Пэнси Вейн

Только ты и я

1

– Ты только не подумай, Мими, что я давлю на тебя, но, в самом деле, надо ли тебе все это? Прости меня за прямоту, но неужели ты позволишь такой банальности, как мужская неверность, испортить твою дальнейшую жизнь?

Голос старшей сестры был полон искреннего сестринского участия. Мишель знала, что Мэгги в самом деле не хочет ее обидеть и желает только добра. Но полный безграничного терпения голос выводил из себя сильнее, чем если бы Мэгги орала на нее в телефонную трубку.

– Не мели чушь, Мэгги. С чего ты взяла, что моя жизнь испорчена? Я совершеннолетняя и делаю то, что мне нравится. Я своей жизнью полностью довольна.

Сестра протяжно вздохнула и стала перечислять – в который раз. А Мишель, стиснув зубы, чтобы не завизжать, в который раз выслушивала нудное перечисление своих промахов и ошибок, решив, что если закричит и бросит трубку, то сестра примет это за доказательство того, что внутренне она с ней согласна. Итак, спокойствие и только спокойствие.

– Ты бросила колледж – а ведь тебе так нравилась твоя будущая специальность! Ты пошла в этот несчастный балаган – прости, Мишель, но по-другому его не назовешь, – и идиотничаешь там в каком-то дурацком фарсе. И ты по-прежнему поддерживаешь отношения с Люси! – При упоминании этого имени сестра обычно теряла всякое терпение и, переполняемая обидой за младшую сестренку, начинала шипеть, не особо выбирая выражения. – Ведь она дрянь, подлая дрянь, а ты тратишь на нее свои душевные силы. Это ли не мазохизм? Мими, очнись, пойми наконец, что ваша так называемая дружба не стоит выеденного яйца. Твое представление о дружбе – это иллюзия незрелого ума!

Подумать только, ну и выражение!

– Нашу дружбу с Люси не может испортить такая банальность, как мужская неверность! И позволь мне самой решать своим незрелым умом, что чего стоит, – твердо сказала Мишель и улыбнулась себе в зеркало. – Я очень рада, что Винс достался не кому попало, а моей подруге детства.

– Ты все время отшучиваешься! Ты просто не хочешь поделиться со мной тем, что чувствуешь на самом деле, – тяжело вздохнула Мэгги. – Но хотя бы не ходи на этот митинг у министерства! На эти стихийные митинги собирается всякий сброд, в основном чтобы похулиганить, сама знаешь.

– Я против войны в Ираке и буду заявлять об этом всегда и везде, как только предоставляется такая возможность! – упрямо заявила Мишель и добавила более мягко: – Но не бойся – больше я не попаду в участок, даю слово. И никаких интервью давать не буду.

– И я должна сказать тебе за это спасибо? И как будто это от тебя зависит, попадешь ты в участок или нет, глупая ты Мими! – воскликнула сестра. – Ну а если твоя фотография снова появится в газете? Тоже хорошего мало. Папе очень приятно будет, когда сослуживцы станут тыкать ему под нос эту газету.

– Ну что ты каркаешь, Мэг? Еще ничего не случилось. Успокойся, я не больше твоего хочу доставлять папе неприятности. Но папа никогда не мешает мне выражать свое мнение…

– Любым законным способом! Но я знаю, что мои просьбы для тебя пустой звук! – Сестра вздохнула так, что у Мишель зазвенело в ухе. – Ты хотя бы не забудь про папин день рождения.

– Об этом могла и не напоминать. Все, пока, я в самом деле ценю твою заботу, но я правда сейчас спешу, Мэг.

И Мишель, повесив трубку, взглянула на часы и начала торопливо собираться. Через полчаса начнется митинг у министерства обороны – она едва успевает. Потом надо заехать к миссис Фейн, завезти ей новые краски и лоскутки – как обещала. Мишель засунула приготовленный сверток в карман ярко-красной куртки. Несколько взмахов расчески, и каштановые мелко вьющиеся кудри уже не торчат во все стороны – правда, их буйство не удается укротить надолго.

Не забыть отправить по электронной почте в экологический журнал короткую заметку о нашествии лисиц на северный округ. Впрочем, это она сделает завтра. И НЕ ЗАБЫТЬ купить папе подарок! Потом на репетицию в театр, где она решительно объявит Стивену, что категорически не согласна появляться голой в сцене убийства! Потом на вечеринку к Люси и Винсу… Люси так настойчиво звала ее. Что же, она придет. Чтобы под утро смертельно усталой добраться до дома и заснуть без снов. И не думать снова и снова о своем одиночестве в долгие часы бессонницы.

Мишель всегда планировала свой день так, чтобы не оставалось ни одной минутки свободной. Все время что-то делать, все время быть занятой – только так и можно лечить душевные раны.

– Господи, Руди, два года прошло, и ты провел их не где-нибудь, а на войне, так неужели до сих пор вспоминаешь эту сучку?

Джон Хаммер был искренне поражен. Его брат Рудольф только накануне выписался из госпиталя в Бате, куда попал после ранения, но вместо рассказов о войне или расспросов о родных он спрашивает, не слышал ли его брат про Беллу! Про эту чертову куклу, на которую младший брат во время учебы в Кембридже не мог надышаться, на которую буквально молился…

А она поступила с ним так подло! У Джона просто все клокотало внутри, стоило только вспомнить случившееся два года назад.

Автомобиль ехал по Вестминстерскому мосту, и Рудольф Хаммер, бледный темноволосый молодой человек, скорее похожий на музыканта, чем на солдата, жадно смотрел на Биг-Бен и башни парламента. Два года он их не видел! Вот он и снова в Лондоне. «Ситроен» Джона свернул на набережную, и тут с низкого серого неба полетели вниз легкие белые хлопья.

Рудольф пожал плечами. Брат решил, что ему нравится бередить старую рану? Он не прав. Мучительное чувство, что жизнь кончена, заставившее его, без пяти минут юриста, бросить университет и уйти на контрактную службу в армию – чтобы не броситься в Темзу, – на линии боевых действий ощутимо притупилось. Синие глаза и черные локоны уже не снились каждую ночь, не стояли перед глазами.

Последнее время, когда Руди вспоминал о случившемся, ему даже казалось, что их с Беллой расставание было неизбежным…

– Не бойся за меня, Джон, время, как ни странно, действительно лечит. Все уже не так, как раньше. Я желаю ей всякого счастья. И чувствую себя виноватым – ведь я порвал ее два письма, так и не прочитав. Наверное, я должен был дать ей шанс оправдаться.

– Ты виноват? Ты?! – завопил брат и так резко крутанул руль своего «ситроена», что Руди едва успел упереться ногами и тут же застонал – раненая нога еще долго будет давать о себе знать.

– И не только в этом. Я тогда вел себя как мальчишка. – Он и был тогда мальчишка. Ревновал ее, злился. Ну да что говорить. Теперь все в прошлом.

У Рудольфа снова мелькнула мысль, которая уже мелькала несколько раз за последнее время. Что, если разыскать Беллу и явиться к ней – новым, возмужавшим, с боевой раной… Просто предложить встретиться, посидеть в кафе. Поговорить об их юношеском увлечении спокойно, как взрослым людям. Но тут же обрывал себя – нет, незачем. И в самом деле не находил в себе желания.

– Ничего я о ней не знаю, и знать не хочу, – буркнул брат. И поспешил перевести разговор в другое русло: – Какие у тебя все-таки планы? Будешь работать со мной? Восстановишься в университете? Тебе всего-то меньше года оставалось…

– Но это только осенью, а пока приму твое предложение. И отцу надо помочь. Как он – не решился продать дом?

– И слышать не хочет. Значит, поработаем вместе?

Джон заметно повеселел.

– Тогда, значит, заезжаю сейчас за Эмми, и двигаем к отцу – он готовит шикарную встречу. Знаешь, мы с Эмми… ждем ребенка. Отец еще не знает.

– Поздравляю! Когда?

Но Джон не успел ответить – ехавшая впереди машина почему-то остановилась. Впереди маячил полицейский с жезлом. Рудольф высунулся в окно и разглядел у решетки правительственного здания группу молодых людей, размахивавших плакатами: «Нет войне в Ираке!».

Полицейский махал жезлом, заворачивая машины в переулок. Джон, чертыхнувшись, хотел уже свернуть направо, но Руди попросил:

– Притормози у тротуара. Я выйду на минутку, посмотрю.

– Да ну их, не стоит, ребятня развлекается. Поехали лучше, Эмми ждет. И останавливаться здесь нельзя.

– Я быстро. – Рудольф уже открыл дверцу. – Поезжай, подожди меня в переулке. Я только на минутку.

Он сам не знал, что хотел увидеть. Эти митинги против войны в Ираке они с ребятами смотрели по телевизору там, но теперь все было совсем рядом. Он смотрел на двух мальчишек, разворачивающих плакат. Ну эти-то точно пороху не нюхали. Что там у них написано? Позор парламенту? Премьер министр – подпевала Америки?

Несколько человек хором принялись выкрикивать свои лозунги. Краем глаза Рудольф заметил, что к ним спешат защитники правопорядка в касках. Кто-то крикнул в рупор, призывая разойтись. Толпа немного поредела, но самые активные принялись выкрикивать в ответ ругательства. Вот дурачки, думал Рудольф с жалостливой симпатией. Разве они могут чего-нибудь добиться? Это так – желание пошуметь, побравировать. Когда-то он и сам был такой. Сейчас ему казалось, что он старше их на много лет.

Полицейские принялись оттеснять молодежь от решетки, самых агрессивных уже тащили к автобусам. Какая-то девчонка в ярко-красной куртке, что-то выкрикнув, перебросила через чугунную ограду помятую воинскую каску. Вот этого полиция явно не одобрит. К ней уже бежали «бобби» и какой-то тип в штатском. Эта дуреха сейчас загремит в участок!

Девушка куда-то исчезла, но вдруг вынырнула совсем рядом с Рудольфом. Раздались свистки. Она явно собиралась скрыться в переулке, на углу которого он стоял, и не знала, что там как раз припаркован автобус с полицейскими. И тут Рудольфа словно что-то толкнуло в спину.

– Нет, не туда! Быстрее, у меня здесь машина!

Он схватил ее за руку, и она, даже не подумав сопротивляться, словно сразу угадав в нем защитника, побежала с ним. С первых же шагов правую ногу Руди пронзила острая боль, так что он охнул. Он и забыл про рану, а бегать давно не приходилось. Руди с трудом пробежал метров сто и остановился, но девушка, удивленно взглянув на него, потянула его за руку.

– Что, подвернул ногу? Ну где твоя машина? Мне в самом деле не мешает убраться отсюда.

Рудольф растерянно огляделся. Серого «ситроена» Джона нигде не было видно. Куда он подевался, неужели проехал дальше, на Пикадилли?

– Эй! А ну-ка стой! – вдруг раздалось за их спинами повелительное.

Девушка резко дернула Рудольфа за руку и потащила за угол какого-то дома. Руди, стиснув зубы, побежал за ней, чувствуя себя младшим школьником, убегающим от воспитателя. Они прошмыгнули в узкий проход между домами и вынырнули на Стрэнде. Напротив красовалась вывеска паба.

– Туда! – крикнула девушка, и они пересекли улицу и, замедлив шаг, вошли в заведение. Перед входом она оглянулась и пробормотала: – Все чисто. Но на всякий случай… – И, стянув с себя красную куртку, скатала ее в валик. – Слишком заметная.

Они сели на свободную скамью в самой глубине полутемного зала, тяжело дыша. Рудольфу хотелось помассировать как следует ногу, но не слишком улыбалось выглядеть инвалидом перед этой девушкой.

– Два пива, – сказал он подошедшему официанту.

Девушка помахала в воздухе рукой.

– Потеряла перчатку! – На второй руке красовалась зеленая вязаная перчатка. – Уже третья пара в этом году! Просто беда с ними! – Она вздохнула и посмотрела на Рудольфа.

Он тоже наконец-то рассмотрел свою то ли спасительницу, то ли спасенную. Она была довольно мала ростом, но не казалась хрупкой. Бледное овальное лицо с мелкими веснушками, как у всех рыжеволосых женщин. Впрочем, ее волосы были скорее каштановыми и кудрявились вокруг лица темным облачком. Эти волосы вызвали в нем желание потрогать их, ощутить, какие они на ощупь – наверняка мягкие, словно мох. Глаза были темно-карие и очень яркие.

– Я тебя не видела прежде на митингах, – сказала она с дружелюбной улыбкой. – Ты, наверное, просто мимо проходил?

– Ты разве помнишь всех, кто бывает на митингах? – удивился он.

– Лично конечно нет, но в лицо помню почти всех. Тебя как зовут?

У нее был довольно низкий для такой маленькой женщины голос. Ему понравилось, что она говорила не модной скороговоркой, а произносила слова четко и не слишком торопливо. От этого ее речь казалась исполненной какого-то внутреннего значения.

– Рудольф… можно Руди, – добавил он.

Руди со школы, где его дразнили Бошем, терпеть не мог свое полное имя, уж чересчур немецкое.

И, конечно, она тут же спросила:

– Ты немец?

– Дедушкина семья перед Второй мировой войной бежала от Гитлера в Англию, и здесь осталась, – пояснил он. – Они стали настоящими англичанами, но меня почему-то назвали в честь немецкого прадеда. Он был очень известным музыкантом.

– А я Мишель. Мои родители обожали и обожают «Битлз». Для них другие группы просто не существуют. – Она жадно припала темно-розовыми сухими губами к пене принесенного пива.

Рудольф тоже отпил из своего бокала. Эта новая знакомая была довольно милой, и ему вдруг показалось очень приятным сидеть вот так, в тишине полупустого паба, и слушать ее болтовню.

– Ненавижу эту войну! – воскликнула она вдруг с ожесточением. – Бедные парни должны воевать и умирать ни за что, просто позор. И презираю тех, кто идет туда добровольно, – прибавила она, и ее милое личико исказила гримаса отвращения. – Идиоты, ищущие острых ощущений. Шли бы лучше в пожарные.

– Ну… у людей бывают разные обстоятельства… – Руди пожал плечами и вдруг решил, что, пожалуй, склонен согласиться с ней. Ну разве он не повел себя из-за Беллы, как самый последний идиот? Ему, теперешнему, это было ясно как божий день. – Но считается, что война пробуждает лучшее, что есть в человеке, – проговорил он. – Чувство товарищества, самопожертвование… Это в какой-то мере оправдывает войны.

– Чушь, война пробуждает только самое худшее в человеке! – воскликнула она убежденно. – Войну ничто не может оправдать, тем более такую, как эта. Она пробуждает в людях только их самые дикие дремлющие инстинкты. Я не выношу никакого насилия – к людям или к животным – все равно.

Обычно Мишель могла долго и ожесточенно спорить на эту тему с теми, кто считал иначе, но сейчас ее пыл почему-то быстро остыл. У парня, сидевшего напротив, было такое приятное лицо… Мишель медленно допила свое пиво, рассматривая из-под ресниц собеседника. Сначала ей показалось, что он постарше нее, но теперь она видела, что они почти ровесники. Одет обыкновенно – в куртку и джинсы. Темные волосы падают на высокий лоб, густые брови сдвинуты у переносицы, прямой нос, твердая линия губ… да, пожалуй, он очень даже недурен собой. Правда его не назовешь красивым, как Винса с его амурной внешностью, но на его лицо хочется смотреть – оно приковывало взгляд. Чем-то он отличался от всех мужчин, каких она знала, – только вот Мишель не могла определить, чем именно. Какие у него задумчивые глаза… И длинные и сильные пальцы с изящной формой ногтей – может быть, он тоже музыкант, как его прадедушка?

– Спасибо за помощь, – сказала она и украдкой посмотрела на свои часики – с циферблатом в цветочках и фигурными стрелками. Эти часы папа подарил ей на десять лет, они до сих пор шли исправно, и Мишель не собиралась с ними расставаться. – Мне, знаешь ли, никак нельзя попадать в полицию. Из-за отца. Отлично было посидеть тут, но я, к сожалению, очень тороплюсь. – Она положила на стол монетку и протянула ему через стол руку. – Пока, Руди.

Ладонь показалась ему очень горячей. Мишель поднялась, глядя на него дружелюбно, но рассеянно. Рудольф тоже встал и положил на столик две монеты. Ему вдруг показалось странным, что она вот так сейчас уйдет. Когда он это представил, внутри появилось сосущее чувство пустоты. Раз их свел случай и они так удачно познакомились, зачем же упускать эту девушку? Почему бы не продлить знакомство? И с решимостью бывалого воина он сказал:

– Когда я тебя увижу снова?

Она несколько секунд задумчиво смотрела на него своими яркими темными глазами, и он уже собрался услышать что-нибудь вроде: «Это вовсе не обязательно». Лучше было бы прямо попросить у нее телефон. Он явно потерял навык общения с девушками. Но она вдруг сказала:

– Меня можно увидеть прямо сейчас. Если хочешь, поедем со мной. Мне тут надо навестить одну знакомую старушку. Только это далеко, на Тэвисток-плейс.

Она смотрела на него со странной, впрочем, совсем не обидной усмешкой, уверенная в том, что, услышав про старушку, он сошлется на неотложные дела. И странно – от ее вызывающего взгляда ему вдруг стало весело. Если она так уверена, что он откажется, он покажет ей, поймав на слове, что вовсе не шутит.

– Отлично. Значит, двигаем на Тэвисток– плейс!

Мишель слегка вскинула брови, но тут же, весело и беззаботно кивнув, пошла первая к выходу. Руди последовал за ней. Его охватило давно забытое оживление. Почему бы не пойти с ней и не посмотреть, куда его заведет это маленькое приключение?

Выходя с Мишель из паба, Руди спохватился, что Джон потерял его, и, похлопав себя по карманам куртки, не обнаружил мобильника. Неужели выронил, когда они бежали? Может быть, все-таки забыл в машине? Мишель заметила его озабоченное лицо.

– Что-то не так?

– Просто хотел позвонить брату. Мы ехали вместе. Но вот… куда-то исчез телефон…

– Позвони по моему. – Она порылась в сумочке, висевшей на длинном ремне, и протянула ему мобильник.

– Спасибо. Я только скажу два слова.

Он торопливо набрал номер.

– Джонни, это я. Все в порядке, я жив и здоров. Кстати, телефон не оставил ли в машине? Посмотри… Я задержусь немного. Приеду к отцу на поезде. Прости, не могу говорить дольше.

И он отсоединился, оставив в недоумении ничего не понявшего и раздосадованного Джона. Руди понимал, что поступает не слишком-то хорошо по отношению к собственной семье, но ему неудержимо захотелось поехать куда-то с совершенно незнакомой девушкой, у которой такие необыкновенные волосы и необыкновенные глаза… Именно сейчас, впервые после возвращения в Англию, он в полной мере ощутил пьянящий вкус свободы и жизни.

– Автобус! – крикнула Мишель, и они побежали к остановке, Руди при этом сильно прихрамывал.

Когда они поднялись на площадку, Мишель остановила на нем взгляд, в котором читалось любопытство.

– Только имей в виду, моя знакомая – дама немного странная.

Она что – думает его этим испугать?

– Просто здорово, – ответил Руди. – Я как раз давно не общался со старушками. Это твоя бабушка?

– Нет, не моя. Это бабушка… даже прабабушка… одного знакомого. Ей почти девяносто лет, и она живет одна, вот я ее и навещаю…

Тут автобус резко затормозил, и ее бросило прямо на Рудольфа. Мишель буквально упала ему на грудь, он на миг ощутил тепло ее тела под курткой, и по его собственному телу пробежал легкий разряд тока. Он машинально поддержал ее. Выпрямляясь и заново обретая равновесие, Мишель, нисколько не смутившись, улыбнулась ему – у нее был довольно большой рот с приподнятыми кончиками губ, рот девочки-сластены.

Мишель в самом деле безумно любила все сладкое и шоколадное, она из-за этого даже не пристрастилась к курению, хотя в ее семье все были заядлыми курильщиками. Вместо того чтобы выкуривать сигарету, она съедала шоколадку. Вот и сейчас ей очень хотелось сладкого – она вообще-то не слишком любила пиво. Но шоколадки с собой не было. Ничего, у миссис Фейн для нее всегда находится угощение.

Она уже успела хорошо разглядеть своего нового знакомого, и он нравился ей все больше. Какие у него красивые губы… и добрые, без этой жесткой деловой складки. Он почти на голову выше нее, у него широкие плечи – наверняка занимается спортом, и регулярно, а руки – пианиста. Интересно, кто он на самом деле? Так ничего и не рассказал о себе… А Мишель пока не хотелось спрашивать. Она видела, что он посматривает на нее с явным интересом, и ей это не было неприятно, отнюдь.

А что, если?.. Вот если прийти с ним на вечеринку к Люси! Так небрежно войти под руку и сказать: «Знакомьтесь, это Руди, мы познакомились при романтических обстоятельствах…».

Нет, она не станет ничего у него спрашивать, так даже интереснее – таинственный незнакомец. Пусть он спрашивает первый.

– Ты учишься или работаешь? – спросил он.

– Училась, но сейчас играю на сцене. В одном совсем маленьком частном студенческом театре, – добавила она.

– Вот как? – заинтересованно спросил он. – Поешь и танцуешь?

– Нет, роли в основном драматические. В театре «Адам и Лилит». Слышал о таком?

– Нет, – сознался Рудольф. Когда-то они с Беллой много ходили по театрам – она была заядлой театралкой. Но о таком он слышал впервые. – Наверное, недавно открылся, – предположил он.

– Он существует два года, но уже достаточно популярен. О нашей предыдущей постановке писали в «Санди таймс» – это был «Сон в летнюю ночь». Да, мы ставим преимущественно старых классиков! Очень актуальная пьеса – параллельный мир существует с нами рядом и живет собственной, непростой жизнью. Главный режиссер у нас – Стивен Бойд, о нем много пишут. Он совершенно необыкновенно трактует классические пьесы. Вытаскивает из старого сундука с нафталином и вдыхает в них новую жизнь… Ты, вообще, лондонец? – спросила она, поняв, что имя режиссера ни о чем ему не говорит.

– Лондонец, просто последние два года провел за границей… Вообще-то вдыхать новую жизнь в Шекспира – идея не такая новая, – отметил он.

– А в Шекспира и не надо, он всегда современен. Сейчас как раз репетируем «Макбета». Я там играю серьезную роль…

– Леди Макбет? «Ах, это проклятое пятно…» – продекламировал он с чувством.

– Вот и не угадал.

– Значит, ведьму. Одну из ведьм. Которую – первую или вторую?

– Опять мимо. Я играю леди Макдуф, – важно произнесла Мишель. – Хотя всего одна сцена, но какая! Меня закалывает наемный убийца! Зритель увидит то, чего нет в пьесе. Самое интересное – мы играем спектакль в современных костюмах. Это идея Бойда. Показать диктатора вне времени, максимально приблизить пьесу к современности. Премьера через месяц, если хочешь – приходи посмотреть.

– Интересно… С беднягой Шекспиром вытворяют такое, что его и не узнать на сцене.

– Не суди заранее. У Бойда обычно все премьеры проходят с аншлагом. Вот мы и приехали.

2

Они вышли на тротуар, и Мишель вытащила из кармана зеркальце, помаду и принялась подкрашивать губы. Она нисколько не стеснялась его. Белла обычно превращала наложение косметики в священный акт, а Мишель делала это едва не на ходу. Добившись густого карминового оттенка, она сунула помаду в карман.

– А вот и домик феи! – воскликнула она, указывая рукой в сторону серого многоквартирного дома с эркерами и башенками, выстроенного, видимо, еще до войны. Вся улица состояла из такого типа домов.

Мишель естественным движением взяла его под руку и тесно прижалась плечом. Руди даже слегка вздрогнул… и внутренне посмеялся над собой. Больше двух лет он не ходил под руку с девушкой…

Руди вспомнил вдруг деловитое хорошенькое личико шифровальщицы Розы Джекман. Он несколько раз подвозил ее до штаба. Однажды она заявила, что давно положила на него глаз, и предложила по скорому заняться любовью в автомобиле, уверенная, что Руди будет вне себя от восторга. Их сближение было стремительным и исступленным. Этот инцидент надолго оставил в нем чувство неловкости и досады на себя самого.

– Почему феи? – спросил он.

– А вот сейчас увидишь. Ты только не слишком заметно удивляйся, – предупредила она загадочно.

Консьержа в подъезде не было. Мишель позвонила в зеленую дверь на первом этаже, и из-за нее тотчас откликнулся глухой и надтреснутый голос: «Иду!».

Послышалось шарканье ног, постукивание палки, и им открыла крохотная, очень старая женщина с разлетающимися седыми волосами, в зеленом пончо, да еще и закутанная в вязаный зеленый шарф.

– Милая моя! Такая радость тебя видеть!

Мишель чмокнула старушку в морщинистую щеку и сразу бросилась мимо нее к батарее и приложила руку.

– У вас опять холодно, Лора! Неужели снова отключили? Нет, греют, но слабо. Но ведь мы все оплатили на прошлой неделе! Опять пойду с ними скандалить!

– Прости меня, деточка, – сказала старушка, голос ее звучал глухо, словно из бочки, – но я на твои деньги купила корм для птиц. А потом… я не люблю, когда в квартире жарко.

– Ах, Лора! – укоризненно воскликнула Мишель. – До жары тут очень далеко.

– Они привыкли прилетать ко мне на окно и смотрят так удивленно, когда кормушка пустая, – продолжала старушка. – Сейчас я тебе покажу. – Она зачерпнула из пакета пригоршню какого-то семени и с неожиданной живостью подняла раму и высунулась чуть не по пояс наружу.

Руди даже дернулся, чтобы подхватить ее, – ему показалось, что старушка сейчас вывалится. Под окном у нее были прикреплены какие-то полочки и жердочки. Она звякнула в колокольчик, и тут же две птицы слетели вниз, сели на жердочку и стали клевать из кормушки.

Старушка торжествующе обернулась к ним. Она сама очень напоминала какую-то зеленую птичку. Ее взгляд остановился на Руди.

– Это мой друг, его зовут Руди. А это миссис Фейн, – представила Мишель.

– Зовите меня просто Лора, – церемонно произнесла старушка. Глаза у нее оказались очень светлыми и слезящимися, с нависшими веками, но взгляд был цепким и внимательным. – А он совсем не похож на Винса… Он тебе больше подходит, милая!

– Посмотрите, Лора, что я принесла. Надеюсь, вам понравится, – торопливо проговорила Мишель.

Но имя «Винс» успело проникнуть в сознание Руди и оставить в нем не очень приятный осадок.

Мишель первая прошла из кухни в комнату – судя по всему, единственную в квартире, и, вытащив из внутреннего кармана куртки пакетик, принялась выкладывать из него на стол какие-то лоскутки под восторженные восклицания Лоры. А Руди между тем с интересом огляделся. Комната была абсолютно зеленой: зеленые стены, шторы, накидки на кресло и диван, и даже дощатый пол был выкрашен зеленой краской. И повсюду – на креслах, диване, полках, пришпиленные к портьерам – сидели и висели множество лоскутных куколок. Их было много, и все разные: в шелковых, бархатных, газовых платьях, с волосами из золотой пряжи, и у каждой – Руди присмотрелся – на спине были крохотные прозрачные крылышки. И у каждой куклы было собственное выражение лица: веселое, грустное, лукавое, капризное, добродушное…

– Какая прелесть! – восклицала Лора, пока Руди рассматривал кукол. – Шифон. Гипюр! Парча! Где ты достала такие чудные ткани? Мне уже не терпится начать новую работу…

– Конечно же в театре – обрезков от всяких тканей там полным-полно. Я еще в следующий раз принесу золотой пряжи – из нее сделана борода у Просперо, я отщипну немного, будет совсем незаметно, – пообещала Мишель.

Лора с упоением принялась перебирать лоскутки. А Мишель, подмигнув Руди, стремительно пробежала на кухню и, сунув в рот лежавшую в вазочке конфету, принялась перемывать громоздившиеся в раковине кастрюльки. Она воскликнула:

– Руди! Всех этих кукол миссис Фейн сделала сама!

Она явно хотела, чтобы он выразил свое восхищение.

– У вас необыкновенное жилище, Лора, и куклы необыкновенные, просто попадаешь в сказку, – сказал Рудольф, впрочем, вполне искренне. Бабушка немного впала в детство и играет в куклы, но эта разновидность старческого слабоумия, наверное, самая приятная из всех.

– Спасибо, ты добрый мальчик. А в фей ты веришь? – спросила старушка внезапно.

– Э… как вам сказать… – Руди вспомнил, как отец читал ему «Питера Пэна». Когда-то он верил в фей, но эта вера едва ли перешагнула порог его семилетия. Впрочем, он вспомнил несколько случаев в Ираке, когда кому только ни молился… и феям, и ангелам, и Создателю… – В какой-то степени – да.

– В наше время, когда человек так бездушно губит природу, некоторые феи воплощаются в тела людей и живут среди нас, чтобы помешать этому, – сказала старушка. – Вот Мишель – одна из таких фей. Вот эти кружева я оставлю для Титании! Мишель покровительствует сама королева фей Титания, – пояснила она Рудольфу.

Бред, чистый бред – но такой приятный, домашний…

Руди перевел взгляд на Мишель, которая, закончив мыть посуду, стремительно носилась по крошечной кухне как маленький вихрь и терла шваброй линолеум. Она заговорщицки улыбнулась Руди. Ему стало неловко, что он стоит тут, как столб.

Он только хотел спросить старушку, не течет ли у нее кран в ванной, как Мишель сказала:

– Руди сразу понял, что я фея, потому и удостоился знакомства с вами! Лора, что принести в следующий раз?

– Но мы еще посидим и попьем какао, – спохватилась старушка. – Молодому человеку понравится мое какао.

– Лора, милая, нам пора идти, но я обязательно приду, и очень скоро. – Мишель натянула на запястья рукава свитера, которые закатала перед уборкой. Она разрумянилась и немного запыхалась, и, глядя на нее, Руди решил, что именно так выглядела бы фея, вздумай она воплотиться в человеческое тело, – маленькая, проворная, изящная.

Он даже поймал себя на мысли, что с удовольствием бы остался и попил какао в компании Мишель и ее чудаковатой приятельницы. Но Мишель явно спешила.

Они вышли в прихожую. С лица Лоры вдруг сбежала улыбка, и она с каким-то испугом притянула Мишель к себе за руки.

– Тебе грозит опасность! Тебя подстерегает убийца в черном! – воскликнула она, и Руди с жалостью увидел, как ее лицо задрожало.

Мишель удивленно округлила брови, но тут же успокаивающе засмеялась.

– Лора, меня правда подстерегает убийца, и правда в черном – на сцене. Это Шекспир. Ведь я играю леди Макдуф, и сцена кончается тем, что за мной гонится убийца. Вот именно это вам и представилось.

