Мазепе по линии жены, отчего и решил пересидеть смутное время на отшибе в Сечи. Однако не удалось, и сегодня ему все равно пришлось сделать выбор между родичем Мазепой и своей давней привязанностью России. Если Богуш явился на переговоры с Барабашем, чьи взгляды для него не секрет, значит, среди сечевиков не все гладко.

— Уверен, что многие, не желая класть без толку головы, примут наше предложение, поэтому Богуш предупредил, что ответ, возможно, мы получим уже не от него.

— Но он, как наказной кошевой атаман, может подавить любое противодействие своей власти, тем более в боевой обстановке.

— Мог бы, если бы Запорожье поддерживало кого-нибудь одного — Мазепу или Скоропадского. Поскольку каждый сечевик в этом вопросе волен поступать по собственному разумению, Богуш не вправе никого принуждать. Сейчас для обсуждения нашего предложения он соберет старшинскую раду, затем старшины отправятся к своим куреням и сотням с той же целью. А через час мы узнаем, сколько сечевиков сложат оружие, а сколько с Богушем постараются вырваться из Сечи...

Галаган хорошо знал запорожцев и нисколько не ошибся в прогнозах. И на старшинской раде, и на «черных» радах в сотнях голоса казаков разделились: одни требовали сражаться за неньку-Сечь до конца, другие доказывали бессмысленность дальнейшего сопротивления и были за принятие услышанных от Галагана предложений русского командования. Результатом разноголосицы оказалось то, что предсказывал Галаган — большая часть сечевиков решила пробиваться на лодках вниз по Днепру в турецкие владения, остальные были намерены сложить оружие и остаться на Украине [96].

— Что, друже, хотел найти приют на Запорожье, а его и здесь нет — уж больно длинны царские руки, — пошутил Дмитро Не доля, помогая перебраться через борт лодки-дуба раненому атаману Сидорову. — Длинные такие, что даже меня, исконного сечевика, и то вытолкали из родного гнезда. Ничего, мы еще вернемся.

— Конечно, вернемся. И не только на Сечь, но и на Дон, — поддакнул Сидоров, со стоном усаживаясь на лавку.

— Что-то не везет нам — надеялись остаться в стороне от свары-междоусобицы и перебыть ее на Сечи, так нет, она сама явилась к нам, как прошлой осенью в Беларуси. Только тогда мы рубали шведов и мазепинских сердюков, а теперь пришлось стрелять и сносить головы царским солдатам и реестровикам Скоропадского. Будь проклята война, где вынужден лить родную кровь! Уйдем на турецкое понизовье, обоснуемся в Алешках, устроим новую Сечь — а Господь и времечко подскажут, когда и как возвратиться домой.

— Никогда не думал водить дружбу с басурманами, но судьба заставляет, — вздохнул Сидоров. — А от нее не уйдешь и не ускачешь. В путь, друже. С Богом!

Запорожские лодки-дубы, скрываемые темнотой и дымом от догоравших русских судов, вплотную прижимаясь к зарослям камыша у берега Чертомлыка, незаметно прошмыгнули мимо своей оставшейся без прислуги батареи у оконечности вала, вошли в Днепр. По-прежнему держась у затопленного берега, направились к месту, где во время половодья могучий Днепр образовывал несколько проток, в которых русским судам будет невозможно ни обнаружить их в камышах и верболазе, ни организовать на мелководье преследование.

И здесь беглецы встретились с одним из русских судов, получившим во время прорыва в Сечь серьезные повреждения и сейчас, расположившись подальше от запорожских орудий, производившим ремонт. Опасаясь, что может пойти на дно прежде, чем залатает дыры, судно стояло у самых камышей, едва не царапая днищем песок, как раз на пути плывших лодок. Будь оно одно, сечевикам не составило бы особого труда взять его на абордаж или заставить огнем из мушкетов разбежаться по безопасным углам занятых ремонтом матросов и солдат, не допустив их к пушке на носу. Однако невдалеке виднелись на якорях еще четыре или пять судов, и Богуш решил обогнуть преградившее путь поврежденное судно со стороны Днепра, где лодки оказывались на освещенной луной водной глади, зато на значительном удалении от вражеских орудий.

Матросы и солдаты на ремонтируемом судне, считая себя надежно защищенными от противника соседними судами и полностью поглощенные работой, мало обращали внимания на происходящее вокруг, и десятку передних дубов удалось незамеченными проскользнуть мимо него. Но вот на судне раздались частые удары в сигнальный колокол-рынду, и поблизости от лодочного отряда ядро взметнуло фонтан воды. Прозвучал второй выстрел, и новое ядро пронеслось всего в паре локтей над головами казаков в одном из дубов. А на грохот начавшейся стрельбы спешили снявшиеся с якорей другие русские суда, у их орудий суетились расчеты.

Ядро ударило в борт лодки с Недолей и Сидоровым, переломив ее пополам, и все находившиеся в ней очутились в воде. Сотник подставил плечо Сидорову, гребя одной рукой, поплыл к начавшей сбавлять ход следовавшей рядом лодке. Но та, утратив скорость, стала удобной мишенью для вражеских канониров, вода вокруг нее вспучилась от нескольких не попавших в цель ядер, а одно снесло у лодки носовую часть, заставив ее зарыться в воду, а уцелевших сечевиков выбросив за борт.

Если кошевой Богуш находился в головной тройке дубов, то Недоля, его правая рука в боях на воде, со своей тройкой лодок замыкал строй казачьего отряда. Последний оставшийся целым дуб его тройки направился к барахтавшимся в Днепре товарищам, казаки, отложив весла, принялись втаскивать товарищей в лодку. Однако приблизившиеся на расстояние ружейного выстрела русские суда засыпали лодку ядрами и пулями, и та пошла ко дну. Дмитро, вновь оказавшись с Сидоровым в воде и поддерживая его левой рукой, заработал изо всех сил правой и ногами, надеясь доплыть до камышей и скрыться там, но одна пуля ударила его в голову, а вторая вошла в приподнятое над водой плечо...

Лодка Богуша первой вошла в неприметную, скрытую от посторонних глаз стеной камыша протоку, остановилась. Войсковой есаул, поднявшись с лавки, принялся считать плывущие мимо дубы и находившихся в них казаков. Яким, встав на корме, повернулся в сторону покинутой Сечи, перекрестился, глянул на товарищей:

— Все мы хорошо, панове, сделали, все недурно зробили, но одно нехорошо учинили, что церковь свою покинули. Но что ж теперь делать? Пусть ее хранит Божья матерь...

[97]

Тем временем оставшиеся с куренным Барабашем запорожцы сдавали оружие. Уцелевших после высадки и боя в Сечи шестьсот солдат полковник Яковлев выстроил в две плотные, лицом друг к другу шеренги, проходя между которыми сечевики должны были складывать оружие у ног стоявших рядом Яковлева и Галагана. Первым, поцеловав саблю, положил ее на землю куренной Барабаш, за ним это проделали другие старшины, после чего направились между русскими шеренгами к месту, назначенному для сбора сдающихся. Примеру старшин последовали остальные запорожцы, и когда безоружные казаки растянулись вдоль русских шеренг, солдаты по команде Яковлева принялись валить их ударами прикладов на землю и вязать руки.

— Вяжи крепче бунтовщиков, ребятушки! — гремел голос Яковлева. — А кто строптивый, учи его уму-разуму прикладом и штыком!

— Господин полковник, вы обещали выпустить нас из крепости! — кричал Барабаш, ухватившись руками за два направленных ему в грудь штыка и стремясь оттолкнуть их от себя.

Яковлев расхохотался.

— Обещал? Милости их сиятельства князя Меншикова сулил вам полковник Галаган, а я лишь подтвердил его слова. Его, а не их сиятельства. Поскольку слова полковника Галагана для меня не указ, я сейчас поступаю согласно полученному от их сиятельства письменному приказу об уничтожении Сечи и наказания бунтовщиков-запорожцев со всей строгостью.

— Друже Гнат, ты дал от имени их сиятельства клятву, что мы после сдачи оружия разойдемся, куда пожелаем! — кричал Барабаш, не обращая внимания на уткнувшиеся ему в грудь штыки, уже Галагану. — Не будь Иудою-Христопродавцем!

Галаган, подражая Яковлеву, тоже расхохотался.

— Я дал клятву? Не бреши! Клятву дают, когда целуют святой крест и осеняют свое чело крестным знамением, а разве я свершил это? А слово, оно и есть слово — так, побрехенька, шутка, подначка. Разве не могу я пошутковать со своими стародавними другами-братами Богушем и Барабашем? Яким, к примеру, понял шутку и сейчас на воле, а ежели ты такой недотепа, не моя в том вина.

— О какой шутке ведешь речь, Гнат? Ты, как официальная персона, дал слово от имени их сиятельства князя Меншикова!

— Официальные персоны тоже любят пошутковать, сам Государь Петр Алексеевич уважает добрую подначку. Или тебе не нравится, что я пошутковал от имени их сиятельства? Думаю, их сиятельство на меня за это не осерчает, а ежели и пожурит, это уже наше с ним дело.

— Господин полковник... — снова обратился Барабаш к Яковлеву, но тот махнул рукой, и куренной, получив сзади удар прикладом по голове, рухнул без сознания на землю.

— Подсчитали пленников? — спросил Яковлев у подошедшего к нему офицера. — Сколько всего и кто такие?

— Сложили оружие 276 бунтовщиков, из них 26 старшин. Захвачены также два священнослужителя и 160 женщин и детей, сбежавших от нас из обоих Кодаков.

— Имеются ли среди старшин полковники либо чины войсковой старшины?

— Все старшины до единого — куренные атаманы, нет даже сотников или есаулов.

— Ну и ляд с ними, — махнул рукой Яковлев. — Отбери из старшин десяток самых заматерелых бунтовщиков — их с сотней сечевиков мы прихватим с собой в Киев — пускай расправу над ними свершит Государь или князь Меншиков. А остальные смутьяны примут кару здесь, в своем воровском гнезде... [98]

Яковлев замолчал, всматриваясь в группу высадившихся с причалившей шлюпки русских солдат с мушкетами на изготовку. В их центре, поддерживая друг друга, шли четверо запорожцев, среди которых были Дмитро Недоля и атаман Сидоров.

— Откуда эти... мокренькие? — спросил полковник у приблизившегося прапорщика, командовавшего конвоирами. — Уж не из тех, что подались из Сечи в бега?

— Из них, — ответил офицер. — Наши суда потопили на Днепре три казачьи лодки и выловили эту четверку. Кто такие и в каких чинах — не сказывают, но поскольку этот, — указал он на Сидорова, — явно смахивает рожей на донца, к коим вы имеете интерес, я доставил всех к вам.

— Правильно поступили, господин прапорщик. Благодарю за службу. Впрочем, с благодарностью я несколько поторопился, и чтобы заслужить ее, вашим солдатам придется выполнить один мой приказ. Пускай надерут бревен и досок из сидящих на мели негодных судов и сколотят из них крепкий плот, а посредине поставят высокую виселицу на четыре персоны. И сделают это быстро, не ленясь.

— Слушаюсь, господин полковник.

Яковлев подошел к пленным, остановился против Недоли и Сидорова, некоторое время внимательно рассматривал их. Затем скривил губы в недоброй усмешке.

— Не сказываете, кто такие? Ваньку валять вздумали? Валяйте и дальше — недолго осталось. Кто ты такой, — посмотрел полковник на Сидорова, — мне не важно: по бороде и одежке вижу, что донец, а потому не миновать тебе кары, кем бы ты ни был. Ну а ты, милок, — перевел взгляд Яковлев на Дмитро, — зря в молчанку играешь — я тебя запомнил с поры, когда ты в сражении на Днепре полковника Урна жизни лишил. Или скажешь, что не было такого?

— Нет, не скажу — с детства не приучен брехать, — спокойно ответил Дмитро. — Было такое — срубал в том бою собаку-папежника в полковничьем мундире.

— Царского офицера, слугу Государя, именуешь собакой? — нахмурился Яковлев.

— Собака всегда есть собака, какому хозяину ни служила бы, — по-прежнему спокойно сказал Дмитро.

— Выходит, не раскаиваешься в содеянном, бунтовщик? — угрожающе спросил Яковлев. — Покинув Сечь, думал заслуженной кары избежать? Небось жалеешь, что не удалось уплыть с дружками? Не жалей — догонишь их — вон для вашей четверки плот уже сколочен. А чтобы вы мокренькие не простыли, вас за шеи подтянут на перекладине повыше — на ветерке да на солнышке высохнете быстренько. Прапорщик, — обратился Яковлев к офицеру, — всем четверым бунтовщикам петли на шею, а плот на середину Днепра. И тут же возвращайся с солдатами обратно — на реке делать больше нечего. А раз твои ребятушки приноровились суда разбирать да плоты с виселицами сколачивать, пускай смастерят их еще с десяток и вытешут с пяток плах, чтобы было на чем разбойничьи головы рубить. Сейчас я именем Государя примусь суд и расправу над бунтовщиками чинить...

[99]

Утром, сидя в палатке за штофом водки, Яковлев и Галаган подводили итоги минувшей ночи.

— Потери среди своих казаков и драгун князя Волконского ты знаешь, а я потерял 288 солдат и офицеров убитыми и 142 ранеными, — говорил Яковлев, заглядывая в лежавший перед ним лист бумаги. — Захвачены следующие трофеи: 36 медных и чугунных пушек, 4 мортиры, 10 запасных орудийных станков, 12 больших и малых гаковниц, 13 знамен, 4 бочки пороха, 450 пушечных ядер, 600 ручных гранат. К перечисленному следует добавить 30 мешков муки, одну бочку пшена, 304 бочки соли, 696 пустых бочек, а также якори, куски железа, топоры, цепи, бурава, круги проволоки, клещи, молотки, паруса, корабельные канаты.

Яковлев отложил лист в сторону, взял в руки другой:

— А вот перечень добра, взятого из разбойничьей церкви: резной с царскими вратами иконостас, писанные на досках и полотне иконы, восемь больших и малых колоколов, три железных креста с купола, одно евангелие, свечи, воск, ладан...

— Что храм ограбили — плохо, — недовольно заметил Галаган. — Не разбойничье это добро, а божье, и негоже грешным человецам на него покушаться.

— Типун тебе на язык, Гнат Иванович, — испуганно замахал руками Яковлев. — Что городишь? Какой грабеж божьего храма? Выглянь из палатки — Сечь до сей поры полыхает так, что дымом половину Днепра заволокло. Хотел бы, чтобы и церковное добро заодно с разбойничьим вертепом в ничто обратилось? Взятое из храма имущество я лично передам киевскому владыке, а желаешь, забирай его сегодня же для Чигиринских храмов. Берешь?

— Беру. Но только не сегодня — не пристало православному вершить богоугодное дело с пьяной харей. А вот когда вернусь из похода в степь, заберу добро для нужд церквей Чигиринского полковничества обязательно, и по возвращении домой велю отслужить там за твое здравие молебен.

— Благодарствую, друже, — полез целоваться Яковлев. — Но послушай, о каком походе в степь ты упомянул? — насторожился он.

— Какой приказ ты получил? Изничтожить до основания изменническое гнездо, не так ли? Думаешь, перебил-перевешал полторы сотни запорожцев, разогнал остальных, сжег Сечь — и дело сделано? А знаешь, сколько казаков сидит сейчас по хуторам и зимовникам, не желая воевать ни за Мазепу, ни за Скоропадского, но всегда готовых взяться за оружие, если Москва начнет покушаться на их вольности? Тьма-тьмущая — в несколько раз больше, чем было на Сечи. Чтобы избавиться от них, надобно уничтожить хутора и зимовники, сжечь мельницы и крупорушки, разрушить плотины и запруды на речках и степных ручьях, выпустить воду из ставков [100]. Только тогда можно искоренить бунтовщичье племя под корень.

— Ну и голова у тебя, Гнат Иванович, — восхитился Яковлев. — Верно говоришь — искоренять бунтарское племя под корень, так искоренять. Вот тебе в том моя рука!

— Коли говорю верно, допиваем штоф, отсыпаемся, а вечером отправляемся в поход. Тебе или Шарфу на судах следует навести должный порядок на притоках Днепра и Чертомлыка, а я со своими казаченьками и драгунами и донцами Кандыбы заберусь поглубже в степь и похозяйничаю там.

— Быть по-твоему, Гнат Иванович...

[101]

О разгроме Сечи царь Петр узнал из сообщения Меншикова 23 мая, и в ответном письме ему написал: «Сегодня получили мы от вас письмо, в котором объявляете о разорении проклятого места, которое корень злу и надежда неприятелю была, что мы, с превеликою радостию услышав, господу, отомстителю злым, благодарили с стрелбою». Радость была столь велика, что Петр не преминул тут же поделиться ею с сыном Алексеем, отправив ему вечером того же дня письмо: «Сего моменту получили мы ведомость изрядную от господина генерала князя Меншикова, что полковник Яковлев с помощью божиею изменничье гнездо, Запорожскую Сечь, штурмом взял и оных проклятых воров всех посек и тако весь корень отца их, Мазепы, искоренен».

Вот теперь Петр мог со спокойной душой отправиться к Полтаве и заняться главным своим врагом — армией короля Карла.

4

В русский лагерь у Крутого Берега Петр прибыл 4 июня и первым делом пожелал узнать, что происходит в Полтаве и какова обстановка вокруг нее. С самого начала осады с гарнизоном была налажена бесперебойная связь посредством стрельбы в город полыми ядрами с записками внутри и получением от коменданта Келина его писем в таких же ядрах. Состояние дел у шведов было известно от перебежчиков из вражеской армии, захваченных пленных, а также из донесений командиров русских и казачьих разведывательных партий, поэтому Петр в кратчайший срок узнал все ему необходимое.

Положение дел в крепости было неутешительным. На 2 июня гарнизон отразил восемь сильных штурмов, при которых противник потерял не менее трех тысяч человек. В отдельных случаях шведским солдатам удавалось даже взобраться на валы и достичь ближайших городских улиц, и тогда на помощь русским солдатам и казакам Левенца спешили вооруженные чем попало полтавские старики, женщины, подростки и смело вступали в бой с неприятелем. Однако значительные потери несли и осажденные, к тому же у них на исходе были порох и боеприпасы, дело дошло до того, что пушки приходилось заряжать кусками железа и мелкими камнями.

Но дух гарнизона и населения Полтавы был несгибаем, они были намерены защищаться до конца, принеся в соборной церкви клятву оборонять город до последней капли крови и объявив изменником всякого, кто заикнется о сдаче. Это были не пустые слова: когда один горожанин высказал мысль, а не благоразумнее было бы прекратить сопротивление, выговорив у короля Карла почетные условия, он тут же был схвачен жителями, которые позвали протопопа, велели ему напутствовать схваченного причащением Святых Тайн, после чего забили того насмерть камнями и палками. Несмотря ни на какие трудности, крепость не помышляла о капитуляции!

Утешением являлось то, что и в шведской армии дела обстояли не лучшим образом. За штурмы приходилось платить большой кровью, осадные работы, особенно рытье апрошей и ведение подкопов, велись кое-как, поскольку меткой стрельбой осажденные выбили у шведов почти всех инженерных и саперных офицеров, обязанности которых пришлось взять на себя обычным пехотным и кавалерийским командирам. Окрестное население, не обращая внимания на обращения Мазепы, относилось к завоевателям крайне враждебно, особенно после случая, когда двух из четырех местных жителей, обвиненных в попытке сжечь избу с заночевавшими в ней шведами, король Карл приказал бросить в огонь живыми, а двум другим отрезать носы и уши и отправить в штаб-квартиру графа Шереметева.

Неудивительно, что шведская армия испытывала крайнюю нужду в съестных припасах, в том числе хлебе. Перестала выручать даже конина, которой было в изобилии, поскольку каждые два кирасира имели третью лошадь для перевозки снаряжения и пожитков — из-за наступившей сильной жары мясо тухло в считанные часы. Ситуация с продовольствием обострилась до того, что голодные солдаты хором кричали офицерам: «Хлеба или смерти!» Ощущался недостаток пороха и боевых припасов, в последнее время шведские солдаты были вынуждены подбирать русские пули, чтобы заряжать ими свои мушкеты.

