Евгений Ничипурук

2012. Дерево Жизни

Хочется сказать слова благодарности людям, без которых эта книга не была бы написана, или написана, но совершенно другой. Благодарю маму и папу за то, что я есть, свою жену Элизу за круглосуточную поддержку и любовь, Женю Сафонова за ценные дружеские ремарки, Сережу Мишакова за музыку в колонках, Рому Пушкина за дружеское плечо, Сашу Сипатого за то, что никогда не подводит, Лену Кипер и Олега Борщевского за лучи позитива, Юру Гаркунова за техпомощь в Сети, Сашу Мухина за то, что был рядом, Иру Монро за то, что было иногда очень весело, Владу Мухину за фотографии, Сережу Гордиенко за дизайн, Софи Тронза за красивые слова, Наташу Троицкую за постоянство, Александра Прокоповича и Катю Серебрякову за приятное сотрудничество… А также всех моих друзей и близких за понимание, терпение и поддержку.

о. Бали, Юго-Восточная Азия

– Гребаные целлофановые пакеты! Будьте вы прокляты, создатели пластиковых стаканчиков и резиновых гондонов! Неужели я должен плавать во всем этом дерьме?! Стоять по пояс в Индийском океане и ощущать кожей не соленую воду, а прикосновение покачивающихся в волнах прозрачных пластиковых мешков?! Вы заполонили всю планету! Вы не оставили места для жизни мне!

Это орет Стив. Стив американец. Мы оба находимся на райском острове Бали. И у меня, и у Стива одинаковое выражение лица – наши лица превратились в маски отвращения. Разница лишь в том, что я отдыхаю на лежаке в трех метрах от океана, а Стив пошел купаться. Но океана Стив так и не нашел, он заблудился в потоках плавающего в волнах мусора. Стив из тех американцев, что искренне верят, что их мнение кого-то волнует, а их действия что-то значат. Поэтому он стоит по пояс в грязной воде и орет своим американским матом, проклиная загрязнителей окружающей среды. Стиву двадцать пять лет, и он, разумеется, голосовал за Барака Обаму.

А потому он никак не понимает, какого хрена в мире все еще происходит какое-то дерьмо. Я подзываю к себе парня, выдавшего нам лежаки, и спрашиваю, что за долбаная херня тут случилась. А парень улыбается и отвечает: «Сорри, босс, цивилизация!»

Цивилизация… Маленький балиец, целыми днями торчащий на пляже, чьи ноги никогда не знали никакой обуви, кроме шлепок-вьетнамок, никогда не изучавший ни физики, ни философии, ни макроэкономики, в совершенстве знающий лишь регги да серфинг, не думая ни секунды, ответил на сложнейший вопрос человечества – указал на причину большинства бед и несчастий на планете Земля. Ответил, взял широкие грабли и, улыбаясь солнцу и мне, пошел убирать мусор, выброшенный волной на пляж. Все эти пакеты и пакетики, куски упаковочной пленки и гигантские скрученные в немыслимые узлы мусорные мешки. Да, это и есть наша цивилизация. Сколько тысяч лет должно пройти после исчезновения человечества, чтобы на земле не осталось ни следа от его существования? Сколько? Немыслимо до хрена. Уверен, что археологи будущего, другие, совсем не похожие на нас, разумные создания, будут изучать нашу культуру по пластиковым изделиям. Более того – выставлять их в музеях, как сейчас нам демонстрируют образцы эпох бронзы и камня. Нашу цивилизацию назовут пластиковой или полимерной. Представьте себе музей, где в стеклянных шкафах с подсветкой висят отреставрированные пакеты из супермаркетов! И карта очагов «культуры». И на ней все мыслимые и немыслимые кусочки суши. Даже там, где людей пока нет и никогда не будет, последствия существования человечества найти не сложно. Их прибивает к берегу океанскими течениями, их выбрасывает на пустынный девственный пляж. Птицы находят их и тащат на деревья, приспосабливая всю эту нелепицу при строительстве гнезд.

Век полимера очень долог. В естественной среде он распадется не раньше чем через двести пятьдесят лет. Не исключено, что некоторые образцы переживут тысячелетия. Все это обыкновенная химия. Все это особый состав, призванный служить и помогать человеку. Все это наш так называемый прогресс, цель которого сделать для каждого доступными минимальные блага цивилизации. А потому, Стив, заткнись. Закрой свой рот, зажмурь глаза и окунись в мусорные пакеты, которые принесло течением то ли из Денпасара, а может, и с густонаселенной Явы. Терпи, ведь это все то, за что ты на самом деле борешься. Это издержки победы добра над злом, просвещения над мракобесием. Небольшая часть самого обычного «американского пирога». И я тоже зажмурюсь и пойду ловить волну. Возьму свой серф и, морщась от отвращения, заплыву подальше сквозь пластиковые заросли и прокачусь, оседлав зеленую в крапинку волну, первым, но далеко не последним, продемонстрировав новый увлекательный вид спорта – garbage surfing.

Вот о чем я думаю, лежа под солнцем Бали, глядя на мусор и своего нового приятеля Стива. Я беру доску и иду в океан. Что бы ни случилось, мы всегда должны делать то, что должны делать.

* * *

Утром меня опять будят птицы. Надо было чаще смотреть канал «Дискавери», тогда бы я знал, почему они так истошно орут именно по утрам. Этим криком и пением птицы обозначают свою территорию, но почему ее крайне важно обозначать именно на рассвете? Такое ощущение, что все эти самцы пернатых, проснувшись впадают в глубокий шок от того, что несколько часов они жили в абсолютной тишине и на их владения вот-вот может кто-то покуситься. Вот они и наверстывают упущенное. Никак не могу к этому привыкнуть. Ночью орут цикады и гекконы, маленькие древесные лягушки и здоровенные черные жуки, утром – птицы, днем – люди. Этот безумный, безумный мир. Полная палитра всевозможных звуков. Тишина наступит, только если сесть на байк и покатить в горы. Через два с половиной часа дороги по серпантину я смогу ощутить настоящую, стопроцентную, тишину. Правда, подозреваю, что это от того, что у меня при резком подъеме закладывает уши.

Я встаю, протираю глаза и бреду в ванную. Ванная – это маленькая выложенная кафелем комнатка с унитазом, куском зеркала и торчащей из потолка трубой с душевой насадкой. Еще с дыркой в полу для слива воды и серым, старым покорябанным бесконечными пытками чистки умывальником. Я смотрюсь в зеркало. Хмурюсь. Устало вздыхаю и умываюсь. Ссу в унитаз, не поднимая стульчак. Давлю вскочивший на плече от влажности и пота прыщ. Морщусь своему отражению. Морщусь скорее так, для протокола. Нужно признаться, что я исключительно доволен своей внешностью. За несколько месяцев жизни здесь мое тело стало будто точенным из железного дерева, наподобие тех искусно сделанных фигурок, что продают умельцы в горах Убуда. Фигурок богов с телами профессиональных спортсменов. Я никогда в жизни не был в такой форме. И, если честно, мне бы очень не хотелось ее терять. Если ты вдруг приобретаешь каменные бицепсы и рельефные плечи, начинаешь чувствовать себя мужчиной. И тебе не хочется снова превращаться в офисное желе. Ты смотришь на себя в зеркало и понимаешь, что это тело и эта жизнь подходят тебе гораздо больше. Все дело в свежем воздухе, чистых продуктах и, конечно же, в постоянном катании на серфе. Довольный собой, я подмигиваю своему отражению, выхожу на маленькую террасу в саду и достаю из карманов шорт маленький черный блокнот. Сажусь за деревянный столик и делаю ставшую уже традиционной утреннюю запись.

День 265. Утро

Ночью мне опять ничего не приснилось. Проснулся рано. В шесть утра. В планах поехать в центр острова. Думаю, свернуть в районе озера Братан наугад куда-то в глушь, наверное, вправо. А там попетлять наугад по дорогам. Пока ничего такого, что могло бы хоть как-то обозначить конец поисков, я так и не нашел. Погода сегодня явно подходит для путешествия на байке. Дождя пока не предвидится, но в то же время не очень жарко. Ночью как-то протратил двести баксов. Точнее, пропил. Кажется, разошелся не на шутку и угощал в «скай гардене» каких-то австралийцев, приятелей Стива. Так что осталось всего шестьсот пятьдесят $. Это очень мало. Надо как-то экономить или придумать, где бы опять можно было подзаработать.

Я закрываю книжечку и иду в комнату. Комната у меня маленькая, но чистая. Я живу в номере, в коттеджах на улице Бату Белик, что в самом конце длинной путаной улицы Пети Тангет. Принадлежит этот домашний отель семье китайцев, которые трудятся в нем всем своим роем, от отца до двоюродных племянников. Можно было бы найти что-то поприличнее, но меня все вполне устраивает. Зачем платить больше, если здесь я сторговался и плачу всего девять долларов в сутки, и это вместе с уборкой и утренним чаем.

По утрам я всегда курю. Знаю, что это ужасно вредно – курить на голодный желудок, но ничего не могу с собой сделать. Я покупаю в «Азия-базаре», большом супермаркете для местных, индонезийские сигары. Они хоть и не обладают благородным кубинским или доминиканским вкусом, зато наверняка это натуральный продукт без каких-либо примесей. И делаются зачастую вручную, так как тут иногда проще нанять тысячу человек, чем купить какой-нибудь станок. В Индонезии труд вообще стоит гроши. Поэтому все Nike, Reebok и прочий масс-маркет шьется здесь. Где-то под Джакартой и Ширабайя стоят огромные фабрики, на которых фигачит сотня тысяч индонезийцев, многим из которых нет и четырнадцати лет. А куда деваться? Запретить брать на работу детей? Не думаю, что это выход. Уж лучше работать на фабриках этих грязных мегаполисов, чем продаваться за двадцать баксов за ночь на улицах Куты… Если Индонезия третья страна по численности населения в мире, то труд не может стоить дорого по определению. В этом есть и свои плюсы… например, вот эта сигара ручной скрутки всего за пятьдесят центов.

Табак, зеленый чай, шоколад… Это все помогает открыть свой разум. Настраивает на так называемые альфа-волны. Раскрывает интуицию. Дает какое-то особое просветление. С некоторых пор я стал более внимательно относиться к подобным вещам, хотя еще год назад считал все это полнейшей чушью. Просто сейчас мне это важно.

От табака меня немного мутит. Кружится голова и ноет в желудке. Но мне плевать. В этом весь мой странный кайф. Я докуриваю сигару, допиваю чашку чая и, взяв с собой лишь нож, блокнот и фотоаппарат, сажусь на мопед Honda Vario и выезжаю из места, которое я вот уже больше месяца называю своим домом. Когда я выруливаю из ворот, пожилой китаец с нашивкой «security» на груди улыбается и машет мне рукой.

Солнце уже высоко, но еще не жарит. Краски еще не убило его «пересветом». Я могу различать оттенки зеленого и видеть разницу между молодым и уже почти созревшим рисом на полях-террасах. Я качу по узенькой дорожке. Домик, домик, рисовое поле, магазин, домик, рисовое поле. Я выкатываю из переулка на большую дорогу – словно маленький ручеек впадает в речку, – и растворяюсь среди сотен других таких же «Хонд»… В эту секунду мне кажется, что на самом деле я пропал не только для своих родных и близких, но и для себя самого.

Нью-Йорк

Незадолго до этого

– Мне кажется, что они сами уже не знают, что там снимают! Ну сам посуди! Они пишут сценарий, основываясь лишь на желании поднять себе рейтинг! Набрать себе очков, зацепить таких, как мы с тобой, на крючок! Ну что за чушь – Саид работает на Бена, Бен перенес остров! Все эти «актуальные» привязки – Ирак, Алжир… Все же ясно как божий день!

– Беда всего современного мира в том, что все гонятся за рейтингами. Сама история уже не важна. Важно, чтобы ты просто тупо подсел.

– Вот именно! Ну вспомни, в первых сериях всех жрал какой-то монстр, а потом он взял и просто исчез и все, никто ничего даже не объяснил. Или помнишь про «ящик Пандоры», комнату, где можно было получить то, что хочешь больше всего… Или как Соер убил типа «отца» Лока. А? Я таких косяков много могу им припомнить! Если ружье повесили на стену, оно должно выстрелить. А у них вместо этого мы лишь находим новое ружье! Развязок крайне мало, лишь дополнительные крючки…

– Но мы же смотрим. Да…

– Да. И это неправильно! Это противозаконно в конце концов. Разве нельзя это квалифицировать как обман потребителя? Они нам говорят фактически: смотрите следующие сто серий и вы узнаете, что же это был за монстр такой. Ты смотришь сто серий, а тебе – хрен! А когда ты возмущаешься, типа ну что за фиг, они все делают вид, будто и не было никакого монстра.

– Мне кажется, все это делается в расчете на то, что ты все равно забудешь, что там было. На то это и сериал. Если его разобрать досконально, то наверняка найдешь еще больше нелепицы или вообще противоречащие друг другу факты. Мне думается, что они сами там забывают, что снимали вначале… Постой. Этот мой! Тфу ты блин… промазал. Так вот, о чем я… думаю, что рано или поздно кто-нибудь поймет, что это все фальшивка и снимет что-то действительно стоящее… и тогда про этот LOST все сразу же забудут и будут даже смеяться над собой: и как я смотрел этот бред аж семь сезонов?! Вон! Наверху! Твоя очередь, не промахнись… Есть!

Нью-Йорк. Утро. Центральный парк. Два хорошо одетых молодых человека прогуливаются по дорожкам. В парке почти совсем безлюдно. Громко поют птицы. Свет, расплетаясь тонкими нитями, плавно спускается сквозь листву деревьев на асфальтовые дорожки. В руках у молодых людей новенькие пневматические ружья, снаряженные по последнему слову техники – оптика и лазерные целеуказатели. На ремнях маленькие охотничьи сумки, вроде тех, что носят охотники на перепелов. Время от времени парни вскидывают оружие вверх и, недолго целясь, стреляют куда-то в листву. Иногда они попадают в кого-то, иногда промахиваются. Просто утренняя прогулка выходного дня. Беседа ни о чем и стрельба для разрядки.

– Попал! – в очередной раз восклицает один из стрелков и устремляется в кусты. – Вот он! – Он нагибается и поднимает высоко над своей головой мертвого скворца.

– Нужно вести счет. – Другой смотрит в свою сумку и выдает: – У меня уже десять. Таскать тяжеловато.

– Надо просто отрезать лапки.

Они присаживаются на лавочку и деловито раскладывают добычу на асфальте. Достают охотничьи ножи и аккуратно обрезают черным птичьим тушкам лапки. Мимо проходит старушка с собачкой. Увидев стрелков, она одобрительно кивает головой.

– Вы бы сдавали тушки в ресторан, – дружелюбно говорит им старушка.

Но парни лишь усмехаются, и тушки летят в мусорный бак, а желтые лапки – в полегчавшие охотничьи сумки. Молодые люди встают и идут по парку дальше. Становится жарковато, и птицы прекращают свое пение. Время охоты подходит к концу.

о. Бали, Юго-Восточная Азия

Вечером в «Кафе-Бали» битком. Заведение принадлежит семье французов. Про себя я прозвал это кафе «1812». Порой мне кажется, что здесь одни французы и русские. Я сажусь на диван в дальнем углу. Перед диваном огромный стол, сделанный из цельного куска дерева. Я достаю лэптоп и сбрасываю в него с карточки фотоаппарата сделанные за день снимки. За день я сделал двести пятьдесят фотографий. На них на всех – деревья. Я создаю папочку с сегодняшней датой. Заказываю гаспачо и мятный чай. И начинаю внимательно просматривать снимки. Иногда что-то привлекает мое внимание, и я увеличиваю рисунок, пытаясь разглядеть какую-то закорючку на корневище. Все деревья носят название «баниан». Они огромны, и у них тысяча корней-стеблей, спускающихся от ветвистой кроны к земле. На Бали таких деревьев не счесть. Или почти не счесть. Я уже отфотографировал около трехсот. Думаю, что это только десять процентов, не более. Некоторые деревья на снимках обвязаны платками в черно-белую клетку, символ гармонии добра и зла, на некоторых в кронах установлены маленькие храмы, некоторые огорожены декоративным заборчиком. Есть и совсем дикие, без следов вмешательства в их жизнь человека. Дерево баниан считается на Бали священным. Некоторые почитаются почти как религиозные сооружения.

– Я смотрю, вы фотографируете деревья баниан, – замечает официантка, принесшая гаспачо. – Красивые снимки. Вы фотограф?

– Чуть-чуть… – бурчу я, отодвигая от нее экран лэптопа.

– Ой… Простите. Это, конечно же, не мое дело. Просто красиво… Вам чего-нибудь еще принести?

– Нет. Пока нет. Спасибо.

Официантка уходит, а я стараюсь прикинуть, сколько человек уже обратили внимание на мою деятельность и сколько из них не забудет об этом через какое-то время. Мы живем в очень густонаселенном мире. Нас постоянно окружают люди. И детали… Детали нашей жизни им иногда важнее, чем нам самим. То, что нам кажется самым естественным и обыденным, позже могут написать в графе «Особые приметы». Нас не обучали конспирации, но нам и не говорили, что вокруг нас одни шпионы, и все твои жесты, фотоснимки и нечаянно брошенные фразы все время фиксируются в чьей-то памяти. Нужно быть осторожнее. Нужно быть еще тоньше и незаметнее. Иначе однажды можно проснуться вовсе не той, что тебе нужно, знаменитостью.

Я делаю большой глоток чая и продолжаю сосредоточенно изучать снимки деревьев. Я ищу какую-нибудь подсказку, но все тщетно… На моих фотографиях нет ничего такого, чтобы могло хоть как-то подсказать или намекнуть, что вот это дерево – то самое. Нужно продолжать поиски. Время пока есть. Время есть, но вот с деньгами как-то не очень. А где я возьму денег здесь, на Бали, пока не совсем понятно. Бали это не Макао… эхх Макао… Надо было задержаться там чуть дольше и сорвать еще больший куш. Сейчас бы не сидел и не грыз нервно ногти.

Бали – остров мусульман и хинду. Здесь нет азартных игр. А потому я понятия не имею, где мне брать деньги, когда они кончатся. Если ты в другой стране, за десяток тысяч километров от дома и ты не можешь никому позвонить и попросить выслать хоть какую-то сумму «вестерн юнион», потому что тебе стыдно, потому что у тебя почти не осталось друзей, потому что никто не понял твоего поступка, и самое ужасное, что и никогда не поймет. Даже родители… Даже они считают, что ты отвратительная бессердечная тварь… Если думать об этом, то картинка перед глазами как-то сама собой начинает мутнеть. Чушь все это. Я делаю то, что считаю нужным. Потому что это мой путь и мой последний шанс. И им всем этого не объяснить. Они не поверят, как не поверили и тогда. А потому нужно расслабиться и не паниковать. Выручать меня некому. А потому паника тут не к месту.

Я быстро съедаю гаспачо. «Почти как в Барселоне», – проносится у меня в голове. Откидываюсь назад, удобно тону в мягкой спинке дивана. Закрываю глаза и вспоминаю, как мы кормили голубей на площади Каталонии. Чертовы бесстыжие птицы вырывали хлеб и зерна из рук, ничего не страшась и не стесняясь. Они царапали кожу рук своими коготками и больно тыкали клювами в ладони, промахиваясь мимо корма. Били крыльями по лицу… а я стоял и улыбался. Никогда после я не чувствовал себя вот так – словно вернулся на мгновение в детство. Серые городские летающие крысы плотно засели у меня в голове, как символ моего дошкольного периода жизни. Почти так же я кормил голубей у себя во дворе лет двадцать пять назад. И был счастлив от того, что птицы безбоязненно берут корм у меня из рук. Площадь Каталонии, холодный томатный суп – мои машины времени. Умей я перемещаться назад по-настоящему, меня не было бы здесь сейчас. Я давно бы уже все исправил…

Я допиваю чай и, не прося счет, кладу уже известную мне сумму под пепельницу и выхожу из кафе.

Можно устроиться на работу. Только вот на какую? Кто согласится терпеть мои постоянные скитания по острову? Я могу, конечно, сделать небольшой перерыв и месяц посвятить себя группам русских туристов, трудясь гидом у каком-нибудь местного туроператора. Но это не приблизит меня к цели ни на шаг. К тому же денег, что я заработаю таким образом за месяц, вряд ли хватит больше чем на тот же самый месяц жизни. Это будет вечный замкнутый круг. И мне придется прекратить свои поиски. Конечно, есть еще вариант Макао. Но чтобы вернуться туда, нужно делать визу. На все эти движения сейчас практически нет ни средств, ни времени. Ведь я совсем не знаю, сколько его у меня. Возможно, оно уже вышло, и все бессмысленно… Но даже это мне неизвестно.

Я вновь и вновь гоняю все эти мысли в голове. Бреду по улице Оберой без какой-либо цели. Просто потому, что прогулка успокаивает. Вот дойду сейчас до океана и что-нибудь придумаю. Я всегда что-нибудь да придумывал. Больше полугода назад улетел из Москвы лишь с двумя тысячами долларов в кармане и до сих пор не умер с голоду. Придумал же я «что-нибудь» и в Гонконге, и в Сингапуре. И в Джакарте… Придумаю что-нибудь и на Бали…

Так, сам того не замечая, я оказываюсь в Ку-Де-Те. Пляжный клуб на берегу. Я присаживаюсь на деревянную ступеньку в углу и игнорирую взгляды официантов. Пожалуй, обойдусь без коктейлей.

Океан сегодня будоражит. Одна за одной идут большие волны. Они ломаются метрах в пятнадцати от берега, и белая пенистая масса несется к черному песку. На берегу прыгают дети. Они забегают в океан по пояс и с визгом убегают от катящейся на них громады. Иногда их накрывает с головой, и на мгновение они исчезают из виду. Но тут же выныривают и с визгом выбегают на берег. Три мальчика и одна девочка. Всем лет по шесть-семь. Мальчики итальянцы, а девочка, наверное, русская или откуда-то из Восточной Европы.

Вдруг я понимаю, что нужно встать и идти. Я бросаю свой рюкзак с драгоценным лэптопом на ступеньке и быстро, почти бегом, спускаюсь к морю. Проходя мимо компании русских, удобно устроившихся с шампанским и закусками на лежаке с видом на океан, я слышу краем уха, как женщина, видимо мать девочки, восклицает: «А где Ирочка?» Я сбегаю вниз по ступенькам. В одежде вхожу в воду и прыгаю навстречу накатывающей огромной волне. Я что-то пытаюсь схватить руками. Что-то, что вот-вот навсегда заберет океан. Я понимаю, что уже глубоко и что меня самого вот-вот может накрыть, перевернуть, закрутить и сломать. Я вижу перед собой начинающийся преломляться соленый пик. Он нависает надо мной, угрожающе закрывая закатное солнце. Я ныряю вперед. Прямо внутрь, чувствуя, как по моим пяткам проносится пенистый поток силой в тысячи сутенерских джакузи. Я вытягиваю руку вперед и хватаю что-то. Хватаю и тяну наверх. Тяну как могу. За волосы. Меня всего трясет от страха и перевозбуждения. Адреналин не дает мне нормально грести на поверхность. Но я делаю пару сильных рывков и вот уже под ногами опять дно. Я цепляюсь, словно когтями, большими пальцами ног за песок и мелкие истертые волнами камни, я вырываюсь наружу, удачно поймав накатывающий на берег очередной пенистый поток. Словно ангел с белыми крыльями из океанской пены я выношу на берег перед всей изумленной Ку-Де-Той блюющего соленой водой светловолосого ребенка. Спотыкаюсь, падаю и уже в падении передаю тельце подбежавшей, испуганной матери. Занавес.

Пока спасатели, они же секьюрити, откачивают дитя, я сижу на берегу и пытаюсь восстановить ушедшее в пятки дыхание. Первая мысль, которая приходит мне в голову, что мои последние деньги, наверное, жестко промокли в карманах шорт. Я достаю измочаленную пачку стотысячных рупий. Некоторые из них порваны, но некоторые можно высушить и их наверняка удастся использовать по назначению. В крайнем случае, их примут в банке.

Испуганная мать мечется вокруг откашливающегося ребенка. Ее подруга, красивая блондинка в белом купальнике, орет на менеджера, который слишком долго вызывает неотложку. Толпа зевак отгораживает меня от моего драгоценного рюкзака. Мне нужно встать и найти его, пока кто-нибудь, кому наплевать на «плохую карму», не стащил мою самую важную вещь – ноутбук с тысячами фотографий проклятых, таких похожих друг на друга деревьев. Но я почему-то не могу встать. У меня слабость в ногах и трясутся руки.

– Я могу что-нибудь для вас сделать? – говорит мне какой-то мужчина по-русски.

– Дайте мне сигарету.

Он протягивает мне пачку красного «Мальборо», и я сам лезу в нее мокрыми руками, порчу соленой водой чуть ли не все ее содержимое. Потому что с меня льет и потому что пальцы мои пляшут, будто играют собачий вальс на рояле. Но я все же выуживаю одну сухую сигарету и подношу ее к губам. Тут же откуда-то появляется пламя зажигалки. Другой мужчина, видимо друг этого, помогает мне прикурить.

– Я серьезно. Что я могу для вас сделать? Все-таки вы спасли жизнь моему ребенку!

Я делаю две глубокие затяжки. Кашляю и делаю еще одну. Потом смотрю на мужчину в пляжном костюме от Ральфа Лорана. На его золотые часы. На его выгоревшие от солнца рыжие волосы на груди. Потом поднимаю взгляд выше и, глядя ему прямо в серые глаза, спокойно и холодно говорю:

– Мне нужны деньги. Меня вполне устроят четыре тысячи долларов. По-моему, это более чем адекватная плата за спасение вашей дочери.

* * *

Мой океан всегда у меня внутри. Я всегда знал, какой он. Сильный, ласковый, коварный, мудрый – мой великий Царь. Он не может быть хорошим или плохим. Он над возможностями суждений. Его нужно принимать таким, какой он есть. И любить. Или не любить, но тогда стоит держаться от него подальше.

Когда-то я мечтал увидеть настоящий океан. Я вырос на большой реке. Я боготворил ее, но благодаря книгам Стивенсона и Рафаэля Сабатини всегда грезил оказаться на настоящем океане. Потому что я всегда думал, что это судьба. Вот бывает так. Мальчик, родившийся в городе на Волге, однажды должен был увидеть и сделать что-то очень важное для самого себя на берегу океана. Хорошая завязка для детской сказки. Эта сказка про меня.

Я сижу на берегу в Чангу – район на юго-западе острова. Здесь черный вулканический песок и множество спотов – точек катания серферов. Я жмурюсь, потому что от воды отражается солнце, ошалело жарящее сверху чуть позади меня. Я еле дышу. Я слушаю, как дышит океан. Как его грудь поднимается и опускается ровно. Я слышу, как с легким шуршанием он перетирает во все более и более мелкую пыль прибрежный вулканический песок. У меня закрыты глаза, но я все равно все вижу. Потому что океан давно у меня внутри.

Раннее утро. Время большой воды. Волны чудовищны. Они идут – одна за одной, и, прежде чем сломаться и превратиться в роскошную белоснежную пену, они скручиваются идеальной бирюзовой трубой, в которой запутывается солнечный свет, окрашивая водную поверхность в немыслимые оттенки голубого и зеленого. Я встаю, беру доску и иду навстречу волне. Погружаюсь примерно по пояс и ложусь на доску. Начинаю грести от берега. Каждые восемь-десять секунд на меня накатывает бурлящий поток. За мгновение до того, как он должен накрыть меня и сбить с курса, я проныриваю под него, погружаясь под воду вместе с доской. Я просто переношу свой вес вперед, беру доску за нос и погружаюсь в воду вместе с ней. Тут же выныриваю и продолжаю свой путь, пока не доплываю до того места, где волна начинает преломляться. Нет, даже чуть дальше. Так, чтобы можно было без опаски покачиваться на этих огромных живых горах. Расслабленно ждать своей зеленой волны, сидя верхом на доске. Я вглядываюсь в даль и вот узнаю ее. Она чуть выше других, а потому свет глубже проникает в нее, окрашивая в зеленый цвет. Потому ее и называют Green Wave. Она возвышается над соседними. Она яростнее. Она сильнее. Сейчас я уверен, что она родилась где-то там, в сердце Индийского океана, и тысячи километров мчалась на восток, лишь для того, чтобы здесь встретить меня и бросить мне вызов. И чтобы я попытался покорить ее.

Когда до нее остается метров десять, я ложусь на доску и начинаю грести к берегу. Мне нужно разогнаться до ее скорости. Только так я смогу поймать волну. Я чувствую, что почти достиг желаемого, но тут же понимаю, что этого «почти» не хватает, а заднюю часть доски уже начинает поднимать вверх, и волна уже почти подо мной. Мне становится страшно. Страшно от того, что могу пропустить ее… я проиграю, даже не приняв бой, а потому изо всех сил гребу руками. Три бешеных по своей истеричности и силе гребка, и вот меня подхватывает какая-то сила, сравнимая лишь с тысячей грузовиков, из тех, что гоняют по автодрому, демонстрируя волшебные гоночные качества при исполинской мощи и размерах. Она подхватывает меня и почти заглатывает в свою пасть, но я делаю движение доской вправо и скатываюсь по ее боку в сторону. Я мчусь по ее блестящему бирюзовому склону и слышу, как прямо за мной волна начинает скручиваться в трубу. Ощущаю плечом колючие брызги, качу по самому краю. Я знаю – замедли я чуть движение, как меня тут же накроет. Мне даже уже кажется, что все, пропал! Я пригибаюсь и нарочно, правой рукой, указательным пальцем разрываю идеальную водяную пленку, разрушая правильную геометрию. Я чувствую, что лечу уже внутри этой водяной трубы, и любая ошибка может привести к травме или поломке доски, но страха я не ощущаю. Скорее эйфорию. Вот я немного меняю угол движения и прибавляю скорости. Резким броском переношу центр тяжести вперед и вырываюсь из блестящего бирюзового туннеля наружу. Но тут же вижу, как навстречу мне мчится такой же завернутый хвост другого водоворота. Это западня! Выхода нет! Но я дергаю нос доски вверх и, взлетая сантиметров на тридцать в воздух, вырываюсь из ловушки, пропуская под собой сомкнувшиеся ни с чем загребущие руки океана. Я падаю в теплую соленую волну и улыбаюсь, так что добавляю своему лицу новых «клоунских» морщинок. Я буквально захлебываюсь от адреналина и позитивных эмоций. Я кричу океану «Эгегей!» Я счастлив. Правда. Это мое маленькое счастье. Это мой стопроцентный побег от всего. Я ложусь на доску и, подхватив пенистый поток, скольжу к берегу. Выбегаю и падаю на песок. Стягиваю с себя мокрую черную серферскую футболку. И ложусь на спину, ловя кожей ласковые, но немного колючие горячие лучи солнца.

– Неплохо для новичка, – говорит женский голос у меня за спиной по-английски. Акцент указывает на то, что обладательница голоса должна обладать азиатской внешностью. Скорее всего, она китаянка. У них свой, особый английский.

– Почему новичка? Я катаюсь уже давно, – отвечаю я голосу, не открывая глаз и не поднимая головы.

– Потому что вы здесь около трех месяцев. И встали на доску, когда приехали сюда. Вы тот человек, что фотографирует деревья. А еще вы спасли вчера ребенка в Ку-Де-Те.

Бали – на самом деле маленькая деревня. Здесь все всё знают друг про друга.

Я поднял голову и посмотрел на нее. Такой красивой азиатки я еще не видел. Или видел, но, скорее всего, только в японских мультиках «манга». Наверное, мой взгляд и моя слегка поехавшая вниз челюсть были весьма красноречивы. Девушка в замешательстве опустила глаза.

– Мы встречались раньше? Не отвечайте… я и так знаю, где… С вас рисуют девушек на обложки дисков Hed Kandi. Скажите, вы, наверное, позировали Джейсону Бруксу,[1] когда он создавал эти сказочные образы? Только в жизни вы много лучше.

Она засмущалась. Азиаты не говорят друг другу такие прямые комплименты. В этом все их проблемы.

Слишком много чувств внутри. Слишком мало их ярких внешних проявлений.

– Если здесь все друг про друга знают, почему же я вообще не в курсе?

– Возможно, вы слишком увлечены своими деревьями. И ничего не замечаете вокруг… Хотя… Ведь вы знали заранее, что девочка будет тонуть. Не правда ли? Я видела. Я была вчера в Ку-Де-Те. Я точно помню, что вы встали и пошли в океан до того, как ее накрыло волной. Я наблюдала за вами.

Солнце вдруг резко стало светить в два раза ярче. Мне захотелось посмотреть на свою собеседницу, но меня слепило так, что я не мог поднять на нее глаз. Пришлось встать. Я весь в песке, в мокрых шортах. Она почти моего роста, в легком платье с узорами. Такие платья не носят местные девушки. Оно выдает в ее обладательнице обеспеченную туристку. Она стоит напротив, и мы смотрим друг другу в глаза.

– Вы ошибаетесь. Возможно, мне просто показалось что-то, я и пошел. Так бывает, счастливая случайность. И это спасло ей жизнь. Значит, кто-то там наверху захотел, чтобы я сделал это. – Я улыбнулся, пытаясь обратить свои слова в шутку.

– Именно об этом я вам и говорю. Вы знали, что она будет тонуть и бросились в море. Если бы вы пришли на помощь после того, как увидели, что она тонет, вы бы не спасли ее. Ее бы утащило в океан. – Она смотрит мне в глаза пристально-пристально, даже не моргая. И тон ее серьезен, как может быть серьезен только тон китаянки-аристократки, привыкшей с детства командовать людьми.

– Не буду с вами спорить. Пусть будет так. Будем считать, что мне и ей повезло, – отступил я.

– Ей – да. Но не вам. Я же говорю, вы точно все ЗНАЛИ. Я знаю вас. Я была три месяца назад в том казино в Макао. Вы выиграли, кажется, двадцать четыре раза подряд! Правда, ставили не много. Но, тем не менее, срубили больше десяти тысяч. И я помню, как вы это делали. Я запомнила вас.

– Запомнили? Выходит, я вам сразу понравился? – Я пытаюсь перевести разговор на другую тему.

– Возможно… Так вот. Тогда вы тоже знали, на что надо ставить. Вы просто стояли в центре зала и ждали. А потом бежали к одному из столов и ставили фишки на конкретное число. – Она предельно серьезна, а я думаю сразу о нескольких вещах. Я думаю, как же она, блин, красива, как вообще может быть такая красота, откуда она берется, черт подери. А еще я думаю, что, собственно, происходит? Какого, спрашивается, мы стоим здесь и обсуждаем мой скромный выигрыш в казино? А еще я думаю, что она знает что-то, чего не знаю я. И, возможно, это знание очень нужно мне.

– Я всегда так играю. Прислушиваюсь к интуиции. Если бы вы наблюдали за мной дольше, то вы бы знали, что потом я часть денег проиграл. Моя интуиция все-таки меня подвела.

– Именно об этом я и хотела с вами поговорить. Я знаю точно – вы проиграли специально. Чтобы никто ничего не заметил. Это доказывает, что все несколько сложнее, не правда ли? – Она впервые улыбнулась. Но не так, как любят улыбаться азиаты, во весь рот, а им очень не идут такие улыбки. Она улыбнулась, чуть дернув вверх уголки своих губ и чуть прищурив глаза, и улыбка эта вышла у нее просто восхитительно. Мне подумалось, что она долго тренировалась перед зеркалом, прежде чем научиться выдавать вот такую идеальную улыбку.

– Хорошо, сдаюсь. Мы можем поужинать и поговорить об этом. – Я лукавлю. Ни о чем таком я говорить не собираюсь.

– Мы поужинаем. Но я хотела вам сказать одну вещь: вы не справитесь один. Чтобы вы там ни задумали, одному вам это не потянуть. Вам нужен сообщник. До свидания. – Она повернулась и пошла с пляжа.

– Эй! И как же я вас найду?! Оставьте мне свой номер телефона хотя бы!

– Найдете. У вас же такая интуиция. Я буду вас ждать сегодня вечером в одном из ресторанов. – Она обернулась, очень театрально помахала мне своей тонкой рукой и исчезла, шагнув за линию пляжа.

Я плюхнулся на песок. Мне казалось, будто все это уже было когда-то, потому не испытывал никакого чувства беспокойства. Нарисовав на песке какой-то знак, стер его, смахнув рукой. Потом вдруг, повинуясь внутреннему чувству, написал на песке имя незнакомки. Вывел – МИА. Не знаю, откуда, но я точно знал, что девушку зовут именно так.

Нью-Йорк

Незадолго до этого

Утро в Нью-Йорке наступает много позже. Земля лениво переворачивается на другой бок и подставляет этот город под солнечные лучи. Свет проникает в большое мансардное окно художественной студии. Внутри почти нет мебели, кроме мольберта, укрытого от посторонних глаз белой тканью. Есть еще стул и стол. На столе лежит множество кистей, палитра, карандаши и тюбики с краской, стоит чашка с чаем. Из чашки тоненькой струйкой тянет вверх ароматный пар. На стуле сидит человек лет тридцати и задумчиво смотрит на укрытый тканью мольберт. Он морщит нос. По его выражению лица видно, что внутри происходит какая-то странная борьба. Художник встает со стула, подходит к картине, уже поднимает правую руку, чтобы сдернуть покрывало, но тут же отходит в сторону, грызет ноготь на большом пальце правой руки. Ногти у него все изгрызены. Пальцы длинные тонкие. Волосы заканчиваются чуть выше плеч. На нем серая рубашка с коротким рукавом и заляпанные краской светло-голубые джинсы. Обуви нет. Художник шлепает по гладкому паркетному полу босиком обратно к своему стулу и снова садится. Сидит он с прямой спиной. Плечи расправлены. Он очень сосредоточен. Иногда вдруг водит пальцами в воздухе, будто играет на каком-то воображаемом инструменте. Потом встает и, полный решимости, сдергивает ткань. Отходит к столу. Берет одну из кистей и, взяв на нее немного краски, наносит несколько еле заметных голубых линий. Потом замирает напротив своей работы, сложив руки на груди, и долго смотрит на нее, пытаясь найти хоть какой-нибудь изъян. Но ничего такого нет. Картина идеальна. На ней изображены огромные нежно-голубые часы, медленно погружающиеся в закатный океан. Море как живое. Оно дышит. А часы… Они наверняка идут. Стрелки должны двигаться. Просто мы сейчас выхватили одно мгновение и потому не в состоянии увидеть следующие. Мы просто знаем, что они показывают наше с вами время. Стрелки показывают без пяти шесть. Где-то, в какой-то части земли, – это время заката. Человек подходит к столу и достает из ящика мобильный телефон. Включает его и быстро набирает пин-код. Телефон играет приветственную мелодию и через несколько секунд находит сеть. Человек набирает чей-то номер и говорит в трубку: «Я закончил вторую работу. Нужно сделать так, чтобы все ее увидели». Он выключает телефон и уходит с мансарды. Спускается этажом ниже. Там кухонька и огромная спальня. Простая деревянная здоровенная кровать с огромным пологом-навесом. Мужчина падает на кровать и практически сразу же засыпает.

Нью-Йорк

1956 год

– Вильям! Вильям! – кричит женщина – Постой! Или мне придется наказать тебя!

Но мальчишка не останавливается – бежит что есть силы по длинному коридору, грубые ботинки гулко стучат по паркетному полу. Коридор кажется бесконечным. Справа и слева массивные двери. Так похожие на двери в кабинет стоматолога, куда мать водила его несколько дней назад. Вильяму не хочется открывать ни одну из этих дверей и потому он бежит мимо. Возможно, все не так, и там, за ними, нет человека в белом халате и металлического кресла тоже нет. Даже, возможно, никто не будет вырывать ему зуб, грубыми и резкими движениями, вцепившись в эмаль плоскогубыми кусачками. Наверняка это просто болезненная ассоциация, засевшая в юное сознание, но проверять что-то не хочется. А потому – бежать и бежать по коридору! Но дверям и конца не видно. Сорванец уже понимает, что вот-вот он выбьется из сил и упадет напротив одной из дверей. И тогда, кто знает, может быть, сбудутся все самые дурные опасения. И Вильям собирает всю волю и бежит, бежит, бежит… А сил уже нет. И нет воли. Но страх гонит его вперед. Кровь пульсирует в ушах, а в боку колет уже не на шутку. Упасть бы и отдышаться, но как отважиться на это? И вот когда уже темнеет в глазах и резь в животе становится нестерпимой, в конце этого отвратительного холодного коридора появляется какое-то свечение. А вместе с ним появляется надежда, что отсюда есть выход на улицу или, если предположить, что это один из верхних этажей, хотя бы на пожарную лестницу. И Вильям ускоряет бег. Он буквально летит, будто тяжелые ботинки вдруг потеряли свой вес и больше не тянут к земле. Ему даже кажется, будто гул его шагов становится тише, настолько, что можно подумать – не человек он вовсе, а привидение. Так беззвучны его шаги. И вот он буквально влетает в свет, думая, что выскочит на балкон или на крыльцо. Но нет. Он просто вбегает в светлое пятно, похожее на облако. Мальчик останавливается в растерянности. Куда же бежать дальше? Вокруг него какая-то плотная светящаяся субстанция. Похожая на густой пар. Только пар обычно имеет какое-то движение и не так однороден. Этот же как кисель. Как расплавленный жидкий пластик, если представить себе, что пластик может быть таким холодным и таким мягким.

Вильям понимает, что он сейчас почти как та елочная игрушка, которую мать всегда убирает в специальный ящик, битком набитый ватой. Оказался в каком-то замкнутом пространстве, наполненном этим паром-желе. Сиди не дергайся. И он замирает в ожидании, ощущая кожей, как субстанция постепенно заполняет все пространство вокруг него, как бы снимая с него безукоризненный слепок. Вильям почти не дышит. Ждет, что-то должно случиться. И это что-то случается. Мальчик слышит, что позади него кто-то есть. Кто-то не знакомый ему. Не человек и не животное. Кто-то… Вильям оборачивается, но никого не видит. Лишь густая светящаяся пелена. Он спрашивает:

– Кто здесь?

Но в ответ тишина.

– Кто здесь?! – повторяет мальчик. – Я вас не боюсь!

И тут он слышит тихий шепот, похожий на шепот воды в ручье. Еле слышное звенящее серебряное журчание, в котором, лишь включив всю детскую фантазию, можно разобрать слова.

«И не надо бояться, – говорит переливающийся всеми нотами серебряный голос. – Здесь ты самый главный, Вильям. Здесь ты можешь почти все. Не нужно бояться. Это ведь просто сон. А сны – это нечто очень важное для тебя. Очень скоро ты поймешь это. И когда-нибудь мы обязательно подружимся…»

«Я самый главный, – проносится у Вильяма в голове. – Значит, пусть все будет так, как я хочу. А я не хочу туман!»

И туман исчезает. Мальчик оказывается на залитой солнцем крыше их старого многоэтажного дома. Метрах в десяти от него стоит выстроенная дядей Билом голубятня. Мальчишка подходит к клетке и открывает дверцу.

– Вылетайте! Давайте! Смелее! – кричит он птицам и выпускает в небо всех до одной. Он смотрит, как голуби нарезают неровные чуть дерганые круги над домом. Как на мгновение, пролетая в солнечном свете, их перья вспыхивают золотом и тут же гаснут, превращаясь в серебро и мел. Вильям смотрит на птиц и понимает, что он не просто выпустил на волю без спроса дядькиных голубей. Он сделал что-то очень важное… Важное вообще для всех.

о. Бали, Юго-Восточная Азия

Нам всем нужна вера в то, что мы особенные и что именно мы творим историю. Что мы и есть главные герои нашего фильма. А героев не убивают в первой серии. Так что еще должно случиться много чего, прежде чем мы почувствуем приближение финала. Это ведь здорово – быть героем собственной истории. Смотреть в свое прошлое, как в содержание предыдущих эпизодов, и твердо верить, что в моем-то фильме обязательно будет хеппи-энд.

Никому и в голову не приходит, что он лишь герой эпизода. Например, тому парню, которому оторвало голову здоровенной каменной плитой. Наверняка он думал, что он главный, и это мгновение лишь середина чего-то большего. Но плита сорвалась, а он просто ехал мимо на мопеде. Катил себе домой в нескольких метрах от меня. Прибавь я газу – вместо него лежал бы сейчас под обломками камня.

Рабочие при помощи какого-то допотопного крана тянули плиту-перекрытие вверх, и она нависала прямо над дорогой. А потом вдруг один из тросов оборвался, и плита, словно гигантский молоток, устремилась вниз с такой силой, что просто снесла парню голову в шлеме. Тело еще проехало какое-то расстояние на мопеде и рухнуло, а потом сверху на него упала окончательно освободившаяся от тросов плита. Голова в шлеме отлетела в сточную канаву. Вот такое вот дежавю… Я говорю об этом в прошедшем времени. Хотя должен говорить в настоящем. Я говорю об этом в прошедшем, потому что не могу признаться, что этим парнем должен быть я. Я говорю так, потому что впервые в жизни я поступаю малодушно. Увидев свое будущее в дежавю, я пропускаю вперед человека, намеренно прижимаясь к обочине, уступаю ему право умереть вместо меня… Мы подъезжаем к крану и строительным работам. Я еду впереди, но прижимаюсь вправо, пропуская его вперед. О чем я думаю? О чем? Почему я не кричу: «Стой! Тебя сейчас убьет!»? Не знаю… Возможно, потому, что я просто потрясен. Потрясен тем, что вдруг выясняется, что я вовсе не главный, что я смертен, и еще выясняется, что я малодушен и труслив. Потому что я еще никогда не умирал взаправду. Потому что я не мог предположить, что какая-то балка может снести мне так запросто голову, и она, словно мусор, отлетит на обочину… Я пропускаю его вперед и закрываю глаза. Практически сразу же сбавляю газ за мгновение до страшного грохота и криков. Я останавливаюсь в каких-то метрах от раскореженного железобетона и распростертого на асфальте, дергающегося в нервных спазмах тела. Я не могу на это смотреть… Я разворачиваю мопед и просто еду в другую сторону. Не каждый день тебе дается возможность уступить свою эпизодическую роль «смерть на дороге» кому-то другому… И тут становится так грустно и одиноко, что хочется сдохнуть. Хочется отмотать все назад и проехать вперед. Хочется, чтобы все шло так, как должно было идти… Без этого чуда, без этого моего дежавю, спасшего меня от верной смерти, без этого моего малодушия. В конце-концов, тогда бы уже все прекратилось, и я смог бы наконец расслабиться. Тогда… Когда? Когда бы лежал сейчас, дергая левой ногой в мокрых шортах из-под тонны железа и бетона.

Хочется с кем-то поговорить об этом. Хочется закричать в лицо: «Я чуть не сдох только что! Я тварь! Я уступил право сдохнуть кому-то другому! Тому, кто не должен был подыхать вот так вот! Я тварь тварь тварь! Но я хочу еще немного пожить… Это все инстинкт. Если ты знаешь, что там конец, ты не пойдешь туда. Это все инстинкт самосохранения… так устроены мы. Всегда готовы поменять смерть на жизнь. Всегда!»

Но мне некому кричать все это в лицо. Некому расплакаться на плече. Все мои приятели здесь – просто фон для жизни. Они никто. И я никто для них. И это ранит сильнее, чем плита, упавшая на голову. Это режет сильнее, чем рваный кусок трубы, вылезший из бетонной оправы. Это данность, с которой нужно жить дальше. Которая не даст тебе забыть, кто ты, ни на секунду.