Но старушка ее не слушала, она пристально вглядывалась в лицо девушки. Но вот ее лицо несколько расслабилось.

– Все кончится хорошо. Тебя спасет фея Титания.

Простившись с Лорой, Мишель и Руди вышли на улицу. Мишель, не дожидаясь вопросов, заговорила первая, словно испугавшись, что он поспешит и выскажет поверхностное и ошибочное мнение.

– Правда, она очень милая? У нее иногда бывают странные фантазии, но абсолютно безобидные. Она проводит время за шитьем таких вот куколок. Это ее феи, и ей нравится окружать себя ими. Это ее мир, и Лора не может без него жить. Без кукол и без своего какао.

– Ты ей помогаешь? У нее нет родных? – спросил Руди.

Мишель несколько смутилась.

– Ее родные… очень занятые люди. Они хотели поместить ее в пансионат для престарелых, но Лора категорически не соглашалась, и они на нее обиделись и перестали приходить. Они решили, что она создает им проблемы. А я… всего лишь приношу ей лоскутики для ее кукол, да изредка мою посуду. Но, конечно, ей помогают социальные службы. Обеды приносят из общественной столовой. Заходит прикрепленная медсестра.

– Это очень благородно с твоей стороны, что ты ее не оставляешь.

Мишель громко фыркнула.

– Нет тут никакого благородства, – горячо возразила она, словно он обвинил ее в чем-то предосудительном. – Прежде всего, мне самой нравится общаться с Лорой. Я вообще люблю старых людей, а у меня нет своих бабушек и дедушек. Я даже иногда думаю, что хотела бы скорее состариться и иметь право на причуды. Но знаешь, – медленно проговорила она, – ведь чужим помогать легче, чем своим, ты согласен? Будь она моей родной бабушкой – как знать, возможно, она бы раздражала меня.

Она абсолютно права, подумал Руди и представил своего отца, как тот сидит ссутулившись, с неизменным бокалом джина, и сетует на свою неудавшуюся жизнь. Бесконечные жалобы и нежелание что-то изменить. Вот они не виделись два года, и, вместо того чтобы мчаться сейчас на встречу с отцом, он отправился гулять со случайной знакомой. Джон, наверное, ругает его на чем свет стоит!

– А с родителями у тебя хорошие отношения? – спросил он, прежде чем понял, что вопрос, наверное, слишком деликатный.

– Родители у меня классные, но с ними бывают трудности…

– Ты живешь с ними?

– Нет, я снимаю квартиру. – Она остановилась и повернулась к нему. – Мне надо ехать в театр на репетицию, я опаздываю, поэтому возьму такси. Давай здесь простимся.

Начавшийся дождь покрыл ее каштановые волосы мелкими, сверкающими, как драгоценные камни, капельками воды. Она улыбнулась.

– Ты все еще хромаешь, это может быть растяжение связок. У меня когда-то тоже было растяжение, болело страшно. Надо наложить прохладный компресс перед сном. Ну… пока?

Неужели она вот так же легко исчезнет из его жизни, как вошла в нее? Руди вдруг почувствовал, что не может ее отпустить. Что очень хочет, чтобы она снова взяла его под руку, хочет почувствовать рядом ее гибкое тело.

– Я тебе позвоню, ладно? – спросил он.

– Позвони, если хочешь. Запомнишь мой мобильный? Записать, к сожалению, не на чем.

– Говори, я запомню.

Она продиктовала номер телефона и, помахав рукой, побежала вперед по тротуару, туда, где стояли черные такси. Она уже взялась за ручку дверцы, готовясь сесть в машину, когда Руди сорвался с места и, сильно припадая на ногу, подбежал к ней.

– Мишель! Когда кончится репетиция? Давай сходим куда-нибудь сегодня вечером?

Она посмотрела на него внимательным взглядом. Кажется, она ждала от него чего-то такого.

– Вечером я иду в гости, но мы можем пойти вместе. Позвони через два часа, и договоримся. Все, Стивен меня убьет. Он, наверное, и есть тот человек в черном, которым пугала меня Лора!

Рудольф постоял немного, глядя вслед отъехавшему такси. Трудно сказать, какое, собственно, он произвел на нее впечатление. Он два года не общался с девушками, одичал, отстал от жизни и устарел. Но она даже ни о чем его не спросила, не знает, кто он такой, чем занимается. Едва ли можно назвать это интересом. В то же время она пригласила его в гости к своим друзьям.

Может быть, ей просто не с кем больше пойти?

Руди направился к ближайшему метро, чтобы купить карточку и позвонить отцу из автомата. Сегодняшний вечер он проведет с этой девушкой, чем бы он ни закончился, а завтра с утра поедет в Рединг.

Мишель прибежала в театр, запыхавшись, – она сильно опаздывала. По роли она должна была предстать перед зрителями в потертых джинсах и свитере – именно такой видел выдающийся Стивен Бойд леди Макдуф, одну из жертв кровавого Макбета.

– Стивен спрашивал меня? – спросила она костюмершу Дженет, стягивая куртку.

– Да! Твою сцену вот-вот начнут репетировать.

– А ребенок где? Где мой сын? – Сына леди Макдуф должен был играть сын самого Стивена Бойда, девятилетний Сэмми.

– На сцене, все уже на сцене. Беги скорее.

Мишель остановилась за кулисами и махнула Стивену, что она здесь. Успела вовремя! Игра в этом театрике, приютившемся на окраине Хэмстеда, доставляла ей большое удовольствие, хотя и не приносила почти никаких денег – все здесь играли почти исключительно из любви к искусству. Выходит, не зря она три года посещала театральные курсы. Когда-то Мишель всерьез думала связать свою жизнь со сценой, потом ее увлекла экология. Но в какой-то момент продолжать учебу дальше она не нашла сил, захотелось круто изменить жизнь…

Сборы театр делал мизерные. Правда, последние два месяца Стивен Бойд, который пришел на смену прежнему режиссеру, пробовал изо всех сил добиться признания публики.

Театр давал Мишель возможность уйти от самой себя, примерять на себя всё новые маски, и свою внутреннюю боль выплескивать на сцене, в чужом облике. В этом была какая-то сладость и утешение.

Правда, без поддержки родителей, которые платили за ее жилье, а отец то и дело подкидывал денег младшей дочке, она бы не справилась. А как хотелось полной независимости…

Когда-нибудь она вернется в колледж… Мишель могла, в принципе, сделать это в любое время, она была одной из лучших студенток. И она вовсе не боялась видеть сочувственные лица соучеников и слушать сочувственные вздохи – ведь это она бросила его, а не он ее! Но насколько легче было переживать душевную драму в новом коллективе, где никому не известны подробности ее личной жизни…

Вот и кончается предыдущая сцена. Ее выход!

– Что же сделал мой муж такого, чтобы сбежать от правосудия? – произнесла она свою первую реплику, вкладывая в нее недоумение, обиду и страх.

– Не «мой муж», а «он», – недовольно поправил ее Стивен. – Мы договорились, что оригинальный текст не трогаем, а только вставляем злободневные реплики. Еще раз сначала, куколка.

Когда после репетиции Мишель вернулась в раздевалку, Дженет сказала:

– Совсем забыла! У тебя объявился поклонник, он приходил и спрашивал о тебе – адрес, телефон, все такое.

Перед глазами Мишель моментально возникло лицо ее нового знакомого – загорелое и мужественное, с мягким взглядом черных глаз под густыми темными ресницами. Но, впрочем, телефон она сама ему дала.

– Какой он из себя? – полюбопытствовала она.

– Честно скажу – внешность незавидная. Дядька старый, уже лет сорок, бледный какой-то, в черном допотопном пальто. Я сказала, что мы не даем адресов и что ты придешь через час. Но он, видать, не дождался. Наверное, геморрой у него разыгрался.

Мишель весело рассмеялась. Впрочем, задуматься о таинственном поклоннике у нее не осталось времени – зазвонил мобильник. Она прижала трубку к уху и услышала знакомый голос:

– Мишель? Это Руди. Ты уже освободилась?

– Да, только что. Ты не передумал?

– Передумал? Конечно нет!

– Просто я подумала, вдруг у тебя появились более важные дела…

– Никаких дел. Может быть, это ты передумала? – В его голосе послышалось напряжение.

– И я нет. Мое приглашение остается в силе, – засмеялась Мишель. – Я сейчас еду домой переодеться, а в десять мы встречаемся у галереи Тейт. Только не опаздывай, а то жутко холодно.

– Есть не опаздывать, – произнес Руди.

Ну так и есть – он вернулся из Ирака. В какой-то момент Мишель вообразила даже, романтики ради, что он сидел в тюрьме, но нет, разумеется, нет. Когда она говорила, как осуждает контрактников, отправившихся в Ирак добровольно, то заметила, как он словно хотел что-то возразить и потупил глаза. Мишель была почти уверена, что угадала. Она снова представила его решительное и в то же время задумчивое лицо, сильные изящные пальцы… Наверняка с ним произошло что-то необыкновенное. Не похож он на человека, жаждущего острых ощущений и денег. Ничего, он еще все ей расскажет.

Мишель почувствовала вдруг необычайное воодушевление и прилив сил. Как ей повезло, что она встретила этого Руди, – без него идти на вечеринку к Винсу и Люси, отмечавшим годовщину своей свадьбы, было бы тягостно, как ни старалась она внушить себе, что ей все нипочем. Теперь она придет не одна, а это большая разница. У нее и раньше не было недостатка в кавалерах, но притащить к Люси парня, до которого ей совсем нет дела, было бы нечестно. И Мишель приходила на все вечеринки (Люси всегда ее настойчиво звала) в гордом одиночестве и была всегда самой веселой и жизнерадостной.

Но теперь… Ей в самом деле захотелось еще раз увидеть нового знакомого, в котором было что-то завораживающе загадочное.

Квартирка на Элбани-роуд в районе Уолворт, которую Мишель снимала, учась в колледже вместе с подругой Агнесс Боум, теперь принадлежала ей одной – подруга уже полгода как перебралась к своему бойфренду. Мишель вполне ладила с Агнесс, хотя та и была ужасной неряхой, но иметь всю квартиру в своем распоряжении, конечно, было гораздо приятнее.

Вся коротенькая Элбани-роуд состояла из ряда примыкавших друг к другу красных кирпичных шестиэтажных домов с небольшими квартирами. Здесь жили в основном молодые семьи и одинокие представители среднего класса. Недостатком можно было считать то, что прямо под окнами тянулась выходящая здесь на поверхность линия метрополитена, и поезда грохотали с раннего утра до поздней ночи. Впрочем, Мишель уже почти перестала их замечать. Улица заканчивалась тупиком, она упиралась в бетонную стену, ограждавшую рельсы. Если пройти вдоль стены и миновать маленький сквер, можно было выйти на оживленную в любое время суток Хайборо-стрит, где Мишель садилась на автобус или ныряла в метро.

Квартира была не из самых дешевых, и, если бы не щедрость отца, Мишель не смогла бы тут жить. Но он неизменно оплачивал ее жилье и то и дело подкидывал денег на всякие расходы. Одно время, чтобы отвлечься от грустных дум, Мишель накупила себе всяких нарядов. И теперь она в затруднении стояла перед зеркальным шкафом, не зная, что выбрать.

Еще вчера она думала, что предстанет перед неверным возлюбленным и коварной подругой (боже, какая мелодрама!), его нынешней женой, в самом своем любимом платье от Гуччи, безумно дорогом и шикарном, цвета розовой фуксии, в котором казалась настоящей красавицей – не только себе, но и другим. Это было проверено, когда она устроила у себя вечеринку для друзей из театра. Но сейчас почему-то эта идея показалась мелкой.

Ее мысли занимал Рудольф, о котором она ровным счетом ничего не знала, но очень хотела узнать. Она вспоминала, как он смотрел на нее – в пабе, в автобусе, а потом на улице. Его взгляд ни за что нельзя было назвать наглым и бесцеремонным. Мишель склонна была трактовать его, как искренний интерес. И, похоже, она интересует его как женщина… Как он сразу ухватился за возможность продолжить знакомство! Ну что же – посмотрим. Сколько можно жить монашкой? Кому она хранит верность – Винсу? Смешно. Если Руди предложит проводить ее домой, она не станет отказываться. Правда, как бы не струсить в последний момент – еще совсем недавно она была правильной домашней девочкой. Шампанское – вот что всегда подбодрит и придет на помощь!

Выхватив из шкафа первое попавшееся платье – это оказалось короткое черное платье, расширяющееся внизу, с узкими бретельками, Мишель надела его и, присев к столику, налила себе из откупоренной вчера бутылки полный бокал, отпила несколько решительных глотков и принялась накладывать на веки розовые тени.

Руди приготовился ждать в условленном месте на углу Болтон Гарденс не меньше получаса, просто успел привыкнуть, что Белла всегда опаздывала, и ему это свойство казалось присущим всем девушкам. Снег перестал идти, но теплее не стало, напротив – вдоль улицы дул пронизывающий восточный ветер, пробиравший насквозь.

Но не прошло и трех минут от назначенного времени, как сзади на его плечо легка легкая ладонь. Рудольф повернулся и увидел Мишель – она была в длинном черном пальто и легких туфлях, а шею плотно обматывал толстый зеленый шарф.

3

– А вот и я! – сказала она весело. – Надеюсь, ты не успел замерзнуть?

– Кажется, еще способен двигаться… Но на самом деле ты очень точна.

– Это плохо? Ты тоже считаешь, что девушка должна опаздывать, и все такое?

– Нет, в такую погоду я особенно склонен ценить в девушке точность.

Она подхватила его под руку и со смехом повела через дорогу, и ему вдруг стало легко и весело и исчезло напряжение из-за предстоящего визита к незнакомым людям.

– Это рядом. Сразу скажу тебе, чтобы ты был в курсе, – моя подруга детства Люси и ее муж Винс празднуют годовщину свадьбы.

– Может быть, стоит купить цветы? – спросил Руди.

– Нет! Подарков велено не дарить.

Они вошли в просторный вестибюль и поднялись на лифте на самый верх, и через минуту Рудольф оказался в центре шумного общества. Они с Мишель, кажется, все-таки немного опоздали, потому что высокая блондинка в элегантном бледно-голубом платье, судя по всему – хозяйка квартиры, сказала Мишель с шутливым упреком:

– Сама виновата, мы уже почти выпили все шампанское.

И тут же взгляд ее светло-голубых зеркальных глаз устремился оценивающе на Руди, и в нем промелькнул интерес, а потом словно бы досада. Она слегка оттопырила нижнюю губу.

– Люси, это Рудольф. А это Люси, моя подруга детства, – сказала Мишель светским тоном, не замечая игры лица подруги.

– Как Пит? – спросила она, снимая пальто и бросая его на диван в просторной прихожей.

– Пит у бабушки и дедушки. У него сейчас режутся зубы, так что я им не завидую – кричит не переставая.

Отвечая Мишель, Люси не сводила с Руди выжидающего взгляда. Он ответил ей вежливой улыбкой.

Тут с двумя бокалами в руках к ним подошел высокий парень, просто неестественно красивый – румяный блондин с ореховыми глазами и капризно изогнутыми губами. Вид у него был довольно тщеславный. Но трудно не быть тщеславным такому красавчику, подумал Руди. Сам он такой тип мужчин не слишком жаловал. И почувствовал, как Мишель слегка напряглась.

– Винс, – представился парень, переводя взгляд с Мишель на Рудольфа.

– Руди, – ответил Рудольф, машинально принимая из протянутой руки бокал с коктейлем и глядя на красавца в упор. Винс – о нем что-то говорила миссис Фейн…

Люси скользнула по мужу отсутствующим взглядом и снова в упор посмотрела на Руди.

– Пойдем, я познакомлю тебя с гостями.

Но Мишель решительно схватила Руди под руку.

– Знакомиться – это такая тоска!

Она увлекла его за собой в комнату. Под пальто на ней оказалось черное короткое платье с блестками и какими-то зелеными перышками.

Бегло оглядев сборище, Руди с облегчением увидел, что одеты все очень по-разному: кто-то в костюмах и вечерних платьях, а кто-то в джинсах. Сам он позаимствовал из гардероба Джона серый кашемировый свитер, вполне элегантный. Мишель бегло познакомила его с двумя-тремя гостями, и они сели в дальний угол на мягкий диван, обтянутый кремовой кожей. Она жадно глотнула из своего бокала, и Руди отметил, что она уже, видимо, выпила перед этим. Его словно затягивал в круговорот веселый вихрь, захотелось расслабиться и не думать ни о чем.

– Ну как прошла репетиция? – спросил он. Ему было все равно, что говорить, – Мишель продолжала держать его за руку, и он чувствовал, как по его руке постепенно разливается жар.

– Плохо. Этот мальчишка, сын Стивена, все время валял дурака. Иногда с ним никак не сладишь. – Она встряхнула пышными волосами. – Потанцуем?

Руди совсем забыл про ногу и едва не поднялся следом за ней. Но представил, как будет выглядеть со стороны со своей плохо гнущейся ногой, и проговорил, скрипя зубами от досады:

– Очень бы хотел, но проклятая нога все еще болит… Прости, я лучше не буду тебя позорить.

Она взметнула на него блестящие темно-карие глаза.

– Ведь это боевая рана… Я угадала?

– С чего ты взяла? – поразился он ее догадке.

– Догадалась. Не бойся, я не собираюсь откусывать тебе голову. Только… может быть, расскажешь, с чего тебя туда занесло? – Она не отводила от него глаз, и его все сильнее затягивало в воронку ее искрящейся женской энергии.

– Если хочешь, – неожиданно пообещал он. – Только потом. Не здесь. – Он вдруг подумал, что и на самом деле хочет рассказать о том, что случилось с ним два года назад, этой девушке. Она поймет, она сможет понять правильно.

А может быть, тебе просто не хватает женской ласки?..

В эту секунду из большого музыкального центра новейшей модели грянула музыка.

– «Бэк Стрит Бойз», – проговорила Мишель. – Посвящаю этот танец тебе… как национальному герою. – Эта ирония нисколько не задела его – потому что Мишель и правда не думала его обидеть.

Мишель выпустила его руку, отчего Руди ощутил острое разочарование, вскочила с места и пошла легкой походкой на середину комнаты, где уже пустились в пляс несколько человек.

Она словно птичка впорхнула в группу танцующих и принялась покачиваться и кружиться с непередаваемым изяществом и грацией. Руди смотрел на нее как завороженный, а Мишель, поймав его взгляд, уже не отпускала его. Он видел только ее одну в этой комнате, где было, наверное, много красивых девушек, и чем дольше Мишель танцевала, тем ощутимее становились для Руди звенящие, ослепительные нити, которые протянулись от него к ней…

Кто-то сел с ним рядом, и мелодичный грудной голос проговорил над ухом:

– Правда, она исключительно забавна? Мы все любим нашу маленькую Мишель. Только эта чудачка могла надеть с итальянскими туфлями платье, купленное на распродаже в «Маркс и Спенсер».

Рудольф, с усилием оторвав взгляд от Мишель, рассеянно обернулся и увидел Люси, которая небрежно откинулась на спинку дивана. Ее длинное платье разошлось в разрезе, и обнажилась нога до самого бедра. Он отметил, что черты ее лица были совершенно правильны, классически красивы, как у греческой статуи… И голубые глаза были такими же бесстрастными, как у статуи. Впрочем, на него они смотрели оценивающе.

– Ты давно знаком с Мишель? – спросила она, подавшись вперед и как бы ненароком положив ладонь на колено Руди.

Что же она так сразу, усмехнулся про себя он.

– Достаточно долго, чтобы понять, что она не только забавна, но и хороший друг. А вы, кажется, дружите с ней с детства? – Он перевел взгляд на руку, лежавшую на его колене. – Красивое кольцо. И какой крупный бриллиант.

Люси слегка вскинула брови, убрала руку с его колена и вытянула ее вперед, любуясь кольцом.

– Да, мы давние подруги. Вы, мужчины, не понимаете, что и женщины умеют дружить, и женская дружба может быть выше всяческих житейских ситуаций.

– Я мало понимаю в женской дружбе, – пожал плечами Руди.

Его глаза снова устремились на Мишель, которая сейчас казалась ему тонким лучиком света, скользящим в пустоте. Вот она вскинула при финальных аккордах вверх руки, и он увидел, как под платьем всколыхнулась ее грудь…

Их взгляды встретились, и Мишель улыбнулась ему тепло и лукаво.

Мишель увидела, что Люси подсела к Руди, и подавила в себе желание подойти к ним и вмешаться в разговор. Она продолжала танцевать, как ни в чем не бывало, но грудь неприятно защемило. Желание остаться верной своему принципу никогда не беспокоиться о мужской верности (внешне, по крайней мере) боролось с первобытным желанием запустить в голову подруге бутылку мартини.

Музыка закончилась, и Мишель отошла к дальнему столику, чтобы взять бокал с коктейлем. Голова начинала кружиться, но Мишель знала, что это пройдет, стоит потом лишь выпить крепкого чаю с лимоном. Она стояла у столика, отпивала коктейль и упорно не оборачивалась назад. Едва они вошли с Рудольфом в квартиру, как Люси просто впилась в него взглядом!

– По-прежнему пьешь только «Ирландский шоколад»? – раздался сзади голос.

Мишель обернулась. Винс. И как всегда умопомрачительно красивый.

– Вот только здесь явно мало шоколада – надо сказать Люси, чтобы не экономила на нем, иначе пропадает весь эффект.

– Как у тебя дела? – спросил Винс, заглядывая ей в глаза. – Ты все еще в этом театре?

– Мне там все больше и больше нравится, – ответила она, привычно собираясь с духом, как всегда в его присутствии, и вдруг почувствовала, что… не чувствует ровным счетом ничего.

Да, конечно, перед ней стоял парень, в которого она была влюблена, с которым встречалась полгода и за которого мечтала выйти замуж. Но жизнь повернула иначе. В одну минуту все ее мечты разлетелись вдребезги, как и вся прежняя жизнь.

Никто и никогда не узнает, чего ей стоило тогда собрать себя из осколков и твердо решить никогда не показывать Винсу, каким потрясением было для нее их расставание…

И вот теперь ей не надо было притворяться равнодушной – ей в самом деле стало все равно! Вот Винс скользнул взглядом по ее фигуре, задержался на груди, а ей хоть бы что. Мишель так удивилась, что даже захлопала ресницами. А ведь он – вот он, тот же самый, потрясающе красивый, беспечный, божественно легкомысленный, и она та же самая… Или нет? Неужели она наконец-то освободилась?

– Кстати, заходила к твоей прабабушке, – сказала она. – Не хочешь спросить, как она поживает?

– Ну и как? – спросил он, усмехаясь.

– Лора не унывает, как всегда. Но думаю, твой звонок доставил бы ей много радости.

– Намекаешь, что я бесчувственная свинья, раз не навещаю ее? – Он с досадой поднял брови. – Брось, Мишель, ты прекрасно знаешь, какой она устроила скандал, когда отец с матерью хотели отвезти ее в пансионат «Солнечный холм», очень дорогой, между прочим…

– И этим обидела вас так глубоко, что вы с тех пор бросили ее на произвол судьбы.

– Сколько пафоса! Что с тобой? И вообще, тебя-то это как касается? Больше мы ничего для нее не можем сделать. – Его лицо покраснело. Как странно было слышать подобные упреки от маленькой Мишель. Он сосредоточенно сдвинул брови и вгляделся в нее внимательно. – Она же отказалась от нашей помощи, ей нужны только ее куклы.

– И все-таки… Впрочем, не обращай внимания на мои слова. – Она рассеянно улыбнулась и немного повернула голову, словно хотела посмотреть на что-то, происходящее сзади нее, но потом передумала.

– Этот Рудольф – он кто такой? Давно с ним встречаешься? – спросил он, глядя через плечо Мишель. Что-то, увиденное там, заставило его слегка покривить губы.

– Рудольф – юрист в крупной фирме, – сама не зная почему, сказала Мишель и удивилась себе.

– Да? Не похоже. Обычно все эти юристы любят рядиться в костюмы и галстуки, – пожал плечами Винс.

– А Руди говорит, что костюм успевает надоесть ему за рабочий день, – пожала она плечами.

– И… у вас серьезно?

– О! – Она загадочно улыбнулась. – Спасибо, что проявляешь интерес к моей жизни. Я это ценю, будь уверен. Но только тебя это совсем не касается.

– Не обязательно язвить. Я спросил, потому что… ну… не хотелось бы, чтобы ты… с первым встречным…

– Видишь ли, – перебила его Мишель. – Моим первым встречным был ты. А Руди – совсем другое дело. Тут даже никакого сравнения быть не может.

Он некоторое время обдумывал ее ответ, видимо затрудняясь, как следует его понимать.

– Я очень рад, что у тебя все хорошо. Знаешь, Мишель… – Он доверительно положил ей ладонь на голое плечо, но она отстранилась от него, как от постороннего человека, позволившего себе вольность, и проговорила отрывисто:

– Извини, Винс, там стоит Хелен, мне нужно кое-что у нее спросить…

Она залпом допила коктейль и отошла от столика, недовольная собой. Разве была необходимость так врать? Но не было никакого желания объяснять Винсу подробности своей жизни.

И все-таки ты хотела опять доказать ему, что ваше расставание тебя нисколько не задело…

Помедлив немного, Мишель храбро обернулась… и увидела пустой диван. Ни Руди, ни Люси не было. У Мишель внезапно подкатила тошнота к горлу, и сердце полетело куда-то вниз, в пустоту. Тут зазвучала песня Мадонны «Фрозен», и внезапно чья-то рука коснулась ее локтя.

Обернувшись, она вздрогнула от неожиданности. Рядом стоял Руди.

– Потанцуем?

Камень, давивший на грудь, исчез, и вместо него разлилось блаженное тепло.

– А твоя нога? – спросила она с сомнением, но сама уже опустила на его широкие плечи свои маленькие горячие ладони.

– Ногу полезно разминать. После утренней пробежки она чувствует себя значительно лучше.

Он привлек ее к себе за талию, они посмотрели друг другу в глаза, и вся комната и бывшие в ней люди окончательно перестали существовать для Мишель. С каждым мгновением жар от рук Руди все глубже проникал внутрь ее тела, а по спине пробежали мурашки.

– Ты успел побеседовать с Люси? – спросила Мишель, стараясь, чтобы голос звучал как можно более равнодушно. Ей просто необходимо было заговорить о чем-то, чтобы хоть немного отвлечься от своих ощущений, которые сбивали ее с толку и даже пугали.

– Так, перекинулись парой слов.

– Ведь она красивая, очень красивая, правда? – спросила Мишель и посмотрела на него выжидающе.

– Разве? – Он, кажется, искренне удивился. – Мне так не показалось. Наверное, она не совсем в моем вкусе.

– Все всегда от нее в восхищении, – задумчиво проговорила Мишель.

Вот сейчас ему следует сказать: «Здесь есть кто-то покрасивее». Но он не сказал.

– Ты к ней сильно привязана?

– Если она что-то тебе и наболтала, это не надо принимать слишком всерьез, – произнесла Мишель и замолчала, потупившись.

Руди танцевал прекрасно, и сейчас его хромота была даже менее заметна, чем при ходьбе. Он словно забыл, что хромает, и вел ее бережно и уверенно.

Ей вдруг захотелось остановиться, прижаться к нему всем телом, обхватить руками шею, ощутить его тело каждой своей клеточкой. Желание было таким неожиданным и сильным, что все лицо ее запылало.

– Знаешь что, – сказала она, снова поднимая взгляд. Она даже сама не знала, что скажет дальше. Впрочем, от выпитых коктейлей сейчас самое невозможное казалось простым и легким. Совсем близко Мишель увидела его глаза, темные и глубокие, и они смотрели на ее губы… с вполне угадываемым намерением. Он посмотрел ей в глаза, и она увидела в них отражение собственного желания. Ошибки быть не могло. – Мне хочется уйти отсюда прямо сейчас, – пробормотала она, не отводя глаз.

И услышала, как он задержал дыхание.

– Ни с кем не прощаясь?

Мишель кивнула. Руди решительно взял ее за руку и направился в прихожую. Там, из-под вороха брошенных пальто, он выудил свою куртку и пальто Мишель. Она быстро сунула руки в рукава, а он уже открыл дверь. Но тут в арке, ведущей в гостиную, показалась фигура в платье цвета электрик.

– Как, разве вы уже уходите?

На лице Люси, обращенном к лучшей подруге, было написано что-то, очень похожее на ненависть.

– Пока, Люси, – сказала Мишель, уже стоя в дверях. – Я позвоню потом, ладно?

И дверь захлопнулась за их спинами.

На улице Рудольф шагнул к краю тротуара и замахал рукой. Такси остановилось почти немедленно – словно давно их поджидало. Мишель назвала свой адрес – Уолворт, Элбани-роуд 19, и они скользнули в темноту на заднее сиденье, готовые перейти от объятий к поцелую.

Но в такси у Мишель неожиданно закружилась голова – подействовали два выпитых один за другим коктейля, которые она не закусила даже ягодкой. Зачем она только это сделала – забыла, что ей коктейли противопоказаны. Чувствуя на себе обеспокоенный взгляд Руди, она откинулась на сиденье и, опустив окно, жадно втянула в себя воздух.

– Ничего, – пробормотала она виновато. – Сама не знаю, что это со мной. Сейчас пройдет.

Он вытащил из кармана куртки газету и принялся ее обмахивать. У Мишель выступил на лбу противный липкий пот, все плыло перед глазами. Она была просто в отчаянии – подумать только, теперь он решит, что она какая-то больная. Мужчины не любят такого проявления слабости. Или что она струсила и решила пойти на попятный. Конечно, он жутко разочарован. Вместо поцелуя, на который он рассчитывал, ее вот-вот стошнит.

Мишель собрала всю свою волю в кулак. Только не это! А водитель еще, как нарочно, тормозит у каждого светофора, резко давит на тормоз. Она бессильно уронила голову Рудольфу на плечо, бормоча извинения.

– Пустяки, – произнес он успокаивающе, учащая взмахи газеткой. – Мы уже подъезжаем. Сейчас выпьешь крепкого кофе, и все пройдет.

– Лучше чаю, – выдавила она через силу.

Мишель плохо помнила, как вышла из машины, как он практически втащил ее на второй этаж. Едва войдя в прихожую, она бросилась в ванную, и появилась оттуда только некоторое время спустя, очень бледная, в коротком голубом халатике. Ей хотелось поскорее лечь. Но не успела она прилечь на раздвижной диван, на который было наброшено клетчатое шотландское покрывало, как потолок принялся мучительно вращаться над головой. Мишель поскорее зажмурилась и почувствовала прикосновение горячих пальцев к своей щиколотке. Рудольф снимал с нее туфли, и, несмотря на головокружение, она успела оценить его заботу и слабо пробормотала: «Спасибо».