Испытываемые неприятельской армией трудности привели к дезертирству, особенно среди наемников. 21 апреля к русским перебежали три капитана и 38 солдат из отряда волохов, после чего такие случаи стали регулярными. Король Карл не рискнул применить к отряду меры наказания, а лично прибыл в него и обратился к солдатам с просьбой продолжить службу, пообещав выполнить все их требования, даже выдать жалованье за год вперед. Перебегали не только волохи, поляки, саксонцы, пруссаки, но и те, кто прежде верно служил королю во многих кампаниях, — так, 4 мая к графу Шереметеву явился дезертир-француз в чине ротмистра. Начали роптать и занятые вместе со шведами на осадных работах запорожцы, заявив, что копание в земле не рыцарское занятие.

Критическое положение Полтавы требовало принятия срочных решительных мер, и на военном совете 12 мая было решено прорвать блокаду города и установить его непосредственную связь с русской армией. Согласно принятому плану, не ввязываясь в генеральное сражение, по противнику наносился ряд ударов. Меншиков, переправившись через Ворсклу выше Полтавы, наступал с севера, генерал Ренне атаковал со стороны села Петровка, дивизия генерала Репнина вступала в бой в районе болот у переправы, генерал Генскин с семью драгунскими полками получил приказ овладеть южнее Полтавы местечком Старые Санжары, освободив находившихся там русских пленных. Одновременно казаки гетмана Скоропадского должны были напасть на деревню Жуки у шведского лагеря, а полковник Келин — произвести значительными силами вылазку из крепости.

Однако погода помешала осуществлению этого плана — хлынувший проливной дождь настолько поднял уровень воды в Ворскле и болотах, что русские попросту не смогли действовать на ряде направлений. Успеха достигли только гетман Скоропадский, сильным ударом захвативший село Жуки, и генерал Генскин, отбивший у шведов Старые Санжары и освободивший около тысячи русских пленных. Однако этот частный успех нисколько не повлиял на общее положение дел.

На военном совете 15 июня было принято решение еще раз попытаться разорвать блокаду Полтавы без генерального сражения, и на следующий день войска приступили к сооружению через водные преграды новых переправ, прикрывая их укреплениями. Но вышедшая из берегов Ворскла и разлившиеся болота крайне затрудняли работы, к тому же шведы напротив переправ начали спешно возводить редуты. Это заставило русское командование отказаться от своего намерения, и созванный вечером 16 июня Генеральный Совет, признав как должное, что освободить Полтаву от осады без генерального сражения невозможно, единогласно принял решение «перейти за реку (под Петровским мостом) и, с помосшию божиею, иметь над неприятелем счастия».

Форсирование Ворсклы русская армия начала 19 июня, завершив его на следующий день. Первыми на правом берегу реки оказались конные полки генерала Ренне, за ними — пехотная дивизия генерала Алларта. Переправе пытался помешать фельдмаршал Реншильд, но предпринятое казаками Скоропадского движение к шведскому лагерю со стороны села Жуки заставило его отвести свои войска назад. Захватив село Семеновка, солдаты Ренне немедленно начали строить возле него укрепления, за которыми прибывавшие с левого берега Ворсклы полки разбивали лагерь.

Считая позицию у Семеновки слишком открытой и уязвимой для обходного маневра противника, Петр решил произвести личную рекогносцировку местности, надеясь отыскать участок наподобие того, на котором было выиграно сражение у деревни Лесная. Ему повезло — у села Яковцы он нашел то, что хотел — широкое поле, справа от которого начинался густой Будищанский лес, слева — Яковецкий. Стороной, противоположной Полтаве и шведскому лагерю под ней, поле подходило к Ворскле и обрывалось в нее крутым берегом, в этом месте Петр приказал наводить мосты.

Новый лагерь, обнесенный земляным валом с площадками для орудий — ретраншемент, был устроен недалеко от села Яковцы на пологой возвышенности, которую можно было атаковать только с одного направления — с прохода между Яковецким и Будищанским лесами. На этом участке поля шириной в полторы версты Петр распорядился построить шесть редутов, расположив их на расстоянии мушкетного выстрела друг от друга — они должны были ослабить наступательный порыв шведов. Позже Петр велел перпендикулярно к этой линии редутов возвести еще четыре — им надлежало рассечь боевые порядки атакующего противника надвое и заставить его оказаться под огнем с фронта и одного из флангов.

Не сумев сорвать переправу русской армии на свой берег Ворсклы и помешать ей укрепиться на нем, шведы поняли, что теперь противник имеет возможность атаковать их всеми силами и навязать генеральное сражение. Опасаясь иметь во время него в своем тылу полтавский гарнизон, который мог оказать поддержку своей армии, шведы предприняли 21 и 22 июня ожесточенные штурмы крепости. Предчувствуя подобное развитие событий, полковник Келин приказал утром 21 июня выстроить перед Спасской церковью русский гарнизон и казаков Левенца, которые дали клятву умереть, но не отступить из города. И когда во время штурма 22 июня шведам ценой огромных потерь удалось достичь вершины крепостного вала, после кровопролитного рукопашного боя они были сброшены вниз.

Петр тоже понимал, что накануне генерального сражения король Карл постарается обезопасить свой тыл и покончить с Полтавой, и отправил Келину в полом ядре приказ: «Ныне инако вам повелеваем, что вы еще держались до половины июля и далее, понеже мы надежду отселя, с помощью божиею, имеем вас выручить, о чем паки подтверждаем: держитесь, как возможно, и нам давайте знать о себе».

Будучи реалистом, Петр сознавал, что для удержания крепости его повелений мало, поэтому, не исключая и нежелательного для себя хода событий, отправил Келину и другое письмо. В нем он приказывал в случае, если русской армии не удастся пробиться в город, вывести из Полтавы мирное население, город сжечь, орудия взорвать или утопить. А с остатками гарнизона и казаками пробиваться к главным силам. В конце письма уточнялось, что приказ подлежит исполнению только после возможного отступления русской армии от Полтавы, то есть после ее поражения в генеральном сражении.

25 июня Петр лично осмотрел шведский лагерь и неприятельские позиции под Полтавой, подъехав к ним как можно ближе, после чего произвел смотр своим 24 конным полкам. Тут же последовал приказ, что командовать кавалерией будет князь Меншиков, а его помощниками назначались генерал-лейтенанты Боур и Ренне. Уже совместно с Меншиковым Петр принял решение, что кавалерия в генеральном сражении будет находиться на «обоих крылах» своей пехоты. Затем был устроен смотр русской артиллерии, которая была подчинена генерал-лейтенанту Брюсу, с которым Петр разработал план размещения мортир и гаубиц на поле предстоящего сражения.

Вечером этого дня военный совет разработал диспозицию будущего сражения. Общее командование пехотой было поручено фельдмаршалу Шереметеву, одну из его дивизий Петр взял под свое начало. Когда Шереметев, поддержанный присутствовавшими на совете генералами, заявил Петру, что личное участие царя в сражении в качестве обычного генерала нежелательно, Петр ответил, что это решение им принято окончательно и обсуждению не подлежит.

Утро 26 июня началось с неприятности: когда в пять часов Петр прибыл к Шереметеву, тот доложил, что ночью к шведам перебежал немец-наемник, унтер-офицер гвардейского Семеновского полка.

— Немчин? — зло раздул ноздри Петр. — Проклятое изменническое племя. Но нет, на повторение Нарвы король Карл пусть не надеется [102]. Господин фельдмаршал, что может знать унтер-офицер гвардии, а теперь и шведские генералы?

— Обычный унтер-офицер, в том числе гвардии, не может знать больше, чем о положении дел в своем полку, но немчин... — Шереметев вздохнул, пожевал губами, продолжил: — Все иноземцы в России, не исключая армии, держатся друг дружки, постоянно собираются вместе, состоят как бы в одной общине-землячестве, а потому — что знает немчин-генерал, то при желании может знать и немчин унтер-офицер. А генералов-немчинов у нас много, и известно им немало.

— Вот и давай прикинем, что известно нашим... генералам-немчинам на русской службе, — поправился Петр, — о чем король Карл не извещен от своих разведчиков и соглядатаев Мазепы. Число наших полков и командиры их? Не думаю, что это секрет для шведов. Количество пушек и запас ядер к ним? Уверен, что все это давно сосчитано Мазепиными дозорцами. Расположение наших укреплений и их оснащенность артиллерией? О постройке шести редутов знает вся армия, а вот о четырех новых... Данилыч, — обратился он к Меншикову, — как обстоят дела с поперечными редутами?

— Как было велено, начали возводить их вчера после обеда, и, как ни торопимся, дело до конца не завершено. Два редута полностью будут готовы к сегодняшней ночи, а два других — не раньше завтрашнего дня. Солдаты работают без передышки днем и ночью.

— Может ли знать о них перебежчик-немчин? Вернее, кто-нибудь из офицеров или генералов из числа иноземцев?

— Гвардия в строительстве редутов не участвует, иноземцев в обычной пехоте мало, а если имеются, то, как правило, офицеры. Поэтому если среди офицеров полков, занятых на возведении редутов, и есть иноземцы, они неотлучно находятся при своих подразделениях, которые в любой миг могут подвергнуться нападению вражеской конницы, и якшаться с приятелями у них нет возможности. Да и унтер-офицер гвардии не та величина, чтобы по своему усмотрению шляться в боевой обстановке где и когда заблагорассудится. Пехотная дивизия генерала Алларта к редутам никакого касательства не имеет, и он знает о них лишь то, что видит, — шесть уже построенных, перегораживающих отделяющее нас от шведов поле. К тому же Алларт не немчин и вряд ли обзавелся дружками среди их унтеров, таких же иноземцев для него, как и для нас, россиян...

— Генералы Ренне и Боур находятся при своих конных полках, а они стоят далеко от семеновцев, — продолжил Петр. — Правда, о новых редутах извещен лично мной генерал Брюс, поскольку ему надлежит оснастить их артиллерией, но он не немчин и всецело предан мне. Будем считать, Данилыч, что перебежчик не знает о четырех поперечных редутах, и они окажутся сюрпризом для короля Карла.

— Не будем считать, а так оно и случится, мин херц, — заявил Меншиков.

— Государь, — раздался голос Шереметева, — изменщику может быть известно от своих земляков-офицеров, что из последних партий новобранцев нами сформирован отдельный полк, одетый не в зеленые суконные мундиры, а в простые серые. Будь королем Карлом, я нанес бы свой главный удар именно по полку новобранцев... точнее, по полку, солдаты которого единственные в русской армии обряжены в серые мундиры, — хитро прищурился он. — А ты?

— Я тоже, — ответил Петр и рассмеялся. — Молодец, господин фельдмаршал, хорошую мысль мне подал. Я поначалу мыслил отправить полк новобранцев в резерв, а теперь, наоборот, поставлю его на самом виду у неприятеля. Пускай король наносит по нему свой удар... по серым мундирам, но не по новобранцам. Кого мы подсунем шведам вместо них, господин фельдмаршал?

— Новгородцев. Полк побывал во многих сражениях, имеет боевого командира, опытных офицеров. Не подведет.

Если не подведет, переодевай его в серые мундиры, а новобранцев — от греха подальше! — отправь в резерв. Больше ничего изменник не может сообщить шведам?

— Может, мин херц, — сказал Меншиков. — Поскольку я начальствую над кавалерией, вчера ко мне прискакали гонцы от калмыцкого хана Аюка, нашего давнишнего друга и союзника, с вестью, что он с войском на подходе к Полтаве и через день-два соединится с нами [103]. Я постарался, чтобы гонцов хана видел весь лагерь, и каждый солдат и офицер узнал, что в ближайшие сутки-двое армия получит подкрепление в сорок тысяч сабель.

— Так это с твоего ведома по лагерю гуляет слух, что хан Аюка ведет с собой сорок тысяч всадников? Да знаешь ли ты, что в его отряде сабель ровно в десять раз меньше?

— Конечно, мин херц. Как и то, что во всей орде Аюка не наберется сорока тысяч голов, считая его соплеменников вместе с их баранами. А слух о сорока тысячах калмыков распущен для поднятия духа нашего воинства и для устрашения вражеского. Оказалось, этот слух принесет нам гораздо большую пользу, чем я предполагал.

— Какую?

— Немчин-изменник обязательно сообщит королю Карлу о прибытии к нам через день-два многочисленной орды. Как думаешь, захочет король встретиться на поле боя с лишними сорока тысячами сабель? Конечно, нет. Поэтому он не станет ждать, когда орда соединится с нами и мы объединенными силами навяжем ему генеральное сражение, а постарается разбить нас поодиночке, для чего нападет на нас до прибытия Аюка. Поскольку тот должен подойти через сутки-двое, значит, ему необходимо атаковать нас непременно завтра. Генеральное сражение состоится завтра, мин херц, причем начнут его шведы, первыми напав на нас.

— Говоришь, завтра? — Петр задумался, нервно потер подбородок. — Возможно, ты и прав. Король Карл знает, что генеральная баталия под Полтавой неизбежна, и иметь в ней против себя сорок тысяч лишних сабель ему совсем не с руки. Если так, ему остается упредить хана Аюка и дать нам сражение не позже завтрашнего дня. Согласен с князем, господин фельдмаршал? — спросил Петр у Шереметева.

— На месте короля Карла, будучи извещенным о приближении орды, я непременно атаковал бы противника до ее соединения с главными русскими силами, то бишь завтра. И сделал бы это, как любит король, рано утром перед рассветом.

— Раз все мы сходимся во мнении, что шведы вынуждены дать генеральную баталию завтра, надобно быть к ней готовыми. Данилыч, хоть ты и главный кавалерийский начальник, поручаю достройку четырех поперечных редутов тебе. Бери сколько нужно солдат, пусть сменяют друг друга, чтобы не терять ни минуты на еду и отдых, но чтобы к утру редуты были готовы и вооружены артиллерией. А вы, господин фельдмаршал, созывайте военный совет — из-за немчика-перебежчика придется внести кое-какие изменения во вчерашнюю диспозицию. И велите в полдень выстроить на смотр гвардию и армейскую пехоту — перед завтрашним сражением хочу говорить с теми, кому предстоит смотреть в глаза смерти и, возможно, сложить голову во славу Отечества.

Смотр пехотных полков начался в первом часу дня и произвел на Петра хорошее впечатление. После его завершения он велел выйти из строя всем генералам и офицерам гвардейских Преображенского и Семеновского полков и обратился к ним с речью. Будучи сам причислен к штаб-офицерам гвардии, царь был в темно-зеленом мундире с красными обшлагами, с офицерским шарфом на шее, с обычной офицерской шпагой на боку. Речь Петр начал с вопроса:

— Вам известно, что кичливый и прозорливый их король, — Петр вытянул руку в сторону шведского лагеря, лицом к которому стояли генералы и офицеры, — войску своему расписал уже в Москве квартиры: генерала своего Шпарра пожаловал уже губернатором московским и любезное наше отечество определил разделить на малые княжества и, введя в оное еретическую веру, совсем истребить? Оставим ли такие ругательства и презрение наше без отмщения?..

Петр замолчал, и в наступившей напряженной тишине стало слышно, как вдалеке у цепочки перегородивших поле редутов стучат топоры и визжат пилы. Выждав некоторое время, Петр продолжил речь, говоря теперь о необходимости защищать Родину и о позоре, который падет на головы тех, кто в грядущем сражении оставит поле боя.

От имени генералов и офицеров гвардии с ответным словом выступил генерал-майор князь Михаил Голицын. Вначале он напомнил о прошлогоднем сражении под деревней Лесной, где отличилась гвардия:

— Ты видел труд и верность нашу, — говорил он, повернувшись к царю, — когда чрез целый день в огне стояли, шеренг не помешали и пяди места неприятелю не уступили; четыре раза от стрельбы ружья разгоралися, четыре раза сумы и карманы патронами наполняли; ныне же войска те же, и мы, рабы твои, те же. Уповаем иметь подвиг ныне, как и тогда.

Закончил выступление Голицын заверением, что гвардия честно исполнит свой долг перед Государем и Россией и готова, как всегда, быть на самых трудных и ответственных участках ожидаемой баталии.

После гвардии Петр пожелал встретиться с полковниками дивизии генерала Алларта. Из каждых десяти солдат этой дивизии семеро были малороссиянами, поэтому из представших перед царем 14 командиров ее полков девять были малороссиянами, двое — немцами, трое — великороссами. Несколько полковников-малороссиян, будучи в то время в меньших чинах, участвовали в сражении при Лесной, проявив там доблесть, большинство полков дивизии побывали в боях уже зимой этого года, доказав свою верность России и присяге. Однако Петр счел нужным из всех пехотных дивизий лично напутствовать в генеральную баталию именно эту, на три четверти состоявшую из малороссиян, на чьей земле завтра должна произойти битва, от исхода которой зависит дальнейшая судьба России и Украины.

Оттого и речь Петра звучала совсем иначе, чем перед строем генералов и офицеров гвардии, где малороссиян было раз-два и обчелся:

— Король Карл и самозванец Лещинский привлекли к воле своей изменника Мазепу, которые клятвами обязались между собой отторгнуть от России народы малороссийские и учинить княжество особое под властью его, изменника Мазепы, и иметь у себя во владении казаков донских и запорожских, и Волынь, и все роды казацкие, которые на сей стороне Волги...

Далее Петр рассказал, как Мазепа смог подкупить оттоманскую Порту и крымского хана, чтобы идти с ними на Россию, призвал к себе на помощь короля шведского с его армией и самозванца Лещинского с 25-тысячным польским войском. Однако замыслы изменника потерпели крах: шведская армия ввиду ряда поражений и холодной, голодной зимы сократилась наполовину, султан подтвердил прежний мир с Россией и запретил крымской орде оказывать помощь Мазепе, войска Лещинского разбиты и разогнаны. Завершил свою речь Петр так:

— Помощию божией казацкие народы и малороссийские нам смиренны и в верности при нас состоят. Прошу доброго вашего подвига, дабы неприятель не исполнил воли своей и не отторгнул столь великознатного малороссийского народа от державы нашей, что может быть началом всех наших неблагополучий. Порадейте же, товарищи! Вера, церковь и Отечество сего от вас требуют...

А поздно ночью, сидя один перед свечой в палатке, Петр писал обращение уже ко всей русской армии. Завтра перед сражением оно будет зачитано командирами перед строем своих рот, эскадронов, батарей, чтобы его слышал каждый солдат и офицер, проникнувшись личной ответственностью за судьбу России.

«Воины! Не должны вы помышлять, что сражаетесь за Петра, но за государство, Петру врученное, за род свой, за Отечество, за Православную нашу веру и Церковь. Не должна вас также смущать слава неприятеля, будто бы непобедимого, которой ложь вы сами своими победами над ним неоднократно доказали. Имейте в сражении пред очами вашими Правду и Бога, поборающего о вас. А о Петре ведайте, что ему жизнь его не дорога, только бы жила Россия в блаженстве и в славе, для благосостояния вашего».

Петр прочитал обращение, бросил на исписанный лист перо, уставился на пламя свечи.

Ну что ж, «помазанник Господен, король шведов, готов и вандалов, божьей милостью» Карл, как официально именуешь ты себя, завтра судьба сведет нас снова лицом к лицу на поле брани, как некогда под Нарвой. Однако теперь — Петр не сомневался в этом! — быть биту тебе, а не царю! Вся Европа трепещет перед тобой, а французский король Людовик XIV, названный «королем-солнце», во всеуслышание восхищается твоей непобедимой армией и открыто завидует тебе.

Трепещите, восхищайтесь, завидуйте, но только до завтрашнего дня, ибо завтра вам придется узнать, что вы пребывали в заблуждении, поскольку в Европе появилась сила, способная сломить хребет прославленным шведам, и эта сила — русская армия.