Я качу в ближайший бар. И несмотря на то что сейчас только полдень, заказываю двойную порцию вискаря. Я выпиваю его залпом и киваю своему отражению в зеркале за барной стойкой. «Чертов везунчик! Однажды тебе так не повезет. Однажды… Однажды тебе придется быть самим собой до конца!»

* * *

Если ты о чем-то не знаешь, это не означает, что этого нет. Есть множество вещей, которые существуют на планете без всякого твоего вмешательства. И сейчас, возможно, происходят какие-то крайне важные события, о которых ты не имеешь ни малейшего понятия. Ты не прочитаешь о них в новостях, не просмотришь обсуждения в Интернете. Но они происходят. Нужно привыкнуть к этому. Нельзя объять этот мир. Нельзя уследить за всеми его движениями. Такова реальность.

А есть события, о которых ты просто не хочешь знать. Они вроде бы на виду и вроде бы тоже важны. Но ты отбрасываешь в сторону всякую информацию о них. Потому что что-то внутри тебя блокирует всякий интерес. Потому что на самом деле ты связан по рукам и ногам. Потому что ты сам ведом. Ведом в бездну. Кем? Да хрен его знает… Сегодня 267-й день. Я чуть не умер от несчастного случая… и я повстречал очень красивую китаянку, которая знает меня. Видела меня в Макао и вообще ведет себя интригующе странно. Я пойду с ней ужинать, пока неизвестно в какой ресторан. И эту запись в дневнике я делаю потому, что мне очень плохо и тревожно. Очень. Мне хочется поговорить об этом, хоть с кем-то. Хотя бы с самим собой…

Нью-Йорк

Незадолго до этого

Перед презентацией второй картины Херста

Быть менеджером художника дело крайне хлопотное. Особенно если твой клиент настоящий гений. Нет, не какой-нибудь там выскочка, кого признает гением горстка извращенцев, ведущих богемный образ жизни, запутавшихся в собственных мироощущениях. А гений, чей талант очевиден любому и заставляет каждого терять дар речи и наполняться глаза слезами. Но гении – люди не простые. Этот – спит и работает, спит и работает. И отказывается от персональной большой выставки. Ему нужно, чтобы каждая его новая работа представала перед людьми немедленно. Это непросто. И по меньшей мере странно. Особенно если пока у него была лишь одна такая картина. Одна. Но ее было достаточно, чтобы все вокруг сказали, что Вильям Херст – гений. Такого не бывало ранее. Чтобы что-то, нанесенное на холст, передавало такие чувства и так поражало разум зрителя. Казалось бы – обычные статичные картинки, холст, грунтовка, масло, но все не так просто. От картины Херста исходила буквально сбивающая с ног энергетика. Стоило лишь показать первую работу миру – и за право выставлять ее уже дерутся крупнейшие музеи. А теперь готово второе, возможно еще более успешное, произведение. Художник нарисовал само Время. Каково это – суметь нарисовать то, что нарисовать невозможно?

Джеймс Хук закончил с отличием Художественную академию, но даже он не представлял себе, что же увидит на новом полотне своего подопечного. Джеймс всегда мечтал стать художником, но не имел для этого способностей, а потому стал арт-менеджером, здраво рассудив, что лучше быть возле лучших, чем одиноко волочиться где-нибудь в хвосте.

Джеймс сидел за столиком в кафе и задумчиво разглядывал свой мобильник. Только что ему позвонил Херст, он хотел, чтобы новая картина немедленно предстала перед зрителями. Джеймс же испытывал по этому поводу некоторое беспокойство. Что-то внутри его противилось и кричало: «Беги, Джеймс, беги!» Но он никуда не бежал. Он хмурил брови и пил чай в кафе. Он думал о странностях Вильяма Херста и о силе его искусства. О том, что первая его картина «Вестники утра», на которой изображались скворцы, охваченные пламенем, подкрашенные красным рассветным заревом, превращающимся при соприкосновении с черным опереньем в живой огонь; эта первая его картина, тогда еще совсем неизвестного художника, заставила опытного арт-менеджера и галериста Джеймса Хука опуститься на диван и завороженно замолчать. Просто сидеть и молчать. И смотреть, как проклятые скворцы сжигают предрассветный мегаполис. Ничего подобного Джеймс в своей жизни еще не испытывал. Никогда.

Ни в Лувре, ни в Эрмитаже. Да, безусловно, творения великих мастеров бывало заставляли открывать рот и не дышать какое-то мгновение, но чтобы так – никогда. Это был просто вселенский катарсис. Неудивительно, что, когда Джеймс по просьбе Херста организовал телевизионную презентацию работы на крупном нью-йоркском телеканале, весь город замер на несколько минут. Просто встал. А на следующий день к маленькой, никому ранее не известной галерее «Пикассо» потянулись люди. Выстроилась гигантская очередь. Такая, что приехала полиция и попыталась хоть как-то навести порядок. Но очередь все росла, и, когда стало ясно, что людей гораздо больше, чем сможет пропустить через себя выставочный зал даже за неделю, Джеймса охватило странное чувство. Да, это был невероятный успех. Но Джеймсу было страшно. Он боялся этого безумного успеха. Он боялся этих людей, которые, как заколдованные, часами стояли под дождем, чтобы попасть внутрь маленького душного помещения и простоять свои пять минут перед «Вестниками утра», а потом выйти со слезами на глазах и побрести куда-то в полнейшей прострации. А еще Джеймс боялся, что Херст попросит его продать картину. Хотя это была бы самая логичная просьба в данном случае. У Херста не было ни гроша за душой, а невероятный успех гарантировал, что работа будет продана за сумму с пятью нолями. Этот успех без всяких сомнений обернулся бы существенным пополнением банковского счета и самого Джеймса, которому надо было оплачивать свои огромные текущие расходы. Но Джеймс не хотел продавать картину. Он боялся, что купивший ее коллекционер спрячет шедевр от посторонних глаз в своем маленьком частном музее, и никто больше, а главное сам Джеймс, не сможет смотреть в это смещающее сознание предрассветное небо. И на этих птиц… А потому Джеймс сразу же начал вести переговоры с музеями. Картина могла принести деньги и другим способом. Она могла отправиться в тур по галереям. Чтобы больше и больше людей могли увидеть ее. Чтобы весь мир узнал о таланте Вильяма Херста и о его успешном менеджере. И что бы ни случилось, Джеймс всегда сможет смотреть на картины Херста. Да, да, да.

А еще галериста переполняло беспокойство относительно нового шедевра. Обещанное «Время» было сдано в срок. Но что скрывается на холсте за тканью? Потрясет ли эта работа так же, как предыдущая? Или разочарует? Ведь при таком безумном по своей успешности старте сложно держать планку и раз от раза поражать зрителей. Джеймс бы многое отдал, чтобы хоть глазком посмотреть на новую работу Херста. Но, увы, скрытный гений настаивает на том, чтобы первый просмотр опять состоялся по телевидению. На этот раз это не так хлопотно. Более того, два крупнейших в стране канала предложили хорошие суммы за право трансляций и пообещали сделать достаточное анонсирование. Все шло к тому, что скоро Джеймс и его подопечный станут богатыми и знаменитыми. НО, это гигантское НО, засевшее у Джеймса в разуме. Он и сам не знал, что оно означает, что именно вызывало его странную тревогу. Джеймс был опустошен, обеспокоен и подавлен. И сейчас он твердо знал лишь одно – как только Херст закончит обещанный цикл из пяти работ, он, Джеймс, отправится в отпуск.

Хук допил чай и подумал, что, наверное, неплохо было бы все-таки позавтракать. Ведь предстоял безумный по своему накалу день, и кто его знает, когда еще выпадет свободная минутка. Он подозвал официанта и заказал стандартный завтрак заведения. Принесли яйца пошот, тосты и джем. Яйца были меньше куриных и имели ярко-желтую середину. Джеймс вспомнил, что в этом сезоне все как с ума посходили, и в моду вошли яйца скворцов. Джеймс ухмыльнулся. «Интересно, – подумал он, – Херст знал о том, что скворцы так в моде в этом сезоне, или просто попал в точку, или, может, вообще сам создал этот тренд?»

Яйца были вкусными. Тост хрустящим, а абрикосовый джем сладким с легкой кислинкой. Все что надо для хорошего начала утра. Джеймс выдохнул и подумал, что ему просто необходимо успокоиться. Что все идет по плану. Что все будет хорошо. Повторяя себе вновь и вновь, как мантру, «Все будет хорошо», он заплатил по счету и вышел из кафешки. Ему предстояло множество дел. В восемь вечера в галерее «Виктори» была назначена презентация новой картины Вильяма Херста под названием «Время».

о. Бали, Юго-Восточная Азия

«Звонили из банка. Они требуют погасить весь кредит до конца месяца. У тебя чудовищная просрочка. Они грозятся отобрать вашу квартиру. Знаю, что тебе все равно, но подумай о ней! Бедная девочка, она ни в чем не виновата и уж точно не заслужила такой судьбы! Мама».

Первое смс от мамы за полгода. Видимо, дело действительно дрянь, раз она отважилась послать мне сообщение. Проклятая ипотека. Ты можешь сбежать от кого угодно, даже от себя самого на край света, но ты никуда не денешься от банковских обязательств. Они достанут тебя даже в Антарктиде. Когда мы покупали квартиру, я и подумать не мог, что жизнь моя даст такой резкий крен и что мне уже будет плевать практически на все, кроме одного… Я прекрасно понимал, что эта квартира мне сейчас абсолютно не нужна, но вот родители… Они никогда не смогут этого понять.

Когда ты должен кому-то пару сотен тысяч долларов, ты не можешь нормально расслабиться. Это сидит внутри как заноза. И понимание того, что этот долг никак не отодвинуть и от него не сбежать, угнетает немыслимо. Конечно, мне надо было остаться в Макао. В этом райском городе шпионов и грязных денег, блестящих казино и подпольных тотализаторов. За полгода я потихоньку смог бы скопить там достаточно денег, чтобы выплатить все кредиты, и меня бы больше никто никогда не беспокоил. Но что-то мне подсказывает, что я должен торопиться. У меня нет времени на Макао. У меня нет времени на решение дурацких бытовых проблем. Пусть забирают все. Пусть только оставят меня в покое. В конце концов, когда я сделаю ЭТО, все будет уже не важно. Все вернется на свои места. Я достаю телефон из кармана, перечитываю смс еще раз и стираю его. Я постараюсь больше не думать об этом. Постараюсь сделать вид, что и не приходило никакого сообщения. Я выброшу все эти мысли про квартиру в Москве из своей головы. Господи! Где я и где эта квартира? Это совсем другая реальность. Эта смс-ка пришла из параллельного мира, где я, возможно, вообще больше никогда не окажусь.

Я надеваю рубашку и джинсы. В последний раз я наряжался так около месяца назад, когда ходил на какое-то местное светское мероприятие в Самайя – роскошный вилловый комплекс и ресторан на берегу океана. Тогда я еще испытывал потребность хоть иногда быть в таких местах. Но потом что-то внутри надломилось, и мне стало окончательно наплевать, как я одет. Если подумать, то последние две недели я хожу в одних и тех же шортах и, кажется, уже дней пять не менял футболку. Так что сегодняшний наряд вызывает у меня некоторый внутренний протест. Мне кажется, что я выгляжу нелепо. Мне крайне некомфортно, но, увы, – сегодня я должен быть нарядным. Будет крайне вызывающим прийти на встречу с Миа в образе хипповатого серфера. К тому же мы ужинаем в Саронге, одном из красивейших и самых дорогих мест острова. Откуда я это знаю? Я просто знаю. Миа была права. Моя интуиция подскажет мне многое. Я угадаю ее имя, а также время и место встречи, как бы безумно это ни звучало. Ко всему прочему, я чувствую, что тучи над моей головой сгущаются. Все это не случайно. И эта смс от мамы, и эта балка, раздробившая голову бедняге индонезийцу. Все это как-то связано между собой. Будто кто-то хочет, чтобы я прекратил свои поиски. Остановился, отвлекся, забылся. И Миа… Возможно, она тоже из этой же серии. Друг она или враг пока не понятно. А потому нужно быть великолепным, общительным, головокружительным. Чтобы никто и не догадался, что внутри у меня полнейшее смятение. Чтобы враг хотя бы на мгновение превратился в друга. И дал мне столь важную сейчас информацию. Куда идти? Где искать? Я запутался совсем. А если тот чертов китаец в Гонконге обманул меня? Вдруг все ложь? Вдруг я трачу время впустую? Вдруг у меня заберут все, пока я бегал за несуществующим призраком? Но уже слишком поздно что-то менять… нужно идти до конца. Когда не знаешь, что делать и особенно страшно, нужно делать шаг вперед, даже если впереди темнота.

Я выхожу из своего коттеджа. Дежуривший у ворот старик одобрительно кивает мне и желает удачи сегодня вечером. Он подзывает мне такси, и я еду в Саронг.

* * *

Когда я только приехал на Бали, больше всего я любил просыпаться за мгновения до рассвета, подниматься на балкон второго этажа с чашкой чая и сидеть в тишине, наблюдая за тем, как небо, покрытое облаками, словно слоями краски с разными оттенками и плотностью, постепенно, не спеша наполняется солнечным светом. Только в эти минуты с балкона были видны горы. Два, почти идеальных, конуса, опоясанные кольцами облаков, словно это и не горы вовсе, а далекая планета Сатурн. Я сидел затаив дыхание и слушал абсолютную тишину. Только в это очень непродолжительное время еще не поют даже птицы. У меня было минут двадцать идеального спокойствия. Потом в воздухе, где-то вдалеке появлялось первое тарахтение мотора автомобиля, потом включались птицы, потом слышались первые людские голоса. Но эти вот первые двадцать минут после рассвета и акварельное небо с горами на горизонте, они стоили того, чтобы сюда приехать. Даже если вспомнить, как и почему я здесь оказался. Даже если в итоге я проиграю или даже погибну… все равно. Я увидел то, что хотел.

Зачем я здесь? Сейчас Миа спросит меня об этом. А я скажу ей, чтобы увидеть настоящее спокойствие. Чтобы исполнилась моя давняя мечта, и я научился бы серфингу, чтобы вылечить почти уничтоженную сильнейшим стрессом психику. Все это правда. Мне не обязательно врать. И вовсе не обязательно игнорировать ее вопросы. Я могу отвечать правду, я могу просто не рассказывать ВСЕ.

«Кто ты?» – задаст она вопрос. А я отвечу, что я банальный дауншифтер. Человек, сбежавший от цивилизации, семьи и хорошей работы. Чтобы смотреть, как цапли садятся на рисовое поле. Как они осторожно перешагивают колоски и строем, словно отряд солдат, прочесывают территорию, водя узкими длинноклювыми бошками из стороны в сторону. Как одна из них вдруг замирает и выстреливает клювом, словно из автомата: раз, два, три… клац-клац. И вот ее смертельное оружие уже выхватывает из зеленой поросли лягушку-партизана. А я смотрю на это все из окна и понимаю, что мне достаточно этого, чтобы жить. Так что, Миа, – я дауншифтер и ты зря ужинаешь со мной в этом роскошном ресторане.

«Откуда ты знал про девочку в Ку-Де-Те? И как ты выигрывал в казино?» – задаст мне она прямые вопросы, которых не избежать. А я скажу – я долбаный наркоман, у меня поврежден мозг. Я не видел никаких снов более года. А потому все эти образы, которые ты видишь ночью, они где-то копятся в голове, и иногда я брежу. Я вижу чертовы дежавю. Мне кажется, что все это было. И я вижу это слишком часто, чтобы мне было интересно насыщать свою жизнь событиями. Меня вполне устраивает мой отшельнический образ жизни. Чем меньше событий, тем меньше дежавю. Может, это все кажется тебе странным, но в мире полно странностей. И ты каждый день смиряешься с этим. Мою странность тоже надо просто принять и не удивляться ей.

«Зачем ты фотографируешь деревья?» – спросит она.

Это меня успокаивает – скажу я ей. У меня не все в порядке с психикой. Около года назад, в Москве, я испытал ужасный стресс, и мне просто необходимо делать что-то такое… умиротворяющее. Мне врач сказал, ходи на берег и слушай океан… или фотографируй деревья. Я чередую эти процессы.

Вот что я скажу Миа, когда она вздумает задавать мне вопросы. Все это почти полная правда. И этого объема информации достаточно для нее. А что я попрошу у нее? Я попрошу ее помочь мне с переводом. Может, она сможет более толково расспросить у всех этих старцев, какое дерево на острове самое древнее и где оно растет. Мне бы это очень помогло. И уверен, что вид этого дерева баниан очень успокоил бы мою нервную систему. Мне бы очень хотелось посидеть и помедитировать в его тени. Вот о чем я попрошу Миа.

Я подъезжаю к Саронгу. Выхожу из машины и прохожу в зал. Замираю прямо в центре под роскошной люстрой и оглядываюсь по сторонам. Миа нигде нет. Наверное, пришел слишком рано, – думаю я и занимаю один из удаленных, укрытых от лишних глаз, столик на четверых.

Ненавижу столики на двоих. Мне за ними слишком тесно. Мне кажется, что они ущербны. Даже если я планирую быть только вдвоем, мне все равно хочется чуть больше пространства. В ресторанах плохо относятся к таким вот посетителям, и хостес непременно сделает попытку пересадить вас за столик для двоих. Поэтому в таких случаях я всегда вру. Говорю, что нас будет, наверное, трое. Когда к тебе придет только один гость, будет уже слишком поздно. К тому же мало ли. Обстоятельства ведь могут у кого угодно измениться, и мой второй гость может почему-то задержаться или вовсе не прийти. Я заказываю мартини бьянко со льдом и долькой лимона. Двойную порцию. Блюда буду заказывать, когда придут мои гости.

Мне приносят мартини, и я жадно выпиваю его почти залпом и прошу повторить. Второй мартини я уже смакую, прислушиваясь к своим ощущениям в организме, к тому, как во мне постепенно улетучивается всякое беспокойство. Как внутри становится тихо и мирно. Как мысли перестают дергаться в голове, как они начинают течь плавно и безмятежно. Я думаю о Миа. При других обстоятельствах я бы попробовал закрутить с ней роман. Где-нибудь в другом месте или в другой жизни. Мне кажется, что она из тех девушек, с которыми бы все хотели закрутить роман, но большинство просто не решается сделать хоть какой-то шаг в этом направлении. Идеальная красота может отпугивать не меньше, чем страшное уродство. Идеальная красота слишком опасна для твоего собственного эго. Не каждый способен вытянуть это бремя. Нужно быть очень уверенным в себе человеком, чтобы сказать такой девушке: «Будь моей».

Я сижу и жду. А ее все нет и нет. Неужели я ошибся? Неужели я все себе придумал про нее и придумал неверно? Черт подери меня с моими вечными колебаниями! Гребаные Весы. Туда-сюда. Верно—не верно. Будь уже мужиком, в конце концов! Начал что-то делать – делай. Пришел сюда – жди молча, раз уж пришел. Жди, пока не придет она или пока не закроется этот расчудесный ресторан!

Так прошло два часа. Я выпил шесть мартини и, поддавшись психологическому давлению официантов, заказал карпаччо из оленины. Мне настойчиво пытались впарить новое фирменное блюдо от шеф-повара – жареного скворца. Сказали, что в Европе и Америке это настоящий тренд. Все только и едят этих несчастных скворцов. В Саронг свежайшие птичьи тушки доставляют самолетом, а местный повар, француз по происхождению, потрясающе готовит их в соусе из белого вина и перечной приправы. И, похоже, только я один никак не подвержен этой скворцовомании… Официант грустно принял заказ на карпаччо и передал его на кухню. А я потом грустно и неторопливо поедал это сырое струганое мясо, запивая его мартини, словно водой.

Ресторан начал пустеть. А я изрядно поднапился. Когда уже стали закрывать кассу и меня попросили рассчитаться, стало очевидно, что ко мне никто не придет. Я был расстроен. Я расплатился и уже собирался уходить, как ко мне подошел мой официант и передал записку со словами: вам просили передать, когда вы уже будете уходить.

Я развернул бумагу и прочел следующее:

Здравствуй. Как видишь, ты все правильно угадал, и я тоже в тебе не ошиблась. Один твой старый приятель приглядывает за тобой и просил передать тебе привет. Ты его пока не можешь увидеть, он так хотел. Но скоро все изменится, и тебе будет назначена встреча. Я знаю, что ты ищешь дерево. И я знаю, что это очень важно. Я хочу помочь. Но, пока ты здесь ждал меня, я забрала у тебя из компьютера снимки. Не злись, я просто хочу их сохранить. И еще на них все равно нет ТОГО САМОГО дерева. Нужно продолжать искать. Ты топчешься на месте. До встречи.

МИА.

* * *

«Ты в ответе за тех, кого приручил». Вполне возможно, Экзюпери хотел сказать, что если ты пишешь музыку, прекрасную грустную мелодию, проникающую вместе со звуками куда-то глубоко в легкие слушателю или сжимающую его сердце, так, что он испытывает на мгновение сильнейшую боль, возможно иногда очищающую, но все же боль, то будь готов к тому, что кто-нибудь примет сверх нормы снотворного под твое творение. Или выпрыгнет из окна, или удавится в петле, сконструированной из кожаного ремня для брюк. Или пойдет и выстрелит ТЕБЕ прямо в сердце четыре раза. Понимаешь, о чем я? А? Джон Леннон, ты должен был знать это, когда писал «Imagine»! Потому что для кого-то это слишком красиво, чтобы жить с этим, это слишком больно, чтобы тебе позволить жить дальше! Когда ты создаешь что-то фантастически прекрасное и вдохновляющее, ты должен знать, что кто-то обязательно умрет. И этот КТО-ТО, возможно, ТЫ.

Нью-Йорк

Незадолго до этого

Перед презентацией третьей картины Херста

– Вы знали этого человека, мистер Херст? Я говорю о человеке с ЭТОГО снимка. – Полицейский тычет в лицо Херста фотографией, на которой двумя лишь красками, что очень ограничено, по мнению Херста, изображен мужчина. Точнее, его часть. Часть лица. Та часть, что уцелела после нескольких выстрелов прямо в голову. На снимке отчетливо видны входные отверстия от пуль. Чуть выше правой брови, правая щека. Нижняя челюсть, слева от рта. Неплохая кучность. Похвальная для стрелка. Пули легли с интервалом в несколько сантиметров, не оставив жертве никаких шансов. Полицейский выкладывает еще пару снимков, на которых можно увидеть, что тело лежит на спине, раскинув руки в стороны. Человек одет в клетчатую рубашку. От его головы растеклась огромная лужа крови. Будь фото цветным, мы бы узнали, что рубашка была нелепого светло-коричневого цвета в тонкую желтую клетку. – Вы когда-нибудь видели этого человека, мистер Херст? – повторяет полицейский и раскладывает еще несколько снимков на столе подобно тому, как крупье в казино раскладывает карты. Снимки очень похожи. Другие ракурсы одного и того же. Все они говорят лишь об одном – парень был застрелен несколькими выстрелами в голову. А еще совершенно ясно, что именно Херст ответит на эти глупые вопросы.

– Боюсь, что я никогда не видел этого человека. Насколько я могу разглядеть по этим снимкам, конечно, – отвечает Херст и отворачивается от полицейского. Он отходит к своему огромному мансардному окну и встает напротив, глядя на проникающие лучи солнца.

– Странно… а он вас знал, – говорит полицейский.

– Сейчас многие меня знают. Так уж вышло.

– Да… согласен. Вы очень известны, Вильям Херст. Но этот человек знал вас лучше других. Я скажу больше, он наблюдал за вами.

Полицейский подходит к Херсту и пытается заглянуть ему в глаза. Он ниже его на голову. Одет в джинсы и свитер. Он похож на полицейского из сериала «Полиция Майами». Такой же крепкий и настырный.

– Мало ли психов… многие люди тратят свою жизнь за наблюдением за знаменитостями, – отвечает Херст и отходит обратно к своему столу.

– Да… возможно. Но вы ведь дважды знаменитость, не так ли?

– О чем вы? – Херст иронично приподнимает брови.

– Я о том, что вы тот самый человек, который тридцать шесть лет пролежал в коме, а потом проснулся живой и здоровый. Про вас писали газеты.

– Простите… я упустил, как вас зовут?

– Детектив Вилсон.

– Моя болезнь… знаете… это нелучшая часть моей жизни. И я не люблю говорить об этом. Я потерял всех близких… По понятным причинам я не читал этих газет.

– Я тоже не читал, пока не побывал в комнате у этого парня. Вся его квартира обклеена газетными вырезками о вас. Я такое видел только в фильмах. Помните «Семь», с Брэдом Питтом? А? Мне нравится этот фильм… Так вот. Я никогда не видел ничего подобного. Вы были для него как наваждение. Все его жилище – это вы. Вырезки про вас, его наблюдения за вами. Его мысли о вас. Репродукция вашей картины на стене. Этот парень бредил вами.

– Согласен. Это очень неприятно.

– Что неприятно?

– То, что есть такие уроды, которые своими поступками ставят в тупик вас и отнимают время у меня. Простите, детектив, у вас есть что-то по существу, что-то, кроме всей этой чуши, которая, откровенно говоря, очень огорчает меня?

Полицейский подошел к Херсту. Так близко, что можно было почувствовать, что он ел на завтрак.

– Я хочу сказать, что этот парень хотел вас убить. Он пишет об этом в своем дневнике. Он пишет, что вы – дьявол, что вы хотите уничтожить мир и все такое…

– Бедный больной человек…

– Он даже купил пистолет. Девятый калибр. Он все рассчитал и все продумал. Завтра. Завтра он собирался привести свой план в действие, когда вы выйдете из дома, чтобы забрать письма и посылку, что приносят вам из ближайшего магазина. Доставка на дом. Вы почти не выходите из дома. И он знал это. В девять утра он уже ждал бы, когда вы выйдете забрать все это у посыльного. Но! Одно большое НО.

– Какое, черт подери, НО?

– Кто-то другой выстрелил ему прямо в лицо четыре раза. С расстояния три метра в его собственной квартире. Кто-то другой, кто не хотел, наверное, чтобы он успел воплотить свой план в жизнь. Кто-то другой, кого, возможно, наняли ВЫ.

Говоря «вы» полицейский неожиданно даже для себя сказал это слишком высоко. Так высоко, что смутился, покраснел и тут же закашлялся.

– Вздор! А вы не думаете, что этот парень просто наркоман, который должен кому-то кучу денег? Мне кажется, вы пытаетесь связать события, никак не связанные друг с другом на самом деле. Я никуда не выхожу из дома и почти ни с кем не общаюсь. Хотя, честно скажу, я рад, что вышло так, а не как задумал этот несчастный. Пожалуйста, если у вас будет что-то более конкретное, приходите ко мне, поговорим. А сейчас мне пора работать. Я должен сдать свою новую картину через два дня. До свидания.

Херст довольно грубо взял полицейского за локоть и проводил к двери. Полицейский не стал сопротивляться. Переступив порог, он обернулся и спросил Херста: «А вы правда дьявол? Я видел вашу картину. Человек не может ТАК рисовать». Херст сказал «До свидания» и закрыл дверь. Поднялся к себе в мансарду, снял с мольберта белую занавеску и продолжил работу. На холсте уже был набросок руки, обращенной к небу. Руки без одного пальца.

Нью-Йорк

1969 год

Высоченная стеклянная стена нависла над головой. Подойдя к ней вплотную и посмотрев вверх, можно было увидеть, как свет, проникая откуда-то сверху сквозь ее толщу, раскладывается на спектр и рисует прямо внутри этого гигантского монолита необычную кристаллическую радугу. Вильям прижимается щекой к стене и прищуривает один глаз. Он поражен необычным зрелищем. Настолько, что даже не думает о главном: Зачем здесь эта стена? И что делать дальше? Если ты зашел так далеко, то это наверняка имеет какой-то смысл. Но сейчас его заботит только радуга, застывшая внутри прозрачной глыбы. Он вдруг понимает, что цвет – это сложнейшая из форм света. Что он живой. Что, смешивая краски в своих работах, он не просто создает необходимые для изображения деталей оттенки, он создает новые формы жизни. Он создает некую энергию. Он запускает какой-то механизм. Он и правда может все. ВСЕ!

Вильям улыбается.

«И что там, за стеной?» – говорит он, обернувшись.

«Там? Там практически ВСЕ, что только можно попытаться себе представить. И одновременно ничего, – отвечает ему смуглый человек, сидящий позади него на корточках. Он увлеченно ковыряет землю прутиком и даже не поднимает голову».

«Разве так бывает? Опять загадки…»

«Только так и бывает в этом мире. Любое НЕЧТО родилось из абсолютного НИЧТО и в это же ничто превратится. Так и здесь. Один закон для всей вселенной».

«Это не ответ. Так можно отвечать на любые вопросы. Меня интересует нечто более конкретное. Кто мог выстроить здесь такую стену? И что в действительности находится за ней? – Вильям нервно убирает упавшие на лоб волосы».

«Поверь мне, однажды ты узнаешь, что там. Более того, подчинишь себе это знание. Просто пока не пришло время».

«Черный человек, ты говоришь загадками. Каждый раз ты подбрасываешь мне новую и новую загадку…»

«Я просто приглядываю за тобой. И буду приглядывать, пока ты не станешь совсем взрослым. Это важно. И ты, Вильям, тоже очень важен».

Человек встает с корточек и подходит к Вильяму. Хлопает его по плечу и исчезает.

Вильям Херст остается один. Он оборачивается к стеклянной стене и прикладывает к ней ухо. Он чувствует едва различимую вибрацию. Будто где-то вдали работают какие-то станки. Это продолжается несколько секунд. Потом вибрация исчезает. Зато появляется неприятный звук. Звук идет изнутри самого Вильяма. Нервный раздражающий звон. Он рвется наружу прямо из живота. И Вильяму начинает казаться, что живот его начинает светиться, что из него вот-вот вырвется наружу что-то совершенно дикое. Юноша пытается разорвать одежду у себя на животе, звон будильника становится невыносимым, и Вильям просыпается. Утро. Ему пора на учебу.

Гонконг

Начало пути

Когда ты вдруг срываешься с места и исчезаешь, даже не оставив записки, даже не поговорив с родителями, даже не написав заявление на увольнение с работы, не стоит ждать понимания от коллег, друзей, родственников. Нужно уехать за двенадцать тысяч километров от дома, чтобы понять, что на самом деле ты всегда был один. Точнее… У тебя был один-единственный друг и, когда он на время покинул тебя… на какое-то неопределенное, но очень долгое время… ты остался совсем один. Чтобы осознать всю глубину своего реального одиночества, нужно исчезнуть и посмотреть, будет ли тебя искать кто-то кроме служб безопасности банков, где ты по глупости набрал больших и маленьких кредитов, думая, что жизнь всегда будет течь как течет. Будто не может случиться ничего такого, отчего ты просто не захочешь продолжать делать то, что делал. Ходить на работу, получать зарплату и покорно заносить в кассу Сити-банка одинаковую сумму седьмого числа каждого месяца. Когда ты покупаешь гигантскую плазму на стенку и жадничаешь платить сразу всю сумму и берешь кредит, ты и представить себе не можешь, что однажды тебе будет так глубоко плевать на эту плазму, что ты забудешь, что это вообще такое и какой логотип стоит на ее передней панели. Что ты просто выкинешь московскую сим-карту после третьего звонка из клиентского отдела с дурацким вопросом «Вы не собираетесь в ближайшее время менять телефон или адрес?». Да я, блин, уже в Гонконге! Бегу за собственной тенью! Знаете, девочка с ледяным голосом, чей звонок каждый раз, безусловно, записывается только для улучшения качества обслуживания, так вот запишите это – МЕНЯ УЖЕ НЕТ! Я УЖЕ ПОМЕНЯЛ МЕСТО ЖИТЕЛЬСТВА! Только я не знаю, где я буду завтра. Знаете, куда бежит бешеная собака? У нее полная пасть слюней и хвост поджат к яйцам, и она вся в мыле, потому что бежит уже третий день подряд, без остановки! За ней никто не гонится. Она просто бежит. Бежит, потому что, если она остановится, ей придется признать страшный факт – ОНА БОЛЬНА! И ОНА НЕМИНУЕМО СДОХНЕТ! Эта бешеная собака и есть я. Вся в мыле. С билетами в один конец и тремя открытыми наспех срочными азиатскими визами. Вы звоните мне на мой московский номер, который не отключат, пока не стукнет минус двадцать одна тысяча на счету. И только поэтому вы все еще можете звонить мне. А потом… Потом появится еще один желающий получить по счетам. Но вот незадача, как со мной связаться, если они сами же выключат телефон за неуплату?! «Укажите, пожалуйста, по какой причине вы не занесли платеж своевременно? Скажите, пожалуйста, четко, это записывается». По какой причине?! Да мне вдруг стало просто плевать на все!

С вами не случалось такого?! А?! Так и запишите! Мне насрать на ваш банк, насрать на все мои покупки, которые я сделал за всю свою жизнь. Мне ничего теперь из этого не надо. За тридцать лет жизни я не приобрел ничего такого, чтобы могло служить противоядием от моего бешенства! Ничего! Девушка, вы мне не подскажете, на хрена я вообще жил?! «Скажите, пожалуйста, когда вы планируете внести очередной взнос?» Холодный спокойный голос. Полная противоположность моей истерике. Лучше бы она наорала на меня в ответ. Лучше бы она занервничала и повесила трубку. Чем вот так. Спокойно вбивает гвозди в крышку моего гроба. Ей, наверное, лет двадцать. И это ее первая паршивая работа. И, возможно, у нее впервые такая ситуация с психом клиентом, который несет под запись эту ахинею. Ничего. Будет что рассказать своему парню вечером, когда они вместе пойдут в кино в «Атриум».

– С тобой что-то не так, – скажет ей он.

– Тяжелый день.

– Что случилось?

– Один клиент. Очень странно себя вел. Мне кажется, он сошел с ума. Он кричал мне в трубку про то, что он бешеная собака, что во всем виноват Сад Сирен и что он должен найти Дерево Судьбы. А потому он не собирается отдавать банку кредит.

– Псих.

– Да. Жалко его… Купи мне попкорн.

Сука! Купи ей попкорн! Я не могу слушать ее бред. Не могу повторять отдельные фразы только из-за того, что были помехи и «наверное, плохо записалось». Я не могу истерить в два дубля. Я просто вешаю трубку и выкидываю сим-карту из окна отеля. С тринадцатого этажа старого, тонкого как игла высотного здания отеля «Централ-парк» на Голливуд-роуд. Четырнадцать квадратных метров клетки, обставленной дизайнерской мебелью. Бешеная собака бегает по ней кругами. Потому что не знает, куда бежать дальше, но остановиться тоже не может. Я вывешиваюсь из окна и смотрю, как в пятнадцати метрах от меня, в другом таком же узком и высоком здании, пожилая китаянка развешивает белье на веревки, высунувшись из окна. Я улыбаюсь ей и машу рукой так сильно, что начинает болеть плечевой сустав. А она даже не смотрит на меня. Я кричу ей: «Эй!» А она даже не оборачивается. Потому что я призрак. Потому что на самом деле меня нет ни для кого, кроме сотрудников этих долбаных банков. А если так, то, может, это и есть любовь? А? Чтобы о тебе хоть кто-то начал беспокоиться, может, нужно просто взять большой кредит? А?

Я плюхаюсь на маленькую квадратную кровать в стиле минимализма. Беру с минималистической тумбочки стакан, до краев наполненный чистым виски, и делаю несколько больших глотков.

Срабатывает рвотный рефлекс, но я сдерживаюсь, морщусь и продолжаю пить. Мне очень хочется напиться. Очень. В дрова, в хлам, в дым. Чтобы из бешеной собаки превратиться в отвратительную пьяную русскую свинью. Я буду вызывать у всех отвращение, но я смогу хоть на мгновение перестать бежать. Я выпиваю еще один полный стакан. Чувствую, как в голове все мутнеет. Одеваюсь и выхожу из номера. Спускаюсь на лифте в маленький холл отеля. Вычурно улыбаюсь портье и иду в ближайший бар. Бреду по Голливуд-роуд минут двадцать пешком в сторону центра. Потом наугад сворачиваю в какой-то переулок, потом еще раз и еще. Потом шагаю куда-то дальше. Дорога тянет в горку под таким углом, что у меня начинается сначала легкая, а потом и сильная одышка. Я потею как свинья, с непривычки, от бешеной влажности и от того, что пьян, и моя пешая прогулка не самое простое испытание для человека, принявшего на грудь триста грамм. А я все иду и иду. Это мой первый день побега. И мне совсем не хочется спать. Потому что я выспался в самолете, потому что бешеная разница во времени. И в Москве сейчас еще рабочий день, а здесь уже давно стемнело и по улицам шастают лишь любители ночных приключений. И вот я вижу какую-то вывеску на китайском, без дубляжа на английском. Я спускаюсь в полуподвальное, совершенно пустое, помещение с большой черной барной стойкой. Сажусь напротив появившегося будто из-под земли маленького пожилого бармена-китайца, заказываю еще выпить, но прежде, чем мне принесут стакан, я вижу свое первое дежавю. Я вижу, как дверь бара открывается и входит шумная компания. Три европейца и две шлюхи-китаянки. Они плюхаются справа от меня и заказывают дайкири. Это все выглядит как какой-то долбаный глюк. Будто я напился до чертей, и мерещится всякое. И я говорю китайцу-бармену: «Не спешите закрываться, сейчас к вам завалят еще пятеро любителей дайкири». Китаец хлопает глазами и подает мне мой виски. Дверь открывается, и входят эти пятеро. Садятся на стулья справа и просят те самые пидерско-сутенерские коктейли. Не знаю, кто больше удивляется, я или китаец. Наверное, все же я. Я понимаю, что начинается что-то, что указывает: я бегу в верном направлении. И я должен продолжать бежать, во что бы то ни стало… Мне становится грустно и страшно. Я иду в туалет, умываюсь холодной водой. Фыркая, брызгаю в лицо воду. Так размашисто, что заливаю джинсы и рубашку. Выхожу из туалета пошатываясь. Ловлю брезгливые взгляды этой компашки. Отвечаю им взглядом «Щасубьюсуки», заставляющим их на минуту замолчать и уткнуться в свои стаканы. Кладу на барную стойку несколько расписных гонконгских баксов и выхожу в ночь. Иду куда-то вверх, пока не упираюсь в маленький садик с прудом и храмом. Сажусь на лавочке у воды и плачу. Да. Я рыдаю как девчонка. Размазываю слезы по щекам и чувствую, как соль больно колет кожу. А потом я просто ложусь на лавочку и засыпаю. Просто вдруг все становится совершенно темным, и сознание выключается на какое-то время. Я проваливаюсь в темноту без малейшего намека хоть на какое-нибудь сновидение. Я сплю и вижу лишь громадное черное одиночество. И я вижу его каждый раз, когда укладываюсь спать. Это и есть мой ночной кошмар.

* * *

Когда-то давно, в другой жизни, в Москве, мы ходили на психологический тренинг, смысл которого был в осознании того, что каждый из нас абсолютно целостное существо и совершенно самодостаточная по сути система. Что все, что нам нужно, давным-давно лежит внутри нас самих и главное, чему мы должны научиться в процессе жизни, – это извлекать изнутри все, что только нам необходимо. Это может звучать странно, но «Мерседес», который ты хочешь давным-давно, лежит внутри тебя, и там же рядом – поездка на Мальдивы. А еще там квартира на Басманной и клубная карта «Сохо-Румс». Все внутри тебя. Там же в придачу хранятся все твои хорошие эмоции, которые и есть ключ и сила, заставляющие появляться на свет все эти вожделенные предметы. Такой вот тренинг. Есть люди, которые с ума сходят по всем этим тренингам. А есть люди, которые неплохо зарабатывают на организации этих самых тренингов. Но я никогда еще не видел человека, который сосредоточился бы и извлек из себя «Мерседес» S-класса. Никогда. Я видел только странных, заморенных жизнью людей в поисках хоть какого-то оправдания, почему же их жизнь не похожа на то, о чем они мечтали, а больше напоминает какую-то идиотскую дрочку. И вот они идут на такой тренинг, чтобы потом говорить за ужином друг другу – это все потому, что ты не настроен на нужные волны. Это все потому, что ты никак не научишься извлекать из себя необходимые энергетические потоки. Да! Вы не научились, и именно поэтому ваша жизнь больше похожа на НТВ-шный сериал, чем на фильм с участием Скарлетт Йохансен. А что там делал я? Тоже, наверное, искал объяснение своей неудовлетворенности. И тоже, наверное, хотел научиться извлекать из себя хоть что-то отличное от обычных, природой выданных на старте естественных испражнений. Столько горечи и желчи внутри. Ее надо было как-то нейтрализовать или материализовать в нечто страшное. Способное изменить и даже погубить мой собственный мир. Мы – саморазрушители по природе своей. Бог дал нам инстинкт самосохранения, чтобы мы не могли убить себя. Мы придумали тысячи способов обойти его инстинкты и убиваем себя исподтишка. Медленно и осторожно. Дабы не сработал этот самый инстинкт, дабы не нарушил он наши коварные далеко идущие в своей разрушительности планы. Кто-то говорит: «Научитесь извлекать все изнутри». А я говорю: «Забей покрепче все свои долбаные щели, потому что внутри тебя может оказаться одно дерьмо! И тебе это может очень не понравиться. Но будет слишком, слишком поздно. Ящик Пандоры должен быть ВСЕГДА НАДЕЖНО ЗАКРЫТ. Иначе будет поздно». Это мой антитренинг. Это то, во что я теперь верю. Это то, что пишу в своем дневнике, сидя на тринадцатом этаже в номере отеля «Централ-парк» в Гонконге. Это то, что могу прочитать всякий раз, когда вдруг почему-то забуду про ключевые выводы своего антитренинга под названием «Моя жизнь».

* * *

Новый английский GQ, купленный в супермаркете «Бали-Дели», говорит мне, что я безнадежно отстал от жизни. Он говорит, что в моде короткие узкие брюки и пиджаки на одной пуговице. Он говорит мне, что скоро выйдет новый альбом Depeсhe Mode и Том Круз снялся в новом эпическом фильме про войну. Он говорит, что мир меняется стремительно как никогда, что мы на пороге новой культурной революции. Он говорит мне, что впервые за тысячи лет из моды выходят часы и кольца. Что наступает эпоха настоящей свободы от времени и бремени символов. Он говорит мне, что новые герои формируют сознание масс. Он печатает портрет одного из них на обложке, и мне становится плохо. Потому что однажды я уже видел этого человека в своих снах. Он говорит мне, что этот человек Вильям Херст и он новая икона стиля мышления бла-бла-бла. Журнал печатает репродукции его нескольких работ и публикует карту, по которой видно, как его работы перемещаются по миру, срывая бесконечные овации зрителей. Он говорит мне, что я самый большой идиот на планете Земля, потому что, возможно, лишь я один не дрочу на его картины. Он говорит мне, что я наверняка окончательно попал. Он говорит мне, что надо торопиться, что времени не осталось совсем и что надо сделать то, что я задумал, что, возможно, у меня в запасе лишь несколько дней. Я смотрю в глянцевый журнал и читаю между строк. Возможно, лишь я один понимаю, что это не просто картины. Херст задумал нарисовать цикл из пяти работ. Три уже гуляют по свету. А это значит, что ему надо написать еще две. Не знаю, как, но все это как-то связано со мной. GQ говорит мне, что я должен успеть найти это долбаное дерево до того, как мир увидит его пятую работу. Он орет мне в лицо это имя – Вильям Херст. Имя из сна. Он показывает мне вновь и вновь лицо человека, приснившегося мне когда-то и перевернувшего все в моей жизни. Оно смотрит на меня с обложки GQ, улыбается и говорит: «Лузер! Ты проиграешь при любом раскладе!» Я в бешенстве бросаю журнал в мусорное ведро. Туплю в совершенно пустую папку в компьютере, где еще недавно были тысячи снимков деревьев баниан, одеваюсь и с решимостью сержанта Гаврилова, последнего защитника легендарной Брестской крепости, иду начинать все сначала.

Нью-Йорк

1974 год

– Дариа… странное, но красивое имя. Откуда вы?

– Мой отец иранский дипломат. В пятьдесят шестом он переехал в Штаты. Моя мать американка. Они познакомились здесь. Дариа – это персидское имя.

– Мне почему-то всегда казалось, что Персия это какая-то сказочная страна, утопающая в цветах и запахах фруктов – мандаринов, апельсинов и персиков. Если бы именно такая страна существовала, вы бы наверняка могли быть в ней принцессой.

Девушка смущенно опускает глаза.

– А вас зовут Вильям. Я вас знаю. Вы тот молодой художник, что нарисовал этот странный комикс. Верно? Я читала про вас заметку в газете. Вас критиковали.

Вильям улыбается.

– Критиковали… это вы мягко сказали. Они разнесли мой «Сад Сирен» в пух и прах! Но это не страшно. Я не гонюсь за популярностью. Я просто хочу рисовать то, что мне действительно интересно.

– И что же вам интересно?

– Вы правда хотите узнать это?

– Да.

– Но тогда вы должны будете со мной поужинать. Это очень длинная история.

– Ну что же. Выходит, что вы устанавливаете правила игры. А я говорю время и место.

Вильям открывает глаза. Что это было? Сон или обрывки воспоминаний? Все так перемешалось у него в голове. Прошлое, настоящее, выдуманное и реальное, подброшенное шутливым подсознанием и отобранное жестокой жизнью. Все внутри. Все внутри… Он как детская копилка с монетками разного достоинства. Даже если тебе нужна всего лишь пятидесятицентовая монета на мороженое, придется разбить эту розовую глиняную свинью, и на пол рассыплется все, что лежит внутри. Нужное и ненужное разлетится по дубовому паркету отцовской спальни. Прости меня, Дариа. Прости… я все помню. Но разве я могу что-то изменить. Я могу лишь продолжать помнить…

Вильям встает с постели и поднимается к себе в мансарду. Садится напротив картины и долго смотрит на закрытый тканью холст. Если хочешь рисовать час, найди на это три часа. Нужно успокоиться. Нужно вернуть себя в то самое пространство, откуда приходят цвета и образы. И нужно выкинуть хотя бы на время все эти сны-воспоминания. Заставить замолчать голоса в голове.

– Наверное, ты хотел этого. Точно говорю тебе. Ты хотел этого, – говорит Вильям вслух самому себе, стараясь изо всех сил, чтобы голос был максимально уверенным. Но в нем все же слышатся нотки фальши. Художник делает несколько глубоких вдохов и выдохов, берет в руки кисть и сдергивает покрывало с подрамника.