Через какое-то время он окликнул ее, и она, открыв глаза, увидела перед собой поднос с кружкой дымящегося чая. Надо же, он даже догадался положить в чай лимон! Руди сидел на краю дивана. Мишель с трудом оперлась на локоть и увидела, что ее ноги закрыты покрывалом. Она приподнялась повыше на подушке и отбросила со лба влажные после умывания каштановые волосы.

– Спасибо, – опять проговорила она и выпила чашку до дна – чай был крепкий, как она обычно пила. – Мне ужасно жаль, что так получилось…

– Ты ни в чем не виновата, – прервал он ее жалкое лепетание, тоже сдержанно вздохнув. – Тебе надо отдохнуть, выспаться. Я сейчас пойду домой, а ты спи.

Мишель представила, что он сейчас уйдет, а завтра ее жизнь пойдет своим чередом, только без него. Он конечно же решил, что она его просто дурачит. Нет, невозможно, немыслимо, чтобы Руди исчез из ее жизни! Наверное, на ее лице отразилось отчаяние, потому что он вгляделся в нее, и его темные брови сошлись на переносице.

– Если ты свободна завтра вечером, мы можем встретиться, где ты захочешь.

Завтра? Страх предстоящей одинокой ночи, которая после встречи с ним будет многократно длиннее, холодной рукой сжал ей грудь. Мишель схватила его за руку.

– Я хочу, чтобы ты остался… сейчас.

Она сидела на кровати, напряженная как струна. Он медленно поднял руку и отвел прядь волос от ее губ. Потом так же медленно наклонился к ней, и она очень близко увидела его глаза, которые показались ей совсем черными. В следующую секунду его губы соединились с ее губами, сначала осторожно, затем более смело и уверенно.

Она зажмурилась, отдаваясь ощущениям… Его губы были нежными и нетерпеливыми одновременно. Все последствия необдуманно выпитых коктейлей улетучились, словно их и не было. Вместе с огнем, который пробежал по всем ее жилкам, Мишель ощутила могучий прилив сил и непроизвольно обхватила затылок Руди руками, чтобы продлить эти потрясающие мгновения.

Но он оторвался от нее гораздо быстрее, чем она ожидала, с какой-то торопливой решимостью. И снова повторил фразу, которая была уже совсем не актуальна:

– Тебе сейчас надо отдохнуть.

Испытывая жгучее разочарование, Мишель отодвинулась назад.

Очевидно, этот поцелуй был просто данью вежливости. А ведь там, у Винса и Люси, он просто пожирал ее страстным взглядом, тут Мишель не могла ошибиться. Но потом она сама все испортила – незачем было притрагиваться к этим дурацким коктейлям, от которых ей всегда плохо. Кстати, Люси это хорошо известно… Но если он боится, что она станет вешаться ему на шею, – он сильно ошибается.

– Да, в самом деле, меня что-то ужасно клонит в сон. Ты дверь захлопни как следует, ладно? – И она легла и отвернулась к другой стене, напряженно прислушиваясь, что происходит за ее спиной.

Он несколько секунд неуверенно топтался на месте.

– Я позвоню завтра, – услышала она его бормотание.

Потом раздались удаляющиеся в сторону прихожей шаги, потом щелкнул замок. Вот и прекрасно! Скатертью дорога. По крайней мере, большое ему спасибо, что довез ее домой… и вытеснил из головы образ Винса. А всего-то прошлой ночью она с трепетом представляла, как снова встретится с Винсом, – за этот последний год они виделись несколько раз, и эти встречи требовали у Мишель всех ее сил.

И вот прошли всего сутки, а она думала о Винсе с равнодушием и легким недоумением. И виной тому ее загадочный новый знакомый, о котором она так и не узнала никаких подробностей.

А ведь он может оказаться кем угодно – даже кровавым маньяком, подумала она с усмешкой. Но сердце подсказывало, что Руди конечно же никакой не маньяк. Впрочем, едва ли она увидит его снова… И Мишель уткнулась лицом в подушку. Если бы Даффи был с ней! Как его присутствие скрасило бы ее одиночество! Она, отгоняя от себя изо всех сил бесполезные сожаления, слушала, как грохочет под окнами поезд метрополитена, выходившего здесь на поверхность, – должно быть, последний сегодня…

4

Руди вышел на улицу и подставил лицо холодному ветру, дувшему со стороны набережной Темзы. Если бы Мишель знала, чего ему стоило уйти от нее сейчас! Но необузданное страстное желание, которое он ощутил в гостях, сменилось тревогой и жалостливой нежностью, когда в машине она с такой доверчивостью положила голову ему на плечо.

Сейчас она лежала в постели такая бледная и усталая, маленькая, как ребенок. Поцеловав ее, он понял, что должен скорее бежать, иначе потеряет контроль над собой. Руди успел заметить, как смотрел на нее этот Винс, и заметил хозяйский жест, которым он положил руку ей на плечо. А Мишель опрокидывала бокал за бокалом. Несомненно, ее связывают какие-то непростые отношения с этим красавчиком Винсом… Слишком уж демонстративно она взяла его, Руди, под руку в гостиной, когда знакомила с хозяевами квартиры.

Возможно, согласившись пойти вместе с ней на вечеринку, а потом, исчезнув тоже вместе с ней с подчеркнутой поспешностью, он уже сыграл свою роль в спектакле? Но как бы то ни было, воспользоваться ситуацией сейчас, когда она выпила лишнее, было бы нечестно, а Руди по возможности всегда старался поступать честно.

Руди перешел через пустынную улицу и остановился на другой стороне. Где-то близко прогрохотал поезд. Чтобы добраться до квартиры Джона на Флуд-стрит, придется брать такси. Эти такси за сегодняшний день истощили его и без того тощий кошелек. Ничего, он пройдется пешком – не такой уж и дальний путь. Ему не мешает немного остыть и подумать над дальнейшей жизнью. А маленькую Мишель, так неожиданно ворвавшуюся в эту жизнь, разумнее всего усилием воли выбросить из головы.

Он обогнул дом сбоку и, остановившись под каштаном, посмотрел на два окна второго этажа, выходящие в переулок, – судя по всему, это и есть ее окна. Слабый свет торшера под зеленым абажуром, который стоял у нее в изголовье, почти тут же погас – она выключила его, не вставая со своего дивана. Его сердце застучало сильно и гулко, когда он представил маленькую фигурку в голубом коротком халате, свернувшуюся в клубок на широком диване, и душу затопило мучительное и блаженное ощущение. Что это, неужели он влюблен?

Нет, это смешно. Или он забыл, чем кончилась его первая любовь, какую горькую пилюлю она ему поднесла? И разве служба в армии не сделала из него хладнокровного и насмешливого циника, как ему казалось?

Сердце никак не желало успокаиваться. Руди уже собрался решительно двинуться дальше, как вдруг заметил, что он на улице не один.

Ярдах в пятидесяти от него под следующим каштаном стоял какой-то человек и тоже смотрел на окна дома Мишель. Неужели и он высматривает окна своей дамы? Но присмотревшись повнимательнее, Руди решил, что человек не слишком годится на роль романтического влюбленного, хотя бы внешне – прежде всего, он был немолод и одет в длинное долгополое черное пальто и шляпу с широкими полями, что придавало ему комедийно-зловещий вид, а в руках держал трость с фигурной рукояткой. Скорее всего, какой-то чудак, любитель ночных прогулок.

Человек повернул лицо в сторону Руди и остановил на нем долгий неподвижный взгляд. Больше всего это лицо походило на восковую маску, но, возможно, в этом был виноват голубоватый свет фонаря, стилизованного под газовый фонарь девятнадцатого века. Человек продолжал смотреть на Руди так же пристально и бесстрастно, как перед тем смотрел на окна, и по спине Руди вдруг пробежали мурашки. И в его душу закралась тревога, и даже, пожалуй, страх. Это неподвижное лицо было странно бледным и каким-то плоским, лишенным теней, – слишком узкий рот, бесцветные брови… Возможно, при свете дня в нем не было ничего пугающего, но сейчас…

Руди сам не понимал, что на него нашло, но ему захотелось войти в освещенный подъезд, подняться к Мишель и убедиться, что у нее все в порядке. Его охватило чувство, что этот человек способен сделать что-то совсем непредвиденное, непредсказуемое. Ощущение надвигающейся опасности было таким отчетливым, что Руди невольно поднес руку к поясу, где совсем недавно у него висел нож. И тут же усмехнулся – вот он, психоз демобилизованного, о котором предупреждал командир. Надо тщательнее следить за собой.

Некоторое время они смотрели друг на друга, потом человек повернулся и не торопясь пошел вниз по Элбани-роуд, постукивая тростью.

Руди с облегчением вздохнул. Он некоторое время провожал глазами черную фигуру, пока она не скрылась в отдалении, а потом, повинуясь скорее инстинкту, чем разуму, еще час ходил взад и вперед по Элбани-роуд, не выпуская из вида освещенного подъезда Мишель. И только когда закоченел окончательно, кинул последний взгляд на ее темные окна и быстро зашагал в том же направлении, в каком удалился зловещий незнакомец, чтобы выйти на оживленную в любое время суток Хайборо-стрит, доехать до дома Джона на Флуд-стрит и поспать. А завтра утром отправиться в Рединг на встречу с отцом.

Он думал с усмешкой, что именно пуританское воспитание отца заставило его месяца три ухаживать за Беллой, прежде чем он решился поцеловать ее, а теперь уйти от девушки, которая сама попросила его остаться, и не воспользоваться случаем, посланным самой судьбой!

А Мишель в этот момент тихо отошла от окна и легла в остывшую постель. Встав, чтобы попить воды, она бросила взгляд в окно и увидела в бледно-голубом круге света от фонаря фигуру, которую безошибочно узнала. Руди! Он стоял под ее окнами и смотрел на них. Мишель в смятении отшатнулась, хотя он ни за что не разглядел бы ее сквозь опущенные жалюзи.

Он не ушел! Ее сердце забилось так сильно, что пришлось прижать к нему ладонь, чтобы немного успокоить. Боясь пошевелиться, она стояла и смотрела на Руди, и в груди разливалось тепло, словно туда проник солнечный луч. Она сама не знала, сколько они так стояли, но потом он осмотрелся по сторонам, бросил еще один взгляд на нее, надежно скрытую за жалюзи, и направился прочь. Только тогда Мишель на цыпочках, сама не замечая того, что улыбается, вернулась в постель и очень быстро заснула спокойным глубоким сном.

Когда Мишель проснулась, ее первым ощущением была радость. Она полежала немного, удивляясь себе, – уже давно она не просыпалась с подобным чувством. И тут вспомнила про Руди. Одна мысль, что он есть, что он существует, наполнила ее ликованием.

Она полежала, припоминая подробности вчерашнего дня. Когда он ушел от нее вчера, она была разочарована больше, чем могла представить, но потом увидела, как он ходит взад и вперед по тротуару перед ее домом, и это наполнило сердце пьянящей надеждой и даже уверенностью.

Разве мужчина станет просто так болтаться ночью под окнами женщины, если он равнодушен к ней?

Мишель вскочила с постели, напевая детскую песенку, и побежала в ванную. Через полчаса, отпивая горячий свежезаваренный чай, она бегло печатала на компьютере статью в экологический журнал. Уйдя из колледжа, она в свободное время продолжала собирать материал для дипломной работы и понемногу писала ее, попутно публикуя небольшие заметки. Но сегодня она то и дело отвлекалась от темы. «Он позвонит, он позвонит!» – напевало сердце, словно малиновка весной.

В общем-то в Руди нет ничего такого необыкновенного, знакомы они один день, и, если вдуматься, она о нем ничего толком не знает… Так отчего же ей сейчас так хорошо, так по-весеннему легко на сердце?

В этот момент, и правда, раздался телефонный звонок.

Мишель, словно подброшенная пружиной, сорвалась с места:

– Алло, я слушаю!

Голос в трубке был нисколько не похож на голос Руди, но знала она его очень хорошо.

– Привет, Мишель, не помешал? Ты чем-то занята?

– Привет, Винс. Сижу за компьютером. – Она уже даже не удивилась своему равнодушию.

– Вот решил тебе позвонить… сказать, что заезжал сегодня к Лоре, привез ей кое-чего из продуктов.

– Вот и хорошо сделал, очень рада за тебя. Это все, что ты хотел мне сказать? – Мишель начала немного волноваться – ведь сегодня ей должен позвонить Руди. Что, если он решит тоже позвонить утром, а у нее занято. Он подумает, что она с кем-то с утра треплется по телефону и что ей вовсе не до него. Насколько она успела составить о нем впечатление, он человек ненавязчивый.

Она принялась нетерпеливо постукивать ногой по полу.

– Я в самом деле не могу долго слушать весь ее этот вздор про фей, – говорил Винс, и в его голосе слышались несвойственные ему извиняющиеся нотки. – Это тебе он в новинку, а я им успел насытиться, – продолжал он, и его богатый модуляциями низкий бархатистый голос, который она раньше могла слушать часами, теперь казался монотонным бормотанием.

– Я должна вообще-то доделать одну работу, может быть, поболтаем в другой раз? – предложила она.

– Я… хотел встретиться с тобой. Нам нужно поговорить…

– О чем? – искренне удивилась Мишель. – Мы когда-то уже выяснили все раз и навсегда.

– Выходит, что не все. Давай сегодня на нашем старом месте?

На «нашем старом месте»? Однако! Может ли быть паб «У Джима» нашим местом, когда нас больше не существует? Есть она, и есть он, два человека, идущие по жизни разными путями.

– Сегодня я иду к родителям – у отца день рождения.

– Тогда завтра. В любое время, которое тебя устроит. Это правда очень важно.

Для тебя или для меня?

Мишель поймала себя на том, что ее вовсе не тянет с ним встречаться. А еще совсем недавно такое приглашение ужасно бы ее заинтриговало – она не смогла бы устоять, чтобы не увидеться с ним с глазу на глаз.

– Завтра едва ли я смогу. Я целыми днями очень занята.

Она услышала, как он раздраженно втянул в себя воздух.

– Со своим новым парнем?

– Работой. Ты забыл, что я работаю.

– У этого дегенерата Бойда?

– Что с тобой, Винс, ты, кажется, меня ревнуешь? – спросила она и сама поразилась своему хладнокровному, насмешливому тону. Прежде она никогда так не разговаривала с Винсом – это было бы просто немыслимо.

– А если и так, – пробормотал он, и Мишель едва поверила своим ушам.

Неужели он снова решил вернуться к старому – однажды она уже решительно отказалась продолжать с ним отношения, хотя он как-то намекнул ей, что его брак едва ли будет являться препятствием… Мишель тогда высказалась очень определенно – ничто не заставило бы ее подло обманывать Люси.

– Надеюсь, ты не станешь начинать тот старый разговор заново?

– Нет, не бойся, не стану. Но и ты брось ломаться. Не хочется об этом по телефону… Короче, я тебя буду ждать в кафешке около твоего театра! – Голос прозвучал уже по-привычному властно.

– Хорошо, только чтобы не очень долго, – согласилась наконец Мишель, главным образом чтобы поскорее освободить телефон. Но и отчасти из женского любопытства.

Что такое важное хочет сообщить ей Винс? Он давно не звонил ей сам, а если она звонила Люси домой, то, взяв трубку, он, едва сказав ей два слова, передавал трубку жене, не особо интересуясь, как у нее дела. Когда же они встречались в гостях, то болтали обо всяких пустяках, им не приходилось говорить с глазу на глаз, да никто из них и не стремился к этому.

Она повесила трубку и закончила наконец свою статью. Отправив ее электронной почтой редактору, она слегка вздохнула. Руди не позвонил пока, но впереди еще весь день. Мишель взглянула на часы и ахнула – пора спешить к родителям, а она все-таки ЗАБЫЛА купить папе подарок!

Через десять минут Мишель вылетела из подъезда и понеслась к автобусной остановке, едва избежав столкновения с мужчиной в черном пальто, который, словно кого-то поджидая, разглядывал витрину продуктовой лавки на первом этаже ее дома.

Когда отец открыл дверь Рудольфу, тому сразу бросилось в глаза, как он изменился. Постарел? Пожалуй, да. Виски определенно поседели, и уголки губ еще сильнее опустились вниз. И Рудольфа внезапно охватило щемящее чувство жалости.

– Папа… привет. Вот и я, – неловко пробормотал Рудольф и, сделав над собой совсем маленькое усилие, обнял отца.

– Руди… Вот ты и вернулся, – повторил за ним отец, слегка хлопая его по спине. – Проходи, проходи в комнату.

Они пошли в старомодно обставленную гостиную, которая притулилась в конце длинного узкого коридора. Самой современной вещью здесь был элегантный синтезатор, который был приобретен в свое время, чтобы обучать Руди, способного к музыке, фортепианной игре.

Руди обвел взглядом знакомую с детства комнату. Как странно видеть все таким, как прежде. Вот и мамино бархатное кресло стоит на том же самом месте, и на сиденье лежит вышитая подушечка.

– Мы вчера все огорчились, что ты не приехал.

Руди привычно почувствовал себя виноватым, но раскаяния не испытал.

Два года назад отец категорически не принял его решение бросить университет и поступить на контрактную службу в армию. Они расстались не очень хорошо. Тогда Рудольф не хотел слушать никаких уговоров – он чувствовал только, что не может продолжать жить прежней жизнью и хочет оказаться за тридевять земель от всех, кто знал о его разрыве с Беллой. Прежде всего, конечно, от самой Беллы. Они с отцом наговорили друг другу много неприятных вещей, и Рудольф уехал, так толком с ним и не помирившись.

Сейчас Рудольф приготовился к тому, что отец станет долго выговаривать ему за то, что он не приехал вчера, но ошибся. Оказавшись на кухне, отец повернулся и с жадностью вгляделся в его лицо.

– Как ты возмужал. А как нога? Это же счастье, что все обошлось. Я так рад, сынок.

Он неловко затоптался у стола, и Рудольфу стало стыдно за то, что он и сегодня утром не спешил – оттягивал встречу. Отец вел себя совсем не так, как ожидал Руди.

– Нога гораздо лучше – хожу уже без палки. И… я тоже очень рад тебя видеть, папа.

Сейчас он мог взглянуть на происшедшее глазами отца и понимал, насколько тот был расстроен его решением бросить университет. Сам отец считал себя неудачником – он работал учителем в школе и не слишком любил свою работу. Много лет назад, когда умерла мать Джона и Рудольфа, у Алана Хаммера, молодого и подающего надежды ученого-историка, совершенно опустились руки, он начал пить, вынужден был бросить ответственную должность в Британском музее и долго боролся с пагубной привычкой.

В конце концов он все же сумел взять себя в руки, но теперь ему было глубоко наплевать на свою карьеру – только жена его вдохновляла. Он устроился учителем истории в государственной школе и все свои упования возложил на двух сыновей. Младшего сына ожидала карьера юриста в преуспевающей фирме, и Алан страшно этим гордился.

Она сели за маленький круглый столик с потертой столешницей.

– Чаю? Пива? Или ты теперь пьешь что-то покрепче?

– Спасибо, папа, мне просто чаю. С лимоном, если можно.

– Ну… расскажи, как ты там? Ведь совсем ничего не писал, никаких подробностей, – попросил отец как-то робко.

– Я расскажу папа, обязательно расскажу, – сказал Рудольф и добавил неожиданно для себя: – Я только хочу сказать тебе, что был тогда не прав. Не стоило мне бросать учебу. Теперь все видится в ином свете.

– Ну что ты, Руди, – заторопился отец – признание сыном ошибки явно привело его в замешательство. – Тогда ты просто не мог поступить иначе. Женщины, они и не до того доведут, они над нами большую власть имеют… Ну, не будем об этом.

– Нет, папа, если хочешь, можем поговорить. Теперь все прошло, понимаешь? Сейчас мне кажется, что все случилось к лучшему – то, что у меня не вышло с Беллой. Мы не подходили друг другу. Она не так уж передо мной виновата. Я, должно быть, слишком много себе нафантазировал.

– Ты у меня всегда был добрым мальчиком, – вздохнул отец. – Вот твой мобильник – Джон просил меня передать его тебе, ты забыл его в машине. Ну как ты решил – будешь заканчивать университет?

– Да. Но до осени поработаю у Джона – надо же поддержать его. – Джон был не слишком удачливым предпринимателем. Он уже пытался стать фермером, но, несмотря на все их с Эмми старания, куры редкой австралийской породы упорно болели и не желали нестись. – И моя специальность как раз пригодится – я же в армии стал автослесарем.

– Не знаю, не знаю, зачем Джону эти подержанные автомобили. Много на них не заработаешь. Ну да делайте что хотите, я не стану вмешиваться. – Он махнул рукой. – Но если только ты хорошо подумал и решил, что юриспруденция не для тебя, – сказал отец вдруг. – Еще не поздно что-то изменить. Я ведь тоже когда-то мечтал о научной карьере… но после смерти вашей матери пошел на первую попавшуюся работу. А сейчас я думаю, Руди, что не стоит отказываться от своего призвания, что бы с тобой в жизни ни случилось.

Руди взглянул на отца едва ли не с изумлением – тот впервые говорил с ним так откровенно.

– Нет, папа, – сказал Руди, испытывая благодарность к отцу за то, что тот выразил согласие поддержать его в любом его начинании, – это было так непривычно. Последнее время он чувствовал себя не оправдавшим надежды, плохим сыном. – Мне нравится юриспруденция. Вот только теперь, после всего, что я там видел, мне немного странно представлять себя сидящим в офисе. Наверное, это чувство пройдет. Как говорил наш сержант – к войне привыкаешь быстро, а отвыкаешь долго. Представляю, каково было ребятам после Второй мировой, им-то пришлось повоевать куда больше, чем нам. Но я практически не участвовал в боевых действиях. Ну, что бы мне тебе такое рассказать…

Он поймал себя на том, что вчерашняя встреча с Мишель оттеснила военные воспоминания куда-то в призрачную даль. Сейчас она была самой большой реальностью – эти пышные коричневые волосы, бледное тонкое личико и большие темные беспокойные глаза. Как старательно она изображает, что ей хорошо и весело, а внутри вся – как натянутая пружина. А этот Винс вчера – он просто пожирал ее глазами!

– Как же тебя все-таки ранили?

– Мне тогда невероятно повезло… Знаешь, пап, там мне очень часто хотелось поиграть на синтезаторе. Это превратилось просто в навязчивую идею. Я попробую сейчас.

Он подсел к инструменту и, почему-то сильно волнуясь, взял первые аккорды шопеновского прелюда, и надо же, он только чуть-чуть споткнулся вначале. Оказалось, что ничто не забылось. Пальцы прекрасно все помнили, и Руди заиграл эту вещь, очень любимую мамой. Отец заставил его выучить этот прелюд и часто просил сыграть его по вечерам, что Руди делал с не слишком большой охотой.

Закончив, Руди повернулся к отцу и увидел, что у того по щекам бегут слезы…

Родители Мишель жили на Принц Альберт-роуд, около самого зоопарка.

Мишель, запыхавшись, нажала кнопку домофона, раздался щелчок, и голос мамы спросил:

– Кто?

– Твоя младшая дочурка, – проговорила Мишель.

Дверь, запищав, открылась, и она, как всегда, чтобы не дожидаться лифта, побежала вверх на пятый этаж, прыгая через две ступеньки.

Едва отворилась дверь, как в ноги ей бросился спутанный клубок серой шерсти.

– Даффи! Милый! Как же я по тебе соскучилась! – Конечно же первые поцелуи достались скайтерьеру Даффи.

Прижимая к себе собачье тельце, Мишель в который раз подумала, что с Даффи она не испытывала бы такого щемящего одиночества долгими вечерами. Но владелец квартиры, которую она снимала сейчас, ни в какую не соглашался на животное в доме, даже когда Мишель предлагала увеличить квартирную плату. Она мучительно скучала по Даффи и даже признавалась себе в том, что скучает по четвероногому другу еще сильнее, чем по родителям.

Мишель опоздала и ожидала увидеть все свое семейство в сборе, но, как оказалась, мама была дома одна. Мэгги задерживалось в своей школе, а отца срочно вызвали на службу. Отец Мишель, Дэвид Уорвик, был старшим инспектором полиции, поэтому, сколько Мишель себя помнила, семейные торжества часто обходились без него. Дэвид нежно любил жену и дочерей, но первейшим долгом для него была работа.

– Что у них там случилось? Очередной маньяк на Хайгетском кладбище? – спросила Мишель, проходя за мамой на кухню и сразу включаясь в приготовление салата.

Преданный Даффи следовал за ней как хвостик.

– Маньяк был на Бромптонском кладбище, ты перепутала, – поправила ее мама. – Постой, нельзя же так кромсать огурцы, солнышко!

– Я тогда глотну чего-нибудь, если не возражаешь. – И Мишель, отстраненная от салата, пройдя в гостиную, налила себе в бокал мартини, сделала несколько глотков и подхватила на руки Даффи, который тут же облизал ее лицо проворным жарким языком.

Мама по поводу мартини ничего не сказала – она давно решила, что с нравоучениями покончено, хотя ни она, ни отец особенно никогда и не донимали своих дочерей. Ее сердце болезненно сжималось при мысли о младшей дочери – ее нежная маленькая Мишель, столкнувшись с изменой любимого человека, стала резкой, рассеянной, замкнутой, бросила учебу и в ответ на вопрос: «Как твои дела, дорогая?» отвечает неизменно: «Все нормально, мам», хотя раньше очень даже любила поговорить о своих делах.

Зоя глубоко страдала, но, увлекшись последнее время индийской философией, считала, что каждый человек идет своим путем, и ее дочь должна сама пройти и перенести все испытания, выпавшие на ее долю. Достаточно того, что Мишель знает – у нее есть дом, где ей всегда рады, где всегда ее ждут и не станут задавать лишних вопросов.

– У отца, кажется, сейчас нет ничего экстраординарного… хотя в последние дни он выглядит каким-то озабоченным. Я думаю, он просто устал, – спокойно сказала она, заправляя салат жирным майонезом – в семействе Уорвик никто не боялся набрать лишние килограммы.

– Вот бы вам съездить отдохнуть в Шотландию, сколько лет собираетесь! – подхватила Мишель, закусывая выпитое шоколадной конфетой и делясь половинкой с восторженным Даффи. – И ты все хотела разыскать наши корни.

– Маклауды – известная фамилия. Видимо, когда-то связь между семьями прервалась, – проговорила Зоя, чья девичья фамилия была Маклауд. – Отец просил не ждать его – сейчас подойдет Мэгги, и сядем за стол. Ты, наверное, проголодалась?

Наверняка. Ее дочь сейчас питается кое-как, в кафе и забегаловках, готовить она никогда не любила. Но только сдержаться, не расспрашивать. Мишель за последний год похудела и побледнела, правда сегодня она выглядит непривычно веселой, и это веселье, похоже, не напускное, а искреннее.

– Ох, хоть бы Мэг отстала уже от Люси. В каждом нашем разговоре она начинает ее ругать, все никак не может успокоиться, Мама, ты бы сказала ей, – попросила Мишель, представив, что сестра сейчас опять станет донимать ее поучениями.

– Мэгги волнуется за тебя, – мягко сказала Зоя, подсаживаясь к дочери. – Я покурю, ты не против? – Даже индийская философия не помогла ей бросить эту привычку. Зоя была такой же маленькой и стройной, как Мишель, и фигурой напоминала подростка, только вьющиеся как у дочери волосы стригла коротко, и глаза у нее были совсем черные. – Ведь Люси поступила с тобой, прямо скажем, не слишком по-дружески…

А ее дочь занимается настоящим самоистязанием, считая за обязанность регулярно встречаться с подругой!

– Дыми, мамочка… Только ты тогда так прямо и скажи, что Люси увела у меня парня! – воскликнула Мишель. – Ну так вот – я повторяю вам, что никогда нельзя никого увести против его воли, как вы не поймете? А друзей нельзя выбрасывать, как старые перчатки, сами меня так учили. Я тоже не идеальная подруга, – прибавила она упрямо.

Спокойно, сказала себе Зоя. По крайней мере, она первая заговорила на тему, которая столько времени была запретной.

– Как ты думаешь, мам, – начала Мишель, задумчиво глядя в окно. Давно она не говорила с мамой с глазу на глаз и теперь вдруг захотела воспользоваться моментом. – Ведь чтобы узнать человека, не обязательно знать его много лет?

– Ты хочешь сказать, что можно быть долго знакомым с кем-то, а он возьмет и преподнесет тебе сюрприз? – Зоя открыла духовку, чтобы достать утку с брусничной подливкой – любимое блюдо мужа.

– Не совсем. Я имела в виду – вот ты встречаешь человека… мужчину… и говоришь с ним о всяких пустяках, и он ничего еще не рассказал тебе о себе, и не знаешь о его пристрастиях и занятиях… Но появляется такое чувство, словно знаешь его давно и что ты с ним в полной безопасности. Неужели это только иллюзия незрелого ума, как сказала бы Мэг? – Мишель отвернулась от окна и прямо взглянула на мать. Даффи протестующее тявкнул – он считал, что хозяйка могла бы посоветоваться с ним в первую очередь, ведь ответ на ее вопрос давно вертелся у него на языке.

– Нет, не скажу, – медленно проговорила Зоя, гася окурок в старой треснутой пепельнице. – Я понимаю, что ты имеешь в виду. Некоторые вещи женщина угадывает интуитивно. Сердцем.

А Винса я сердцем не угадала, подумала Мишель, вскакивая и затевая с Даффи игру в догонялки по гостиной, к полному его восторгу. Почему-то я была так уверена в его верности… А может быть, я только всей душой хотела, чтобы он был мне верен? И на самом деле я его совсем не знаю?

Тут прихожую огласила трель ее мобильника, который она оставила в кармане куртки.

Мишель опустила Даффи на пол, подбежала и выудила мобильник из глубины кармана – номер высветился незнакомый, но, еще только поднося телефон к уху, она уже знала, кто ей звонит.

– Алло? Мишель, это ты? – спросил голос Руди.

Вот дурачок, а кто же еще?

Она почувствовала, как сердце застучало часто, и к щекам прилила кровь.

– Да… привет, Руди.

– У тебя все в порядке? Как ты?

– Все в порядке. А ты?

– Тоже. – Стоило ей заговорить, и он увидел ее перед собой будто наяву. – Мишель, мы можем встретиться?

– Когда?

– Ты можешь сегодня? Вечером?

– Да, в семь, после репетиции. А где?

– Ты знаешь кафе «Три короны» на Чаринг Кросс?

– Я приду. До вечера.

Она нажала кнопочку и вернулась на кухню, где Зоя старательно делала вид, что ее абсолютно не интересует, с кем разговаривала только что ее дочка. Впрочем, ее сияющее лицо говорило само за себя. Неужто Мишель влюблена? Как это хорошо… И вместе с тем… страшно за нее. Ведь ее первый роман кончился так печально. Новая сердечная рана заставит ее считать себя неудачницей. Впрочем, не надо думать о плохом и не надо ничего спрашивать. Она сама расскажет, когда захочет.