Левенгаупт вошел в палатку короля, бросил мимолетный взгляд на стоявших возле Карла фельдмаршала Реншильда, графа Пипера и командира Дарлекарлийского полка майора Зигрота, начал свой обычный вечерний доклад.

— Ваше величество, в лагере русских...

— Оставьте рапорт, граф, — сказал Карл. — Знаю, что вы лично посетили наши аванпосты и наблюдали за русскими, но теперь это ни к чему. Что бы они ни строили, какие изменения в их лагере ни происходили, отныне не имеет значения — завтра на рассвете мы атакуем русских и, если они не разбегутся, устроим им экзекуцию, как под Нарвой.

Левенгаупт был поражен. В обед у него был разговор с Реншильдом, всего три часа назад он виделся с королем, и ни от кого из них не слышал ни слова о предполагаемом сражении. Приготовления к нему держались в столь великой тайне, что она не разглашалась до последнего часа даже ближайшим генералам? Или решение принято совсем недавно, когда он находился на аванпостах, и он, Левенгаупт, наоборот, первый из узнавших о нем генералов? Но как бы то ни было, вступать завтра в генеральное сражение с русскими, мягко говоря, неосмотрительно, если не сказать крайне рискованно, если, конечно, король и Реншильд не устранили причин, вызывающих беспокойство Левенгаупта.

— Граф, отчего молчите? — спросил король. — Или, учитывая свой печальный опыт знакомства с русскими под Лесной, вы предпочитаете с ними больше не встречаться?

— Напротив, ваше величество, я горю желанием рассчитаться с русскими за неудачу при Лесной. Однако при нынешнем состоянии нашей армии завтрашнее генеральное сражение мне кажется несколько преждевременным.

— Вот как? Почему? И объясните, что подразумеваете под нынешним состоянием нашей армии, которое, судя по вашему высказыванию, внушает опасение?

— Ваше величество, в тридцати армейских полках нашей армии осталось по пятьсот-шестьсот человек, правда, в гвардейских полках солдат несколько больше. В общей сложности это девятнадцать-двадцать тысяч человек.

— Граф, вы забываете о наших союзниках — поляках Понятовского, казаках Мазепы, запорожцах Гордиенко, волохах. А это еще не меньше двенадцати тысяч штыков и сабель.

— Я помню о них. Но не забываю, что наши силы разбросаны, и не все солдаты смогут принять участие в битве. Две тысячи солдат находятся постоянно в траншеях у крепостных стен, готовые отразить вылазку полтавского гарнизона, и их нельзя забирать оттуда. Тысяча двести человек переброшены южнее Полтавы к Ворскле, чтобы не позволить русским переправиться и деблокировать крепость, столько же составляют гарнизоны в Новых Санжарах, Беликах, Соколках, Кобеляках. Кроме того, необходимы значительные силы для охраны обоза и лагеря, чтобы они не стали добычей какой-нибудь бродячей банды казаков Палия [104]. А у царя Петра, если верить нашей разведке, не меньше восьмидесяти тысяч солдат.

— Не солдат, а мужиков, одетых в солдатские мундиры. Именно поэтому неважно их число — каждый наш солдат стоит десятка русских лапотников, и я не сомневаюсь в нашей победе.

— Я тоже, однако хотелось бы достичь ее с наименьшим риском и потерями. А ведь у русских свыше семи десятков орудий, в то время как у нас вдвое меньше, а снарядов к ним всего одна сотня.

— Все это мне известно. Но из тридцати двух имеющихся у нас орудий половина тяжелых [105], которые громоздки, неповоротливы и поэтому от них в маневренном бою мало толку. А из шестнадцати полевых пушек мы возьмем в сражение четыре, для которых сотни зарядов будет достаточно.

На задаваемые Левенгауптом вопросы отвечал сам король, и он догадался, что решение начать завтра генеральное сражение принято Карлом единолично, без консультации с фельдмаршалом или своим ближайшим советником. Подтверждал это и угрюмый вид Реншильда и Пипера, с которым они слушали разговор.

Неужели король впал в очередное ребячество? То он приказал поставить свою палатку на расстоянии мушкетного выстрела с полтавских валов, чтобы показать свою храбрость и быть в равных условиях с солдатами. То в ночь на 17 июня, день своего рождения, вздумал с Левенгауптом и несколькими кирасирами лично разведать позиции русских у Ворсклы, и во время этой ничем не оправданной поездки был ранен казачьей пулей в пятку. Казалось бы, достаточно безрассудств, так нет, теперь он обуреваем желанием атаковать вдвое сильнейшего противника при подавляющем превосходстве того в артиллерии, часть которой размещена в полевых укреплениях.

— Отчего молчите, граф? — спросил король. — Вы не раз жаловались, что у наших солдат не хватает продовольствия и боевых припасов. Почему бы нам не разбить русских и не стать хозяевами их обозов, в которых есть все, что нам необходимо для продолжения похода на Москву?

— Я готов исполнить любой приказ вашего величества, — сказал Левенгаупт, понимая, что его доводы для короля не значат ничего.

— Наконец слышу слова настоящего солдата, потомка викингов, — довольным голосом произнес Карл. — Поделюсь, так и быть, с вами секретами, которые стали известны от сбежавшего из русской армии немца-сержанта и о которых до этой минуты знали только я с Реншильдом и Лидером. Царь Петр ждет в ближайшие двое суток прибытия крупного подкрепления — сорока тысяч татар.

— Не татар, а калмыков, ваше величество, — поправил Карла Пипер.

— Какая разница, как зовут этих варваров? — поморщился Карл. — Главное, не дать им соединиться с армией противника, а для этого с ней нужно покончить прежде, чем варвары появятся у Полтавы.

— Вы приняли единственно верное решение, ваше величество, — сказал Левенгаупт.

— Это еще не все, что сообщил перебежчик. Из вновь поступившего пополнения царь Петр сформировал полк новобранцев, который намерен использовать в предстоящих боях. Этот полк один в русской армии одет не в зеленые, а в серые мундиры. Представляете ужас положения противника, когда мы нанесем сильный удар именно по этим впервые услышавшим свист пуль мужикам? Их трупами мы вымостим себе дорогу в тыл русским и приступим к их разгрому.

— Откуда уверенность, что царь собирается бросить новобранцев в генеральное сражение? У него вполне достаточно сил, что бы обойтись без них, не подвергая себя риску, о котором вы только что упомянули.

— Для чего накануне предстоящих больших боев срочно сколачивают полк необстрелянных новобранцев, если не для того, чтобы сразу познакомить их с настоящей войной и превратить из вчерашних мужиков в солдат? Но даже если царь Петр оставит новобранцев в тылу, ничего страшного — этот полк разбежался бы от грохота наших барабанов, а другие полки нам придется разгонять штыками и прикладами. Вот и вся разница.

— Ваше величество, я хотел бы узнать задачу, которую мне и моим солдатам предстоит решать в завтрашнем сражении. Мне необходимо как можно быстрее отдать соответствующие приказы командирам своих полков.

— Фельдмаршал Реншильд скоро поставит задачи вам, Гилленкроку, Россу и Шлиппенбаху. Командирам полков скажите, что нужные распоряжения будут своевременно доведены до их сведения.

— Я могу заняться подготовкой своих войск к сражению?

— Конечно. Надеюсь, что ваши солдаты, имея огромный опыт боев с русскими, будут достойным примером для других наших воинов.

— Можете положиться на нас.

— Ваше величество, разрешите мне с майором покинуть вас вместе с графом, — раздался голос Реншильда. — Нас также ждут неотложные дела.

— Идите и ждите моих приказов. А покуда известите всех генералов, что я приглашаю их завтра на обед в шатер царя Петра.

Покинув королевскую палатку, Левенгаупт решил дать выход своему раздражению.

— Господин фельдмаршал, вы не находите, что...

— Нахожу, генерал, все нахожу, — зло ответил Реншильд, даже не выслушав Левенгаупта. — Но прежде чем высказывать мне свое негодование, вам стоило бы знать, что о предстоящем генеральном сражении мы с майором узнали на четверть часа раньше вас и были поражены не меньше. Я изложил королю те же доводы, что вы, и услышал, что решение им принято окончательно, а мне следует лишь ждать его приказов. Теперь будем ждать их вместе..

— Извините за горячность, господин фельдмаршал. Будем надеяться, что о планах короля мы будем извещены вовремя и сможем сделать все возможное, чтобы завтрашний день не стал для Швеции позором...

Ни Реншильд, ни Левенгаупт не дождались от короля никаких приказов относительно подготовки войск к предстоящему сражению, не были они посвящены и в планы Карла. С наступлением темноты они, как и все генералы шведской армии, получили распоряжение вывести солдат из лагеря в поле и находиться с ними в боевой готовности. Около полуночи войскам было велено выстроиться, и перед ними были пронесены носилки с королем. Полусидя-полулежа, со свежей повязкой на раненой ноге, с обнаженной шпагой в руке Карл призвал солдат и офицеров проявить в сражении всегдашнюю храбрость и объявил, что ввиду ранения назначает фельдмаршала Реншильда главнокомандующим армией.

После этого король приказал опустить носилки на землю и сообщил, что намерен провести ночь перед боем вместе с солдатами. Пипер, Реншильд и Левенгаупт улеглись на плащах рядом с носилками, остальные генералы расположились чуть поодаль. Разводить костры было запрещено, и большинство солдат, не сумев уснуть на земле под дующим с недалеких болот холодным, пронизывающим ветром, собирались небольшими группами и коротали оставшееся до начала сражения время в разговорах.

В два часа ночи Реншильд приказал войскам строиться в боевой порядок и начинать наступление. В первой линии он решил пустить кавалерию, которая должна была расчистить дорогу пехоте, а затем пехотные колонны, задачей которых было выступить в роли ударной силы, мушкетным огнем и штыками довершив начатое кавалерией дело. Четыре полевых орудия находились вместе с кавалерией, готовые поддержать ее огнем при атаке на редуты, преграждавшие путь к русскому лагерю, у которого, по замыслу Реншильда, должны были произойти главные события.

— Не рано ли мы начинаем атаку? — спросил Левенгаупт у Реншильда. — Луна — не солнце, солдаты движутся почти в темноте и легко могут нарушить боевой строй. К тому же русские вели строительство своих полевых укреплений под прикрытием конницы, не позволявшей произвести их разведку, и мы не знаем, какие сюрпризы могут быть подготовлены нам перед неприятельским лагерем.

— Генерал, я не нуждаюсь в советниках, — оборвал его Реншильд. — Получили мой приказ атаковать врага и направление движения своих полковых колонн? Выполняйте его и не утруждайте себя излишними заботами...

Кавалерия шла медленной рысью, стараясь не отрываться от пехоты и производить меньше шума, и шведы вскоре услышали стук топоров на русских укреплениях. Судя по звукам, работы производились гораздо ближе того места, где русские начинали строить шесть вытянутых в линию, перегораживающих поле редутов. Но, возможно, это всего лишь игра эха отражавшегося от густых лесных массивов, с обеих сторон стиснувших поле?

Но о стуке топоров вскоре пришлось забыть — скакавшая впереди разведка сообщила, что столкнулась с крупными силами русской конницы, а почти тут же грянувшие пушечные залпы заставили Реншильда ломать голову над решением совершенно другой проблемы. Стрельба вражеских орудий велась из четырех редутов, о существовании которых он не знал. Конечно, ему было известно о прикрытии русскими своего лагеря у села Яковцы шестью вытянутыми в линию редутами, что его нисколько не удивило и не насторожило — на месте царя Петра так поступил бы всякий предусмотрительный военачальник. Но что вдобавок к этим редутам скрытно будут возведены еще четыре новых, причем перпендикулярно к построенным прежде, оказалось сюрпризом.

Причем весьма неприятным, ибо Реншильд сразу постиг замысел человека, в чьей голове родилась идея с возведением дополнительных укреплений. Если шесть вытянутых в линию редутов прикрывали русский лагерь, то перпендикулярные к ним четыре редута служили защитой этой шестерки, рассекая атакующего противника на две части и позволяя каждую из них обстреливать не только с фронта, но и с одного из флангов. Существование четырех редутов не предусматривалось в планах Реншильда, и некоторое время он пребывал в растерянности — штурмовать их или попытаться обойти, перегруппировав наступавшие в центре поля войска к его правой и левой оконечностям ближе к Яковецкому и Будищанскому лесам.

Решив, что не стоит вносить изменения в ранее принятый план, поскольку при перемещении в темноте значительной массы войск на самом деле может возникнуть путаница, о которой предупреждал всезнайка Левенгаупт, фельдмаршал приказал кирасирам атаковать все десять редутов, прорваться в промежутках между ними и одновременным ударом кавалерии с тыла, а следующей за ней пехоты с фронта овладеть ими.

Но и здесь Реншильда ждала неожиданность — оказалось, что русская конница была не только перед редутами, но заполнила и промежутки между ними. Разведка Меншикова, который, как и король Карл, провел ночь у редутов вместе со своими драгунами, следила за шведами с момента их построения в боевой порядок, и князь имел время подготовиться к встрече противника. По приблизившимся кирасирам ударили орудия, грянули мушкетные залпы находившейся внутри редутов пехоты, и навстречу смешавшимся рядам вражеской кавалерии устремились в контратаку русские драгуны.

Однако наступательный порыв шведов был настолько силен, что после нескольких минут сабельной рубки русские стали пятиться, заполняя промежутки между редутами. Начавшие их преследование кирасиры были остановлены пушечным и ружейным огнем из редутов, но когда воспрянувшие духом драгуны бросились за начавшими отступать кирасирами, те, как перед этим русские, ушли под защиту своих ощетинившихся штыками пехотных колонн, заставив драгун возвратиться на первоначальные позиции.

Продолжившийся кавалерийский бой отличался упорством и ожесточенностью и протекал с переменным успехом — если начинали брать верх шведы, русские отходили под защиту огня редутов, если успех клонился на сторону русских, шведы искали поддержки у своих пехотных каре. И все-таки к пяти часам утра шведам удалось захватить два из четырех поперечных редутов, строительство которых не было закончено к утру, был ранен генерал Ренне, командовавший правым крылом русской кавалерии, под Меншиковым убиты две лошади.

Прискакавший в разгар боя офицер передал Меншикову приказ Петра, «дабы конные полки от баталии отвел и стал бы от ретраншемента царского величества к горе».

— Что? Отступить? — вскричал возмутившийся Меншиков. — Да мы от шведов всего в сорока саженях, и они на наших плечах ворвутся в редуты! Передай Государю, что отступать невозможно, и скажи, чтобы он изволил прислать в сикурс [106] несколько полков пехоты...

Посыльный офицер ускакал, а генерал Боур, в чьем расположении в это время находился Меншиков, получил его распоряжение продолжать бой. Приказ Петра об отступлении был получен и генералом Ренне, который его выполнил и отступил к русскому лагерю, выстроив свои полки правее возвышенности, на которой тот располагался.

Узнав об отказе Меншикова отступить, Петр задумался. Может, князь прав, и начавшийся у редутов кавалерийский бой следует превратить в генеральную баталию? Первоначальный наступательный напор шведской кавалерии сбит, и если усилить свою конницу пехотой, вполне возможно обратить вражеский авангард в бегство, после чего бросить в сражение свои главные силы и начать разгром всей армии короля Карла. Но удастся ли разгромить неприятеля? Вдруг шведы, хотя и понесут большие потери, смогут пробиться к своему лагерю под Полтавой и укроются там? Тогда вместо желанной победоносной баталии, которой суждено решить исход всей войны, сегодня произойдет всего лишь крупный, выигранный русской армией бой, и не больше.

А Петру нужно не это, совсем не это — ему необходимо сегодня окончательно покончить со шведской армией, навсегда отучив короля Карла ступать ногой в российские пределы. И строить редуты он велел не для поддержки своей конницы, встретившей у них противника и навязавшей ему бой, а для того, чтобы при их штурме шведы растеряли свой наступательный дух, понесли значительные потери, расстроили боевые порядки, а когда это произойдет, нанести по ним удар свежими силами, преимущественно пехотой, которую до этого не следовало вводить в бой. Шведов необходимо поставить в условия, когда они будут лишены возможности организованно отступить в свой лагерь, а в случае неуспеха своего наступления подвергнутся решительной контратаке и после разгрома будут вынуждены спасаться с поля боя бегством, прекратив свое существование как армия.

Поэтому нельзя усиливать кавалерию Меншикова пехотой, нельзя заставить шведов захлебнуться собственной кровью в самом начале сражения — столкнувшись с сюрпризом у редутов, встретив стойкое сопротивление уже готовых к бою крупных сил русской конницы, что спутало планы противника, тот может отказаться от продолжения неудачно начавшегося для него сражения и возвратиться в лагерь. Шведам необходимо продемонстрировать свою якобы слабость, позволив им прорваться сквозь редуты и выйти на поле перед русским ретраншементом, и только тогда, когда они окажутся отрезанными от своего лагеря редутами и не смогут уклониться от сражения, навязать им генеральную баталию.

И Петр отправил Меншикову повторный приказ отступить, причем на сей раз он был послан с царским генерал-адъютантом.

— Бежать? — зло выкрикнул Меншиков, прочитав приказ.— Если мы покажем неприятелю спину, он с уходом кавалерии захватит все редуты и, начав атаку нашего ретраншемента, получит прямую связь с оставленными у Полтавы войсками и свободный путь к отступлению в свой лагерь. Шведов надобно как можно крепче потрепать, чтобы они оставили саму мысль о штурме редутов, а лишь помышляли, как бы просочиться между ними.

Дважды отказавшись выполнить приказ царя, Меншиков понимал, что его увлеченность и несдержанность могут ему дорого обойтись, и чтобы доказать ошибочность стремления Петра так быстро вывести кавалерию из боя у редутов, ему необходимо совершить нечто необычное, что могло бы оправдать его непослушание. Но князь недаром считал себя баловнем судьбы, и такой случай ему вскоре представился.

Захват шведами двух недостроенных редутов и уход полков генерала Ренне в корне изменил ход сражения. Решив сконцентрировать кавалерию на лишившемся русской конницы участке поля между поперечными редутами и Будищанским лесом, противник в шестом часу начал отступать, чтобы провести перегруппировку своих войск. Меншиков, даже в горячке боя не забывавший постоянно вести разведку, вовремя был извещен о сосредоточении главных сил кавалерии противника у Будищанского леса и разгадал его замысел прорваться на том направлении сквозь редуты,

Поскольку оба приказа Петра Меншикову имели целью позволить шведам проникнуть за линию укреплений, Меншиков не стал противодействовать их плану, а решил использовать сложившуюся ситуацию в своих интересах. Собрав конницу в кулак на противоположном от основных сил вражеской кавалерии конце поля близ Яковецкого леса, он нанес внезапный удар по шведской пехоте, оказавшейся почти без поддержки кирасир. Внезапность, значительное превосходство в силах, а главное, неудержимый порыв атакующих принесли успех, и драгунам удалось отрезать от шведской армии и прижать к Яковецкому лесу шесть батальонных колонн пехоты и несколько эскадронов кавалерии во главе с генералами Шлиппенбахом и Россом. Обрадованный Меншиков тут же сообщил об этом царю, и вместо ответа получил подкрепление в составе пяти батальонов пехоты и стольких же эскадронов конницы под командованием генерал-лейтенанта Ренцеля и приказ разгромить прижатого к Яковецкому лесу противника.

— Разгромить? — повеселел Меншиков. — Это дело! Пленные сказывают, что при отсеченной нами кавалерии находится генерал Шлиппенбах со штабом, вот его первым делом и надобно прищучить. С Шлиппенбахом еще один генерал, Росс, но он калибром помельче. Вели своей пехоте загонять шведов в лес, а драгу нам помочь моим солдатам надежно окружить конных шведов и не позволить ни одному ускакать к Полтаве либо к главным силам. Приступай, генерал...