Гонконг

Начало пути

На пятый день в Гонконге мне стало казаться, что я окончательно схожу с ума. Целыми днями я без всякой цели шатался по улицам и скоро изучил район Централ, как свои пять пальцев. Я оказался в этом городе, потому что вдруг решил, что это отличная отправная точка для моего пути. Когда я отправлялся сюда, то был абсолютно уверен, что здесь увижу или почувствую нечто, что подскажет мне, куда надо следовать дальше. И теперь я просто прогуливался по этим улицам, ездил взад-вперед на ярких двухэтажных трамвайчиках, изучал переулок за переулком в надежде, что вот-вот встречу это самое, что подтолкнет меня к следующим действиям. Я вставал в семь утра и пешком шел в портовую часть к «Конгресс-центру». Садился на лавочку и смотрел, как в бухту входят большие и маленькие корабли. Как делают утреннюю гимнастику военные матросы на дежурившем в порту боевом сторожевике, как мимо на малом ходу проходят маленькие моторные яхты с отдыхающими и беззвучно медленно ползут классические рыбацкие джонки. По пути к «Конгресс-центру» я покупал в Стар-баксе кофе с молоком навынос, и тут, сидя на лавочке, откупоривал стаканчик. Когда утро сменялось днем, я шел гулять. Выбирал направление наугад и шел, шел, шел. И постоянно меня преследовало чувство, что я уже был здесь, что все это я уже видел, несмотря на то что я посетил Гонконг впервые. Нередко по пять-шесть раз за день я испытывал настоящее дежавю. Такое, что, сосредоточившись, я мог как бы вспомнить будущее и предугадать, что же будет дальше. Так я предугадывал появление автомобилей на дорогах, предугадывал, что ждало меня за изгибом улицы, я мог даже нарисовать вывеску магазина на бумаге, а потом пройти пару кварталов и увидеть нарисованную мною картинку вживую. Это странное чувство. Когда кажется, что все это уже было, ты просто напрягаешься и вспоминаешь, а что же было дальше. Сначала я подумал, что это круто, что сейчас я промотаю вообще все вперед и смогу увидеть, чем же закончится вся эта история, но это было невозможно. Отрезки доступной информации были крайне малы. Все, что мне удавалось «вспомнить», максимум умещалось в пять минут жизни. А чаще всего это вообще был какой-то десяток секунд. Если вы впервые в каком-то городе и вам постоянно кажется, что вы здесь уже были, причем вы с легкостью можете доказать самому себе факт этого предыдущего пребывания, то у вас серьезная проблема. Если вы ни с кем не разговариваете в течение пяти дней, а только и делаете, что вспоминаете будущее, ваша проблема гораздо серьезнее, чем вам казалось вначале. Я подумал, что постепенно схожу с ума, и меня ждет участь стать местным городским сумасшедшим. Что, возможно, все что я вижу на самом деле, давно уже происходит лишь у меня в голове.

Эти мысли пугали меня, и я старался постоянно находить какие-то подтверждения того, что пребываю в сознании. Я все время фотографировал места, где бывал, и помечал их в записной книжке. А вечером сверял фото и записанные данные. Каждый раз заходя в новое кафе, я выносил оттуда или спички, или картонную подставку для пива, как некое свидетельство, что был там на самом деле. Однако маниакальность моих попыток доказать самому себе, что я не спятил и не сплю, пугала меня ничуть не меньше, чем постоянные дежавю. Несмотря на то что я старался вести крайне умиротворенный образ жизни, внутри меня пылал настоящий вулкан страстей. Я без перерыва грыз ногти и нервно теребил заусенцы на пальцах. Я старался успокаивать себя видом Гонконгской бухты, но, сидя на лавочке, постоянно гонял в голове мысли о нашем прошлом и о нашем крайне неопределенном будущем. Из-за крайне расшатанной нервной системы я решил, что неплохо было бы сходить на какие-нибудь знаменитые китайские традиционные медицинские процедуры. Мне показалось, что иглоукалывание или еще что-то в этом роде запросто может поставить меня на ноги и вернуть мой рассудок, если не совсем, то хотя бы частично на место.

В один из дней я решил, что сверну с Хеннессироуд направо, в гору, и пойду прямо, пока не увижу первое попавшееся традиционное медицинское заведение. Вообще Гонконг пестрит всякого рода странными магазинами, которые продают различные снадобья для народной медицины типа рогов марала или зубов динозавров. Поначалу меня это очень забавляло, но вскоре мне подумалось, что раз всего этого так много, то, возможно, в этом есть нечто большее, чем просто фан для туристов. Я шел по типичной узкой гонконгской улице, на которой с трудом могли разъехаться два автомобиля. Она неуклонно шла вверх. Иногда она огибала какой-нибудь мини-скверик с памятником. У памятников стояли лавочки, на которых всегда сидели старики и играли в незнакомые мне настольные игры, странную смесь шахмат и шашек на абсолютно круглых игровых полях.

В воздухе витало космическое спокойствие. То самое мистическое дзен. И было странно начать сходить с ума в этой умиротворяющей и поражающей своей безмятежностью атмосфере. Гонконг совсем не походил на город, где можно сойти с ума. Москва – да. Токио – да. Но не Гонконг. Мне сразу вдруг стало понятно, почему я здесь. Это не только первая точка моего пути, но и шанс выздороветь, обрести возможность смотреть на все столь необходимыми мне новыми, абсолютно чистыми глазами. Я шел по улочке, пока не увидел магазин с выставленными на витрину связками рогов и гигантским зубом дракона (если верить подписи). Там же была табличка, указывающая, что тут же при «аптеке» находится некий лечебный центр. Я зашел внутрь.

Обычная аптека. Только вместо традиционных лекарств на витринах разложены вязанки каких-то костей, корешков, грибов, зубов и пакетиков с сушеными травами. За прилавком стоял пожилой китаец. Я объяснил ему, что мне надо в медицинский центр, и он пальцем указал мне наверх. Пройдя по узенькой лестнице с крашенными в голубой цвет расшатанными перилами, я оказался в приемной, где уже ожидали своей очереди несколько пожилых гонкогнцев. Присев на стульчик, я решил подождать. Мое появление вызвало целую бурю эмоций у ожидавших приема больных. Они улыбались мне, что-то оживленно обсуждали на китайском между собой, показывали на меня пальцем и опять широко улыбались своими, большей частью практически полностью беззубыми, ртами. По их жестам я понял, что они с радостью уступают мне свое место и предлагают пройти без очереди. Дождавшись, когда от целителя вышла пожилая женщина, я смущенно постучал в дверь и вошел в кабинет.

Мебели в комнате практически не было. Стены были выкрашены в белый цвет. Справа от двери стояла большая кушетка, она же массажный стол, у окна – обшарпанный письменный стол с выдвижными ящичками. Еще была ширма, за которой можно было раздеться. В кабинете обнаружилась еще одна дверь. Я подумал, что, возможно, она ведет в помещение, где хранятся всякие медицинские приспособления и медикаменты. За столом на белом табурете сидел китаец лет сорока очень крепкого сложения. Волосы у него на голове были очень редкими, но длинными. Было ясно, что он из тех людей, которые длиной волос пытаются как-то компенсировать свое тотальное облысение. Китаец жестом указал мне на ширму, потом на кушетку. Я разделся до трусов и лег на спину. Врач опять же жестом приказал мне закрыть глаза. Я послушался. Минуты две я лежал в полнейшей тишине, ощущая, однако, что целитель водит надо мной руками. Потом я услышал, как он с силой выдыхает воздух из груди. Три очень шумных и сильных выдоха. Врач похлопал меня по плечу, давая понять, что можно открыть глаза. Диагностика была завершена. Он сел на свой табурет и стал что-то строчить на листке бумаги с очень озадаченным видом. Закончив, целитель протянул мне листок, весь исписанный иероглифами. И показал, что мне надо спуститься с ним вниз. Я пожал плечами и жестом спросил, должен ли я ему сколько-нибудь за эту «постановку диагноза». Китаец смутился и отрицательно покачал головой. И замахал перед собой руками, показывая, что выписанное им нечто мне тоже дадут совершенно бесплатно. Я нарисовал на листочке вопросительный знак, а китаец в ответ изобразил дерево с множеством сросшихся ветвей и грустно вздохнул. Это была еще одна важная подсказка, которая указала мне, что я иду в нужном направлении. Сердце истерично забарабанило в грудной клетке, я хотел было вскочить и обнять этого лысого, но китаец поклонился и жестом указал мне на дверь. Все это было, конечно, очень странно, но я решил успокоиться и уже ничему не удивляться и спустился в аптеку. Там я протянул листок поджидающему меня фармацевту. Аптекарь прочитал «рецепт», снял очки и внимательно посмотрел на меня. Потом вздохнул и пошел за прилавок в подсобное помещение. Минут через пять он вышел, неся серый бумажный пакетик с каким-то порошком. На плохом английском продавец объяснил мне, что вечером я должен выпить этот порошок, растворив в воде. А потом мне нужно взять с собой чистый листок бумаги и пойти в то место, где я наверняка буду чувствовать полный релакс. И когда на душе станет совсем спокойно, мне надо нарисовать на бумаге то, что первым придет в голову. А завтра вернуться и показать рисунок доктору. Я немного удивился такому необычному методу лечения. Это больше походило на психотерапевтический сеанс, а не на китайскую народную медицину. Но, в конце концов, чему мне удивляться, возможно, с такими психами, как я, в разных культурах существуют схожие методики работы и оздоровления. К тому же я интуитивно чувствовал, что это не просто метод лечения. Мне показалось даже, что это какая-то проверка, годен ли я для чего-то или лишь кажусь таковым.

Вечером я набрался храбрости и принял порошок. А потом сел на трамвайчик и отправился на Викторию-Пик, смотровую площадку, откуда открывается фантастический вид на весь Гонконг. Я подумал, что вид океана и вечернего города успокоит мои нервы как нельзя лучше. Сидя на краю площадки, наблюдая за тем, как город переливается тысячами светодиодных огней, я и вправду почувствовал просто фантастическое спокойствие. Мне уже не казался странным мой поход к чудаку-доктору, нарисовавшему мне искомое мною дерево. И вот я смотрю, как город светящимися иглами домов легонько касается низкого неба, кое-где прокалывает облака, и в этих местах еле заметно сочится дождь, и я беру листок бумаги и неожиданно для себя рисую странную загогулину, похожую на тушку цыпленка. Смотрю на рисунок и никак не могу взять в толк, что же это такое. Взволнованный, я начинаю снова и снова обводить края рисунка. Выделять отдельные изгибы контура, делать четче нелепую ножку под грузным туловищем. А потом зачем-то рисую по краям волны и понимаю, что это какой-то остров. И еще я понимаю, что этот остров есть где-то на самом деле. И этот остров и есть, возможно, конечная точка моего пути.

* * *

Китайского доктора звали Меджик Чен. Его свояка-аптекаря Чарли Чой. На следующий день я вновь пришел к ним в клинику. Я принес им свой рисунок. Они одобрительно закивали головами. Потом принесли из подсобки толстенный картографический атлас, нашли в нем карту похожего острова и приложили мой рисунок сверху. Нарисованная мною загогулина в точности повторяла форму объекта на карте.

– Откуда ты знаешь про дерево? – просил меня Чарли.

– Так вышло, что знаю. Меня, правда, интересовал совсем другой вопрос. Я изучал Сикарту. Бога судьбы. И узнал тогда про это дерево. Читал легенду о нем. А потом произошло то, что вынудило меня отправиться на его поиски. Может, это глупость, я даже не уверен до конца, что сам верю в существование этого дерева… а может, это мой последний шанс все изменить.

– Все происходит так, как должно происходить. Каждый человек рано или поздно ищет свое дерево судьбы. – Китайцы переглянулись и передали мне в руки атлас.

– Это же Бали! – воскликнул я удивленно, так как ожидал, что это будет какой-нибудь заброшенный остров. Задача, как мне тогда показалось, существенно упрощалась.

– Да. Это Бали. Когда-то там было что-то вроде рая. И потому дерево растет там. Оно самое старое на острове. Древнее его ничего нет. Ты сможешь его найти. Оно покажется тебе, как только придет время. Ты сам узнаешь его. – Чарли снял очки и протер их носовым платком. – И насчет страхов твоих… не бойся. Они отступят.

Я встал с кушетки, сказал «спасибо» и побрел к двери.

– Простите, – не выдержал я и все-таки спросил: – Зуб дракона настоящий или муляж?

– Все становится настоящим, если верить, – ответил мне Меджик Чен на идеальном английском, без малейшего китайского акцента. – Иди. Делай то, во что веришь.

Нью-Йорк

В это же время

Детектив Вилсон разложил на столе снимки. На них были четыре разных человека. Вот Роберт Пол, вот Арнольд Прайм, вот Стивен Доусон, вот Миша Новак. Возраст двадцать семь, тридцать четыре, сорок один и семнадцать. Все они мертвы. Всех их убили выстрелами в голову. Стрелял профессионал. На это указывает точность выстрелов и кучность входных пулевых отверстий. Стрелок как будто сдавал снайперский норматив. Отпечатков пальцев и вообще каких-либо следов на местах преступлений обнаружить не удалось. Между жертвами нет ничего общего, кроме одного, – все они хотели убить Вильяма Херста.

Два дня назад детектив сделал общий запрос по стране – не было ли каких-либо еще схожих по почерку убийств. И ответ ошеломил его – почти в каждом городе страны за последнюю неделю схожим образом были убиты два-три человека. Были ли у них всех планы убийства Херста, выяснить не удалось, но характер преступлений давал основание это предполагать. Интуиция подсказывала Вилсону, что все эти убийства наверняка должны вести к Херсту. По слухам, художник стал уже достаточно обеспеченным человеком, чтобы нанять себе суперпрофессиональную и, возможно, чрезмерно активную охрану. Вилсону вспоминались байки про Алена Делона или Жана Маре, с их параноидальным стремлением создать собственные спецслужбы. Еще чем-то подобным отличился сам Элвис, который к концу своей жизни тоже начал параноить по поводу и без. Так что от такой знаменитости, как Херст, вполне можно было ждать не вполне адекватных действий, связанных в том числе и с его продолжительной болезнью. Вообще удивительно, что после стольких лет, проведенных в коме, этот парень вообще может что-то соображать! Вилсон уже установил за Херстом круглосуточное наблюдение и прослушивание телефонов. Но группа «наружки» второй день откровенно скучала – Херст никуда не выходит из дома. Он только работает на своей мансарде, ест там же и иногда, независимо от времени суток, спускается в спальню и ложится спать.

Вилсон подал рапорт на создание специальной группы для объединения всех этих убийств в одно большое дело. Подал рапорт на предоставление психолога для создания психологического портрета убийц. Подал рапорт на выделение ему двух дополнительных аналитиков. Но все почему-то очень сильно тормозилось. У детектива создавалось ощущение, что руководство не горело особым желанием расследовать эти преступления. Вилсону уже намекнули кулуарно, мол, что плохого, если кто-то пришил потенциальных маньяков, есть дела и поважнее. Сказал ему это капитан, как бы в шутку. А глаза не шутили. И вот Вилсон сидит за своим столом и смотрит на фотографии трупов. Пытается понять, куда же идти дальше. А потом вдруг понимает, что искать надо вовсе не убийцу. Нужно понять, зачем жертвы сами хотели убить Херста, тогда, возможно, станет ясно, почему кто-то не хочет, чтобы это произошло. И Вилсон звонит менеджеру Херста Джеймсу Хуку. Тот обещает перезвонить, так как сейчас очень занят. Детектив ждет час, два, но никто не перезванивает. Тогда коп сам начинает копаться в биографии художника.

Вильям Херст родился в 1949 году. То есть сейчас ему уже шестьдесят с лишним! Хотя выглядит Херст максимум лет на тридцать.

«Одного этого в Америке может быть достаточным, чтобы тебя захотели убить», – мысленно пошутил полицейский и отхлебнул из бумажного стаканчика холодный кофе.

Херст с отличием закончил академию художеств и работал в компании, выпускающей комиксы. Участвовал в провальном проекте «Сад Сирен», который выходил в семьдесят шестом году. В семьдесят восьмом Херст заболел и впал в коматозное состояние, в котором пребывал более тридцати пяти лет. Менее года назад он совершенно неожиданно пришел в себя, причем вопреки всем прогнозам врачей чувствовал себя прекрасно. У него даже не атрофировались мышцы. На вид ему было столько же лет, как в день, когда он забылся своим рекордно длинным сном. Это была настоящая сенсация, и об этом писали практически все газеты мира. Херст мог бы стать знаменитостью уже тогда, но он не дал ни одного интервью. Практически сразу же после пробуждения он заперся в своей студии, которая простояла закрытой треть века, и принялся за работу. Первая его картина «Вестники утра» сделала его самым культовым художником современности. Далее последовал ошеломляющий успех работ «Время уйти» и «Убитый кольцом». Все творения Херста были выполнены в жанре сюрреализма, и их сюжеты больше походили на сюжеты символических снов. Помимо абсолютно оригинальных, проникающих глубоко в сердце образов, эти полотна отличались совершенно невероятной техникой. Сначала художника олицетворяли с Сальвадором Дали, но простейшие сравнения оказались не в пользу великого испанца. Работы Херста стояли на порядок выше. Критики в один голос утверждали, что еще никто из мастеров за всю историю человечества не рисовал ничего подобного. Картины Херста были во всех отношениях идеальны. Неудивительно, что кто-то стал называть Херста дьяволом. И нет ничего странного, что кто-то захотел его убить, – ведь в истории уже не раз бывало, когда психически неуравновешенные люди крайне остро реагировали на появление исключительных талантов. Удивляло скорее обратное – с какой точностью и оперативностью действовали невидимые защитники Херста. Возможно, у него, как и у многих очень талантливых людей, были какие-то могущественные покровители.

У Вильяма Херста была абсолютно уникальная биография. Но, возможно, она и была ключом к его исключительной гениальности. Вилсон, ничего не понимающий в искусстве, готов был согласиться со всеми критиками мира – картины Херста были ошеломляющими. Даже он, грубый и брутальный коп, ни разу в жизни не бывший ни в одной галерее, при виде работ этого мастера терял на мгновение дар речи и не мог несколько минут оторвать от них глаз. Тот факт, что кто-то защитил гения от маньяков-убийц сам по себе, конечно, скорее позитивен. Но Вилсон был прежде всего полисменом, а не фанатом изящных искусств, а потому считал своим долгом во чтобы то ни стало распутать эту историю.

Пока Вилсон ковырялся в данных по Херсту, позвонили из отдела «Новых технологий» и выдали ему данные по анализу компьютерных файлов убитых. Полученные результаты заставили детектива присесть на свое кресло и пожалеть о том, что именно ему выпало расследовать это непростое дело.

Как показала проверка, все убитые были частыми посетителями форумов и сайтов, посвященных так называемой проблеме 2012 года.

о. Бали, Юго-Восточная Азия

– Простите меня, макаки. У меня нет с собой фруктов. А хлеб вы не едите.

Макаки с очень серьезными лицами почесали свои бошки. Потом почесали свои лишенные шерсти животы. Они не понимали, какого хрена я остановился на обочине дороги, если мне нечего им дать. Одна особенно серьезная самка, на спине которой гордо восседал пучеглазый детеныш, не поверила мне и подошла поближе, дабы убедиться, что у меня действительно в карманах нет ничего вкусненького. Она села в полуметре от меня и принюхалась. Никакого аппетитного запаха от меня не исходило. Макака махнула головой, и вся стая тут же потеряла ко мне всякий интерес. Кто-то занялся выуживанием насекомых из шерсти соседа, а самка с детенышем вернулась к огромному упавшему на обочину подгнившему вонючему дуриану. Я присел на корточки и стал смотреть на этих маленьких «недочеловечков». Если наблюдать за ними достаточно долго, то станет очевидно, как много у них общего с людьми. Не знаю, доказывает ли это процесс эволюции или демонстрирует ход мыслей Создателя, но знаю точно: в каком-то смысле мы действительно дальние родственники.

В этот день я поехал по дороге от озера Братан в горы, на другой конец острова Бали. Дорога медленно ползла вверх, петляя и извиваясь так, что мне постоянно приходилось сбрасывать газ почти до нуля, чтобы вписаться в очередной крутой поворот. И вот неожиданно на обочине я увидел большую стаю обезьян, потрошащих этот самый вонючий дуриан. Я не смог удержаться и остановился. Понаблюдав за макаками, я подошел к краю дороги и взглянул с обочины вниз. Дорога шла вдоль обрыва, и с него открывался просто фантастический вид на рисовое поле и озеро… Присев на камень, я наслаждался видом на долину. Я буквально растворился в окружающем меня мире, стал с ним единым целым.

Мне подумалось, что вот это и есть, наверное, рай. Наверное, можно вот так сидеть часами, наблюдая, как облако медленно накрывает своим одеялом гладкое, как фольга от шоколадки, озеро. Как оно отражается в воде, создавая иллюзию бесконечного объема. Deep deep blue…[2] И вот закрыл глаза и стал прислушиваться к своему дыханию. Дышал я спокойно и ровно. Я ощущал, как мое тело изнутри наполняется светом, который проникает в меня, отражаясь от глянцевой поверхности озера. И вдруг я почувствовал, как чьи-то маленькие ловкие пальчики проникают ко мне в карман…

– Стоп! – закричал я и попытался поймать вора за руку. Но тот был в сто раз проворнее меня. Самка-авторитет уже успела отскочить на несколько метров, держа в своих маленьких лапках свою добычу – мой мобильный телефон.

– Сука! Отдай трубку! – орал я, будто с макакой вообще можно вести переговоры.

Обезьяна отбежала от меня еще на пару метров и угрожающе заверещала. Вся стая подбежала к ней и заняла оборонительную позицию. Было ясно, что просто так она телефон не отдаст. Но была надежда, что макака сейчас поиграет с ним, поймет, что он не съедобен и сама бросит его на землю. Оставалось лишь надеяться, что моя «Нокия» выдержит удар, и я не лишусь трубки и информации на ней. Но обезьянам мой телефон явно понравился. Они стали с интересом рассматривать предмет, крепко зажатый в лапах серьезной самки. Та, видимо, поняла, что держит нечто, что еще больше подчеркивает ее главенствующий статус, и стала махать мобильником над головой, издавая при этом угрожающие охающие звуки. Остальные макаки одобрительно запищали. Дело было дрянь. Надо было как-то спасать трубку. Я подумал, что, возможно, получится совершить какой-нибудь обмен и стал рыться в рюкзаке в поисках чего-то, что может понравиться обезьянам больше, чем старенькая «Нокия». Однако с собой у меня был лишь фотоаппарат, легкая кофта с капюшоном, немного денег, нож и пластиковая бутылка с водой. Я решил обмануть макак и стал изображать, будто у меня в руках что-то есть. Я причмокивал, показывая всем своим видом, что это нечто очень-очень вкусное. Некоторые животные повелись и с интересом приблизились ко мне. Но только не самка. Она, будто почуяв неладное, отсела еще на несколько метров.

Было ясно, что она не собирается меняться, и телефон ей нужен самой.

– Вот проклятая тварь, тварь! – в сердцах выругался я. – Да и я тоже молодец… лопух!

Оставалось только одно – ждать. Была небольшая надежда, что через какое-то время внимание макаки привлечет что-то другое, и она забудет про свою игрушку. Однако обладательница телефона вовсю пользовалась своим уникальным статусом. Она прохаживала через стаю взад-вперед и махала трубкой перед носами сородичей. Те в ответ зачетно изображали восхищение. Прошел час, и макака решила вернуться к дуриану, но оставлять телефон все еще не желала. Она села рядом с фруктом, а аппарат прижала к земле пальцами задних лап. Так она ела фрукт и одновременно контролировала свою новую игрушку. Я подумал, что так может пройти не один день, и я тут сам скоро начну поедать подгнившие дурианы. Меня осенило – а что, если подкрасться поближе, а потом броситься на макаку?! Она испугается и удерет, оставив мою вещь! Я присел на корточки и стал потихоньку, по десять сантиметров в минуту подползать к стае. Проезжавшие мимо по дороге индонезийцы показывали на меня пальцами. Они улыбались. Наверное, они решили, что странный белый человек хочет войти в стаю к макакам. Но меня было не смутить. Уж очень нужен был мне мой мобильник. В нем хранилось очень много информации, большую часть которой в случае утраты я, возможно, никогда не смогу восстановить. Так я незаметно приближался к мартышкам. Спустя час я уже сидел на расстоянии одного броска до самки, которая в это время мирно копалась в шерсти своего детеныша. Мобильник, как и прежде, она держала пальцами своей задней лапы.

Пришло время атаки. Честно сказать, я немного трусил. Ведь звери могли не испугаться, а наоборот кинуться на меня сообща и дать отпор. Стая из пятнадцати макак – это грозная сила. У них почти собачьи зубы и довольно острые когти. Можно было получить весьма серьезные увечья, и я подумал, стоит ли мой дурацкий телефон таких рисков. Но тут же вспомнил о нескольких особенно ценных для меня видеофайлах, очень важных воспоминаний из моей прошлой жизни. Эти драгоценные осколки минувшего счастья мне не хотелось терять ни при каких обстоятельствах. Я зажмурился и, собрав все свои силы, заорал во все горло какую-то комбинацию из русского мата, вскочил на ноги и навис над макакой. Но прежде чем я успел выпрямить спину, у меня на плечах уже сидели две обезьяны и рвали мне голову когтями и зубами. Я почувствовал, что кто-то хватает меня за ногу и попытался лягнуть макаку, но тут же ощутил почти бульдожью хватку еще одного примата, вонзившего острые зубы в мой кроссовок. Бой шел секунд десять. Исцарапанный и искусанный, я позорно ретировался с места сражения обратно к своему мопеду. Звери торжествовали. Проклятая самка с мобильником скалилась во всю свою зубастую пасть. У меня было прокусано ухо и поцарапаны щека и шея. Кроссовок был разорван в двух местах, штанина растерзана, на локте сочилась кровью глубокая царапина.

– Ах так?! – закричал я. И, вооружившись здоровенной палкой, побежал в контратаку. – Убью, суки!

На этот раз обезьяны бросились врассыпную, здраво рассудив, что преимущество не на их стороне. Они в два прыжка перебежали дорогу и скрылись в кустах. Впереди всех бежала толстая самка с детенышем на спине и «Нокией», которую она прижимала к груди правой передней лапой. Помедлив лишь мгновение, я надел рюкзак на спину, взял в руки нож и палку и, перебежав через дорогу, стал карабкаться в гору следом за обезьянами.

Если вы никогда не лазали в джунглях, то лучше даже не пытайтесь. Абсолютно пропащая идея гнаться по склону в пятьдесят градусов, поросшему колючими кустарниками, деревьями, лианами, алоэ и прочей тропической ерундой за стаей диких макак. Не прошло и пяти минут, как я, конечно же, потерял след, порвал брюки, потерял один кроссовок и проколол руку каким-то длиннющим шипом. Я совершенно выбился из сил, был весь в грязи и абсолютно подавлен. Мне хотелось разреветься от обиды, до того ловко провели меня какие-то тупые животные. Было ясно, что с телефоном я должен попрощаться навсегда. Злой на весь мир, я решил вернуться к своему мопеду. Когда я думал, как бы лучше спуститься обратно вниз, раздался сухой громкий щелчок, очень похожий на выстрел. Где-то совсем недалеко закричали макаки. «Мало ли…» – подумал я и начал спуск. Пока я шел вниз, начался дождь. Так что обратно на дорогу я вышел абсолютно мокрый, грязный, без одного кроссовка, с кровью на руках и лице. Вид у меня был такой, словно я последний выживший после авиакатастрофы. Меньше всего на свете я бы хотел, чтобы какой-нибудь знакомый увидел меня в таком виде. Но, буквально скатившись по липкой грязи на дорожное полотно, я обнаружил, что рядом с моим мопедом припарковался черный джип «Тойота-Фортунер» с включенной аварийкой.

– Этого еще не хватало, – подумал я. – Неужели есть желающие полюбоваться видом на озеро в дождь…

Прихрамывая, я побрел к своему транспорту. Проходя мимо джипа, я услышал, как заработал моторчик стеклоподъемника, и заднее левое тонированное стекло медленно опустилось. Я услышал знакомый женский голос.

– Привет! – крикнула из окна Миа. – Я же говорила, что найду тебя!

– Привет… – буркнул я себе под нос. Ее уж точно сейчас не хотелось видеть.

– Что с тобой случилось? Выглядишь не важно…

– Упал с горки. Думал, что оттуда вид красивее, но вид фигня оказался, да к тому же поскользнулся, когда спускался. А ты все шпионишь за мной?

– Так… присматриваю, чтобы ничего не случилось. Я упоминала, что тебе нужен сообщник?! На вот, возьми, и больше не связывайся с обезьянами. Они опасны. У них может быть самое настоящее бешенство! Ну а столбняк от укуса так вообще запросто. Съезди к врачу. – Мия протянула мне мой телефон. Трубка была в грязи и, как мне показалось, в крови.

– Откуда он… – начал было я.

– Оман подстрелил обезьяну. – Мия жестом указала куда-то на другую сторону дороги. Приглядевшись, я увидел там серую мокрую тушку макаки с живым пучеглазым детенышем на спине. – Возьми трубу. Она тебе может еще очень сильно пригодиться.

Оман – это, наверное, водитель. Его я не мог разглядеть из-за тонированного стекла. Но судя по силуэту это был очень крепкий парень.

Я взял трубку. И вытер о футболку кровь с монитора. Телефон был в порядке. Стекло автомобиля начало медленно подниматься.

– Увидимся, – шепнула Миа из уже почти что полностью закрытого окна.

И машина сорвалась с места так резко, что чуть не наехала задним колесом мне на ногу. Я еле успел отскочить.

Миа… Что ей от меня, блин, надо? За последний год я уже должен был привыкнуть к всевозможным загадкам, но все равно они продолжали выводить меня из себя.

Мокнуть тут под дождем не было никакого смысла. К тому же необходимо было убрать в сухое место добытый такой ценой телефон. Я сел на мопед и поехал по дороге вниз с горы, чтобы остановиться на день в каком-нибудь отеле. Промыть раны, постирать одежду. Я проехал мимо мертвого животного. Мокрый детеныш растерянно скалился на меня со спины мертвой матери. Я, конечно же, не собирался убивать ее за телефон… Мысленно попросив прощения, я покатил вниз.

Гонконг

Начало пути

Если у тебя в кармане чуть больше двухсот долларов и ты в чужой стране, в Гонконге, думаешь о деньгах не переставая. Ты понимаешь, что тебе нужно сначала перелететь в Сингапур, а потом еще как-то добраться до Денпасара на остров Бали. И ты прекрасно знаешь, что помощи просить не у кого. Никто не вышлет тебе из Москвы и тысячи долларов. К тому же у тебя нет ни малейшего морального права просить кого-либо об этом. И тут уж соображалка начинает работать в несколько раз лучше, выдавая все новые и новые комбинации выхода из сложной ситуации.

Я сидел в своем гостиничном номере на подоконнике у окна и писал на листочке варианты действий. Я придумал четыре почти легальных способа заработать здесь хотя бы немного денег.

1) Быстренько сверстать на компьютере свою версию путеводителя по Гонконгу с указанием цен в ресторанах, выписок из меню, пометить места с wi-fi и расписать маршруты и цены на такси. Плюс краткий анализ клубов и увеселительных заведений, где я уже успел побывать. Добавить к этому перечень приличных массажных салонов и центров народной медицины. Пометить значками те, где персонал говорит по-английски. Выписать несколько особых кафе местной кухни, из тех, которые не указывают в путеводителях, а я туда случайно забрел и мог смело утверждать, что там чуть ли не самая вкусная еда в мире. Сверстать все это с яркой обложкой, названием «Важно в Гонконге» и припиской «специальный номер». Напечатать в оперативной типографии на Ленсингтон-стрит и караулить прилетающие рейсы из России. Разумеется, сделать путеводитель на русском языке. По моим оценкам, можно было продать до ста двадцати путеводителей на каждый самолет, по пять гонконгских долларов за штуку. Цена смешная, и люди наверняка брали бы. А я мог без труда утроить имеющиеся у меня деньги.

2) Вариант рисковый и немного криминальный. Но, учитывая тот факт, что мне скоро уже надо было улетать и важна была каждая копейка, я не мог исключить и его. Я хотел купить в аптеке пару упаковок кетонала и, подкрасив «круглые» фломастером в фиолетовый цвет, продать их в пятницу в ночном клубе, выдав за экстази. Уверен, что успел бы реализовать штук двадцать, прежде чем кто-то допер до того, что тут что-то неладное. В случае если меня схватила бы полиция, мне ничего, как мне казалось, не угрожало бы, ведь у меня были обычные таблетки от головной боли. Остерегаться следовало не полиции, а охраны клуба или продавцов настоящей наркоты. Но желание выручить еще хотя бы двести долларов было сильнее, чем страх получить по морде.

3) В юности я устраивал вечеринки в ночных клубах и неплохо на этом зарабатывал. Мой третий вариант заключался в том, чтобы прийти в какой-нибудь «мертвый» бар и предложить организовать там вечеринку для русского комьюнити. Оно было в Гонконге не большим, но все же было. И желание хоть иногда видеть своих соотечественников у них всех присутствовало. У меня в компьютере хранилось немало хорошей музыки. В том числе были миксы разных русских популярных диджеев. Подключив свой лэптоп к аппаратуре, я легко мог инсценировать свой сет, выдав себя за диджея из Москвы. От бара я хотел забрать весь вход, назначив цену по сто гонконгских долларов. Собрать людей мне казалось не такой уж и сложной задачей. За день я мог обойти множество отелей и, представившись сотрудником «Аэрофлота» (для этого я мог без труда состряпать беджик на русском, которого, уверен, было бы достаточно, чтобы провести любого на ресепшене), оповестить всех русских постояльцев о планируемом мероприятии и передать им всем через портье флаерсы на мою пати. К тому же я мог раздавать флаерсы, встречая туристов из Москвы, или выхватывать русские лица прилетающих в Гонконг не прямыми, а пересадочными рейсами, например из Сингапура. Вложив в печать флаерсов около ста долларов США, я вполне мог срубить банк и выручить никак не меньше полутора тысяч баксов. На организацию всего этого мне нужна была неделя. В принципе, я располагал ей.

4) Продажа билетиков на Викторию Пик[3] через те же самые отели и аэропорт. Этот способ быстрого заработка был, на мой взгляд, особенно перспективным. Дело в том, что желающих попасть на главную смотровую площадку города было слишком много. И очередь в кассу была весьма внушительна. Отстояв один раз, я мог взять сразу десять—двадцать билетов типа на большую компанию, получив при этом еще и групповую скидку. Потом мне надо было просто покараулить русских у самой Виктории Пик или у отелей и, объяснив им элементарные преимущества покупки билетика у меня, наварить свои тридцать процентов, дав возможность людям пройти без очереди. Я был уверен, в рамках краткосрочного периода у меня вряд ли могли возникнуть какие-то проблемы с полицией. Нужно было время, чтобы кто-то заподозрил во мне спекулянта. Плюс общение только с соотечественниками исключало элемент банального стукачества в компетентные органы.

Выписав все эти варианты на бумаге, я решил не брезговать ни одним из них. Подсчитав в голове возможные доходы, я пришел к выводу, что вполне смогу превратить имеющиеся у меня двести долларов в две тысячи за несколько дней. Главное – выложиться на все сто. Не лениться и не бояться.

Весь день я провел в отеле, верстая брошюру-путеводитель и флаерс на вечеринку. Ближе к ночи я прогулялся по району Централ и, встретившись с менеджером бара «Фейк», договорился об организации у них русской вечеринки. Как я и думал, моя идея была воспринята на ура, ну и моя дорогая рубашка и обувь, предусмотрительно взятые с собой в путешествие, тоже наверняка сыграли свою роль. Возможность собрать сто-двести человек платежеспособной публики, не вкладывая в это ни копейки, пришлась владельцам бара по душе, да и сам я, видимо, сумел внушить им доверие. На флаерсе сообщалось, что в одном из самых гламурных диджей-баров Гонконга состоится первая в истории выездная русская вечеринка. Я назвался диджеем Даном. Диджей с таким именем играл когда-то в «Дягилеве», и это могло привлечь какую-то часть аудитории. С другой стороны, каждый знал, что в Москве играют несколько диджеев под одними и теми же псевдонимами. И на прямой вопрос «Тот ли я Дан?» я мог с досадой сказать, что не раз просил его сменить псевдоним… И что я стал Даном гораздо раньше него и все такое… бла-бла-бла. Это небольшое мошенничество с моей стороны, конечно, не красило меня, но я находился в таком отчаянном положении, что у меня просто не было другого выхода. У меня не было денег даже на то, чтоб расплатиться с гостиницей! Для большей пафосности я поставил на флаерс логотипы нескольких популярных московских клубов, дернутые мною в Интернете. На следующий же день я отнес все это в типографию и отвалил за печать практически все имеющиеся у меня свободные деньги. Осталось лишь сорок американских долларов, которые нужно было оставить на дорогу до аэропорта и обратно.

Весь следующий день я провел, обходя отели и выясняя, есть ли в них постояльцы из России или брони для них на ближайшие даты. Я выдавал себя за сотрудника российских авиалиний и говорил, что произошли некоторые изменения в расписании и необходимо разослать уведомления. Бла-бла-бла… Девушки с ресепшена сразу же входили в ситуацию и давали мне доступ ко всей внутренней информации о постояльцах. Все данные я переписывал в свой блокнот, помечая плюсиками тех гостей, которые скорее всего заинтересуются моим мероприятием. За день я обошел двенадцать отелей и собрал данные более чем о ста русских туристах.

Следующие четыре дня я жил, повинуясь составленному мною жесткому расписанию. Забрав флаерсы и брошюры из типографии, я стал развозить их по гостиницам. Я просто заходил в отель и из холла звонил в конкретный номер. Говорил дружеское «привет», говорил, что руковожу местным комьюнити и что мы устраиваем вечеринку. Также говорил, что комьюнити выпускает свой путеводитель, проверенный, можно сказать, на себе, и распространяется он по очень низкой цене. В обед я ехал в аэропорт и отлавливал прилетевших из России пассажиров. Вечером дежурил у касс Виктории Пик. К концу первого дня я сумел продать пятьдесят брошюр и раздать семьдесят флаерсов. Хуже всего шли дела с билетами на Пик. Мне удалось продать с наценкой лишь пять билетов. Так я прожил все дни, предшествующие мероприятию. Я еще надеялся, что смогу продать несколько своих брошюр на самой вечеринке и за счет этого увеличить свою общую выручку. В эти дни я почти ничего не ел. Носился по городу как сумасшедший из одного конца в другой. Из аэропорта в отели. У меня были значительные расходы на транспорт, что съедало большую часть дневной выручки. Тем не менее к субботнему мероприятию я сумел продать почти двести брошюр и раздать почти все имеющиеся на руках четыреста флаерсов. Даже оказавшиеся самыми убыточными купончики на Викторию Пик удалось реализовать в количестве тридцати штук. Все это очень приободряло меня и давало надежду, что я соберу необходимые деньги и продолжу свое путешествие. Если б я захотел, то наверняка мог бы открыть в Гонконге маленькую фирму по встрече русских гостей. И когда-нибудь мой путеводитель стал бы регулярно публикуемым легальным изданием, а я преуспел в этом деле. Но меня это мало интересовало. Мне нужны были лишь деньги на авиабилеты и оплату гостиничных счетов.

Настал день икс. День моего мероприятия в «Фейке». Я сильно нервничал. Ведь мне предстояло не только собрать людей, но и «отыграть» диджейский сет. Да так, чтобы гости не разошлись после третьего трека. Я подключил ноутбук к пульту и разложил рядом для вида несколько «болванок» с записями. Для начала я поставил какой-то микс московского диджея Сапунова, который очень подходил для части мероприятия «сбор гостей». А гости прибывали. Скоро бар оказался полностью заполнен. Почти всем этим людям я лично отдавал в руки флаерс, и они немного удивлялись, увидев меня же за вертушками. Однако не придавали этому значения. Помахав мне рукой, они отправлялись в бар и заказывали себе чего-нибудь выпить. Должен признать, что собравшаяся публика была, наверное, самой красивой и респектабельной за всю историю заведения. Было очень много шикарных девушек в коктейльных платьях и мужчин в строгих костюмах. Многие из них оказывались знакомы или имели общих знакомых либо здесь, либо в Москве. Создалась очень позитивная и очень неформальная атмосфера. Почувствовав, что народ к веселью готов, я аккуратненько «на зависе» заменил микс Сапунова на микс Шмеля, подаренный мне им когда-то в стародавние времена в «Дягилеве». Из колонок зазвучали разухабистые танцевальные мотивы. Народ ударился в пляс. Все это время я стоял за аппаратурой и делал вид, что свожу пластинки или подмиксовываю треки с лэптопа. Единственное, о чем я забыл, – микс Шмеля несколько раз прерывался отбивкой с названием клуба. И когда из колонок загремело «Дяааагилееев», мне захотелось провалиться под землю. Но народ воспринял отбивку как некий фан и радостно зааплодировал в память о когда-то сгоревшем популярном клубе. После микса Шмеля я поставил микс диджея Smash, который изобиловал всякого рода его же ремиксами на разные русские хиты. Подвыпившая публика наперебой пела «Не верь слезам» и «Я это ты, ты это я», а когда зазвучало «Moscow never sleeps», несколько пьяных, но очень красивых девушек полезли на барную стойку и стали танцевать, подражая стриптизершам. Я понял – вечеринка удалась. Когда я отыграл свой триумфальный трехчасовой сет и спустился в зал, гости благодарно захлопали. Я испытывал очень странное чувство. С одной стороны, меня переполняла гордость, что я смог все это организовать и подарить людям столько радости. С другой – мне было ужасно стыдно, ведь я весьма серьезно сжульничал. Вдобавок ко всему ко мне подошел сорокалетний мужчина в белой рубашке и предложил выпить.

– Ох… ну и жулик ты, – сказал он мне, протягивая стакан с виски. – Ты же никакой не диджей Дан!

– Я… я Дан, просто другой Дан. – Мне показалось, что я страшно покраснел.

– Да ладно… не ври… – Он улыбнулся. – Все понятно. Ты вообще миксы просто ставил. Ты не Дан. Ты жулик. Но это не страшно. Вечеринка получилась офигенная. Спасибо тебе.

Мы выпили, и я, извиняясь, рассказал, что у меня просто безвыходная ситуация и мне очень нужны деньги. Пришлось их как-то зарабатывать.

– Если тебе нужны деньги, то почему ты в Гонконге? Такой жулик, как ты, давно должен быть в Макао! – сказал мужчина и рассмеялся.

Мы выпили еще раз. Его звали Игорь. Он русский бизнесмен. И у его компании партнерские отношения с какой-то компанией в Макао. И завтра он как раз едет туда и мог бы взять меня с собой. С его слов – Макао настоящий рай для авантюристов.

Вообще-то на следующий день я планировал идти в клуб «Айс» и продавать фальшивые таблетки. Но идея поехать в Макао привлекала куда сильнее. Мне подумалось, что, случись у меня там приступ дежавю, я мог бы наверняка выиграть какие-то деньги и преумножить свои финансы. К тому же у меня было предчувствие, что мне просто необходимо побывать там. Недолго думая я послал затею с таблетками куда подальше. Меня ждал паром в азиатский Лас-Вегас.

Получив от менеджера бара причитающуюся мне выручку, я присвистнул от удовольствия. Хотя в мечтах я представлял несколько больше денег, реальность тоже очень даже вдохновляла. Я получил на руки сумму, эквивалентную одной тысяче семистам долларам США. Если к этому добавить выручку от продажи брошюр и билетиков, получалось две тысячи двести пятьдесят американских долларов.

Что вполне было достаточно для того, чтобы продолжить начатое путешествие к Дереву Судьбы. Я мог бы сесть на самолет рано утром и сказать «пока» Гонконгу. Но любопытство и внутреннее ощущение, что я встречу там кого-то очень важного для меня, не позволяло мне сделать это. А потому в одиннадцать утра я уже ждал Игоря у парома, отправляющегося в Макао.

Нью-Йорк

В это же время

Проблема 23 декабря 2012 года… хм… сотни предсказаний, накопившихся за тысячи лет, сплели причудливую паутину мнений об этой дате. О ней снимали голливудские апокалипсические фильмы с обязательным разрушением Нью-Йорка и падением Эйфелевой башни, были написаны книги разного уровня серьезности, кричащие о грядущем конце света, квантовом скачке, разрушительных изменениях, обязанных неминуемо уничтожить добрую часть народонаселения земли. И вот он декабрь 2012! А беспокойства ни у кого особого нет. Привыкли уже к этим «концам света». По несбывшимся предсказаниям катаклизмов конец двадцатого и начало двадцать первого века наверняка были абсолютными лидерами. Хотя, разумеется, хватало людей, придававших подобным пророчествам огромное значение. Впечатлительных всегда хватало.

Вилсон бесстрастно погрузился в море противоречивой информации о загадочной дате 23 декабря 2012. В Мексике, в антропологическом музее хранится знаменитый ацтекский календарь «Камень Солнца» – гигантский базальтовый монолит диаметром три с лишним метра и весом больше двадцати четырех тонн. Раньше он был цветной. Но со временем все краски стерлись. Тем не менее послание сохранилось, и прочитать его вполне возможно. Этот камень отражает представление древних жителей Американского континента об устройстве мира. В центре изображен бог солнца нынешней эпохи – Тонатиу майя. По сторонам монолита расположены божества-символы предыдущих эпох. На языке знаков солнечный камень рассказывает, что каждая эпоха имела своего солнечного бога и что за четыре предыдущие эпохи, до появления современных людей, сменились четыре человеческие расы. Предшествующие культуры погибли во время великих катаклизмов, и лишь немногие люди оставались в живых, для того чтобы перенести часть знаний следующим поколениям и поведать им, что же произошло. Первое Солнце длилось четыре тысячи восемь лет и было уничтожено страшными землетрясениями и съедено ягуарами. Второе Солнце длилось четыре тысячи десять лет и погибло от ураганных ветров и их яростных циклонов. Третье Солнце длилось четыре тысячи восемьдесят один год и сгорело под огненным дождем, неожиданно пролившимся из гигантских кратеров вулканов. Четвертое Солнце длилось пять тысяч двадцать шесть лет и пало от воды, залившей весь мир гигантским наводнением. Затем началась эпоха Пятого Солнца, которое, согласно верованиям древних майя, светит нам сейчас. Оно называлось Солнцем Движения, потому что индейцы считали, что в эту эпоху случится глобальное движение земных плит, от которого все погибнут. Анализируя мифы о гибели предшествующих солнц, ученые находят прямые аналогии с реальными древними природными катаклизмами. Когда же в таком случае нам ждать конца света от великого движения Земли? Жрецы считали, что довольно скоро. Так как пятое Солнце уже старое и приближается к концу своего естественного цикла. Ученые пересчитали календарь майя в соответствии с современной системой летоисчисления и выяснили, что окончание эпохи Пятого Солнца на Земле случится именно 23 декабря 2012 года. По календарю майя наша эпоха началась 12 августа 3114 года до нашей эры и должна завершиться 23 декабря 2012 года нашей эры. Никто, конечно, не знает, откуда майя взяли эти странные даты и какие причины стоят за их крайне сложными системами отсчета времени. Но сейчас человечество уже достаточно знает о необычной осведомленности древних индейских жрецов, чтобы немного переживать насчет своего сомнительного будущего. В 2012 году во время зимнего солнцестояния Солнце окажется в зоне Млечного Пути и случится парад планет – все планеты Солнечной системы выстроятся в одну линию.

Сейчас этот несложный расчет может сделать любой астроном.

Но откуда об этом могли знать майя? Согласно их пророчеству в день, когда Солнце окажется в Млечном Пути, случится какое-то событие, которое послужит началом новой эпохи. Эпохи духовного прозрения. Однако наступлению этой новой эры должны предшествовать какие-то страшные изменения и гибель Пятого Солнца.