– Я тут на днях встретила миссис Вэгон, – заговорила Зоя как ни в чем не бывало. – Она мне поведала такую интересную историю про своего сына, который после Оксфорда устроился работать в какую-то секретную лабораторию. Его девушка как-то раз…

5

Но тут щелкнул замок, и в прихожей раздался голос:

– А вот и именинник! Принимаю подарки и поздравления!

Дэвид Уорвик, высокий подтянутый мужчина с волевым обветренным лицом, вошел на кухню так стремительно, что Мишель даже не успела выбежать ему навстречу. В нем определенно угадывался полицейский. Светло-голубые глаза, с такой любовью смотревшие сейчас на жену и дочь, могли становиться стальными, когда нужно. Мишель в мгновение ока оказалась рядом с отцом и подставила щеку для поцелуя.

– Поздравляю! А вот мой подарок – перчатки, потому что мы с тобой всю жизнь их теряем. Интересно, над сколькими поколениями Уорвиков тяготеет это проклятье – проклятье потерянных перчаток? – затараторила она весело и оживленно, как всегда, но отец, как и мать, заметил в ней что-то новое. Мишель, казалось, вся светилась изнутри.

Дэвид незаметно переглянулся с женой и увидел, что у той тоже довольное лицо. Очевидно, в жизни его дочери произошли какие-то перемены к лучшему. Вот если бы только…

– Ну что у вас там в Ярде? Зачем тебя вызывали? – спросила Зоя.

– Ничего серьезного. Где же Мэгги? Я такой голодный, что мне не терпится сесть за стол.

– Папа, примерь хотя бы мой подарок!

Дэвид натянул подаренные младшей дочкой перчатки. Они были несколько великоваты и лилового цвета, но он изобразил полное удовлетворение и еще раз любовно чмокнул «свою малышку» в лобик.

– Послушай, Мими, а почему бы тебе не пожить какое-то время дома, с нами? Так, для разнообразия, а? – предложил он, гладя ее по распушившимся волосам. – И до театра твоего отсюда гораздо ближе добираться?

Нет, она не согласится, подумала Зоя. Сейчас ей нужна полная свобода действий.

– Спасибо, папочка, – ответила Мишель, отходя к окну, немного удивленная этим предложением – отец всегда поддерживал ее желание жить отдельно. – Но я буду вас стеснять. Я привыкла поздно ложиться, и еще привыкла питаться в кафе, так что мама будет только напрасно расстраиваться.

– Знай, что мы тебе рады всегда, – вздохнула мама.

– Я знаю! Ой, вот и Мэгги спешит! Я принесу утку. – И Мишель исчезла на кухне в сопровождении Даффи, которого, кроме общения с любимой хозяйкой, также интересовали и гастрономические вопросы.

Дэвид переглянулся с женой. Они привыкли делиться друг с другом своими тревогами за дочерей – за Мэгги, которая в свои двадцать восемь никак не могла найти себе пару, за Мишель, которая пережила жестокое разочарование в любимом. Но Дэвид не сказал, что вчера нашел в почтовом ящике письмо, где ему угрожали разделаться с его младшей дочерью, если он не выпустит младшего сына написавшего, Тома Хиггса, которого задержали по обвинению в изнасиловании малолетней. Сегодня он отправился на службу, чтобы попытаться выяснить местонахождение Хиггса-старшего, и, как оказалось, отец преступного сына уже несколько лет находился на излечении в клинике для душевнобольных. Но звонок в клинику был не слишком утешительным – Хиггс-старший несколько дней назад самовольно покинул клинику, и где он сейчас, выяснить пока не удалось.

Днем Мишель позвонила в театр, и ей сказали, что репетиция переносится на завтра из-за неотложных дел у Стивена. Скорее всего, как предположила Дженет, у его жены в очередной раз лопнуло терпение и она потребовала, чтобы супруг провел вечер с ней и сыном.

Значит, до встречи с Руди я совершенно свободна, подумала Мишель. Она вышла из автобуса, на котором ехала от родителей, и решила пройтись пешком по Пикадилли.

Падал легкий снежок и, не долетая до тротуара, таял и превращался в слякоть. Как непривычно много снега этой зимой! Мишель смотрела в низкое серое лондонское небо и думала о Руди – где он и что сейчас делает? Как странно, что ее и впрямь не слишком волнует, кто он такой и чем занимается. Конечно, узнать было бы интересно, но ей казалось, что все главное о нем она уже узнала, а все остальное примет как факт.

Он был вежлив и снисходителен с Лорой. Он позаботился о ней, когда ей стало плохо после выпитого, – по рассказам знакомых девушек Мишель знала, что парни не особенно склонны быть родной матерью заболевших подруг! И он – она все больше была склонна ценить это – не набросился на нее вчера, даже получив приглашение! Руди – не совсем обычный парень. Наверное, сегодня он что-то расскажет ей о себе. Они посидят в кафе, а потом он предложит проводить ее до дома. А потом…

Она снова отчетливо вспомнила, как вчера готова была к тому, что он останется у нее. Это она-то, скромница Мишель, которая в школе стеснялась парней и смущалась, когда ее приглашали танцевать. Винсу понадобилось несколько месяцев, чтобы добиться ее расположения.

А может быть, все очень просто – ей надоело быть одной, «брошенной», и она ухватилась за первого же мужчину, который проявил к ней интерес?

Но нет, интерес к ней проявляли и коллеги по сцене, и даже сам Стивен Бойд как-то предложил прокатиться за город вдвоем в выходные, а когда она отказалась, назвал ее ломакой.

В школе она мечтала о принце на белом коне, который увезет ее в новую, потрясающе увлекательную жизнь. Тогда она твердо решила, что отдаст свое сердце (и тело) только одному-единственному мужчине, как бы ни призывали телевидение, мода и общественное мнение к иному. Винс ухаживал за ней так упорно и так красиво, и Мишель совсем было поверила в его любовь…

Ну что же, она теперь приобрела кое-какой опыт, ей двадцать два года, и она должна бы со снисходительной усмешкой вспоминать о своих детских мечтах. Но почему-то смеяться над ними совсем не хотелось.

После расставания с Винсом у нее в самом деле мелькала мысль броситься в объятия первого мало-мальски привлекательного парня, как сделали бы на ее месте многие. Но Мишель не смогла переступить через себя, через какую-то внутреннюю брезгливость.

Что же случилось с ней сейчас?

Она ясно представила темно-серые глаза Руди под густыми ресницами и его лицо – лицо музыканта, который решил стать солдатом. Так Мишель определила про себя сущность Руди! Как сильно ее интриговало это несоответствие. Как ей хотелось, чтобы эти два часа до встречи с ним пролетели как можно быстрее! Что это – любовь с первого взгляда? Ну, насчет любви, наверное, не стоит так скоропалительно делать выводы. Но она отчетливо чувствовала, что ее влечет к этому парню с необъяснимой силой.

Мишель снова взглянула на часы. Еще час пятьдесят минут. Руки у нее совсем замерзли… Как хорошо в такую погоду погрузить пальцы в теплый мех Даффи или… согреть их на груди любимого. А может быть, и Руди сейчас тоже с нетерпением ждет свидания и думает, что она еще занята в театре. Она просто позвонит ему и скажет, что уже освободилась – что же тут такого? Конечно, Мэгги бы решительно осудила ее за проявление нетерпения – она сказала бы, что мужчину можно этим только отпугнуть. На свидания не торопиться надо, на них полагается опаздывать, так считали еще наши прабабушки.

Возможно, они правы. Но Мэгги-то сильна только в теории… Если Руди испугается ее нетерпения – тем лучше, по крайней мере она не будет строить иллюзий.

С сильно забившимся сердцем Мишель набрала номер телефона Руди.

– Мишель? Это ты? – немедленно услышала она его голос, который звучал встревоженно. – Что-то случилось?

Почему он решил, что что-то случилось?

– Нет, я просто… уже освободилась. Если ты не занят, мы могли бы встретиться немного раньше, – выпалила она одним махом и приготовилась услышать что-то вроде: «Извини, но сейчас я занят». После истории с Винсом робкая школьница время от времени снова одерживала над ней верх.

– Где ты сейчас? Дома? – спросил он, как ей показалось, с беспокойством.

– Подхожу к Риджент-стрит… и очень замерзла.

– Там рядом есть куда зайти погреться? Подожди меня в каком-нибудь магазине, я подъеду через десять минут.

Она хотела сказать, что бежать сломя голову нет необходимости, но он уже отключился. Мишель представила, что увидит Руди уже через десять минут, и в груди разлилось возбуждающее тепло. Она зашла в ближайший универмаг и встала у витрины, глядя на улицу, где сгущались январские сумерки. Какая холодная выдалась в этом году зима! Сейчас они снова увидятся и… но лучше ничего не загадывать. Все пойдет так, как суждено, сказала бы Лора, и Мишель как никогда была готова принять фаталистическую точку зрения старой женщины. Сколько ни старайся, ни измышляй уловки, ни пытайся направить ситуацию по-своему – будущее предначертано, и судьба каждого человека записана в Книге жизни.

На углу Риджент-стрит резко затормозил автомобиль, из него вышел Руди, остановился и огляделся вокруг с взволнованным видом. Мишель легко вздохнула, улыбнулась и, не торопясь, вышла из магазина. Сейчас надо держать себя в руках.

– Я здесь!

Он повернулся и замер. В серебристом свете сумерек она показалась ему удивительно красивой. Каштановые волосы распушились вокруг нежно-розовых щек мелкими колечками, глаза сияли как звезды. Руди почувствовал, как у него перехватило дыхание. Она казалась ему потрясающе красивой, самой прекрасной девушкой на свете.

И как это он воображал, что сейчас они мирно отправятся в кафе, спокойно сядут за столик и поведут неторопливую беседу? Сейчас, увидев Мишель, Руди понял, что больше всего хочет оказаться с ней в уединенном месте, хочет покрыть поцелуями это очаровательное личико и стройную шейку, хочет прижать ее к себе и ощутить теплое, гибкое, полное огня тело, которое скрыто под этой толстой курткой, под свитером крупной вязки и черными вельветовыми брюками. Сила влечения потрясла его – он не помнил, чтобы Белле удавалось когда-либо так его воспламенить.

Мишель несколько мгновений смотрела ему в глаза. Ее глаза полыхнули огнем, и Рудольфу показалось, что сейчас она бросится ему на шею. Но, разумеется, это была игра воображения. Она вместо этого произнесла довольно будничным голосом:

– Если ты не против, пройдем через парк? Все как-то некогда гулять, а хочется немного подышать воздухом.

Она взяла инициативу в свои руки, и Рудольфу оставалось только подчиниться. Они перешли дорогу, и у входа в парк она продела ему под локоть свою руку без перчатки и, не глядя на него, увлекла его на боковую пустынную аллею, где не гуляли любители собак со своими питомцами и не бегали трусцой бодрые старички. У Рудольфа сильно забилось сердце.

– Я привыкла гулять с Даффи, а без него скучно. Даффи – это моя собака, он сейчас живет у родителей, – пояснила она, не дожидаясь вопроса. – А у тебя была когда-нибудь собака?

– Да, в детстве, – ответил он, не узнавая собственного голоса. – Его звали Раф, огромный черный пес, которого подарила мне бабушка на десять лет. Конечно, тогда он был маленьким щенком, и все думали, что это будет пудель, а вырос он больше ньюфаундленда. Восемь лет он был мне самым близким другом…

Он не стал говорить, что Рафа сбила машина в двух шагах от дома – он выбежал за ворота, которые случайно оставили открытыми, и побежал через дорогу навстречу Рудольфу, шедшему с автобусной остановки домой. Но Мишель, кажется, почувствовала, что у этой истории печальный конец, и, глубоко вздохнув, крепче сжала ему руку. Пройдя еще несколько шагов, она остановилась, повернулась к нему и обхватила его за шею. Рудольф склонился к ней, вдохнул сладкий запах ее кожи и сначала коснулся губами ее по-детски мягкой щеки, а потом нашел ее губы.

Едва их губы соединились, как по телу Мишель пронеслась горячая волна, по пути оплавляя и обращая в воск каждую клеточку тела. Испытывая настоятельную потребность в более полном соединении, она прижалась к нему, а Рудольф крепче обхватил ее.

Он никогда не испытывал прежде такого жгучего желания. Ее губы раскрылись навстречу его губам, и он понял, что теряет контроль над собой. Мишель почувствовала это и поняла, что они должны остановиться… но она не хотела. Поцелуи Винса никогда не пробуждали в ней страсть такой силы.

Рудольф ощутил ее отклик, и в голове стремительно пронеслось: «Быстрее поймать такси и поехать к ней… или ко мне, неважно, главное – туда, где есть кровать».

Но по спине пробежал отрезвляющий холодок. Она – сущее дитя и вовсе не похожа на современную девчонку, которой все нипочем, он понял это еще вчера. Сейчас ему казалось, что когда она вчера попросила его не уходить, то нуждалась не столько в эротическом приключении, сколько в утешении.

Мишель слегка подалась назад и, оторвавшись от него, с тихим стоном уткнулась головой ему в грудь, и этот доверчивый жест наполнил его нежностью и остудил пламя страсти. Руди все еще чувствовал вкус ее губ, но теперь главным казалось – сделать все так, как хочет она.

Ты всегда был нерешительным с женщинами, промелькнуло в голове. Потому у тебя, наверное, не получилось с Беллой. И Мишель сейчас поймет, что ты мямля. Но уважение к женщине, которое он впитал с детства, оказалось сильнее. Стараясь успокоить бешеное сердцебиение, Руди провел по лбу дрожащими пальцами, откидывая назад волосы.

Она снова продела руку ему под локоть и потянула дальше по аллее. Он несколько раз глубоко втянул в себя воздух.

Ему отчетливо вспомнился вчерашний вечер у Люси и Винса, ее хороших знакомых. И вспомнился взгляд, которым Винс, златокудрый ореховоглазый красавец, смотрел на Мишель.

– Этот Винс, муж Люси, кажется, к тебе неравнодушен? – вдруг вырвалось у него совершенно непреднамеренно.

Руди замер, проклиная себя за идиотизм. Сейчас она даст ему понять, что не стоит совать нос не в свое дело.

Она сделала вид, что разглядывает клумбу, на которой были посажены розы. Теперь их закрывала рогожа, и сорт цветов определить не представлялось возможным.

– А что – так заметно?

– Еще бы, – сказал Руди как можно более равнодушно. Он сам не знал, какого ожидает от нее ответа – ведь она может ответить все, что угодно.

– Когда-то мне тоже так казалось, только это прошло, – обронила Мишель тоже равнодушно. – Если хочешь знать, когда-то мне даже казалось, что у нас что-то получится. Мы долго встречались, всюду ходили вместе… Я даже вообразила себе, что мы составляем подходящую пару. Я просто очень торопила события.

Она любила его, Рудольфу стало ясно это. Любила, а он… предпочел ее подругу? А Мишель, наверное, продолжает любить и теперь. Нельзя сказать, чтобы эта мысль его согрела – напротив, в груди вдруг воцарился арктический холод.

– Он выбрал твою лучшую подругу?

Черт, зачем он спрашивает это? Ну это уже свинство – так лезть в душу. Рудольф не узнавал сам себя и на мгновение подумал, что Мишель сейчас в гневе повернется и уйдет. Но ему вдруг настоятельно потребовалось знать. Мишель ниже наклонилась над цветами.

– Летом здесь цветут мои любимые розы – «Глория Дей». Они, собственно, и сейчас здесь – зимуют под этой паклей. – Она выпрямилась и посмотрела на него серьезно, даже строго. – Да, он выбрал мою подругу. По-твоему, это в самом деле так странно – желать счастья двум людям, которые тебе нравятся?

Она, кажется, говорила абсолютно искренне.

– Неужели ты такой ангел? – поразился он.

– А что я должна была сделать – отравить их? Тогда все вокруг удивлялись бы меньше? – Она медленно двинулась дальше по дорожке, и Руди шел следом за ней, не отрывая глаз от ее стройной шейки, небрежно обмотанной длинным зеленым шарфом.

– Прости, я идиот, – пробормотал он.

– Конечно, не могу сказать, что я пережила счастливые минуты, – заговорила она снова, словно отчасти соглашаясь с ним. – Но я… – Она легко вздохнула. – Я сказала себе: «Мишель, вот ситуация, в которой ты или будешь на высоте, или нет». По крайней мере, папа всегда учил меня напоминать себе об этом время от времени. – Она тут же мысленно выругала себя – это выглядело так, словно она добивается его похвалы. Нет, в самом деле, расхвасталась. – К тому же было еще одно – главное обстоятельство. И именно это обстоятельство сыграло решающую роль. – Она легко вздохнула. – В общем… однажды Винс пришел на свидание – он уже работал в фирме отца – позже обычного… – Вид у него тогда был просто жуткий, и Мишель готова была подумать что угодно – вплоть до того, что он растратил казенные деньги или узнал о своей смертельной болезни. Она уже потом поняла – Винс принимал вид трагического героя всякий раз, когда должен разрешить очередную проблему – или хочет, чтобы эту проблему разрешили за него. – И он признался мне… что у Люси будет ребенок… от него. Что все произошло случайно. И он не хочет со мной расставаться.

Люси потом рассказала ей несколько другую версию. По этой версии Винс уже некоторое время тяготился обществом Мишель и собирался расстаться с ней, но, жалея ее, все оттягивал момент объяснений. Про это говорить совсем не хотелось.

– Конечно, я сказала, что он должен уйти к Люси. Ради этого ребенка. Люси потом сказала, что их чувство зародилось давно… Я решила, что Винс – он вообще-то очень добрый – хочет смягчить для меня удар. Люси говорила, что они оба хотели этого ребенка. Она также очень хотела, чтобы мы с ней по-прежнему оставались подругами. Короче, они очень быстро поженились, переехали жить в квартиру Винса, а я по-прежнему хожу к ним в гости, – скороговоркой закончила она.

Руди потрясенно молчал. Они предали ее оба – и Винс, и Люси. Они встречались за ее спиной, когда она верила, что Винс любит ее. А потом – какое страдание она должна была вынести – видеть регулярно любимого (она любила и, наверное, до сих пор его любит!), который уже принадлежит другой женщине. Сам он, узнав, что Белла принадлежит другому, не смог даже остаться с ней в одной стране!

– Ты продолжаешь с ней дружить… Но как твоя лучшая и близкая подруга, она должна была…

Мишель стремительным движением закрыла ему рот ладонью.

– Я сама все знаю, что ты можешь сказать. Поверь, мне достаточно наговорили о том, что она должна была, мои сестра и мама.

– А ты сама так не считаешь? Ты могла бы поступить, как она?

– Откуда я знаю, что я могла и что не могла? – возразила она горячо. – Я не была в ее ситуации. Я представляю, что их потянуло друг другу с такой силой, что они не смогли устоять. Кто же тут виноват? И я сама… не всегда была идеальной подругой. – Она вскинула плечи. – Мы дружим с Люси с пятого класса – когда я перешла в эту частную школу. Знаешь, как там относятся к новичкам? Люси была самой красивой и самой популярной девчонкой, и она сразу взяла меня под свою защиту.

– Ты нуждалась в защите? Ты, как мне кажется, не из робких…

– Ну… тогда, наверное, я была и правду робкой, комплексовала из-за внешности. И я никогда не любила конфликтов и драк. С такой авторитетной подругой, как Люси, мне было… проще. И я ей до сих пор признательна. Но однажды я поступила предательски по отношению к ней.

– Не могу поверить.

– Потому что я на самом деле никакой не ангел. Летом мы были в скаутском спортивном лагере, и Люси натерла ногу и не могла идти в поход. Она хотела, чтобы я осталась с ней. А я очень хотела пойти, и пошла. Но Люси меня тогда простила… хотя и не сразу.

– Вам тогда было, наверное, лет по десять. И, по-моему, это никак не сопоставимо…

– А по-моему, предательство есть предательство в любом возрасте. Ты разве не согласен?

– Согласен. Но в твоем случае я не вижу никакого предательства… – Он не стал говорить вслух, что Люси уже тогда, видимо, была большой эгоисткой, если хотела, чтобы Мишель из-за нее отказалась от удовольствия пойти в поход.

– Люси всегда была красавицей, и всегда за ней увивались мальчишки, – продолжала Мишель, не слушая его. – Но один раз, в последнем классе, к нам пришел новенький, и… он очень понравился Люси, а ему… ну, я ему понравилась больше.

– И ты почувствовала себя виноватой?

Она сердито взглянула на него.

– Вот и не угадал! Просто я была к нему равнодушна и сделала все, чтобы он проявил внимание к Люси.

Интересно, как она это делала?

– Как видно, твоя Люси для тебя дороже всех парней, – сказал он с внезапным раздражением.

Она фыркнула.

– У меня нормальная ориентация, если ты на что-то намекаешь. Но я считаю, что друзей надо прощать за все.

6

Некоторое время они шли молча. Кто я такой, чтобы читать ей наставления, думал Рудольф. Люси пользуется ее добротой и благородством, она, как видно, просто не может допустить, чтобы Мишель кому-то понравилась больше. Он покосился на нее – она спрятала руки в рукава куртки, на ней снова не было перчаток.

– Ты замерзла?

– Чуть-чуть. Но я люблю, когда холодно, – сказала она, мелко стуча зубами. – Хотя в холодную погоду хорошо и посидеть в тепле, со стаканчиком глинтвейна.

Рудольф остановился и, медленно взяв ее за руки, поднес ее пальцы к губам и подышал на них. Она замерла и подняла на него глаза, которые показались ему в тени густых ресниц совсем черными, огромными и печальными. Сейчас у нее был такой вид, словно она вообще не умеет улыбаться. И внутри все у него сжалось от жалости и нежности. Руди поймал себя на странном чувстве – он готов был пойти к этому самому Винсу и пинками пригнать его к ней, только бы она не страдала. А для Люси он нашел бы пару ласковых слов…

– А ты совсем не замерз. У тебя руки даже горячие… – пробормотала Мишель удивленно, глядя ему в глаза. Жар от его рук медленно проник в нее, поднялся до плеч, дошел до сердца… Она затаила дыхание.

Если бы она знала, что одна ее близость согревала его лучше любого глинтвейна. А увидев, как она снова улыбается, он едва не подпрыгнул от радости.

– Насчет глинтвейна… я знаю тут неподалеку такое место.

– Я тоже, только они варят его на Рождество и на Новый год, но праздники уже кончились.

– Давай все-таки заглянем?

Она кивнула, Руди подхватил ее под локоть, и они побежали через дорогу на желтый свет светофора. На другой стороне он резко обернулся.

– Ты не знаешь того типа?

– Какого? – Мишель тоже обернулась, и ее волосы скользнули по его губам.

Но высокий странный человек в черном пальто, который стоял у светофора, уже успел исчезнуть. Или Руди только показалось…

– Его нет… ничего, забудь.

В шведском кафе, несмотря на вечер, народу было немного, а глинтвейн по-прежнему подавали! Они заказали по большому бокалу, и еще маленьких пирожков с мясом, потому что оба проголодались.

– Ну расскажи наконец, как тебя занесло в Ирак? – спросила она, и в ее голосе появились прежние шутливые нотки. – Патриотический порыв? Ненависть к тирану?

– Скорее, природная глупость, – с усмешкой произнес он, подделываясь под ее тон.

– Тут замешана женщина? – Мишель не донесла до рта пирожок. – Я почему-то так сразу и подумала. Неужели она тебя отвергла и ты из-за этого полез к черту на рога?

Она решила, кажется, что личная драма – удел ее одной? Что его история просто забавна? Ну что же, он был готов ее посмешить.

– Сейчас мне это тоже кажется странным, но тогда я так не думал. Казалось, что небо рушится, – пожал он плечами и отпил горячий ароматный напиток. – Впрочем, может быть, ты больше любишь анекдоты из армейской жизни?

Она сразу стала серьезной.

– Прости. Если не хочешь, можешь не продолжать.

– Да нет, просто не уверен, что это интересно.

Она посмотрела на него очень внимательно.

– Нет, мне правда интересно.

Рудольф почувствовал, как в его голове прокручивается назад пленка – словно он готовился заново посмотреть уже знакомый фильм, где главную роль играл известный ему человек. И ощущения были примерно те же, как когда говоришь о хорошем знакомом, которого постигла небольшая неприятность – с легким дружеским сочувствием.

– Как звали твою девушку?

– Белла.

Мишель пожала плечами.

– Имя из романа Диккенса.

– Белла и была словно из романа Диккенса. Она училась в Лондоне, но приезжала на выходные к родителям – ее отец, Джозеф Николсон, преподавал у нас на юридическом факультете римское право. Она казалась мне очень красивой. Она и правда была красивой – такие длинные локоны до талии…

Мишель фыркнула.

– Белокурые, конечно?

– Нет, она была брюнетка, с синими глазами, и к тому же очень серьезная, училась она на политолога. Мы познакомились на одном дне рождения и много танцевали. После этого вечера мы стали встречаться.

– Дискотеки, кино, ночные клубы…

– Скорее театры и консерватория. Она признавала только классическую музыку. – Руди улыбнулся, вспоминая, как едва высиживал долгие фортепианные концерты – он тогда еще не успел отдохнуть от навязанных ему занятий с учителем музыки.

Наверное, эта Белла была жуткой занудой, подумала Мишель, заранее переполняясь неприязнью к неведомой ей Белле. Ей показалось очень важным узнать его историю от начала до конца.

– И что дальше? Она ответила взаимностью?

– Пожалуй, вначале наши отношения были чисто дружескими. Мы гуляли, разговаривали, обсуждали политику. Белла была настроена получить работу в парламенте, она в самом деле хорошо разбиралась во всех политических течениях. Летом мы поехали в студенческий лагерь, и вот там как-то на берегу моря впервые поцеловались…

– Впервые? Она была такой недотрогой?

– Пожалуй, можно сказать и так, она была действительно серьезной и очень спокойной девушкой… Мы встречались почти год, но наши отношения оставались платоническими. Иногда я думал, что главное для нее – будущая карьера. Мне долго казалось, что нас связывает исключительно дружба. Но потом, после этого поцелуя, я стал видеть наши встречи в несколько ином свете. И мы как-то одновременно решили, что влюблены друг в друга.

Руди хорошо помнил долгие объятия и довольно смелые ласки, которыми они одаривали друг друга, но отчего-то весьма смутно припоминал, что при этом испытывал.

Мишель молча смотрела на него, предоставив ему рассказывать дальше.

– Как-то… это была уже осень… Белла пригласила меня на свой день рождения. Сказала, что всегда празднует его исключительно с родителями, и я представил, что практически уже принят в семейный круг. Я к тому времени уже несколько раз бывал у нее дома. Накануне я съездил в Лондон и купил ей подарок – золотые швейцарские часы, истратил все свои сбережения. Еще купил большой букет лилий. Других цветов она не признавала.

Да, большая оригиналка, подумала Мишель. И какая-то вялая холодная рыба!

– Утром в день ее рождения я вдруг решил, что должен поздравить ее пораньше, хотя приглашен был на пять часов. И вот часов в двенадцать – а это была суббота – я позвонил в ее дверь… – продолжал Рудольф. – Тебе все еще интересно? – спросил он неожиданно и взглянул на нее.

Мишель, напряженно сдвинув брови, слушала его с каким-то болезненным вниманием.

– Продолжай… пожалуйста, – попросила она тихо.

– Глинтвейн совсем остыл, – сказал он, с сожалением глядя в свой бокал.

– Знаешь, ты дальше не рассказывай, – вдруг проговорила она, глядя на него большими глазами, в которых давно не было и тени прежней шутливости. – И прости, что я пристала к тебе с расспросами.

– Чушь, Мишель! Все давно прошло и забыто. – Должно быть, он впал в слишком драматический тон. Сейчас его история казалась ему весьма банальной, но в глазах Мишель он прочитал больше, чем просто интерес, похоже было, что она взволнована не на шутку.

– Дверь открыла мать Беллы. Я, такой радостный, сказал, что хочу поздравить Беллу пораньше, а она посмотрела на меня как-то очень странно и предложила пройти в гостиную. И там сказала мне, что Белла… пошла на прием к гинекологу, проконсультироваться по поводу своей беременности, – усмехнулся он.

Мишель так вся и замерла на стуле. Какой это был шок для него!

– Я не сразу понял, о чем она говорит, но она растолковала, что у Беллы уже некоторое время самые серьезные отношения с другим мужчиной, с которым она познакомилась в Лондоне, старше ее и с положением… И скоро они поженятся. А меня, оказывается, ей было просто жаль, и она никак не могла собраться с духом, чтобы все рассказать мне. Ко мне она испытывает чисто дружеские чувства, а с этим неведомым мне мужчиной они безумно любят друг друга, но Белла очень добрая и мучается, что причинит мне боль. Она как раз сегодня собиралась объясниться со мной, но накануне так страдала, что она, ее мать, делает это за нее. Самое лучшее для меня будет поскорее забыть Беллу и больше не видеться с ней.

Потом она вынесла мне из спальни Беллы фотографию в серебряной рамке. Она там стоит в купальнике, а ее обнимает какой-то незнакомый мне тип в плавках.

– И что же ты? – выдавила Мишель. Сейчас его история казалась ей поистине ужасной. Но какое же ничтожество эта Белла, если она сама не нашла в себе порядочности объясниться, позволяла Руди ухаживать за собой, встречаясь одновременно с другим, а потом поручила дать ему от ворот поворот своей матери.

– Кажется, я был скорее взбешен, чем раздавлен. Я не помню, как оказался на улице, подошел к реке и долго стоял на мосту. Цветы бросил в воду, а потом туда полетели и часы. – Мишель ахнула. – А потом я пошел в деканат и сказал, что забираю документы, но меня уговорили взять отпуск. Я поехал в Лондон и там поступил на службу в армию.

Мишель, которая, слушая окончание его истории, практически перестала дышать, несколько раз глубоко вздохнула.

– И неужели ты так и не увиделся с ней больше, не поговорил?

– У меня не было ни сил, ни желания. Я хотел позвонить ей и пожелать счастья, но не был уверен, что смогу сохранить спокойствие. Мне хотелось поскорее исчезнуть из Англии. Я не думал о будущем.

– Знаешь… ее поведение не назовешь честным, – сурово проговорила Мишель и положила ладонь ему на руку.

– Потом… уже там… я немного успокоился, даже подыскал ей оправдания. Я решил, что виноват во всем сам – просто ей надоела моя нерешительность, так я считал. Я должен был действовать более по-мужски, напористо…

Он рассказывает мне об этом, словно своему приятелю, вдруг поймала себя Мишель на мысли, и сердце у нее упало. Он любит по-прежнему одну Беллу, это яснее ясного… Так тебе и надо!