Стиснутый с трех сторон русскими драгунами, понявший бесперспективность сопротивления генерал Шлиппенбах со своим штабом и частью кирасир сдался Меншикову. Но генерал Росс, приказавший подчиненным не принимать боя, а укрыться от драгун в лесу и отступать сквозь него к своим укреплениям у Полтавы, и не помышлял о сдаче. Наоборот, он надеялся на помощь от короля, к которому успел отправить посыльного до прибытия отряда генерала Ренцеля.

Карл, оценив серьезность положения Росса, послал ему на выручку крупный отряд кирасир во главе со своим любимцем генералом Акселем Спарре, но Меншиков, предвидя подобную попытку, бросил навстречу Спарре драгун, и те отразили ряд атак кирасир, не позволив им достичь леса. Убедившись, что пробиться к Россу невозможно, Спарре с остатками кирасир возвратился к главным силам, однако предпочел появиться не перед королем, а перед Реншильдом.

— Я не вижу генерала Росса, которого вы должны были деблокировать, — сказал Реншильд, выслушав путаное объяснение Спарре о многочисленности русской кавалерии и трусости пехотных офицеров Росса, которые от страха перед русскими так глубоко забрались в лесные чащобы, что не смогли нанести оттуда удар навстречу рвущимся им на помощь кирасирам.

— Господин фельдмаршал, полагаю, нам нечего больше думать и заботиться о генерале Россе, — ответил без обиняков Спарре. — Если он сам не в состоянии защититься от русских, то пусть убирается к черту и делает, что хочет.

Ответ был дерзок, и его мог позволить себе только королевский любимчик. Несмотря на это, Реншильд в другое время все равно поставил бы зарвавшегося генерала-молокососа на место, однако сейчас не стал этого делать. Причина заключалась в том, что Спарре был прав в главном, что о Россе действительно не стоило больше думать и заботиться. В эти минуты важнейшие события происходили перед редутами, и отвлекать оттуда силы для выручки нескольких сотен усталых, деморализованных, частью израненных солдат, которых уже вряд ли можно будет использовать в сегодняшнем сражении, не имело смысла. Поэтому с не исполнившим приказ короля Спарре пусть разбирается сам Карл, если у него возникнет в том желание.

— Генерал, быстрее наводите порядок среди своего потрепанного отряда и присоединяйтесь к кирасирам у Будищанского леса. Там у вас будет шанс исправить свой промах с генералом Россом...

Генералу Россу удалось выбраться краем леса к своим укреплениям у Полтавы и укрыться в шанцах, но они вскоре были окружены подоспевшей русской конницей. Солдаты Росса не успели еще толком подготовиться к обороне, а к генералу под дробь барабана уже явился русский парламентер.

— Господин генерал, от имени князя Меншикова предлагаю вам сложить оружие, как это уже сделал генерал Шлиппенбах, — громко прозвучали по-шведски слова русского офицера с белым флагом на шпаге. — В противном случае вы будете атакованы и уничтожены.

Росс лично видел из леса, как сдавался Шлиппенбах с кирасирами и штабом, и понимал, что в случае необходимости русские могут бросить против него все участвовавшие в атаке на их фланг силы, и шанцы будут захвачены, с какой отвагой они не оборонялись бы. Правда, еще была надежда, что на помощь Россу придут оставленные в траншеях под Полтавой или для охраны лагеря и обоза солдаты, но для этого требовалось время, и его у противника нужно было выиграть.

— Господин поручик, — ответил Росс, — я должен обсудить предложение князя Меншикова со своими офицерами. Наше решение вы узнаете через час.

— Господин генерал, для принятия решения вы располагаете получасом времени. Через тридцать минут вы сдадитесь или будете атакованы.

— Через полчаса я пришлю с ответом своего представителя.

— Нет, через полчаса вы дадите ответ мне. Я буду ждать его на этом месте.

Напрасно Росс надеялся на помощь оставленных под Полтавой и в лагере войск — он ее не получил, и через полчаса вновь предстал перед русским парламентером.

— Господин поручик, кому я должен отдать шпагу и где моим подчиненным надлежит сложить оружие?

— Вашу шпагу примет генерал-лейтенант Ренцель, а солдатам прикажите сложить оружие перед шанцами...

Разгромив один из флангов неприятеля [107], пленив двух генералов и захватив в ходе кавалерийского сражения четырнадцать вражеских знамен и штандартов, Меншиков мог не опасаться гнева царя и с чистой совестью приказал Боуру возглавить отход драгун за линию редутов. Пока князь контратаковал шведов у Яковецкого леса, их армия смогла прорваться у Будищанского леса сквозь редуты и вышла на поле перед русским ретраншементом.

Однако понесенные ею от огня русской артиллерии потери были столь велики, а войска в ходе прорыва так расстроили боевые порядки, что о немедленной атаке русского лагеря не могло быть речи. К тому же кирасиры, бросившиеся было преследовать отходившую к своему ретраншементу конницу Меншикова и Боура, попали под огонь орудий с окружавшего ретраншемент вала и, отхлынув назад, внесли дополнительную сумятицу в ряды своих войск. Остановившись на расстоянии пушечного выстрела от русского лагеря, шведская армия начала приводить себя в порядок, готовясь к бою с главными силами противника.

Петр понимал, что наступил решающий час сражения. Русская пехота уже покинула ретраншемент и заканчивала построение в боевой порядок фронтом к противнику. В сопровождении Шереметева и генералитета пехоты русской армии Петр произвел последний смотр пехотных и гвардейских полков, затем артиллерии.

— Господин фельдмаршал, сколько пехотных полков у неприятеля? — неожиданно спросил он у Шереметева.

— С гвардией тридцать четыре, — прозвучал ответ.

— А у нас сорок семь. Посмотри, насколько наша боевая линия длиннее шведской. Как бы король не испугался нашего превосходства в пехоте и не отказался от баталии. Надобно сравнять силы.

— Сравнять? Но часть наших полков неполного состава: десять батальонов занимают редуты, пять, что ходили с генералом Ренцелем на подмогу кавалерии, измотаны, имеют много раненых и отведены мной в резерв.

— Шведы тоже понесли потери, к тому же их нынешний полк равен по числу солдат нашему батальону. Вели шести полкам возвратиться в ретраншемент и пребывать там до моего приказа.

— Государь, офицеры и солдаты рвутся в битву, отстранение от участия в ней будет воспринято ими как тяжкая обида. Позволь мне не навлекать проклятий на свою седую голову и сам назови полки, которым надлежит покинуть боевой строй.

— Боишься проклятий? Что ж, огражу тебя от них. Прикажи отправиться в резерв полкам Гренадерскому, Троицкому, Ростовскому, а также Лефортовскому, Ренцелову и Апраксина. А заодно пошли три батальона к Крестовоздвиженскому монастырю, чтобы оградить его от неприятностей, когда разбитые шведы ударятся в бега. Сколько батальонов — не полков, а батальонов! — останется на поле супротив неприятеля?

— Сорок один батальон, — после недолгих подсчетов ответил Шереметев и с обидой добавил: — В самый нужный момент по собственной воле оказались с недругом на равных.

— Нет, господин фельдмаршал, еще не на равных, — усмехнулся Петр. — Покуда мы навели порядок лишь в пехоте, а теперь примемся за конницу. Как вижу, князь Меншиков исполнил нашу диспозицию и прикрыл кавалерией оба пехотных фланга.

— Из-за ранения генерала Ренне Александр Данилыч лично командует шестью драгунскими полками, что стоят на левом крыле армии, а генерал Боур предводительствует восемнадцатью конными полками на правой оконечности нашей пехоты.

— Сколько полков у Боура? Восемнадцать? Не многовато ли? У него одного драгун больше, чем всадников во всей неприятельской армии. Почему бы ему не поделиться драгунами, например, с гетманом Скоропадским и не направить ему в помощь полков эдак шесть?

— Отправить в помощь гетману шесть полков драгун? — воскликнул пораженный Шереметев. — Да у него самого больше двадцати пяти тысяч сабель, причем без Миргородского полка, что несет дозорную и караульную службу по реке Псел.

— Шведам не страшны казаки Скоропадского, стоящие у села Жуки вдали от поля сражения. А вот наша кавалерия, превышающая численностью неприятельскую и выстроенная перед глазами короля при своей готовой к бою пехоте, может отвратить его от желания дать нам сегодня генеральную баталию. Поэтому, господин фельдмаршал, вели отобрать у Боура шесть полков и отправь их к гетману. Командовать ими поручи генералу князю Григорию Волконскому. Он у нас слывет лучшим другом малороссийского казачества и — того и жди! — возжелает стать из русского генерала чином Генеральной старшины при гетмане Скоропадском, — пошутил Петр.

Но Шереметеву было не до шуток. Скрепя сердце он согласился с отводом в тыл шести полков пехоты, но вдобавок к этому ослабить на четверть и кавалерию было уже с лишком. И он не преминул высказать это царю.

— Государь, мы собрали под Полтаву всю нашу армию, дабы иметь превосходство над неприятелем, построили редуты, чтобы ослабить шведов до генеральной баталии. Зачем это было сделано, если сейчас, когда превосходство над врагом достигнуто, ты по доброй воле отказываешься от плодов трудов своих и ставишь армию в худшие, чем есть, условия?

— Мы создали превосходство в силах над шведами и ослабили их до начала генерального сражения для того, чтобы одержать верх над ними при любом стечении обстоятельств, даже самом неблагоприятном для нас. Если — не приведи Господь! — по какой-либо причине неприятель разобьет ту часть нашей армии, что сейчас выведена нами в поле, ему тотчас навяжет новое сражение и уже наверняка победит в нем другая часть армии — пребывающая в резерве пехота и казаки Скоропадского с драгунами генерала Волконского. Собрав у Полтавы всю нашу армию, мы застраховали себя от поражения, не оставили королю Карлу ни единого шанса на победу! Но разгромить его я намерен не числом своих солдат, а их отвагой и умением, а для этого бой должен быть на равных.

— Прежде чем показывает свое умение солдат, его являет военачальник, — сказал Шереметев. — А его умение заключается в том, чтобы создать наилучшие условия для своей победы, и одно из них — превзойти в час решающей битвы неприятеля в силах. Но никак не обратное действо, когда, имея превосходство в количестве войск, сравнять их без крайней на то причины с вражескими.

— Вижу, господин фельдмаршал, ты имеешь отличную от моей точку зрения, — произнес Петр. — Что ж, пускай нас рассудит кто-то третий. К примеру, ты, генерал от инфантерии князь Репнин, — глянул он на одного из сопровождавших генералов. — Наш разговор, едучи рядом, ты слышал, а потому изволь ответить, кто из нас прав — я или господин фельдмаршал?

— Полагаю, что надежнее иметь баталию с превосходным числом, нежели с равным, — встал Репнин на сторону Шереметева.

— Победа не от множественного числа войск, но от помощи божией и мужества бывает, храброму и искусному вождю довольно и равного числа, — отрезал Петр и холодно глянул на Шереметева: — Разговорам конец — перед шведскими полками несут носилки с королем Карлом, значит, скоро следует ждать атаки. Поэтому немедля отправляй Волконского с шестью полками к гетману. Пускай передаст ему мой приказ: стоять, как было велено вчера, на месте, отрезая путь неприятелю для бегства на Правобережную Украину и в Польшу через Кременчуг и Переяславль. В бой без моего приказа гетман может вступить лишь в случае, если шведы пожелают уклониться от баталии и начнут отступление.

Петр не ошибся: как только носилки с раненым Карлом проплыли на плечах рослых драбантов вдоль линии изготовившихся к атаке шведских полков, раздался рокот барабанов, над неприятельскими колоннами взметнулись знамена, и пехота, выставив перед собой штыки, мерным шагом двинулась в наступление.

— За мной, господа, — и Петр направил коня к центру русских боевых порядков, за ним последовали Шереметев и генералы. Остановившись и развернувшись лицом к строю, Петр встал на стременах, сорвал с головы треуголку, взмахнул ею:

— За отечество принять смерть весьма похвально, а страх смерти в бою вещь всякой хулы достойна! Вперед, молодцы! Ура-а-а!

— Ура-а-а! — подхватили солдаты и со штыками наперевес, держа равнение в шеренгах, направились навстречу приближавшимся шведам.

Минуту Петр провожал глазами идущие в бой колонны, затем повернулся к Шереметеву:

— Господин фельдмаршал, вручаю тебе мою армию, изволь командовать и ожидать неприятеля на сем месте, — и ускакал вдогонку первой пехотной дивизии, командование которой взял на себя.

Русская артиллерия открыла огонь, когда шагавшие навстречу друг другу шведские и русские колонны разделяло не больше двух с половиной десятков саженей. Ей тотчас ответили четыре шведские пушки, а через миг первые шеренги сблизившихся вплотную колонн, обменявшись с противником мушкетными залпами, столкнулись в штыковом бою.

Как предполагали Петр с Шереметевым, самый сильный удар противника пришелся по солдатам переодетого в мундиры новобранцев Новгородского полка, на чьи колонны указал королю Карлу находившийся подле него немец-перебежчик. Боевой порядок русской пехоты имел две линии: в первой находились первые батальоны полков, во второй — вторые. По первому батальону новгородцев был нанесен удар одновременно двумя отборными, полнокровными шведскими батальонами, имевшими приказ пробить его строй и проложить дорогу другим батальонам в тыл русского боевого порядка.

Новгородский полк был укомплектован уроженцами Новгородской и Псковской губерний, издавна питавшими неприязнь к шведам, не раз являвшимся на их земли завоевателями, вдобавок он имел немалый опыт боев в Лифляндии и Польше, поэтому первый батальон новгородцев стойко принял удар вдвое превосходившего в силах противника и вступил с ним в штыковой бой. Но солдаты отборных шведских батальонов также обладали высоким воинским духом, не уступали они новгородцам и в ратном умении, и оттого исход боя решали не стойкость и воинское мастерство, а число штыков, в которых первая линия Новгородского полка уступала врагу вдвое.

Не сделав ни шагу назад, отчаянно сопротивляясь, первый батальон новгородцев почти целиком погиб в рукопашном бою, и торжествующие шведы с возгласами «Виват!» двинулись в штыки на второй батальон полка. Изрядно поредевшие после схватки два их головных батальона были немедленно усилены еще одним, а к месту наметившегося прорыва устремились несколько полковых колонн противника, готовые вслед за ударным отрядом выйти в тыл к русским и развить успех.

Петр моментально оценил грозившую опасность. Сметя второй батальон новгородцев и пробив огромную брешь в русской боевой линии на всю ее глубину, шведы могли очутиться крупными силами в тылу русских войск. Что последует дальше, догадаться было не трудно: противник повторит то, что несколько часов назад проделал с ними князь Меншиков со своими драгунами: отрежет часть русского левого фланга от главных сил, окружит ее и заставит разделить участь кирасир Шлиппенбаха и пехоты Рос-си. Допустить этого никак нельзя! [108]

— Скачи к батальону, что стоит во второй линии справа от новгородцев! — крикнул Петр адъютанту. — Вели его командиру немедля ударить в штыки на атакующих новгородцев шведов! Чего медлишь — лети пулей!

Пришпорив коня одновременно с адъютантом, Петр помчался к расположенному левее новгородцев батальону, остановился рядом с его командиром. Рванул из ножен шпагу, повернул к солдатам побагровевшее от волнения лицо:

— Наскучило стоять без дела, ребятушки? Будет вам дело! За матушку-Россию — вперед! За мой! Ура-а-а!

— Батальон! — раздался зычный голос его командира. — Штыки — на руку! В атаку — марш! Ура-а-а! — и со шпагой в руке, указывая направление атаки, он зашагал к месту боя новгородцев со шведами.

Гарцующий на коне перед батальоном Петр и шагающий сбоку рослый его командир с выбивающим четкую дробь барабанщиком не могли не броситься в глаза противнику, и вокруг них - тут же засвистели пули. Первым с простреленной головой упал командир батальона, за ним рухнул барабанщик, одна пуля, пробив треуголку царя, обожгла ему на голове кожу, другая снесла с седла пуговицу и вырвала из него кусок.

Но дело было сделано. Обгоняя царя, убыстряя с каждой минутой шаг, к месту схватки новгородцев со шведами спешил слева свежий батальон, справа с криками «Ура!» приближался второй, впереди которого виднелся адъютант Петра. Минута — и оба русских батальона, разрядив мушкеты в противника, смешались с новгородцами и шведами в штыковом бою.

Остановив коня, Петр опустился в седло, вложил в ножны шпагу. Вытер с лица пот, поправил сползшую на глаза треуголку, окинул взглядом поле сражения. Увиденная картина не могла его не обрадовать. Передовые шведские батальоны, атаковавшие русских и сошедшиеся с ними в рукопашном бою, гибли под русскими штыками, а стремящиеся прийти им на помощь резервные колонны таяли на глазах под огнем русской артиллерии, не в состоянии преодолеть смертельную черту, которой та отрезала головные батальоны шведов от их главных сил.

Русская артиллерия господствовала на поле боя, полностью подтверждая свое название бога войны! Семьдесят два русских орудия против четырех шведских, неиссякаемый запас ядер, бомб, зарядов шрапнели против ста выстрелов, которые могли произвести вражеские пушки! Русские ядра образовывали зияющие пустоты в неприятельских колоннах, шрапнель косила шведов шеренгами, рвущиеся бомбы расшвыривали в стороны части тел и клочья окровавленных синих мундиров. Шведская армия, неся огромные потери, могла лишь наблюдать за уничтожением своих авангардных батальонов, не в состоянии оказать им поддержку!

Пуля ударила Петра в грудь, попав в длинный, массивный крест-тельник. Будучи на излете, она не пробила его, однако удар был настолько сильным, что царь пошатнулся в седле и предпочел отъехать подальше от места сражения. Зачем рисковать жизнью напрасно? Исход баталии уже предрешен — истекающая кровью шведская армия полностью утратила способность к наступлению, и когда будет завершен окончательный разгром ее головных батальонов и русская артиллерия перенесет огонь в глубину вражеских боевых порядков, в неудержимую атаку ринется уже русская пехота. Посмотрим, сможешь ли ты остановить ее, король Карл!..

Отдавал должное русской артиллерии и король Карл. Ее огонь был страшен — сквозь него на помощь гибнувшим под русскими штыками передовым батальонам удавалось прорваться лишь отдельным ротам и небольшим группам солдат, которые не могли оказать влияния на результат близившегося к завершению встречного боя русской и шведской пехоты. Это было не все. Донесения, одно тревожнее другого, поступали и от командиров полков, не принимавших непосредственного участия в завязавшемся сражении.

— Ваше величество, Упландский, Кальмарский, Ниладский и Иончепингский полки потеряли от огня русской артиллерии половину своего состава...

— Ваше величество, в полках гвардии, пытавшихся войти в боевое соприкосновение с русскими, выбиты орудийным огнем почти все офицеры...

— Ваше величество, русская артиллерия бьет по нашим резервам, а вторая линия их пехоты готовится к атаке...

Последнее сообщение заставило Карла покрыться холодным потом. Если до этого он еще питал надежду, что отразившие шведское наступление русские сочтут это своим успехом и будут довольствоваться возвращением королевских войск на исходные позиции, сейчас она исчезла. Стало ясно, что царь Петр, сокрушив в штыковом бою и расстреляв из орудий передовые шведские батальоны, намерен сам перейти в решительное наступление, и если не разгромить противника, то нанести ему тяжелейшие невосполнимые потери, после чего тот будет вынужден снять осаду Полтавы и отступить с Украины, что при огромном превосходстве русских в силах равносильно гибели королевской армии. Но царь Петр переоценил свои силы и возможности — его атакующие солдаты истекут кровью на шведских штыках точно так, как перед этим шведские солдаты на русских штыках, а залпы королевских мушкетеров станут валить на землю русских шеренгу за шеренгой не хуже, чем это делала царская картечь. Но чтобы это случилось, Карл перед отражением атаки противника должен ободрить своих солдат, вселить в них непоколебимую уверенность в их победе, и тогда они свершат то, на что способен только шведский солдат, потомок легендарных викингов.