Копаясь в Интернете, Вилсон наткнулся на множество сообществ, которые ставили целью пропаганду значимости событий 2012 года. Они верили, что человечество должно успеть духовно преобразиться, и тогда оно не погибнет. Они были сторонниками теории квантовой Вселенной и считали, что лишь духовное развитие личностей может помочь им перейти на новую частоту и не погибнуть при грядущем квантовом скачке. Были и такие, которые слепо верили в древнее пророчество, гласившее что «придет посланник с неба, и покажет людям солнце, и сдвинутся земные плиты, полюса, и человечество потеряет себя». Хотя такие люди и называли себя «исследователями», они не были сторонниками каких-либо сложных духовных практик, последователями Махариши Махеш Йоги и прочих сложных эзотерических учений, скорее это были люди, склонные к простому мистицизму. Такой циник, как Вилсон, прекрасно понимал, что любое пророчество всегда делалось таким образом, чтобы его можно было трактовать в тысячи возможных вариантах. Ну и сложности перевода древних текстов, конечно же, вносили дополнительную путаницу.

Как следовало из отчета компьютерного отдела, жертвы неуловимых убийц были скорее мистиками, яростно отстаивающими идею прихода губительного Миссии. Они ждали и, видимо, дождались посланника зла из пророчества майя, которого они разглядели в Вильяме Херсте. У Вилсона родилась версия – а что, если убийца тоже мистик, который по каким-то причинам решил играть на другой стороне? Тогда он без труда, общаясь по внутренним связям, мог выявить самых радикально настроенных личностей и устранять их? Или, что скорее всего, убийц несколько, и они действуют, четко отслеживая информацию внутри этой самой группы. Необходимо было внедриться в среду «исследователей 2012-го» и проявить себя крайним радикалом. Тогда, возможно, оперативник смог бы поймать одного из преступников как бы на живца. Идея внедрения и последующей подставы очень понравилась Вилсону. Он вздохнул с облегчением. Слава небесам, тут все поворачивалось самым что ни на есть лучшим образом для такого опытного оперативного работника, как он, – предстояли ночные засады и, возможно, даже перестрелки. Вилсон хотел посмотреть на часы, чтобы узнать, сколько уже времени, но вспомнил, что вчера его подруга забрала их, сказав, что это прошлый век, что теперь наручные часы уже никто не носит… Он вздохнул с сожалением и достал из кармана мобильник. Цифры в углу экрана указывали, что уже три часа ночи. Вилсон задумчиво поковырялся в носу, закрыл ящики своего стола на ключ и поехал домой.

Нью-Йорк

1976 год

Капля росы, тяжелая и сладкая, медленно, но уверенно тянула кончик тонкого листа к земле. В ее неправильной сфере отражалось лицо Вильяма Херста. У него был слишком большой нос, и он походил на большеголового карлика – уродца из цирка. Большеносый лилипут жонглировал бы фарфоровыми тарелками в бродячем балагане. Такая вот судьба. Капля может изменить все. Ты смотришь на свое искаженное отражение и понимаешь, что стал тем, кем ты стал, лишь в результате совпадения миллиона деталей. Твоя жизнь – это сложнейший пазл. И родись ты таким, каким видишь себя в этой капле росы, все вышло бы иначе. Возможно, все пошло бы вот так, как сейчас подумалось Вильяму. Карлик из бродячего цирка. А может, это и есть его сущность. Может, внутри он на самом деле такой? Может, все мы настоящие, лишь когда смотрим на себя в кривые зеркала? Может, это уродливое отражение на самом деле верное? Может, настоящее не настоящее? Вильям прищурился и мысленно заставил каплю росы катиться в обратную сторону. Она нехотя поскользила вверх по листу и скрылась в черной впадинке, в том месте, где лист отделялся от стебля. Вильям перевернулся на спину и посмотрел на небо. Небо расчерчивали, словно жирными черными мелками по шершавой бумаге, горящими хвостами военные самолеты. Шел ожесточенный бой. Откуда-то издалека раздавались гулкие взрывы канонады. Юноша приподнялся на локтях и увидел, как по полю бегут солдаты в немецкой военной форме. Вид у них был угрожающий, но Вильяму было не страшно. Он отломил прутик и скрутил из него петельку. Наподобие монокля. Усмехнулся и посмотрел на все происходящее через этот странный предмет. Сквозь монокль происходящее выглядело совершенно другим. По полю бежали маленькие дети и смеялись. За ними с громким радостным лаем бежала свора собак. Вильям Херст вздохнул, встал на ноги и взлетел вверх. Он почти мгновенно оказался выше облаков. В лицо ему дул приятный теплый ветер. Пролетев какое-то время над облаками, он спустился вниз и оказался в каком-то городке. Был разгар базарного дня. Все оживленно торговались. Молодая женщина увлеченно спорила с пожилой продавщицей фруктов. Женщина была похожа на Дарию. Под ногами у нее бегала назойливая курица. Вильям стал рассматривать дома вокруг площади. И они сразу же показались ему очень знакомыми. Ему даже почудилось, что, зайди он в один из них, сразу окажется в доме своих родителей.

«Теперь ты понимаешь, как все это устроено?» – раздался голос у него за спиной.

Вильям обернулся. Перед ним стоял Черный человек. Он был одет в какое-то странное оливкового цвета одеяние, наподобие японского кимоно, и широкие хлопчатобумажные штаны черного цвета. Волосы были убраны назад и перевязаны обычной бечевкой.

«Почти. Почти разобрался. Я так понимаю, это все что-то вроде заготовок, и они реагируют как-то на меня. Меняются. Верно?»

«Почти. Понимаешь, в каждом сне есть точки отсчета. И в этих точках он может меняться. Под воспоминания или мечты. Но сюжеты изначально прописаны».

«Скучноватые сюжеты».

«Ну не скажи. Разные есть. Но… согласен. Кризис идей присутствует. Концепты никто не менял уже несколько тысяч лет. Даже не дополнял ничего. Все они создавались очень давно… Люди видят одни и те же заготовки почти всю свою историю. В этом нет ничего плохого. Даже более того. В этом есть некая идеальная преемственность. Сын видит те же сны-заготовки, что и отец. Только его стандартная форма, разумеется, окрашивается в собственные сюжетные и событийные краски. Интересно?»

«Очень, – ответил Вильям. – Но немного все же скучно. Конструкция, конечно, идеальная, самодостаточная. Но чего-то не хватает. А кем они созданы?»

«На такие вопросы не принято давать ответы. Они либо открываются сами, либо навсегда остаются укрыты темнотой. Ты вот возьми лучше и нарисуй свой собственный сон. Поймешь, как это сложно».

«Нарисовать сон? Как это?» – удивился Херст.

Черный человек взял его за руку и молча крутанул Вильяма вокруг своей оси. Тот несколько раз подобно волчку или Персидскому Дервишу повернулся вокруг себя по часовой стрелке. Когда Вильям остановился, то понял, что они перенеслись к той самой огромной стеклянной стене, что виделась ему однажды во сне.

«Там, за стеной, можно нарисовать сон», – сказал Черный человек, указывая пальцем на прозрачную твердь с играющей в глубине радугой.

«Так почему же мы здесь все еще, а не там?»

«Просто я должен предупредить тебя, что тебе может понравиться ТАМ, и ты не захочешь возвращаться. Может, не сразу, но тебя это наверняка сильно увлечет, и ты решишь остаться. Тебе придется сделать серьезный выбор. И он должен быть осознан».

Вильям задумался. Он вспомнил о девушке с чудесным персидским именем, ее огромные черные глаза и тонкие губы. Он вспомнил свои тертые тетрадки с комиксами с размочаленными затасканными краями. И отступил от стены на пару шагов.

«Я так и думал, – усмехнулся Черный человек. – Еще не время. Но мне почему-то кажется, что рано или поздно ты решишь все-таки пойти туда… Потому что ты родился для чего-то большего, чем просто цветные картинки в журналах. Да к тому же ты теперь слишком много знаешь, чтобы спокойно жить дальше. А ведь ты знаешь и то, что можешь запросто узнать еще больше».

«Я хочу проснуться», – сказал Вильям решительно и громко и открыл глаза.

Херст лежал в постели на мансарде родительского дома. Он почувствовал, как внутри его все колотится от перевозбуждения. Сердце стучало наподобие джазовых барабанов. И слеза вдруг сама непроизвольно созрела и соскользнула по правой щеке. Юноша встал и подошел к своему рабочему столу. На нем развернутой лежала его тетрадь с недорисованной очередной серией «Сада Сирен». Вильям почувствовал вдруг небывалое вдохновение, сел за стол и начал рисовать. В новом выпуске этого необычного комикса главному герою предстояло сделать непростой выбор. Он выбирал вовсе не между добром и злом. Он выбирал между двумя плодами добра и очень боялся ошибиться. Каждый из плодов менял его и награждал небывалыми волшебными свойствами. Но эти черты влекли за собой не только чудесные преображения, но и определенные потери. И герой «Сада Сирен» понимал это. А потому никак не мог выбрать. Он хотел перестать быть обычным человеком, но он очень боялся выбрать НЕ ТОТ путь.

Нью-Йорк

Перед презентацией четвертой картины Херста

– Вот опять! Смотри! Чертовщина какая-то! – сказал мужчина и крутанул пятидесятицентовую монетку, поставив ее на ребро. Монетка подобно волчку кружилась довольно долго, а потом с тихим звоном упала на бок. – Орел!

– И что?

– Да опять орел. Я раз двадцать уже крутанул.

– А что ты ее крутишь вообще? Сдалась она тебе…

Двое мужчин в темных строгих костюмах и белых рубашках с черными галстуками сидели в самом обычном кафе и завтракали. Один был чуть старше, около сорока, второй примерно лет тридцати. По виду они походили на сотрудников какого-нибудь охранного агентства или представителей ФБР. Точнее, костюмы их были настолько дорогие и так хорошо скроены, что можно было бы принять их за юристов или финансистов, если бы не военная осанка и каменная мускулатура, четко читавшаяся под английской тканью пиджаков. Они пили кофе и негромко беседовали. Последние несколько минут один из них зачем-то гонял по столу монетку.

– Понимаешь? Если честно, мне очень не по душе то, что мы делаем сейчас. Предчувствие какое-то паскудное у меня. А раз предчувствие, то вот я и подумал – крутану монетку и, если выпадет решка, напишу заявление, чтоб перевели на другое дело или вообще рапорт, что не согласен и все такое… и вот крутанул. Потом еще раз и еще раз… и всегда орел.

– А ты до этого ее когда-нибудь вертел?

– Нет.

– Так, может, у нее брак какой. С центром тяжести что-то не то.

– Наверное… а у тебя есть мелочь какая?

– Нет. У меня вообще только кредитка.

– И у меня нет…

– Так что ты паришься. Видишь – орел. Надо, значит, смириться, брат, и доделывать дело. Хотя ты прав, все очень мутно. И непонятно. И тебе, конечно, сложнее… ты первым номером. Я ж просто страхую…

Зазвонил телефон. Заиграла мелодия «Bad Boys». Молодой усмехнулся. Старший сделал знак замолчать и взял трубку. Минуты три слушал кого-то внимательно в трубке. Потом, так ничего не сказав, нажал сброс.

– Говорю же, паскудное у меня предчувствие было…

– Что так?

– Не знаю, что у них там творится… Теперь им коп мешает. Поехали…

Старший положил на стол двадцатидолларовую бумажку и, не дожидаясь сдачи, они вышли из кафе.

Нью-Йорк

В это же время

На следующий же день после знакомства с проблемой 2012 Вилсон зарегистрировался под чужим именем в сообществе «Просвещенные» и стал активно общаться с другими «исследователями». Большей частью это были молодые люди, студенты или только что закончившие учебные заведения. Единого мнения у них по 23 декабря не существовало. Даже в этой самой продвинутой и самой радикальной группе имелось серьезное противоречие, которое и не приводило к созданию более слаженной организации. Однако все участники верили в трактовку послания майя о некоем пришельце, появление которого будет обозначать близость конца цикла. Самым популярным толкованием некого письма на камне в храме Чичен-Ицу была: «придет галактический посланник и, раскрывая Тайну, покажет путь к звездам». Ничего опасного в этом событии вроде бы не предрекалось, но была группа людей, которая считала, что часть иероглифов ученые-лингвисты перевели неправильно, и концовку следует понимать как «изменят свой путь звезды». Так как звезды не могут «изменить свой путь», скорее всего, эта фраза могла означать смещение плит земной коры, о котором упоминается также в других пророчествах. Сдвижка полюсов и движение земных плит практически гарантировали гибель большей части человечества от ряда природных катастроф. Еще считалось, что изменение магнитных полюсов может привести к полной потери памяти человечества, так как подобная аномалия может крайне губительно сказаться на человеческом разуме. Во главе противоречий трактовки предсказания стоял тот факт, что язык майя был крайне сложен, и нередко одни и те же тексты переводились разными лингвистами немного по-разному. Когда речь шла об обычном календаре земледелия, это не вызывало подобных диспутов, но, когда речь заходила о конце Пятого Солнца, тут уже вступала в действие интуиция каждого из исследователей, которая порождала их собственную веру. Вилсон стал активно высказываться в форуме за то, что явление миру «пришельца» будет указывать на неминуемую гибель человеческой цивилизации. Он действовал несколько грубо и топорно, поэтому бывалые члены сообщества не видели в нем никакого авторитета и все поднимаемые Вилсоном темы рано или поздно тупо удалялись модераторами. Но коп плевал на это. Он был уверен, что если кто-то и держит под колпаком эту группу людей, то наверняка довольно скоро этот кто-то обратит внимание на крайне радикально настроенного и не особо компетентного Джеймса Смита, который наверняка мог быть человеком неуравновешенным и опасным. Вилсон решил не спешить и пока не высказывал никаких версий относительно Херста. Он справедливо рассудил, что нужно выждать хотя бы неделю, а то и две, прежде чем писать какое-то послание-«ловушку». Также он решил не посвящать никого в полиции о своих попытках ловить на «живца», здраво рассудив, что в любой работе под прикрытием самое важное – минимальный доступ к информации посторонних лиц.

Так прошла неделя. Новых убийств вроде бы не происходило. Либо невидимые защитники уже отстреляли всех неугодных, либо начали действовать как-то более изощренно и стали попросту уничтожать все следы своих преступлений. Тем не менее Вилсон все время был настороже. Он никогда не расставался со своим оружием и буквально спал в бронежилете.

Он решил на время операции съехать от своей подруги и снял себе маленькую квартирку на двадцать пятой улице. Из мебели здесь были лишь кровать и стол, на который он поставил принесенный из управления допотопный компьютер. Полицейский был человеком нетерпеливым и энергичным. Ему было крайне тяжело сидеть вот так вот в засаде, используя для связи с внешним миром лишь форумы и веб-сайты. Он откровенно скучал и все не мог дождаться, когда же наконец он сможет начать настоящую охоту. И вот утром восьмого дня, совершенно измотанный своим бездельем, Вилсон решительно открыл на одном из форумов тему «Вильям Херст – посланник небес!».

Вот что он написал в первом сообщении темы:

«Нет никаких сомнений, что ставший в мгновение ока популярным ранее никому не известный художник Вильям Херст и есть тот самый посланник небес, что предсказывали майя. На это указывают не только его просто космический талант и совершенно необычная техника выполнения работ, но и тот факт, что перед этим более тридцати лет Херст как бы отсутствовал, находясь на самом деле в коматозном состоянии в больнице святой Анны. Спустя тридцать лет он очнулся совершенно здоровым и не постаревшим ни капли и начал писать свои сюрреалистические работы, более походящие на зашифрованные послания с неба. Уверен, что на самом деле Херст был похищен, а может быть, даже подменен каким-то более высокоразвитым существом. Думаю, что в этом человеке кроется огромная сила. Я внутренне чувствую, что эта сила разрушительна по природе своей и он является не только вестником катастрофы, он ее непосредственный организатор! Мне кажется, что кто-то должен взять на себя ответственность и остановить этого человека, пока не случилось нечто страшное!»

Напечатав все это, Вилсон откинулся на спинку стула и стал ждать. Он был уверен, что появление такого острого сообщения вызовет некую волну обсуждений. Необязательно с ним будут соглашаться, но Вилсон был убежден, что подобное, очень радикальное и слегка маниакальное заявление, должно было вызвать хоть какую-то реакцию. Вилсону пришлось ждать всего минуты три. Не успел он сходить на кухню за сигаретами, как его тема была удалена невидимым и неизвестным ему модератором.

Вилсон был в гневе. Кто-то своей излишней политкорректностью мешал ему ловить преступника на живца! Недолго думая, Вилсон оставил аналогичные сообщения на всех известных ему форумах. Даже на тех, что просто были посвящены обсуждениям любых аномалий – от НЛО до Лохнесского чудовища. Но все его сообщения практически тут же удалялись модераторами.

Вилсону начало казаться, что присутствует какой-то глобальный заговор. Он решил поехать в отдел по расследованию компьютерных преступлений и попросить там выдать ему всю возможную информацию на людей, модерировавших все эти форумы. Когда он уже выходил из дома, его вдруг осенило, а что, если убийца успел прочитать его сообщения и решит проверить степень неадекватности их автора? Ведь по IP несложно найти эту съемную квартиру и нагрянуть с тайным визитом. Вилсон спустился вниз и прошел до ближайшего журнального развала. Там он купил несколько изданий с материалами о Вильяме Херсте, вырезал соответствующие страницы и в хаотичном порядке развесил по стенам.

Последним штрихом для создания правдоподобной истории еще одного «маньяка» стало написание его дневника. Вилсон наспех накалякал размашистым неровным почерком несколько записей под разными датами про ненависть к Херсту. Многие из них были просто процитированные им по памяти сообщения из дневника одного из убитых. Разложив все это по комнате, Вилсон оглянулся. Теперь она точно походила на жилище абсолютно помешанного на Херсте человека. Довольный собой детектив прикинул, что если кто-то прочитал написанные им сообщения, то в самое ближайшее время можно ждать какого-нибудь странного гостя. Вилсон собрался пойти в дом напротив и снять какую-нибудь комнату с окнами, выходящими на эту сторону, чтобы установить наблюдение за местом жительства выдуманного им Джеймса Смита. С вечера можно смело начинать организовывать засаду. Вилсон закурил и мечтательно посмотрел на вырванную из журнала репродукцию картины Херста «Время…». На мгновение он забыл, чем в ближайшее время собирался заняться. Картина даже при многих и многих повторных просмотрах вызывала сильное впечатление… Вилсон закурил и проверил, на месте ли оружие. Два револьвера в кобурах под пиджаком и один на кобуре голени. Вилсон чувствовал необыкновенный прилив сил, он был уверен, что наверняка поймает всех этих преступников. Не вынимая сигарету из зубов, он направился к двери. Щелкнув замком, он решил бросить еще один взгляд на свое жилище. Его внимание снова привлекла одна из работ Херста. На этот раз это была его третья картина «Кольцо…». Вилсон замешкался на мгновение, а когда обернулся ко входу, успел лишь увидеть какого-то человека в строгом черном костюме и дуло пистолета с глушителем, направленное на него. Больше он ничего не успел. Лишь инстинктивно вскинул правую руку, пытаясь защититься от смертельной опасности. Но это уже не имело никакого смысла. Последовало несколько выстрелов.

Вилсон рухнул на спину, раскинув руки в стороны, и лужа крови стремительно начала пожирать коричневый коврик в прихожей. Человек в черном костюме посмотрел по сторонам и решительно шагнул в квартиру. Небрежно затолкнул за дверь все еще подрагивающую ногу Вилсона в коричневых мокасинах. Как только он вошел, на площадке послышались шаги, и на лестничную клетку поднялся еще один мужчина в черном пиджаке. Он замер у входной двери, встав к ней спиной.

Стрелявший прошелся по помещению. Все что он увидел вполне удовлетворяло его. Потом он брезгливо нагнулся к трупу и стал шарить у него по карманам. Присвистнув от удивления, извлек из-под пиджака два больших револьвера.

– Даас… неплохой арсенал, – тихо сказал он. Заглянув во внутренний карман пиджака, он достал оттуда значок полицейского.

– И чем им помешал этот коп, – прошипел стрелявший, достал из своего кармана мобильник и набрал чей-то номер.

– Все сделано… – сказал человек в телефон. – Копа больше нет.

«Избавьтесь от тела», – ответили на другом конце провода и повесили трубку.

Убийца постоял какое-то время над трупом в задумчивости. А потом тихо подозвал в комнату стоящего за дверью коллегу. Они снова связались с кем-то по телефону, и скоро у подъезда их уже ждала большая черная тонированная машина. Из нее вышли и поднялись в квартиру еще трое агентов. Они принесли с собой здоровенный металлический кофр из тех, в каких перевозят звуковое оборудование. Через несколько минут этот кофр с телом Вилсона был загружен в машину. В квартире остались лишь двое убийц. Надев специальные очки и осветив комнату ультрафиолетовой лампой, они принялись уничтожать все малейшие следы своего присутствия в комнате и произошедшего здесь недавно убийства.

– Я с утра понял, что день будет дрянной, – тихо сказал стрелявший.

– Лучше не думать об этом, – ответил второй, поливая специальным средством следы крови на ковре. – Смотри, что тут у нас!..

Брезгливо морщась, он извлек из-под обувного шкафа отстреленный безымянный палец Вилсона.

Нью-Йорк

В это же время

Перед презентацией четвертой картины Херста

Четвертая работа Вильяма Херста называлась «Сны наизнанку». На ней крайне реалистично изображался вывернутый наизнанку человек, у которого вместо внутренних органов были прозрачные стеклянные пузырьки, в каждом из которых находилась какая-то сюрреалистичная символичная картинка, похожая на сюжет сна. Всего таких пузырьков, а точнее шариков-капсул, было двадцать четыре. В них можно было найти сюжеты о смерти, эротические сны, бытовые картинки, образы полета, встречи с умершими людьми и многое другое. Все картинки были очень красочные и производили сильное впечатление. Но больше всего поражал взгляд этого человека. Он смотрел прямо на зрителя, и в глазах у него застыл ужас. Он буквально молил о чем-то. Ему было страшно и очень одиноко. Картина была размещена на мольберте в огромной, очень простой серой деревянной раме. Напротив в нескольких метрах стояло пять телекамер с операторами и журналистами, а также десятка полтора фотокорреспондентов. В общем порядка тридцати человек. Все они без перерыва снимали картину и стоящего рядом с ней Вильяма Херста. Рядом с художником находился довольный Джеймс Хук. Выпятив грудь, он важно произнес: «Напоминаю, что Вильям Херст не дает никаких интервью и не будет отвечать ни на какие вопросы!» Журналисты огорченно загудели и продолжили съемку. В разгар сессии Херст отвернулся от них и пошел по направлению к выходу из галереи. Все тут же кинулись за ним. Одна симпатичная журналистка подбежала к нему вплотную и одернула за плечо.

– Откуда вы берете все эти сюжеты! – закричала она в лицо Херсту испуганно.

Ее тут же оттеснил возникший будто из-под земли охранник. Другой охранник расчистил дорогу к выходу. Херст ничего не ответил. Он вышел из галереи, сел в черный тонированный автомобиль и поехал к себе в мастерскую. Херст был погружен в свои мысли. Ему предстояло приступить к созданию своей последней, пятой работы. Он смотрел на город из-за тонированного стекла и теребил заусенец на большом пальце правой руки. Из ранки стала сочиться кровь. Херст, не обратив на это никакого внимания, принялся за следующий заусенец. Мимо проплывали люди, витрины, шикарные машины, мигающие вывески и гигантские светодиодные экраны. Херст не узнавал этого города. Несмотря на то что родился в нем. Он вдруг подумал, что в первый и последний раз здесь. Хотя… большой город, как большая река, в которую нельзя войти дважды. Все меняется. Он бурлит огнями и гудками машин, звоном битого стекла и музыкой из окон автомобилей. Херсту очень захотелось нарисовать «свой» Нью-Йорк. Таким, каким только он его видит… Вильям усмехнулся и приложил к губам очередной расцарапанный палец. Он прекрасно понимал, что эту картину он уже не нарисует никогда.

о. Бали, Юго-Восточная Азия

Когда я был еще совсем мал, я все пытался представить себе, как это будет – жить в двадцать первом веке?! Я фантазировал, что увижу летающие машины и буду свидетелем пилотируемых полетов на Марс. Как и любой советский ребенок, я зачитывался повестями Кира Булычева, и моим любимым фильмом был «Гостья из будущего». А время шло. Двадцать первый век наступил как-то обыденно и незаметно. Я и оглянуться не успел, как пролетел его первый десяток. Нет никаких летающих машин и машины времени. Нет полетов на Марс и нет телепортаторов. Мир, конечно, изменился, но не так, как я ожидал. Рывок прогресса в середине двадцатого века был, наверное, самой романтической вехой в истории. Наука ради науки. Все мечты о прогрессе были большие, объемные, яркие. Как мультфильм «Тайна девятой планеты». Но потом наука перешла работать на сторону суперкорпораций (кстати, суперкорпорации это чуть ли не единственное, что сбылось из пророческих фантастических книг моего детства) и все обернулось сотовыми телефонами, видеосвязью, стиральными машинами, плазмами, портативными компьютерами и прочими отличнейшими товарами народного потребления. На Марс никто так и не полетел, зато теперь можно купить мобильный телефон размером с божью коровку.

Я просто ждал чего-то большего. Так что эти достижения будущего, ставшего настоящим, я толком и не замечал. Как-то совсем внезапно я оказался тридцатилетним мужчиной. Причем совсем непохожим на тот образ, что я рисовал себе в детских мечтах. Будто я так же, как и весь наш мир, допрыгался до чего-то, после чего положено сидеть, мастерить телефоны и тихо ждать перехода на новый уровень. И вот я сижу в гостиничном кафе, построенном на склоне холма с видом на рисовые террасы, на острове Бали, в Индонезии. Сижу в одних трусах, потому что вся моя одежда в «лондри сервисе».[4] Сижу, пью чай и думаю о множестве разных вещей. Я думаю о том, что уже почти год ни с кем нормально не говорил. И еще я думаю о том, что отдал бы все, чтобы вот сейчас поговорить с одним-единственным человеком. Который от меня далеко настолько, что даже и представить себе невозможно, а потому проще об этом вообще не думать. Что я и делаю. Я просто блокирую внутри себя все мысли о ней. Будто и не было ее. Будто это кусочек из сна. Одного из тех, что я мог когда-то видеть.

Если вы не можете нормально выговориться довольно длительное время, у вас однажды может случиться психоз. Выговариваясь, люди сбрасывают в пространство хоть какую-то часть накопившейся негативной энергии. Сначала я решил, что буду вести дневник и записывать туда все свои мысли. Но потом подумал, что этот дневник сможет стать серьезной уликой против меня, и потому я стал ограничиваться лишь некоторыми дежурными, общими фразами. Впрочем, и они потом могли бы помочь мне восстановить в памяти события более полно. А потому я открываю записную книжку и записываю:

День 291

Я в отеле «Санта-Эко резорт». Он построен на холме в долине. Абсолютно потрясающий вид. Вчера обезьяна украла мой мобильный. А Миа вернула мне его. Ее водитель застрелил макаку. Если честно, я совсем запутался, и у меня нет никаких сил. Если честно, я готов отступить. Если честно, я уже почти отступил.

Я закрываю блокнот и вижу, как на балкон кафе входит Стив. Он не один, с симпатичной девушкой азиатской внешности. Она явно местная. Ах, Стив, настоящий подонок-турист, берет от курорта все. Я машу ему рукой, и Стив улыбается во все свои тридцать два зуба, увидев меня. Подходит ближе и начинает ржать, понимая, что я сижу в кафе в одних лишь трусах.

– Ты что? Жертва ограбления? – гогочет он. – Или просто сошел с ума. Помнишь, как в «Бойцовском клубе» Эдвард Нортон носился по городу в трусах и с пистолетом? А где твой пистолет? Ха! Ты псих иного рода, у тебя вместо пистолета записная книжка! А где твой воображаемый друг? Ха-ха-ха!

– Ты мой воображаемый друг, Стив. Садись, я тебе все расскажу. – Жестом указываю ему на стул.

– Это Кома, – знакомит меня с девушкой Стив. – Мы решили поехать в Ловину и поплавать вместе с дельфинами. Хочется отдохнуть от Куты и от всего этого шума. Поехали с нами. Так почему ты в трусах?

– Все банально. Я попал под дождь и сильно выпачкался. Еще на меня напала макака и покусала. Смотри. – Я указал на залепленные пластырем ухо, ногу и локоть. В общем, попал в небольшое приключение.

– Ты так ошарашил меня трусами, что на пластыри я и не обратил внимание. Ты прививку сделал? Говорят, они могут быть бешеные.

– Нет. Не сделал. Не до прививки сейчас. Вот вернусь в город и схожу к врачу.

– А ты все фотографируешь свои загадочные деревья? – Стив опять засмеялся. – Кома, этот парень фотографирует деревья баниан. У него уже, наверное, несколько тысяч снимков. Он готовит какую-то сильно замороченную арт-выставку.

– Как интересно, – подала голос Кома. Хотя по ее лицу было видно, что ей вообще ничего не интересно. Она была просто одной из многих девушек, которые встречались с иностранцами ради денег и подарков.

– Так ты поедешь с нами смотреть на дельфинов? Они там плавают в океане, почти ручные. Можно взять в аренду лодку и поплавать с ними рядом. Говорят, можно даже погладить их рукой!

– Нет, Стив, я не смогу. Ты же знаешь, мне надо фотографировать деревья, – я усмехнулся, показывая своим видом, что шучу. – К тому же мне еще полдня ждать своей одежды. Так что мы можем созвониться позже. Если честно, я очень рад, что тебя встретил. У меня прям настроение приподнялось. Давайте хотя бы позавтракаем вместе.

Мы сделали заказ, и я съел блинчики с джемом, а Стив – стандартный континентальный завтрак. Кома попросила лишь стакан сока.

– Стив, ты когда планируешь обратно? – спросил я.

– Ну, думаю, не раньше середины января. Буду тут отсиживаться. Пережидать. – Он засмеялся.

– А ты не боишься, что, пока мы здесь, там происходит что-то важное? А мы про это даже и не знаем?

– Я знаю все. Барак Обама пойдет на второй срок. Вышел блокбастер с Томом Крузом, и я уже купил здесь пиратский диск. Еще весь мир сходит с ума по какому-то художнику. Пошла мода ходить без часов и не носить кольца. А еще вчера одна австралийка сказала мне, что начала принимать снотворное на ночь и не видит никаких снов и высыпается намного лучше. Так что я в курсе всех тенденций. – Стив сделал широкий жест, означающий, что у него все под контролем.

– Ну здорово. Рад за тебя… а я вот что-то не так уверен в себе…

– Тебе надо подснять тут какую-нибудь телочку, – шепотом сказал Стив. – Это добавляет тонуса.

– Может, ты и прав. Возможно, все это потому, что я совсем один…

– Во-во…

После завтрака Стив расплатился, и они с Комой поехали дальше. А я остался ждать, когда мне принесут мою чистую одежду. Я вернулся в свой номер и достал из рюкзака мобильник. Мне два раза звонили с неопределенного номера. Это было очень странно. Если мне кто и звонил здесь, номера определялись всегда, так как звонки были от знакомых туристов с местными сим-картами. Я решил не оставлять больше телефон и носить его всегда с собой. Я вышел на балкон с мобильником и записной книжкой в руках. Передо мной раскинулось похожее на паутину огромное рисовое поле, собранное подобно мозаике из множества маленьких кусочков-террас. На каждом из таких кусочков рис находился в разной стадии созревания, а потому цвет и высота стеблей на каждом кусочке были разными. Точная геометрия всех линий и многообразие оттенков зеленого заставили меня сфотографировать картинку на мобильный телефон. Полюбовавшись получившимся снимком, я поставил его себе на заставку экрана.

* * *

Если поверить, что есть некое Дерево Судьбы, на котором кто-то, кто сильнее и умнее нас, уже написал про нас все. Придумал, заглянув в наши глаза при рождении, словно прочитал по оболочке радужки, что мы хотим от жизни, а, посмотрев в маленькое трепещущее сердечко, рассудил, чего мы достойны… Если предположить, что есть такое дерево… где, словно ножом, выцарапано мое имя, год рождения и все, что я сделал и что я сделаю, и мои ошибки обведены красным кружком, если только предположить, что это проклятое дерево есть на каком-то далеком-далеком острове, разве не потратили бы вы весь остаток своих дней, чтобы найти его И СЖЕЧЬ НАПАЛМОМ, к чертовой матери? Пусть это даже будет последнее, что я бы сделал, но я бы это сделал сам, без предопределения, а вопреки ему…

* * *

Был день, и солнце, обернувшись в тонкую рисовую бумагу облаков, нещадно палило откуда-то сверху, создавая эффект микроволновки. Я стоял на балконе отеля, на краю рисового поля, думал о моей жизни и листал чудом сохранившиеся фотографии в телефоне. По щекам жгучими солеными ручейками лил пот. А может, это был не пот, а слезы. А может, и то и другое. Пот смешивался со слезами, и я размазывал его по лицу. Он почти мгновенно высыхал, и на коже оставались маленькие, незаметные глазу, но очень колкие хрусталики соли. Снимки были сделаны более года назад в Москве. Я и она. Или просто Она. Когда я снимал ее исподтишка. Возможно, она даже не знала об этих фотографиях. Утро. Заспанное, но такое красивое и безумно родное лицо. Улыбка, еле заметная, и серьезные глаза. Очень глубокий взгляд, как будто еще тогда она знала, что все кончится так… Хотя нет. Она всегда говорила, что мы должны жить как гореть. Мы должны идти вперед. Она говорила, что это наш шанс. Наш шанс? Наш шанс… И вот я здесь. А она там. Заблудилась в Саду Снов. И это уже не комикс Вильяма Херста. Это реальность. И нет никого, кто мог бы вернуть ее обратно. Где ты, тот самый, выдуманный безумным художником Персей, который бы мог спуститься в Сад Снов по веревке, сотканной из цветов, и вывести за руку праведника, попавшего в АД по ошибке? Его нет. Все выдумка. В этой жизни нет вторых шансов. Есть только право на месть. Мстить или не мстить. Каждый решает сам для себя. Не мстить и делать вид, что ничего не было. Улыбаться миру, будто мир и в мыслях не держал жестко поиметь тебя. Бред. Это мое решение. Мой страх. Моя судьба. Как бы дико это ни звучало. Но я лишу мир того, что однажды привело меня к моей тотальной катастрофе. Я лишу мир судьбы. Но как? Сколько времени еще должно пройти, пока я случайно, по наитию, не найду то, что ищу? Сколько лет, а может, десятилетий? Может, спустя лет двадцать я все так же буду носиться по этому острову старым длинноволосым хиппи и искать… уже без всякой цели. По инерции. Как бешеная собака крутится волчком, пытаясь ухватиться за свой собственный хвост.

Или, может, простить? Простить себя, простить мир? Простить… за то, что сам позволил ему играть мною в какие-то слишком сложные для меня игры? Просто расслабиться и начать жизнь заново? С чистого листа? Так ведь многие делают, когда теряют все. Они просто пытаются забыть, что когда-то у них было ЭТО. За что они держались, что они любили… и что они потеряли. Если бы можно было все забыть, то тогда было бы несложно начать все сначала. Но память жестокая штука. Она вычеркивает из своих списков всякую, иногда столь нужную тебе мелочь, но не стирает образы, причиняющие тебе каждый день нестерпимую боль. А это ведь тоже судьба. Разве нет? И если моя судьба – помнить и гореть заживо в своем собственном аду, то к черту такую судьбу!

Мне очень плохо. Очень…

Я пошел в комнату и прилег на кровать. Я забрался под противомоскитный полог и стал наблюдать, как слегка покачивается надо мной от работы кондиционера белая ткань, натянутая на деревянный бамбуковый круг. Мне пришла в голову мысль, что есть ведь еще один выход, о котором я все время старался не думать. Но ведь ЭТО тоже выход. Может, я не попаду к ней. Но наверняка я уже не буду должен никому ничего доказывать. Может, я и попаду в ад. Но велик шанс, что я просто провалюсь в кромешную темноту и обрету столь нужный мне покой.

Ведь есть океан. Я могу пойти кататься на большие волны, куда-нибудь в Улу-Вату. Я не слишком опытен для них. И я буду отчаян. Без страха за свою жизнь, я буду вновь и вновь вскакивать и мчать по склону восьмиметровой зеленой водяной горы. И, кто знает, может, в один из таких разов, скорее всего это случится довольно скоро, я «ковырнусь» краем доски, и меня всосет в себя гигантский водоворот. Оторвет от ноги сёрф и долго будет не отпускать наверх. Настолько долго, что у меня наверняка кончится кислород, и только лишь желание жить сможет поднять на поверхность. Острое, сильное желание жить… которого у меня давно нет. И, возможно, это выход для нас всех.

Если ты не можешь видеть сны, твоя жизнь постепенно превращается в чей-то чужой сон. Из которого нестерпимо хочется выйти. Любыми способами. Потому что все, как во сне. Не ты выбираешь направления, не ты определяешь сюжет. Тебя просто несет по течению, а ты зажмуриваешься и молишься: «Проснись, проснись…» Но проснуться невозможно, потому что ты просто сюжет чужого сна. Ты должен доигрывать пьесу до конца. А если ты не хочешь? А? Должна же быть какая-то кнопка перезагрузки? Когда ты слишком устал. Когда нет никакого стимула и никакой надежды. Когда изо дня в день ты выполняешь то, что должен, а не то, что действительно хочешь…

Я закрыл глаза и стал постепенно погружаться в темноту. Сначала какое-то время я слышал, как истерично, прерывисто работает в комнате старый кондиционер, но потом этот звук прекратился. Я подумал, что заснул. Но звук кондиционера сменился на сначала тихую, а потом оглушительно неистовую мелодию звонка телефона.

«Не потеряй меня… я в тебе еле держусь…» – пел из динамика Дельфин. Я решил, что меня глючит. Что это чей-то другой мобильник. Звонит в соседней комнате. Но странно… Дельфин. Наш любимый Дельфин из моей прошлой жизни. Сейчас у меня на всех звонках стояла какая-то тоскливая мелодия из «Кафе Дель Мар». Наверняка это не мой телефон… я даже не помню, что у меня была такая музыка в мобильнике… Но телефон продолжал звонить. Сомнений не было, что звук раздается с тумбочки справа от кровати. Я лениво отбросил полог и ступил босыми ногами на пол. Протянул руку и взял трубку. Номер не определен. Оглушительные ломаные барабаны и пронзительное «Я в тебе еле держусь…». Я нажал зеленую кнопку.

«Алло, – сказал я и зажмурился. – Алло, – повторил я и тут же почувствовал, что схожу с ума. – Алло, – и по щеке потекла крупная капля, содержащая в себе столько соли, что хватило бы на целое море. – Алло!!!» – заорал я в трубку. Не то радостно, не то отчаянно. И там, где-то совсем в другом мире, как будто с другой планеты, спустя пару секунд мне ответили…

«Привет!»

Это был ее голос. Я со всей силы прижал трубку к щеке.

«Привет! – повторил голос где-то очень далеко. – Ты меня слышишь?»

«Слышу… слышу», – повторил я. Хотя не мог поверить своим ушам.

«О боже… – сказала она, – о боже…» – И я услышал, как она тоже плачет.

«Прости… Прости…» – зашептал я в телефон.

«Ты прости…» – выдохнула она.

«Мне так плохо тут без тебя», – плакал я в трубку.

«А мне… мне так иногда холодно. Когда рассвет и мир меняется».

«Я не могу поверить, что это ты… я так хочу, чтобы ты была рядом…»

«Знаешь, – я услышал нотку усмешки, – отсюда можно позвонить. Если очень хочешь. Или передать сообщение через радиоволны. Как в тюрьме. Право на один телефонный звонок. Но он только один. У нас очень мало времени. Я понятия не имею, когда связь прервется…»

«Мне столько всего тебе надо сказать… столько…»

«Ты главное держись… Ты же помнишь… Ты мой герой! Ты всех победишь!»

«Да… но мне кажется, что я окончательно раскис. Я хочу перестать. Перестать бороться…»

«Прекрати. Ты все сможешь. Где ты сейчас? В Москве? Дома?»

«Нет… я должен тебе все рассказать… я быстро. Только ты слушай. После того как ты… заснула… я решил, что ничего мне больше не надо и отправился в Азию».

«В Азию? Дурачок… что ты делаешь в Азии?»

«Я ищу то самое дерево. Помнишь, я тебе рассказывал легенду. О Дереве Судьбы, на котором Бог судьбы Сикарту пишет все наши судьбы, и там всё, всё, всё, ВСЁ, ТВОЮ МАТЬ, предрешено! И там написано, что ты заснешь, а я останусь один навсегда!!! Я хочу найти его. Я хочу уничтожить его. Я хочу освободить себя и тебя от судьбы».

На другом конце телефона замолчали на мгновение. Мне стало страшно. Я подумал, что связь оборвалась. Я закричал в трубку:

«Ты меня слышишь?»

«Да… – ответила она грустно. – Если ты в это веришь, не отступай ни при каких обстоятельствах».

«Но как? Как мне найти его? На этом проклятом райском острове миллион таких деревьев!!! Я все их снимаю на фотоаппарат, а потом анализирую, сравниваю, ищу отличия. Но они все одинаковые! Понимаешь!»

«Ты фотографируешь деревья?» – Она улыбнулась.

«Да. У меня было больше тысячи снимков, пока Миа не украла их. Теперь я начинаю все сначала…»

«Миа? Кто это?»

«Хрен ее знает… все очень странно… как тогда… она передавала мне от кого-то привет, она вернула мне телефон. Как будто знала, что позвонишь ты. Все играют в какие-то игры. У всех какой-то свой интерес. А я как будто пешка… и я устал быть пешкой. Я хочу уйти».

«Прекрати… У них своя игра. У тебя своя. Будь сильней. И тогда случится то, что ты хочешь. Мир изменится. И мы опять сможем быть вместе».

«Но как? Как мне найти это дерево?»

На том конце трубки задумались.

«Если бы я знала… Может, надо хотя бы на секунду встать на место бога судьбы… стать Богом хотя бы своей судьбы и тогда оно само откроется тебе…»

В комнату постучали.

– Лондри сервис!

– Зайдите позже! – заорал я в ответ. – Плиз ду нот дисторб!

«Я сижу на полу в одних трусах. У меня прокусаны ухо и локоть. Макака укусила меня. Я на Бали. И я совсем один. Я не говорил ни с кем нормально почти год. И я вижу, что в мире что-то происходит, что как-то связано со мной, но я чувствую, что не в силах ничему помешать и ничего сделать. Я будто сумасшедший… и от этого больно».

«Держись. Ты сможешь. Я не знаю как, но ты вытащишь меня отсюда. Ты мой Персей. Я в тебя верю… – она замолчала и добавила: – Мне не в кого больше верить».

В трубке что-то затрещало, и связь оборвалась. Я вскочил и стал бегать волчком по комнате. Я ударил ногой по тумбочке. Сначала я просто нечаянно задел об угол мизинцем и завыл от боли, но потом с силой и злостью ударил по ней несколько раз. Так что дверца слетела с петель, а палец мой начал пульсировать и наливаться кровью. Я прыгал по комнате на одной ноге и визжал от боли и отчаяния. В номер вбежала испуганная девушка в униформе. Она уставилась на меня. А я прислонился к стене и медленно сполз вниз, прижимая к груди телефон. На обоях осталась дорожка моего пота.

– Уйдите. Не до вас… – тихо сказал я, и горничная растерянно шагнула за дверь.

Я посмотрел на свой мобильник. Зашел в раздел «входящие вызовы»… но не обнаружил ни одного звонка. «Я схожу с ума», – заплакал я и заснул.

Путешествие в Макао

Тебе может показаться сначала, что все это сон. Что на самом деле ты просто заснул на пароме. Тебя укачало. Четыре часа пути по океану не шутка. И вот ты положил голову на руки, сидя на деревянных неудобных сиденьях, похожих на кресла в подмосковных электричках, и тихое покачивание вверх-вниз сделало свое дело. Еще мгновение назад ты вроде бы смотрел сквозь полуоткрытые веки на семью китайцев, сидящих напротив. Пятидесятилетний глава семьи читает газету, а две его молодые симпатичные дочери украдкой поглядывают на тебя… но тут же все застилает пелена. Ты слышишь лишь шум океана. Потом открываешь глаза и видишь, что уже на месте. Ты в раю. Ты в Макао.

Город, сделанный из сиропа чьих-то больших надежд. Гладкие улицы, мощенные идеальными блестящими плитами, будто полированные чьими-то слезами. И казино, яркостью витрин соревнующиеся с самим солнцем.

Свободная экономическая зона… Здесь моют, крутят и прячут семьдесят процентов грязных денег мира. Только здесь можно открыть банковский счет не на имя, а на кодовое слово. Здесь есть счета «Белоснежки и семи гномов». Есть счета «Бэтмена» и «Терминатора». Здесь хранится миллиард долларов на счете, о владельце которого известно лишь несколько цифр его секретного кода. А по улицам ездят «Бентли» и «Мазератти». И каждого третьего жителя города можно звать сниматься в каком-нибудь крутом азиатском боевике в массовку, безо всякого грима. Таких колоритных лиц вы не найдете больше нигде в Азии.

На задворках Макао множество фабрик. Здесь делают половину светодиодных экранов в мире, треть звуковой аппаратуры, четвертую часть сложной бытовой техники. Здесь собирают мобильники, о которых в России даже и не слышали. Со встроенными видеопроекторами и видеоприставками. И все потому, что здесь зона почти полностью свободная от налогов. Здесь куется львиная доля всего валового продукта Китайской республики. Здесь подбивают свои капиталы главные китайские миллионеры. И здесь же они оставляют, вместо налогов, огромную дань городу в местных казино.

Этот город отравлен деньгами и тщеславием. Этот город пропах жаждой успеха. Жаждой сиюминутного обогащения. В этом городе по улицам бродит легкий запах опасности, который в любую секунду может оглушить тебя, усилившись во сто крат. Если б я был Джеймсом Бондом – я бы жил здесь. Если бы я был Доктором Зло, я бы жил здесь. И если бы я был в полнейшем отчаянии и мне некуда было бежать, я бы бежал сюда. Этот город создан для отчаянных и авантюрных. Потому как ими же и создан. Добро пожаловать в Макао. Добро пожаловать в карамельный город бешеных денег. Добро пожаловать в азиатский Лас-Вегас.

Мой знакомый Игорь разместился в отеле «Фо Сизонс Макао». Здоровенное пафосное здание в самом центре города, с подсвеченными колоннами и гигантскими античными статуями, спрятанными в углубления стен рядом с парадным входом, каким-то космически вышколенным сервисом и нереальной для Азии стоимостью на проживание. Мне такое было не по карману, и я поймал такси и попросил водителя отвезти меня в какой-нибудь недорогой отель. Я объяснил, что мне нужно лишь переночевать. Мы покинули центр и заехали в спальный район, сильно отличавшийся от «карамельного». Слава богу, это все не сон. Здесь тоже есть свои зеленые окраины. Отель назывался «Гуйя Макао», и номер стоил порядка семидесяти долларов в сутки, что мне было более или менее приемлемо. Гостиница была чистая и очень ухоженная. Окна моего номера выходили на парк. Мне сразу же захотелось открыть окно, что я и сделал. В комнату ворвалось птичье многоголосье. В кровь мгновенно впрыснулась свежая струя адреналина, и я почувствовал прилив сил. Так бывает, когда оказываешься в новом месте, которое с ходу тебя покоряет, и кажется, что ты в какой-то сказке, и происходит некая подмена реальности… ты начинаешь думать, что можешь все. Я в тот момент понял, что поступил верно, приехав сюда. И я впервые по-настоящему поверил, что выйду победителем в своем крестовом походе.