Ей стало стыдно оттого, что в начале его рассказа она отнеслась к нему легкомысленно. Наверное, ей просто очень хотелось, чтобы его история оказалась несерьезной…

– Через какое-то время я получил от нее письмо. Но я выбросил его, не читая. Не хотелось больше ничего знать о ней… А знаешь – я никому еще не рассказывал об этом во всех подробностях. Даже брату. Просто теперь я понял, что все это было далеко не так серьезно, как казалось тогда.

Теперь, когда Руди впервые поделился всеми деталями своего неудачного романа с Мишель, которая умела слушать так, как никто другой, он вдруг с предельной ясностью понял – тогда пострадало не столько его сердце, сколько самолюбие. Обида на Беллу до сих пор была жива… и только. Он не испытывал ничего, хоть сколько-то напоминавшего любовь.

– Ты правильно тогда поступил, – медленно сказала Мишель, которая пропустила его последние слова мимо ушей. – Конечно, отправиться на войну – это слишком опрометчивый шаг. Но если выбросил из сердца, то уже не может быть пути назад. По-моему, прошлое вернуть нельзя.

Ей тут же стало неловко за свои банальные слова. Нет, разве можно обобщать отношения двух людей, ни на кого не похожих? Смутившись, она взяла остававшийся на тарелке пирожок и впилась в него зубами – последнее время она питалась в основном йогуртом и бананами из супермаркета на углу Элбани-роуд.

А Рудольф смотрел на нее и не мог отвести взгляд. Какая она красивая сейчас, когда ест этот пирожок! И что это за сладкий дурман, который не рассеивается вот уже сутки? Еще вчера он готов был принять ее за легкомысленную девчонку, любительницу новых знакомств, которой достаточно ощутить влечение к особи противоположного пола, чтобы скоротать в постели ни к чему не обязывающую ночь… Он и сам вначале был готов пойти ей навстречу от всей души.

Но что-то изменилось, и Руди даже не смог уловить момент, когда именно это произошло. Сейчас больше всего ему хотелось поцеловать ей руку, и это было, наверное, очень смешно. Кто-то сказал ему, что если война не сделает тебя прожженным циником, но наверняка сделает сентиментальным идиотом. Рудольф никогда не был особенно находчив и развязен с женщинами, а теперь вовсе не находил слов. Он как-то незаметно для себя рассказал ей свою историю с Беллой – в ответ на ее историю – и теперь вдруг понял, что поступил, как круглый дурак. Одной женщине рассказывать о другой – это ли не верх идиотизма! Психологи бы сказали, что, будучи лишен материнской ласки, он хочет подсознательно найти мать в своей девушке. Впрочем, больше всего его сейчас занимал ее рассказ о преданной любви, от которого у него на душе стало тяжело, холодно и одиноко, как никогда прежде.

Она любит своего Винса, она по-прежнему продолжает его любить! Только любовь могла заставить ее продолжать видеться с парнем, который ее бросил, и она готова поддерживать отношения с вероломной подругой, чтобы иметь возможность видеть любимого! Это ли не самоотверженная женская любовь!

А Мишель думала – ну вот, мы выложили друг другу наши истории, хотя мы знакомы всего сутки! Наверное, так выкладываешь подноготную о себе попутчику в поезде, с которым больше не предполагаешь увидеться…

Но нет, подумала она, замирая, к Руди это вовсе не относится. Как странно – ее вот уже сутки не покидает чувство, что они знакомы давным-давно. Вот сейчас они молчат, и это молчание вовсе не вызывает неловкости. Оно не разделяет, напротив – сближает их еще больше, чем только что оказанное друг другу доверие. Ей казалось, что она могла сказать ему все, что угодно. И даже глупость. И не надо стараться быть умной и занимательной. Она могла быть с ним сама собой – то умной, то полной дурой, то злой, то сентиментальной. И он все равно ее поймет и снисходительно, по-мужски простит все ее слабости. Но Белла… она своим обманом нанесла ему незаживающую рану. При мысли о Белле Мишель переполнило что-то очень похожее на ненависть.

Сделав это открытие, Мишель едва не подавилась пирожком и поспешно запила его оставшимся в бокале глинтвейном.

– Чем ты сейчас собираешься заняться? Пойдешь работать или собираешься доучиться? – Мишель вдруг вспомнила, как вчера сказала Винсу, что Руди юрист! И в очередной раз устыдилась своей лжи. Но подумать только, как близка она оказалась к истине.

– Сейчас поработаю у брата в гараже – перед тобой, между прочим, квалифицированный автослесарь. – Он вспомнил, как в считанные минуты под пулями починил мотор бронемашины, за что удостоился рукопожатия от скупого на похвалы майора Паркинсона. – А потом, наверное, пойду доучиваться… – Эти слова последнее время вызывали в нем какой-то внутренний протест, в котором он еще не мог толком разобраться. Была ли профессия юриста полностью его выбором, или к ней его настойчиво подталкивал отец, который считал, что быть юристом, особенно адвокатом, в наше время – верх преуспеяния и удачливости? Да, Руди был не против. Но сейчас…

– А где будешь жить? Сначала, наверное, у родителей? У тебя большая семья? – Спросив это, она потупилась, словно стесняясь своей настырности, но тут же снова подняла на него свои темно-карие (иногда они казались совсем черными) глаза, в которых читался искренний интерес, и у Рудольфа внутри все стало стремительно плавиться. Неужели этой потрясающей, очаровательной, не похожей ни на какую другую девчонке интересны его планы, мысли, чувства?

– Не очень – отец и старший брат, – сказал он, завороженно глядя, как она пальцами с маленькими, ровными, безо всякого лака ноготками скатывает в комочек бумажную салфетку.

– А твоя мама?..

– Умерла… давно.

– Извини.

– Ну что ты, за что же? Я ее не помню, знаю только по воспоминаниям Джона. Джон старше на пять лет. Отец почти не рассказывал о ней. Она была его единственной любовью, – произнес Руди медленно, словно впервые делая для себя это открытие. Сколько раз они с Джоном подростками мечтали, чтобы отец нашел себе подходящую женщину и женился снова – они полагали, что это даст им свободу, избавит от нуднейших нотаций и постоянных поучений. Слишком много времени посвящал отец воспитанию сыновей, которое давило на них невыносимо тяжелым бременем.

Руди вспомнил фотографию, которая стояла у отца на письменном столе, сколько он себя помнил, – на ней были запечатлены Алан и Николь Хаммеры, счастливые молодожены, стоящие в обнимку, смеющиеся, оба в джинсах и куртках, с длинными волосами, на берегу Женевского озера, где проводили медовый месяц. Как знать – если бы мама не умерла так нелепо от воспаления легких, вызвавшего стремительный отек, возможно, отец не превратился бы в сломленного, сдавшегося, спасовавшего перед жизнью неудачника, каким привыкли считать его сыновья и который ничему не мог научить их собственным примером.

Но так ли это?

– Знаешь… – медленно произнес Руди, глядя ей в глаза, которые смотрели на него с теплым участием, и черпая в них поддержку, – наверное, только сейчас я начал понимать, как сильно отец любил маму и каким горем была для него ее смерть. Он сломался, не смог преодолеть его. Для него мама была единственной женщиной на свете. Если бы не мы с братом, мне кажется, он не стал бы жить…

Она смотрела на него, сдвинув брови, потом подалась вперед и сжала его руку.

– Все мы бываем эгоистами с собственными родителями, это какой-то закон природы, – вздохнула она. – Мои, например, никогда меня и сестру не доставали, я их люблю, особенно папу… и маму тоже… – добавила она быстро, – но жить с ними под одной крышей было бы тяжело. К счастью, они любят друг друга и вполне обходятся без меня.

Ей так хотелось утешить его, успокоить, что пустые, ничего не значащие слова так и слетали с языка. Мишель глубоко вздохнула. Он явно решит, что она небольшого ума девица – по сравнению с его Беллой, которая, конечно же, сыпала афоризмами. Она смущенно убрала руку. Они славно посидели, открыли друг другу душу, и теперь у них есть все шансы стать добрыми приятелями.

Мишель внутренне содрогнулась.

Вот сейчас он скажет – поздно, я провожу тебя домой. И они расстанутся у подъезда, и он пойдет дальше, погруженный в свой мир и несбыточные мечты о своей Белле…

Надо попрощаться первой, встать и уйти.

Но, уже приняв решение, она продолжала сидеть, надеясь непонятно на что.

Руди между тем вдруг устремил взгляд куда-то поверх ее плеча и даже привстал со своего места. Она быстро повернулась и увидела, что дверь кафе за кем-то закрывается.

– Мишель… ты не знаешь такого типа, средних лет, в черном таком пальто с отворотами, которые сейчас уже давно не носят, в черной шляпе, жутко бледного? – спросил он неуверенно.

– Кажется, у меня таких знакомых нет, – пожала плечами она. – А что?

– Наверное, мне уже мерещатся всякие странности, – пробормотал он, сосредоточенно сдвигая брови.

Человек в черном? Кто-то недавно говорил ей о каком-то таком человеке. Вот только Мишель не могла вспомнить, кто и когда. Ее мысли сейчас занимало совсем другое… Она поняла, что больше всего хочет сейчас, чтобы Руди поехал к ней домой, вошел вместе с ней в ее маленькую квартирку, и чтобы подхватил ее на руки и отнес на раскладной диван, который занимал почти всю крошечную спальню за раздвижной перегородкой…

Она так ясно представила, как она расстегивает на нем рубашку, проводит ладонью по его груди, подставляет ему шею для поцелуя… Образ, возникший перед глазами, был таким отчетливым, что ее обдало жаром, во рту пересохло, язык прилип к гортани… А в бокале уже не осталось глинтвейна, но она сделала вид, что допивает последние капли, чтобы только спрятаться от него за этим бокалом…

Допив, Мишель в смятении отодвинула стул и поднялась. Какой смысл предаваться подобным фантазиям, когда вчера он ясно дал ей понять, что не находит ее настолько привлекательной, чтобы провести с ней ночь.

– Мне пора… к сожалению.

– Сейчас, я только расплачусь.

– Я сама заплачу за себя. – Мишель чувствовала, что еще немного, и она зарыдает на глазах у всех – так она вдруг разволновалась. Не дожидаясь официантки, она положила на столик две бумажки и быстро пошла к выходу, часто мигая.

Руди догнал ее на улице.

– Что с тобой? Что случилось?

– Ничего. Я забыла. Я спешу, – забормотала она неразборчиво, отворачиваясь от него и ругая себя на чем свет стоит. Потом собралась с силами и взяла себя в руки. – Все в порядке, Руди, мы хорошо посидели. Поговорили…

– Но тебя вдруг что-то расстроило…

Этого она не смогла бы объяснить ему ни за какие богатства мира.

– На меня находит иногда… не обращай внимания. Наверное, я подумала о Лоре.

Это было правдой – Лора постоянно присутствовала в ее подсознании.

– А что такое с ней? – спросил Рудольф.

– Разве ты не видел сам? Она не может жить одна… у нее в любой момент может закружиться голова, она упадет, и никто ей не поможет в пустой квартире.

– Такое уже случалось раньше?

– Да! Просто удачное совпадение, что как раз к ней пришла медсестра делать укол и вызвала «скорую». Но она приходит два раза в неделю, и Лора могла лежать несколько дней без всякой помощи, она могла погибнуть. Я всегда нервничаю, когда думаю о ней. Я поеду домой одна, ладно?

– Я… только провожу тебя.

– Не сегодня.

– Но завтра мы встретимся?

Зачем? Чтобы отвлекать его от мыслей о Белле? О прекрасной неприступной Белле? Я слишком ничтожная замена.

Она подняла на него взгляд и увидела близко его глаза – темные, встревоженные, огорченные за нее. Она не увидела в них разочарования мужчины, надеявшегося получить приглашение выпить чашку кофе.

– Нет… я не знаю… мне надо подумать… Хорошо, позвони завтра. – Пробормотав с запинкой эти невнятные слова, она уткнула подбородок в шарф и торопливо пошла, почти побежала к входу в метро.

Вот так-то. Стоп, Руди, она ясно дала тебе понять, что ты ей не нужен. Да, вчера ей показалось, что она почувствовала к тебе что-то такое, если это не было желанием утешиться с первым встречным после измены ее Винса. Но теперь, рассказав тебе свою историю, она сопоставила вас и поняла, что тебе далеко до Винса. Конечно, все дело в этом. И как честная и порядочная девушка, она решила, что не должна напрасно подавать надежду.

Что же, он не ошибся в ней. Он ошибся в том чувстве, которое в ней вызвал.

А ведь ему и правда что-то такое показалось… Все, выбросить из головы глупые мысли, думать только о том, как завтра он начнет работать у Джона в салоне. Брат рассчитывает на него, и подвести его Руди не имеет права.

Он последний раз бросил взгляд вслед маленькой фигурке, которую через мгновение поглотила черная арка, ведущая в подземку, и собрался идти своей дорогой, как вдруг… в толпе мелькнул черный силуэт. Фигура в черном готова была нырнуть под землю следом за Мишель.

Рудольфа словно толкнули в спину – он бегом бросился вперед, натыкаясь на прохожих и стискивая зубы от боли в ноге сбежал вниз по ступеням и оказался за спиной человека в черном. В довольно плотной толпе людей, спешивших домой после рабочего дня, обогнать его было сложно.

– Э… сэр, прошу прощения.

Тот продолжал идти, делая вид, что не слышит настигавшего его Руди.

Последний рывок, и Руди преградил дорогу незнакомцу в черном.

– Постойте…

На Рудольфа взглянули глаза, лишенные цвета и выражения. Впрочем, в них тут же появилась холодная брезгливость.

– Что вам нужно? – проговорил глухой, бесцветный, как глаза, голос.

– Вы преследуете эту девушку! Что вам от нее надо? – произнес Руди, разглядывая человека вблизи. Ему на вид было лет пятьдесят, бледное одутловатое лицо было как-то болезненно неподвижно. Мужчина неприязненно поджал губы и попробовал отстранить молодого человека тростью.

– Я не знаю никакой девушки. Дайте пройти, или я позову полицию.

Руди уже сознавал, что сделал глупость, – ему совершенно нечего вменить в вину этому человеку. Он стоял под фонарем у дома Мишель? Но это не преступление, и потом… сейчас Руди даже не был уверен, что это тот же самый человек, ведь было темно. Конечно, редко встретишь прохожего в таком мрачном допотопном наряде, и, вероятно, именно этот наряд и внушал смутное чувство беспокойства. Но, скорее всего, человек вполне безобиден и идет куда-то по своим делам.

Просто мне мерещится опасность, потому что я еще не пришел в себя после Ирака, сказал он себе. И потому что я боюсь за нее!

Человек прошел дальше, постукивая палкой, и даже не сделал попытки отыскать взглядом успевшую затеряться в толпе Мишель. Руди посмотрел ему вслед. Мишель, наверное, успела сесть в поезд, и это уже хорошо. По крайней мере, этот тип не будет маячить у нее за спиной…

Наверное, то, что с ним происходит, – чистый психоз, и об этом его предупреждали многие из демобилизовавшихся солдат. Особенно советовали остерегаться неадекватной реакции. Но на Мишель у него, похоже, такая неадекватная реакция, какая только возможна… Теперь ему предстояло твердо сказать себе «нет» и забыть о ней. Она любит другого и ясно дала ему это понять. Всякие попытки навязать ей свое общество вызовут у нее только негодование.

Руди двинулся против потока людей, то и дело извиняясь, и еле протолкался наверх. Выйдя на воздух, он решительно направился на автобусную остановку, чтобы ехать на Флуд-стрит к Джону. Он усилием воли заставил себя переключиться на то, что предстояло сделать завтра. Джону пригонят два «бентли», как он сказал, не первой свежести, и Рудольфу предстояло их освидетельствовать. Надо как можно скорее подыскать квартирку – Джон уже дал ему несколько адресов. Завтра вечером он сходит и посмотрит, как там и что.

А если еще получится перевезти туда синтезатор, будет чем заполнить одинокие вечера… Подумать только, он соскучился по белым и черным клавишам, хотя когда-то ненавидел уроки, которые отец заставлял его брать у старого учителя музыки, вышедшего на пенсию…

Но чем дальше он удалялся от маленькой, затерявшейся в лондонской толпе точки по имени Мишель, тем сильнее щемило тревогой сердце. Вдруг в голову ему пришла мысль, которая противоречила всему, что он только что решил, но вместе с тем она показалась ему необыкновенно заманчивой, просто гениальной, и главное – вселяла надежду…

7

Всю ночь Мишель снились сны, о которых она никогда и никому не могла бы рассказать, и главным героем этих снов был Руди.

Накануне она долго не спала – все слушала свои любимые диски и как-то незаметно выпила бутылку шампанского, потом долго молча плакала, а потом у нее сильно закружилась голова, и она не помнила, как добралась до кровати и заснула.

Но утром она проснулась совсем в другом настроении – трезвом и рассудительном.

Накануне она размечталась о несбыточном, как глупая школьница. Ну да, встретила парня, к которому почувствовала что-то необыкновенное, но ведь любовь с первого взгляда вещь необычайно редкая, скорее ее встретишь в книгах, чем в жизни. Таких случаев – один на десять тысяч. На миллион! Надо взять себя в руки, выждать. Ну… хотя бы неделю! И его образ сам собой рассеется и растворится в круговороте текущих дел…

Но Мишель чувствовала в себе какую-то перемену. Она походила по комнате, потом нашла записную книжку, позвонила в деканат колледжа и спросила, может ли продолжить обучение и что для этого потребуется. Секретарь вспомнила ее (как трогательно!) и разговаривала очень доброжелательно, если не сказать сердечно.

– Мишель Уорвик, конечно, я помню вас, и я рада, что вы решили все-таки окончить курс. Занятия уже начались, но такая способная студентка, как вы, быстро наверстает упущенное. Вы можете приступить к занятиям, как только внесете плату за будущий семестр.

Мишель на самом деле ничего еще толком не решила, но повесила трубку со вздохом облегчения.

У нее было странное чувство – будто она окунулась в родник с ключевой водой, а вода оказалась волшебной и смыла с нее все лишнее, ненужное, все случайно прилипшее к ней за последний год.

– А ведь я и правда валяю дурака в этом театре, – сказала она, глядя на себя в зеркало. – Ну какая из меня актриса? Если я уйду, то спектакль не то что не пострадает, а только выиграет. Мэй Дуглас – вот кто с восторгом сыграет роль леди Макдуф, и во много раз лучше, чем это могла бы сделать я (будем справедливы). Ведь Стивен дал мне эту роль, потому что… надо быть честной… положил на меня глаз. Да только ему ничего не обломилось, и он начинает в последнее время злиться. Сегодня же на репетиции поговорю с ним. Тянуть дальше не имеет смысла.

Закончив этот внутренний монолог перед зеркалом, она достала свои старые записи и пролистала их, и ей снова захотелось оказаться в знакомой аудитории. «Город как среда обитания животных – психологический и социальный аспекты»…

Но вдруг само собой без всякого позволения с ее стороны перед ней выплыло лицо Руди и заслонило все остальное. Мишель увидела его совершенно отчетливо, до мельчайших подробностей. Она даже вспомнила тонкие складки у губ – следы перенесенного напряжения и смертельной опасности… И тени под глазами – ведь он недавно из госпиталя, у него еще не зажила нога. Какая подлая эта Белла – она, видите ли, «не могла решиться» сказать ему о своем предстоящем браке! Разве так поступают порядочные женщины? Но он любит ее – это понятно. Бедный, бедный…

Острая жалость к Руди сжимала ей сердце. И в голове вдруг как-то сама собой родилась мысль – совершенно дикая и абсурдная. Руди сказал, что Белла прислала ему письмо, но он не стал его читать. И теперь, конечно же, жалеет об этом. Им необходимо объясниться хотя бы письменно – Белла должна написать ему, и он должен получить ее письмо. Она наверняка станет оправдываться, наверное, найдет какие-то слова утешения, но и эти жалкие оправдания могут помочь Руди хоть отчасти облегчить душевную боль.

Кроме того, призналась она себе, ей очень хочется посмотреть на эту Беллу…

Она еще немного походила по комнате, посмотрела на себя в старинное настенное зеркало, которое принадлежало еще ее прабабушке, – Мишель в детстве играла, что она, словно Алиса, влезает внутрь этого зеркала и находит там сказочный мир, непредсказуемый и пугающий.

Ты хочешь, чтобы ему было хорошо? Чтобы он был счастлив? – спросила она себя. Да, очень! Как странно – тому, кого любишь, действительно можно желать счастья, даже если знаешь, что он будет счастлив не с тобой…

Любишь? Только не преувеличивай, Мишель! – отвечала она себе. Ну да, он тебе понравился, ты ему очень сочувствуешь. И хочешь помочь чисто по-дружески…

По-дружески? Почему же тебе хочется тогда то смеяться, то плакать, почему ты не находишь себе места при мысли, что Белла дорога ему как прежде?

Она подумала, что это уже похоже на судьбу – желать любимому мужчине счастья с другой.

Но решение крепло в голове Мишель. Через минуту она уже листала телефонный справочник. Лучше вообще искать не саму Беллу – ведь у нее теперь другая фамилия, а ее родителей. Профессор Николсон… Она набрала номер.

– Алло? – откликнулся низкий женский голос – пожалуй, не совсем молодой. Возможно, трубку взяла ее мать?

– Здравствуйте. Миссис Николсон?

– Я вас слушаю.

Мишель набрала воздух в легкие.

– Это говорит Зоя Маклауд (она машинально назвала имя и девичью фамилию матери). Мне нужна ваша помощь, миссис Николсон. Мы учились с Беллой, но давно не виделись, я потеряла ее лондонский телефон, а сейчас я проездом в Лондоне… из Абердина, и очень хотела бы с ней поговорить, – выпалила Мишель одним махом, скрещивая пальцы и произнося слова с легким шотландским выговором, как говорила до сих пор мама. – Я надеюсь, у Беллы все в порядке?

– А… здравствуйте, мисс Маклауд. У Беллы все в порядке, извините, мобильный номер я дать не могу, она использует его только по делу, а домашний дам, но имейте в виду – вряд ли вам удастся с ней встретиться. Белла сейчас очень занята на работе. Звонить ей лучше домой, вечером, попозже, и не стоит вам являться без звонка – Белла очень устает или у нее может быть занят вечер, – назидательным тоном откликнулась миссис Николсон, явно решив поучить шотландку хорошим манерам. Пошуршав чем-то в трубке, она продиктовала номер.

– Спасибо, а… не скажете ли вы мне заодно и ее новый адрес. Я знаю, что она вышла замуж и живет другому адресу…

– Откуда вы взяли? Белла не замужем, – перебила ее мать, и в голосе появились досадливые нотки.

– Неужели? Но мне говорили…

– Белла живет все там же, на Табард-стрит, дом два. Непременно позвоните предварительно, неожиданное вторжение даже самой близкой подруги может нарушить ее планы, – отчеканила миссис Николсон, кажется, уже жалея, что дала координаты дочери какой-то непонятной девице. – Как, вы сказали, вас зовут – Маклауд? Я не припомню у Беллы подруги с таким именем. Вы сказали, что приехали из Абердина…

– Огромное вам спасибо, миссис Николсон, – поспешно проговорила Мишель и положила трубку, совсем не укоряя себя за невежливость.

Белла не замужем! Вот так новость!

Она снова обратила взгляд в зеркало.

Я делаю это ради Руди!

Но ей до смерти хотелось взглянуть на эту Беллу, которая внушила ему такую любовь…

Днем Мишель побывала в своем колледже, потом в редакции, а ближе к вечеру заехала к Лоре Фейн и застала у нее женщину-врача, которая замеряла давление. Лора выглядела неважно, но была в приподнятом настроении.

– Моя дорогая! – воскликнула она. – Как ты кстати. У меня есть пирожки – вчера добрая миссис Лауди – соседка сверху – испекла и поделилась со мной.

– Здорово. А с чем?

– Пирожки с мясом, и есть с джемом.

– С удовольствием – я сегодня с утра не ела.

– Тише, – шикнула на нее врач, – я еще не закончила. – Она поводила стетоскопом по спине и груди Лоры, затем убрала его в свою сумку и встала.

Мишель помогла мисс Фейн застегнуть кофточку и поправила на ней зеленое вязаное пончо.

– Вам надо в больницу, миссис Фейн, – сурово сказала врач, поджимая губы. – Я в прошлый раз уже предупреждала вас. Взгляните правде в глаза – вам может стать хуже в любой момент.

– Но ведь я уже дала вам расписку, что отказываюсь, – безмятежно ответила Лора. – Я посмотрела правде в глаза и решила, что хочу встретить свою судьбу дома. И не могу же я бросить своих птиц. Выпейте лучше с нами какао, дорогая.

Но врач отказалась и, попрощавшись с Лорой, не особенно скрываясь кивнула Мишель, чтобы та вышла с ней в прихожую. Она явно хотела продолжить разговор о больнице. Мишель прекрасно знала, что в крохотной квартирке Лоры отличная слышимость. Она жестом показала врачу, чтобы та спускалась вниз без нее, и заглянула в комнату.

– Я сейчас вернусь, только сбегаю вниз за виноградом – так захотелось винограда!

– Только купи желтого, – кивнула Лора, делая вид, что верит, будто Мишель хочет отлучиться именно из-за винограда.

Мишель бегом догнала врача уже в подъезде.

– Вы единственная из родственников, кого я у нее застаю, – сразу начала женщина, – и я хочу сказать, что дела у нее неважные. Сердце сильно сдало за последнее время. Я рекомендую курс капельницы, но она категорически отказалась. Попробуйте уговорить, иначе я не берусь…

– Боюсь, что не удастся, – возразила Мишель, у которой задрожали губы. – Но, может быть, лучше для нее, если она останется здесь…

– Она нуждается в постоянном присмотре, – авторитетно заявила врач. – Она забывает принимать лекарства. А в случае приступа нужен немедленный укол. Меня вызвала соседка, у которой есть ключи от квартиры миссис Фейн, – она чувствует ответственность за нее и утром позвонила в дверь, и никто не открыл. Она вошла – миссис Фейн лежала на диване с сильной болью. Но миссис Лауди сказала мне, что сама неважно себя чувствует и не может постоянно опекать миссис Фейн. Короче говоря, я предупредила вас.

– Я все знаю… я понимаю… я попробую что-нибудь придумать, – бормотала Мишель вслед уходящей женщине.

Она купила виноград, вернулась в квартиру и застала миссис Фейн на кухне. Та хлопотала над какао. Она ехидно посмотрела на Мишель.

– Ну что – она уговаривала тебя уговорить меня? Но ты ведь не станешь, правда?

– Нет, я вас понимаю, я сама терпеть не могу больницы. Три года назад мне удаляли аппендикс, и я готова была сбежать оттуда в окно. Но сейчас вы прилягте, чтобы укол лучше подействовал, и расскажите мне о вашей последней работе, а я все приготовлю.

– Я мастерю Титанию, королеву фей, но о ней говорить еще рано. Лучше ты расскажи-ка мне про своего парня.

Мишель замерла и уже хотела ответить в шутливо-легкомысленном духе, но вдруг подумала, что Лора, пожалуй, единственная, с кем она может говорить откровенно.

– Дело в том, что он был влюблен в одну девушку. Но оказалось, что она собирается за другого, втайне от него. Руди это так потрясло, что он пошел служить в Ирак… вы только представьте, Лора! А ведь он такой… утонченный, такой… деликатный… И он любит ее до сих пор, – прибавила она тихо.

– Любит ее? Чушь, – вдруг произнесла Лора с такой убежденностью, словно узнала что-то из самых первых рук. – Он без ума влюблен в тебя, душенька.

– С чего вы… почему вы так решили? – изумилась Мишель, проворачиваясь к ней и едва не роняя на пол чашку.

– О! Я все-таки немало прожила и о чем о чем, а об этом могу судить с уверенностью.

– Но вы видели его со мной только несколько минут.

– Мне бы хватило и пяти, – похвасталась Лора. – Достаточно было увидеть, как он смотрит на тебя телячьими глазами. Этот взгляд ни с чем не спутаешь. Поверь мне, душечка. А тебе он нравится?

Как он может не нравиться!

– Мне кажется, я влюблена в него, – произнесла она вслух то, о чем уже два дня настойчиво шептало ей сердце. И сама себе поразилась. – Но тогда это любовь с первого взгляда, – усмехнулась она. – А это так ненадежно, странно…

Лора удивленно посмотрела в растерянное лицо Мишель.

– Милая, никакой другой любви вообще не бывает! Влюбляешься именно так – в один миг, словно ослепило вспышкой. Но потом мы пугаемся и начинаем уговаривать себя, что так не бывает, что это опасно, ненадежно, ведь он может оказаться не таким, как нам показалось, а каким угодно. Так нашептывает наш разум, но ему не следует вторгаться в сферу чувств, где действуют совсем другие законы. А ты разве боишься любить? Ты ведь не из трусливых.

Мишель с некоторым удивлением выслушала ее слова – Лора говорила совершенно здраво.

– Но ведь я уже один раз верила, что люблю, вы знаете, Лора…

– Вот в чем я не уверена – это обратила бы ты внимание на моего внука, если бы он не был красив, как Аполлон, – отрезала Лора. – Я сразу знала, что он тебе не пара.

– Почему? – спросила Мишель. Хотя и сама уже поняла, что «любовь» к Винсу была скорее восторгом от того, что этот красавец, по которому все сходят с ума, обратил внимание на нее, вполне заурядную девчонку…

– Потому, что вы не ровня.

– В том смысле, что мой отец – обычный полицейский, а его – финансовый директор крупной компании! – поддакнула Мишель, беря с блюда самый аппетитный пирожок.

Лора ухмыльнулась.

– Главное, что они воспитали вас по-разному. Винс парень неплохой, но слабый. Любовь к комфорту и покою в нем сильнее всего. Конечно, ты внесла бы в его жизнь недостающий ему дух авантюры. С тобой от него со временем мог бы выйти толк. Его несчастье, что он упустил тебя.

– Он поступил порядочно – выбрал ту женщину, которая ждала от него ребенка, – сказала Мишель.

– Он позволил манипулировать собой.

– Великолепно, Лора, вы даете людям потрясающие характеристики! Ну а каким вам показался Руди? – спросила она, не скрывая живого интереса. – Вы едва перекинулись с ним парой слов…

– Он сделает счастливой женщиной ту, которую полюбит. И которая ответит ему взаимностью.

Вот как – ни больше ни меньше!

– Вчера я решила, что мы больше не должны видеться, – вздохнула Мишель. – Я не хочу быть для него заменой его великой любви к Белле. В конце концов, я – всего лишь первая девушка, которую он увидел, вернувшись из Ирака, и ему просто-напросто могло что-то такое показаться… Я даже решила не отвечать, если он позвонит…

Лора поморщилась.