— Поднимите носилки выше и несите меня на линию огня, — приказал Карл драбантам. — Мои солдаты должны видеть своего короля!

Драбанты, подняв на плечи носилки с сидевшим в них королем, сделали всего десяток шагов, как русское ядро угодило в край носилок и сломало их. Упавший на землю на раненую ногу Карл на какое-то время потерял от боли сознание, а когда пришел в себя, вновь приказал нести его навстречу двинувшимся в атаку русским батальонам.

— Носилки разбиты? Дьявол с ними! Сажайте меня на скрещенные пики и несите к моим солдатам!

Драбанты исполнили его приказание и, не обращая внимания на вражеские пули, сменяя у импровизированных носилок убитых и раненых товарищей, понесли короля в гущу начавшегося сражения главных сил русской и шведской пехоты. Двадцать четыре драбанта-телохранителя пали мертвыми у королевских носилок, тысячи солдат видели своего короля, со шпагой в руке призывавшего их к победе, однако все было напрасно.

Шведская пехота, передние ряды которой пытались сдержать в штыковом бою яростно рвущуюся вперед русскую пехоту, а задние ряды обстреливались вражеской артиллерией, смогла удержаться на своих позициях всего несколько минут. Затем ее боевая линия прогнулась, разорвалась в одном, другом месте, и она начала отступать. Этим тотчас воспользовались русские, вклинившись в образовавшиеся промежутки между разрозненными частями некогда сплошной боевой линии противника, и среди поднятой тысячами ног пыли, клубов порохового дыма стало невозможно различить, где синие шведские, а где зеленые русские мундиры.

— Ваше величество, наша пехота погибла! — прокричал подскакавший к носилкам Карла Реншильд. — Молодцы, спасайте короля! — приказал он драбантам, и его тут же поглотил накатившийся вал отступавших солдат.

— Пехота погибла? — прошептал побелевшими губами Карл. — Не может быть... Такого никогда не может быть... — и он повел по сторонам глазами.

Увы, то, что творилось вокруг, свидетельствовало о правоте сказанного Реншильдом. От боевой линии шведской пехоты осталось лишь воспоминание, от нее на поле боя сейчас сохранились разобщенные друг с другом отдельные полки, батальоны, роты, отступавшие куда заблагорассудится их командирам: одни в сторону Полтавы, другие в направлении ближайшего леса, третьи пробивались к своей сохранившей боевой строй кавалерии. Создавалось впечатление, что шведской армией уже никто не командовал, а если и делал это, то солдаты и офицеры не исполняли приказов и были озабочены только спасением своих жизней.

Боже, сколько появилось одиночных солдат и небольших групп пехотинцев, которые, не помышляя о сопротивлении, попросту удирали с поля боя, стремясь укрыться в лесу или побыстрее прошмыгнуть мимо русских редутов, повторив в обратном направлении проделанный утром путь. Неужели его армии конец? Нет, она жива, покуда жив он, ее верховный вождь и король Швеции. А он будет жить, наплевав и на свистящие кругом пули, и на доносящиеся со всех сторон победные крики русских солдат.

Карл хранил молчание и когда его пересаживали со скрещенных пик на лошадь раненого драбанта Брадке, и когда небольшой отряд оставшихся в живых телохранителей и королевских гвардейцев, окруживших его, поскакал к русским редутам в направлении своего оставленного у Полтавы обоза. Здесь им повторно пришлось прорываться сквозь вражеский орудийный огонь и ливень мушкетных пуль, одна из которых угодила в лошадь под Карлом. Устраивая раненую ногу на шею новой лошади, которую отдал ему капрал Гиерта, Карл глянул на Пипера, неотлучно находившегося подле него:

— Граф, в лагере остались мои письма и документы государственной важности. Мне крайне не хотелось бы, чтобы они оказались в чужих руках. Прошу вас возвратиться в мою палатку и уничтожить их. Себе в помощь возьмите моего секретаря Седерьельма. Успеха вам...

Петр отнял от глаз подзорную трубу, с довольной улыбкой произнес, обращаясь к возглавившему вновь собравшуюся возле царя свиту Шереметеву:

— А шведы-то бегут, господин фельдмаршал. Ей-богу, бегут.

— Удирают, Государь, — подтвердил Шереметев. — Самым форменным образом удирают.

— Посмотри, который час.

— Половина десятого, Государь, — ответил Шереметев, взглянув на свой золотой брегет.

— Половина десятого? — удивился Петр. — Всего полчаса боя, и непобедимые хваленые шведы показали нам спину. Жидок в сражении оказался нынешний швед, весьма жидок [109].

— Истинно так, жидок, — поддакнул Шереметев. — Ежели неприятель ищет спасения в бегстве, значит, скоро в большом числе появится пленные, в том числе знатные особы. Надобно быть готовыми к их встрече, Государь. Если о силе твоей армии Европа составит представление, узнав о поражении и множественности потерь королевского войска, то о твоей персоне будет судить по уважению и милосердию, которые ты проявишь к побежденным.

— Пожалуй, ты прав, господин фельдмаршал. Сражение мы выиграли, настала пора подумать о большей политике и вспомнить о Европе. Вели драгунам начать преследование неприятеля, а чтобы гетман не был на нас в обиде, пусть тоже отправит пару полков вдогонку за беглецами и к полудню будет с князем Волконским у меня...

Прискакав в свой лагерь под Полтавой, Пипер с Седерьельмом бросились в палатку короля, принялись собирать и сваливать в общую кучу все личные бумаги и служебные документы Карла. Поджечь их они не успели — раздавшийся поблизости конский топот, залихватский свист и гиканье заставили королевского секретаря выглянуть наружу.

— Казаки Скоропадского! — испуганно крикнул он, тут же задергивая полог палатки. — Уже ворвались в лагерь! Не сомневаюсь, что ограбить первым они захотят именно жилище короля, и мы окажемся в их руках!

— Вы правы, особенно учитывая, что им наверняка известно по слухам о находящейся при короле части саксонской контрибуции, — произнес Пипер, поспешно надевая шляпу и набрасывая на плечи плащ, снятый в душной палатке. — Не знаю, как вы, а я предпочитаю сдаться в плен царскому офицеру, чем полупьяному казачьему старшине, вряд ли способному отличить первого министра короля Швеции от простого солдата его армии.

— Разделяю вашу точку зрения, граф, — сказал Седерьельм. — Поэтому, покуда у нас есть время, нужно немедленно поспешить к воротам, ведущим из лагеря к Полтаве, и сдаться полковнику Келину.

— Тогда какого» черта мы здесь торчим! На лошадей!

Пиперу с Седерьельмом удалось ускользнуть от казаков и выбраться из шведского лагеря, и на пути к Полтаве они попали в руки русских драгун, отправленных Шереметевым для сообщения гарнизону Полтавы об одержанной победе.

— Поздравляю вас, господин поручик, вы принимаете шпагу у шведского графа и первого министра короля Карла, — торжественно заявил Пипер командиру драгун.

— Я не воюю с цивильными особами, кем бы они ни являлись, — ответил офицер. — Думаю, господин министр и шведский граф, вам будет сподручней объясниться с господином фельдмаршалом Шереметевым, к которому вас сейчас доставят мои солдаты.

В шатре Петра, куда были отконвоированы Пипер и Седерьельм, они оказались не первыми: там уже были фельдмаршал Реншильд, генералы Шлиппенбах, Росс, Гамильтон и даже придворный историк Карла Нордберг, что особенно обрадовало королевского секретаря. Вскоре в шатер привели генерала Стакельберга, королевского министра Гемерлина и принца Максимилиана Вюртембергского, которого царь, введенный в заблуждение его молодостью и светлыми волосами, принял за короля Карла. Узнав о своей ошибке, он был разочарован.

— Неужели-таки я не увижу сегодня брата Карла? — спросил Петр у Реншильда и получил ответ, что свидание царя с королем вполне возможно, ибо тот видел Карла живым за несколько минут до начала бегства королевской армии, и уверен, что таковым Карл пребывает и поныне.

Появления плененного шведского короля Петр ждал до полудня. За это время ему были показаны найденные разбитые носилки Карла, которые Петр велел сберечь и доставить в Москву, сообщено, что в неприятельском лагере захвачены не только личные бумаги короля и важные документы, но и два миллиона золотых саксонских ефимков, а о судьбе Карла не поступало никаких известий.

Ожидание наскучило царю, и он приказал Шереметеву строить войска для благодарственного молебна, после которого состоится пир по случаю победы над супостатом.

— А тот, кто доставит мне короля Карла либо отыщет его тело, получит, независимо от происхождения и нынешнего положения, чин генерала и награду, которую пожелает, — объявил Петр.

После полудня он выехал к выстроенным на поле отгремевшего сражения войскам. С непокрытой головой, в мундире гвардейского офицера он благодарил русское воинство за проявленную храбрость, велел проявить заботу о раненых, а в час дня пешком прибыл в походную церковь. Там был отслужен благодарственный молебен, а когда хор запел «Тебе Бога хвалим», прозвучали три орудийных залпа. По завершению молебна в царском шатре начался пир Петра с генералитетом и ближайшими сподвижниками, на который были приглашены пленные генералы и полковники шведской армии. Полы шатра были подняты, на карауле у него стояла гренадерская рота гвардейского Преображенского полка, звучала бравурная музыка.

Перед началом пира пленники официально должны были признать себя побежденными, и граф Пипер первым, став на колено, протянул свою шпагу царю. Однако тот приказал знатным: пленникам и генералам сдать шпаги князю Меншикову, а у полковников их принимал генерал Алларт. После завершения процедуры Петр поблагодарил фельдмаршала Реншильда за личную храбрость и честное исполнение долга и в знак своего к нему расположения вручил ему взамен отданной Меншикову шпаги русскую офицерскую.

— Теперь, господа, к столу, — пригласил Петр присутствующих в шатре, и когда все расселись, обратился уже только к пленникам: — Господа, брат мой Карл пригласил вас сегодня к обеду в шатрах моих, но не сдержал королевского слова; мы за него исполним и приглашаем вас с нами откушать.

Поднявшись за столом с кубком в руке, Петр провозгласил тост:

— Пью за здоровье моего брата Карла! — и после прогремевшего вслед за здравицей пушечного залпа добавил: — Пью также за здоровье моих учителей!

Реншильд с недоумением посмотрел на царя и, набравшись смелости, поинтересовался:

— Ваше величество, кто эти учителя?

— Вы, шведы, — ответил Петр, осушая кубок с вином.

— Хорошо же ваше величество отблагодарили своих учителей, — усмехнулся Реншильд.

Пир удался на славу, вино лилось рекой, чисто мужская, тем более офицерско-генеральская компания не требовала соблюдения чопорных условностей и особого пиетета, и через пару часов среди пирующих невозможно было отличить победителей от побежденных. А к вечеру все стали чуть ли не закадычными друзьями, и граф Пипер доверительно шептал на ухо канцлеру Головкину, что он несколько раз советовал королю заключить с Россией «вечный мир», однако тот не слушал его, а Реншильд признался Меншикову, что генерал Левенгаупт с глазу на глаз сказал ему после Лесной, что нынешняя русская армия в корне отличается от прежней, которую они били под Нарвой, и победа над ней маловероятна, а он не поверил ему, за что сегодня и расплатился.

— С графом Левенгауптом мы старые знакомцы, еще с прошлой осени, — заметил Меншиков. — Но отчего я не вижу его за столом? Неужто он ранен или, хуже того, убит?

— Ваше волнение напрасно, господин князь, — успокоил Меншикова Реншильд. — Думаю, генерал жив-здоров и в эти минуты уводит свои полки от Полтавы к Переволочне, чтобы спасти их за Днепром. Вполне возможно, с ним король Карл.

— Уводит от Полтавы свои полки? — встрепенулся Меншиков. — О каких полках говорите, господин фельдмаршал? Шведская армия разбита, и ее уцелевшие после побоища солдаты сейчас ищут спасения в окрестных лесах и болотах.

— Армия — да, разбита, но генерал Левенгаупт, заранее предвидя плачевный исход сражения, смог не допустить разгрома вверенных его командованию войск и в полном порядке отступил с ними с поля боя. Пытаясь пробиться к его колоннам, я и был пленен драгунами.

— Хорошенькое дельце, — пробурчал Меншиков. — Мы здесь празднуем победу, а Левенгаупт уводит к Днепру остатки шведской армии, причем, возможно, с королем Карлом. Ну нет, любезный граф, здесь тебе не Лесная, и удрать на сей раз тебе не удастся.

Быстро допив кубок с вином, который в продолжение всего пиршества Меншиков не выпускал из рук, он тронул за локоть Петра:

— Мин херц, дозволь напомнить тебе об одном нашем старом приятеле — графе Левенгаупте. Знаешь, чем он сейчас занят? Уводит полки, которые смог уберечь от разгрома, к Переволочне, а с ним, по всей видимости, и твой милый братец король Карл. Как-то не совсем хорошо получается — мы с тобой веселимся по случаю поражения непобедимых до сей поры шведов, а поражения, оказывается, не было. Попросту пощипали мы маленько шведа на Яковецком поле, он отступил спокойненько с него со своим королем — и всех делов. А завтра твой братец Карл с Левенгауптом присовокупят к остаткам своей армии оставленные под Полтавой полки, разбросанные гарнизонами в местечках южнее Полтавы батальоны и продолжат войну...

— Не порть настроение, Данилыч, — отмахнулся от Меншикова Петр. — Говоришь, не совсем хорошо получилось с Левенгауптом? Тогда для чего у меня ты, начальник кавалерии? Отправь за генералом несколько конных полков, и пускай добьют его воинство, покуда оно не ушло далеко, а заодно доставят на пир до его завершения брата моего Карла. Или по случаю победы твои драгуны на ногах не стоят, и посылать некого? В таком случае недобитым Левенгауптом и королем займется гетман с казаками.

— Обижаешь, мин херц. У меня на всякий случай в полной боевой готовности пребывают пять полков. А вот с командирами, которым можно было бы доверить столь деликатное дело, как пленение короля, действительно трудновато. Все господа генералы перед тобой, и, как видишь, ни один без посторонней помощи задницу от стула не поднимет.

— Для того они и приглашены на царский пир, чтобы пить до усыпу. Лучше скажи, кто тебе нужен, а я позабочусь, чтобы он стал пригож для дела.

— Перво-наперво драгунам необходим толковый командир, которому было бы по плечу померяться силами с таким опытным воякой, как генерал Левенгаупт. Во-вторых, это должна быть высокородная особа, которой граф без урону своей чести мог бы отдать шпагу, а король Карл иметь ее своим... попутчиком в дороге к твоему шатру на пир, мин херц.

— Тебя послушать, так за Левенгауптом надобно отправляться мне, тебе либо Шереметеву, — пошутил Петр. — Не слишком ли много чести? Твои помощники добрые рубаки? Добрые, иначе не ходили бы в генеральских чинах. Ренне ранен, поэтому драгун возглавит Боур. И знатную особу сыщем;, — Петр повел глазами по пирующим. — Чем Мишка Голицын плох: князь, генерал-лейтенант, гвардеец, рожа круглая, красная, усы рыжие, глаза наглые... и высокороден, и красавец. А что оба лыка не вяжут и ни бельмеса не соображают — дело поправимое: велю холодной водой окатить да и ветерок с болот при быстрой скачке не замедлит им мозги проветрить. Как, отправляем обоих соколиков за генералом и королем?

— Отправляем, мин херц...

Посланные вдогонку за Левенгауптом генерал-лейтенанты князь Михаил Голицын и Боур уже не застали в окрестностях Полтавы никаких шведских войск. Многоопытный полковник Келин, велевший казакам Левенца продолжать вести постоянное наблюдение за расположением шведских войск и их перемещениями даже после получения известия о разгроме королевской армии, сообщил им, что неприятельский обоз действительно стал прибежищем остатков королевской армии. Согласно показаниям захваченных казаками-разведчиками пленных, среди возвратившихся с поля сражения вражеских генералов был и Левенгаупт, приведший с собой несколько полков, к которым тут же примкнули оставшиеся под Полтавой и в шведском лагере неприятельские солдаты, и сам король Карл.

Шведы пребывали на месте весь день, готовя обоз к длительному пути и пополняя свои ряды новыми беглецами, которым удалось спастись от погони и добраться к своим. Ушли из-под Полтавы шведы вечером в походных колоннах, при артиллерии, с распущенными знаменами, со всем обозом. Намного раньше шведов расположение обоза покинул крупный отряд казаков-мазепинцев во главе с гетманом, которые во время сражения несли охрану обоза. И мазепинцы, и шведы двигались по правому берегу Ворсклы в направлении ее устья.

К полученному от Голицына и Боура сообщению Петр отнесся спокойно.

— Жив король, Данилыч, и значит, скоро мы с ним свидимся. Ну куда ему деться от нас с пехотой, ранеными, обозом, пушками? Да еще когда на хвосте неотрывно висят драгуны Голицына и Боура. Ложимся спать — завтра дел невпроворот, а новый день покажет, как дальше поступить с королем-беглецом...

[110]

На следующий день с четырех часов утра солдаты начали копать две братские могилы для своих погибших. К шести часам они были готовы, и в присутствии Петра со всем генералитетом состоялось погребение. В одну могилу клали убитых офицеров, в другую — солдат и сержантов. После молитвы, обращаясь к открытым могилам, Петр держал речь:

— Храбрые воины, за благочестие, отечество и род свой души свои положившие! Вем, яко страдальческими венцами вы увенчалися и у праведного подвигоположника Господа дерзновение имати: споспешествуйте мне в праведном оружии моем против врагов отечества и благочестия, молитвами вашими да возможем в мире прославлять Бога и ваши подвиги.

После речи, отвесив перед могилами три земных поклона, Петр первым стал засыпать их землей, его примеру последовали фельдмаршал Шереметев и генералы. Громыхали орудийные залпы, разносилась ружейная трескотня, полковые оркестры исполняли траурные марши — и под эти звуки вырос огромный курган, на вершине которого Петр укрепил крест с надписью: «Воины благочестивии за благочестие кровию венчавшиеся, лета от воплощения Бога Слова 1709 июня 27 дня».

Погребены были и погибшие шведы, погребальный обряд над ними был совершен пленными протестантскими священниками. На месте сражения и у редутов было обнаружено 9224 неприятельских тела, а вместе с собранными на расстоянии трех миль от места боя телами беглецов был захоронен 13281 труп. Общие потери русской армии убитыми и ранеными составили 4635 человек.

Отдав дань погибшим воинам, Петр в сопровождении генералитета отправился в Полтаву, где выразил свое восхищение героизмом гарнизона крепости и самоотверженностью всех ее жителей, в знак своей милости всенародно поцеловал в голову коменданта Келина. В беседе с ним Петр узнал, что во время осады погибли 1634 человека и ранены 1195, а шведов полегло при штурмах свыше пяти тысяч, что неприятель четырежды взбирался на вершину крепостного вала и столько же раз сбрасывался вниз, что на сей день в крепости осталось полторы бочки пороха и восемь ящиков патронов, однако гарнизон и жители не помышляли о сдаче.

Услышанное произвело на царя столь сильное впечатление, что после благодарственного молебна, проходившего под пушечные и мушкетные залпы, он посетил раненых защитников Полтавы, объявил многим об их награждении, а затем отправился обедать к коменданту Келину.

И здесь произошло то, чего он не мог никак ожидать. Под звуки трубы к нему прибыл шведский генерал Мейерфельд, сообщивший, что явился из Старых Санжар от короля Карла с предложением заключить с Россией мир на условиях, которые царь Петр предлагал Швеции минувшей зимой.

Переглянувшись с Меншиковым, Петр ответил:

— Поздно король принимается за мир; прежде предложенные нами кондиции уже не соответствуют настоящему положению дел. Впрочем, я не отрицаюсь от мира, но только на условиях приличных и сходных со справедливостью.