Я надел белую рубашку, джинсы и туфли, засунул в зажим для денег все имеющиеся у меня баксы и спустился в холл гостиницы, где гостей ожидало несколько услужливых такси. Я нырнул в одно из них и дрожащим голосом назвал пункт назначения – Венеция-Макао.

Что такое Венеция-Макао? Представьте себе город в городе. Блестящий и яркий, с настоящими водяными каналами, по которым можно передвигаться на гондолах, с мощенными гранитом улицами с вмонтированными в камни светодиодными бриллиантами, бесконечными витринами магазинов и ресторанов и гигантским, ни на что не похожим и поражающим воображение любого бескрайним залом казино. И все это одно гигантское здание. Крупнейшее казино в мире и крупнейшее строение в Азии. Вот что такое Венеция-Макао. Здесь не только крутятся самые большие деньги в игорном бизнесе, но и установлены самые совершенные системы борьбы с нечестными игроками. За каждым из тысяч посетителей следят специальные камеры, считывают показания с его зрачков, читают по губам, контролируют любые неточности и странности в движениях. И именно в это казино меня пригласил мой новый товарищ Игорь.

– Нужно уходить! – сказал мне Игорь спустя два часа. Он заметно нервничал. – Нужно уходить немедленно! Мне кажется, тебя уже пасут. Я видел, как за тобой пристально наблюдала какая-то китаянка, и мне кажется, охранники что-то передавали по рации…

Своими повадками Игорь легко прочитывался бывалым кокаинистом. Только они испытывают такие острые приступы паранойи и способны развить любое подозрение до абсурда. Хотя небольшая доля здравого смысла в его словах все же присутствовала.

– Ты параноишь! Я выиграл совсем ничего!

– Да! Но ты выиграл двенадцать раз подряд! Лучше бы один раз поставил много и срубил бы куш! А ты ставишь копейки, и это вдвойне подозрительно! Так ведут себя только профессиональные игроки.

А мне было плевать. Я просто стоял посреди гигантского зала и буквально захлебывался в кураже. Я понимал, ЧТО ВСЕ ЭТО УЖЕ БЫЛО. И я знал БУКВАЛЬНО ВСЁ, ВСЁ, что было, есть и будет за каждым из столов. Мне не надо было даже смотреть на ход игры, я просто подходил к столу и ставил на черное или красное. И всегда выпадало то, на что я ставил. Я не жадничал. Я не хотел проблем. Мне нужны были лишь деньги на продолжение путешествия. И я брал только необходимое. Меня буквально трясло от всего происходящего. Я не знал, что это… возможно, еще одно испытание… проверка… искушение… чтобы я свернул с пути и начал совсем другую жизнь, оставив свою безумную затею. Но впервые мое проклятие, мое дежавю приносило мне ощутимую пользу.

– Нужно уходить, – шептал Игорь, наблюдая за тем, как я удваиваю свою очередную стодолларовую ставку.

– Подожди еще чуть-чуть… – отвечал я ему и шел к следующему столу с рулеткой.

– Ты не понимаешь, у нас будут реальные проблемы! Люди не выигрывают двадцать раз подряд! Я сам не могу в это поверить! И зачем я только связался с тобой?! Я же знал, что ты жулик, а тут уже наверняка все решили, что ты шулер!

Проблемы мне были не нужны. Я прекрасно понимал, зачем я здесь, и усилием воли попытался вернуть на место рассудок, пребывавший в космической эйфории от всех этих бесконечных выигрышей. Нужно было либо начинать проигрывать, либо уходить. Уходить пока не хотелось, и я поставил пару сотен на непобедный цвет. Наблюдавшие за моей игрой, видя мое фантастическое везение, поставили многие и многие тысячи так же на красное…

– Я никогда в жизни не был в казино! – сказал я Игорю, улыбаясь широченной улыбкой, когда мы наутро садились на паром до Гонконга. – Спасибо тебе, что позвал меня в этот пряничный город!

Игорь ничего не ответил. В отличие от меня, он сильно проигрался, поставив на тот самый роковой красный цвет.

о. Бали, Юго-Восточная Азия

Миа пришла в пятницу. Впервые за долгое время я обратил внимание на день недели. Уже пару месяцев я совершенно не следил за календарем. Мне было плевать – суббота или понедельник. А тут дверь распахнулась, и в номер вошла Миа. Я был заспан и не сразу понял, что к чему. Она сказала:

– Вставай! Сегодня же пятница! Все мы заслужили уик-энд!

– Что за хрень, девушка? Вы крадете у меня снимки, следите за мной, а потом врываетесь ко мне в номер без стука?! Это начинает действовать на нервы.

– Вот и я говорю – пришло время говорить по душам. Вставай! Пойдем куда-нибудь выпьем и развеемся!

Я не очень-то хотел выпивать. Я только вчера вернулся с гор. У меня все еще болело укушенное ухо, и я прихрамывал на правую ногу (следствие конфликта с тумбочкой).

– Мы можем поговорить где-нибудь в ближайшем кафе за чашкой чая. Выйди из номера, я оденусь.

– Да, конечно, но ты наденешь все лучшее и нарядное. У меня два приглашения на частную вечеринку на одну роскошную виллу. Говорят, там будет сама Кейт Мосс! – Миа вся светилась. Выглядела она действительно роскошно. На ней было светло-серое коктейльное платье, шею украшал кулон Bvlgari в виде двух сердец. На ногах туфли на высоченном каблуке. Вид Миа был очень не балийский. Сложно было представить такую девушку, бредущую в поисках такси по этой «деревенской глухомани».

Миа вышла, прикрыв за собой дверь. А я стал нехотя собираться. Мне было неприятно, что я ведусь на весь этот дешевый развод – вилла, приват-пати, Кейт Мосс… Но почему-то я велся. Видимо, это какие-то условные рефлексы из прошлой жизни. Нужно гораздо больше времени, чтобы их убить.

Я надел белую рубашку Gucci, которую я за время путешествия еще ни разу даже не доставал из чемодана. Она была мятая, но что поделать. Чтобы не выглядеть совсем уж «нарядным» и хоть чуть-чуть походить на «жителя острова», я бесцеремонно закатал некогда накрахмаленные рукава и заправил рубашку в джинсы. На ноги нацепил милые сердцу старенькие кеды. По случаю Кейт Мосс впервые за полгода брызнулся одеколоном YSL. Я посмотрел на себя в зеркало и усмехнулся. На фоне белоснежной рубашки мое лицо выглядело почти абсолютно черным. Я был небрит, а на ухе висел кусок белого пластыря.

– Выглядишь загадочно, – сказала Миа, когда я отворил дверь. – Только это, боюсь, лишнее. – Она указала на пластырь. – На вот лучше намажь этой штукой. – Она протянула мне какую-то бесцветную гелевую замазку, которая действует на манер пластыря. – К врачу не ходил? Не шути с этим, – серьезно добавила она.

– Из твоих уст это звучит как приговор. Если ты говоришь идти к врачу, значит, к врачу мне идти уже поздно.

– Что ты… это просто типа забота, бла-бла-бла.

– Тогда давай без бла-бла-бла…

– Не будь таким серьезным. – Миа посмотрела мне в глаза и состроила совершенно ангельское личико. – Я всего лишь зову тебя прекрасно провести время. А то сидишь один, заперся, с людьми не общаешься. Так недолго и спятить совсем. Тебе нужно развеяться.

– Мне нужно… – ухмыльнулся я. – Откуда ты знаешь, что мне нужно?

– Тебе нужно то же, что нужно всем, – тепло, внимание, забота, понимание. Давай хоть на вечер притворимся, что мы пара, и ты, я уверена, почувствуешь облегчение.

Я ничего не ответил, только пренебрежительно фыркнул. С этой штучкой надо было держать ухо востро.

Мы вместе вышли из отеля и сели в ожидающий нас черный джип «Тойота», с сидевшим за рулем Оманом. Старик китаец в футболке с надписью «security» чуть не потерял вставную челюсть, когда увидел, с какой красивой девушкой я отправляюсь на ужин. Он радостно подмигнул мне и удивился, почему я не подмигиваю ему в ответ, а лишь злобно скалюсь.

Судя по затылку, Оман был очень крепкий малый. Голова у него плавно переходила в плечи, которые были намного шире водительского кресла. На затылке, подобно как на шеях бойцовых собак, кожа собиралась в восемь толстенных складок. Оман был коротко стрижен и молчалив.

Миа что-то сказала ему на китайском, и машина сорвалась с места.

– Вилла эта находится в Чангу. Устраивает вечеринку, кстати, какой-то русский олигарх. И говорят, Кейт Мосс прилетит на вертолете.

Я закатил глаза вверх, всем своим видом показывая, что тема потрепанной годами и тусовками супермодели-селебретис себя уже исчерпала. Тот факт, что вечеринку устраивал какой-то русский, меня немного обеспокоил. Был небольшой, но все же шанс, натолкнуться на каких-то знакомых.

Ехали мы минут тридцать. Потом свернули с главной, и дорога стала очень узкой. Настолько, что наш джип один с трудом проезжал по ней. В этом не было ничего необычного. Дорога шла через рисовые поля и вела к одной-единственной вилле. Покупая кусочек земли с видом на океан, люди зачастую сталкиваются с вопросом дороги к ней. Вот твоя земля, но как до нее доехать? Ведь вокруг рисовые поля общин, и никто не разрешит просто так прокладывать по ним путь. В итоге, помимо земли под виллу, домовладельцам приходится выкупать или брать в аренду землю под дорогу. Нередко это обходится в такую же космическую цену, как и земля под виллу. Естественно, в таком случае экономится каждый сантиметр, и ширина дорожного полотна зачастую соответствует ширине автомобиля владельца виллы.

Проехав метров триста, мы подъехали к большим деревянным воротам. Посигналили, и дверь открыл охранник. Посмотрел на наши приглашения, которые, как оказалось, представляли собой вырванные из записной книжки листы с написанным от руки пояснительным текстом от самого хозяина вечеринки. Лист бы выдернут из какого-то дорогущего блокнота – все линии и разметка в нем были сделаны еле заметной золотой нитью. Мы подъехали к главному входу в здание. Вышли из машины, а Оман поехал на парковку ждать нас с другими водителями. Миа взяла меня за руку, и мы вошли в главный зал, ведущий к большому открытому пространству у бассейна. Нас тут же встретил официант и предложил выпить. Я заказал мартини со льдом, а Миа водки «Грей Гус». Признаться, ее выбор очень удивил меня.

– Жжешь, – сказал я ей, – ты любишь водку?

– Хочу произвести на тебя впечатление. Получилось?

– Угу…

– Ты же наверняка любишь водку. Выпьешь со мной?

Я засмеялся:

– Ну что за стереотип, что все русские с утра до вечера бухают водку? Водку я могу выпить, но грамотно, под хорошую закуску, в особой компании. Водка – очень интимный напиток. И тут важен больше сам процесс, чем результат. Хотя результат тоже важен. На то она и водка!

– Так не будешь пить со мной? Чем плоха компания?

– Ты не поймешь… водку нужно закусывать соленьями… грибочками там всякими. И уха горячая тоже в тему. А лучше всего в этот момент сидеть где-нибудь на берегу реки в компании близких друзей и слушать, как любимая музыка разносится над Доном… – От этих слов мне стало как-то очень грустно. И мне и впрямь захотелось водки.

– Ты прав. Я не пойму. Я не понимаю даже, что такое Дон. – Миа махнула очень по-русски рюмашку в рот и сморщилась. Она даже не пыталась ее ничем закусывать.

– Ох… на вот, возьми, – сказал я и протянул ей взятое у официанта канапе с семгой, сыром блю чиз и соленым огурцом, – с ним лучше.

– Да… – сказала Миа, чуть придя в себя, – давай пройдемся посмотрим, что здесь происходит.

Это была отдельно стоящая большая шестиспальная вилла с огромным бассейном, садом и видом на океан. Гостей было человек пятьдесят—семьдесят. Все были очень хорошо одеты, чинно ходили вокруг бассейна с бокалами в руках. Их сдержанность и тихие светские разговоры указывали на то, что вечеринка только набирает обороты.

В саду две девушки, одетые в кожаные платья, сшитые на манер средневековых, этакий закос под Вивьен Вествуд, показывали фаер шоу. Крутили над головами огненные веера и рисовали в воздухе изящные затейливые узоры горящими кнутами. Под навесом стоял диджей, возле которого приплясывали несколько красивых девушек в откровенных платьях, по всему виду модели. Пространство вокруг бассейна было украшено огромными восточными флагами, по форме своей напоминающими изогнутые ветром кипарисы. К кончикам флагов были привязаны круглые красные фонарики-шары из рисовой бумаги. Вовнутрь каждого был хитро проведен свет. Шары трепыхались на ветру вместе с флагами, создавая немного сюрреалистичное, но в целом очень приятное впечатление.

Хозяин вечеринки – тридцатипятилетний парень был нарочно одет в шорты и майку. Показывая всем, что он-то у себя дома, и ему на все плевать. Он прохаживался вокруг бассейна с огромным стаканом лонгайленда в руках и фамильярно со всеми здоровался.

За ним метрах в двух следовала его девушка, в коротеньком блестящем коктейльном платье на бретельках. Она была сильно пьяна и из последних сил старалась удержать равновесие, вышагивая на высоченных каблуках.

Вдруг кто-то схватил меня за плечо.

– Офигеть! – закричал мне в лицо какой-то парень. Лицо было знакомо, но признал я Влада не сразу. – Кого-кого, а вот тебя не думал я тут встретить!

Меня тормошил за плечо и улыбался во весь рот высоченный парень, которого я знал по московским тусовкам. Влад был сынок какого-то главного тренера, то ли ЦСКА, то ли «Динамо», а может, и «Спартака»… То ли по футболу, то ли по баскетболу… в общем, золотая молодежь. Когда-то давным-давно мы с ним, бывало, выпивали в ночных клубах. У нас была масса общих знакомых. Встреча эта не обещала мне ничего хорошего.

– А говорят, ты пропал! Кто-то говорит, что свалил из страны из-за долгов. А еще я слышал, что тебя вообще убили! А ты жив! Вот те на! На Бали расслабляешься!

Я обернулся, чтобы познакомить Влада с Миа, но та, видимо, отошла раздобыть нам еще выпивки.

– Ты не представляешь, как я удивлен! Сколько времени уже прошло?

– Чуть меньше года… – прошипел я сквозь зубы.

– Да… а что с твоей подругой? – Влад резко сделался очень серьезным.

– Без изменений. Все так же плохо.

– Это, конечно, твое дело… Но я бы так не смог… Она там как овощ, а ты здесь на Бали с китайцами жжешь…

– Влад, все не совсем так, как ты думаешь, но объяснять я тебе ничего не буду. Слишком долго, – ответил я, теряя терпение и начиная раздражаться, – если хочешь более бытовой ответ, то мне так проще переживать свое большое горе.

– Да… каждому свое.

– Угу…

– Ладно… Слушай, а как ты тут оказался? Сегодня здесь все правильные русские, из тех, кто отдыхает на острове! Организатор мероприятия проследил, чтобы всем, кто хоть чего-то да стоит, доставили приглашение. – Влад опять оживился и повеселел. – Хочешь, я познакомлю тебя с хозяином вечеринки? Его зовут Константин Анаскин. Слышал, наверное, о таком? А? У него строительный бизнес был. Так вот он там то ли не тому дал, то ли мало дал, но его решили прикрыть. Он вовремя все продал и свалил из страны. Щас здесь оттягивается, но вообще типа живет в Лондоне. В Лондоне тоже устраивает пати у себя дома. Знаком с Кейт Мосс. Она сейчас, кстати, тоже отдыхает на острове, и говорят должна приехать на вечеринку!

Да. Да. Да. Любой, кто хоть когда-то устраивал вечеринки знает, что нет ничего лучшего для сбора гостей, чем слух, что среди гостей будет какая-то суперзнаменитость. Сначала можно пустить слух, что она придет, а потом можно пустить слух, что она была, но быстро свалила. И все. Пати удалась.

Влад подвел меня к парню в шортах.

– Это Костя. Хозяин сегодняшнего мероприятия. А это мой друг из Москвы.

Влад назвал мое имя и тут же исчез, увидев еще какого-то знакомого. Незаметно сзади ко мне подошла Миа и обняла за плечи. Костя уставился на нас своими пьяными глазами, явно пораженный необычной красотой моей спутницы. Однако, как только та попыталась с ним познакомиться, протянув ему руку, Костя отвел глаза в сторону и сделал вид, что не замечает ее. Да, необычная красота этой девушки действовала на всех по-разному. Некоторые, видимо пытаясь таким образом самоутвердиться, превращались в обыкновенных хамов.

– Друзья Игоря – мои друзья! Расслабляйтесь как можете! У нас сегодня праздник! Есть бухло, есть какос! Короче, чувствуйте себя как дома и веселитесь! – сказал Костя, театрально дирижируя руками, будто он старинный церемониймейстер. Он был не только бестактен, но и фамильярен.

– Спасибо, – скромно ответил я, пожал руку и знаком показал, что мы идем выпить.

– Ну и психи у тебя знакомые… – прошептала на ухо Миа, несколько встревоженная всей этой театральной болтовней на непонятном ей русском.

– Они дурачатся, – ответил я и увлек ее к бару. Пришло время выпить по-настоящему.

Мы подошли к бару (двум длинным столам с наброшенными сверху огненно-красными полотнищами), и я заказал две порции чистого виски. Я натянуто улыбнулся Миа, и мы выпили. Все эти люди из прошлой жизни, и даже эта музыка, когда-то очень любимая мною, заставляли меня испытывать страшный дискомфорт. Мне очень захотелось свалить отсюда. Но я держался изо всех сил, так как дал себе слово никуда не уходить, пока не получу от Миа хоть сколько-нибудь полезной информации.

Мимо расхаживали официанты и предлагали закуски. Я решил приколоть одного и спросил, нет ли у них жареных скворцов.

– Простите, но сейчас эта большая редкость. Наш шеф задействовал все свои связи, но не сумел достать птиц. Говорят, их почти не осталось. А жаль, он умеет готовить их просто великолепно…

– Дурдом… – процедил я сквозь зубы и взял с тарелки канапе с мацареллой.

На площадке у бассейна началось какое-то движение. Люди столпились недалеко от столика диджея и пальцами указывали куда-то в небо. Послышался шум вертолета. Судя по всему, обдолбанный олигарх-лайт не шутил – летел вертолет с Кейт Мосс.

– Ну все… с меня хватит… – Я почувствовал какой-то странный приступ злости. – Миа, давай пойдем отсюда, куда угодно… Можно же просто по пляжу прогуляться…

– Ну ты чего… Это же…

– Я понял, кто это… устал я что-то от всех этих понтов… или отвык. Прям душит. Пошли отсюда.

– Давай хотя бы тогда бутылку с собой прихватим! – ответила Миа и ловко выхватила из рук бармена только что открытую бутылку «Чиваса». – Думаю, нам этого хватит.

Миа сняла туфли и взяла их в руки. Я забрал у нее бутылку, и мы тихонько, пока все были отвлечены прилетом супермодели, спустились на пляж. Было время прилива, и вода подступала почти к самому краю пляжной полосы. Гулять в такое время не очень комфортно. Мы не прошли и десяти метров, как на берег накатила особенно большая волна, и я промочил кеды. Пришлось их тоже снять и нести в руках. Так мы шли по темному берегу, пока музыка, играющая на вилле, не стихла где-то далеко позади. Нас со всех сторон окружил шум волн.

– Отличное место для романтического пикника, – сказал я, указав на торчащую из песка корягу, – тут не так заливает.

Мы присели на деревяшку, и я сделал из бутылки большой глоток виски. Протянул «Чивас» Миа. Она тоже выпила и закашлялась.

– Ну рассказывай. Кто ты есть на самом деле и чего следишь за мной?

– Если бы я могла вот так взять и рассказать все… Ты решил бы, что я сумасшедшая.

– Знаешь, мне порой кажется, что все вокруг сумасшедшие. Включая меня самого.

– Просто… кто я и как я тут оказалась, это совсем не важно сейчас… Гораздо важнее – для чего я здесь.

– Ну и для чего же? – усмехнулся я.

– Для того чтобы помочь тебе сделать осознанный выбор. Очень важно, чтобы ты был абсолютно уверен в том, что ты делаешь. Не важно, что ты в итоге решишь, это должно быть абсолютное решение. Иначе ничего не произойдет.

– А что должно произойти?

– Ну… мало ли. – Миа глотнула еще виски. – Вот ты хочешь, чтобы что произошло?

– Я… хочу, чтобы все вернулось на свои места.

– Ха… и что ты будешь жить, как жил раньше? Просто вернешься домой и устроишься на работу? – Миа рассмеялась.

– А что? Почему бы и нет… Мне главное другое. Мне нужно чтобы один человек вернулся.

Миа вдруг стала очень серьезной:

– Но ты же должен понимать, если ты и можешь изменить судьбу, ты все равно не можешь повернуть время вспять. Что сделано, того уже никак не изменить…

Я откинулся назад, прислонившись спиной к мокрому, полированному волнами стволу коряги. Конечно же, я все это понимал. Но мне почему-то казалось, что может случиться что-то, что как-то поспособствует ЕЕ возвращению обратно.

– Лучше ты сам расскажи, что с тобой случилось… я же на самом деле далеко не все знаю.

– Да все очень просто, – сказав слово «просто», я чуть было не засмеялся. – Однажды мы решили, что можем сделать нечто значимое и спасти одного человека, заблудившегося в мире снов. И мы отправились туда спасать его. Просто заснули… очень глубоким сном. И, используя особые техники, попали в такое… закрытое сонное пространство. В общем… этот человек, спящий художник, у себя где-то там в Америке проснулся, а мой самый близкий человек – нет. Врачи не смогли разбудить ее. Она так и осталась там… в Саду Снов. Она в коме. И я чувствую, что могу ей помочь, если уничтожу одно проклятое дерево…

– Кто знает… Иногда вещи, никак не связанные между собой на первый взгляд, связаны друг с другом очень и очень крепко. – Миа помолчала минуты три, а потом вдруг сказала: – Мне тоже очень нужно уничтожить это дерево. Тогда я не умру.

* * *

Миа родилась в Гонконге. У нее были весьма состоятельные родители. Жили они все вместе в башне Шангри-Ла в районе Централ. Шангри-Ла – это восточная версия рая. Сказочная страна невиданного богатства и процветания. Так вот этот жилой дом и есть настоящая Шангри-Ла. Мраморные холлы, золоченые перила на лестницах, подлинники знаменитых картин в коридорах. Швейцары в униформе от Джона Гальяно. «Феррари» и «Роллс-Ройсы» на парковке. Самая дешевая квартирка в этом доме стоит восемь миллионов долларов. В общем, одно из самых престижных жилых зданий во всем Гонконге. Отец Миа занимался какими-то крупными финансовыми операциями, был независимым инвестором. У него были доли во многих компаниях. Его корпорация ORT Investment считалась одной из серьезнейших на азиатском финансовом рынке. Мать Миа была очень красивой женщиной. Когда-то в юности она даже участвовала в «Мисс Гонконг» и стала вице-мисс. Могла бы занять и первое место. Но судьи отдали голоса в пользу другой девушки, из бедной семьи, так как это сразу приподняло рейтинг конкурса. Миа закончила хорошую частную школу и собиралась уже поступать в «Сент-Мартин» в Лондоне, на фешн-менеджмент, но тут начались такие события, которые так и не позволили ей посвятить себя миру моды. Миа начала видеть вещие сны.

Впервые она увидела такой сон, когда ей было восемнадцать лет. Ей приснилась вроде бы обычная бытовая ситуация с ее подругами. Как они прохаживаются по магазинам, а кредитку ее подруги вдруг отказываются принимать.

Этот сон не был похож на все ее обычные сны. В нем было что-то не так. Миа казалось, что она вовсе не спит, а как бы подглядывает сама за собой. Картинка была дерганая, будто кто-то снял их поход по магазинам скрытой камерой. Иногда этот неизвестный оператор-шутник делал зачем-то абсолютно нелепые крупные планы, приближая лицо одной из подруг на максимум. Так что можно было разглядеть, что у нее чуть смазалась помада на губах или не идеально ровно накрашена стрелка-тень на левом глазе. Такое внимание к мелочам в этом сне слегка насторожило Миа. Проснувшись, она долго не могла успокоиться. Хотя что такого? Просто сон. В нем даже не было особого смысла. Как следовало из сна, все счета семьи ее подруги заморозили по решению суда, а ее отец попал в какую-то очень неприятную финансовую историю.

«Папа! У меня не принимают карточку!» – обиженно подвизгивала девочка в телефонную трубку. Потом вдруг становилась серьезной. Вздыхала и нажимала на сброс. В это время Миа почему-то видела крупным планом ее рот. Видела, как та облизывает слегка пересохшие губы, как в их уголке притаилась и так и осталась нетронутая языком микроскопическая крошка печенья.

На следующий день Миа обедала вместе с этой подругой и рассказала ей свой странный сон. Та похихикала и для прикола предложила расплатиться в кафе своей платиновой картой. Стоит ли говорить, что карту не приняли. Далее последовал звонок домой и очень нервный ответ отца «потерпи, у нас сейчас ОЧЕНЬ непростая ситуация»…

Потом таких снов было еще очень много. Будто КТО-ТО ТАМ решил «слить» некий компромат на будущее. И выбрал по ошибке для этого ее, Миа. Она видела крупным планом перекореженное лицо какого-то брокера, запихивающего себе в рот пистолет и спускающего курок. В этом сне опять были вроде бы ненужные детали, на которые наяву никто никогда не обратил бы внимание в подобной ситуации. В момент, когда пуля вырывалась из ствола и через рот входила в мозг бедняги, Миа видела следы губной помады на воротничке белоснежной рубашки. Через несколько дней этот же человек смотрел на нее с первой полосы большинства газет, писавших о самоубийстве финансового директора крупнейшей в Азии инвестиционной компании, несколько лет назад вышедшей на ипотечный рынок Америки. Это самоубийство стало сигналом для начала целой серии суицидов руководителей ипотечных компаний и началом глубочайшего кризиса на рынке американской недвижимости.

И таких снов было немало. Некоторые события позже находили подтверждения своей реальности, а некоторые нет. Но Миа знала, что если у нее нет доказательств правдивости этих видений, это не означает, что они не сбываются. Просто они сбываются где-то там, далеко. И отсюда, из Гонконга, с тридцать шестого этажа, из окна ее спальни в Шангри-Ла не всегда можно увидеть их.

А однажды Миа приснилась автокатастрофа. Во сне черный «Роллс-Ройс» на полном ходу врезался в опору моста. И опять очень странный ракурс. Миа видела крупным планом фигурку «Духа Восторга», эмблему этой автомобильной марки, рукокрылое божество, летящее куда-то вдаль… Впрочем, девушка не сразу сообразила, что это. Хрупкая девочка-символ летела куда-то сквозь пространство, отождествляя собой скорость и изящность, лишенную малейшего намека на вульгарность. Именно так она виделась художнику Чарльзу Сайксу, создавшему ее… Где-то на заднем плане в расфокусе мелькали какие-то витрины магазинов и световые рекламные вывески. Выражение лица статуи было спокойным и уверенным. А потом – бац! Миа показалось, будто это она эта самая статуэтка… будто это она с размаха врезалась в опору моста… на скорости километров под двести в час. Будто это ее тут же оторвало от капота машины и подбросило вверх на несколько метров. И взлетев, Миа увидела страшную картину. Раскореженный, горящий старенький «Роллс-Ройс» и людей, запертых в этой драгоценной жестяной банке. Она не видела их лиц. Она видела лишь то, что могла бы увидеть статуэтка-символ, оторванная от полированного капота. Она видела лишь ладони, барабанящие по двойному стеклу, и черный дым, пожирающий все внутри… подобно дыму внутри камина… Когда постепенно закоптевается стекло, и уже не видно дров. Ты можешь лишь понимать, что внутри чудовищно жарит. Только здесь все в сто раз быстрее. Люди-дрова и черный дым. А потом взрыв где-то позади, и девочка-статуэтка падает на теплый асфальт и дребезжит, как дешевый ключ-открывалка, катясь куда-то в сторону от набирающего силу пожара.

Машина была Миа не знакома. В ее семье такой не было. Это был старый, классический автомобиль восьмидесятых годов выпуска. Отец ездил на новом «Бентли континенталь». Так что Миа этот сон не настолько встревожил, чтобы бить тревогу. Она уже привыкла видеть чье-то нехорошее будущее. Она даже забыла об этом сне через пару дней. Вскоре она улетела отдохнуть на Филиппины, на Боракай.[5] А вернулась уже на похороны родителей. Отец решил сделать всем сюрприз и купил старый отреставрированный автомобиль восемьдесят четвертого года выпуска. В годовщину свадьбы они с матерью поехали на нем ужинать. Это был первый и последний выезд автомобиля из их гаража. Неизвестно что произошло, но машина врезалась в опору многоуровневой развязки на скорости сто шестьдесят километров в час. Водитель и два пассажира погибли почти мгновенно. Это произошло почти два года назад.

Миа осталась совсем одна. Из близких родственников остался только дед, отец отца. Но тот жил в Токио и перебираться к нему Миа не хотела. Миа почему-то недолюбливала Токио. Еще была тетка, сестра матери, но с ней Миа с детства особо не ладила.

Ко всему прочему оказалось, что отец вел довольно рискованные финансовые игры. Которые были вполне позволительны, оставайся он в здравии. Но бушевал мировой финансовый кризис, и активы, оставшиеся Миа по наследству, растаяли в мгновение ока. Миа приснился сон, как она покидает Шангри-Ла и поселяется в квартире, подаренной ей родителями на совершеннолетие. Через месяц ей пришлось покинуть роскошные апартаменты, так как квартира оказалась заложенной, а средства были брошены в оборот компании отца. Состояние Миа улетучивалось, так как она была не в силах правильно руководить активами. Оставшихся денег, конечно, хватило бы на безбедную жизнь до конца дней, но многие из средств оказались заморожены в акциях ставших вдруг абсолютно неликвидными компаний.

А потом Миа увидела еще один сон. Где она сама прыгает из окна своей квартирки на Торнел-роудс. С двадцать пятого этажа. Она пьяна и одинока. И у нее размазана тушь. И она держит в руке мобильник и пытается кому-то позвонить, но все тщетно… Она хочет узнать, чем же закончилось все. Но ей никто не отвечает. Она видит крупно чей-то иностранный номер телефона. А потом телефон летит вниз. И Миа понимает, что и она летит вниз вместе с этим телефоном. Потому что все еще продолжает сжимать его в своей руке…

Все сны Миа сбывались. До одного. Наверняка. А значит, сбудется и этот.

И она решила поехать в Макао, развеяться и увидела другого человека, который так же, как и она, видит будущее. Этим человеком был я. Ей показалось, что я умею управлять своим даром, что я знаю чуть больше, чем кто-либо другой. И что у меня такая же смертоносная игла одиночества в сердце. Ей захотелось подойти ко мне и заговорить. Но она не решилась. И не решилась бы никогда. Если бы не очередной сон. Будто кто-то держал ее за руку и вел ее, Миа, куда-то…

Она увидела, как я стою у какого-то огромного дерева в нерешительности. И на этом дереве, словно ножом, нацарапаны людские судьбы. И есть все про Миа. Кто-то опять знакомой уже дрожащей «съемкой» показал ей один из стеблей этого дерева, покрытого микроскопическими письменами на неизвестном Миа языке. Но она все же догадалась, что там написано про нее. Про то, как она потеряет своих родителей, потеряет почти все деньги семьи и как она прыгнет из окна. И Миа решила, что она должна что-то делать. Что-то, что спасет ее и поможет мне. А потом появился Он.

– Кто он? – перебил я рассказ Миа. – Кто мне передавал привет?

– Это кто-то из мира духов. Выглядит как человек, но он не человек. Похож на индийца или аборигена. И он знает тебя. Я видела сон, который не был похож на сон… Как будто я видела все наяву. Он вошел ко мне в комнату и сказал, чтобы я передала тебе вот это.

Миа полезла в клатч и достала какой-то маленький бумажный сверток.

– Вот, – сказала Миа и развернула бумагу. На листке лежало несколько белых сморщенных грибов.

– Офигеть! – воскликнул я. – Ты тащишься на край света, чтобы передать мне галлюциногенные грибы!

– Ну… ты же не можешь видеть снов. А мир людей и мир духов никак не пересекаются… А этот человек сказал, что вам надо поговорить. Он просил передать привет. И вот их.

– Этот человек… или дух… он играет в свою игру. И его интересы наверняка никак не совпадают с нашими. Я его встречал уже в своих снах когда-то… Это Сикарту. Тот самый Бог судьбы, который написал на том самом дереве все про тебя и твою семью…

Миа сделала большой глоток виски и повернулась ко мне. Небо было очень светлое от звезд, и я без труда смог увидеть, что она плачет.

– Но, видимо, ты ему зачем-то нужен… И может, нам удастся заключить с ним сделку… – сказала Миа.

* * *

Если однажды ты вдруг поверишь в свои сны и решишь спасти человека, заблудившегося в Саду Сирен, если ты поверишь в это настолько, что, обожравшись наркоты, отправишься, словно Персей, спасать незнакомца в какую-то черную дыру сознания, если ты будешь следовать советам странного аборигена и в итоге окажешься в ловушке, из которой нет никакого выхода, если ты будешь проклят им и лишишься способности видеть сны, а значит, хоть какой-то надежды вернуться обратно и спасти оставшегося там навсегда любимого человека, если ты узнаешь, что спасенный тобой человек – великий художник пишет картины, которые как-то меняют мир, если ты будешь знать, что всего этих картин будет пять и четыре уже написаны… Если к тебе подойдет красивая китаянка, видящая вещие сны и предложит тебе галлюциногенных грибов, чтобы поговорить с тем самым духом, богом, чертом, аборигеном, то лучше сразу возьми их и выброси в море. Не думай. Просто выброси в море. Ведь понятно же, ЧТО ВСЕ, ЧТО СЛУЧИТСЯ ПОТОМ, ЭТО ТО, ЧТО ЗАДУМАЛ ОН, А НЕ ТЫ! Ни в коем случае, не клади их в карман, ни в коем случае не раздумывай. Потому что раздумья играют ему на пользу. Тебе не о чем с ним говорить. Ты должен сделать то, что задумал, и он не в силах остановить тебя. Да! Да! Да!

Я завернул грибы в пакетик и положил его в задний карман.

* * *

Когда мы вернулись на виллу, вечеринка уже была в своей высшей точке, которую принято называть jet set. Это когда кто-то уже плескается в бассейне прямо в одежде, а модели танцуют на столах, причем кое-кто из них уже давно топлесс. Любой мало-мальски знакомый хит встречается дружными криками и возгласами, а за вертушками диджея пустых стаканов из-под виски приближается к количеству пластинок в его диджейской сумке.

– Ну что, брат?! Удивил я вас всех? А? Хорошая вечеринка?! – смеялся мне в лицо фамильярный Костя.

– Да, хорошая вечеринка, – буркнул я в ответ. А потом добавил: – А вот я могу удивить тебя тоже.

– О! Крутень! – обрадовался пьяный олигарх-лайт. – Нас сейчас будут удивлять.

– Через минуту девушка упадет со стола, поскользнувшись на блюдце. И, падая, заденет официанта, который несет тебе новый виски!

– Че на?

– Виски тебе придется просить еще раз. Во на, – ответил я грубо. Отвернулся и сказал Миа: – Поехали отсюда.

Когда мы шли мимо бассейна, я услышал позади грохот бьющейся посуды и крик девушки. Крик сменился плачем, сопровождающимся извинением официанта. Когда над бассейном разнеслось Костино «Ну как он это сделал? Вы видели?!», мы уже садились в машину.

* * *

Мои дежавю. Что это? Компенсация за то, что не могу видеть сны? Обрывки информации, засевшие в моей голове, пока я был в Саду Сирен? Лишнее доказательство того, что все предопределено? Когда ты видишь дежавю, сразу же пытаешься вспомнить: а что там было дальше? Будто это кино, которое ты уже смотрел, но подзабыл. И при желании можешь вспомнить больше. На чуть-чуть. На минуту, на две. А может, лишь на десять секунд. Вспомнить будущее. То, что кто-то запрограммировал для тебя, запрятал в глубину твоего сознания. Но ты не можешь вызывать дежавю самостоятельно. Ты не можешь выбирать сюжеты для дежавю. Это как разбившееся на миллион кусочков огромное фарфоровое блюдо, от которого тебе достается то, что достается, а вовсе не осколки с фрагментами столь важных для полной реставрации узоров. В тот вечер я записал в своем дневнике:

Сикарту проклял меня и лишил снов. Я был в Саду Сирен и обрел дар дежавю. Если бы я мог превратить его в оружие своей борьбы, как когда-то сумел использовать свои сны. Ведь это все не просто так. В этом должен быть смысл. Но пока я не могу понять, от такой двери этот ключ. День 297-й. Мне нужно поговорить с Сикарту. Миа дала мне какие-то грибы. Она предполагает, что мы можем заключить с аборигеном сделку. Я не верю Сикарту. Но я очень хочу верить Миа.

Миа и Оман отвезли меня после вечеринки домой. Миа поцеловала меня в щеку. Она сказала, что надеется на меня. Она сказала, что ее судьба тоже в моих руках. У меня в руках судьбы двух красивых женщин. Я опасный человек. Я разделся до трусов и долго стоял перед зеркалом, вглядываясь в детали своей внешности. Почему именно я? Чем я такой особенный? Почему именно со мной это все происходит? Я самый обычный. Я короткострижен, небрит, у меня слегка ввалившиеся щеки. Я в хорошей спортивной форме. Я сильно загорел. У меня ссадины на руках и ногах. Татуировка на левом плече. Рисунок маори. Солнце борется с тьмой. И побеждает… вроде бы… мне не понять. Это просто орнамент… У меня синяк на скуле. Мне тридцать лет. Но я выгляжу максимум на двадцать семь. И при всем при этом я совсем не похож на человека, от которого может что-то зависеть…

Нью-Йорк

В это же время

Когда Джеймс Хук случайно увидел набросок пятой работы Вильяма Херста, ему стало страшно. Нет, вовсе не потому, что на картине было изображено нечто ужасное. Нет. Напротив. Работа была проста и мила. Она сильно отличалась от всего, что рисовал Херст до этого. Но несмотря на то, что это был еще совсем далекий от завершения эскиз, он словно иглой пронзил сердце Хука… Он был чудовищен по своей силе… Хук почувствовал себя ребенком, которого отрывают от груди матери. Он вдруг осознал себя страшно одиноким и брошенным. Он почувствовал, как что-то у него внутри надламывается. И холодок пробежал у него по груди. Впервые в жизни он испытывал такое. Это странное чувство граничило с настоящим животным ужасом. Когда боишься чего-то, чего совсем не знаешь, но что-то внутри тебя, возможно тот самый инстинкт самосохранения, говорит, что «дело дрянь». И Джеймс Хук решил позвонить в полицию. Он набрал детективу Вилсону сначала на мобильный, который оказался вне зоны доступа, потом на рабочий, где ему сказали, что Вилсона уже какой день нет на работе. Но ему можно оставить сообщения.

Хук оставил Вилсону следующее послание: «Не знаю, как продвигается ваше расследование. Но порой мне кажется, что работы Вильяма наносят психологические травмы зрителям. В его картинах есть что-то, способное вызывать настолько сильные эмоции, что желание убить… лишь маленькая толика огромной гаммы чувств, скрывающихся в этом необратимом энергетическом потоке, который бьет бешеным напором с этих бесконечно талантливых работ. Ваши покойники наверняка были людьми со слабой психикой. Подозреваю, что и их убийца тоже слишком впечатлителен. Не знаю, поможет ли вам моя тирада. Но я решил поделиться с вами своими наблюдениями… Это был Джеймс Хук».

Повесив трубку Джеймс испытал некоторое облегчение. Будто он позвонил по телефону доверия. Ему надо было хоть кому-то сказать, что он чувствует. Не факт, что он выбрал правильного адресата, но все же… Зато он выговорился. Теперь ему было намного легче. Ведь ему предстояла организация беспрецедентного в истории современного искусства показа одной-единственной работы. Пятой работы Вильяма Херста. Никогда еще представление картины не проходило с применением стольких самых передовых средств массовой информации. Момент, когда покрывало будет сдернуто с полотна, будет передаваться крупнейшими телеканалами мира и всеми крупными Интернет-порталами. На презентацию картины аккредитовались более трехсот журналистов от всех значимых СМИ. Это баснословный успех. Конечно, это успех гениального художника, но есть здесь и заслуга Джеймса Хука – самого гениального арт-менеджера. Думая об этом, Джеймс заметно повеселел. Он стоял на мансарде у Вильяма Херста и ждал, когда художник проснется, чтобы обсудить детали презентации. Величайший гений современности решился на особенно эксцентричную выходку. Презентацию последней, пятой, работы Вильям назначил в Токио.

– Но почему Токио? – спросил недовольный Джеймс, которому совершенно не хотелось переживать в ближайшее время восемнадцать часов полета.

– Потому что все должно быть очень честно, – ответил Херст.

Что тут такого честного и почему именно япошки должны первыми увидеть картину, Джеймс так и не смог выяснить. Он покорно забронировал два билета первого класса и позвонил в дружескую логистическую компанию, чтобы максимально оперативно и корректно организовать доставку картины в Токио. Покупая билеты на самолет, Джеймс в очередной раз присвистнул от удивления, глядя на дату рождения в паспорте своего подопечного. Он никак не мог привыкнуть к тому, что Вильям, будучи вдвое старше его, выглядел гораздо моложе.

Херст также заявил ему, что на этот раз скажет несколько слов прессе. А потому надо было дать право задать вопрос кому-то абсолютно исключительному, влиятельному, но в то же время очень корректному. Ожидая Херста, Джеймс не удержался и приоткрыл край ткани, скрывающий картину от посторонних глаз. Он понимал, что это не очень хорошо, но любопытство взяло вверх… Чуть придя в себя от потрясения, позвонив Вилсону и выговорившись, Хук стал фантазировать, а чем собственно он мог бы заняться после. После презентации пятой работы. Ведь Херст заявил, что это его последняя картина и больше он рисовать не собирается. Хука это, конечно же, несколько огорчало, но он надеялся, что теперь с его паблисити его наперебой будут приглашать на работу лучшие галеристы мира. Пока он размышлял об этом, зазвонил его мобильный.

– Джеймс Хук? – спросил приятный женский голос.

– Да, это я, – ответил Хук и сразу приосанился.

– С вами будет говорить глава департамента особых вопросов, соединяю, – сказала девушка и повесила Хука на «холд».

Джеймс никогда не слышал ни о каком департаменте особых вопросов и решил было повесить трубку, но не успел. В мобильном раздался хриплый мужской голос:

– Джеймс, здравствуйте. Это Роберт О’Нил. Мы не знакомы. Да и не было смысла… – сказал голос с хрипотцой.

– Здрасте… – ответил Джеймс.

– Выгляните в окно, Джеймс. Это уберет необходимость всяких объяснений.

Хук нехотя подошел к мансардному окну и, привстав на цыпочки, кое-как сумел разглядеть улицу. Напротив парадной Херста стояло несколько больших черных машин GMC. Возле них стояло человек семь в черных костюмах. Люди приветливо помахали Джеймсу руками.

– Джеймс, – продолжил голос в трубке, – я хочу, чтобы вы поняли, что у вас есть друзья. Вы отлично работаете. Возможно, когда вся эта кутерьма закончится, мы сможем найти для вас отличное место в государственном департаменте. У вас будет серьезная карьера.

– Мы… кто мы? – проблеял Хук.

– Мы – это группа людей и организаций, которым не безразлично будущее страны. Вы ведь из таких же людей, Джеймс?

– Да… но…

– Послушайте. Вы просто должны делать то, что делаете, и то, что у вас хорошо получается. Вильям Херст находится под нашей опекой, и с ним ничего не должно случиться. Вы же понимаете меня?

– А что с ним…

– Просто все эти ваши звонки… они могут смущать людей. И это может привести к какому-то результату. Херст великий художник, и им гордится вся страна. Давайте не будем сеять никому не нужную панику. Вы меня понимаете?

– Да, кажется…

– Ну вот и славно. Осталось совсем немного. У вас много дел. Ни о чем не беспокойтесь. Просто хорошо выполняйте свою работу, и вам воздастся.

– Я не о чем не беспокоюсь… – проканючил Хук.

– Отлично. Джеймс… вы верите в Бога?

– Что?

– Вы верите в Бога? – спросил голос очень строго.

– Да… наверное… а при чем здесь это? – Голос Джеймса слегка дрожал.

– Просто… если что-то пойдет не так, вам не поможет даже Бог, – сказал мужчина в телефоне и повесил трубку.

Джеймс выглянул в окно. Никаких машин и людей в черном, как будто их и не было вообще никогда.

Хук вытер пот со лба и для себя решил, что после двадцать третьего декабря уедет в продолжительный отпуск. В Таиланд или на Филиппины. Недельки на три. И чтобы никаких мобильников. Он открыл записную книжку и начал обзванивать известных журналистов, прощупывая их лояльность, дабы выбрать пару-тройку, которым можно было бы позволить задать вопросы Херсту.

о. Бали, Юго-Восточная Азия

Ранним утром следующего дня я решил пойти на океан. Мне надлежало принять очень важное решение. Я хотел посидеть на берегу и послушать, что подскажут мне волны. Сев на мопед, я покатил на Берава-бич, что находится между Семеньяком и Чангу. Выбор мой пал на это место не случайно: с одной стороны, не особо далеко, а с другой – достаточно пустынно, что позволит посидеть на берегу в полнейшем одиночестве. Я прихватил с собой бутылку местного рома и надеялся где-нибудь недалеко от пляжа раздобыть пару банок холодной колы.

Признаться, я употребляю довольно много алкоголя. Когда я трезв, я слишком много думаю. И мысли мои, они все больше похожи на колючих морских ежей. Крутятся в голове туда-сюда и ранят мозг. Иногда, чтобы принять важное решение, нужно отключить мозг вообще. Сознание, конечно, старается и выдает сотни вариантов решений и комбинаций, но все они еще больше запутывают меня. Это первая причина, почему иногда я люблю выпить, причем независимо от времени суток. А вторая причина, наверное, кроется все-таки в «героях», в образе настоящего мужчины, который засел у меня в голове с детства. Если вы воспитывались на книгах Ремарка, Джека Лондона и Хемингуэя, велика вероятность, что вы вырастете алкоголиком. Если вы с восхищением просмотрели все сезоны «Калифорникейшн» и «Доктора Хауса», вы уже алкоголик. Подумайте только, с кем вы себя отождествляете или хотите отождествлять? А? Если вам нравится образ бунтаря с бутылкой в руке – добро пожаловать в клуб анонимных алкоголиков. А что? Что в этом плохого? Поверьте мне, на самом деле нет ничего лучше, чем выпить с утра пару стаканов рома с колой, сидя на берегу океана, слушая любимую музыку в айподе. Тот, кто скажет «фу», тот либо не пробовал так поступить, либо ханжа.

Я поставил мопед под дерево баниан, чтобы солнце, обещающее стать сегодня очень яростным, не разогрело спинку сиденья до температуры раскаленного металла. Про себя отметил, что это дерево я уже фотографировал и ничего не нашел, не заметил, не почувствовал. Позвякивая бутылкой в заднем правом кармане, я пошел вдоль пляжа. В руках я нес купленную неподалеку в деревенском магазине коку. Пройдя метров двести, я вышел к пойме маленькой неизвестной мне речки. Перешел ее вброд и оказался на кристально чистой пологой песчаной косе. Отлив образовал идеальную по ровности площадку. Я посмотрел по сторонам. Справа в океан впадала речка, слева, метрах в ста от меня стояли и ждали следующего раннего утра выкрашенные в синюю краску рыбацкие лодки. Позади то ли спасательная станция, то ли часовня. Странное здание с белой башенкой. И ни души. Идеально.