– Я же говорю тебе – слушай свое сердце. Ты и впрямь боишься? Ты меня разочаровываешь, Мишель.

– Но все это было вчера. Сегодня я уже не так уверена…

– Браво, моя дорогая! Смелее вперед и только вперед. Позвони ему сама.

Представляю, что сказала бы по этому поводу Мэгги!

Мишель перевела разговор на другую тему, а уходя сказала как бы мимоходом:

– Ваш телефон настроен на мой номер. Если я вам понадоблюсь срочно – нажмите кнопочку, я сразу прибегу. Даже можете ничего не говорить – я пойму, что это звонит Лора.

Попрощавшись с Лорой, несколько успокоенная на ее счет, Мишель вышла из ее дома. Ей предстояло оправдать слова Лоры о том, что в ней живет авантюрный дух.

В автобусе Мишель думала не о предстоящем визите – перед ее глазами стояло лицо Руди. Она то улыбалась, то между ее бровями появлялась мрачная складка. Стоило ей вспомнить, как он целовал ее, и она вся начинала дрожать. Отчаяние сменялось надеждой, и, наоборот, игра ее лица, наверное, позабавила бы праздных пассажиров, если бы они вздумали наблюдать за ней.

Доехав до нужной остановки, она сошла и перешла дорогу. Белла Николсон, брюнетка с синими глазами и длинными диккенсовскими локонами, жила в благоустроенном тихом районе, и перед ее домом раскинулся чистенький сквер с фонтаном. Мишель вздохнула и набрала телефонный номер по мобильному. Трубку сняли почти немедленно – четкий голос с хорошей дикцией ответил:

– Белла Николсон слушает.

Словно она не у себя дома, а в приемной большой шишки!

– Здравствуйте, Белла, – решительно заговорила Мишель. – Вы меня не знаете, меня зовут Мишель Уорвик, и я хотела поговорить с вами по очень важному делу. Я стою около вашего дома. Это касается вашего знакомого Рудольфа… Рудольфа Хаммера.

Повисло молчание.

– С ним что-то случилось?

– Нет, с ним все в порядке. Вы разрешите мне зайти?

– Хорошо, заходите, – ответил голос после небольшой паузы.

Мишель поднялась на пятый этаж в лифте, где пахло сладкими духами, и вышла на площадку. Напротив, в распахнутых дверях, стояла девушка.

– Это вы Мишель? Войдите.

Белла, видимо, недавно вернулась с работы, на ней был серый дорогой брючный костюм и белоснежная блузка. Мишель жадно впилась глазами в ее лицо – не особенно-то она красивая. Локонов нет и в помине. Черные волосы коротко подстрижены, темно-голубые, почти синие глаза не особенно выразительны и довольно близко посажены. Мишель совсем упала духом – значит, Руди смотрел на нее глазами любви! И еще в выражении этих глаз нет ничего романтичного – они смотрят очень уж деловито. А губы слишком тонкие, и эта неприятная привычка все время их поджимать ее определенно старит.

Мишель перевела взгляд на ноги Беллы в дорогих итальянских туфлях – размер ноги не меньше шестого! И красавиц не бывает без изъяна, подумала Мишель с тайным злорадством.

Она быстро обвела глазами гостиную – все новое и дорогое и никаких признаков присутствия в квартире ребенка…

– Вы простите, я только что с работы, – сказала Белла, – поэтому ничего вам не предлагаю. Но вы садитесь. – Она кивнула на обтянутый белой кожей диван и сама села в такое же кресло напротив. – Значит, Рудольф вернулся?

– Да. Мы познакомились… совсем недавно, и… он рассказал мне о вас. Как вы долго встречались, но потом… – Она стиснула на коленях пальцы и смело взглянула в глаза сидящей перед ней девушке. – Потом он узнал от вашей матери, что вы собираетесь замуж за другого мужчину и ждете от него ребенка.

Тут она запнулась, опустила глаза и приготовилась услышать от красавицы что-то вроде «А ты-то тут при чем, милая?». Но Белла вдруг протяжно вздохнула и, взглянув на нее, Мишель увидела, что лицо у нее стало расстроенное и виноватое.

– Бедный Рудольф… Я представляю, как он был потрясен. Но почему, почему он не захотел поговорить со мной! Впрочем, сейчас уже поздно рассуждать об этом. Ведь я и сама не захотела с ним встретиться. Правда, потом я писала ему, но, видимо, письма не дошли, или он просто не прочел их, это скорее всего. – Мишель заметила, что Белла стиснула переплетенные пальцы почти тем же жестом, что сама Мишель. – Вы о чем-то хотели спросить?

– Я… мне эта история показалась немного странной. Вы правильно сказали, что Руди испытал шок. Но люди всегда могут объясниться начистоту… – Мишель встряхнула головой, ругая себя за жалкий лепет. – Мне просто кажется… я и правда хотела попросить у вас… если бы вы хотя бы написали ему несколько строк сейчас, то этим успокоили бы и себя, и его. Чтобы он не думал о вас плохо… Он, разумеется, не знает, что я пришла к вам, – выпрямилась Мишель, испугавшись, что вдруг Белла решит, что она действует с ведома Руди. – Мне пришлось солгать вашей матери по телефону, чтобы узнать ваш адрес. Но мне очень, очень нужно было поговорить с вами.

8

Перед ней сидела девушка, которая поступила с Руди безжалостно и подло, и Мишель с трудом выносила свою роль просительницы. Но если Белла просто выгонит ее, то вся затея окажется бесполезной, и она принуждала себя быть вежливой.

Белла снова глубоко вздохнула.

– Я, разумеется, собиралась увидеться с Рудольфом, когда он вернется… и, раз он вернулся… Вы на меня так смотрите, – перебила она сама себя. – Вы меня очень осуждаете. Но что, если я ни в чем не виновата?

– Вы считаете, что вам совсем не в чем себя упрекнуть?

– Хорошо, – снова вздохнула Белла, встала и прошлась по комнате. – Мне тяжело и неприятно говорить об этом, но вся эта история – чистое недоразумение. Дело в том, что моя мама… она всегда мечтала, чтобы я вышла замуж за сына ее подруги, отец его известный политик, и без конца приглашала его к нам, устраивала наши встречи, а его родные приглашали меня к себе в Лондоне. Мама все время ставила мне на столик фотографию, где я снята с Питером в бассейне в их загородном доме. Рудольф ей казался решительно неподходящей для меня кандидатурой.

И вот в тот день – я с утра поехала на собеседование – я должна была получить после окончания института место в Вестминстере и не предполагала, что Руди решит явиться раньше… И вот мама… вы только не думайте, что она какая-то закоренелая злодейка, это скорее безграничная материнская любовь… Она и рассказала Руди всю эту выдуманную историю. Звучит ужасно, я понимаю. Мама и мне еще наговорила всякого о Рудольфе. Короче, пока я решилась позвонить ему, оказалось, что он уже ушел служить.

С Питером я и не думала встречаться, как надеялась мама, и очень горевала… И мама в конце концов призналась мне в своем поступке. Она страшно раскаивалась, на нее жаль было смотреть. Я сразу написала Рудольфу, но он мне не ответил.

– Какая невероятная история, – пробормотала ошеломленная Мишель. – Просто мексиканская мелодрама какая-то.

Белла усмехнулась.

– Да, я понимаю, что это кажется вам невероятным. Но, увы, это чистая правда. Надо знать мою мамулю – она иногда ради дочери решается на весьма рискованные поступки. Но я думаю, тут виноваты и мы с Рудольфом. Он поверил всему, что ему сказали обо мне, и даже не попытался объясниться, а я… я тоже поверила всяким глупостям про него.

– Но теперь, когда все прояснилось, вы можете все исправить, начать сначала! – воскликнула Мишель, поддавшись искренней жалости к разлученной паре.

– Продолжить отношения? – Белла мягко и снисходительно улыбнулась Мишель, как наивной младшей сестренке. – Знаете, то, что вы пришли ко мне, говорит о многом. Вы заслуживаете откровенности. Вначале я ужасно страдала… но потом постепенно поняла, что наши отношения с Руди были скорее игрой в любовь. Это было красиво, романтично, но несерьезно…

Я уверена, что вы поймете меня. Я встретила другого человека. Мы встречаемся всего месяц, но я понимаю, что это настоящее. Он приехал в Лондон из Бразилии, сейчас работает помощником шеф-повара в ресторане, и он удивительный, необыкновенный, – сказала она. – Бедная мама! Сейчас ей кажется, наверное, что Руди был просто блестящей для меня партией.

Но мне все равно, кем бы Марко ни работал, какой бы он ни был национальности, я знаю, что люблю его и пошла бы за ним на край света. – Ее лицо стало мягким и мечтательным, и Мишель подумала невольно, что сейчас она выглядит настоящей красавицей без всякого изъяна.

Белла снова опустилась в кресло.

– Я непременно позвоню Руди и встречусь с ним. Я как-то звонила его брату, но он просто ненавидит меня, и разговора у нас с ним не вышло. Я попрошу у Руди прощения за то, что поверила плохому про него, и пожелаю ему счастья. Я очень не хочу, чтобы Руди питал ко мне недобрые чувства, но если… он ко мне по-прежнему что-то испытывает… хотя я не думаю… я попробую уверить его, что все равно у нас ничего бы не получилось. Я не подхожу ему. Я слишком приземленная, обыкновенная, – сказала она как о чем-то давно ей известном. – А ему надо сказочную фею, никак не меньше.

– Пожалуйста, не говорите, что я к вам приходила, – взволнованно попросила Мишель. – Мужчины такого не понимают… Я надеюсь только, что вы на меня не сердитесь, и… я очень рада, что мы поговорили. – Она поднялась.

– Я тоже очень рада, что поговорила с вами, Мишель, – сказала Белла, тоже поднимаясь. – И я желаю вам счастья… от всей души.

От Беллы Мишель поехала прямо в театр – ей предстоял очень неприятный разговор со Стивеном Бойдом. Она уже слышала его крик – «Накануне премьеры!». Но она решила, что откладывать не стоит – Лиз или Британи с радостью ее заменят, а текст достаточно простой.

Так и вышло – после короткого, но энергичного скандала со Стивеном Мишель передала роль Лиз Грегсон и вышла из театра с чувством, что жизнь начинается заново. И только тогда вспомнила, что договорилась встретиться с Винсом в вегетарианском кафе. Правда, может быть, он уже не дождался ее и ушел?

С этой затаенной надеждой она переступила порог – и первым, кого увидела, был Винс – он нарочно выбрал столик в самой середине, чтобы сразу броситься ей в глаза. Он был красив, как картинка, – в костюме табачного цвета и оливковой рубашке. Его кудрявые волосы изящно падали на гладкий белый лоб.

– Привет, вот и я, – бросила она, усаживаясь на стул напротив.

Винс мрачно кивнул. Было видно, что он тут уже давно. Перед ним стоял стакан темного эля, к которому он почти не притронулся.

За соседним столиком горланила компания каких-то веселых вегетарианцев, и Винс поморщился.

– Тут не самое подходящее место. Может быть, поедем к тебе?

– Ко мне? У меня еще более неподходящее место, тебе не кажется?

– Нам надо поговорить спокойно.

– Ты считаешь, что обстановка будет иметь решающее значение? Винс, просто скажи то, что собирался, и дело с концом. Это касается Лоры?

– Лоры? Нет, конечно, при чем тут Лора! В общем… наш брак с Люси трещит по всем швам.

Мишель заморгала и растерянно посмотрела на него. Впрочем, она быстро взяла себя в руки и даже прислушалась к себе – не чувствует ли тайной радости или злорадства? Но нет, ничего такого она в себе не обнаружила. Это известие вообще не вызвало в ней никаких эмоций. По правде говоря, она не вполне ему поверила.

– Вы поссорились?

– Поссорились? Да мы больше ничем другим не занимаемся последние месяца три.

Мишель искренне удивилась.

– Да что ты? Я полагала, что у вас все благополучно.

Винс нервно вытащил сигарету, покрутил ее в руках и с досадой бросил на тарелку – курить в кафе, разумеется, не полагалось. Мишель хорошо помнила, как он рассказывал ей когда-то, что начинал курить в университете и бросил. Винс вообще вел здоровый образ жизни. Неужели начал опять?

– Что же, ты должна знать – наш брак был ошибкой с самого начала.

– Но… ты женился на Люси совершенно сознательно. Ради вашего с ней ребенка…

Она вспомнила, как сидела под дождем на скамейке в Гайд-парке, совершенно убитая тем, что он бросает ее, хотя сама подсказала ему это решение. А Винс говорил: «Я делаю это только ради ребенка – иначе буду чувствовать себя последней свиньей. Но мое отношение к тебе не изменится».

Но потом Люси, глядя на нее со снисходительной жалостью, поведала ей об их с Винсом страстной взаимной любви.

– Даже ради ребенка я больше не в силах терпеть!.. – взорвался Винс и тут же усилием воли взял себя в руки. – Ребенка я обеспечу, он славный малыш, мои родители с упоением балуют его. Я считаю, что долг свой исполнил. Но дальше жить с Люси я не могу и не стану.

Мишель опустила глаза. Она боялась, что он увидит в них безразличие – но что она могла поделать? Меньше всего сейчас ее занимали семейные проблемы Винса и лучшей подруги – она думала о том, что позвонит Руди и предложит встретиться. Потребность увидеть его была так сильна, что признания Винса она слушала вполуха. А он говорил:

– …Люси никого не любит! Только себя. Расчетливая, мелочная, эгоистичная. Она завидует всем – и тебе больше всех!

Последняя фраза все же заставила Мишель скептически отреагировать:

– Что же у меня есть такое, что может вызывать зависть?

– Ну… наверное, то, что ты сама никому никогда не завидуешь. Люси настоящая маньячка – хочет всегда быть в центре внимания и, если это не получается, срывает свою досаду на мне. Она постоянно приглашала тебя, чтобы похвастаться перед тобой своим счастьем, – разве ты не поняла? Только счастья никакого и в помине нет. Плевать ей на меня и на Питера тоже. Сейчас я просто уверен, что она все подстроила специально.

– Подстроила? Что?

– Забеременела. Решила, что отнимет меня у тебя, – и что там говорить, отняла. Ведь как все было, она…

– Винс, я и тогда не хотела слышать подробностей, и сейчас не хочу, – вскинула Мишель руку. – Мне жалко, что так вышло. Но, в конце концов, может быть, вам и правда пожить какое-то время отдельно?

– Нет, я решил – ухожу насовсем.

– Ты уже сказал ей?

– Ну… почти. Я уже намекал на это, но до решительного объяснения дело не доходило… Ты не представляешь, как мне трудно с ней разговаривать. Послушаю ее и поневоле начинаю визжать ей в тон. – Он потер лоб. – Но я должен сказать главное, вот зачем мне понадобилось встретиться… Черт, до чего трудно.

– Ну что же, Винс, смелей, – подбодрила она его с улыбкой.

– Я предлагаю… начать все заново! Нам с тобой, – уточнил он. – То, что было у нас с тобой, – это ни с чем не сравнимо. Наверное, требовалось время, чтобы у меня открылись глаза. Ты – необыкновенная, самая лучшая. Если хочешь, поженимся немедленно, как только я разведусь с Люси, – заявил он торжественно. Он явно ждал бурной реакции на свое предложение.

Мишель помолчала, прислушиваясь снова к себе. Ей было его очень жалко. И жалко Люси – наверное, она чувствует себя очень несчастной. Мишель так и сказала:

– Мне правда тебя жалко, Винс, ну… что у вас так не сложилось с Люси. Но, может быть, вы еще помиритесь?

– Ты что, не поняла? С Люси кончено, говорю тебе. Я принял решение!

Если бы этот разговор состоялся еще неделю назад – неужели она согласилась бы?

– Винс, я очень хорошо к тебе отношусь и желаю тебе всякого добра, но… – Она глубоко вздохнула и подняла на него глаза. Он глядел на нее напряженно, выжидательно. – Но того, что было, уже не вернуть. Все прошло. Я в этом уверена, Винс.

– Я понимаю, как глубоко ты была обижена тогда… – торопливо заговорил он, но она перебила его.

– Обида тут ни при чем. Ну, наверное, я и правда была так наивна, что считала, что я у тебя – единственная. Но Люси так красива, против нее, наверное, трудно устоять.

– Ты сама не дала мне объяснить, как все у нас случилось, а теперь строишь предположения, – вспылил он.

– Да-да, я не буду. Возможно, если бы не Люси, то и тогда у нас ничего бы не вышло. Не знаю. Сейчас все видится по-другому. Я сказала тебе все и хочу, чтобы на этом мы закончили разговор.

И она сделала движение, собираясь подняться.

– Этот… Рудольф – ты в него влюблена? У вас все так серьезно? Ты живешь с ним? Что-то не больно он похож на юриста, скорее смахивает на безработного, – проговорил Винс сквозь зубы.

– Да, он не юрист, но если захочет, то станет им. А может быть, кем-то еще. Может, автослесарем. Какая разница?

– Совсем никакой, – иронически подхватил он. – Короче, ты хочешь сказать, что я опоздал?

– Хорошо, что он мне встретился сейчас, а не тогда, когда я была с тобой, – иначе я сама бросила бы тебя. – Мишель поднялась. – Да, я влюблена. Тут не может быть никаких сомнений. И я правда спешу. Пока, Винс, и не руби сплеча – может быть, ты слишком многого хочешь от Люси?

Она повернулась и торопливо вышла из кафе, перешла через дорогу и зашагала к автобусной остановке, на ходу доставая из сумки мобильник. И о чем она только думала весь день? Она не позвонила Руди, и сейчас он думает, что ей нет до него никакого дела. Скорее, скорее развеять это заблуждение!

Но тут сзади его голос произнес:

– Мишель!

Рудольф весь день собирался позвонить Мишель, но потом решил, что должен увидеть ее, не созваниваясь предварительно, – выражение ее лица сразу скажет ему, рада ли она его видеть. Он подошел к театру «Адам и Лилит» к тому времени, когда обычно начиналась репетиция, и прежде всего внимательно оглядел улицу – не маячит ли поблизости фигура в черном. Не заметив ничего подозрительного, он приготовился ждать, но Мишель неожиданно появилась уже минут через двадцать.

Едва она возникла в дверном проеме, как его сердце бешено застучало, и он сделал движение, чтобы подойти, но невольно залюбовался ее стройной фигуркой и быстрыми легкими движениями.

Мишель выглядела совсем юной в своей красной курточке и короткой расклешенной серой юбке. На ногах у нее были черные колготки и черные ботинки со шнурками, руки без перчаток она сразу засунула в карманы. Через плечо висела большая вязаная сумка, чем-то довольно плотно набитая.

Она весело встряхнула пышными волосами и приготовилась зашагать по улице, как вдруг остановилась, словно вспомнив что-то, и, повернувшись к нему спиной, перешла дорогу и вошла в маленькое кафе напротив.

Решила перекусить? Очень подходящий момент, чтобы составить ей компанию, – Руди в обеденный перерыв предпринял кое-какие действия в доме на Тэвисток-плейс и не успел поесть. К тому же с одним «бентли» семидесятых годов пришлось довольно долго провозиться – двигатель упорно не желал работать. А когда заработал, наконец пришел клиент, и пришлось демонстрировать ему возможности заинтересовавшего его седана.

Он перешел улицу следом за Мишель и немного постоял у входа, приказывая себе успокоиться. Но это никак не удавалось – происходило что-то непонятное – весь мир вдруг завертелся вокруг этой девушки, о существовании которой он совсем недавно даже не подозревал и без которой вполне сносно существовал. Но теперь…

Будь мужчиной, приказал он себе. Хватит вести себя, как мальчишка. Очень возможно, что она продолжает любить своего Винса по-прежнему. Но это не повод опускать руки. Надежда есть всегда.

Пусть она испытывает к нему только физическое влечение – ведь и он вначале ощутил то же самое. Но потом… потом ему захотелось большего.

А ведь когда-то он поклялся себе, что больше не свяжет себя чувством к женщине.

Идеалом Руди всегда была любовь к единственной даме сердца – видимо, это передалось ему по семейной традиции. Его брат женился на своей Эмми, когда им обоим было по двадцать лет. И вот они живут вместе уже восемь лет и не мыслят себя друг без друга.

Теперь чувство к Белле казалось ему бледной тенью того, что он испытывал к Мишель. Уже позднее он, размышляя над своим романом, понял, что с Беллой у них было мало общего. Он был покорен ее красотой, но часто в их разговорах возникали паузы, во время которых каждый лихорадочно подбирал тему для разговора, которая была бы интересна другому.

А с Мишель он едва не с первых минут ощутил это чувство упоительной близости – с ней можно болтать о чем угодно, о всяких пустяках, но эти пустяки наполнялись странным смыслом, непонятным стороннему слушателю… А можно молчать, и это молчание нисколько не тяготит.

Рудольф решительно открыл дверь кафе и, войдя внутрь, обвел зал глазами, отыскивая красную курточку. И увидел почти сразу. Но Мишель была за столиком не одна! Напротив нее сидел Винс!

У них явно была заранее назначена встреча. Руди замер на секунду, но тут же, испугавшись, что его заметят, отошел в глубь зала и присел за какой-то столик. Первым его побуждением было выйти из кафе, но инстинкт велел ему остаться. Что-то темное и злое всколыхнулось в его душе.

Если они выйдут из кафе вдвоем, ты забудешь о ней и пойдешь дальше своей дорогой. Значит, она не может и не могла быть твоей, сказал ему ясный и твердый голос здравого смысла.

Со своего места Руди не слышал, о чем они говорят, и не видел лица Мишель. Винс показался ему чем-то недовольным. Вот он заговорил быстро и взволнованно, и, увидев, какими глазами он смотрит на Мишель, Руди вдруг ощутил острое, потрясшее его до основания желание убить этого человека. Он машинально поискал у себя на поясе нож, судорожно вздохнул и вытер пот со лба.

Опомнись, ты не на войне, ты дома, здесь нет врагов. Это моментальное помрачение рассудка испугало его. Надо взять себя в руки. Надо помнить, что выбирает здесь Мишель…

Она ответила что-то, потом они перебросились еще парой фраз, и Винс заметно помрачнел. А она встала – одна – и направилась к двери.

– Заказывать будете? – спросила Рудольфа вынырнувшая откуда-то официантка.

– Извините, я передумал! – Он сорвался с места, вышел из кафе и остановился, озираясь.

Мишель шагала к автобусной остановке. Он догнал ее в две секунды и, готовый к тому, что она посмотрит на него, как на досадную помеху, окликнул по имени.

Мишель резко обернулась. И в ту же секунду ее лицо словно осветилось изнутри.

– Это ты? Ты пришел меня встретить?

Она запнулась, порывисто потянулась к нему и спрятала лицо у него на груди. Он, задержав дыхание, привлек ее к себе, и они некоторое время стояли так на очень неудобном месте – посередине тротуара – и сознавали только одно – что им очень хорошо. Потом она взяла его под руку, и они, не торопясь, пошли вдоль улицы.

– Весь день собиралась тебе позвонить, но не решалась, – пробормотала она. – Я боялась, что ты подумаешь что-то не то… после нашего вчерашнего разговора. Решишь, что я все еще влюблена в Винса… Но это не так!

Руди не сразу понял, что она хочет сказать. Но ее искренность его взволновала и вызвала желание высказать свои мысли с предельной откровенностью.

– Я видел тебя с ним в кафе, – признался он и произнес с трудом: – Я думаю, что способен понять, если ты решишь, что он все еще дорог тебе.

И понял, что совершил ошибку. Ее рука, лежавшая на сгибе его локтя, вздрогнула и напряглась.

– Ты пришел, чтобы сказать мне это?

– Нет! Просто был момент, когда мне захотелось… чтобы он куда-нибудь исчез. Совсем. Знаешь, многие, кто вернулся из Ирака, начинают бояться таких своих желаний…

Она заглянула ему в лицо большими внимательными темно-карими глазами.

– Не бойся. Ты никому не можешь причинить зла, я это знаю. – Она легко вздохнула. – Забудь о Винсе, он больше ничего для меня не значит. Уже давно, но сейчас я это окончательно поняла.

– Я не имею права от тебя чего-то требовать, – сказал он.

– Ты опять? – воскликнула Мишель. Его нерешительность пробудила в ней желание подразнить его. – Разве ты не знаешь, что каждая женщина втайне мечтает, чтобы мужчина схватил ее в охапку и утащил в свою пещеру?

– Ах, вот как? Вон и пещера. – И он увлек ее в неширокий проход между домами, и там они остановились, глядя друг на друга.

Руди медленно наклонился к ней, к ее манящим розовым губам. Она со вздохом обняла его за шею и прижалась к нему всем телом, и он ощутил ее трепет и сам почувствовал, что дрожит. Их поцелуй был полон самозабвенной страсти, и когда они оторвались друг от друга, то оба тяжело дышали.

Больше всего Мишель хотелось сказать: «Поедем ко мне, если хочешь, прямо сейчас», но она помнила, что уже делала ему приглашение, и теперь ждала, что это предложит он. Она видела в его глазах, устремленных на нее, страстное желание, видела, как дрожат его губы. Но он молчал. И тут она вспомнила о том, что совсем вылетело у нее из головы.

Она взяла его за руку и потянула обратно на улицу, успев заметить краем глаза, что в проеме между домами мелькнул какой-то черный силуэт.

Руди, наверное, тоже что-то такое заметил, поэтому, когда они снова оказались на улице, внимательно огляделся по сторонам.

– Я должна что-то тебе сказать, и надеюсь, что ты не очень рассердишься, – робко проговорила Мишель. – Это касается… Беллы.

9

– Беллы? – Руди недоуменно повернулся к ней.

– Я разыскала ее адрес и… побывала у нее в гостях.

Он остановился.

– Господи, зачем?

– Понимаешь, я просто представила вчера, как ты должен был страдать из-за нее, и подумала, что напрасно ты не дал ей шанс оправдаться перед тобой. Ведь ты сам говорил, что она писала тебе, только ты не прочел письма. Я решила, что, может быть, она захочет написать еще, чтобы расставить все точки над i. И еще мне проcто захотелось посмотреть на нее, – пробормотала она упавшим голосом, боясь даже поднять на него глаза.

– И что она тебе сказала?

– Она ни в чем не виновата перед тобой. Ее мать все это выдумала тогда, чтобы вас разлучить! Насчет ее беременности и другого парня. То есть парень был, но Белле до него не было никакого дела.

Когда Мишель просила Беллу не рассказывать Руди о ее визите, она боялась, что он, узнав об этом, придет в негодование от такого вмешательства в его «частные дела». Но теперь, встретившись с ним, она вдруг испытала настоятельную потребность сказать всю правду.

Он изумленно смотрел на нее.

– Да! У Беллы по-прежнему нет ни мужа, ни ребенка. Она работает в Вестминстере, наверное, она получила то самое место, которое надеялась получить, и… хочет увидеться с тобой.

При этих словах у Мишель замерло сердце. Она не стала сразу говорить ему все до конца, о том, что у Беллы есть парень, – ей очень важно было увидеть, какое выражение примет лицо Руди при известии, что Белла не замужем. Она так и впилась глазами в его лицо.

– Просто невероятно… Ее мать? – проговорил он медленно. – Белла сама все это тебе рассказала?

– Ее мучило то, что ты не прочел ее письма. В них она все тебе объясняла. Ей, видимо, тоже что-то неприятное сказали о тебе.

– Ее мать всегда меня недолюбливала – так мне казалось. – Он усмехнулся и покачал головой. – И ведь ни один из нас не сделал попытки объясниться напрямую. Сейчас это кажется невероятным, но тогда я был совершенно уверен, что узнал чистую правду…

Он перевел глаза на Мишель, которая ответила ему прямым взглядом, изо всех сил пытаясь не выдать своего волнения и страха.

– Ты встретишься с ней?

– Конечно. Я должен это сделать. – При этих словах Мишель замерла и так сильно сжала застежку на своей сумке, что сломала ее. – Мне придется сказать ей, что все прошло… что все осталось в прошлом. И никто из нас в этом не виноват.

У Мишель с груди словно упал огромный тяжелый камень.

– Белла сказала, что встречается с одним парнем, и у них, кажется, все очень серьезно…

И тут она увидела, что Руди вздохнул с облегчением, и едва не бросилась от радости ему на шею.

– Получается, что мы оба были наивными дурачками – особенно я! – пробормотал он.

Теперь Руди казалось, что он сбежал не только от неверной, как он считал, возлюбленной, но и от отца, и от запланированного, на долгие годы вперед определившегося будущего. Это открытие заставило его замедлить шаг. Неужели тогда он ухватился за первую же возможность, чтобы порвать с Беллой?

Мишель вглядывалась в его лицо.

– А если бы никакого парня не было, если бы она ждала тебя все это время? – проговорила она.

– Наверное, в отношениях, как в истории, не бывает сослагательного наклонения, – проговорил он, пожав плечами. – Тогда мы были бы не мы, а совсем другие.

Белла, отличница, собранная и деловитая, нацеленная на серьезную карьеру, – нет, он не мог представить ее томящейся от любви.

Она пошли дальше в молчании, и каждый наслаждался близостью другого… но в то же время тень сомнения друг в друге продолжала над ними витать.

– Как все-таки случилось, что тебя ранили? – спросила она наконец.

– Мы ехали в броневике, нас обстреляли моджахеды, пуля попала в ногу, – проговорил Руди неохотно. Взгляд его сделался отсутствующим, словно мысли умчались очень далеко. В тот день они потеряли двух славных парней, братьев Бересфордов, Джека и Майкла. Сам он все-таки вывел машину из-под обстрела и потерял сознание только на КПП. Сейчас все вспомнилось так отчетливо, что слова, как всегда, показались ненужными. – Прости меня, но я, наверное, не готов еще об этом рассказывать.

Теперь полагается отвлечь его от тяжелых воспоминаний какими-нибудь женскими пустяками, подумала Мишель. Но ничего не приходило на ум.

– Ненавижу войну, – сказала она некоторое время спустя. – И эту, и все остальные. Я давно участвую в митингах. Как-то раз митинг разогнали, меня задержала полиция, потом одна газета напечатала фотографию, я попала в кадр. Под фотографией написали, что дочь инспектора полиции, актриса молодежного театра, участвует в уличных беспорядках. Теперь мне приходится быть осторожной.

– Твой отец полицейский? – спросил Руди заинтересованно. – И как он к этому отнесся?

– Божественно. Папа никогда не запрещал мне отстаивать свое мнение. Он самый лучший коп на свете.

– Классно, когда тебя так поддерживают родители. Мой отец нас с братом воспитывал скорее в строгости. Но теперь я его лучше стал понимать.