Выпроводив Мейерфельда, Петр глянул на Меншикова:

— Дождались, Данилыч? Верно ты сказал — это мы с тобой считаем, что разгромили короля под Полтавой, а он полагает, что просто снял с крепости осаду из-за неудачного боя и по-прежнему стоит во главе армии и может на равных вести с нами переговоры о войне и мире. Сколько у тебя после сражения осталось солдат в полках? Примерно по восемьсот душ? Бери шесть полков, прихватывай по пути Голицына с Боуром и поскорее выбей у моего брата Карла дурь, о которой я только что упомянул. А чтобы тебе легче было это сделать, я ближе к вечеру велю гетману отправить тебе на подмогу пару-тройку его полков. Пленив короля, возврати ему шпагу и прояви подобающие его особе почет и уважение, а изменника Мазепу прикажи заковать в кандалы, взять под строгий караул и не давать никаких поблажек. С Богом, Данилыч...

29 июня был день именин Петра, и он устроил новый пир, пригласив на него опять-таки пленных шведских генералов и полковников. Однако после пира их ждал не совсем приятный сюрприз — все они согласно знатности происхождения и чинам были распределены «для присмотру, надлежащего содержания и харчевания» между русскими военачальниками и вельможами. Князю Меншикову был поручен принц Вюртембергский, фельдмаршалу графу Шереметеву — фельдмаршал граф Реншильд, канцлеру Головкину — первый министр короля Карла Пипер.

Такая судьба ждала до отправки на поселение в губерниях центральной России и всех остальных пленных. Согласно традициям русской армии, она не содержала пленных в специально отведенных местах или лагерях, а до определения их участи отдавала под присмотр своим воинским чинам, которые несли за них ответственность: генералы попадали к генералам, штаб-офицеры к штаб-офицерам и так до сержантов и рядовых включительно.

В этот День пир состоялся не только в царском шатре, свое освобождение праздновали все жители Полтавы и ее бывший гарнизон — русские солдаты коменданта Келина веселились на всю Ивановскую, а казаки полковника Левенца гуляли от души и без удержу.

Король Карл прискакал к своему обозу в первом часу дня и был встречен прибывшими туда раньше него ранеными генералом Мейерфельдом и полковником Гиертом. Позже стали появляться другие беглецы: пешие и конные, одиночки и группы, раненые и невредимые, а генерал Левенгаупт привел с собой несколько полностью сохранивших боевой строй и воинскую дисциплину полков. Опасавшийся прежде захвата обоза русскими драгунами либо казаками Скоропадского и находившийся в подавленном настроении, Карл с прибытием войск Левенгаупта воспрянул духом и потребовал собраться у себя всем оказавшимся в обозе генералам, не забыв пригласить и гетмана Мазепу.

Вопрос решался один — что делать? То, что из-под Полтавы необходимо уходить, было ясно всем, кроме короля.

— Бегство постыдно! — напыщенно заявил он. — Лучше сражаться с врагом до последнего и погибнуть с честью, чем уронить славу потомков непобедимых викингов!

Но генералы хором настаивали на скорейшем отступлении от крепости, к их уговорам присоединился Мазепа, и Карл постепенно стал склоняться к общему мнению.

— А что посоветуете вы, генерал? — обратился король к Левенгаупту, единственному из всех присутствовавших хранившему молчание.

— По-моему, мы заняты бесплодным делом и попросту теряем драгоценное время, — раздраженно ответил тот. — Разве у нас нет опыта боя под Лесной, когда мне после поражения удалось спасти остатки корпуса? Точно так обстановка диктует поступить и сейчас: обоз и все лишнее сжечь, артиллерию вывести из строя, боевое имущество уничтожить, обозных лошадей распределить между пехотинцами и с запасом боеприпасов и провизии, которые можно взять с собой в походных вьюках, как можно скорее поспешить к Днепру.

— Генерал, вы только и умеете, что бегать от неприятеля! — взорвался Карл. — Если под Лесной вы потерпели постыдное поражение, то сегодня армия после не совсем удачного наступления возвратилась на исходные позиции и готова к продолжению боевых действий. А если вы намерены и дальше сеять панические настроения, лучше избавьте нас от своего присутствия.

Поклонившись королю, Левенгаупт молча вышел, но оставшиеся продолжали уговаривать Карла скорее уйти из-под Полтавы. Тот в конце концов пошел им навстречу, хотя поступил совсем иначе, чем советовал Левенгаупт.

— Моя армия не бежит, а временно отступает, — объявил он. — Поэтому мы выступим в поход со всем обозом и артиллерией, со всеми запасами снаряжения и амуниции, со знаменами впереди полков. Выход из сегодняшнего временного лагеря назначаю после захода солнца.

— Как тебе нравится этот генеральский балаган? — тихонько спросил Мазепа у Орлика.

— Не очень, — так же тихо ответил тот. — Скоморохи... Хотя понять их игру с королем можно — что им грозит, окажись они в русском плену? Ровным счетом ничего. А вот с меня и вашей ясновельможности у царя Петра спрос будет иной — перед плахой мы познакомимся и с дыбой, и с каленым железом, и с кнутом.

— Да, потешится он нашими муками вдоволь, — согласился Мазепа. — А потому пускай король разыгрывает из себя храбреца и дальше, а нам ребячество ни к чему. Я уже велел тысяче отборных казаченек из бывших сердюков и реестровиков оседлать коней и быть наготове, сейчас с ними поскачем к Днепру. А королю скажу, что отправился проверить, не перерезали ли русские драгуны или казаки Скоропадского дорогу на Переволочну и, ежели они сделали это, очистить ее от них...

Шведские войска выступили в путь вечером, и к утру следующего дня без всяких происшествий были в Новых Санжарах. Королю удалось поспать всего три часа, как его разбудил генерал Крейц.

— Ваше величество, русская конница преследует нас. Она почти рядом.

— Какова ее численность?

— Около пяти тысяч сабель, но она может быть лишь головным отрядом отправленной за нами в погоню кавалерии. Что прикажете делать — готовиться к бою или продолжать марш к Днепру?

— Делайте, что хотите, — равнодушно ответил Карл.

Генерал Крейц был близким другом Левенгаупта, находился в его подчинении в бою при Лесной и в сражении на Яковецком поле, поэтому, воспользовавшись ответом короля, поступил согласно совету Левенгаупта, который тот дал Карлу под Полтавой: приказал сжечь обоз, оставив повозки только для перевозки раненых, уничтожить всю поклажу за исключением той, что поместилась во вьюках, раздать обозных лошадей пехотинцам. В результате скорость движения намного увеличилась, и на рассвете 29 июня отступавшие добрались до Кобеляк.

Здесь от примкнувшего к шведам отряда запорожцев стало известно, что раньше беглецов преследовали царские генералы Голицын и Боур, а теперь их догнал князь Меншиков с несколькими полками драгун, который возглавил погоню. Сообщение было тревожным, и Карл приказал немедленно покинуть местечко. Поэтому, когда к Кобелякам в восьмом часу утра прибыла конница Меншикова, ее встретило лишь шведское прикрытие, завязавшее с драгунами бой за броды через речку Кобелячку с целью выиграть время для отрыва своих главных сил от противника.

Вечером того же дня шведы достигли Переволочны, где их поджидал находившийся здесь еще с 27 июня Мазепа со своим отрядом. С ним были запорожцы во главе с Гордиенко, которые решили до конца быть со своими союзниками, а не искать спасения в таборе нового кошевого Богуша в турецких Алешках.

Глазам Карла предстала мало радующая их картина: заболоченное пространство, сжатое с юга Днепром, с востока — впадающей в него Ворсклой, с северо-запада — речкой Пслом. С северо-востока пространство было окаймлено грядой холмов, с которых открытая, безлесая местность хорошо просматривалась и могла легко простреливаться. Местечко и замок посреди него были дотла сожжены экспедицией полковника Яковлева, и сейчас о них напоминали груды развалин. Однако хуже было другое — русские уничтожили все находившиеся в Переволочне и поблизости от нее переправочные средства, а преодолеть без них быстрый, достигающий здесь полумили в ширину Днепр было весьма непростым и рискованным делом.

Правда, казаки Мазепы и запорожцы в ожидании шведов не теряли зря времени и постарались собрать к месту будущей переправы все, что могло держаться на воде. Мазепинцы обшарили берега Днепра и Ворсклы, где не смогли побывать русские, и пригнали оттуда несколько десятков рыбацких челнов и паромов. Запорожцы, среди которых оказалось немало местных уроженцев, отыскали в близлежащих лесах штабели заготовленных селянами для своих нужд бревен и доставили их к Днепру.

Но этого было мало, ничтожно мало, чтобы в считанные часы перебросить на противоположный берег свыше двадцати тысяч шведов и казаков, не считая их лошадей, артиллерии, повозок с ранеными. А время шло буквально на часы — дозорцы Гордиенко сообщили, что не менее девяти тысяч драгун князя Меншикова с двадцатью орудиями на подходе к Переволочне, а за ними следует примерно столько же казаков гетмана Скоропадского. Необходимо было спешить, а генералам и Мазепе вновь, как в обозе под Полтавой, пришлось возиться с королем, который опять вспомнил о своей родословной и отказался переправляться на правый берег Днепра.

— Я, потомок отважных викингов, от одного имени которых со времен седого средневековья трепетала вся Европа от Новгорода до Крита, побегу от неприятеля? Никогда! У меня есть армия, а у армии есть я, и мы достойно встретим врага! — с пафосом заявил он.

— Ваше величество, противник намного сильнее нас, — сказал Левенгаупт, впервые со дня ухода из-под Полтавы появившийся на глаза Карлу. — Если мы вступим с ним в бой, он нас истребит или пленит.

— Все равно я не покину своих солдат. Мы вместе станем обороняться от врага и вместе погибнем.

— Бог поставил ваше величество правителем народа, и вы должны будете отдать Богу отчет за него. Если спасете свою особу, то найдете еще способ спасти отечество и всех нас, своих несчастных подданных. Если же попадете в неприятельские руки, тогда все пропало, — настаивал на своем Левенгаупт.

— Я согласен скорее попасть в неприятельские руки, чем умышленно покину войско, — упрямо произнес Карл.

— Ну а мы не такие дурни, как ты. Не так ли, друже Филипп? — шепотом спросил Мазепа у Орлика.

— Само собой, ваша ясновельможность. Поэтому не податься ли нам к нашим лодкам, а паны генералы пускай начинают с королем свою обычную ярмарку.

— Дельная мысль. Должен же кто-то первым начать переправу и проложить маршрут на тот берег? Почему бы этими первопроходцами не стать нам с тобой?

— Точно так, как мы уже были ими на пути к Переволочне, — усмехнулся Орлик. — Тогда мы дожидались короля на одном берегу Днепра, теперь подождем на другом. А поскольку русские поблизости и ярмарку долго продолжать опасно, то наша разлука с королем не должна затянуться.

Около четырех десятков лодок, разысканных и доставленных мазепинцами с берегов Днепра и Ворсклы, были готовы к отплытию, в них уже сидели на веслах гребцы.

— В мою лодку погрузить войсковую казну, войсковые регалии и раненых, — приказал Мазепа. — В другие — канцелярию, войсковое добро и тоже раненых. Вторым рейсом переправить не вместившихся сейчас в челны раненых и хворых и лишь потом перевозить через реку всех остальных.

В лодку с Мазепой были загружены два бочонка с золотыми монетами и несколько мешков с серебряными, войсковые и гетманские регалии, свободное пространство на дне и скамьях было занято ранеными. Когда осевшая в воду до края бортов лодка достигла середины Днепра, где вовсю гулял ветер, волны стали перехлестывать через борта, угрожая пустить маленькое суденышко на дно.

— Серебро — в воду! — приказал Мазепа.

За борт было сброшено три четверти мешков с серебряными монетами, прежде чем лодке перестала грозить опасность. Высадившись на правый берег, Мазепа тут же отправил лодки за оставшимися на том берегу ранеными казаками, приказав джурам и переправившемуся с ним личному конвою не расседлывать лошадей и быть готовыми к походу в сторону низовий Буга независимо от того, переправится на их берег шведский король или нет.

А у палатки Карла генералы все еще продолжали уговаривать своего короля.

— Когда армия увидит меня верхом на коне, она станет сражаться так же храбро, как прежде, — утверждал Карл.

— Нет, ваше величество, если неприятель атакует нас, многие солдаты сложат оружие, а другие, спасая свою честь, бросятся в воду, — возразил ему генерал-квартирмейстер Гилленкрок, разделявший точку зрения Левенгаупта.

— Но что станет со мной, если я окажусь в плену? — спросил Карл.

— Сохрани нас Бог от этого! — перекрестился Гилленкрок. — Но если такая беда случится, русские станут влачить вашу особу с триумфом по России и вынудят вас заключить со Швецией мир на унизительных для нее условиях.

— Швеция не обязана будет соблюдать условия, которые я буду вынужден принять насильно, — парировал Карл.

— Вы сами, ваше величество, не предадите себя такому бесчестью и не заставите своих верных подданных нарушать обещания, данные их королем даже вследствие насилия, — сказал Гилленкрок.

Не зная, что возразить, Карл махнул рукой:

— Господа, оставьте меня в покое, — и велел драбантам занести носилки с ним в палатку.

— Черта с два, — зло буркнул генерал Крейц и, оттолкнув стоявшего у входа в палатку часового, шагнул внутрь.

Разговор продолжался всего несколько минут. То ли доводы Крейца показались королю более убедительными, чем Левенгаупта и Гилленкрока, то ли он решил, что предназначенную для истории роль он уже сыграл, но появившийся из палатки Крейц громко объявил:

— Господа, король согласен оставить армию и переправиться через Днепр.

Носилки с Карлом были доставлены к его коляске на берегу Днепра, к которой заранее были подогнаны две скрепленные между собой лодки. Передние колеса коляски были помещены в одну лодку, задние — в другую, места гребцов в них заняли двенадцать драбантов. Прежде чем отдать последние распоряжения, король решил проститься с находившимися поблизости солдатами и офицерами, и с прискорбием обнаружил, что его персона мало кого из них интересует, а его слова попросту пропускаются мимо ушей.

Достигнув берега Днепра и не получив еще никаких распоряжений, войска начали переправу самостоятельно, не обращая внимания на звучавшие кое-где приказы офицеров, пытавшихся придать организованность этому стихийному процессу. Солдаты ломали повозки с ранеными, сколачивали из досок легкие плотики и пускались на них в плавание к другому берегу, их товарищи использовали для тех же целей колеса повозок.

Но большинство солдат были заняты сколачиванием и связыванием тяжелых, громоздких плотов из доставленных запорожцами бревен, однако для этого у них не хватало ни веревок, ни цепей, ни нужной толщины проволоки и необходимой длины гвоздей. Кое-как скрепленные на скорую руку бревна расползались от ударов волн на первых минутах плавания, и тогда реку начинали оглашать крики тонущих людей. У нескольких добротно сработанных плотниками-саперами по приказу Гилленкрока паромов, предназначенных для переправы личной охраны Карла — оставшихся в живых драбантов, 1100 гвардейцев и польских гусар графа Понятовского — шли потасовки их охраны с рвущимися к паромам солдатами.

Положение переправлявшихся шведов было бы еще печальнее, если бы на помощь им не пришли запорожцы. Верные союзническому долгу и боевому братству, они не могли бросить в беде тех, с кем совсем недавно сражались и умирали под Соколками. Тогда на левом берегу Ворсклы в ожесточенном бою сошлись семь тысяч драгун русского генерал-лейтенанта Ренне и сводный отряд шведского генерал-лейтенанта Крузе, состоявший из 2730 кирасир короля Карла, 500 казаков-мазепинцев и трех тысяч сечевиков под началом кошевого Гордиенко. Русские были разбиты и отступили, потеряв четыреста человек убитыми и свыше тысячи ранеными, но и шведы с казаками оставили на поле сражения 290 своих убитых и раненых.

Привычные к подобного рода переправам, знавшие на Днепре у Переволочны все омуты и водовороты, запорожцы легко и без каких-либо хлопот и затруднений переплывали реку, держась одной рукой за гриву коня, а другую с узлом, где была одежда, оружие и рог с порохом, подняв над головой. Трагическое положение союзников заставило их переправляться по-другому. Перед тем, как пуститься с конем вплавь, запорожцы закрепляли на бревне или легком плотике один конец веревки, второй брали себе в зубы и лишь тогда начинали переправу. И теперь на реке, насколько это позволяла рассмотреть сгущавшаяся тьма, Карл видел десятки бревен и плотиков с пятью-шестью ухватившимися за них шведскими солдатами, которые тащили к противоположному берегу два-три державшихся за конские гривы запорожца со своими концами веревок в зубах.

Генералы были правы — его армия не собиралась воевать за своего короля, она была занята собственным спасением, не позаботившись даже выслать сторожевых дозоров в направлении гряды холмов, откуда скорее всего могла появиться русская погоня.

Проследив, чтобы в лодки были погружены его любимый серебряный сервиз, с которым он не расставался и в походах, и та часть саксонской контрибуции, которую он держал не в лагере, а в обозе, Карл обратился к стоявшим на берегу генералам и полковникам:

— Генерал Левенгаупт, вы назначаетесь командующим оставляемой мной из-за ранения армии. Приказываю вам сохранить ее в целости и увести в татарскую степь к нашему союзнику крымскому хану. Да поможет вам Бог.

Левенгаупт поклонился королю, поцеловал ему руку, и лодки с каретой поплыли к противоположному берегу, где были встречены Мазепой и Орликом.

— Сколько с вами казаков, господин гетман? — без лишних предисловий поинтересовался Карл.

Полторы тысячи сабель.

— А сколько солдат у нас? — спросил Карл у Гилленкрока, переправившегося одновременно с королем на пароме с ближайшими сподвижниками и любимцами Карла: генералами Спарре и Лагеркроне, полковниками Гердом, Гиертом, Дальдорфом и Гротгузеном, статс-секретарем Мюллерном.

— С теми, что переправились самостоятельно, около двух тысяч.

— Почему я не вижу запорожского гетмана Гордиенко?

— Он еще на том берегу и намерен переправиться, когда там не останется ни одного его казака.

— Полагаю, нам не стоит его ждать, — сказал Карл. — Казаки господина Гордиенко отличные кавалеристы, хорошо знают свою степь и без труда нас догонят. Вы согласны со мной? — повернулся Карл к Мазепе.

— Полностью, ваше величество. Я уже отправил сотню казаченек для разведки предстоящего нам маршрута и выслал сильные дозоры в сторону Брацлавщины, где хозяйничают отряды Палия...

Кошевой Гордиенко с несколькими старшинами и десятком джур переплыл Днепр с последний сотней своих сечевиков. Какое-то время, повернувшись лицом к оставленному берегу, молчал, затем обратился к спутникам, комкавшим в волнении в руках шапки и смахивавшим с глаз то ли оставшиеся еще брызги днепровской воды, то ли появившиеся слезы.

— Что зажурились, хлопцы? Покидаем родную нам Гетманщину и разрушенную царем Петром неньку-Сечь? Напрасно надеялись, что гетман Мазепа и шведский король Карл помогут нам отвести от Украины и Запорожья московскую угрозу? Ну и ляд с ними обоими! Своими саблями проложим обратную дорогу и на Украину, и на Сечь! Клянемся в том, други-браты!

— Клянемся, батьку! — грянуло в ответ...

[111]

Переправа шведов закончилась поздней ночью, когда усталость после длительного дневного перехода стала валить людей с ног, а плавание через реку из-за кромешной темноты и отсутствия помощников-запорожцев стало сопряжено со смертельным риском. Решив продолжить переправу с первыми лучами солнца и выставив вокруг разбитого на берегу Днепра лагеря караулы, шведы улеглись спать. Едва забрезжил рассвет, Левенгаупт был разбужен встревоженным Крейцем:

— Все пропало. Мы опоздали — на высотах Меншиков.