Я расстелил на песке синий балийский саронг. Чтобы его не сдувало ветром, положил на два края шлепки, а два других закрепил баночкой кока-колы и своей скомканной одеждой. Я вылил из одной баночки половину бодрящего сладкого напитка и долил в нее ром. Чуть взболтал и сделал большой глоток. Алкоголь, растворившись в желудке, уже через минуту принес моему мозгу легкое расслабление. Я откинулся назад на саронг и уставился в небо. Солнце палило нешуточно. Я поднял вверх руку и закрыл ослепляющее пятнышко рукой. Вокруг моей ладони образовалось некое подобие короны. «Вот мое личное солнечное затмение», – пронеслось у меня в голове. Я включил в айподе Coldplay «The Scientist». Песня была такая слезливая, что я не удержался и сделал несколько больших глотков моей импровизированной и очень крепкой «кубы-либры». Я сел по-турецки и стал наблюдать, как большие океанские волны одна за одной накатывают на серый песок. Метрах в пятнадцати от берега они надламывались, превращая бирюзовые блестящие доспехи в белоснежное пенистое месиво. Если бы я умел рисовать, то наверняка изобразил бы пляж в виде пирожного, которое хитроумный кондитер оправил белым кремом и бирюзовой глазурью с добавлением ликера «калуа».

Где-то в далеке воздух резало крыло одинокого «кайт-серфера». Человека я не мог разглядеть. Но мог видеть его фиолетовый с синими полосками парус-парашют. Фиолетовый, пожалуй, лучший цвет для крыла-паруса. Он означает самую чистую ауру.

Он идеален по сути своей. Ты летишь над бирюзовыми волнами, а над тобой гордо реет твой личный фиолетовый флаг, словно заявляя, что тебя не сбить с пути, ни при каких обстоятельствах. В наушниках заиграл Porter «Surround me with you love». Песня фиг знает какого дремучего года, но потрясающая своей непреходящей актуальностью. Под такую музыку было грешно не накатить еще из баночки. Я посмотрел направо и увидел, как стая каких-то черных птиц летит идеальным клином вдоль берега. Птицы были большие. Если бы я смотрел чаще канал Дискавери, то наверняка знал бы про них гораздо больше… Но я и так знал, что это фрегаты. Их не сложно определить по характерным раздвоенным черным хвостам и надутой грудке. Птицы приближались все ближе, и я стал воображать, что это вовсе не птицы, а отряд вражеских самолетов. Я уже почти слышал в голове пулеметные очереди. Я вскочил и побежал по пляжу, иногда вбегая в белую пену и поднимая фонтаны обжигающих раскаленную солнцем кожу брызг. Я вспомнил, как в детстве мы вот так же играли в «войнушку». Я упал на песок и быстро соорудил нечто вроде мини-окопа и, спрятавшись за наспех сделанную насыпь из влажного песка, открыл ответный огонь из воображаемого пулемета по шеренге вражеских самолетов. Птицы, пролетая над моей головой, неодобрительно замахали головами. Их черные силуэты рисовали на идеальном глубоком голубом небе знак, похожий на математический «корень».

– Все, мир! – закричал я улетающим птицам. – Прощай оружие!

В наушниках заиграла грустная и божественно красивая «Crimе» Стины Норденстам. Я выпил еще чуток коктейля и решил оставить на песке какое-нибудь послание, которое можно было бы разглядеть с самолета или смогли бы прочесть птицы. Коса идеально подходила для этого. Гигантская ровная поверхность с плотным прессованным влажным песком. Я стал чертить ногой глубокие и длинные бороздки, соединяя их и образуя гигантские буквы. Я понятия не имел, что именно я писал. Я просто бегал по песку, держа в одной руке банку колы, а в другой айпод и чертил что-то ногами. Меня приводила в восторг мысль, что кто-то увидит мою надпись с неба. Мне было совершенно плевать, что, скорее всего, у меня выходит какая-то белиберда. Меня больше радовал размер выходивших у меня букв. Так как я без перерыва танцевал, то получалось, что некоторые места букв были как бы обведены жирным – утоптаны следами моих босых ног. Дописав слово до конца, я с размаха плюхнулся на песок в том месте, где следовало бы поставить точку, и старательно поерзал, впечатывая свой силуэт. Когда-нибудь рисунки на песке станут новым направлением искусства.

Я вернулся ко второй баночке колы и смешал ее с ромом. Снял наушники и положил плеер на покрывало. Я был в песке настолько, что, сделав очередной глоток «кубы-либры», почувствовал, как он хрустит у меня на зубах. Недолго думая я побежал в воду. С разбега нырнул прямо под гребень накатывающей волны и почувствовал пятками, как надо мной пронесся белый пенистый поток. Я вынырнул, растирая по лицу соль и песок. Мне показалось на мгновение, что я счастлив. «Даже когда тебе кажется, что жизнь полный треш, можно найти место для кусочка идеального счастья», – подумалось мне. Я выбежал из воды, быстро надел наушники, и меня буквально взорвали изнутри гитарные аккорды Coldplay «Good put a smile upon your face». Мне всегда нравился этот трек. А тут он настолько пришелся в тему, что я не удержался, сделал звук на максимум и стал танцевать, иногда высоко подпрыгивая и вбегая в воду. Когда я забегал по колено в волну, я поднимал плеер над головой и подпрыгивал вверх, пытаясь взлететь над поверхностью океана. Я обернулся лицом к пляжу и увидел в небе гигантского воздушного змея-птицу, запущенного из ближайшей деревни. Позади меня, разрезая волны, пронесся неизвестный мне катер, а я стоял на пляже совершенно один возле гигантских букв, которые сможет прочесть только еще одна стая фрегатов и которые смоет через несколько часов поднявшейся приливной волной. Эти буквы ничего ни для кого не значат. Только для меня самого. Это мое послание самому себе. Которое я смог бы прочесть, лишь увидев это самое постигшее меня вдруг дежавю, со змеем, катером и танцами на прессованном гладком песке. Мне не нужно было становиться птицей, мне не нужно было становиться воздушным змеем или кайтом-парусом, чтобы прочесть свою надпись. Я знал, что я делал все это когда-то, и без труда мог вспомнить, что именно было мною написано на пляже Берава. Гигантские английские буквы на песке гласили COMЕ UNDONЕ. И я, танцующий человечек с айподом в ушах, знал, что это обо мне.

Я опустился на песок. Сел по-турецки и начал дирижировать волнами, солнцем и воздушными змеями. Было ясно, что я падал в бездну. Но острое чувство отчужденности и одиночества, а стало быть, абсолютного несчастья, перечеркивалось в те секунды осознанием того, что я лечу в бездну потрясающе красиво. И я решил продолжить падение. Расслабиться и наслаждаться полетом. Я отбросил все страхи и сомнения в сторону. Я стал человеком – воздушным змеем. Впервые, наверное, за двадцать лет я вдруг на мгновение стал героем для самого себя.

* * *

– Ты что, сошел с ума?! – кричит на меня Миа, а я скалюсь и пытаюсь понять, что вообще происходит.

– Танцуешь тут один на пляже с плеером в ушах! Пьяный с утра! А мир тем временем вот-вот прекратит свое существование!

Миа великолепна. Ее доводы сокрушительны. Я улыбаюсь еще сильнее и вынимаю один из наушников.

– Ты должен прийти в себя! На вот, почитай! – Миа сует мне в лицо какую-то газету.

– Я не читаю газет. У меня вечеринка, Миа. Зайди попозже! – отвечаю я и ржу как конь. – Лучшая вечеринка года, между прочим, я не шучу. Я, океан и мой айпод!

Миа бьет меня по щеке расслабленной ладонью. Выходит довольно больно и обидно.

– Что за хрень? – возмущаюсь я.

– Прочти ЭТО! – говорит Миа, глядя мне в глаза очень серьезно. Я понимаю, что еще одна шутка будет стоить мне еще одной пощечины.

Я беру в руку газету SUN и читаю огромный заголовок:

«ЗАБЛУЖДАЮТСЯ ЛИ МАЙЯ? КОНЕЦ СВЕТА НАЗНАЧЕН НА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЕ ДЕКАБРЯ».

– О боже, Миа! Я сыт по горло всей этой желтой фигней! – кричу я и отдаю газету обратно.

– Нет, ты прочитай. Там есть кое-что интересное для тебя.

Я нехотя снова беру газету в руки и читаю статью. Ее написал журналист Пол Седвиг, последние полгода находившийся в Антарктиде вместе с какой-то там английской экспедицией. Когда он вернулся, его весьма заинтересовали изменения мира. Это были, казалось бы, совсем незначительные мелочи. Сначала Пола поразила тотальная мода отказа от наручных часов и обручальных колец. Все его знакомые неожиданно перестали носить эти важные аксессуары, ни на одной странице глянца нельзя было увидеть ни одну селебрити в часах или с обручальным кольцом. Почти все часовые фирмы мира стремительно шли ко дну. Однако, кроме них, никто особой тревоги по этому поводу не бил. Еще в более бедственном положении были всевозможные торговцы на пляжах и улицах восточных городов. Их экономика всецело держалась на поддельных «ролексах» и «лонжинах», которые перестали покупать вообще. Такая же ситуация была и с кольцами. Никто из друзей Седвига, отказавшихся от этих атрибутов, не смог внятно объяснить, почему на его руке теперь нет ни колец, ни часов. Это показалось журналисту как минимум занятным. Он задался целью понять, не произошло ли в мире за время его отсутствия еще чего-нибудь странного.

Обнаружилось, что на Земле исчезли скворцы. Совсем. Истреблены как вид. Но не одно научное сообщество не бьет тревогу на этот счет. Лишь один – недавно потерявший зрение – орнитолог выложил на сайте своего НИИ некий отчет о положении дел с этими птицами. Правда, сайт этот был почему-то довольно скоро закрыт, но журналист сумел раскопать сохранившийся в «кеше»[6] текст и приобщить его к делу.

Следующей странностью, охватившей мир, был выросший в сто раз объем продаж всевозможных средств для улучшения сна и снотворных. Экономика знает сезонные колебания, но скачок в сто раз – это полнейшая аномалия. В связи с этим тоже никто особой тревоги не бил. Фармацевтические компании подсчитывали свои космические прибыли и помалкивали.

Журналист знал, где копать, и потому без особого труда извлек на свет все эти, хоть и сомнительные, но, безусловно, любопытные факты. Он решил сопоставить эти странности со всевозможными предсказаниями и нашел несколько похожих и у Нострадамуса, и у Ванги, и у кельтских друидов. Больше всего Седвига заинтересовал древний текст, выбитый на солнечном камне, найденном в окрестностях Сосекса. Радиоактивный анализ указывал, что каменный круг (весом более пятнадцати тонн!!!) с древними рунами был создан не менее чем за две тысячи лет до нашей эры. Послание древней, давно не существующей культуры гласило: «Перед последними днями мира замолчит черная певчая птица, люди снимут с себя оковы времени и обязательств. Будут больше пребывать в мире снов и так подготовятся принять кончину мира». Далее журналист приводил пророчества майя относительно 2012 года. Напоминал, что по календарю древней американской цивилизации это последний год Пятого Солнца. И что согласно ее пророчествам, двадцать третьего декабря должно случиться нечто, что уничтожит современное общество.

Журналист писал безэмоционально и рассудительно. Он явно не был сторонником панических настроений. Более того, он приводил исторические факты, когда человечество со стопроцентной уверенностью ждало конца света, который так и не наступал.

Для Седвига это было всего лишь еще одной странностью мира. Такой же, как озоновая дыра в Антарктиде или таяние снегов в Гренландии. Как журналист он писал о таящейся опасности, но все же чувствовалось, что по-человечески верил в нее лишь отчасти.

– И что? – спросил я Миа с нарочитым равнодушием, хотя на самом деле в голове уже крутилось имя Вильяма Херста.

– А то, что осталось всего несколько дней. И если есть еще возможность что-то изменить, то сжечь это долбаное дерево – последний шанс не только для нас, но и, возможно, вообще для всех.

– А как же твой сон, где ты падаешь из окна? Это мало похоже на конец света.

– Не знаю, но все очень серьезно. Гораздо серьезнее, чем ты думаешь. На вот, теперь почитай вот это. – И Миа протянула мне еще один выпуск SUN.

На первой же полосе стоял материал с извинениями редакции за статью Седвига и опрос крупнейших ученых мира. Все они отвечали на один лишь вопрос: кроется ли какая-то опасность в дате двадцать третье декабря? И все они отвечали – НЕТ. Физики говорили о том, что нет никаких аномалий. Биологи писали, что ситуация со скворцами сильно преувеличена. Астрономы, что нет ни одного космического тела, которое бы могло угрожать земле в ближайшее время. Геологи о том, что активность земной коры в норме. Редакция извинялась, что могла своим материалом посеять панику и сообщала, что не согласна с мнением Пола Седвига, уже уволенного из издания. Также мелким шрифтом в выходных данных газеты значилась фамилия нового главного редактора.

– Теперь понимаешь? – спросила Миа.

– Да. Конца света не будет. – Я улыбнулся и на этот раз ловко увернулся от ее ладони. – Да прекрати ты. Я трезв! Я все понял.

– Ты не понимаешь! SUN – не извиняются! Тем более по такому глупому поводу! Никогда! Кто-то очень серьезный надавил на них. Кто-то, кто придает подобным глупостям слишком много значения. Или для кого слишком важно, чтобы все шло своим чередом!

– Угу… Конечно… Наверное, это твой абориген из сна. Ладно. Давай пойдем поговорим с ним.

– С кем?

– С ним, с Сикарту. Он-то точно знает, что происходит.

Я встал, скомкал покрывало и зашагал к мопеду. Миа последовала за мной метрах в трех от меня.

– Я не пойду. Мне нельзя, – услышал я сзади ее голос.

– Вот еще… пошли вместе. Я боюсь есть твои грибы один.

– Нет. Я не буду. Даже не проси. Мне и так хватает общения с потусторонним, – сказала она твердо.

Я буркнул себе под нос что-то невразумительное.

Еще двадцать минут назад я приплясывал на берегу, в отличном настроении. Пьяный и веселый. А теперь я протрезвел, на меня накатилась депрессия, и Миа подгрузила меня так, что разболелась голова. Мне почему-то вспомнился мой любимый Брюс Виллис из «Крепкого орешка». У него болит голова, у него похмелье, а ему надо спасать мир. Вот он, настоящий герой! И я попробую быть таким же! Я сажусь на мопед и еду домой. Там одеваюсь подобающе для грибного экспириенса – кроссовки, штаны цвета хаки с карманами, футболка и легкая кофта с капюшоном. Беру с собой спальник, мобильный, айпод, пачку крекеров, бутылку воды, немного денег и тот самый сомнительный бумажный пакетик с неизвестными мне грибами.

Я еду в район Табанан. Сворачиваю к так называемому «Хорс Айленд» и там долго плутаю по маленьким дорожкам, пока наконец не выезжаю к океану. Я оказываюсь на бескрайнем, абсолютно пустынном пляже с почти черным песком. Песок вулканического происхождения. Он очень мелкий и рыхлый. Я ставлю мопед на ножку-подставку, и он тут же падает на бок, так как ножка мгновенно погружается в песок. Я откатываю мопед назад на траву и ставлю его под гигантское разросшееся алое. Солнце светит уже не прямо сверху, а чуть со стороны океана. А это значит, что уже больше трех дня. Я решаю съесть грибы на закате. Чтобы их действие началось чуть позже. Так как боюсь, что под грибами красота здешних закатов может запросто свести меня с ума. Потом я долго сижу молча и поедаю крекеры. Смотрю, как солнечный диск лениво движется к горизонту, постепенно ускоряясь и ускоряясь. Чтобы в конце, буквально на скорости, плюхнуться в океан.

В наушниках играет Земфира «Любовь как случайная смерть»… «Здравствуй, мама, плохие новости, герой погибнет в начале повести…» А я жру крекеры. О чем я думаю? Может быть, о том, что мир заслуживает своей смерти? А? Наверное, об этом. Я думаю, что если уж есть вариант какого-то апокалипсиса, то, может быть, это не так уж и плохо. Я вспоминаю пляж в Семеньяке с выброшенными на берег мусорными пакетами. Я вспоминаю кадры из телехроник, которые когда-то шокировали и вызывали мой праведный гнев. Репортажи из Ирака и Афганистана, из Белграда и Косово. Я вспоминаю помешанную на деньгах и карьере Москву. Я вспоминаю десятилетних детей, которыми торгуют на улицах Джакарты и Бангкока. Все это, возможно, морализм и «сопли». Но в этом и суть. Я понимаю, что всего этого не изменить. Мир нужно любить таким, какой он есть. И я пытаюсь это делать. А что такое любить ублюдка, подонка и извращенца? Это работа над собой каждый день. Это попытка каждый день открывать для себя что-то хорошее в нем и принципиально не видеть плохого. Когда я был маленький и мой отец неплохо закладывал за воротник, мать предпочитала ложиться спать в моей комнате и закрываться на ключ. Чтобы не видеть отца пьяным и невменяемым. Чтоб не портить себе настроение и своего впечатления о нем. Так вот – я поступаю так же. Кто-то назовет это трусостью. Но я считаю, что это рациональность. Зачем тратить силы на попытки изменить то, что изменить нельзя? А я уверен, что мир изменить нельзя. Большую часть времени я предпочитаю не видеть ничего плохого в этом мире. Я не вижу или делаю вид, что не вижу. Потому что думаю, что мир изменить нельзя. Но, может быть, его можно уничтожить… А если так? Если это приведет к какому-то результату? Да ну и хрен с ним и со мной тоже. Если должно так быть… то пусть будет так. И что в этом случае значу я? Если речь идет о судьбе всего человечества. Мои амбиции, мои стремления не имеют никакого значения. Вот о чем я думаю, сидя на черном песке на западном побережье острова Бали в Индийском океане. И во мне столько сомнений, и я уже так устал с ними бороться, что сил нет. Постоянный внутренний спор, постоянный внутренний диалог. Уж сколько я травил эти голоса в голове, а они не исчезают… это грустно.

Как же круто быть настоящим героем без сомнений. Как Брюс Виллис из «Крепкого орешка». Неважно прав или не прав – уверен в себе по-любому. А тут столько размышлений… Наша проблема в том, что мы слишком много думаем. Раньше люди больше доверяли эмоциям. А мы заперли эмоции в стенки разума. А когда выпускаем их наружу, то сразу пугаемся. Пугаемся самих себя. Ведь, оказывается, разум сдерживает в этой клетке такую силищу! Но пока мы учились сдерживать ее, мы совсем разучились ею управлять. А потому пугаемся ее. И, возможно, поэтому серьезные решения принимать крайне сложно… особенно мне. Вот же Судьба… нашли на кого возложить ответственность на спасение мира! Я же Весы! Долбаный маятник туда-сюда. Хочу – не хочу. Пойду – не пойду. Угадать мое решение сложнее, чем угадать, что выпадет зерро!

Я раскладываю спальник, но не залезаю в него, а просто ложусь сверху. Ем слегка соленые крекеры и смотрю, как оправляющие горизонт плотные облака, похожие на гигантские горы Гималаи вдали, окрашиваются в оранжевый цвет с переливами индиго. Провожаю взглядом стаю птиц, пролетающую где-то вдали. Пытаюсь разглядеть корабль, почти не видный, – черную точку на горизонте… которая появилась лишь для того, чтобы через пару мгновений исчезнуть. На чернеющий по правую руку от меня монолит острова Ява. На свои ноги, обутые в кеды. И я понимаю, что люблю мир. И люблю жизнь. И что я не готов… Все, что я хотел, это просто вернуть обратно ЕЕ. А там я бы придумал, что мне делать со своей жизнью… Может быть, я остался бы навсегда здесь, а может, вернулся в Москву и нашел бы способ быть счастливым там. Ведь мы были бы вместе, а значит, все стало бы намного легче. Я достаю из кармана бумажный пакетик, смотрю на него нерешительно, а потом съедаю все двенадцать лежащих в нем маленьких беленьких сухих грибочков.

– Ну вот и поговорим. Лишь бы только дождь не случился… – бурчу я себе под нос. И ставлю на айподе Depeche Mode «Enjoy the silence», их совместную версию с Linking Park.

Что я знаю про Сикарту? Да толком ничего. Так – крохи информации, которые попались мне на глаза, когда я пытался больше узнать о природе сновидений. Это древнее божество, почитаемое когда-то в Юго-Восточной Азии. А еще это персонаж массового бессознательного, этакий куратор общечеловеческих знаний. Это я вычитал о нем в Инете. А еще я знаю, что он очень хитрый и ведет какую-то свою игру. Смысл которой с каждым днем становится мне все более и более понятным. Мне кажется, Сикарту решил уничтожить мир. И решил он это сделать когда-то давным-давно. И написал все это на своем Дереве Судьбы. Об этом знали племена майя. Которые, в свою очередь, были наследниками великой культуры атлантов. Мне только не до конца ясна роль во всем этом художника Вильяма Херста. Но его значение здесь очевидно. И мое, выходит, тоже… Это ведь я вывел его из Сада Сирен, где он проспал более тридцати лет! Когда я был там, в том Саду, я чувствовал нечто необычное, будто меня наполняют какими-то кусочками информации. Они как солнечный свет проникали в кожу, и внутри что-то менялось… Сад Сирен. Если бы я только мог вернуться туда… Но мне не попасть в Сад Снов, потому что вообще не вижу никаких снов… Только свои проклятые дежавю.

Херст рисует картины. И эти картины меняют мир. Они оказывают на всех какое-то особенное влияние. На всех… на всех зрячих (эхом в голове пронеслась история слепого орнитолога). Они влияют на Миа, которая не носит часов, например. Но никак не влияют на меня. И через несколько дней Херст покажет свою пятую картину… и что случится тогда? Люди сойдут с ума? Кто-то нажмет красную кнопку и взлетит ракета? Что? Все пойдут и дружно сделают харакири или выпрыгнут из окна? О боже, Миа… Как-то я читал про Махариши Махеш Йога, гуру йоги и трансцендентальной медитации, открывшего эти техники Западному миру. Еще в пятидесятых годах прошлого века он писал про некое единое пространство разума, хранящее в себе бесконечное знание. Позже современная наука, квантовая физика, смогла подтвердить существование этого пространства. Его назвали Единым Полем. Настроившись определенным образом, художники, поэты, музыканты могут черпать оттуда вдохновение и создавать произведения искусства или совершать открытия. Кто-то имеет врожденный дар и черпает оттуда крупицы знаний, а кто-то прибегает к определенным медитативным техникам или препаратам, расширяющим сознание. Но никто не может черпать оттуда больше, чем ему будет позволено. Так как вся эта информация хранится в виде определенных кодов, и у тебя УЖЕ должны быть ключи, чтобы перевести ее в нечто реальное. И только человек, проведший тридцать шесть лет в кладовой этих самых ключей, способен делать теперь с этим Единым Полем все что угодно. Херст создает настоящие произведения искусства. Только человек, проведший столько времени в закулисье всех человеческих знаний, способен создать нечто, что затронет до глубины души любого. Идеальный ключ от всех дверей, всех сердец. Вселенский катарсис… настоящее произведение искусства, которое погубит весь мир! Идеальное оружие – идеальная красота, влияющая на подсознание. Запускающая какие-то потаенные механизмы. А что же тогда эти четыре картины? Разведка боем? Или просто подстройка инструмента? Столько вопросов… и почему я никак не реагирую? И откуда я знаю об этом?! Может, потому что тоже был в Саду Сирен…

Я почувствовал, как пересыхают губы, и глотнул немного воды. Солнце уже почти приблизилось к водной границе, готовясь погрузиться в океан и окрасить брызгами все небо в переливы желтого, красного и ультрамаринового. Оно двигалось гораздо быстрее, чем можно было себе представить. Казалось бы – только что оно было довольно далеко от линии океана и вот уже своим горящим краем касается воды. Можно начать считать. Раз, два, три… все погибнут, на земле останусь только я и Вильям Херст. Десять, одиннадцать… нет, еще останется она, но она будет одна в абсолютно пустой Москве и наверняка погибнет тоже, без самолетов и прочей лабуды мне не добраться до нее никак… двадцать три, двадцать пять… все. Солнце утонуло в море. Все. Я почувствовал, как по телу забегали мурашки. Мне стало немного холодно, и я накинул на плечи спальник. Я вдруг стал слышать вокруг звуки шагов и шепот, хотя никого не мог увидеть, сколько бы ни всматривался в танцующие сумеречные тени от кустов. Я стал видеть, как дышит море, как оно открывает миллионы маленьких легких в каждой своей волне и делает один жадный глоток вечернего воздуха. А потом я понял, что рядом со мной стоит ОН.

Сингапур

По пути на райский остров

Мой Сингапур. Город Льва. Город улыбок. Город стеклянных небоскребов с растущими на крышах деревьями. Город набережных, переливающихся всеми огнями свечения диодов. Город садов и парков. Город-порт, где суперлайнеры и люксовые яхты соседствуют со старинными джонками и прогулочными трамвайчиками сумасшедших расцветок. Город, где даже звери в зоопарке живут без клеток. Где сознание почти достигло идеала. Просвященное государство, о котором мечтали мыслители прошлого, построили на берегу реки Сингапур, на маленьком острове…

Самолет сингапурских авиалиний только выруливал к своему пассажирскому «рукаву», еще даже не погасла табличка «Пристегнуть ремни», а я уже знал, что захочу остаться в этом городе навсегда. Так бывает, что-то щемит в груди и ты видишь где-то под крылом гигантского лайнера город из своих детских снов. И понимаешь, что он очень похож на твои взрослые мечты.

Я прилетел в Сингапур и поселился в отеле «Мандарин бей». Там, где под окнами совсем недавно шумели моторами болиды «Формулы один», разрывая плотный влажный ночной воздух, проносясь с небывалой скоростью в единственную ночь в году, когда на набережной Мандарин отключены камеры полиции, следящие за нарушениями. Единственную ночь в году, когда избранные и величайшие пилоты могут на прямой городской улице покорить рубеж в триста километров в час и не получить гигантский штраф, а наоборот, возможно даже искупаться за это в шампанском! Прямо под моим окном рабочие разбирали огромную осветительную опору, одну из нескольких тысяч, поставленных специально вдоль трассы, чтобы осветить миллионами киловатт эту единственную в мире ночную гонку… Как бы я хотел оказаться в этом номере неделю назад! Но мне задержали получение визы. Меня не устраивал обычный трехдневный визит в город, на который визу дают прямо в аэропорту. Мне нужен был минимум месяц, чтобы что-то понять про этот город-рай. А потому мне пришлось ждать получения долгосрочной визы почти десять дней, чтобы из Гонконга вылететь прямо в Синг. И, сделав там финальную передышку, отправиться в заключительное путешествие на Бали. Мой отель похож на гигантский корабль. Его фойе-атриум подыгрывает фантазии, и вот уже думаешь, что ты внутри огромного тропического цветка. Утро. В холле тихо. Я спускаюсь из номера на стеклянном лифте, скользящем по гигантскому «пестику». Вокруг меня лепестки балконов и дверей номеров. Выхожу на улицу и понимаю, что воскресное утро идеально для первого знакомства с городом. Сейчас абсолютно пустынно. Я иду по набережной куда-то по направлению к высоченным стеклянным зданиям. Как я это люблю – идти наугад. По наитию, без карты и путеводителя. Я перехожу мост и оказываюсь на площади у фонтана в виде морского льва – символа города. Я спускаюсь к нему и сажусь на каменный парапет. Долго смотрю на океан. Сингапур укрыт со всех сторон островами и полуостровами, и море здесь очень спокойное. Я почему-то вспоминаю Санкт-Петербург и набережную Невы. Я достаю из кармана свой молескин и записываю в нем:

Лучшие города земли всегда стоят на воде. Потому что вода забирает все плохое.

Закрываю блокнот. И думаю, что мог бы написать книгу про все мои злоключения. Все эти заметки и записки чего-то да стоят.

Я встаю и иду от фонтана. Я перебегаю пустынную дорогу в неположенном месте и вспоминаю, что здесь весьма жесткие штрафы за любые нарушения. Ожидаю, что сейчас раздастся полицейский свисток и из-под земли возникнет полисмен. Но ничего такого, разумеется, не происходит.

Хоть уже девять тридцать утра, но в городе можно снимать начальные сцены из «Ванильного неба», где Том Круз бегает по абсолютно пустому городу. Я иду куда-то от моря. Пересекаю улочки и оказываюсь в старом квартале. Дома как пряники. Похоже на Макао, но здесь больше чувствуется влияние английского стиля в архитектуре. Многие здания построены в девятнадцатом веке. У большинства лестницы между этажами вынесены на стены и украшены затейливыми узорами. Одна такая лестница на розовом домике ведет куда-то в небо. Она извивается штопором, пока не превосходит высотой крышу, и там закручивается, приобретая остроту шпиля башни. Я иду дальше и выхожу на большую улицу, оправленную высоченными небоскребами. Контраст старых псевдоанглийских домиков и новых высоток поражает и как-то успокаивает. Ты понимаешь, что прошлое, настоящее и будущее вполне могут мирно уживаться.

Воздух постепенно наполняется морской духотой, а улицы – людьми и машинами. А я все иду и иду куда-то. Выхожу на Орчард-роуд, главную, самую длинную, улицу города и шагаю по ней вдоль блестящих витрин. Потом сворачиваю направо и долго бреду вдоль цветущих парков между домами, чтобы выйти на набережную, присесть на гранитную ступеньку и написать в своем блокноте:

Вечность застынет камнем.

Я исчезаю в пепле.

Дымом от сигареты…

Или в чернилах ручки.

Медленно умираю…

Чтобы пролиться светом,

На эти пустынные ранние,

Сингапурские улочки.

Я не пишу стихов. А тут раз и сочинил. Так бывает с каждым. У всех получается по-разному. Но однажды свое стихотворение пишет любой. Я написал свое, сидя на берегу Сингапур-ривер. Накатывает сентиментальность вперемешку с инфантильностью. Хочется свернуться калачиком и подремать прямо здесь на камешке. А еще – чтобы мама потрепала за волосы. Или Она… Мужчина на всю жизнь остается ребенком. Просто однажды в чем-то мать ему начинает заменять его женщина. Я потягиваюсь, как большой довольный замечтавшийся кот, и иду дальше. В поисках места, где можно вкусно позавтракать.

Я ем в «Свисс-Отеле», в ресторане «Сити-Спейс» с видом на весь город. Я поедаю салат с тунцом, сидя у окна, и смотрю, как небоскреб-дирижабль медленно вплывает в облако. Через столик от меня сидят две красивые тридцатилетние русские девицы и наперебой обсуждают, что в отеле остановился Джордж Клуни. Они очень похожи на профессиональных «охотниц». Отлично одеты и очень ухоженны. Великолепные прически и безупречные стильные украшения. Их прямо сейчас, в двенадцать утра можно выпускать на ковровую дорожку. Клуни наверняка бы оценил. Везде, где бы я ни оказался, я встречаю русских. Интересно, сколько всего НАС сейчас за пределами России? И что они, другие, все делают? Как и я бегут от чего-то? Или за кем-то, как эти две великолепные молодые женщины. Мне противно их желание денег, которое написано у них на лбу огромными мигающими буквами, но мне почему-то хочется пожелать им удачи. Мне их по-отечески жаль, и я хочу, чтобы они были счастливы. Они беззаботно треплются на русском, даже не подозревая, что рядом сидит их соотечественник. За кого они принимают меня? За итальянца? Француза? Бритиша? Фиг знает… ясно одно, я далеко за пределами их интересов. Когда они зашли в ресторан и обвели взглядом зал, они ни на секунду не притормозили глазами на мне. Не знаю, хорошо это или плохо, быть человеком, рядом с которым женщина всегда будет исключительно по любви…

Я расплачиваюсь по счету. Спускаюсь вниз на лифте. И радостно обнаруживаю, что город окончательно проснулся и наполнился выходными, праздно шатающимися людьми. Я смешиваюсь с ними в толпе. Я иду, пританцовывая и улыбаясь всем им. И чувствую, как мне улыбаются в ответ. Я растворяюсь в жителях города, будто тот самый небоскреб-корабль вхожу в теплое уютное облако. Чтобы в течение тридцати дней наполняться только светлой и позитивной энергией. Чтобы улететь отсюда, храня в сердце запах маленькой Индии, шум чайна-тауна, сдержанность сити. Чтобы с замиранием сердца смотреть, как еще один мой самолет отрывается от земли и несет меня в абсолютно неизведанное и, возможно, безвозвратное будущее… Чтобы положить в сердце, как в копилку, этот город и оставить там навсегда. Просто так. Чтобы, если придется погибнуть, была внутри не только ломота и боль по утраченному, но и теплые воспоминания о последних сингапурских каникулах…

о. Бали, Юго-Восточная Азия

«Мир соткан из наших мечтаний. Помнишь? Ты ведь тоже о чем-то мечтал? И если ты посмотришь вокруг, посмотришь внимательно, то увидишь, что у тебя есть именно то, о чем ты грезил. Просто надо было аккуратнее выбирать себе мечты».

«Да, я мечтал увидеть Сингапур, мечтал научиться серфингу, мечтал путешествовать и видеть далекие страны…»

«А герой? А? Каким ты себе рисовал героя? На кого ты хотел быть похож? Вспомни хоть на мгновение! Твои герои всегда были трагически одиноки. С печалью в сердце. Потому что так они острее чувствуют жизнь, так ярче воспринимают реальность. Разве нет? Они лишены всяких обязательств. Они свободны как ветер. А? Ты получил все, о чем мечтал. Ты не имеешь право роптать на свою судьбу. Твоя судьба, как скульптура Микеланджело – шедевр. Да, ты страдаешь, но это лишь потому, что ты сам так решил…»

«Разве я сам выбирал свои мечты? Разве они не сидели во мне занозами с самого начала? А я лишь просто принял их и стал жить с ними?»

«Не совсем. Все мы рождаемся с верой во что-то. Вера приводит к мечтам, мечты формируют судьбу. Я лишь угадываю. Не более. И слежу, чтобы сбылось все, что ты искренне хотел. Что плохого в этом?»

Сикарту стоял передо мной одетый в черный костюм-тройку. На шее был повязан ярко-алый шарф с растительными узорами а-ля «Etro». Волосы его, жесткие и кучерявые, кое-как были собраны на затылке и прихвачены резинкой для денег. Сикарту был бос, и низ его брюк выпачкался в мокром песке. Кожа его была черна, как зола кострища. Белки глаз и зубы ослепительно-белые. Белоснежная же рубашка была расстегнута аж до солнечного сплетения. Когда шарф сбивало ветром в сторону, я видел густые черные завитки волос у него на груди. Он был как всегда уверен в себе. И психологически давил на меня, приводя, как мне казалось в тот момент, сокрушительные доводы.

«Ты просто запутался. Так бывает. Ты попал в это место… ты его называешь Сад Сирен. Место, где хранятся коды от всего. От прошлого, будущего. Это сбивает с толку. Плюс эти дежавю… – Сикарту сменил тон на отеческий и присел рядом на корточки. – Ты получил кое-какие коды и стал видеть отрывки того, что прописано в твоей судьбе. Это и есть дежавю. Но разве тебе навредило это? Скажу больше: в твоей судьбе уже предначертано, что ты должен был все это получить. Понимаешь?»

«Но я не хочу, – заканючил я. – Я хочу, чтобы все было как раньше. И главное – я хочу вернуть Ее!»

«Ты вернешь Ее. Только ты должен сделать одну вещь. Для меня».

«Хм… почему именно я? – Я усмехнулся. – Нашел тоже мне… Избранного… Чем же я такой особенный?»

«Да по сути ничем, кроме одного… – ответил Сикарту. – Очень много людей следит за тем, чтобы случалось то, что должно случаться. Без них бы я не смог… Но есть лишь два человека, которые смогли вернуться из Сада Сирен. Ты и Вильям. И вы нужны мне оба».

Я почувствовал, что Сикарту не врет. Что ему действительно что-то нужно от меня. Что-то, без чего весь его план рухнет. Мне сразу стало намного легче. Я посильнее закутался в спальник, обдумывая, как это можно использовать.

«По большому счету, ты ничего не должен делать, – сказал тут Сикарту. – Ты просто должен выжить».

Оба-на… чтобы расстроить его планы, выходит, я должен умереть… ситуация не самая простая. А шантажировать этого хитреца мне, по большому счету, нечем.

Сикарту буквально навис надо мной. Его лицо вдруг стало похожим на колышущийся на ветру парус. Оно все пошло какими-то крупными волнами, и мне стало не по себе. Таково было действие грибов. Чтобы продолжать слушать Сикарту, мне пришлось обхватить голову руками и попытаться сосредоточиться на кончике блестящего носа божества.

«Все очень просто. Я попробую объяснить понятным тебе языком… Скоро мир буквально взорвется изнутри. Потому что произойдет большой сбой всей системы. И на земле останутся только два просвещенных человека. Мужчина и женщина. Те, кто был в Саду Сирен и питался там плодами знаний. И они дадут начало новому миру. – Сикарту говорил это почти шепотом, как будто кто-то нас мог подслушать. – Ты и твоя девушка, которая сейчас спит. Она проснется, и поверь мне, она выживет. И вы положите начало совсем нового рода. Новой просвещенной цивилизации».

У меня закружилась голова. Я посмотрел на Сикарту и увидел, как его шарф вдруг распустился еще более яркими узорами, которые уже давно покинули поверхность ткани и, словно лапы паука или ветви лиан, тянутся ко мне. Ползут по воздуху и песку. Окружают со всех сторон. И мне становится страшно. Я даже не сразу догоняю, что именно мне только что сказал мой необычный собеседник.

«Так что, выходит, я вроде как Адам?» – Я еле сдержался, чтобы не разразиться нервным смехом. Мою психику буквально разрывало на части. Я понимал, что хочу смеяться и плакать одновременно. И что совершенно не могу контролировать эти процессы.

«Выходит. Ты можешь, конечно, отказаться. Я легко найду замену», – спокойно ответил Сикарту.

«Подожди… – сказал я, стряхивая с руки особенно настойчивый и активный воображаемый цветущий куст. – Расскажи, что будет, если я соглашусь?»

«Все очень просто. История повторится. Вы поселитесь в раю и дадите начало новой жизни».

«Вот хрень. И что, все погибнут?»

«Ну… почти все. Еще ни разу не удалось уничтожить всех. Каждый раз выживает процентов десять.

Но они не в счет. Они будут лишены всякой интуитивной памяти и не смогут создать сильную цивилизацию. Они обречены».

«Ну ты даешь… – сказал я, пытаясь хоть как-то уложить услышанное в своей голове. – А Херст? Вильям Херст?»

Сикарту встал и обошел вокруг меня. Я проследил за движениями его ног и понял, что он не оставляет на песке никаких следов.

«Херст – последний великий художник этого мира. Первый мир погубила алчность, второй мир – жесткость, третий мир – похоть, четвертый мир – безразличие. Этот, пятый мир, погубит красота. Херст создает самое прекрасное и самое страшное произведение искусства. Которое содержит в себе коды от всех судеб. И запускает механизм самоуничтожения. Это что-то вроде конфликта систем. Это как вирус внутри твоего ноутбука. Если он начал действовать, то уже сложно что-то предпринять. Тебе нет смысла сжигать Дерево Судеб. Это ничего не изменит, коды будут запущены послезавтра, и мир начнет постепенный процесс умирания. А вот ты можешь лишиться этой привилегии – быть последним выжившим».

Голова шла кругом. Вокруг меня в шаманских танцах лихорадочно плясали чьи-то следы на песке, оставленные то ли играющимися собаками, то ли волшебными королевскими обезьянами. Следы были объемные и больше походили на больших пушистых пауков-птицеедов. Сначала они играли в пятнашки, а потом водили хороводы. А я не мог оторвать от них глаз. Хотя изо всех сил старался сосредоточиться на словах Сикарту.

«Но Она? Как Она вернется из Сада? Ведь никто, попавший туда, не может выйти оттуда. Сохранение энергии… или что-то вроде того. Три игрока и два стула. Один всегда остается ни с чем… Как Она выберется? И как мы сможем встретиться вновь? Я хочу это знать. Я должен быть уверен, что здесь нет никакого подвоха!» – выпалил я, собрав в кучку остатки своего сознания.

«Здесь нет подвоха. Все слишком серьезно, чтобы играть в игры. У меня нет задачи обмануть тебя. У тебя просто безвыходная ситуация. Понимаешь? Ты сделаешь то, что должен, как бы тебе не хотелось отказаться. Или умрешь. Но ведь ты очень хочешь жить…»

«Все равно… я должен знать!» – Я почти закричал на свою галлюцинацию.

«Все просто. Вильям Херст. Он заслужил право остаться навсегда в Саду. Он вернется туда. Процесс запустится послезавтра, но он не будет мгновенным. У твоей подруги будет около суток, чтобы добраться к тебе после пробуждения. Потом мир замрет. Так что вам надо будет торопиться, но, уверен, – вы что-нибудь придумаете».

Я взялся за голову… Я – Адам. О боже. Мы новые Адам и Ева. Это звучит богохульно. А кто такой Сикарту? Бог? Дьявол? Есть ли кто еще над ним? Какие-то слишком сложные шахматы. И мне явно нужно сдаваться.

«Неужели это так просто – уничтожить мир?» – спросил я скорее самого себя, чем Сикарту.

«Не просто… Чтобы не вышло ничего случайного, есть куча степеней защиты. Которые нужно сначала отключить. Которые заблокируют программу-вирус. Они уже давно все отключены. В каждом мире это было что-то свое. Люди каждый раз должны успеть подготовиться к концу света». – Сикарту усмехнулся.

Я вдруг представил себе, как он приходит с работы. Ну, типа… живет он в каком-то храме на какой-нибудь горе и все такое… открывает ему дверь жена, тоже богиня и говорит: «Дорогой, как прошел день?» А он ей в ответ: «Устал, на хрен, весь день отключал защитные системы, чтобы уничтожить мир, а потом еще два часа болтал с одним обдолбанным грибами Адамом… Иногда мне кажется, что в нашей концепции обустройства Вселенной есть какая-то лажа!»

Я засмеялся.

«Что тут смешного?» – удивился бог судьбы.

«Прости… Просто когда ты кормишь человека галлюциногенными грибами и хочешь с ним пообщаться, ты должен знать, что они иногда пробивают на поржать! – Меня же просто распирало, и я в конвульсиях начал кататься по песку. Потом я вдруг вспомнил о Миа. И сразу прекратил смеяться. – Что будет с Миа? Она же помогает тебе?»

«Многие помогают мне. Но им нечего мне предложить. Они лишь делают то, что делают. Она вернется в свой дом. Завтра. А через два дня ее не станет. Это судьба. Извини. Или ты хочешь, чтобы она осталась вместо твоей подруги?» – Сикарту хитро прищурился.

«Ну и вопросы ты задаешь… все слишком сложно для меня. Я как-то не очень ко всему этому готов…»

«Никто не бывает готов. Просто ты пока не научился пользоваться тем, что у тебя внутри. А там ведь уже все есть. Понимаешь? Все коды от всего! Если ты научишься их читать, у тебя будет гораздо меньше вопросов. А ты пытаешься размышлять, включаешь мозг… Мозг – лишь маленький компьютер. Он несовершенен. У тебя же есть больше – все знания прошедших и будущих миров! Пользуйся этим».

Я почувствовал, что меня бросает в жар и хочется пить. Я подполз к своей бутылке воды и сделал несколько больших глотков. Вода была как кисель. Она медленно вливалась в горло. Я ощущал внутри себя гигантский монолит, который мешает мне нормально двигаться и думать. Это камень всей этой безжалостной информации, что вложил в меня Сикарту. Я пока совершенно не понимал, что мне со всем этим делать. А бог судьбы сел напротив и, подняв указательный палец вверх, сказал: «Вспомни, ведь ты же сам мечтал обо всем этом!»

Эти слова как приговор. Я сам мечтал уничтожить мир? Я сам хотел, чтобы он изменился и говорил себе по пьяни, ради красивого словца, что перемены невозможны. Лишь тотальное уничтожение может как-то повлиять на него. Да… Я думал об этом. Но это всего лишь моя философская хрень, не более. Я люблю мир. Люблю людей. Я не желаю никому из них смерти. Я всего лишь хочу, чтобы они все стали хотя бы немного добрее, внимательнее ко всему, что их окружает. Чтобы стало меньше грязи и боли… но разве об этом не мечтает каждый?

«Успокойся и соберись. Тебе надо будет как-то привезти ее сюда. Тебе есть чем заняться. Я думаю, ты получил все ответы, что хотел. Теперь мы увидимся после. И больше не теряй телефон».

Сикарту исчез. Будто и не было его вообще никогда. Я сидел в полнейшей темноте и слушал, как растения говорят между собой. Им было плевать, что человечество ждал скорый конец. Я слушал, как океан облизывает своим гигантским языком бесконечный пляж, и понимал, что ему тоже наплевать на людей. Мне было грустно. Почему я должен остаться? Неужели такой был план изначально? Я не похож на Адама. Я не похож на героя. Есть люди гораздо лучше меня… Все это было очень странно.

Сколько я просидел на берегу, завернувшись в спальник, не знаю. Но скоро начало светать. Я не спал ни секунды. Мысли, подобно шайбам в аэрохоккее носились внутри меня, весьма болезненно задевая внутренние органы. В печени и желудке что-то покалывало. Настолько сильно иногда, что на глаза наворачивались слезы. Я физически ощущал, как все эти новые знания разрушают меня. А может, не разрушают, а меняют. Будто я личинка стрекозы, и вот через боль и деформации собственного тела, наружу рвется нечто более совершенное, что и должно дать начало новому миру. Так я сидел и смотрел, как мир наполняется светом. И как пение птиц заставляет прохладный утренний воздух звенеть и переливаться нотами. И я почувствовал, что меня клонит в сон. И сам не заметил, как заснул, откинувшись на спину. Я провалился в липкую и теплую пустоту и забылся уже ставшим для меня привычным сном без снов.

Нью-Йорк

1976 год

– Я должен тебе признаться, Дариа, и попросить прощения, – сказал Вильям Херст однажды утром своей девушке. Был ноябрь семьдесят шестого. И за окном стояла на редкость мерзкая погода. С Атлантики налетел циклон, температура упала до минимальных показателей. Только что население Земли перешагнуло рубеж в 4 миллиарда человек, Джимми Картер стал президентом США, все танцуют под «Hotel California» группы The Eagles, на Бали упал «Боинг-747» и погибло 117 человек. Весь мир спорит о новой мощнейшей атомной бомбе «Кристалл». Вышел из тюрьмы Тимоти Лири, отсидевший 10 лет ни за что. В Китае умер коммунистический лидер Мао Цзэдун, в Англии – Агата Кристи. А в Нью-Йорке рушилась жизнь Вильяма Херста. Он стоял у мансардного окна своей квартиры и смотрел на темное в светло-серых разводах небо, и сердце его наполнялось острейшей, до этого неизвестной ему, безысходностью. Он никак не мог поверить, что это все происходит с ним. Ведь всю жизнь он был уверен в своем предназначении, в силе своего таланта, а потому считал, что его непременно ждет успех. Поэтому переживать поражение ему было особенно тяжело.