Влажный западный ветер, с утра сменивший колючий восточный, отбросил назад его волосы, и Мишель увидела на его лбу маленький шрам. У нее снова дрогнуло сердце. Эта пуля или осколок могли сделать так, что они никогда бы не встретились.

– А я ушла из театра, – сказала она неожиданно. – Сегодня восстановилась на факультете. Мой диплом, между прочим, почти готов. Я говорила с руководителем, и он предлагает в апреле поехать в Абердин. Там строится предприятие, и мы будем брать пробы грунта и воды, смотреть, как повлияло строительство на местную флору и фауну. Ну и зададим мы им жару, если увидим, что природе нанесен ущерб. Остановим строительство!

– В фильмах на экологов часто нападают нанятые бессовестными предпринимателями негодяи…

– Да, помню, я тоже смотрела такие фильмы, и мне еще сильнее захотелось быть экологом. Когда я передумала становиться полицейским, как папа, я решила защищать природу. Ненавижу, когда люди оставляют после себя мусор и портят самые прекрасные уголки. Вот когда я была скаутом, можешь поверить, всякого навидалась.

– Да, я всегда тоже чувствовал себя ужасно, когда в любимых местах, где любил гулять в детстве, кто-то устраивал свалку мусора. Словно мне лично нанесли оскорбление.

– Ты вырос в Рединге?

– Да. У нас там дом, старый, остался от дедушки. Последний раз его ремонтировали, кажется, сразу после войны.

– А кем был твой дедушка? Землевладельцем?

– Нет, что ты, профессором истории. Изучал природу нацизма. Дом он получил в наследство от дальних родственников. У нас в доме осталось полно его книг, в том числе на немецком.

– А ты хотел стать юристом с детства?

– Ну… в общем, это тоже родилось из детских желаний бороться за справедливость.

Они шли по темным улицам и наперебой спрашивали друг друга о разном, спеша узнать как можно больше. Но Мишель не покидало чувство, что самое главное о нем она поняла в первую же встречу.

По дороге они зашли в магазин и купили Мишель перчатки – она выбрала красные, вязаные, потому что терпеть не могла кожаные. И чем ближе они подходили к дому Мишель на Элбани-роуд, тем чаще замирало ее сердце. Неужели сейчас они расстанутся у подъезда и он уйдет… может быть, на встречу с Беллой? Но у нее не повернется язык пригласить его зайти «на чашку кофе» – какая пошлость! Безысходность и надежда попеременно сменяли друг друга в ее сердце.

Уже минут пять, как они шли молча, и наконец остановились у освещенного подъезда Мишель. Какой-то прохожий скользнул по ним любопытным взглядом и прошел дальше. Рудольф быстро оглядел улицу, но фигура в черном нигде не маячила. Возможно, она была всего лишь плодом его воображения… А что, с ребятами, вернувшимися из Ирака, случалось и не такое…

Мишель молча смотрела на него, и в глубине ее темных глаз светились маленькие звездочки. Но он не наклонился к ней, чтобы поцеловать, и не сказал ничего, а просто толкнул дверь подъезда и придержал, давая пройти Мишель. Она набрала код замка, и они вошли в фойе. Так же молча поднялись на лифте, и она открыла ключом дверь квартиры. Ему показалось, что ее рука слегка дрожит.

Знакомая обстановка придала ей уверенности.

– Снимай куртку и вешай ее в шкаф, я приготовлю чай. – Она быстро прошла на кухню. Как, неужели последняя пачка закончилась? Кажется, и холодильник пустой? Так и есть!

Рудольф услышал, как она сердито пробормотала что-то. Он повесил куртку на плечики и прошел следом за ней на кухню. Она обернулась к нему с расстроенным видом.

– Представь себе, чай кончился! Вот такая я хозяйка.

– Не нужно чая. – Он медленно подошел к ней и положил руки на плечи. – Ты хочешь, чтобы я остался?

Мишель перестала дышать. Жар от его ладоней проник внутрь, разлился волной по телу. Она медленно кивнула.

Если я останусь, то навсегда, едва не сказал Рудольф. С того самого момента, как он ушел от нее тогда, он понял, что провести с ней ночь – невыразимо мало. Что ему нужно большее, гораздо большее.

Но страх навязаться женщине вопреки ее желанию сковывал его. Она испытывает к нему всего лишь физическое влечение, и она должна остаться свободной… Ее нельзя поймать в сачок, словно бабочку, она имеет право распоряжаться собой и вольна летать, где хочется…

Разве он может ее удержать? Она плохо знает себя, она не готова к длительным отношением. Но жадное желание быть счастливым – хотя бы одну только ночь – было сильнее всяких доводов. Как от него отказаться?

Уйти снова было выше его сил.

Он обнял ее. Мишель чувствовала стук его сердца, силу его рук. В следующий миг их губы сомкнулись в поцелуе.

Ей казалось, что она тает и сливается с ним все теснее, и от этого волшебного ощущения перехватывало дух.

Его поцелуй становился все настойчивее, требовательнее, и сила собственной страсти, и его ответный жар вызывали в ней никогда прежде не испытанный восторг. Все, что она искала и не находила в прошлом, пришло к ней в эти минуты. Комната все быстрее кружилась вокруг нее, и скоро она перестала ощущать что-либо, кроме страстной настойчивости его губ…

Они лежали в темноте на раздвижном диване, тесно прижавшись друг к другу. Мишель чувствовала, что на глазах у нее выступили слезы – значит, действительно бывают слезы счастья, вот и ей довелось в этом убедиться. Она не спала ни минуты этой ночью, прислушивалась к дыханию Руди, и ее переполняло блаженство.

Он спал неглубоко и беспокойно, и несколько раз что-то пробормотал во сне. Она подумала с щемящей нежностью, что, должно быть, ему снится война, и осторожно провела ладонью по его щеке. На его голени темнел длинный неровный шрам. Он в полусне прикоснулся губами к ее ладони и открыл глаза.

Мишель улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ, но тут же в его глазах промелькнула тревога. Он долгим взглядом посмотрел на нее, и по ее коже пробежали легкие мурашки.

– Мишель… ты не сказала… я не знал, что ты невинна.

Она тихо засмеялась и положила голову ему на плечо.

– У меня ничего не было с Винсом, если ты об этом. Я, видишь ли, всегда была «хорошей девочкой», и ему, наверное, это надоело.

Она только играла в легкомыслие, она искала развлечений, а не эротических приключений. А теперь она решила попробовать роль плохой девчонки? Эта мысль заставила его нежно усмехнуться и тут же утонула в ощущении блаженства, когда она уткнулась лицом ему в шею и ущипнула губами за мочку уха.

Он продолжал молчать, и она подняла голову и посмотрела на него глазами, в которых читалась тревога.

– Неужели тебе не все равно? По-твоему, это не современно?

Какая глупышка!

– Это потрясающе. Но я не испугал тебя? Не сделал больно?

Мишель вздохнула.

– Я даже не представляла, что это может быть так чудесно.

– Я тоже. Только боюсь, что ты будешь жалеть…

– Никогда! – Она вскинула голову, поднялась на локте и посмотрела на него горящими глазами. – Не смей так думать! Я сейчас очень счастлива. И мне от тебя ничего, ничего не надо, я просто очень, очень счастлива.

– Не надо? Но, видишь ли, мне от тебя, наверное, кое-что надо… – Он осторожно привлек ее к себе и поцеловал так нежно, что она чуть снова не заплакала. В этом поцелуе не было страсти, он словно давал ей какой-то обет. – Я бы хотел просыпаться вместе каждое утро, – произнес он глухо, накручивая локон ее волос себе на палец. – Считай, что это официальное предложение. Будь моей женой.

Она молча посмотрела на него, и в ее взгляде он, как ни старался, не мог прочитать ровным счетом ничего. Потом вдруг ее плечи затряслись, и она начала тихо смеяться, а на глазах ее выступили слезы.

– Я, по-твоему, сказал что-то очень смешное?

– Не обращай внимания… это просто нервное. – Она вытерла слезы. – Руди, ты меня совсем не знаешь. Мы знакомы всего три дня.

– Мне кажется, что десять лет.

– Мне вообще-то тоже. Но жениться…

– Это не современно?

– Ну да. Нам сейчас хорошо, очень хорошо, – повторила она с тихим вздохом. – Но, во-первых, ты меня не знаешь, вдруг я окажусь жуткой стервой… или занудой, и вообще это ты сейчас говоришь, а неизвестно, что ты скажешь немного погодя. Подумаешь – ну я и дурак, ляпнул такое! Я очень банальная?

– Нет, ты просто боишься. Все боятся поверить в любовь с первого взгляда.

– Ого? Кажется, ты сказал «любовь»? – Она пристально взглянула на него. – А ты сам не боишься говорить это? А вдруг я поймаю тебя на слове?

– Поймай. Я говорю совершенно серьезно.

– А может, ты думаешь, что я богатая наследница? – спросила она, лукаво улыбаясь. – Думаю, родители выделят мне тысячу-другую фунтов, но не больше.

– Жуткое разочарование, – вздохнул он. – Ну что же – попробую заработать сам. Какой смысл искать другую кандидатуру? Если ты даже и зануда, но меня ты вполне устраиваешь.

– В постели?

– Еще до постели я сказал себе: «С этой девчонкой никогда не будет скучно, и жизнь с ней станет сплошным приключением».

– А я, когда тебя увидела, подумала, что ты загадочный, романтичный и смелый. Если бы на моем месте была другая девчонка, ты помог бы ей убежать от полиции?

– Помог бы и отвел домой к папочке и мамочке. А ты мне так и не ответила…

– Мы валяем дурака, а уже пора вставать! – Она потянулась к будильнику, который конечно же не завела вечером. – Тебе надо на работу, а мне – в колледж. Какое свинство, что сегодня не суббота!

– Ты мне не ответила, Мишель.

– Руди, милый, неужели мне надо ответить прямо сейчас? Ну конечно же, я сказала бы тебе – да, да, да, но… надо же нам немного проверить себя, ты так не считаешь? Вот ты пойдешь на встречу с Беллой… – Она накинула на себя короткий атласный халатик. – Что, если твои прежние чувства к тебе вернутся, что, если ты поймешь, что она – твоя настоящая любовь?

– А ты поймешь, что все-таки стоит вернуться к Винсу. Он так сказочно красив – сущий ангел. Куда красивее меня!

– Уж куда тебе! – Она стремительно повернулась к нему и обняла его за шею. – Ты – мой принц, ты потрясающий, неповторимый, ты мой, и я согласна выйти за тебя. Ты рад? Тебе не кажется, что мы сошли с ума и при свете дня будем удивляться сами себе? Давай дождемся хотя бы вечера…

– Я скажу то же самое и вечером.

– Я хочу, чтобы ты встретился с Беллой. Ведь ты любил ее! Ты из-за нее решился на такое!

– Нет. Тебе не нужно ревновать. Дело не в Белле… конечно, в Белле тоже, но я ушел на войну потому, что решил проверить себя. Знаешь, я все думал – что вот жизнь лежит передо мной, как на тарелке, все заранее известно – диплом юриста, работа в конторе, может быть, адвокатура, все предсказуемо до тошноты. Однажды меня все это стало тяготить. То, что тогда сказала мне ее мать, стало лишь предлогом.

Она встала и, обхватив себя руками за плечи, отошла к голубевшему окну и подняла жалюзи.

– А может быть, ты считаешь своим долгом жениться на мне, потому что я была девственницей?

– Нет, не поэтому! Тебе смешно слушать, как я говорю о браке? Наверное, это может быть смешно на третий день знакомства. Но мне нет. Я говорю то, что думаю… то, что чувствую, Мишель. И ты тоже просто скажи мне то, что чувствуешь сейчас, вот все, что я прошу.

– Я? Чувствую? – Она нахмурилась, словно придирчиво вслушиваясь в себя. – Да все то же. Я счастлива, в самом деле счастлива, – сказала она и, медленно наклонившись к нему, ласково провела пальцами по его плечам, по груди.

Он перехватил ее руку и прижал к губам. Потом поцеловал ладонь и запястье, потом выше, еще выше… Еще несколько секунд – и они не покинут кровать сегодня! Мишель едва не поддалась этому искушению. Когда его губы защекотали ей завиток волос возле уха, она со страдальческим стоном отодвинулась от него. У него глаза были совсем темными, их взгляд гипнотизировал, затягивал, и если еще чуть-чуть дольше посмотреть в них, то все на свете потеряет свой смысл, кроме него одного.

Чтобы рассеять чары, Мишель загородилась подушкой. Он разочарованно зарычал и потянулся к ней, тогда она начала щекотать его, да так, что он скоро уже смеялся и просил пощады. Повозившись еще немного, они сели на кровати.

– Я правда счастлива, – сказала Мишель уже, наверное, в десятый раз, переводя дыхание. – Но ты пойми – мы так мало знаем друг друга и мало знаем самих себя! Вдруг тебе захочется снова острых ощущений, а я буду тебя сковывать? Прости, что я говорю все это, но, наверное, женщины так устроены – им нужна надежность. Гарантии. Ведь им предстоит вить гнездо.

Пока она говорила, его лицо мрачнело, и ей уже стало жалко дразнить его дольше и самой уже стало смешно от собственных слов – настолько они были чужими и фальшивыми. Он втянул в себя воздух, отбросил волосы со лба и начал:

– Никакие острые ощущения мне не заменят тебя…

– Руди, ты, я надеюсь, не принял всерьез всю эту чушь? – воскликнула она со смехом. – Считай, что я отдала дань историческому взгляду на роль женщины в обществе.

– Но я все-таки кажусь тебе ненадежным? С которым не совьешь гнезда? – Он сел и стал натягивать джинсы. – Хорошо. Ты права. Все должно быть благопристойно. Я должен познакомить тебя с отцом и братом. А ты – ты не хочешь познакомить меня со своими родителями? По-моему, самое время.

– И то верно, – засмеялась она. – Мы и так с этим непростительно затянули. Ты считаешь, это надо сделать уже сегодня?

– Сегодня я хотел кое-что тебе показать. Ты в обед сможешь освободиться?

– Конечно.

– Тогда давай встретимся. Я буду на машине и куда-то тебя отвезу. Думаю, что тебе понравится.

– Какая таинственность! Только не говори, что мы поедем ужинать в «Риц», меня такие места не слишком манят. Могу сделать тебе яйца и тосты из ржаного хлеба. Запивать придется кипятком. Или ты больше любишь пшеничный? Но его все равно нет.

– Достаточно одного тоста, только если ты тоже будешь.

Она засуетилась у микроволновки, и Руди с умилением смотрел, как она старательно отрезает ломтики как можно тоньше.

– А насчет «Рица»… Мы отпразднуем там первую годовщину нашей свадьбы – если захочешь.

– «Риц» лучше прибережем для серебряной свадьбы. А первую годовщину хотелось бы встретить в горах Шотландии, с рюкзаками, на поляне, где много цветов и мягкой травы… – Когда она это сказала, Рудольф испытал ни с чем не сравнимый восторг. – Но тебе ведь надоела походная жизнь! – спохватилась она. – Не глотай так быстро тост, обожжешься. У меня же, кстати, оставалась копченая колбаска, хочешь, сделаю тебе с собой сандвичей?

Рудольф с восторгом согласился. Мишель вручила ему пластмассовую коробочку с сандвичами, и он, чувствуя себя отцом семейства, который заботами супруги сможет перекусить, не отрываясь от работы, испытал новый прилив нежности и счастья.

– Ты так смотришь на меня…

Они уже стояли полностью одетые в ее тесной прихожей. Руди в черном джемпере и джинсах, Мишель в ярком свитере и розовых бархатных брюках, с разноцветными бусами из искусственных камешков. Они встретились взглядами, и слова стали ненужными. Их губы соединились в долгом нежном поцелуе. И только загрохотавший под окнами поезд напомнил о повседневных обязанностях.

Мишель сунула в руку Руди маленький ключик.

– Это второй ключ от квартиры. Пусть у тебя тоже будет, – прошептала она.

10

– Ну-ка рассказывай, что у тебя с той девчонкой, Руди, – сказал Джон, захлопывая крышку капота темно-синего «форда» восьмидесятого года выпуска. – Хватит скрытничать – ты сияешь, как новый автомобиль. Быстро она взяла тебя в оборот, она, видать, деловая!

– Если ты имеешь в виду Мишель, то очень скоро тебе придется с ней познакомиться. Веди себя прилично и помни о хороших манерах.

– Да ладно, она что – особа королевской крови? Принцесса инкогнито? А королеве меня представят?

– Она лучше, чем принцесса. И хотя бы при первом знакомстве воздержись от своих дурацких шуточек, прошу тебя как брата.

– О, как все серьезно! И что же ты узнал о ней за этот солидный срок вашего знакомства?

– Так, сущие пустяки… Она искренняя, добрая, верная своим друзьям… Это, конечно, на твой взгляд, ничтожно мало.

– И где же она успела проявить эти редкие качества? Но я, честно, рад за тебя, братишка. Ты наконец-то освободился от Беллы…

– Кстати, о Белле – она хорошая девчонка, и вся та история просто одно большое недоразумение. – Поймав изумленный взгляд брата, Руди сказал: – Но благодаря той истории я кое-что понял… о себе.

Если он поверил, что Белла могла так с ним поступить – а ведь он поверил, – значит, не было в их отношениях той искренности, что так восхищала его в Мишель. И не было у них уверенности в чувствах друг друга. Да, надо позвонить Белле и, может быть, увидеться. Сейчас Руди понял, что должен благодарить миссис Николсон за тот обман – пусть болезненно, но она оторвала их друг от друга и избавила от фальши, которая непременно начала бы нарастать в их с Беллой отношениях.

Белла была, по единодушному мнению, необыкновенной красавицей, но Мишель казалась ему несравненно прекраснее. И внутренний огонь пылал в ней во сто крат ярче, тогда как у Беллы он горел ровно и спокойно, и ни разу Рудольф не почувствовал, чтобы рядом с ним этот огонечек разгорелся сильнее.

И никогда она не вызывала у него такого пламенного желания и такого восхищения, как Мишель. Интересно, что сейчас делает Мишель? Уже сидит на лекции? Как она сказала про поход по Шотландии с рюкзаками? Он вдруг почувствовал, что это именно то, чего он хочет больше всего, – бродить с ней вдвоем по холмам и вересковым долинам, ночевать в маленьких деревенских гостиницах, есть на обед жаркое из баранины, пудинги и густые сливки… Ветер, солнце, вереск и они с Мишель – словно единственные люди на земле…

Мишель утром поехала домой к родителям. Сегодня был шанс застать их дома обоих – мама сказала, что отец дождется ее, потому что хочет о чем-то поговорить. Мишель терялась в догадках. Но все ее мысли и чувства занимал Руди! Она решила, что пока не будет говорить о нем родителям – по крайней мере, сегодня, ведь стоит только сказать, и это вызовет массу вопросов. А уж если она заикнется о его предложении, они наверняка испытают шок. Ну разве объяснишь людям, которые не испытали это сами, что порой три дня знакомства можно приравнять к трем годам!

Кстати, мама и папа поженились через две недели после встречи! Но в их время все происходило медленнее – сейчас ритм времени ускоряется. А что скажет Мэгги! Бедная Мэгги!

Мишель, наверное, впервые серьезно пожалела сестру – она до сих пор одна, и всё потому, что считает себя очень некрасивой и сторонится мужчин. Она так усиленно думает о своем носе, который считает слишком длинным, что это сказывается на всех ее движениях и поступках! Хотя в последнее время Мэгги изменила прическу, стала красить губы… может быть, это добрый знак, предвещающий перемены в судьбе сестры?

Мишель вошла в квартиру такая сияющая, что родители посмотрели на нее с радостным удивлением. Что-то произошло с их младшей дочерью, и это что-то было необычайно хорошим.

Даффи, как всегда, первым получил порцию объятий и поцелуев.

– Он все скучает по тебе, лежит на твоих старых тапочках, – вздохнула мама. Ее дочь обожает Даффи, но даже ради него не хочет жить дома.

Мишель подхватила собаку на руки и принялась нашептывать нежные слова в мохнатое ушко, потом наконец посмотрела на отца.

– Я торжественно заявляю, что уже восстановилась в колледже! Сегодня в два часа пойду на занятия! – выпалила она.

– Это просто замечательно. Такое событие надо отпраздновать! – воскликнула мама. – Заказывай, что хочешь, на праздничный ужин!

– Праздничный ужин – здорово! Когда?

– Думаю, не стоит откладывать. В эту субботу ты сможешь?

– Конечно. Заказываю шоколадный торт! Но только… скорее всего, я приду не одна, – проговорила она.

– Прекрасно… с кем же, если не секрет?

– Вообще-то пока секрет, но так и быть, скажу. С моим другом, самым близким другом! Я и не знала, что так бывает. Ах, мама, я не хотела говорить, но ты сказала про этот праздник. Это очень удобный случай вас познакомить. Он, кстати, сам этого хочет!

– Но кто же он такой все-таки? – спросил отец, переглянувшись с женой.

Мишель сияла, как солнышко. Сердца обоих родителей тревожно сжались – их дочь такая доверчивая и открытая, и что сулит ей этот новый роман? Один только Даффи безмятежно вылизывал ей щеку – он-то точно знал, что все будет хорошо.

– Прежде всего, его зовут Рудольф Хаммер, Руди, но он не немец, он давно уже англичанин, в третьем поколении, и он совсем недавно вернулся из Ирака, – сказала Мишель многозначительно. – До этого учился в Кембридже на юриста и продолжит учиться осенью, ему остался всего год, и он получит степень, а сейчас работает у своего брата в гараже.

Но самое главное – она, кажется, не на шутку любит его! Это Мишель договорила уже про себя. Да, себе она могла сказать это слово без тени сомнения. Но ведь она еще не сказала это самому Руди! Скоро она его увидит и исправит упущение.

Она прямо посмотрела на взволнованных не меньше ее родителей.

– Какой он – я не могу описать. Вы сами его увидите, и он вам понравится. Он не может не понравиться.

Она не могла больше сдерживаться и бросилась на шею матери. Потом обняла отца.

– Вы ведь не станете к нему очень придираться, правда?

– Если он сам первый не начнет… Дорогая, добро пожаловать, приводи своего Руди. Деньги я сейчас принесу. – Мама вышла из кухни, а отец ласково погладил Мишель по волосам.

– Пап, ты что-то хотел мне сказать?

Дэвид собирался уговорить Мишель на время уехать из Лондона, хотел отправить ее в какой-нибудь молодежный лагерь или пансионат. Поиски Хиггза пока не увенчались успехом. Сержант Гринберг обещал приглядывать за Мишель, но отцу казалось, что будет надежнее удалить ее из Лондона. Психолог из Скотланд-Ярда, изучивший письмо, не счел угрозу серьезной, но сердце у Дэвида было не на месте. Правда, пришлось бы объяснять дочери причину, но он никак не мог придумать, как это сделать, напрасно ее не пугая…

Но теперь она собирается посещать лекции, и тут еще этот Рудольф… Отец вздохнул.

– Пустяки, дорогая. В другой раз. Твой Рудольф, кстати, провожает тебя домой?

– А почему ты спрашиваешь?

– Ну… хотел узнать, насколько он галантный кавалер.

– Он необыкновенно галантный кавалер, просто переполнен галантностью, – заявила Мишель. – И, папа… мы с ним всерьез собираемся быть вместе. Мама, – повернулась она к матери, которая вошла в комнату с конвертом, – я хочу, чтобы вы знали: он – тот мужчина, с которым я хотела бы никогда не расставаться.

– Но ведь ты еще не собираешься за него замуж? – спросила озадаченная и взволнованная Зоя.

– Он предложил это сегодня… Он знает, что я не богатая наследница, и ему ничего не надо от меня, кроме меня самой, – торопливо добавила она, увидев, что отец хочет что-то сказать. – Я все знаю – надо проверить чувства и т. д. Но люди сколько угодно проверяют их, а потом все равно расстаются. Так зачем терять драгоценное время, если мы оба уже готовы принять на себя обязательства? Зачем?

Родители переглянулись.

– Ты нас ужасно заинтриговала, – медленно произнесла Зоя. – Я просто не дождусь, когда увижу твоего Руди. Спасибо, что ты решила сначала познакомить его с нами, ведь ты могла бы просто сообщить нам, что вышла замуж, – это вполне современно.

– Иначе быть просто не могло, потому что вы – самые лучшие родители на свете! – воскликнула Мишель, заключая в объятия сразу и отца, и мать. – Я это знаю!

Ее сердце переполняла благодарность, и в то же время она чувствовала, как еще больше отдалилась от родителей. Теперь у нее появилось новое солнце, вокруг которого как планеты вращались ее мысли и с которым она должна была создать свою собственную вселенную, свой мир, открытый только им двоим.

Она чувствовала, что между ней и Рудольфом возникло нечто, понятное только им. Поэтому все ее слова, все объяснения будут даже для ее любящих родителей звучать детским лепетом. Ну как рассказать им о его надежности, его доброте, его чуткости – о тех качествах, которые она интуитивно угадывала в нем? И что бы ей сейчас ни говорили, как бы ни предостерегали – она могла только загадочно улыбаться в ответ, как человек, владеющий тайной.

Ну а если она ошиблась – другие ведь ошибаются? Но из-за этого «а если» отказываться от возможности быть счастливой сейчас – это ли не трусость? А трусость не заслуживает награды.

Руди едва дождался обеденного перерыва. Джон отдал ему свой черный «форд», и ровно в час Руди подрулил к назначенному месту, где его ждала Мишель. Она сошла с тротуара на проезжую часть и нетерпеливо всматривалась в проезжающие машины. Он лихо затормозил рядом с ней и потянулся, чтобы открыть дверцу.

– Здравствуй! – Мишель скользнула на сиденье рядом с ним и посмотрела на него сияющими глазами.

У Рудольфа часто забилось сердце. Он потянулся к ней, но Мишель мягко уклонилась.

– Руди, милый, если ты меня поцелуешь, мы отсюда не скоро сдвинемся, а здесь, кажется, запрещена стоянка. – Она ласково дотронулась пальцами до его щеки. – И сейчас перерыв – надо успеть посмотреть на твой сюрприз до двух. Мне ведь сегодня к половине третьего на занятия!

Говоря это, она смотрела на него с таким умоляющим выражением, что ему и в голову не пришло заподозрить ее в кокетстве. Выразительно вздохнув, он нажал газ.

Мишель предстояло убедиться, какой Руди великолепный шофер – он вел машину, умело маневрируя в самых сложных ситуациях. Он два раза выскользнул из пробок, он использовал объездные пути и ехал предельно быстро, но ей, хотя она терпеть не могла быструю езду, даже не пришло в голову испугаться. Может быть, потому что за рулем сидел он?

– Мои родители ждут нас в субботу, – объявила Мишель. – Что, испугался? Но ты сам этого хотел.

– Неужели у меня такой испуганный вид? – спросил он, взглядывая на себя в зеркало.

– Еще какой испуганный. Не переживай, я тоже буду волноваться, когда мы пойдем знакомиться с твоим отцом. Но мои родители совсем не страшные. Папа будет спрашивать тебя про Ирак – как-то он признался мне, что сам непременно митинговал бы против войны.

– А твоя мама – какая она?

– Зоя? Она мне как подруга. Я даже в детстве звала ее Зоей. Она очень тактичная, никогда не лезет в мои дела. По образованию она дизайнер, но забросила это дело и посвятила себя детям и мужу – и кажется, об этом не очень жалеет. Сейчас она два раза в неделю ведет кружок рисования для маленьких детей и вполне довольна. Так мне кажется, – добавила она осторожно, подумав, что никогда особенно не интересовалась внутренней жизнью мамы. А может быть, та тоскует по своей любимой работе? – Папа с мамой очень любят друг друга, – сказала она убежденно. – Есть еще старшая сестра, Мэгги, она все дни пропадает в школе. Ее стихия – учить детей математике. Она за меня переживает, и мы из-за этого ссоримся. Странно – когда ее нет рядом, я думаю о ней даже с нежностью, но когда мы сходимся лицом к лицу, то вечно ругаемся. Во мне словно просыпается черт. Сама не знаю почему.

– А мой брат, поскольку он старший, считает, что имеет право разговаривать со мной как с несмышленышем. По временам. Это удел всех младших детей – терпеть поучения старших, – усмехнулся Руди.

Скоро брови Мишель удивленно взмыли вверх – «форд» подъехал к очень хорошо известному ей дому на Тэвисток-плейс и притормозил у знакомого подъезда.

– Но тут живет Лора! Мы что – собираемся ее навестить?

– Не совсем. Идем со мной.

Они вошли в подъезд и поднялись на лифте на пятый этаж – предпоследний. На шестой, мансардный этаж вела винтовая лестница. Рудольф взял ее за руку и уверенно повел наверх.

Мишель все больше и больше изумлялась.

На верхней площадке было две двери. Остановившись перед той, что была слева, Руди вынул из кармана ключ и повернул его в замке. Потом толкнул дверь и придержал ее, пропуская Мишель вперед.

Она шагнула и сразу оказалась в довольно просторной комнате, в дальнем углу которой стояла широкая старинная кровать, у стены – платяной резной шкаф начала двадцатого века, а у окна – тоже старинное трюмо. Потолок в комнате был сводчатый.

– Я не понимаю… – Мишель с любопытством и немного растерянно обвела комнату взглядом. – Кто здесь живет?

– Я. Я снял эту квартиру вчера! – У него было такое смешное выражение – по-детски радостное и в то же время настороженное – как она к этому отнесется. – Мы можем жить здесь вдвоем… если ты захочешь, – добавил он, глядя ей прямо в глаза.

Он не стал говорить, что призвал на помощь все свое обаяние и заплатил двойную цену за то, чтобы снимавшая эту квартиру воспитательница детского сада спешно переехала в его квартиру, более дорогую. И переезд тоже, разумеется, оплатил он.

– Рядом с Лорой! Можно будет навещать ее каждый день! Я только думала о таком варианте, а ты уже сделал. Ох, Руди! – Она восторженно обхватила его ладонями за щеки. – Это ради меня? – И поцелуй, который не получился в машине, все-таки состоялся сейчас, в этой пустой мансарде с потертыми обоями грязно-коричневого цвета.

– Нет, но как же ты успел? И какой ты хитрый, – пробормотала она, неохотно высвобождаясь из его объятий. – Разве против такого я смогу устоять?

– Я видел, как ты за нее переживаешь, как тебе приходится все время разрываться. Тогда ты носилась по ее комнате, словно маленький циклон, и хотела успеть переделать все за десять минут, – сказал Руди. – А теперь миссис Фейн будет нашей соседкой, и ты, а не какая-то миссис Лауди возьмешь себе ее ключи. И сможешь навещать свою подругу, когда захочешь.

Мишель в экстазе закружилась по комнате, а Руди смотрел на нее и испытывал ни с чем не сравнимый душевный подъем. Хотелось прямо сейчас бежать и совершать самые головокружительные подвиги ради этой девушки. Ему казалось, что он сможет все, буквально все, чтобы только ее порадовать.