Прильнувший глазом к подзорной трубе Левенгаупт увидел на холмах северо-восточнее сожженной Переволочны колонны русской кавалерии. Растекаясь в стороны, она выстраивалась в боевой порядок, занимая место в промежутках между своими пятью четырехорудийными батареями, уже уставившимися жерлами в направлении шведского лагеря. Прибывший с ближайшего к холмам аванпоста лейтенант доложил, что к нему в сопровождении барабанщика явился русский офицер-парламентер, требующий встречи с генералом Левенгауптом для передачи ему ультиматума князя Меншикова.

— Пропустите его.

Появившийся под дробь барабана русский драгунский капитан от имени князя Меншикова потребовал немедленной и безусловной капитуляции, обещая в случае отказа атаковать и истребить беглецов.

— Прошу вас подбирать выражения, господин капитан, — строго заметил Крейц. — Перед вами не беглецы, а армия шведского короля Карла. Которая, к тому же, вдвое превышает корпус генерала князя Меншикова и готова померяться с ним оружием.

— Господин генерал, я не первый год воюю против шведов и уважаю их как отважных солдат. Но сейчас шведской армии нет, есть лишь толпы не подчиняющихся дисциплине солдат, брошенных на произвол судьбы их королем, не имеющие зарядов к орудиям и располагающие ограниченным запасом патронов. Мы с вами не обменялись еще ни единым выстрелом, а у нас в плену свыше пятисот сбежавших от вас солдат. Есть и пара десятков офицеров, среди которых полковой квартирмейстер [112], от которого мы знаем о бегстве короля Карла и изменника Мазепы и о состоянии дел среди... вашей армии.

— Вы правы, господин капитан, короля с нами нет, а командующим остатками армии назначен я, — ответил Левенгаупт, понимая, что хитрить или играть в кошки-мышки с русскими нет смысла, и единственное, что в его силах, так это затянуть переговоры с Меншиковым, чтобы дать возможность отряду короля как можно дальше оторваться от возможной погони. — Поэтому я не могу взять на себя личную ответственность за судьбу временно вверенных мне войск, а должен собрать военный совет. Это займет не менее двух-трех часов.

— Четверо суток назад на Яковецком поле ваш соотечественник генерал Росс решил со своими офицерами такой же вопрос за полчаса. Этот срок князь Меншиков предоставляет и вам. Где мне ждать ответ?

— Наверное, вы провели всю ночь в седле, поэтому устали и голодны. Располагайтесь в моей палатке, а я велю принести вам и барабанщику перекусить.

— Благодарю, господин генерал.

— Что ты намерен делать? — спросил у Левенгаупта Крейц, когда, отправив русских парламентеров, они остались вдвоем.

— То, что на моем месте сделал бы любой здравомыслящий офицер, располагающий, тридцать одним исправным орудием и ни единым ядром или бомбой к ним, ограниченным запасом пороха, половина которого подмочена, и главное, имея под началом вместо армии скопище разноплеменного вооруженного отребья, полностью позабывшего о дисциплине и начавшего разбегаться еще до появления неприятеля.

— Ты не ответил на мой вопрос, Адам. А я надеялся, что как твой близкий друг и старый боевой соратник имею право на твою откровенность.

— Разве я не откровенен? Ты не задумывался, почему король оставил командовать армией меня, а не другого генерала?

— Задумывался.

— Так почему?

— Видишь ли, по этому поводу можно иметь различные точки зрения, — уклончиво ответил Крейц.

Левенгаупт улыбнулся.

— Тебе не кажется, что ты сам не слишком откровенен со мной? Ладно, отвечу вместо тебя. Король назначил меня командующим потому, что на мне позор поражения под Лесной, и если я сегодня прикажу сложить оружие и сдаться, объяснение этому поступку не нужно долго искать: чего еще можно было ждать от генерала, однажды уже разгромленного русскими и с тех пор дрожавшего при одном виде их? Причем речь будет идти не об этом сброде, а о доблестной и непобедимой шведской армии, которая провела сражение на Яковецком поле с превосходившим ее в силах противником, организованно отступила с поля боя в свой лагерь под Полтавой, блестящим маневром ускользнула от преследовавших ее царских войск и успешно начала переправу через Днепр. Но стоило лишь королю из-за ранения передать командование мне, я через несколько часов сдал армию неприятелю. Единственное, в чем можно будет упрекнуть короля, это в том, что он опрометчиво доверил командование такому ничтожеству, как я.

— Ты прав, Адам, твоим назначением умница-король отвел от себя ответственность за неизбежную гибель армии. Даже если ты примешь сегодня бой и окажешься разгромленным, король тоже будет ни при чем: тщеславный Левенгаупт, желая любой ценой, тем более чужой кровью, смыть позор поражения при Лесной, необдуманно ввязался в сражение с Меншиковым, хотя мог бы... Например, прикрыв переправу сильным арьергардом, перебросить главные силы армии на противоположный берег и спасти их. Что мы не предприняли бы с тобой, Адам, выигрывает только король, а нам суждено стать в глазах потомков либо трусами, сдавшими армию противнику, либо невеждами-генералами, погубившими армию своим ошибочным решением. Какой из этих двух вариантов нам с тобой выбрать?

— Третий, дружище. Мы сдадим этот сброд русским, но прежде официально засвидетельствуем, какая армия нам досталась и с каким рвением она рвалась сражаться. Поэтому я и созываю военный совет, хотя мог от своего имени, имени назначенного лично королем командующего, приказать сложить оружие. Вели офицерам-порученцам собрать в штабе через десять минут на военный совет всех командиров полков. Всех, — подчеркнул Левенгаупт, — даже если у него в строю наличествует десять подчиненных.

С прибывшими командирами полков Левенгаупт был немногословен:

— Господа, наш лагерь окружен регулярной русской конницей князя Меншикова, усиленной двадцатью орудиями. С часу на час к противнику подойдет подкрепление казаков царского гетмана Скоропадского примерно в десять тысяч сабель. Князь предъявил нам ультиматум о немедленной сдаче без всяких условий. У нас два выхода: принять предложение князя, предварительно гарантировав себе все предоставляемые в Европе военнопленным права, либо продолжить переправу, сдерживая противника сильным арьергардом и подвергаясь артиллерийскому обстрелу. В моей палатке находится русский офицер-парламентер, наш ответ должен быть им получен через четверть часа. Итак, что я должен ему сказать — мы будем сражаться, как приказал нам его величество король Карл, либо отправляем к князю Меншикову свою делегацию для заключения договора о капитуляции. Кто за переправу и бой с русскими?

Вверх взметнулись три руки. Выждав минуту, Левенгаупт спросил:

— Мне следует понимать, что остальные полки вверенной мне его величеством армии намерены сложить оружие? Так, господа их командиры? Признаюсь, мы с генералом Крейцем, которого я назначил своим квартирмейстером, рассчитывали на другое. Что ж, к сожалению, мы вынуждены подчиниться вашему решению.

И тут командиров полков словно прорвало.

— Нашему? Вы знаете, что у меня в полку двести штыков?

— А у меня не солдаты, а дерьмо — навербованные перед походом в Россию саксонцы, силезцы, пруссаки. Узнав, что подошли русские, они обрадовались, что теперь не придется форсировать Днепр, и снова завалились спать.

— У меня то же самое немецкое дерьмо. Ложилось спать триста человек, а встало чуть больше половины — остальные ночью разбежались.

— В моем полку шведы, а что толку? Увидев русских, составили ружья в козлы и принялись готовить завтрак, опасаясь, что в плену их неизвестно когда накормят.

— О каком сражении можно говорить, если мои солдаты вчера отказались идти на пункт боепитания за патронами?

— Мои тоже. Заявили, что незачем таскать на себе лишнюю тяжесть, если патроны все равно придется отдать русским.

— Хватит! — ударил по столу кулаком Крейц. — Все понятно — армия деморализована, солдаты охвачены паникой, дезертируют и не собираются сражаться. Господин командующий, — вытянулся он в струнку перед Левенгауптом, — как генерал-квартирмейстер вверенной вам армии рапортую: военный совет принял решение не вступать в бой с русскими войсками, а отправить к князю Меншикову делегацию для подписания договора о капитуляции.

— Я подчиняюсь решению военного совета, — сказал Левенгаупт. — Для согласования условий сдачи, которые отвечали бы существующей в Европе конвенции о правах добровольно сложивших оружие комбатанов [113], отправляю к князю Меншикову делегацию в составе генерала Крейца, полковника Дукера, подполковника Траутфетера и своего адъютанта капитана Дукласа. Поручаю генералу Крейцу от моего имени подписать договор о капитуляции. А вы, господа, — обвел Левенгаупт взглядом командиров полков, — готовьте подчиненных к сдаче оружия.

Процедура подписания акта капитуляции долго не затянулась, и вскоре шведская делегация возвратилась в свой лагерь. Ее сопровождали четыре русских драгунских полка. Два взяли под охрану места, где шведам было приказано сдавать оружие, два других, выстроившись длинной плотной шеренгой, отрезали лагерь от Днепра.

— Адам, князь не включил в трактат о капитуляции казаков обоих гетманов, Мазепы и Гордиенко, — сообщил Крейц Левенгаупту, отведя его в сторону от палатки, где вместе хлопотали адъютанты командующего и русские офицеры, готовя стол для общего завтрака шведских и русских генералов.

— Почему? Разве они не наши союзники?

— Для нас — союзники, а для царя Петра, от имени которого князь Меншиков подписал трактат, — мятежники и изменники, которые, согласно существующим в европейских армиях уставам, считаются нонкомбатантами [114]. И если царь без всяких оговорок признал за нами все права военнопленных, мы не можем поступать вопреки законам, соблюдения которых первыми потребовали от русских.

— Сколько в лагере казаков?

— Гетман Мазепа взял с собой на тот берег только свою гвардию, оставшиеся казаки должны были переправиться сегодня вместе с нами. Гетман Гордиенко ушел на противоположную сторону реки со всеми запорожцами, однако уже под утро к нам прискакал один из его отрядов. Он пытался переправиться севернее Переволочны, но наткнулся на царских казаков какого-то батьки Голоты и был вынужден явиться к нам. В отряде 220 человек. Не предполагая, что мы капитулируем, они решили сражаться с русскими в наших рядах, и сейчас находятся в лагере.

— Казаки, особенно запорожцы, были нашими верными союзниками, и я не могу позволить себе в их отношении такую подлость, как отдать в руки палачей московского царя, — сказал Левенгаупт. — Шепни потихоньку капитану Дугласу, чтобы он незаметно известил запорожцев о грозящей им опасности.

— Сделаю это с превеликим удовольствием.

Капитан, состоявший адъютантом Левенгаупта уже несколько лет и пользовавшийся его полным доверием, выполнил приказ начальника, и события, которых нужно было после этого ожидать, последовали незамедлительно.

В стороне, где находились запорожцы, затрещали выстрелы, раздались ржанье и топот многочисленных копыт, людские крики и звон оружия. Через минуту в шеренгу драгун, преграждавших путь к Днепру, врезались конные запорожцы, разметали ее. Передние казаки успели броситься в воду и, держась за конские гривы, поплыли к противоположному берегу, на задних навалились подоспевшие от ближайшего к месту событий пункта сдачи оружия драгуны. В начавшемся сабельном бою силы были слишком неравны, и большая часть запорожцев была изрублена, остальные захвачены в плен. Затем, не покидая седел, драгуны открыли из мушкетов огонь по переплывавшим Днепр сечевикам, и казачьи головы одна за другой стали исчезать с поверхности воды, оставляя на ней кровавые круги...

Ближе к вечеру к Переволочне прибыл царь Петр. Приветливо поговорил с Левенгауптом и Крейцем, поинтересовался у них здоровьем «своего милого брата короля Карла», затем вдвоем с Меншиковым подошел к Днепру, где несколько часов назад предпочли погибнуть под драгунскими палашами и в водах реки, но не сдаться в плен, запорожцы.

— Жаль, Данилыч, что опять упорхнули от нас оба птаха — король Карл и изменник Мазепа. Но не только твоя в том вина — поторопились мы после сражения под Яковцами свою победу праздновать. Ну да ладно — что сделано, того не воротишь. Погоню за беглецами выслал?

— Сразу, как только шведы сложили оружие. Вдогонку за королем и Мазепой отправлены четыре драгунских полка под командованием генерала Григория Волконского и бригадира Кропотова.

— Будем надеяться, что им повезет больше твоего. Теперь хвались своим успехом у Переволочны.

— Всего пленных захвачено 16275 человек [115], из них три генерала и почти тысяча офицеров: 11 полковников, 14 подполковников, 20 майоров, 250 капитанов, 300 лейтенантов, 320 корнетов и фендриков. Угодило в наши руки и изрядное число бунтовщиков-казаков — 2700 мазепинцев и четыре десятка запорожцев.

— Откуда у Мазепы столько казаков? Тем паче что и с ним на ту сторону ушло почти полторы тысячи?

— Да какие пленники казаки, — махнул Меншиков рукой. — Вчерашние мужики-посполитые, польстившиеся на обещание Мазепы поверстать их в реестровые казаки.

— Мужики? Так и пусть занимаются мужичьими делами, работники на земле нам сейчас как никогда нужны. Вели всех выпороть так, чтобы навсегда позабыли о казачестве и саблях, и отправляй их обратно к сохам да боронам. А с запорожцами поступим по-другому — прикажи одних четвертовать, других повесить, третьих посадить на кол, а кой-кого колесовать. Пора кончать с казачьим самоволием, которое они именуют своими вековечными вольностями, в том числе не следует делать исключения и для реестровиков гетмана Скоропадского [116]. Во всей России надлежит быть единому порядку, а подчиняться она должна воле одного человека — ее хозяина, Государя-самодержца...

Петр шагнул к самому урезу воды, где набегавшие на песок мутные волны оставляли клочья желтой пены. Всмотрелся в противоположный западный берег Днепра, раздвинул губы в усмешке.

Что, милый братец Карл, на восток полз с армией как черепаха, а удираешь на запад с ее жалкими остатками как заяц? Добрый урок получил, что значит соваться завоевателем на русскую землю? Это урок не только тебе, но и всем тем, кто захочет пойти по твоим стопам или не пожелает признать за Россией ее место в Европе и попытается принизить ее роль в европейской политике. А таких будет много, очень много — и открытых врагов, и тайных недоброжелателей. Всех тех, кто отвел России место на задворках Европы, всячески препятствует ее участию в европейских делах и мечтает, чтобы она навсегда пребывала во вчерашней дремотной лени.

Нет, мадам Европа, отныне этому не бывать! Российский державный двуглавый орел набрался сил, взмахнул могучими крылами и полетел на запад. Мыслите остановить его? Напрасно тешите себя несбыточными надеждами — не удастся! Он, царь Петр, уже поквитался с давними недругами-соседями России — русский державный стяг реял и над польской Варшавой, и над Запорожской Сечью, как некогда их знамена развевались над московским Кремлем [117]. Потребуется — Россия укоротит руки и поставит на должное место и своих дальних ворогов.

А начнет она свое шествие в Европу с того, что заставит послушно следовать у своей ноги ненадежных и своекорыстных, однако пока необходимых ей союзников — таких, как саксонский курфюрст и польский, по милости русского царя Петра, король Август Второй. О, Петр знает, как поступить со своей шпагой, некогда подаренной им в знак дружбы Августу, которую тот затем преподнес в качестве своего дара шведскому королю, а русские солдаты обнаружили ее в брошенной Карлом под Полтавой палатке и возвратили первоначальному владельцу, царю Петру.

[118]

Так что смирись, мадам Европа, что отныне одним из главных вершителей твоей судьбы станет великая российская держава. Будешь противиться — взовьется русский державный стяг и над прусским Берлином, и над австрийской Веной, а нужно будет — и над французским Парижем! Никому не дано сдержать полет ее могучего двуглавого орла, обратившего свой взор на запад!

Не гневи Россию, мадам Европа — пожалеешь!..

Примечания

1

Сердюк — отборный казак личной гетманской стражи

2

За чистоту своих рядов боролись не только запорожцы, а позже черноморцы и кубанцы, но и другие казачьи войска. Особенно показателен в этом отношении пример донцов, когда Россия стала остро нуждаться в казачестве и путем института «приписного казачества» начала искусственно множить его численность. Вот выдержка из распоряжения по Донскому Войску его атамана Степана Ефремова от 17 апреля 1755 года: «...чтобы казаки, как сами, так дети их, на беглых и протчих великороссийских женках и девках не женились, также бы и своих казачьих дочерей за великороссийских и сказочных замуж не отдавали и к такому замужеству овдовевших казачьих жен не допускали...» Священникам тоже было строго велено, чтобы «соглашающих иттить в замужество за малороссиян и великороссиян казачьих жен и дочерей не венчали». А вот отрывок из жалобы Донского Войскового правительства князю Потемкину по поводу «приписных казаков»: «Хотя из них были и люди такие, кои давали надежду к службе, но все они, не имея к тому навыка от молодых лет, и будучи на своих местах или земледельцы или люди в праздность погруженные, оказались бесполезными, тем еще более, что нередко происходят от них из полков побеги и другие постыдные по службе упущения, касающиеся до нарекания Донских казаков, которые и рождением и воспитанием своим, получая свойственное предков их состояние, имеют особливые способности и усердие к службе, чем Войска сие приобрело славу»

3

Гетманщина — земли бывшей Киевской Руси, ставшие после татарского нашествия южной и юго-восточной окраинами Великого княжества Литовского. В 1506 г. декретом великого князя Литовского Сигизмунда I были переданы Запорожскому казачеству. Крупные города — Брацлав, Винница, Канев, Трехтемиров, Миргород, Полтава, Конотоп, Нежин, Умань, Черкасы, Чигирин и последняя столица Гетманщины — Батурин. В 1569 г. согласно Люблинской Унии вошла в состав Речи Посполитой, с этого времени на ней появилось пришлое население. Запорожская Сечь к Гетманщине не относилась, поскольку не признавала ничьей власти, кроме своих кошевых атаманов. В 1654 г. в результате казацко-польской войны под руководством гетмана Б. Хмельницкого присоединилась к России, однако в итоге последующих войн ее правобережная часть вновь стала частью Речи Посполитой, что было подтверждено в 1667 г. Андрусовским договором

4

Картелюшка — письмо личного содержания

5

Скарбница — место хранения дорогих вещей, ценностей, сокровищ

6

Реестр — список, официально признающий за внесенным в него принадлежность к казачьему сословию. Впервые появился в 1572 г. при польском короле Сигизмунде Августе, однако правовой порядок службы казаков-реестровиков был оформлен следующим королем Стефаном Баторием. Они получали от Короны жалованье, в гражданских правах приравнивались к мелкой («застенковой») шляхте, имели право избирать всех своих командиров, в том числе главного начальника — гетмана, наделенного правом непосредственного общения с королем. Реестр (получивший название «компут») был сохранен на царской Гетманщине

7

Первым кавалером ордена Андрея Первозванного был Головин Ф. А. Награжденный в 1700 г. орденом Андрея Первозванного, Мазепа в 1708 г. за измену был лишен ордена

8

Цидулка — письмо личного или служебного содержания

9

Вырвавшись из осажденной шведами Гродненской крепости, русские войска смогли незаметно переправиться на противоположный берег Немана, хотя по нему уже начался ледоход. Однако всю тяжелую артиллерию и большинство обозов им пришлось уничтожить

10

Корона — название Польши наряду с «Речь Посполитая»

11

Тулумбас (от тюркского «тулунбаш») — род бубна без закрытого кузова с подвешенными к нему бубенцами

12

Жолква — ныне г. Нестеров на Львовщине

13

Паткуль — лифляндский дворянин, возглавил на родине борьбу против шведов. Был приговорен к смертной казни, после чего покинул Лифляндию и служил Польше и России

14

«Тогобочна Украина» — часть Украины по другую сторону Днепра (днепровское Правобережье)

15

Не путать с Дорошенко Петром Дорофеевичем — Чигиринским полковником, с 1665 г. гетманом днепропетровского Правобережья, врагом России и Польши. Попав в 1676 г. в русский плен, умер в Москве

16

Киевская академия (коллегия), первое высшее учебное заведение на Украине, носила имя Петра Могилы, видного церковного и культурного деятеля, писателя, противника унии

17

На Гетманщине существовали еще и «бунчуковые товарищи», избираемые старшинской Радой и утверждаемые универсалом гетмана

18

Чайка — большая морская лодка, могла поднимать 40—50 (при необходимости до 80) человек с припасами. Часто была вооружена двумя-тремя легкими пушками

19

Вынесенный жениху гарбуз (тыква) свидетельствовал об отказе

20

Бригадир — воинское звание, промежуточное между полковником и генералом

21

Украинская реестровая казачья сотня того периода насчитывала 300— 400 человек и состояла из нескольких куреней во главе с куренными атаманами

22

3апроданец — продажный человек

23

Ныне город Славгород Могилевской области Белоруссии

24

Переметчик — перебежчик

25

Саквы — парные кожаные мешки обычно цилиндрической формы, приторачивались по обе стороны передней луки к седлу. Каждая саква вмещала 4—5 кг овса (другого зерна)

26

Кайданы — кандалы, оковы

27

Вагенбург — полевое укрепление из сцепленных повозок

28

В сражении при Лесной участвовали оба полка тогдашней русской гвардии

29

Во время преследования будет взято в плен еще 385 шведов

30

Яма-побиванка — казачья братская могила

31

Малочисленность сердюцких полков по сравнению с реестровыми объясняется двумя причинами: их дороговизной для гетманской казны (сердюки помимо годового жалованья получали кормовые деньги — «месячный оброк») и ограниченностью выполняемых ими задач: «... покамест казаки городовые и реестровые с полков выберутся от домов своих в поход, они, охотницкие, всегда готовые на скорые поездки, ради добытая языка, для первой стражи и в часы баталии». Кроме того, сердюки всегда «ходили при генеральной артиллерии»

32

Литовскими назывались казаки, до Унии Польши с Литвой проживавшие на территории последней

33

Адаптация — в Речи Посполитой то же, что у казаков побратимство. Заключалась в передаче знатными родами своих титулов, фамилий и гербов боевым побратимам из мелкой польско-литовской шляхты и приравненного к ней реестрового казачества

34

Дукс — князь (лат.)