– Дело в том, – продолжил он, – что уже больше месяца назад мой комикс «Сад Сирен» закрыли. Я остался без работы, так как отказался переходить на другой проект. Я не говорил тебе об этом, потому что не хотел, чтобы ты переживала.

Дария подошла к нему и обняла за плечи. Она молчала.

– Все это время я продолжал работать над ним, у меня были встречи с несколькими издателями. Я нарисовал три потрясающие серии… я был уверен, что кто-нибудь согласится опубликовать их. По утрам я брал тетрадку и карандаши, уходил в парк или кафе и работал там. Я хотел сохранить мое увольнение в тайне. Я бы просто сказал тебе потом, что перешел в другое издательство. Прости меня. Я не должен был так поступать…

– Неужели ты думаешь, что я бы не поддержала тебя? Ведь мы же вместе. Мы одно целое! – ответила Дариа, но почему-то отстранилась от Вильяма и нахмурилась.

– Прости… Но иногда проще пережить трудности одному. Просто потому, что не хочешь втягивать в них близкого человека.

– Так почему же ты сейчас рассказываешь мне об этом?

– Я получил отказ. Видимо, последний… Никто не хочет издавать «Сад Сирен». И я не знаю, что делать…

Дариа отошла от окна и села за рабочий стол Херста. Взяла со стола пачку сигарет и выудила своими тонкими пальцами одну. Закурила.

– Вильям, ты же взрослый человек. Ты должен понимать, что такое случается в жизни. Иногда нужно чуть свернуть в сторону и продолжать идти… Да, твой «Сад Сирен» очень много значит для тебя, но, может, его время придет чуть позже. Надо жить дальше. Ты же сильный. Я верю в тебя. А ты раскисаешь… Нужно найти какую-то временную работу. А потом, когда ситуация изменится, ты вернешься к своим историям.

Она говорила все это, глядя куда-то в сторону. Пару раз она прерывалась, чтобы сделать затяжку.

– Но я не хочу ничего «временного». Я хочу закончить эту работу. Я хочу непременно издавать ее! – ответил Херст упрямо.

– Тогда ты должен быть готов к очень непростому испытанию… к которому, боюсь, не готова я. Нельзя жить совсем без денег. Надо же как-то платить по счетам…

Херст прекрасно понимал это. Он так же понимал, что оставшихся денег не хватит и на месяц жизни. Он уже давно стал выуживать мелочь из хрустальной вазы-птицы, подаренной когда-то родителями. Несколько лет он ссыпал туда из карманов монеты разного достоинства, когда не хотел, чтобы в карманах звенела мелочь. И вот теперь начался обратный процесс. Сначала из вазы исчезли пятидесятицентовые монетки, потом двадцатицентовые. Теперь шел черед десятицентовых кругляшков. Херст прекрасно понимал, что скоро выгребет всю эту мелочь и залезет в неприкасаемый запас, спрятанный между страницами энциклопедии изобразительного искусства. А там совсем немного. У него не было друзей, у которых можно было бы одолжить, да и на помощь родителей тоже рассчитывать особо не приходилось. Херст с ужасом представлял себе надвигающуюся на них нищету, но он ничего не мог сделать. Он впал в ступор. Он просто отказывался верить, что это все происходит с ним на самом деле. Он бы предпочел, чтобы это был лишь дурной сон. А уж как надо разбираться со снами, он прекрасно знал…

– Вильям, – продолжила Дариа. – Ты должен собраться.

Она подошла к нему и снова обняла, положив голову ему на плечо. Херст прижал ее к себе крепко-крепко. Он подумал, что все происходящее так нелепо. Что все это могло случиться с кем угодно, но только не с ними. А еще он вдруг подумал, что сейчас ему предстоит сделать выбор. Очень важный выбор. От которого будет зависеть вообще все.

– Я собран, – ответил он ей шепотом. – Просто я не знаю, как мне быть. Я должен посоветоваться.

– С кем? – так же шепотом спросила девушка.

– Ты его не знаешь… – сказал Херст задумчиво. И потом громко и четко добавил: – Я что-то вымотался от всего этого. Я хочу спать.

Нью-Йорк

Перед презентацией последней картины Херста

Вильям Херст закончил свою последнюю пятую работу. Он привычным росчерком поставил в правом нижнем углу автограф и завернул картину в мешковину. Достал из ящика стола веревку и крепко, по-старинке перевязал сверток крест-накрест. Он позвонил Джеймсу Хуку и сказал, что картина готова и что за ним необходимо заехать, чтобы отвезти в аэропорт. Так уж получилось, что Вильям никогда в жизни не летал на самолетах. Его лихорадило от одной только мысли, что ближайшие сутки он проведет внутри летящей с огромной скоростью металлической штуковине.

Потом он пошел в спальню, чтобы как обычно прилечь и поспать в ожидании машины с водителем. Но сон не шел. Херст ворочался и не мог найти себе места. Он вставал и ходил по комнате кругами, а потом опять ложился в кровать, накрывался с головой, вертелся под одеялом и снова вскакивал. Полежав с открытыми глазами и попялившись в потолок, он вдруг вскочил, пораженный пришедшей ему в голову идеей, и подбежал к письменному столу.

Достал из выдвижного ящика тетрадь в клеточку и цветные карандаши. Он сел за стол и начал рисовать комикс. Он вдруг понял, что начатый им когда-то рисованный эпос, так и не получил свои заключительные серии. И может статься, что люди никогда не узнают, чем закончилась история про Сад Сирен. И Херст рисовал, рисовал… Он продолжил рисовать и в автомобиле, везущем его в аэропорт. Рисовал и в самолете. Сидящий на соседнем кресле Джеймс первое время косился на выводимые Херстом картинки в обычной тетради, но потом надел черную повязку на глаза и заснул. Сначала Вильям выводил контуры черным карандашом и им же писал диалоги. А потом раскрашивал все цветными, если это было необходимо. Он извел две пачки карандашей. У его кресла образовалась небольшая горка из опилок и крошек графита, так как он постоянно подтачивал свои инструменты, следя за их идеальной остротой. Стюардесса с непринужденной улыбкой смиренно убирала этот нестандартный мусор, где-то в глубине души удивляясь и сетуя на свое невезение – вот же ведь попался ей такой чудак в первом классе! А Херст рисовал историю про бедного художника, заблудившегося в своих снах и попавшего не то в рай, не то в ад. В некий сад, вход в который стерегут огромные хрустальные сирены. Они заглядывают прямо в сердце подошедшего к стеклянным воротам и слушают, как оно трепещет под их тяжелым взглядом. Сердце должно простучать мелодию Моцарта из «Волшебной флейты», и тогда сирены пускают внутрь, а если сердце бьет невпопад, сирены набрасываются на путника и разрывают его сердце на части своими огромными, острыми как иглы хрустальными когтями. Сердце художника могло проиграть и Моцарта, и кое-что из Шуберта и даже маленький кусочек из «Щелкунчика» Чайковского. А потому ворота открылись перед ним, и он оказался внутри. И что он увидел там? Он увидел, как будущее становится настоящим. Как оно медленно, из сгустков пространства, обретает свою форму событий, увидел, как людские сны растут на деревьях, словно огромные полупрозрачные фрукты, он увидел, как страхи получают свои названия и как чувства и эмоции произрастают на маленьких грядках, из крохотных плодов, помеченных кем-то кодами-цифрами. И он увидел себя в огромном зеркале ворот и понял, что тоже стал просто чьим-то сном, частью этого огромного сада, и что ему никогда, никогда отсюда не выбраться…

Когда самолет садился в токийском аэропорту Норита, Херст как раз заканчивал свой комикс. Последним кадром он вывел, а потом густо-густо заштриховал черный квадрат.

о. Бали, Юго-Восточная Азия

Проснулся я от того, что почувствовал, как кто-то лижет мне лицо. Я испугался и вскочил. От меня отпрыгнула, радостно виляя хвостом, большая белая дворняга. Она буквально вихляла всем своим телом, будто это хвост вилял ей, а не она им. Так она была рада моему пробуждению. Недолго думая, она прыгнула мне на грудь и опять обслюнявила все лицо.

– Фу ты… отстань, – прохрипел я раздраженно, но пес не унимался. Он радовался мне так, будто я был его вернувшийся после долгой разлуки хозяин. – Тебя мне только не хватало… – пробурчал я, пытаясь отбиться от любвеобильного пса.

Пришлось встать и отряхнуться. Как только я оказался на ногах, пес перестал прыгать и сел рядом. На шее у него был ошейник с колокольчиком. Я огляделся по сторонам, пытаясь понять, где его хозяин. Солнце было уже высоко, время явно шло к полудню. У меня сильно щипало лицо. Наверняка я сильно обгорел и уже назавтра кожа начнет облезать. Ну что же. Не впервой. За эти три месяца я сменил уже слоев пять кожи. Сколько же я проспал? Часы на мобильном показывали, что уже одиннадцать утра. Выходило, что я продрых на пляже часов шесть.

– Отлично! – сказал я себе. – Нашел время… Злой на себя самого, я собрал вещи, скомкал спальник и пошагал к мопеду. Собака побежала рядом, все так же радостно виляя хвостом. Я поднялся на пригорок и увидел вдали речку, впадающую в океан. На мелководье резвились голышом мальчишки лет семи – десяти. Они играли в игру, в которую играют все дети мира не сговариваясь, если их оставить одних на берегу какого-нибудь мелкого водоема. Они брызгались водой и громко визжали, гоняясь друг за другом. Я присел на корточки, взял пса за морду и указал ему пальцем на речку.

– Твои там! – сказал я ему строго. – Беги к хозяину.

Пес опять попытался лизнуть меня в лицо, но я увернулся. Он потерся об меня своими боками, а потом рванул к реке, подпрыгивая и высоко выкидывая лапы вверх. Скоро он превратился в маленькую белую точку, и к разлетающимся над океаном детским визгам добавился задорный собачий лай. Мне стало как-то не по себе. Эта картинка была слишком идеальна, чтобы кто-то хотел ее разрушить. И я не знал, что мне нужно делать, но было ясно, что я должен сделать хоть что-нибудь, чтобы спасти этих индонезийских детишек и их собаку. И еще пару-тройку миллиардов в общем-то не плохих людей. И еще… я точно знал, что сначала я должен спасти Ее.

«Знаешь, отсюда можно позвонить или передать сообщение по радио», – прозвучали во мне Ее слова. Маленькая догадка промелькнула у меня в голове.

Я сел на мопед и помчался в ближайший знакомый бар. Попросил позвать менеджера по маркетингу, и ко мне вышла совершенно незнакомая мне девушка. Я объяснил ей, что являюсь их постоянным клиентом и слышал как-то их рекламу на радио «The Beat». Я спросил, не могла бы она дать мне какой-то их контакт, так как мне необходимо срочно дать объявление на радио. Мне нужно передать сообщение человеку, который может вот-вот попасть в страшную беду. Все это я выпалил ей в лицо на одном дыхании.

Девушка посмотрела на меня крайне недоверчиво, но адрес офиса радио написала на листочке и протянула его мне. Я был весь в песке, с заспанным и сильно раскрасневшимся от сна на солнце лицом. Я был похож на человека, попавшего в беду, а потому она помогла мне. Я выхватил у нее из рук бумажку и, вскочив на мопед, помчался по улице Петитенгет. Я гнал так быстро, что на повороте влетел в глубокую яму и чуть не слетел с мопеда. Однако все-таки удержался и чудом сохранил равновесие. Подъехав к офису радиостанции, я бросил мопед прямо у входа, нарушив правила парковки. Крикнув охраннику, что я всего лишь на пару минут, я скрылся за дверью.

– Здравствуйте! Мне нужно срочно разместить объявление на вашем радио! – закричал я буквально с порога.

В офисе было очень тихо и спокойно. Люди копались в своих компьютерах, и мой крик прозвучал как гром среди ясного неба. Ко мне подошла удивленная менеджер по рекламе.

– Да, я вас слушаю. Что бы вы хотели?

– У меня очень мало времени. Скажите, сколько это будет стоить, и я заплачу. Мне нужно максимально быстро поставить на радио ролик!

– Конечно… мы можем его запустить уже с завтрашнего утра. Что вы собираетесь рекламировать?

– Нет. Завтра будет поздно. Мне нужно прямо сейчас. Я ничего не собираюсь рекламировать. Мне надо передать послание!

– Какое послание??? – Она уставилась на меня как на сумасшедшего. А потом стала принюхиваться, пытаясь понять, не пьян ли я.

– Да какая вам разница, что я хочу разместить?! Я же плачу! Мне надо, чтобы один человек услышал мое сообщение и сделал то, что я его попрошу. У меня больше нет никакой надежды связаться с ним!

– А вы уверены, что он слушает наше радио? – Девушка пыталась сохранять самообладание.

– Нет. Совсем не уверен. Но у меня нет выбора. Любое радио хорошо для этого. А у вас ведь играет электронная музыка, так ведь?

– Да.

– Значит, шансы увеличиваются, – сказал я и без спроса плюхнулся на ее стул. – Давайте как-нибудь запишем текст!

Девушка смущенно протянула мне листок бумаги, предлагая написать текст на нем. Но я сказал, что текст я должен начитать сам. И мне нужна особая подложка. Особая песня.

– Боюсь, что это все невозможно. Мы так не делаем. Извините. Мне очень жаль.

– Но почему? Я же клиент! Я плачу деньги! Сраные деньги! Мне нужно дать важную информацию на вашей радиостанции! Почему вы мне отказываете? – закричал я, вскочив со стула.

На шум из-за офисной перегородки выскочил испуганный охранник и еще какой-то мужчина, судя по всему, главный менеджер.

– Что здесь происходит? – спросил он у девушки.

Она быстро обрисовала ему ситуацию, объясняясь на бахасу, индонезийском языке.

– Она права, – сказал мужчина. – У нас радио, а не газета объявлений. Мы не можем ставить в эфир что попало. Извините.

– Но я… я… дам вам две тысячи восемьсот пятьдесят долларов за двенадцать объявлений! – сказал я тихо. – Это все мои деньги. Больше я дать не могу. Но мне кажется, что этого должно быть достаточно.

Наступила гробовая тишина. Судя по лицам сотрудников, это был самый крупный рекламный контракт за всю историю балийской радиостанции. Отношение ко мне мгновенно поменялось. Мне предложили сесть и принесли кофейник и чашки. Я пил кофе и копался в Интернете в поисках бесплатного ресурса для скачивания нужной мне композиции. Довольно скоро я наткнулся на то, что искал. Но скачал все-таки не так быстро, как хотелось бы, – три целых и две десятые мегабайта тащились из сети минут пятнадцать. За это время я успел чуть более спокойно объяснить, что именно мне нужно. Всего-то делов – передать человеку информацию, чтобы он не опоздал на самолет. А сигналом, что эта информация обращена именно ему, вполне может послужить его любимая музыкальная композиция.

– …а вот и она! – Я указал на сохраненный на рабочем столе трек Aphex Twin «Windowlicker».

Меня проводили в студию, и я начитал своим охрипшим голосом следующий текст:

«Где бы ты ни была, как только ты проснешься, срочно покупай билет на завтрашний самолет сингапурских авиалиний, рейс SQ 785 до Денпасара с пересадкой в Сингапуре. Плати старой кредитной картой любую цену и садись на самолет. Я буду ждать тебя здесь, в Денпасаре, в аэропорту в одиннадцать вечера, что бы ни случилось!»

Пока текст подкладывался под музыку, я сгонял домой и выскреб хранящиеся в коробке из-под сигар деньги. Оставил себе примерно миллион рупий, что-то около восьмидесяти долларов. Менеджер спокойно пересчитал деньги, дал подписать мне договор и выдал квитанцию, к которой степлером прикрепил распечатку медиаплана. Я небрежно засунул все эти официальные бумажки в карман и, сказав «терима касих» (спасибо), бросился из офиса радиостанции.

Когда дверь за мной закрылась, я услышал брошенное менеджером «КРЕЙЗИ РАШНС!». Но мне было плевать, я уже несся по дороге Петитенгет куда-то на запад острова.

Я ехал и старался ни о чем не думать. Старался отключить мозг и максимально задействовать свою интуицию. «Я же был в „Саду Сирен“! – говорил я себе. – А значит, я знаю намного больше, чем мне кажется!»

Сзади раздались настойчивые сигналы автомобиля. В зеркале заднего вида маячил черный джип «Тойота Фортунер», мигающий фарами. Это были Оман и Миа. Я свернул на обочину.

– Куда ты мчишься? Как прошла твоя… встреча? Что ты узнал? Скажи мне! Я должна знать! – закричала мне в лицо Миа так грозно, что Оман на всякий случай открыл дверь и тоже вышел из машины. Я впервые увидел его во весь рост. Это был очень крепкий китаец лет тридцати пяти. Рост за метр восемьдесят, черная футболка и черные брюки. И лицо наемного убийцы. Он был похож на восточного великана-людоеда, наподобие тех, что я видел на старинных гравюрах в музее Азии в Сингапуре. – Что он тебе сказал? Я умру?! – снова закричала Миа.

– Нет… ты не умрешь. Все будет хорошо. Но мне все же надо ехать. Я должен доделать одно дело. А ты… что бы ни случилось, даже краем глаза не смотри на новую картину Вильяма Херста! Ни в журнале, ни в телеке! Нигде! Не включай телевизор и вообще держись от них подальше… там эти… новости… Извини, мне надо ехать.

– Мне тоже. Мне надо на два дня вернуться в Гонконг. У меня суд. Если я не явлюсь на него, то могу лишиться всего вообще. Мне нужно быть там завтра утром. Потом я прилечу обратно. Но Оман останется здесь!

– Ты летишь в Гонконг… Миа, возьми Омана с собой. Мне кажется, ему лучше приглядывать за тобой…

– Нет. Он останется с тобой. Он отвезет меня в аэропорт и найдет тебя.

Я представил, как буду привлекать к себе внимание, носясь по острову в сопровождении черного джипа. Но разубедить Миа было невозможно. Я согласился. Еще раз попросил ее не смотреть телевизор, не заглядывать в газеты и журналы, и мы расстались. Я обнял Миа. Она удивилась моей неожиданной нежности.

– Ладно тебе… – сказала она уже совсем мягко. – Мы же увидимся послезавтра.

– Да, конечно… – ответил я и сел на свой мопед. – Ты права, мы увидимся послезавтра!

Я крутанул ручку газа, и байк рванул с места, унося меня от Миа в бесконечные рисовые поля и пальмовые рощи. На прощание я услышал, как из их автомобильного радио зазвучало мое объявление и музыка Апекс Твина…

* * *

Что должен успеть сделать человек за жизнь? Посадить дерево. То есть запустить какое-то дело, которое останется после него и будет кормить своими плодами его детей и внуков. Некоторые люди назовут это семейным бизнесом. Родить сына, наследника, который не уйдет в чужой дом, а останется с тобой и после твоей смерти сможет следить за твоим деревом, подсаживая к нему еще и еще, создавая настоящий сад, укрупняя ваш семейный бизнес. Люди назовут это преемственностью. Построить дом. Построить или просто купить. Нечто с крышей, стенами и полом. Место, куда бы ты мог возвращаться каждый раз после работы и не бояться, что оно куда-то денется. Место, в котором ты мог бы ощущать себя в полной безопасности. Пусть даже это и полуразвалившаяся халупа на берегу реки Медведицы. Люди называют это недвижимостью. Так люди пытаются обмануть время. Так они пытаются приобрести хоть какое-то подобие бессмертия – дело, которое будет жить много лет после тебя, преемственность поколений, гарантирующая передачу дела в хорошие руки и сохранение доброй памяти о предке, и недвижимость, которая также будет стоять много дольше человеческой жизни. Все это потому, что люди очень боятся умирать. Умирать совсем. Им очень важно осознавать, что даже после того, как их дыхание прекратится, останется хоть что-то, что будет служить доказательством их недолговременного существования. Как будто предстоит кому-то что-то доказывать… Хотя эти прекрасные традиции древних вызывают уважение. И вызывают острое чувство бессмысленности моего собственного существования. Умри я прямо сейчас, в эту секунду, на земле не останется ни единого доказательства того, что я был вообще. Самым большим моим достижением можно считать гигантские буквы на пляже Берава… Если повезло, то их смог кто-то прочитать… а нет, так и нет. Через пару часов их смахнул океан приливной волной. Эти гигантские буквы на песке… их можно рассматривать как символ нашего поколения – наши громкие дела никому не нужны и живут гораздо меньше нас самих…

Я ехал по дороге на запад острова мимо деревенек и гигантских рисовых полей. Смотрел, как трудолюбивые азиаты-крестьяне без перерыва, словно муравьи, выполняют заветы предков. Их поля колосятся, их дома разрастаются новыми и новыми пристройками, каждая их семья грозит превратиться в маленькую деревню. И по ним не скажешь, что завтра конец света. Глядя на них, понимаешь, что им все нипочем. Кроме того, у них есть вера в карму, в реинкарнацию… а потому они знают, что рано или поздно, после их смерти, они переродятся вновь, если жили достойно, что бы ни случилось. Их энергия даст начало новой жизни.

* * *

Весь день я гонял по острову, останавливался у больших деревьев баниан, прикладывал к их коре ухо и слушал, что же они мне скажут. Я выбирал самые большие и старые деревья и изучал их гигантские корни на предмет странностей и аномалий. Я старался оценить высоту и возраст каждого дерева, пытался прикинуть, какое из них может быть самым старым на острове. Я спрашивал у местных жителей, где найти самое древнее растение на острове вообще. Но, как и раньше, никто ничего не говорил мне, в ответ они лишь загадочно улыбались.

Скоро стемнело, и поиски пришлось прекратить. Темнота застала меня недалеко от того места, где недавно макака позарилась на мой телефон. Район двух святых озер – Бедугул. Я вспомнил, что останавливался там в отличной гостинице, и решил переночевать в ней, чтобы с рассветом продолжить поиски с этой же самой точки.

В это время года темнеет где-то в шесть тридцать. И если у океана небо медленно гаснет, по каплям теряя солнечный свет, то в горах темнота обрушивается на тебя практически мгновенно. «Как в Саду Сирен» – вспомнилось мне, когда я был вынужден чуть ли не на ощупь искать дорогу к ресепшену отеля. Я снял комнату, заказал в номер ужин и размышлял, что же мне делать дальше. Оставался всего один день. А точнее часов двадцать пять с учетами всех разниц во времени. Завтра Вильям Херст представит свою пятую картину, и в мире запустятся какие-то необратимые процессы. Искусство… Как же коварно – погубить мир при помощи красоты! Я вспомнил, как сам не раз впадал в некое полуобморочное состояние, очаровываясь красивой музыкой или картиной, как чувствовал нечто странное, некие процессы изменения внутри себя после просмотра замечательного фильма или прочтения интересной книги. Любой продукт творчества, безусловно, содержит в себе какой-то код, который запускает определенные процессы в определенных людях. Так кто-то ТАМ корректирует общее эмоциональное поле и таким образом влияет на глобальные события. Но каждое произведение может подойти лишь к определенным замкам в душах. На кого-то подействует шансон, а на кого-то «Полет валькирий»… И лишь создание идеального произведения способно запустить одновременно процессы у всех зрителей сразу. И создать его может только Вильям Херст – человек, проведший тридцать шесть лет в пространстве, где хранятся все эти коды. Абсолютная творческая среда. Я был там, я помню… Там вместо воздуха – вдохновение. Но как Херст, в принципе неплохой человек, решился написать эту работу? И почему она должна уничтожить мир? Ответ простой – художник не знает, что она повлечет за собой. Уверен, что не знает. Он просто рисует то, что диктует ему вдохновение, заложенное в него в том самом саду… Он просто выполняет свое предназначение. И его предназначение – создать картину-вирус. Картину – раковую опухоль. Сикарту сказал, что, как только мир увидит ее, начнется необратимый процесс. Запустится некая программа, которая будет конфликтовать с основной, написанной ранее. И этот конфликт систем приведет к гибели людей. И моя роль в этом самая что ни на есть странная – на меня все это просто не подействует. У меня иммунитет. Я останусь таким, как есть. Я выживу. Возможно, к этому следует относиться как к величайшей миссии, но почему-то совсем не хочется быть новым Адамом. Но как все это остановить? Как? Единственное, что мне приходит в голову, – делать то, что я задумал изначально. Если в компьютер попал вирус, то лучше сразу выключить его из сети. Вот что я знаю. И если есть где-то записанный первый свод предназначений, то он как раз на этом чертовом дереве. И если сжечь его, возможно, картины Херста подействуют на людей как-то иначе или вообще не подействуют. Возможно, не случится того самого конфликта систем. Вполне возможно… а может, и нет… Но была одна, очень серьезная проблема – найти это дерево. Ведь сколько я ни бился над решением этой загадки, я не приблизился к нему ни на шаг. Я просто толком ведь ничего о нем не знаю. А интуиция моя продолжала молчать. Не исключено, что я уже пару раз проезжал мимо него… Оставшегося времени было слишком мало, чтобы организовывать глобальные поиски и исследования. Необходимо действовать наверняка. Но как? Это было для меня полнейшей загадкой. Сикарту не зря был так спокоен, найти нужное дерево на этом острове было гораздо сложнее, чем иголку в стоге сена. Надеяться оставалось только на чудо. Кроме этого я прекрасно понимал, что мне необходимо дождаться появления этой самой пятой картины. Сикарту сказал, что Вильям Херст вернется в Сад Сирен, а значит, это единственная возможность выйти оттуда Ей. Так что на поиски и уничтожение программы судьбы у меня будет всего несколько часов. Пока процессы не станут настолько глобальными, что уже ничего нельзя будет сделать. Головоломка, достойная голливудского блокбастера. Когда не знаешь, что делать и кажется что зашел в тупик, я обычно просто делаю шаг в любом из направлений. Когда слишком много думаешь о чем-то, то теряешь способность видеть самые очевидные вещи. Нужно просто отдохнуть и получить какую-то свежую энергию. Закон наименьшего сопротивления. Восточные мудрецы учат, что большие задачи должны решаться сами собой. Нужно только настроиться на их решение и успокоиться. Отключить бесконечный внутренний диалог. Стать настоящим озером, где на поверхности воды нет ряби. Если бы я только мог вот так успокоиться! Если бы я имел настоящую веру в самого себя… А я совсем запутался.

Впереди длинная бессонная ночь, я точно знаю, что не смогу уснуть. Я скачал в айпод плей-лист «самые великие песни мира», который создавал чуть больше года, выбирая действительно потрясшие меня композиции. Я решил провести эту ночь, слушая прекрасную музыку. В конце концов это последняя ночь Пятого Солнца, как предсказали Майя, и ей просто необходимо достойное музыкальное сопровождение.

Я на редкость всеяден в своих музыкальных вкусах. А потому подборка включала в себя совершенно разных исполнителей и композиторов. Здесь были и The Doors, и Massive Attack, и Бетховен, и Тига, и Рахманинов… В общем, все, от классики до современной андеграундной электроники. Я подумал, что все сильные сцены в кино всегда происходят под очень эмоциональный саундтрек. Пожалуй, лишь один Майкл Манн любит в финальных сценах своих фильмов давать выход естественным звукам. Поэтому и в «Схватке», и в «Полиции Майами» в момент максимального накала страстей звучит не музыка, а пулеметные очереди, вой сирен и крики людей. Но, как мне кажется, Манн тоже считает это музыкой… просто более подходящей для таких моментов. Как странно, что нет чего-то подобного в реальности. Есть столько отличных композиций, которые могли бы стать саундтреком последнего дня жизни на земле. В них не только отражалась бы трагичность ситуации, но и раскрывалась вся красота уходящего в небытие мира. «Angel» Massive Attack, «Clubbed to death» Роба Дугана – идеально подходят. Я решил – что бы ни случилось завтра, не расстанусь со своим плеером. И в любых обстоятельствах у меня в ушах будут играть любимые треки. Так я лежал на кровати, слушал музыку и ждал рассвета. Иногда я вставал, выходил на балкон и курил. С балкона должен был открываться потрясающий вид на долину, но сейчас было настолько темно, что невозможно было ничего разглядеть. Передо мной раскинулась ошеломляющая своими размерами черная дыра. В ней прятались рисовые поля и озеро, и, будь на небе звезды, я бы наверняка видел хоть что-то, но сегодня все небо заволокли плотные тучи. И поэтому вокруг меня стояла адская темень, а в воздухе летал запах надвигающейся грозы. Неожиданно, как это всегда бывает, небо озарилось очень яркой вспышкой.

Будто кто-то включил гигантский стробоскоп. Вспышка осветила на мгновение всю долину. И я увидел что-то… что уже видел раньше… мне показалось, что снова начинается дежавю… Практически сразу же за молнией последовал оглушительный раскат грома. Настолько сильный, что в отеле тут же эхом зазвенели все дверные и оконные стекла. Это был даже не гром, а настоящий взрыв… будто у меня над головой взорвалась адская машина, способная уничтожить все живое, и лишь огромная удаленность ее от земли, спасала меня и вообще весь мир от неминуемой гибели. Сразу же после грохота на землю обрушились потоки воды, будто это был кем-то спланированный теракт, подорвавший в небе гигантскую плотину. За пару секунд я вымок до нитки. Я стоял всего в метре от двери в номер, и мне надо было сделать лишь два шага, чтобы оказаться в укрытии, но, пока я их делал, на меня успело вылиться несколько ведер воды. Сигарилла в моих зубах размокла и развалилась. Плеер был весь мокрый, но, к счастью, не пострадал. Лишь один из динамиков, набрав воды, начал играть с простуженной хрипотцой. Я снял подушку с кровати, положил ее на подоконник, сел на нее по-турецки и решил так ждать рассвета.

Токио

В это же время

Вильям Херст сидел на полу в своем номере в Токио на Рапонги-Хиллс. Пол был укрыт ковром с необычайно толстым ворсом. Херст только что вышел из душа. Он был абсолютно голый. Он вытянул вперед ноги, так, что ступнями коснулся огромного, во всю стену, окна, за которым открывался головокружительный вид на всю столицу Страны восходящего солнца. А солнце уже взошло. На часах было восемь утра. И через час должна была начаться презентация его последней работы. Херст не спешил собираться. Он планировал представить свою картину прямо здесь, в холле отеля в центре города. Это было немного странно, ведь несколько японских галерей предложили огромные деньги за право выставить работу у себя. Но Херст ответил отказом. Деньги его сейчас интересовали меньше всего. Он сидел на полу и смотрел куда-то за горизонт. Рядом с ним стоял стакан с водой. Время от времени он подносил его к пересохшим губам и делал пару небольших глотков.

«Ты правда уверен?» – звучал у него в голове чей-то голос.

«Нет. Но я так решил! Я хочу увидеть, что там за стеной», – отвечал голос Вильяма Херста.

«Тогда нам незачем тратить время. Мы должны быть уже ТАМ!» – ответил голос.

Херста передернуло. По щеке скатилась большая ядовитая слеза. Он не стал ее вытирать, и она спокойно достигла скулы и упала на грудь. Херст закрыл глаза, и образы, которые он помнил до самых мельчайших подробностей, тут же ворвались в его сознание.

«Тогда мы должны идти», – сказал ему Черный человек и взял за руку.

Почти мгновенно они перенеслись на залитую рассветным солнцем лужайку, посередине которой стояла огромная стеклянная дверь.

«Вот вход. Но ты должен сам открыть дверь».

«Как?» – удивился Вильям.

«Просто подойди к двери, и она услышит, как стучит твое сердце. Считай, что за дверью тебя слушают Сирены из твоей сказки». – Черный человек усмехнулся.

Херст решительно подошел к двери и прислонился к ней. Стекло было холодным, и Вильяму показалось, что по нему идет что-то вроде электричества, хоть это и было, наверное, невозможно. Вильям ощутил покалывание в теле, будто в тело его проникал электрический ток.

«И правда прощупывает», – подумал Херст.

И тут дверь с легким свистом открылась.

«Значит, ты действительно готов. Пошли!» – сказал Черный человек и первым шагнул в дверной проем. Как только он оказался за порогом, тут же исчез, оставив после себя лишь размытые очертания, которые, впрочем, исчезли тоже меньше чем через пару секунд.

Херст вдохнул полную грудь воздуха, будто собирался нырять в воду, и шагнул в дверной проем. Он почувствовал легкий удар, будто коснулся мокрой рукой оголенного провода. В глазах на секунду потемнело, но тут же зрение вернулось к нему. Херст сразу же понял, что находится в Саду Сирен, который сам же рисовал в своих комиксах. Бирюзовое небо в лиловых разводах и изумрудная трава. Крупные цветы иланг-иланг и каштаны. И воздух прозрачный и плотный как хрусталь. Сквозь него можно идти, ощущая, что в тебя проникают его осколки.

«Здесь так… странно», – тихо сказал Херст.

«Да. Но только здесь ты сможешь рисовать то, что тебе действительно интересно. И только здесь ты сможешь действительно стать самым великим гением». – Черный человек говорил таким тоном, что нельзя было понять, говорит он серьезно или шутит.

«И что же я смогу рисовать?» – спросил Херст.

«Пойдем», – ответил Черный человек, и они побрели куда-то в глубь сада.

Шли они долго. Мимо садов камней и маленьких аккуратных прудов с плавающими в них золотыми рыбками. Мимо разросшихся цветников и аккуратно выстриженных лужаек. Мимо беседок с развивающимися пологами из ультралегкой органзы и мимо деревьев причудливой формы, у которых корни росли так же густо, что и крона, и оттого они походили на гигантские песочные часы. И вот, подойдя к одному из таких деревьев, они остановились.

«Здесь ты можешь нарисовать Сон, – сказал Черный человек. – Ты же говорил, что сюжеты устарели. Нарисуй новые!»

«Рисовать сны?! Хм… Но как?»

«Просто садись под это дерево, и скоро ты сам все поймешь и увидишь. Но надо подождать. Ничего не происходит без времени. Оно участник всего. Чтобы что-то произошло, нужно время и его нельзя ускорять. Ты не сделаешь вино трехлетней выдержки за год. И так во всем. Время – это то же самое, что расстояние. Не преодолев его, цели не достигнешь. А потому для всего свои сроки. Понимаешь? Через некоторое время ты увидишь, как сны растут на деревьях. Они похожи на прозрачные яйца скворцов. Их надо срывать и раскрашивать. Как это делать, ты тоже поймешь со временем.

«А кто это делал раньше?» – спросил Херст удивленно.

«Никто, – ответил Черный человек. – Я же говорил, все так уже многие тысячи лет. Просто сейчас можно рисовать новые сны. И ты же должен здесь чем-то заниматься, пока ждешь, когда придет время».

«И сколько его должно пройти?»

«Ну… здесь ты его не ощутишь так, как там, за пределами Сада. Здесь оно течет иначе. Но там, откуда ты пришел, пройдет тридцать пять лет».

«Как же я буду спать столько времени?! – испугался Херст. – Значит, я умру?»

«Не умрешь… не бойся. Но вот, когда ты вернешься, тебя уже никто не будет ждать».

«Никто?» – спросил Херст тихо-тихо, подумав о Дарии.

«Никто. Но ты решай сам. Что тебя ждет там, ты понимаешь… Ничего хорошего. Она ведь ушла от тебя… И тот мир, он еще не готов к твоим историям. Но, когда ты вернешься, он примет тебя, и твои работы просто взорвут его изнутри! Решай сам. Ты можешь еще уйти. Какое-то время дверь будет открыта. Но когда солнце погаснет и взойдет снова, нужно успеть выйти до того, как подует ветер. Такой легкий бриз. Он все перемешает, и ты станешь частью этого Сада».

Херст сел под дерево и прислонился спиной к его гигантским корням. Закрыл глаза и стал слушать, как звенит хрустальный воздух.

«Я оставляю тебя. Принимай решение сам. Я не могу на него влиять», – сказал Черный человек и исчез.

Вильям сидел и думал. Вспоминал последние дни своей жизни в Нью-Йорке. Их последний с Дарией разговор. Ему было очень грустно. И тут он почувствовал, как внутри него что-то происходит, как в него проникают частички неизвестного ему вещества. Именно вещества. Будто он был из материала, лишь немногим плотнее местного воздуха, и вот начался процесс смешивания молекул. Будто часть этого пространства тонкими иглами потихоньку проходила сквозь его оболочку и становилась частью его. Херст не чувствовал боли. Наоборот, он почувствовал, что боль отступает. Он ощущал, как внутри зреет нечто очень большое. Будто кто-то забрасывает в его плоть семена невиданного растения, которое через ВРЕМЯ пустит корни и произрастет редкостным по своей красоте цветком. И художник понял, что хочет почувствовать своей кожей тот самый ветер, тот легкий и свежий бриз, призванный смешать все внутри сада в одну-единую массу и позволить остаться ему здесь на долгие годы. Он понял, что на самом деле всю жизнь хотел этого. Он вернется обратно, когда будет готов, и весь мир увидит, чего стоит его талант. Херст закрыл глаза и почувствовал, как мир, окружающий его, рушится будто разбитое зеркало на тысячи и тысячи кусочков. Как отражения деревьев и цветов с тихим звоном сыплются на гостиничный пол, на толстый ворс ковра, еще недавно напоминавший ему траву в Саду Сирен. И вот он вновь сидит голый и одинокий в токийском отеле. И ему холодно. Холодно как никогда не было раньше. За окном декабрь, один из самых мерзких декабрей в мире. И воздух больше похож на полурастаявшее мороженое. Он мокрый и холодный. И в нем летают частички талого снега. Но что же… все должно быть честно. Не так ли? Херст встает и одевается, чтобы спуститься вниз к уже ожидающей его толпе.

Нью-Йорк

Сразу после презентации картины

Роберт О’Нил убил себя первым. И он стал первым, кого убила картина Вильяма Херста. Начальник особого отдела ЦРУ пустил себе пулю в рот. Он сидел на полу среди картофельных чипсов и банок кока-колы и смотрел на шоколадные конфеты «Хёршис». Он прислонился спиной к прилавку с печеньем и всякими легкими снеками. Теперь их никто никогда не купит. О’Нил украсил прилавок жирной кляксой из собственной крови и мозгов. Поставил точку. Сказал сам себе: «Хватит» и нажал на курок.

– Что здесь случилось? – спрашивают полицейские насмерть перепуганную темнокожую женщину-продавщицу. Но она ничего не отвечает. Она рыдает взахлеб, плачем профессиональной иранской плакальщицы. У нее лицо в крови и отстрелено ухо.

– Мэм, вам будет оказана медицинская помощь, просто скажите нам, что тут произошло.

Но разве Виктория знает ответ на этот вопрос? Да, ее зовут Виктория. Ей пятьдесят три года, и она работает в этом магазине последние двадцать лет. Она много чего видела за свою жизнь, но никогда и не думала, что однажды ей придется пережить такой вечер.

– Ты тоже робот?! – закричал ей в лицо этот странный человек в деловом костюме и прежде, чем она успела хоть что-то понять, выстрелил ей в голову из черного большого пистолета. Огонь обжег левую часть лица, она рухнула под прилавок и уже больше ничего не могла видеть. Но могла слышать его безумные крики. Он орал: «Все вы сдохнете! Все вы просто игрушки в руках Бога! И я игрушка! Но я могу все изменить! И вы, и я сдохнете раньше, чем Он задумал!» О’Нил кричал и стрелял. Стрелял и кричал. Два раза он перезаряжал пистолет. Потом Виктория слышала какое-то странное бормотание «Капеле… Капеле…» и раздался последний выстрел.

В торговом зале лежит еще три трупа. Молодая женщина скрючилась от боли после попадания трех пуль в живот да так и осталась лежать, залив весь пол в молочном отделе своей кровью. Мужчина среднего возраста, одетый в клетчатую рубашку и голубые джинсы. Теперь у него нет лица. Он зашел купить пива. В руке у него зажато горлышко от бутылки Bud. Он пытался ударить ею нападавшего, но получил несколько пуль в голову… У входа чернокожий парень с бейсбольной битой в руке. Он лежит лицом вниз. Это сын Виктории. Когда началась пальба, он как раз парковался возле магазина.

А Роберт О’Нил выпучил глаза на печенье, будто видит их впервые в жизни. Его лицо крупным планом показывают во всех новостях. Неслыханное дело, сошел с ума и открыл стрельбу по безоружным людям не кто-нибудь, а высокопоставленный чиновник из ЦРУ! Магазин оцеплен, на месте массового убийства работают и полицейские, и ФБР, и цэрэушники. Но что бы они ни нашли тут, все уже неважно. Роберт О’Нил успел пустить себе пулю в рот раньше, чем к магазину приехала первая вооруженная группа. Они уже никогда не узнают, что именно заставило его совершить это безумие. Никогда не узнает это и Виктория. К тому же, кто бы поверил, что Роберт О’Нил всего лишь выполнял свой долг – защищал человека, в святость которого верил больше, чем во что бы то ни было. Высокие технологии творят чудеса. Разве это не чудо?! Находясь в Вашингтоне, одним из первых увидеть картину, представленную в Токио!

Токио

В это же время

Вильям Херст стоял в центре холла отеля рядом со своей картиной, укрытой пока от посторонних глаз куском обычной серой мешковины. Напротив него стояла толпа журналистов. Фотографы устанавливали штативы, операторы подстраивали камеры. Время от времени рядом с Херстом поочередно выстраивались корреспонденты с белыми листочками бумаги в руках. Они поднимали их рядом с собой, и их операторы настраивали баланс камер на белый цвет. Оставалось пятнадцать минут до намеченной презентации. Рядом с Херстом стояли несколько людей в черных костюмах, следящих за порядком и за тем, чтобы никто не допекал художника своими вопросами.

Херст выглядел для торжественного бенефиса несколько странно – по-походному. На нем были защитного цвета брюки с карманами, темного серого цвета спортивная кофта с капюшоном. На ногах ботинки из грубой кожи, на толстой подошве. Он стоял сложив руки на груди, погруженный в свои мысли, а может быть, просто ждал, когда же наконец можно будет уже начать, а точнее, закончить это мероприятие. Ни у кого из пришедших не было часов, так что все то и дело нервно поглядывали на свои мобильники. Журналисты и операторы постоянно проверяли связь со студиями, ожидая начало прямого эфира. Где-то среди толпы представителей СМИ бегал верный менеджер Херста Джеймс Хук. Он уже выбрал трех самых маститых и в то же время самых лояльных корреспондентов, которым он разрешит задать по одному вопросу. Все немного нервничали. Все, кроме главного виновника мероприятия. Он откровенно скучал. В какой-то момент Вильям даже чуть было не зевнул, почувствовав накатившую на него дремоту, но сдержался, понимая, что это будет верхом неприличия. Наконец кто-то из толпы строго произнес: «Сорок секунд до эфира!» Все стихли, будто начали в голове отсчитывать эти самые секунды. И вот уже кто-то дал сигнал начала, и толпа мгновенно ожила и зашумела. Десятки голосов одновременно загалдели на свои камеры с разными степенями задержки примерно один и тот же текст. Вокруг Вильяма Херста, сотрясая воздух, разносилось:

«Мы ведем репортаж с выставки… таж… Вильяма Херста… впервые ведем… несколько секунд… Херста… наши камеры… выставки… ведем… даст интервью… вью… откроется завеса тайны… картина предстанет… откроется… мы зададим свой вопрос… интервью… Херста…»

Вдруг все стихли, что служило для Херста определенным сигналом. Он сделал шаг к своей работе, поднял руку и сдернул покрывало. На планете Земля наступила гробовая тишина. Все стояли как загипнотизированные и смотрели на это полутораметровое полотно. Везде, где только можно было видеть этот репортаж по телевизору, жизнь остановилась примерно секунд на тридцать. Никто из пришедших на презентацию не смел издать ни звука. Даже фотографы замерли, превратившись в статуи, не в силах поднять вверх свои объективы. А потом кто-то выронил из рук бокал с шампанским и по помещению разнесся отчаянный звон бьющегося тончайшего богемского стекла. Этот звук как будто заставил всех выйти из оцепенения. И мгновенно еще недавно безмолвная толпа наполнилась шумом щелкающих затворов фотокамер, комментариями корреспондентов и вопросами к самому художнику.

– Стойте! Соблюдайте порядок! – Перед толпой возник Джемс Хук, наряженный в бежевый вельветовый костюм-тройку. – Никаких вопросов, кроме тех, что мы согласовали! Если вы будете нарушать регламент, я буду вынужден завершить мероприятие раньше времени и вывести всех из зала!

Толпа поутихла.

– Аккредитованные на вопросы журналисты могут начать их задавать, но только, разумеется, по очереди, – продолжил Хук, наводя порядок.

– Скажите, у всех ваших предыдущих картин были названия, а эту вы специально заявляете как картину без имени. С чем это связано? – спросила первая журналистка, представительница какой-то крупной телекомпании. Она заметно нервничала и, даже когда задавала вопрос, продолжала теребить край рукава своего жакета.

– Хмм… у этой картины будет название. Просто я пока не знаю, какое именно. Скорее всего, вы сами дадите его или ваши потомки… Или кто-то еще… но я уверен, что эта работа будет носить имя. Более того, я даже предполагаю, какое. Лично у меня сейчас два диаметрально противоположных варианта в голове. Мне никак не выбрать. Да и не в моей это власти… скажем так… все в ваших руках… Уверен, что у вас таких вариантов будет намного больше… – ответил спокойно Херст.

– Вы говорили, что напишете всего пять работ. Это пятая. Вы имели в виду, что будет пять работ одного цикла или вы собираетесь вообще оставить живопись? – спросил чернокожий мужчина в кожаной куртке, представитель модного глянцевого издания.

– Это моя последняя работа вообще. После этого мероприятия я покину вас и больше никогда не буду рисовать.

– Покинете? Вы уезжаете? Куда? – продолжил мужчина, но его тут же оттеснили люди в черном, следящие за выполнением жесткого правила: один вопрос от одного журналиста.

– Что вы хотите сказать миру своим необычным искусством? – буквально выкрикнула в поднесенный ей микрофон пожилая дама-японка, культурный обозреватель популярной газеты.

Херст на мгновение задумался. Он сделал шаг назад, посмотрел еще раз на свою новую работу и сказал:

– Если честно, я считаю, что посредством моих, да и других работ, других художников или музыкантов, с вами говорят не их авторы, а кто-то высший.

А уж что они хотят сказать вам… хм… я уверен, что вы наверняка слышите сами. Кто-то из великих сказал: «Художник – это лишь дырочка в теле свирели, в которую дует ветер… не более». Но и не менее. Без него никак не выйдет из свирели никаких звуков. А теперь, – Херст поклонился пришедшим, – мне нужно идти. Надеюсь, вам понравилась моя последняя работа.

И он вышел из зала в сопровождении охраны. Гости же остались в галерее, они продолжали разглядывать причудливую работу мастера, и, чем дольше они смотрели на нее, тем грустнее и молчаливее становились. Будто начинали понимать что-то про себя и жизнь такое, что очень сильно начинало давить на их плечи. Они все заметно ссутулились и побледнели. Кое-кто присел прямо на пол в задумчивости, кое-кто отошел в сторону и разрыдался. Но никто не собирался уходить. Напротив, в открывшуюся для свободного доступа галерею-холл отеля хлынула толпа. Людей прибывало все больше и больше, и охране пришлось силой выгонять из зала всех тех, кто уже посмотрел на картину. Они покидали галерею молча, уставившись куда-то вдаль ничего не видящим взглядом, они брели в случайно выбранных направлениях по улицам города… На многих телеканалах решено было не прерывать трансляцию, и по большинству телевизоров мира передавали странную картинку – на весь экран на людей Южной и Центральной Америки, Азии и Европы, Австралии и Африки смотрела последняя, пока еще безымянная, работа Вильяма Херста.

А сам автор поднимался на лифте к себе в номер. Лифт был огромный и скользил в пространстве так бесшумно, что было непонятно, вверх он едет или вниз… «Да уж…» – пробурчал Херст, наблюдая, как поочередно загораются лампочки с отметками этажей. Когда наконец загорелись цифры «52», двери лифта отрылись. Вильям прошел в свою комнату, взял со стола недавно нарисованный комикс, покрутил в руках, усмехнулся, а потом лег прямо в одежде на кровать и внимательно пролистал свои довольно наивные зарисовки про то, как появился однажды в Саду Сирен некий человек в черном и сказал заблудившемуся Художнику, что появится Персей и выведет его из Сада. Но за это художник должен будет нарисовать миру пять картин. И все сюжеты он должен впитать здесь, в Саду. Они летают в воздухе. На каждый из сюжетов должно уйти семь лет. Тридцать пять лет художник ждал Персея и впитывал в себя ароматы сада, чтобы написать потом картины. А на тридцать шестой год явился Персей и пожертвовал своим сердцем, чтобы открыть дверь. Он оставил сердце в Саду, и сирены не заметили подмены. И художник покинул Сад. И вернулся в мир людей. И написал пять картин, которые изменили мир… Последняя пятая картина заставила весь мир заплакать, а все души человеческие, не в силах пережить увиденное, расцвели яркими пышными цветами, и весь мир превратился в Сад Сирен. А художник… он остался совсем один. И он просто пошел по первой попавшейся тропинке и шел так долго, пока не растворился в пространстве, став частью всех безумных красок этого мира… вот такой странный комикс нарисовал Вильям Херст… Он ласково погладил своими длинными пальцами клетчатые странички тетрадки. Потом повернулся на бок и принял позу эмбриона. Ему показалось, что сейчас он все же не выдержит и заплачет, но сумел сдержаться. Он зажмурился сильно-сильно и стал считать до ста. Он считал на каком-то языке, который стал ему известен в Саду, был ли это просто счет или какой-то особый пароль, он и сам не знал. «Моле, Треле Тви, Трели Моле… Капеле…» Пробормотав «капеле», Вильям Херст заснул, чтобы не проснуться больше уже никогда.

о. Бали, Юго-Восточная Азия

Я еду по маленьким улочкам деревень где-то в центре райского острова Бали, и я понимаю, что весь мир сейчас можно разделить на две части – на тех, кто уже видел картину Вильяма Херста, и на тех, кто увидит ее в ближайшее время. Земля медленно, но неотвратимо поворачивалась, подставляя все новые и новые территории под лучи солнца. И точно так же она открывала все новые и новые глаза для просмотра работы Вильяма Херста. В каждом маленьком домике стоит чертов пластмассовый ящик, на котором замерла яркая сюрреалистическая картинка. А завтра миллионы газет и журналов опубликуют ее фото на своих страницах, и Интернет волнами бесконечных цитирований разнесет ее даже в самые удаленные части света. Чтобы достучаться до каждого, чтобы каждый ощутил на себе силу искусства Вильяма Херста. И я вижу, как мир меняется. Как он грустнеет и впадает в задумчивость. Как в глазах даже совершенно беспечных ранее балийцев появляется бесконечная тоска. Какая-то безысходность, будто плесень, обволакивает их. Будто они понимают что-то такое про себя, что-то такое, с чем теперь крайне сложно жить… Я вижу, как мимо меня проезжают совершенно растерянные отпускники-европейцы. Но я не вижу улыбок. Лишь потерянный и встревоженный взгляд. Что-то подобное можно увидеть в лице человека, когда он пребывает в похмелье. Как будто над ним еще недавно был некий защитный купол, и вот его вдруг отключили и оставили их жарится под прямыми лучами убийственного солнца… Или ребенок, которого раньше времени оторвали от пуповины, и ему нужно как-то жить дальше… а он не знает, как… и от этого тревожно и грустно. И эта тревога с каждой секундой растет и крепнет. И это не похмелье, когда можно выпить три бутылки пива и тревога отступит, это что-то такое внутри… это похоже на вдруг проросший цветок, в груди, в головах, в животе… и цветок этот растет и несет в себе какую-то страшную и неотвратимую опасность. Я еду на поиски своего, возможно, уже бесполезного дерева, и мне тоже тоскливо. Тоскливо так, что просто сил нет. Но не потому, что во мне что-то сломалось, когда я увидел, что изобразил Херст, нет, напротив, его картина даже разозлила меня и придала сил… Мне тоскливо, потому что я начинаю остро ощущать, что рано или поздно я останусь совершенно один…

Я не могу найти это чертово дерево. Да, может, и нет его вообще… а может, я проезжал мимо него тысячу раз… но просто не понял, что это именно оно. Все это не важно… главное, что мне не по зубам эта задачка. А Херст, он еще и издевается надо мной… Он передает мне привет от Сикарту единственным доступным ему способом – своей пятой, безусловно восхитительной, работой. На ней нарисовано дерево баниан, освещенное будто вспышкой молнии. Яркий, фиолетовый неестественный свет, который может явиться лишь в сильную грозу, вроде той, что была вчера ночью… Стоп… Я торможу мопед и начинаю ходить вокруг него кругами, отчаянно пытаясь вспомнить постигшее меня в грозу дежавю. И мне начинает казаться, что я где-то видел нечто подобное, нарисованное на картине Херста. Но вот только где, вспомнить не получается. А может, это не издевка? Может, это подсказка? Может, Херст не хочет губить человечество и подал сигнал? И тут меня словно иглой пронзила догадка. Я вспомнил, что видел это чертово дерево вчера, когда стоял на балконе своего отеля. Когда грянул гром, и молния осветила все вокруг. Это было лишь какое-то мгновение и я, разумеется, не успел ничего толком разглядеть, но я был уверен, что где-то там, на горизонте, было точно такое же гигантское дерево. Молния осветила его крону совершенно отчетливо, и вот сейчас я понимаю, что это сто процентов именно оно! Я развернул мотороллер и помчался обратно.

Я старался ехать как можно быстрее. Уже начинало темнеть, а я очень боялся, что не смогу найти это дерево в темноте. А завтра было бы уже слишком поздно. На свою беду, с утра я довольно далеко уехал от района Бедугул. Мне нужно было проехать не меньше пятидесяти километров, а солнце должно было сесть через час-полтора. А потому я гнал с совершенно безрассудной скоростью. Я чуть было не сбил какого-то пса-доходягу и все-таки один раз задел колесом зазевавшегося на деревенской дороге петуха. Я все время поглядывал в небо, наблюдая за тем, как солнце неумолимо опережает меня. У меня в груди все буквально разрывалось от злости на самого себя: ну как я мог быть таким недогадливым и не разглядеть сразу же подсказку?! И как же так, после долгих месяцев поисков, найдя наконец то, что я искал, я откровенно опаздываю?!

Но все эти мысли были совершенно ни к чему. Я все сильнее и сильнее выкручивал ручку газа и входил в ставшие крайне крутыми серпантинистые повороты. У меня перед глазами стояла эта чертова картина Херста и освещенная молнией крона дерева, увиденная мной вечером накануне. А больше я ничего и не видел, а потому, когда прямо передо мной возникли зажженные в сумерках автомобильные фары, я не успел сбавить скорость. Возможно, я немного крутанул руль в бок, но не более… этого было недостаточно, чтобы избежать столкновения. Я просто вдруг почувствовал, как мопед вырвало из-под меня, как мою ногу обожгла и проткнула насквозь сильнейшая боль, в долю секунды выкрутив ее неестественно в сторону, и вот я уже лечу куда-то вперед… Я почувствовал, как в полете пару раз цепанул коленом и локтем что-то твердое и колючее… а через мгновение я уже падаю на асфальт и замираю, не в силах пошевелиться… просто лежу, скрученный в неестественной позе, и ощущаю, как по всему телу разливается чудовищная боль. Как боль наполняет меня до предела, как мне хочется кричать… как боль становится моей сутью, самим мною… и я понимаю, что каждая секунда этой боли обретает вес бесконечности… и мне становится невозможно терпеть больше… и тут я… отключаюсь…

* * *

И я увидел первый за долгое-долгое время сон. А может, и не сон это был, а бред больного, растерзанного обстоятельствами и рваным железом человека.

Мне приснилось, будто я стою в кромешной темноте, совершенно один и мне очень холодно. И тут раздается телефонный звонок. Это она. Звонит оттуда! И говорит: «Вставай! Ты же мой герой! Ты что, забыл?! Героев не убивают за несколько страниц до финала!»

Мне показалась эта формулировка про страницы несколько абсурдной, но я не стал спорить.

«Мне кажется, у меня сломана нога, – сказал я и попытался разглядеть в темноте свою поврежденную ногу. – Как же я пойду?»

«Это только кажется… ты сможешь, я в тебя верю. И ты тоже должен поверить! Ты должен закончить хоть раз в жизни то, что задумал! Такого шанса больше не будет никогда!»

Я посмотрел по сторонам, в абсолютную темноту.

«Но как же я найду то, что ищу, в такой темноте?!» – спросил я.

«А телефон тебе на что?» – ответила ты и повесила трубку.

Я почувствовал, как кто-то осторожно тормошит меня за плечо.

Я услышал русские голоса:

– Ему, наверное, нельзя двигаться… а вдруг у него сломан позвоночник… бедняжка… урод… надо же так гнать на такой узкой дороге…

Я открыл глаза. Боли не было. Просто я совсем не чувствовал своего тела. Как будто был подвержен глобальной обезболивающей заморозке. Я, видимо, был без сознания несколько минут… уже стемнело. В свете фар я различил двух людей – парня и девушку, судя по всему это они ехали на этой самой злополучной повстречавшейся мне на пути машине.

– Мой телефон… – прохрипел я.

– Лежите… лежите, мы уже вызвали «скорую», – ответил мне женский голос по-русски.

Я попытался пошевелиться и понял, что вполне могу двигать руками, хоть и не чувствую их. Я кое-как привстал и снял со спины рюкзак с разбитым компьютером и фотоаппаратом.

– Вам нельзя вставать! У вас шок! Возможно, у вас переломы! – затараторил парень.

Но я прекрасно понимал, раз я сумел хоть чуть привстать, значит, позвоночник у меня не сломан. А это самое главное. Я огляделся по сторонам и увидел разбитый вдребезги мопед. Удар был очень сильный…

Мопед валялся в метрах пятнадцати от меня… а значит, я пролетел никак не меньше десяти. Несмотря на продолжающиеся уговоры ребят не двигаться, я все-таки встал, опираясь на них, и начал шариться в карманах в поисках своего мобильного. Он нашелся в боковом кармане рюкзака. Слава богу, телефон был цел. Я поднес его к лицу и заплакал. На меня накатили очень смешанные чувства. Тут была и злоба, и чувство жалости к самому себе, и тут же радость, и даже какое-то внутреннее ликование… Я прекрасно понимал, что самое дорогое, что у меня сейчас есть, это вот эта картинка-заставка на телефоне, и она, слава богу, цела. Фотография, которую я сделал неделю назад с террасы того самого отеля. Рисовые поля, отдаленно напоминающие гигантскую паутину и озеро в долине. Горы на горизонте… лодки на озере… и дерево баниан в правом верхнем углу фотоснимка. То самое дерево с картины Вильяма Херста.

Токио

В это же время

Токио – город самоубийц. Я не шучу. Здесь самое большое количество самоубийств в год в мире. И здесь самое большое число призраков на квадратный километр. Нет, вовсе не в Сталинграде, где в Великую Отечественную на каждый сантиметр приходился минимум один павший, и не в Дахау, где десятками тысяч отправляли в печь. А в самом красивом и самом благоустроенном мегаполисе мира.

Призраки Токио… Они везде. Они повсюду. Несколько лет назад я жил в Токио, в маленьком отеле на Акасаке. Бетонная коробка и ходы, будто проложенные гигантскими термитами внутри. И я тоже был кем-то вроде термита или муравья. В общем – я вдруг потерялся. Стал очень маленьким и одиноким. Хотелось выйти на балкон и сказать: «СТОП! Мир, оживай!» И толком не понятно, почему именно «Оживай!», ведь никто не умер, мир живее всех живых – машины мчатся по автострадам, фрики смеются и позируют туристам на Харажуку, сорокалетние онанисты листают порнокомиксы в метро, а в моем любимом джаз-баре «Олея» все так же играют пронзительные темы Колтрейна. Мир живее всех живых. И скорее он должен сказать мне: «Эй! Оживай!» Когда один из двоих умирает, сразу и не понять, кто умер на самом деле. Все вдруг меняется, и ничего не происходит вроде, лишь тоска. Ты понимаешь, что кого-то не стало, и этот кто-то, возможно, ты сам. Вот такие странные чувства.

Идешь по коридору-норе и ощущаешь, что за тобой следят глаза такого вот заблудившегося. Парень. Двадцать лет. Из Лондона. Бросился в лестничный пролет с шестого этажа, за два месяца до того, как я приехал в этот отель. У него то ли несчастная любовь, то ли просто игла одиночества засела так глубоко, что Токио лишь слегка качнул ее и – та-рам! Сердце выскочило от боли и покатилось вниз по ступенькам, и единственное, что оставалось сделать этому молодому англичанину – это броситься вниз, за ним, чтобы успеть догнать прежде, чем кто-то в самом низу наступит на красно-серый пульсирующий мешочек черными начищенными ботинками…

Почему так? Почему они тут повсюду? Я иду по Рапонги. Самая длинная улица города, расчерчивающая полцентра пополам. Я чувствую ИХ везде. Жертв внутреннего одиночества.

Что-то не так в Токио. Мне бы очень хотелось спасти этот город. Отдать ему кусочек тепла и как-то расшевелить. Но вместо этого, возможно, я, как и многие, сам паду вниз и разобьюсь об асфальт перехода пентаграммы на Шибуя или стану мокрым пятном на светящейся вывеске CHANEL на Гинза. Ведь я думаю, что это город болен… а может, всегда был болен и умирал лишь я сам. А город тут ни при чем. Он лишь заставляет думать. Думать и думать… гонять в себе мысли – пинг-понговые шарики и делать сокрушительные выводы.

Когда ты открываешь окно и не видишь ничего, кроме медленно вращающихся лопастей вентиляционных труб соседнего здания, волей-неволей начинаешь задумываться о смысле своей никчемной жизни. Такой вот он, Токио. Честный Токио. Четкий Токио. И слабакам вроде меня здесь не место. Я бы точно вздернулся на шнуре от PlayStation… Но повезло, видимо, было много ниточек, держащих меня на поверхности. Была ОНА. Была ее улыбка. Были мечты. А сейчас? Сейчас ничего нет. А были ли они у пассажиров метро ветки Marunouchi? Держало ли их что-то? Или на самом деле им уже давно на все было плевать? Что было в голове у машиниста, только что начавшего свою смену?

Десять тридцать утра, и вагоны полны людьми. Все такие чистенькие и важные. Дамочки крепко, с достоинством, держат модные сумочки в руках, покачиваясь, будто сороки-переростки на ветках в такт движениям поезда. Рабочее утро. Белые рубашки, галстуки, строгие юбки и туфли-лодочки в тон сумкам. Они равнодушно поглядывают по сторонам, но за их равнодушием скрывается безнадежность. Они ненавидят каждое такое утро, но ни за что не признаются себе в этом. Лысеющие сорокапятилетние клерки, очень уставшие, несмотря на то что сейчас лишь начало рабочего дня, устали уже несколько лет назад, и им никогда не выспаться! Просто однажды они посмотрели на себя в зеркало и вдруг поняли, что – молодость прошла. «Как же я заколебался!» – сказал каждый из них, глядя на свое отражение. И это выражение лица навечно запечатлелось в морщинках-линиях. Они научились ездить на работу чуть позже, чтобы не давиться в «час пик», но и это их не спасает. Маска усталости, как проклятие, ее не снять. Она привинчена невидимыми болтами прямо к лобной кости. Терпи и неси свою ношу… Подростки-школьники, листающие комиксы. Девочка со слабым зрением из второго вагона вчера продала через Интернет свои ношеные белые шелковые трусы. А мужчина в темно-синем костюме из пятого вагона купил их. Они не знают друг друга, но так уж получилось, что они едут вместе в этом утреннем поезде. Ее трусы у него в портфеле. Он думает о них. Он борется с сомнениями. Ему хочется достать их прямо сейчас, при всех, и гладить, положив на колени. А еще он хочет пойти в церковь и покаяться… и больше никогда не покупать ничего подобного. Ему стыдно. У него есть дочь, которой вот-вот стукнет восемь лет. Он юрист. И он совершенно не понимает, что с ним происходит, и зачем ему вообще эта покупка… Двести восемьдесят три человека, включая машиниста. И у всех свои тараканы в голове. Они бы все легко сиганули в лестничные пролеты, дай им такой шанс! Отпусти их хоть на секунду, ослабь лишь на мгновения невидимые поводья. А чем они хуже кого-то другого? Такие же, как все. Тайны, секреты, переживания, угрызения, мечты. Полный набор. От сумасшествия, как и любого другого, их спасает лишь какое-то понимание собственной разумности. Именно разум не дает разбушеваться всем этим демонам, он держит в своих холодных лапах все эти мысли-тараканы и не дает им разбрестись по черепной коробке. Но разве могли все эти люди предполагать, при всех вероятностях своего будущего, что все закончится так? Все они думали о чем угодно, только не об этом…

По плоским мониторам в вагонах передавали новости культуры. Какой-то американский художник пару часов назад представил в холле отеля на Рапонги-Хиллс свою новую работу-шедевр. Он делился с миром своим невиданным талантом. Пассажиры метро косились на экраны, на которых вдруг застыла статичная картинка-репродукция его работы. А потом погас свет. И вообще погасло все. Они даже не испугались. Японское метро – очень безопасное место. За малейшими изменениями показателей наблюдают тысячи мощнейших компьютеров. Поезда метро – вовсе не самолеты. Они не пропадают. В туннелях не бывает бурь, и поезд не может вдруг исчезнуть подобно лайнеру над океаном. Тем не менее поезд отправился со станции Tokyo, но до станции Ginza так и не дошел. «Этого не может быть!» – воскликнул диспетчер, дежуривший в то утро перед огромным экраном, на котором бесконечным числом лампочек мигали все поезда, движущиеся по своим веткам.

– Этого не может быть! – пробормотал он и нажал кнопку, которую, надеялся, никогда не придется нажимать в своей жизни. Он остановил движение на всей линии. А потом снял трубку с черного старого телефона, который вчера обещали заменить на новый беспроводной аппарат, и дрожащим голосом сказал кому-то: – Код двадцать шесть четырнадцать! У нас ЧП! Состав тридцать четыре сорок семь пропал!

о. Бали, Юго-Восточная Азия

Когда я был маленький, очень любил книги Владислава Крапивина. Помню, буквально проглатывал их на завтрак, обед и ужин. И были в нескольких повестях такие персонажи – «иты» – марсианские воины, которым пришлось овладеть величайшим искусством аутотренинга, чтобы жить и воевать в суровых марсианских условиях. И маленький мальчик, герой книги «Застава на якорном поле» тоже овладел таким искусством. И терпел… Раз сумел двенадцатилетний пацан, то и я смогу. Надо просто сосредоточиться на чем-то другом. Отвлечься от боли. Или очень поднапрячься и представить себе, что на самом деле боли нет. Ведь был же летчик Маресьев, была еще куча героев, которые ломаные-переломаные продолжали воевать и еще совершали подвиги. А значит – это возможно. Значит, надо просто стать на время воином-итом. И я твержу себе: «Боли нет, боли нет, боли нет». И я отряхиваюсь от грязи и пыли и с удивлением обнаруживаю, что на мне практически совсем нет крови. Я ощупываю свою ногу, которая адски болит, но все указывает на то, что все-таки она не сломана. Возможно, я сломал пару ребер, но не ногу. Это отличная новость. Правда, судя по всему, назавтра я весь буду фиолетового цвета. Но это уже неважно. Главное, что я могу как-то продолжить путь.

– Ребята, подвезите меня! – говорю я русским из машины. Их «Судзуки Катана» тоже немного пострадала. Разбита фара, подфарник, и помяты капот и крыло.

– Мы не можем никуда ехать. И ты не можешь. У нас страховка! Машина прокатная! – зашипел на меня парень.

– Это же Бали! Вы просто заявите об аварии потом, да и все. Я очень спешу, – проблеял я, пытаясь подавить в себе разгорающуюся боль.

– Мы видели, как ты спешил… а что с байком твоим делать? – спросила девушка. – Она испуганно рассматривает меня, будто я не человек, а призрак какой-то или живой труп из фильма «Рассвет живых мертвецов».

– Да хрен с ним… с байком… на нем уже не ездить никому… Отвезите меня, пожалуйста, в Бедугул. Я вам потом денег дам на штраф в прокате. Обещаю. Мне очень надо СРОЧНО попасть в Бедугул!

– Но мы едем совсем в другую сторону, – ответил парень. – И мы вызвали «скорую»! Тебе, придурок! Мы думали, ты вообще помер… перепугал нас до смерти!

– Простите… Но это вопрос жизни и смерти. Мне очень надо попасть туда именно сегодня. А сам я уже никак не доберусь, – продолжил я уговоры.

– Нет… это нереально. Мы целый день разъезжаем по острову. Я, блин, устал уже… Мы ни разу нигде не присели… И если мы повезем еще и тебя, то вообще неизвестно, когда окажемся в своем отеле. – Парень демонстративно пошел смотреть повреждения на машине, показывая всем своим видом, что разговор окончен.

– Ну и хрен с вами… – прошипел я тихо. Надел кое-как рюкзак с обломками мака и фотоаппарата и, волоча ногу, сжав зубы побрел в гору по обочине дороги.

Позади меня тут же разгорелась ссора. Девушка обвиняла парня в бессердечности, а тот говорил, что я, мол, сам виноват, и везти меня куда-то в жопу мира сейчас нереально. В итоге добро победило зло, и меня вернули. Девушка догнала меня и попросила извинения за Максима (так звали ее мужа).

– Я его понимаю… но это правда очень и очень важно, – ответил ей я.

А через десять минут мы уже катили подальше от места аварии. Парень вел машину молча, а девушка, ее звали Катя, без умолку рассказывала про свои приключения на Бали. Про их поездку в лес обезьян, про путешествие в Убуд, про пляжный отдых на Лембонгане и ночевку там в бунгало. Каждый такой очень короткий рассказ заканчивался фразой «в общем, ничего так». Было видно, что на острове ей нравилось. Когда мы уже подъезжали к Бедугулу, она, видимо устав от собственного монолога, спросила меня:

– А вы как тут отдыхаете?

– Я… да я и не отдыхаю толком. Я тут больше трех месяцев. Все это время ищу Дерево Судьбы. И вот нашел. Священное дерево, на нем написаны все наши судьбы. И если я его сожгу, то отменю судьбу. Тогда человечество не умрет. Кстати, гибель уж близка. Сегодня конец света по календарю майя. И процесс запущен… Так что есть лишь очень маленький шанс, что я успею всех вас спасти. Только вы никому не говорите обо мне. А то вас потом поймают и посадят в тюрьму, так как решат, что мы были заодно. Потому что вы меня везли к тому самому дереву и к тому же мы все русские. А я думаю, что по местным законам это страшное преступление – сжечь святое дерево… И, ребята, остановите, пожалуйста, где-нибудь, где бензин продается… мне надо бензин купить.

В машине стало тихо. Так тихо, что можно было разобрать, как вращаются шестеренки внутри автомобиля. Ребята переглянулись и остановили машину.

– Выходи. Дальше ты сам… и не проси больше. Не повезем. Странный ты, – сказал парень и взглядом указал мне, что приехали. Сжав зубы, стараясь не наступать на правую ногу, я выкарабкался из машины.

– Все равно спасибо. Удачи, – попрощался я, и машина, резко развернувшись, умчалась в противоположную сторону.

Еще повезло, что моя тирада про конец света прозвучала лишь в паре километров до заветной цели. План был прост – купить пять-шесть бутылок бензина, из тех, что продают на обочинах для заправки мопедов, добраться до отеля «Санта эко резорт», встать на то же самое место на балконе, где я делал снимок, определить по фотографии расположение дерева и отправиться к нему наискосок через поля. И вот я нагрузил рюкзак бензином так, что идти стало практически невозможно. Рюкзак стал очень тяжелым, и от этого все мои ушибы заболели еще сильнее. Но я старался просто не думать обо всем этом. Я представлял себя воином-итом на раскаленном песке. Я представлял себя пионером-героем. Я просто твердил как заведенный «боли нет, боли нет, боли нет…», и боль на время отступала, и я мог идти. Но, конечно же, шел я очень и очень медленно. Прошло больше двух часов, прежде, чем я добрался до отеля. Я подошел на ресепшен и сказал, что останавливался у них недавно и забыл в номере ключи. Не находили ли они их? Вид у меня был тот еще. Лицо отчаянно пульсировало и, вероятно, уже посинело от ушиба, руки были все в ссадинах, на коленях кровь. Шорты и футболка от грязи неподдающегося определению цвета. Из рюкзака виднелись горлышки бутылок из-под водки «Абсолют», доверху наполненные бензином. Девушка на ресепшене смутилась и пригласила менеджера. Тот позвал на всякий случай охранника. Ну а тот сказал: «Ничего не находили – очень жаль». На это я ответил, что мне необходимо посмотреть самому. Пустить меня в отель согласились, но мой подозрительный рюкзак попросили все-таки оставить на входе.

– У меня бензин в машине кончился… – сказал я, указывая на рюкзак. – Мили три до вас не доехал. Вот решил зайду пешком, а потом и машину заправлю… – Я улыбался как мог, пытаясь выглядеть миролюбивым и позитивным.

В сопровождении охранника я прошел к своему бывшему номеру. Я замешкался на балконе и, вытащив из кармана мобильный наметил предполагаемое местонахождение дерева. Стало сразу же ясно, что, если я пойду в обход отеля, то наверняка собьюсь с курса и заблужусь. Единственный вариант наверняка дойти до цели – это ломиться напрямик. Но как это сделать?

Естественно, мы не нашли никакого выдуманного ключа, и охранник пошел со мной обратно на ресепшен. Сильно хромая, я доковылял до своего рюкзака, нацепил его на плечи и, сделав вид, что ухожу, без труда проскользнул обратно на территорию отеля. Когда я вновь оказался на балконе и достал из кармана телефон, услышал за спиной крики. Было ясно, что кричат мне, и я рванул вниз, сиганув с балкона своего бывшего номера. Не знаю, откуда взялись силы, но всего секунд за тридцать, я достиг границы отеля и буквально перелетел через ограду в темное рисовое поле. Криков за спиной я не слышал, и это было здорово. Видимо, бросаться за мной в погоню всем было лень да и незачем. Бежать по рисовым террасам было крайне тяжело. Я все время проваливался чуть ли не по щиколотку в черную жижу. Пару раз я упал, так что скоро стал походить на героя Арнольда Шварценеггера из фильма «Хищник», я был весь покрыт ровным слоем липкой и вонючей глины. Кроме этого все ячейки этого причудливого поля-узора были разных уровней, и на них рос в разной степени созревший рис. Кое-где поле было вообще лысым, а где-то приходилось брести через траву много выше колена. Ночь была лунная, и потому я мог хотя бы видеть, что было у меня под ногами. Это, конечно, помогало, но не сильно. Скорость моего движения была очень и очень мала. Гонись за мной кто-то, меня бы непременно поймали. К тому же расстояние, которое сначала показалось мне незначительным, на деле оказалось просто гигантским.

Я уже совсем выбился из сил, я брел уже больше двух часов, а так и не дошел даже до озера. А мне еще надлежало его обогнуть, потом подняться на холм и где-то там найти это самое дерево. Когда я вышел к озеру, то совершенно обессиливший упал на берегу. Я подполз к воде и стал пить прямо из водоема. У меня гудело все тело, ногу пронзала страшная боль, сильно колол бок. Я снял рюкзак и заполз в водоем. Я лежал на мелководье в прохладной воде. Я представлял себе, будто я дома в ванне. Я закрыл глаза и почувствовал, что очень хочу спать. Предыдущая ночь без сна начинала давать знать о себе. Я понимал, что засни я хоть на минуточку, то наверняка эта минуточка продлится до самого утра. А потому, полежав в воде минут двадцать, я решил двинуть дальше. Когда я встал, то почувствовал себя намного лучше. Появились хоть какие-то силы, и боль немного поутихла. Я вспомнил, что купаться в этом озере было строжайше запрещено и что оно святое. Ну что же… уже один серьезный запрет я нарушил. Интересно, что мне будет за акт вандализма со святым деревом? Это наверняка предстояло узнать довольно скоро… Когда на холме разгорится пожар, сюда сбежится пол-округи. Не думаю, что мне удастся скрыться…

Я прислушался к своему телу и убедился, что что-то целебное в водах этого озера безусловно есть, и зря местные законы не разрешают в нем купаться… Я уверенно взвалил рюкзак с бензином на плечи и зашагал в гору. Еще час я шел по рисовым террасам, а потом минут тридцать по лесу. В лесу было темно, и где-то над головой перекрикивались потревоженные мною макаки. Я боялся макак и змей. Змея могла попасться под ноги, а разбуженная злая макака могла спикировать с дерева. Я вжал голову в плечи, подобно спящей ночной птице, только я это делал от страха и холода. Я ковылял дальше, стараясь никуда не сворачивать. Идти приходилось по полному бездорожью. Иногда путь пролегал через колючие кустарники, иногда передо мной стеной возникали непроходимые заросли бамбука. Я с трудом продирался через все это растительное буйство. Я сильно порвал шорты и превратил в лохмотья футболку. К ссадинам на ногах и руках добавились многочленные глубокие царапины. А я шел и шел. Пока наконец не оказался на поляне. В центре которой росло то самое дерево с картины Вильяма Херста.

Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, что спалить его при помощи шести литров бензина будет очень сложно. Оно было огромно.

Понятно, почему именно дерево баниан стало Деревом Судьбы, – оно словно песочные часы. И вверх и вниз расходятся толстые стебли, вниз корни, вверх крона. Только верх более светлый, а низ более мрачный и почти лишен зелени. Но все равно… я не раз крутил сделанные мною снимки туда-сюда, переворачивал их вверх ногами и удивлялся, что, если посмотреть на это дерево сверху, получится примерно то же самое… Это дерево было особенно разросшимся. Как пять или шесть обычных деревьев баниан. Внутри него запросто можно было построить небольшой храм или поставить маленький домик на ветвях. С балкона отеля я не увидел его размеров прежде всего потому, что совершенно не представлял расстояния до него. Я снял рюкзак и решил залезть на крону и оглядеться. Несмотря на почти не гнущуюся ногу, я сумел вскарабкаться в глубь многочисленных стволов. Мне было интересно, есть ли на этом дереве действительно какие-то записи, или все же это не более чем символ, «ярлычок», «шапка» программы. Я светил на ветви мобильником и внимательно рассматривал толстые причудливые ветви. Все они были покрыты какими-то маленькими трещинками. При желании, их вполне можно было принять за руны. Какая-то из этих записок – наша судьба. Я почувствовал небывалый прилив сил. Я понял, что наконец-то нашел! Я добрался, и дело за малым! Я наплюю на судьбу! Я наплюю на предначертание и сделаю то, что решил сам!

Я спустился вниз, достал из рюкзака бутылки с бензином, постоял минуту в нерешительности, а потом, набрав полную грудь воздуха, стал бросать бутылки-гранаты в дерево, стараясь забрасывать высоко, чтобы облить горючим более тонкие ветви, которые, разгоревшись, могли бы создать жар и для более крупных частей дерева. В ушах у меня звучала песня «Come Undone»! Я сунул руку в карман, желая сделать погромче, и с удивлением обнаружил, что никакого плеера у меня нет. Видимо, я потерял его во время аварии. Тем не менее всю ночь, пока я брел по полю и лесу, я явно слышал в голове музыку. Вся она звучала в моей памяти и просто играла у меня в голове. Я бросал бутылки с бензином в дерево, и мне казалось, что я солдат – защитник крепости, бросаю гранаты в нападающий на меня гигантский вражеский танк. И вот в ход идет последняя, шестая, бутылка. Я достаю из кармана зажигалку и чиркаю кремнем – вспыхивает маленький язычок пламени. Я театрально запускаю Zippo в крону деревьев, и пламя мгновенно вспыхивает, освещая всю поляну. Я прыгаю вокруг на одной ноге и радуюсь, что все же сумел обмануть судьбу. Радуюсь как ребенок. И мне совершенно плевать, что будет дальше! Я впервые в жизни довел задуманное до конца! И вот когда я приплясываю на одной ноге, напеваю начавшую звучать у меня в голове очередную песню, я вдруг вижу нечто, что заставляет меня присесть на землю и замолчать. Я вижу очередное свое дежавю… я вижу себя, танцующего у дерева, объятого пламенем… и это видение очень четкое… я узнаю даже царапины на своих руках… без труда прокручиваю, как я уже научился, события чуть вперед… и без труда вспоминаю, что там дальше… и вижу Омана, выходящего на поляну. Но не Оман заставляет меня сесть и заткнуться, а то, что все это уже было… все это уже было… все это уже было записано в моей глупой судьбе! Чертов Сикарту! Я ору как сумасшедший, ору матом и бросаюсь на дерево, пытаясь сбить пламя остатками майки. Но пожар уже разошелся вовсю. Дерево уже пылает целиком. А Оман хватает меня за плечи и оттаскивает в сторону. Я падаю на землю, а охранник Миа придавливает меня сверху коленом… Я кричу что-то про Адама и Еву, кричу, что опять повелся на очередную разводку. Что тщеславие – мой главный грех. И вот я пойман в ловушку собственных фантазий!

– Успокойся! – говорит Оман. – Нужно уходить – говорит он и тащит меня, совершенно обмякшего, грязного и полуголого, куда-то с поляны, где за спиной уже вовсю разгорается нешуточный лесной пожар.

Мы пробираемся сквозь кусты к припаркованному на грунтовке автомобилю. Оман несет меня на спине, а я плачу и вытираю грязные слезы о его черную футболку. Он запихивает меня на заднее сиденье автомобиля. Садится за руль, и мы медленно едем по черному полю. Я прижимаюсь лицом к стеклу и смотрю, как в окне отражается мой лесной пожар. Оман не включает фар, и мы крадемся минут двадцать по проселку, пока не выбираемся наконец на нормальную дорогу. Я смотрю вдаль через зеркало заднего вида и вижу языки пламени, колыхающиеся над священным деревом вдали.

– Тебе надо уезжать, – говорит Оман.

– Я не могу. Завтра должна прилететь Она, – отвечаю я и чувствую, что начинаю проваливаться в сон. – Оман, мы смогли что-то изменить? А? – спрашиваю я тихо.

– А разве мы должны были что-то изменить? Мы сделали то, что должны были сделать…

Я размазываю по щекам грязь и слезы… я понимаю, что опять оказался лишь пешкой в чьих-то очень умелых руках… я понимаю, что конец света по Вильяму Херсту не отменить. И возможно, он – не уничтожение, а Перерождение. Сикарту хотел начать новую историю… хотел начать писать новые судьбы… новый просвещенный мир. И ему нужны были картины Херста, чтобы запустить механизм перерождения, который конфликтовал с написанной ранее судьбой… и ему нужно было хотя бы на время отключить ее… заблокировать ее действие… Потому что люди не могли выдержать такой нагрузки, и их души могли бы начать взрываться, словно электрические лампочки, и для этого нужен был я… выходит, что я все-таки спас мир. Я улыбаюсь и засыпаю.

* * *

Я открываю глаза и вижу, что Омана нет. Машина припаркована прямо на пляже. Пляж пустынен, песок черен. Солнце недавно встало. По его расположению я понимаю, что я на восточном побережье. Время отлива. Я открываю дверь и выхожу из машины. Вдыхаю прохладный свежий воздух океана. Я смотрю на себя и понимаю, что как-то успел переодеться. А возможно, это Оман зачем-то переодел меня. И я чувствую себя так легко, как, наверное, не чувствовал еще никогда в жизни. Я не ощущаю больной ноги. Я вприпрыжку бегу по пляжу и забегаю иногда в воду, поднимая множество брызг вверх. Я кричу «УРРАААА!», потому что я знаю, что все закончилось. Все. Конец истории! Я свободен! И так легко от этого! А на песке сидит Сикарту. Сидит своей аборигенской задницей на черном песке. Он в шортах-«камбджийках» и майке Rip Curl. На руках куча фенечек. На груди какой-то замысловатый амулет. Он бос, загорел и очень вальяжен. Больше похож на хиппи, чем на хитрое божество-интригана. Я думал, что если еще раз встречу его, то накинусь с кулаками, а тут почему-то я не испытываю никакой ненависти… я тихо подхожу к нему и плюхаюсь рядом на песок.

«Ну и что теперь?» – спрашиваю я.

«Сигару будешь?» – говорит Сикарту хрипло и достает из кармана здоровую сигару ручной скрутки.

«Не откажусь…» – отвечаю я.

Сикарту «взрывает» сигару при помощи серебряной Zippo. Делает несколько глубоких вдохов и протягивает ее мне. Я затягиваюсь и чувствую вкус табака – крепкого и горького.

«Теперь все будет иначе, – отвечает Сикарту. – Ну не то чтобы совсем все… Но мир начнется меняться. Мы все запустили это колесо обновления. Мы все включили в небе Шестое Солнце. Я предполагал, что так будет, но не был до конца уверен… все-таки мы это делали в первый раз».

«Кто мы?» – спрашиваю я.

«Ну а ты сам посмотри!» – говорит Сикарту и жестом показывает куда-то вдаль.

«Как я могу это посмотреть?»

«Ты что, еще не понял? – улыбается Сикарту. – Ты теперь опять можешь летать во сне!»

Эта новость приводит меня в щенячий восторг, и я подпрыгиваю вверх и замираю метрах в трех над Сикарту. «Я могу летать! – звучит у меня в голове. – Значит, я могу опять видеть сны!»

Недолго думая, я взмываю вверх в облака. Пробираюсь сквозь них, зачерпывая руками чуть влажный белый пар, поднимаюсь выше и выше, пока не оказываюсь над всем миром. Так высоко, что могу видеть сразу всю Землю. И то, что я вижу, заставляет меня улыбаться. Ведь это здорово! Я наконец-то окончательно сошел с ума, и меня положат в какую-нибудь клинику, признают недееспособным, и мне ничего не будет за мои выкрутасы. Мне не нужно будет отдавать кредиты и куда-то бежать от самого себя! Я спятил! Потому, что то, что я вижу, не может видеть здоровый человек. Я вижу Землю, упакованную в пузырчатую пленку, типа той, во что заворачивают хрупкие предметы в магазинах, и в каждом воздушном пузырьке целый мир, множество людей, и там что-то происходит. И почти в каждом пузырьке в растерянности стоит кто-то, похожий в своем недоумении на меня. Такой же «последний герой» Пятого Солнца. И он так же, как и я, спас мир. Кто-то только что сжег дерево, а кто-то отправил самое важное письмо своей жизни, а кто-то дописал песню, а кто-то просто наконец-то сказал «Нет» там, где всегда говорил «Да!». Я вижу, как на зеленый лужайке застыл красно-белый поезд метро, и удивленные люди вышли из вагонов и собирают ярко-фиолетовые цветы. Я вижу, как мир меняется, наполняется светом. Потому что мы все сделали что-то. Что-то… Очень важное для нас самих… мы прервали цепь событий, перешагнули через страх и прорвались на новый уровень. И таких как я никак не меньше миллиона в этих бесконечных воздушных пузырьках. И мне начинает казаться, что теперь мир наверняка станет лучше. Не сразу, конечно, но точно станет лучше. Иначе и быть не может. Все не зря.

Я решаю спуститься вниз и вновь оказываюсь на том же самом пляже. Падаю на песок, отпечатывая в нем глубокий след, в точности повторяющий форму моего тела.

Наверное, мне тоже нужно начать совершенно новую жизнь. Ведь я больше не смогу жить как раньше.

«Круто. Круто, что мы это сделали! – говорю я Сикарту. – И круто, что я опять могу видеть сны».

«Угу…» – отвечает мудрый абориген, который вдруг опять появляется рядом.

«Прощай», – говорит он. Встает и идет по береговой линии от меня. Я долго смотрю ему вслед, пока он не превращается в маленькую черную точку.

Я смотрю на фиолетовое небо с подсвеченными розовыми, похожими на летающие ножи облака и решаю написать еще раз гигантское слово на песке. Я бегаю по приснившемуся мне пляжу и вывожу огромные буквы. Которые никто не прочтет, кроме меня. Потому что это сон. Мой сон. Но я пишу эти буквы для себя. Чтобы окончательно поверить в случившееся. Я вывожу на песке слово «счастье». А потом танцую, как тогда, и в конце слова ставлю двухметровую точку на песок своими босыми ногами. Я зажмуриваюсь. Потому что солнце вдруг начинает светить очень ярко… И… просыпаюсь.

– Приехали, – говорит мне Оман и открывает мою дверь.

Машина припаркована на улице Бату-Белик недалеко от моего жилища.

– Спасибо, – говорю я. Жму его огромную лапу и ковыляю к себе в комнату. За спиной слышится звук отъезжающего автомобиля. Я открываю дверь ключом, захожу в комнату и вижу компьютерные диски-болванки, оставленные кем-то для меня на тумбочке.

– Миа! – восклицаю я и выбегаю на улицу. Старик китаец подметает пол в дворике и приветливо улыбается мне.

– Скажите, ко мне в номер заходила девушка?! Вы наверняка видели. Может, она что-то просила передать или просто сказала что-нибудь? Та самая девушка, с которой я ужинал недавно. Помните? Вы видели нас вместе. Она заезжала за мной на черной машине. Она должна была что-то сказать… или оставить какую-нибудь записку.

Но китаец делает вид, что совсем не понимает, о чем я. Хитрец играет в какую-то игру, всем видом показывает, что личная жизнь его постояльцев его не касается. Старый проныра включил актерский талант и очень реалистично изображает неподдельное удивление. Он говорит, что никогда не видел со мной никакой девушки, никакой машины, и вообще ко мне никто не заходил. Ясно, что бессмысленно бороться с подобной восточной деликатностью. Я возвращаюсь к себе в номер, сажусь на кровать и беру оставленные Миа компакт-диски в руки. На них нет никаких подписей, но откуда-то я точно знаю, что на них сохранена вся моя огромная коллекция фотографий «Дерева Жизни».

Я вспоминаю Миа. Ее грустную улыбку. Я знаю почему-то, что никогда ее больше не увижу. Но мне кажется, что с ней все в порядке. Мне хочется, чтобы у нее все было хорошо. Мне хочется верить, что я успел.

о. Бали, Юго-Восточная Азия Конец истории

Я стою в аэропорту Денпасара у зала прилета. Вокруг меня множество людей. Они оживленно разговаривают о чем-то… Обсуждают свои планы на день или просто треплются ни о чем, коротая время ожидания. И они не знают, что еще вчера они все были на волосок от гибели. Что теперь не будет никакого конца света. Что всех их спасли. Они не знают этого и скорее всего никогда и не узнают…

Среди толпы встречающих представителей туроператоров меня легко заметить – у меня фингал на пол-лица и даже самые большие темные очки не скроют его. У меня нет в руках никакой таблички. Как, впрочем, у меня нет никаких подтверждений, что ты прилетишь. Есть только вера. Слепая вера… Я мог без труда проверить, узнать, есть ли на рейсе пассажир с такой фамилией, или позвонить маме, ведь, проснись ты вчера, все бы были в курсе этого, и все бы с ума бы посходили и только бы и твердили что об этом… Но мама бы мне названивала или выслала счастливых смс… Конечно, она могла бы этого не делать, у нее на это было множество причин… Но позвони я ей сам, она бы сразу же рассказала мне все новости… И тогда… Тогда бы я знал точно. Но я слишком сильно боюсь… Ведь, если ты не летишь, то тогда все напрасно… или вообще, все это было не более чем моей больной фантазией. Пусть я из тех людей, кто предпочтет до последнего не знать плохого и надеяться на лучшее. Ведь что может быть лучше, чем стоять вот так в толпе людей в аэропорту и ждать прилета близкого человека, после почти годовой разлуки? Лучше только встретить ее уже наконец-то, обнять крепко-крепко, будто хочешь вжать прямо в себя, чтобы уже никогда не отпускать ни при каких обстоятельствах, поцеловать… долго и нагло… так, что окружающие будут смотреть на вас и даже, возможно, показывать пальцами… а потом взять за ручку чемодан и покатить к такси. Это несложно представлять себе, стоя среди встречающих. Ведь все они встретят кого-то? И не может быть так, что только ко мне одному не прилетит ожидаемый мною пассажир. Так не может быть. Так не должно быть… Так хочется, чтобы наступил уже какой-то хеппи-энд… так хочется… что веришь в него без оглядки. А если так веришь, то даже Земля начнет вращаться в нужную тебе сторону… обычное дерево станет Деревом Судьбы, и Сад Сирен откроет свои ворота. Если верить… и идти по пути своей веры до конца, мир преобразится. Мир уступит. Потому что нет ничего сильнее веры. Даже судьбу перепишут под тебя. А потому я знаю точно, что рейсом SQ 785 летит она. И мне не надо сверяться со списком пассажиров. Мне достаточно просто быть уверенным в этом.

Примечания

1

Известный британский дизайнер, чей стиль гламурного рисунка распространен сейчас во всем мире. – Здесь и далее примеч. ред.

2

Голубая бездна (англ.).

3

Пик Виктория – гора в западной части Гонконга, высочайшая точка острова.

4

«Лондри сервис» (laundry serviсe – англ.) – прачечная.

5

Боракай – самый популярный курорт Филиппинского архипелага.

6

Место временного хранения Интернет-файлов.

Content

Евгений Ничипурук
2012. Дерево Жизни

о. Бали, Юго-Восточная Азия

Нью-Йорк Незадолго до этого

о. Бали, Юго-Восточная Азия

Нью-Йорк Незадолго до этого

Нью-Йорк 1956 год

о. Бали, Юго-Восточная Азия

Нью-Йорк Незадолго до этого Перед презентацией второй картины Херста

о. Бали, Юго-Восточная Азия

Нью-Йорк Незадолго до этого Перед презентацией третьей картины Херста

Нью-Йорк 1969 год

Гонконг Начало пути

Нью-Йорк 1974 год

Гонконг Начало пути

Нью-Йорк В это же время

о. Бали, Юго-Восточная Азия

Гонконг Начало пути

Нью-Йорк В это же время

Нью-Йорк 1976 год

Нью-Йорк Перед презентацией четвертой картины Херста

Нью-Йорк В это же время

Нью-Йорк В это же время Перед презентацией четвертой картины Херста

о. Бали, Юго-Восточная Азия

Путешествие в Макао

о. Бали, Юго-Восточная Азия

Нью-Йорк В это же время

о. Бали, Юго-Восточная Азия

Сингапур По пути на райский остров

о. Бали, Юго-Восточная Азия

Нью-Йорк 1976 год

Нью-Йорк Перед презентацией последней картины Херста

о. Бали, Юго-Восточная Азия

Токио В это же время

Нью-Йорк Сразу после презентации картины

Токио В это же время

о. Бали, Юго-Восточная Азия

Токио В это же время

о. Бали, Юго-Восточная Азия

о. Бали, Юго-Восточная Азия Конец истории

Примечания