35

Нанеся ряд поражений царским войскам, И. Выговский в конце концов отказался от своей идеи и, не желая казачьей междоусобицы, ушел с группой сторонников в Польшу. Имевший много врагов, он был обвинен в измене Речи Посполитой в 1648 г. (будучи реестровиком-шляхтичем, примкнул к восставшему Б. Хмельницкому), отдан под суд военного трибунала и расстрелян в 1664 году

36

Казацко-молдавские войска И. Сверчевского (в молдавскую историю вошел как гетман) разгромили в 1574 г. турецкую, валашскую и трансильванскую армии, вступили на территорию Валахии, заняли Бухарест и осадили турецкую крепость Брэилу

37

Именно казаков, ибо речь идет лишь о Гетманщине. Остальная часть территории, называемая сегодняшней Украиной, либо уже принадлежала Речи Посполитой (земли к западу от Днепра), либо находилась под управлением Запорожской Сечи, либо входила в состав России (Северная Украина) или Турции (юго-восточная степь, именуемая русскими и поляками Диким, а казаками — Старым полем)

38

Официально инженерных или саперных подразделений в русской армии еще не существовало. Регулярные инженерные войска появятся в феврале 1712 г., когда будут утверждены первые штаты «минерных рот» и «команд понтонеров»

39

Речь идет о Марине Мнишек, дочери Сандомирского воеводы Юрия Мнишека, жены обоих Лжедмитриев и казачьего атамана Ивана Заруцкого

40

По Переяславскому договору 1654 г. число реестровых казаков на Гетманщине было определено в шестьдесят тысяч, и из-за больших потерь среди родовых казаков в них было записано много вчерашних селян-посполитых. Гетману И. Выговскому с большим трудом, порой даже подавляя мятежи, удалось избавиться от них (по причине их слабой военной выучки и низкого боевого духа)

41

Персона — портрет

42

Инвекта, индукта, эвекта — налоги, связанные с экспортом, импортом, перемещением товаров внутри страны (в данном случае между полковничествами)

43

Этим объясняется то, что едва ли не каждый район на Украине имеет свое наречие или диалект. В основу «литературного» украинского языка положен «киевско-полтавский» диалект, то есть язык территории бывшего Запорожского войска — Гетманщины

44

«Крулевщизна» — земли, находящиеся в распоряжении короля

45

Кошевой атаман избирался на Сечи ежегодно первого января, отчитывался за свои дела перед «черной» радой дважды в год

46

По приговору польского военного трибунала был расстрелян не только гетман И. Выговский, но и бывший реестровый старшина, ближайший сподвижник гетмана Б. Хмельницкого полковник И. Богун, обвиненный в измене Короне и переходе в 1648 г. на сторону восставших запорожцев

47

По условиям Зборовского договора 1649 г. гетман Б. Хмельницкий должен был на коленях покаяться перед королем Речи Посполитой за поднятое против него восстание, после чего был прощен при условии, что искупит вину преданной службой Короне

48

Русские полки из Ингрии прибудут на Украину к апрелю 1709 г. Будут включены в состав войск группировки князя Меншикова, примут участие в Полтавском сражении

49

В Речи Посполитой не существовало крепостного права, как в России, все крестьяне юридически были лично свободны и при желании мог ли уйти от пана. Посполитого и пана связывали отношения, имевшиеся на Руси до отмены Б. Годуновым «Юрьева дня », когда экономическая зависимость крестьянина от помещика играла гораздо большую роль, чем правовая

50

После заключения Переяславского договора присягу на верность России принесли 62949 казаков и 62454 иных жителей Гетманщины. Численность казаков в армии Б. Хмельницкого в этот период была 300 тысяч

51

Дозорец — тайный казачий агент

52

По штатам 1708 г. русский пехотный полк имел батарею из двух трехфунтовых пушек и четырех мортир, драгунский — из двух трехфунтовых пушек, двух гаубиц и двух мортир

53

По штатам 1708 г. русский пехотный полк состоял из 2-х батальонов четырехротного состава, кавалерийский — из пяти эскадронов двухротного состава. Штатная численность пехотного полка — 1350 человек, кавалерийского — 1200 человек. В военное время их состав редко превышал одну тысячу человек

54

«Застенковая шляхта» («застенок» — мелкий хутор) — аналог русских однодворцев. Имели крошечное хозяйство, трудились наравне со своими крестьянами, зачастую все их достояние состояло из шляхетского «гонора» и дедовской сабли

55

Рокош — мятеж

56

Банита — человек, объявленный королевским судом или «судом равных» вне закона, каждый мог убить его безнаказанно

57

Койманан — начальник канцелярии хана, личный писарь высокотитулованного вельможи (мурзы, бея, калги)

58

Это произошло в 1492 г. при крымском хане Менгли Гирее

59

Правнуком хорунжего Семена Чайковского, участника Полтавского сражения на стороне России, будет великий композитор Чайковский П. И.

60

«История запорожских казаков показала, что они, говоря вообще и исключая некоторые единичные случаи, никогда не были сепаратистами в политическом отношении. Не будучи сепаратистами, запорожцы, напротив того, были панславистами, и в этом случае «голопузые» лыцари опередили и взглядами, и действиями своих современников на 200-250 лет вперед; принимая к себе в Сечу и сербов, и волохов, и ляхов, и черногорцев, они как бы самим делом говорили, что сила всех славян в полном единении между собой и в противопоставлении себя всему неславянскому миру». Академик Эварницкий Д. И.

61

Обоз с «dames cosaques», как назвал их летописец короля Карла его камергер Адлерфельд, дошел до Полтавы, где был захвачен русскими

62

Экзарх — глава отдельной церковной области или самостоятельной церкви у православных

63

Документы, подтверждающие подчиненность монастыря непосредственно патриарху

64

Речь идет о великом литовско-русском князе Витольде (Витовте), правившем с 1392 по 1430 гг

65

Ныне город Очаков

66

Хаджи-бей — ныне г. Одесса

67

Скаженный — бешеный, сошедший с ума (укр.)

68

Пройдысвит — проходимец (укр.)

69

Сераскир — в султанской Турции заместитель великого везира, руководивший войсками

70

«Хмельницкий соединил с Московиею свободный народ, добывший себе кровавыми трудами независимость и свободу, а московское правительство имело в виду не народ, а области, случайно приобретенные, которые, при случае, можно было продать, променять, подарить, когда будет выгодно». Проф. Костомаров Н. В.

71

Согласно условиям Гадячского договора Великое Княжество Русское имело право располагать 60 тысячами реестровых казаков

72

Имеются в виду сыновья покойного короля Речи Посполитой Яна Собесского Яков и Константин, отказавшиеся от предложения царя Петра принять корону, и Александр, не пожелавший даже обсуждать этот вопрос

73

Речь идет об австрийском фельдмаршале принце Евгении Савойском, согласившемся принять польскую корону лишь после завершения войны России со Швецией, и венгерском князе Ференце Ракоци, потребовавшем от царя Петра для своей поддержки сильной армии

74

Литва имела своего примаса — виленского епископа

75

Отряд Обидовского (по 4 тысячи казаков Нежинского и Черниговского полков, по тысяче казаков от Киевского и Стародубского, а также 4 сердюцких полка) прибыл к Нарве уже после поражения русских войск

76

Через полтора века профессор Петербургского университета Костомаров Н. И. назовет Россию своего времени «татарско-немецкой московщиной»

77

Войнаровский оперирует понятиями, которые позже получат на звание «генотип» и «фенотип», «первая и вторая сигнальные системы» в человеке

78

Гулевой загон — рейдовый отряд

79

Войнаровский сдержит свое слово и останется с Мазепой до его последних часов жизни. После кончины дяди отправится в Западную Европу, где зарекомендует себя ловеласом, дуэлянтом и любителем всевозможных рискованных предприятий

80

Ныне городок одноименного названия на юго-западе Харьковской области

81

Об этом периоде Северной войны проф. Костомаров Н. И. пишет так: «От Малороссии теперь зависел исход всей Северной войны: за кем пойдет этот край — на сторону того будет склоняться перевес»

82

За заслуги в Северной войне род Палия был возведен в графское достоинство

83

Параллели — траншеи, вырытые параллельно осаждаемому объекту

84

Шанцевый инструмент — лопаты, топоры, кирки и др., используемые войсками для строительных работ (от нем. Schanze — окоп, укрепление)

85

По другим данным, Головин провел в Полтаву 900 солдат

86

Рядовик — простой, рядовой казак

87

Отец Ф. Орлика, Степан Орлик, происходил из чешского баронского рода. Мать, Ирина Малаховская, принадлежала к казачьей шляхте. Ф. Орлик закончил Киевско-Могилянскую академию, где его наставником и учителем философии был С. Яворский. Как и Мазепа, увлекался поэзией и опубликовал на польском языке две книги стихов («Алцид российский», 1695 г., г. Вильно и «Гиппомен Сарматский», 1698 г., г. Киев), написанных в стиле развитого барокко. Был женат на Ганне Герцик, дочери бывшего полтавского полковника Павла Герцика

88

В ходе преследования армии короля Карла из-под Полтавы бывший бригадир русской службы Мюленфельс будет взят в плен и по личному распоряжению царя Петра казнен. О дальнейшей судьбе капитана Фока неизвестно

89

Пясты — первая польская королевская династия

90

До октябрьского 1917 г. переворота большевиков казачество Лугани (Луганки) входило в состав Донского казачьего войска. После распада Российской империи эта территория оказалась предметом спора между Украинской державой гетмана П. Скоропадского и Донским правительством атамана П. Краснова, результатом чего стал ряд вооруженных столкновений между украинскими и донскими казачьими войсками. Ныне луганское казачество находится на территории Луганской и Донецкой областей Украины, однако большинство казачьих организаций продолжает относить себя к Донскому казачьему войску

91

Фальконет — название артиллерийского орудия калибра 45-100 мм (итал. falconetto)

92

Призвысько — кличка

93

Грамота султану была отправлена царем Петром лишь 26 июня, накануне Полтавского сражения

94

По другим сведениям, Заднепровский корпус состоял из 15 полков

95

Расстояние от г. Броды до городов Крылув и Сокаль свыше 100 км

96

Покинувшие Сечь с кошевым Богушем запорожцы с согласия турецкого правительства обосновались в урочище Алешках и на берегах Кардашинского лимана

97

Запорожские кошевые и чины войсковой старшины, в своем большинстве высокообразованные и с огромным жизненным опытом люди, прекрасно понимали значение православия в качестве сплачивавшей казачество духовно-нравственной силы. Например, после смерти Мазепы под Бендерами 5-го апреля 1710 года состоялась совместная «черная рада» малороссийских и запорожских казаков по выборам нового гетмана Украины. Избранный ею Ф. Орлик (другим претендентом был А. Войнаровский) представил королю Карлу, объявленному «высшим протектором запорожского и малороссийского казачества», договор о дружбе со Швецией из 16 пунктов. Первый из них касался именно православия: «Во-первых, старатися и крепко застоновлятися, абы жадное иноверие в Малую Россию, отчизну нашу, ни от кого не было вироважено, которое если бы где, чи то тайно, чи ли явне, могло показатися, теды, владгою своею, должен будет оное искореняти, проповедатися и разширятися оному не допускати, иноверцем сожития на Украине, а найбарзей зловерию жидовскому, не позволяти, и на тое все старанья ложити, жебы едина вера православная восточного исповедания, под послушенством святейшего апостольского фрону константинопольского, вечне утверждена была»

98

Приговор доставленным полковником Яковлевым из Сечи запорожцам вынесет лично царь Петр — каждого десятого казнить, остальных сослать в Сибирь на каторжные работы

99

«Учинилось у нас в Сечи то, что по Галагановой и московской присяге, товариству нашему голову лупили, шею на плахах рубили, вешали и иные тиранские смерти задавали, и делали то, что и в поганстве, за древних мучителей не водилось: мертвых из гробов многих не только из товариства, но и чернецов откапывали, головы им отсекали, шкуры лупили (сдирали) и вешали», — из свидетельства казака-очевидца расправы над Сечью экспедиции полковника П. Яковлева. «Многих из них Россияне порубили и многих, в полон взяв, за их к себе измену, вешали и на плотах пущали в них реки Днепра», — пишет о тех же событиях ген.-майор русской службы немец Ригельман

100

Ставок — пруд

101

Полковник Галаган Г. И. «за верныя службы свои» был по достоинству отмечен русским правительством. После Полтавы Петр пожаловал ему в Чигиринском полковничестве село Боровица с несколькими хуторами, а киевский губернатор князь Дмитрий Голицын получил царский указ: «Иметь к Галагану призрение, держать его в охранении и в требовании, и в чем будет просить, чинить ему вспоможение». 24 декабря 1713 г. Голицын велел гетману Скоропадскому выдать Галагану проездные документы до Санкт-Петербурга, где тот в знак «особой царской милости» получил в собственность село Веремеевку и «несколько сот рублев денег»

102

Перед сражением под Нарвой к шведам из русской армии перебежал наемник-немец, доставивший противнику важные сведения, что стало одной из причин поражения царских войск

103

Отряд хана Аюка прибудет под Полтаву 28 июня, на следующий день после битвы

104

В день сражения для охраны лагеря и обоза будет оставлено 2400 шведских солдат

105

Тяжелую артиллерию шведов составляли 4 крупнокалиберных гаубицы, четыре 8-фунтовых и восемь 6-фунтовых пушек

106

Сикурс — подкрепление

107

Во время контратаки Меншикова, разгрома и пленения отрезанных войск Шлиппенбаха и Росса шведы потеряли убитыми, ранеными и пленными около трех тысяч человек

108

В случае прорыва на участке Новгородского полка шведы могли отрезать и разгромить, согласно одним данным, шесть русских полков, согласно другим — девять

109

Сражение под Полтавой длилось два часа — с 9 до 11 часов утра. Первые полчаса происходил встречный бой русской и шведской пехоты и переход русской армии в наступление, последующие полтора часа победители занимались преследованием разбитого противника

110

Подавляющее большинство историков сходятся во мнении, что если бы царь Петр не прекратил в 11 часов преследование разбитого противника, преждевременно занявшись смотром своих войск и пиром, а продолжил преследование всеми силами регулярной кавалерии и казаками Скоропадского, вся шведская армия во главе с королем Карлом уже в этот день оказалась бы уничтоженной и плененной

111

Академик Эварницкий Д. И. дает такую характеристику кошевому Гордиенко: «Константин Гордиенко представляет собой самого выдающегося из кошевых атаманов конца 17 и начала 18 века, взявшаго на себя смелую задачу, во чтобы то ни стало, сохранить вольности козацкия от притязания московского правительства, но, увы, не достигшаго своих целей и сошедшего с болью в сердце и с великою горечью на душе в мрачную могилу. Такой человек, как Константин Гордиенко, казалось, нарочно выдвинут был на историческую сцену для того, чтобы на его примере ярче и нагляднее показать, насколько тщетна борьба отдельных, хотя и сильных волей, лиц с духом истории, с ея мощным и непреложным течением. Гордиенко обладал несомненным дарованием полководца, далеко превосходя в этом случае своего современника, гетмана Мазепу. Принимая близко к сердцу интересы своей родины и стараясь проникнуть в далекое будущее, Гордиенко открыто возстал против стремления московского правительства, желавшего, через построение крепостей в самом Запорожье, наложить руку на исконные права и вольности козацкия, и был горячим поборником внутренней автономии и независимости Запорожья от Москвы». Гордиенко умер 4 мая 1733 г. и был похоронен на правом высоком берегу Днепра возле бывшей Каменной Сечи. На его могиле был водружен высокий белый каменный крест с выбитой надписью о делах погребенного

112

Квартирмейстер — по современной военной терминологии — начальник штаба полка

113

Комбатант — военнослужащий регулярной армии

114

Нонкомбатант — не имеющее отношения к регулярной армии вооруженное гражданское лицо, ведущее боевые действия без соблюдения установленных правил войны. Соответственно, оно тоже не подпадало под юрисдикцию военных законов, в том числе относящихся к правам военнопленных. Позже слово «нонкомбатант» было заменено словом «партизан»

115

По шведским данным, Левенгаупт сдал русским 15729 солдат и офицеров. Русские, по-видимому, включили в состав пленных и тех, что сдались в окрестностях Переволочны вне шведского лагеря

116

17 июля 1709 г. в местечке Решетиловка гетман Скоропадский подал царю Петру «Просительные пункты», в которых был перечислен ряд просьб малороссийского казачества. Главными из них были: не подчинять казачьи полки в военное время русским генералам, возвратить все захваченные в Батурине у полковника Чечеля казачьи орудия, ввиду постигшего Гетманщину в период шведского нашествия разорения предоставить казакам на несколько лет льготу от царской службы. Первые две просьбы Петр отклонил полностью, а льготу от службы дал всего на одно лето. А в заключение заявил гетману, что «...малороссийский народ должен быть признателен за великое благодеяние, оказанное ему защитою против шведов»

117

Имеется в виду Великая Смута начала XVII века

118

26 сентября 1709 г. при въезде в г. Торунь царя Петра встретит Август Саксонский с польским сенатом в полном составе. Петр поздравит Августа с восстановлением его прав на престол и поинтересуется, отчего на нем нет шпаги, подарка Петра. Покраснев, Август ответит, что забыл ее в Дрездене. Усмехнувшись, Петр скажет, что в таком случае дарит ему новую, и протянул свой прежний подарок. Август прекрасно понял, что стояло за этим диалогом

Content

Серба Андрей Полтавское сражение. И грянул бой

К ЧИТАТЕЛЯМ

Часть первая. Лесная

1

2

3

4

5

6

7

Часть вторая. Батурин

1

2

3

4

5

6

Часть третья. Полтава

1

2

3

4

Примечания