– Ты не мог сделать мне более сногсшибательный сюрприз! – снова и снова восклицала Мишель восторженно. – Только нам пора бежать. Не сердись, но я не хочу опоздать на занятия. Мне сейчас так странно, что я захотела играть в театре – словно это была не я… – Ее лицо стало серьезным. – Но мы успеем заглянуть к Лоре, поздороваться с ней и сообщить ей новость. Вот только обои здесь… – Она наморщила носик. – Ты говоришь, здесь жила воспитательница? Надо быть декаденткой, чтобы выбрать такие обои, или законченной мизантропкой. Надеюсь, ее расположение духа не отразилось на детях… Ну да ничего, мы наклеим новые и потолок покрасим сами, подумаешь, это совсем несложно.

– Но это еще не все, Мишель, ты не дослушала. В этой квартире позволено держать собак… Прежняя жилица держала здесь таксу, я сам видел.

Мишель, оглушив его восторженным визгом, повисла у него на шее. И Руди почувствовал себя таким счастливым, что ему казалось – проживи он сто лет, но такого ощущения безусловного счастья уже не повторится. Он подхватил ее на руки и закружил, и еще минута прошла в выражении восторгов.

– Я смогу взять сюда Даффи. Ты не представляешь, что он для меня значит. Я шесть лет назад вытащила его в лесу из ручья, он почти захлебнулся. А я не могла поверить, что есть еще люди, которые способны утопить щенков… Ну какой ты милый! – Она чмокнула его в нос.

– Это не я, это владелец квартиры, – скромно сказал Руди. – Но я решительно против, чтобы ты его целовала. Боюсь, что этого мне просто не перенести.

– Не бойся, я ограничусь словесной благодарностью…

– Такое чувство, словно я вижу сон. Мне никак не верится. Ну разве бывает такое счастье… – бормотала Мишель, быстро заглядывая в подвесные шкафчики на кухне, – они тоже были старые, из темного дерева, но довольно чистенькие.

– Но ты еще не обратила внимание на вид из окна – хватит любоваться линией метро, теперь ты будешь созерцать тайную жизнь магазина хозяйственных товаров.

Окно выходило во двор, где находился черный ход в магазин хозяйственных товаров, расположенный на соседней улице. Когда Мишель выглянула, рабочие, оживленно жестикулируя, как раз заносили в дверь какие-то коробки. Тут в самом деле было на что посмотреть.

Но их ждали повседневные дела. Они побежали вниз по ступенькам, и Мишель позвонила в дверь миссис Фейн.

Лора открыла сразу, и, судя по всему, она была в добром здравии.

– Как вы кстати! – обрадовалась она. – Сейчас сядем пить какао… А мой подарок уже готов.

– Лора, мы сейчас спешим, мы только на минутку. Но скоро мы с вами будем соседями – наверху освободилась квартира, и Руди снял ее! – выпалила Мишель, целуя старушку в щеку и прихватывая конфет из стеклянной вазочки, стоявшей на телефонном столике.

– Я вас поздравляю. – Лора внимательно взглянула на Рудольфа. – Стало быть, она согласна, и вы – жених и невеста… – Она перевела взгляд на Мишель. – А вот и обещанный подарок… Подожди секунду. – Она быстро исчезла в комнате и вернулась с пакетиком. – Посмотришь на улице, душечка. Носи ее всегда с собой. А тебе… – Она снова обернулась на Руди, – надо ее догонять. Непременно надо догонять.

Когда они вышли на улицу, Рудольф вопросительно взглянул на Мишель. У той был несколько озадаченный вид.

– Вообще-то в ее словах всегда есть смысл, иногда его даже слишком много, – сказала Мишель, оправдываясь, и нетерпеливо развернула пакетик. – Так что догоняй меня. Но пока я убегать не собираюсь. Ох, Лора! Ну это просто шедевр. Смотри!

В пакете оказалась куколка в платье из серебряной парчи с золотыми нитками, на ее головке сияла корона из золоченой проволоки, а ее лицо из кремового шелка было расшито почти симметрично. Лоре опять очень удачно удалось передать выражение – кукла смотрела величественно, и в то же время было видно, что она большая озорница, – она словно слегка подмигивала Мишель и Рудольфу одним из своих изумрудно-зеленых глазок.

– Это Титания! Лора давно говорила, что сделает ее для меня.

Они сели в машину, и Мишель все продолжала рассматривать куколку – волосы из золотой пряжи (Просперо пришлось все-таки поделиться своей бородой), на ножках – крошечные туфельки из зеленого шелка, высокий стоячий кружевной воротник… А крошечная корона – просто ювелирная работа!

– И как только ей это удается? – бормотала она. – Знаешь, у Лоры ведь слабое зрение, но она упорно не носит очки – в ее-то годы. Она пользуется такой большой лупой – та все время лежит у нее на столе.

– Жалко, я не спросил ее, покровительствует ли мне какая-нибудь фея, а если нет, то как добиться их расположения? – сказал Руди, первым вырываясь вперед из стаи машин, едва на светофоре загорелся зеленый.

– Феи покровительствуют всем, кто любит и защищает природу и животных, – пояснила Мишель. – И не обязательно быть экологом, чтобы снискать их расположение. Я думаю, они могут быть благосклонны и к юристу, который накормит голодную собаку на улице…

Она говорила совершенно серьезно, и Руди спросил:

– Как я понимаю, ты знаешь о них все, потому что ты сама из их числа… Но мне казалось, что в фей искренне могут верить только старики и дети.

– Зачем же я стану отказываться от веры только потому, что вышла из детского возраста? Именно дети как раз и видят мир таким, каков он есть, – заявила Мишель убежденно.

– Принято считать, что, взрослея, мы освобождаемся от иллюзий, – сказал Руди.

– Именно взрослые как раз и находятся в плену множества иллюзий, – упрямо возразила Мишель. – Разве ты не чувствуешь это на себе? А одна из иллюзий – нелепая идея, что фей не существует. Вот мы и приехали, и вовремя! Ты просто ас! До начала занятий целых десять минут!

Рудольф притормозил перед оградой, за которой раскинулись одноэтажные корпуса экологического колледжа. Мишель как раз удобно пристроила куколку на груди в накладном кармане, который украшал ее свитер, связанный из ниток, кажется, всех существующих цветов.

– Сиди тут, – сказала она куколке. – Лора мне велела с тобой не расставаться, вот и придется тебе сейчас послушать, как люди пытаются спасти природу от самих себя.

Длинные рукава ее свитера окаймляли зеленые кисточки, а спереди и с боков красовались кармашки – оранжевые и белые. Ни на Люси, ни на Белле невозможно было представить такой свитер, но вся эта пестрота и выглядывающая из переднего кармашка кукла нисколько не делали Мишель смешной или вульгарной, а наоборот – только придавали ее тонкому лицу изысканности.

Они посмотрели друг на друга.

– Когда ты придешь? Я приготовлю что-нибудь вкусное. Что бы ты хотел на ужин? – храбро спросила Мишель, никогда не проявлявшая кулинарных талантов. Мама шутила, что открыть банку сардин для нее уже является подвигом.

– Э… все, что хочешь. Правда… в Ираке мы все скучали по рыбе с жареной картошкой. Если это не очень трудно…

– Трудно? Чушь! Ты будешь пальчики облизывать и просить добавки, – пообещала Мишель, вспоминая, что в супермаркете на соседней улице в кулинарном отделе можно купить и жареной рыбы, и жареной картошки, которую только останется разогреть в микроволновке. – Главное – приходи скорее и не пялься на хорошеньких секретарш.

– Каких таких секретарш? – удивился Руди. – Где я тебе их возьму?

– А разве в конторе твоего брата их нет? Вот уж не поверю. Они вездесущие, эти блондинки-секретарши есть везде, где работают привлекательные мужественные мужчины, и они уводят вас от нас, честных жен… – Она замолчала и приблизила свое лицо к восторженно слушавшему ее Руди. – Закрой глаза.

Он послушно закрыл. В тот же миг его губ коснулось что-то горячее, шелковистое, сладкое… Он жадно втянул в себя аромат ее кожи с легким запахом вереска, привлек ее к себе и приготовился завладеть ее губами надолго… но она легко выскользнула из его объятий и оказалась на тротуаре. Он разочарованно потянулся следом за ней, но она помахала рукой, уже готовая сорваться с места, легкая, как перышко.

– Я буду тебя ждать. Я тебя…

Последнее слово она сказала беззвучно, но он догадался, и сердце переполнила безумная радость. Завтра утром он проснется – и рядом будет Мишель. И так много-много дней… всегда! «И жили они долго и счастливо». Неужели такое возможно в этом мире, где нет иллюзий? Или где, по убеждению Мишель, все является одной большой иллюзией? Сможет ли он удержать ее в реальном мире?

Он ехал в гараж Джона, и руки механически поворачивали руль, ноги нажимали тормоз и газ в нужные моменты, глаза отмечали движение других машин, но все мысли и чувства были заняты Мишель. Разве возможно, чтобы человек, о существовании которого ты совсем недавно даже не подозревал, стал так дорог? Дороже всего на свете – это не просто слова! И не страшно ли это – ведь жизнь так переменчива и хрупка. А ведь он не хотел, чтобы так получилось, но так получилось, и уже ничего нельзя изменить.

Интересно, захочет ли она, чтобы я играл ей Шопена по вечерам? – подумал Рудольф. Я до сих пор не знаю многих ее пристрастий, привычек.

Он вспомнил, как выглядела квартира Мишель, когда он пришел туда первый раз, неожиданно. Одежда разбросана как попало, на стульях и диване, но ванна сверкает чистотой… Рядом с компьютером у нее лежали диски модных музыкальных групп и стопка книг – кажется, это были учебники по экологии. Подоконник и журнальный столик тоже были завалены книгами, в основном детективами. В любви к этому жанру он может с ней соперничать.

Еще мы оба любим собак, подумал Руди. Но готова ли она принять все, с ним связанное, – его привычки, мировоззрение, образ жизни? Его отца, брата, друзей? А готов ли он? Сейчас уверен, что да, а потом, когда утихнут первые восторги? А ведь они утихнут…

В ответ на эти вопросы, которые задал ему холодный рассудок, Руди только пожал плечами. Никакого «потом» не существует. Жить надо сейчас, в этом он убедился на войне.

11

Руди уже заканчивал работу, когда ему позвонили на мобильный. Высветился незнакомый номер, и он ответил с легким недоумением:

– Я слушаю. Кто говорит?

В трубке чуть помолчали, и знакомый голос произнес:

– Это я… Белла.

В первую секунду Руди напряженно подобрался, но тут вспомнил все, что рассказала ему Мишель. Невероятная история о коварной матери и двух разлученных сердцах!

– Здравствуй, – сказал он. – Спасибо, что ты позвонила. Я сам собирался тебе позвонить. – На самом деле он совсем забыл об этом.

– Да… Ты недавно вернулся?

– Неделю назад.

– Руди, нам очень надо встретиться, – заговорила Белла быстро, – и я бы хотела, чтобы это было сегодня, – добавила она с мольбой в голосе. Руди представил, как она встряхнула своими длинными черными локонами – она всегда встряхивала головой, когда набиралась решимости заговорить о чем-то серьезном. Руди сразу понял, что она не хочет упоминать о Мишель – наверное, они договорились, что Белла не расскажет о ее посещении. Она не могла знать, что Мишель уже все ему рассказала. Бедная Белла – она сейчас находится в крайнем замешательстве и не знает, как он станет с ней разговаривать и захочет ли говорить вообще.

Руди поспешил развеять ее опасения.

– Белла, мне все известно. Я знаю, что у тебя была Мишель, она рассказала мне все, о чем вы с ней говорили.

В трубке послышался вздох облегчения.

– Как мило с ее стороны! Я, честно говоря, не знала, как мне объясниться с тобой. Сразу умоляю тебя – прости мою маму, она уж точно не ведала, что творила!

Голос Беллы был почти такой же, как раньше, только в нем появилось больше твердости. Она не столько умоляла, сколько настаивала. Впрочем, Руди с готовностью простил миссис Николсон.

– Дай ей Бог здоровья. – Тут в трубке запищало, и Руди вспомнил, что накануне забыл зарядить мобильник.

– Руди, нам надо встретиться, и лучше сегодня, – настойчиво звенел голос Беллы.

– Конечно, я сам хочу тебя увидеть, только, может быть, лучше в другой раз, не сегодня? Сегодня я…

Но она его перебила, и настойчивость перешла в требовательность.

– Руди, я понимаю, что не имею права просить, но я все-таки прошу, очень прошу – давай встретимся сегодня. Мне хочется как можно быстрее выяснить наши отношения, оттягивать будет слишком мучительно. Если ты подождешь меня после работы у шестого подъезда, мы можем зайти в маленький ресторанчик совсем неподалеку. Я не стану тебе долго докучать, обещаю.

– Ты заканчиваешь работу ровно в пять? Тебя не задержат всякие неотложные правительственные дела?

– Обещаю выйти ровно в пять! И знаешь, Руди, возможно, подойдет еще кое-кто. В общем, я познакомлю тебя с моим женихом Марко – от него у меня нет никаких секретов. Ведь с твоей Мишель мы уже знакомы, – добавила она многозначительно. – Я сразу догадалась, что она близкий тебе человек, ведь так?

– Я буду тебя ждать у подъезда, – коротко пообещал Рудольф и отключился – телефон выказывал все признаки умирания.

Он облегченно вздохнул – присутствие Беллиного жениха вполне его устраивало и даже облегчало дело. Интересно все же, кто он – тоже молодой карьерист, работает с ней бок о бок, оба деловые, серьезные, целеустремленные?

Он доделал остававшиеся дела и, махнув Джону, который возился с бумажками, сел в «форд» и позвонил Мишель. Она сразу ответила, и ее нежное «алло» наполнило сердце радостью.

– Мишель, здравствуй, это я. Ты еще на занятиях?

– Все уже кончилось, я только зайду в деканат. А ты уже едешь домой?

Теперь квартира Мишель стала их общим домом – пока они не переберутся в мансарду на Тэвисток-плейс, в дом феи.

– Я по пути заеду и повидаюсь с Беллой. Просто решил, что не стоит откладывать эту встречу на неопределенное время. Она придет со своим женихом, – добавил он поспешно, представив, что Мишель, должно быть, испытывает не слишком приятные чувства. – И вернусь очень скоро, ты даже не успеешь приготовить обещанный ужин, вот увидишь.

– Да, конечно, ты прав. Приезжай, я буду очень ждать, – понизила она голос. – Но только, Руди, знаешь… мне все равно совсем не хочется, чтобы ты с ней встречался…

Впрочем, последнюю фразу она сказала уже в пустоту. У проклятого телефона кончилась зарядка, в ухе у Руди противно запищало и все стихло. Он с досадой потыкал в кнопки. Голос Мишель прозвучал так печально, что он подумал – а не махнуть ли рукой на эту встречу и не полететь ли скорее к ней? Что им, собственно, обсуждать с Беллой – и так все выяснили, и слава богу, из них никто ни в чем не виноват. Можно, если захочется, увидеться как-нибудь потом.

Но он так твердо пообещал ей. И позвонить уже не удастся. Ничего, он будет предельно краток, и надо надеяться, что и Белла со своим женихом не станут с ним особенно рассиживаться.

Без пяти пять он стоял у шестого подъезда. Конечно, нельзя было сказать, что он не испытывал волнения, – все же его ожидала встреча с девушкой, за которой он долго ухаживал и с которой расстался при мелодраматических обстоятельствах, и теперь им предстояло увидеться уже просто как старым приятелям.

Скоро из дверей начали выходить люди – «белые воротнички». Мужчины в костюмах спешили к автомобилям, другие, одетые более тепло, видимо собирались пройтись пешком. Женщины были в строгих костюмах, в основном черных или серых, и тоже спешили на стоянку.

Начал накрапывать дождь. Руди напряженно вглядывался в лица – все-таки он не видел Беллу уже два года. В нем нарастало нетерпение и досада, он думал о Мишель, которая ожидает его дома, вполне сознавая, что, как ни крути, а он все-таки пошел на свидание с другой женщиной, к которой она имела все основания ревновать. Он в который раз пожалел, что так подробно рассказал ей историю своих отношений с Беллой.

Внезапно Белла появилась прямо перед ним, и он сразу узнал ее, хотя она очень изменилась. Длинные черные локоны исчезли, теперь ее волосы были совсем коротко подстрижены, отчего лицо казалось худым. Движения стали более резкими, быстрыми, взгляд – сосредоточенным, в нем уже не было прежней мечтательности.

Белла была в длинном теплом плаще, а в руках держала нераскрытый зонт и пакет с какими-то бумагами.

– Привет, Руди, – произнесла Белла, улыбаясь несколько напряженно. – А я тебя увидела еще из окна и сразу узнала. Хотя ты изменился, конечно. А я сильно изменилась?

– По-моему, нет. Вот только твои волосы…

– Просто решила сменить имидж.

Она протянула ему руку, и он пожал ее. Они с любопытством разглядывали друг друга, но явно не знали, о чем говорить.

– Давай зайдем в итальянское кафе и посидим полчаса – я дольше тебя не задержу, – предложила она и кивнула головой в сторону. – Тут совсем рядом.

Они свернули за угол, перешли дорогу и вошли в не столько уютное, сколько современное заведение. Здесь было полно японских туристов. Свободный столик отыскался только у самой двери, и, когда Руди сел, в спину ему потянуло сквозняком.

Он заказал чашку эспрессо, а Белла – травяной чай. Раньше она пила только кофе, вообще была его большой фанаткой, вспомнил он.

Они бросали друг на друга взгляды, ободряюще улыбались друг другу, но молчание становилось все более неловким.

– Мне очень жаль, что тебе пришлось пережить столько страшного… И очень тяжело еще и потому, что в этом вина моей мамы, – заговорила наконец Белла, сосредоточенно размешивая сахар.

– Брось, Белла, все, что случилось с нами, не столько ее вина, сколько моя. Хорош мальчик – ведь я даже не попытался встретиться с тобой или хотя бы поговорить по телефону. Я нисколько не виню миссис Николсон. Наверное, она действовала из самых лучших побуждений, желая тебе добра, – сказал Рудольф великодушно.

– Ох, эти ее лучшие побуждения! Плохо все-таки быть единственным ребенком немолодых родителей. Но, Руди, я узнаю твое благородство, ты готов обвинить во всем себя, как будто я тут ни при чем!

Она глубоко вздохнула.

– Но ты прав – никакие мамы и ничто на свете не смогло бы разлучить нас, если бы наше чувство было более… более глубоким… а сами мы людьми более зрелыми, – заговорила Белла уверенно, словно долго и серьезно думала над случившимся с ними и окончательно разложила все по полочкам, как она это любила. – Я ведь и сама тогда страшно обиделась на тебя – мама сказала мне, что видела тебя с парикмахершей Глэдис и вы целовались.

Парикмахерша Глэдис! Руди помнил ее, эта весьма популярная среди студентов особа зарабатывала не только парикмахерским искусством. Ну и фантазия у Беллиной матушки.

– А потом ты не пришел на мой день рождения и не позвонил, не поздравил… Мама не сказала, естественно, что ты заходил. Что я должна была подумать? – продолжала Белла. – Я злилась, наверное, две недели, решила, что ни за что не стану тебе звонить первая, а потом как снег на голову – узнаю, что ты ушел в армию. А потом как-то столкнулась с твоим братом, так он высказал все, что думает обо мне. Он не жалел эпитетов, поверь! Тут я впервые усомнилась в правдивости маминых слов и насела на нее как следует. Но она еще не сразу призналась, а только когда я категорически отказалась встречаться с Питером – ты помнишь, я рассказывала, что мама мечтала выдать меня за этого остолопа? Сейчас он, кстати, прошел в парламент от лейбористов. Потом все выяснилось, я сразу написала тебе, но ты не ответил.

Она остановилась, переведя дыхание после долгого монолога, и отпила чай.

– Я был такой идиот, что не прочел письма. Но ты, в общем, права насчет наших чувств. Мы вели себя, как дети. И твоя мама, сама того не желая, оказала нам услугу. Она показала нам, что все это не слишком серьезно. Я рад, что ты нашла своего Марко, – сказал Рудольф. Разговорчивость Беллы была для него новостью – раньше ей была свойственна скорее молчаливость.

– А я рада, что ты нашел Мишель. Ты ее очень любишь? Она, по-моему, просто замечательная, – горячо проговорила Белла.

– Да, – сказал Руди коротко. У него не было слов, чтобы рассказать ей, что он чувствует к Мишель.

– Представь, я до сих пор не могу освободиться из-под маминой опеки, хотя давно живу самостоятельно и прилично зарабатываю, – пожаловалась Белла после небольшой паузы, во время которой ее лицо приняло странное напряженное выражение – она словно с удивлением прислушалась к чему-то. – После того случая мама, конечно, больше никогда не пойдет на что-то подобное, но знаешь – если мои отношения с тобой она воспринимала как личную драму, то мои отношения с Марко она воспринимает как личную трагедию. – Она хихикнула. – Общего языка они найти решительно не могут.

– А он чем ей так не по душе, твой Марко? – поинтересовался Руди, обрадованный, что у них завязался довольно непринужденный разговор и говорят они в основном о Белле. Рассказывать ей о своих отношениях с Мишель он бы решительно не смог.

– Марко скоро подъедет, он стоит в пробке у Паддингтонского вокзала. Я хочу вас познакомить, ты ведь не против? – спросила она. – Я вообще думаю, Руди, что мы можем быть хорошими приятелями. Мне очень понравилась твоя Мишель – она такая смелая! Прийти к незнакомой девушке и решиться на такой разговор… Может быть, потом мы встретимся все вместе – ты, Мишель, Марко и я? Мне не хочется терять с тобой связь. Как ты на это смотришь?

Руди мог бы сказать ей, что им с Мишель пока вполне достаточно общества друг друга, и если он заметит, что его общение с Беллой не доставляет Мишель удовольствия, то едва ли эти встречи будут возможными. Но Белла говорила, судя по всему, абсолютно искренне, от всей души. Присмотревшись к ней, он нашел, что она чересчур бледная и под глазами у нее залегли круги. Наверное, много работает.

– Конечно, мы будем видеться, – успокоил он ее. – Но чем же Марко не угодил миссис Николсон?

– Сейчас он придет, и ты поймешь, – усмехнулась Белла. – Подожди. – Она набрала номер и проговорила в трубку: – Марко, ну где ты? Мы сидим тут с Рудольфом, ждем тебя. – В трубке что-то глухо рыкнуло. Белла досадливо сдвинула брови. – Ну давай, подъезжай, я все равно дождусь тебя здесь, как мы условились. Нет просвета – транспорт еле ползет! – воскликнула она, захлопывая крышку телефона. – Я ему рассказала про нас… хотя рассказывать особенно нечего, – добавила она, кокетливо улыбнувшись. – Но все равно, Руди, ты моя первая любовь, я не собираюсь отрекаться. Я была увлечена тобой. Но потом, когда встретила Марко… – Ее глаза сделались мечтательными и нежными, какими он видел их когда-то давно, и она снова на мгновение стала прежней Беллой. – Я только тогда поняла, что такое настоящее чувство. Просто мы были детьми, а сейчас стали взрослыми. Если бы мама сказала мне, что Марко целует какую-нибудь Глэдис, я бы просто расхохоталась.

Тут ее лицо снова странно напряглось, и брови снова удивленно приподнялись вверх. Она осторожно перевела дыхание и улыбнулась.

– Дело в том, что Марко – латиноамериканец. Он родом из Бразилии и здесь работает поваром в ресторане латиноамериканской кухни в Сохо. Он уже помощник шеф-повара и имеет колоссальные перспективы, – похвасталась она. – Его приглашают работать к нам, в Вестминстер. Но он хочет открыть свой ресторан – конечно, пока это сложно, но он собирается и дальше совершенствоваться в бразильской кухне. Но ты представь – мама с ее снобизмом, и Марко! Нет, мама была просто в шоке. Как она жалеет теперь, что недооценила тебя! – снова засмеялась Белла, как ему показалось, немного нервно. – Но я надеюсь, что она со временем поймет, какой он необыкновенный.

– А как твой отец, ты ничего не говоришь про него. Он здоров, я надеюсь? – спросил Руди. Он уже сидел как на иголках – Марко запаздывал неизвестно на какое время, а Мишель ждала его, одна в своей квартире, и все это время он мог бы быть с ней рядом…

– Папа? Ну конечно, он здоров и преподает как прежде. Он же никогда не вникает в наши женские дела, ты знаешь.

Они немного помолчали.

– Знаешь, Белла, – заговорил Руди. – Я очень рад, что мы увиделись, и рад за тебя, что у тебя все так хорошо и что ты счастлива, но сейчас я, пожалуй, не стану дожидаться твоего Марко. Ты извини, но я правда спешу. Давайте встретимся как-нибудь в другой раз?

– Да? Тебе надо идти? Я понимаю. Но мне очень жаль, что ты его не дождешься. Знаешь, – вздохнула она выразительно, – иногда он меня очень ревнует. Ну – южная кровь, ты понимаешь. Если бы вы увиделись, Марко скорее бы понял, что вы не соперники. Хотя, конечно, он мне верит, – поспешно добавила она. – Я имела в виду – он успокоился бы в душе. Ну хорошо, передавай от меня привет Мишель. А я буду дожидаться Марко – сколько он еще просидит в своей пробке?

Руди поднялся, и Белла тоже встала, протянула руку. Но Рудольф, чуть помедлив, прикоснулся губами к ее прохладной щеке – какое-то побуждение заставило его сделать это, скорее всего желание проверить себя – и прислушался к своим чувствам. Они искренне был рад за Беллу. Он желал ей счастья. Но едва он выйдет сейчас из кафе, как и думать забудет о ней – все его мысли были устремлены к Мишель.

– До свидания, Белла.

– До свидания. Всего тебе наилучшего.

Он готов был уже идти, но вдруг она резко втянула в себя воздух и прижала ладонь к животу. Лицо в одно мгновение посерело, она закусила губу.

– Белла, что с тобой? – Он испуганно подхватил ее за локоть, потому что ему показалось, что она готова упасть.

– Не знаю… больно…

Она опустилась на стул и, застонав, пригнула голову к коленям. Сидевшие за соседними столиками люди с любопытством оглядывались на них.

– Белла, тебе плохо? Скажи, что делать! – Рудольф присел рядом с ней на корточки, пытаясь заглянуть в лицо. Оно было перекошено от боли.

– Руди… у меня, кажется… Мне надо в больницу. Я… беременна. На третьем месяце. Не знаю, но мне вдруг… ужасно стало больно…

– Что случилось? – подошла к ним официантка.

– Вызовите «скорую»! – велел ей Рудольф. – Вы же видите, что ей плохо!

Девушка исчезла в глубине кафе, а Рудольф сжал руку Беллы.

– Все будет хорошо. Не бойся. Сейчас приедет врач, тебя отвезут в больницу и все сделают, как надо… – заговорил он как можно увереннее, хотя смертельная бледность, разливавшаяся по лицу Беллы, не на шутку напугала его.

– Руди… я наблюдалась в клинике Святого Готвальда, это на Бромптон-стрит. Это акушерская клиника… там моя подруга стажируется. Мне надо туда, Руди… – Она умоляюще посмотрела на него и сильно сжала его руку, так что ему стало больно.

Он колебался только одно мгновение.

– Не волнуйся, Белла, я отвезу тебя. Ну-ка, дай я возьму тебя на руки…

Он подхватил ее на руки и понес к выходу.

– Моя сумка, документы, – простонала Белла.

Какие-то женщина и мужчина, сидевшие рядом, взяли плащ Беллы и сумку и пошли было следом за Руди к выходу. Но тут он вспомнил, что оставил «форд» на стоянке, это было в пяти минутах ходьбы от кафе.

– Побудьте с ней! – крикнул он женщине, осторожно опустил Беллу на стул и, проговорив: – Я сейчас подгоню машину, – выбежал из кафе.

Спустя несколько минут он остановил «форд» у кафе и вбежал внутрь. Белла, скорчившись на стуле, громко стонала, японская туристка обмахивала ее газетой, другая промокала платком лоб. Руди снова поднял как можно осторожнее Беллу на руки и вышел из кафе. С помощью супружеской пары, вынесшей вещи Беллы, он устроил ее на заднем сиденье и, захлопнув дверцу, стремительно погнал машину к Бромптон-стрит, моля Бога, чтобы не попасть в пробку.

Громкой трелью заливался в сумке телефон Беллы.

– Это Марко, – проговорила она. – Наверное, он подъехал к кафе…

– Хочешь, я потом позвоню ему по твоему мобильнику, скажу, где ты находишься, – сказал он. – Ты, главное, только не бойся, думай о хорошем. – А сам чувствовал, как его лоб покрывается холодным потом. Господи, архангелы, ангелы и феи, только бы все обошлось и мне успеть вовремя довезти ее, думал он.

– Нет, я сама ему позвоню. Я когда сказала Марко про ребенка… он так обрадовался… – простонала Белла.

– Как фамилия твоей подруги?

– Моррисон. Лайза Моррисон.

Рудольф въехал во двор больницы и с Беллой на руках почти вбежал в приемное отделение. К нему недовольно направился дежурный, но Руди крикнул:

– Это ваша пациентка, на третьем месяце беременности. Скорее, у нее сильные боли в животе.

– Как ее фамилия? – спросил дежурный, не проявляя особого волнения.

– Николсон.

– Пусть спустится Лайза Моррисон, из второго отделения, – выдавила Белла.

Дежурный принялся звонить по телефону. Скоро откуда-то привезли каталку, Беллу уложили на нее, и санитар покатил ее по коридору. Руди шел рядом. Навстречу уже спешила высокая рыжеволосая женщина в халате.

– Белла! Что я тебе говорила! Надо было лечь еще на прошлой неделе… – захлопотала она над подругой. – Не бойся, все будет в порядке. – Но лицо у нее было крайне встревоженное. Она быстро отдала какие-то распоряжения подошедшей медсестре.

Белле, видимо, стало немного полегче, она приподнялась на локте и обернулась на Руди.

– Дай мне телефон, я сама позвоню Марко, не то он с ума сойдет, если услышит твой голос, – проговорила Белла, обращаясь к Руди.

Он сунул ей в руки мобильник, и ее увезли в какую-то дверь. Она думает о своем Марко, даже испытывая сильную боль! Он некоторое время растерянно стоял в коридоре, чувствуя, как дрожат руки. Вот так история. Бедняжка! Каково быть женщиной! Его вдруг пронзила мысль, что все это вполне может случиться и с Мишель. Беременность, осложнения, роды… Ну нет, не надо им никакого ребенка, если это сопряжено с риском для жизни и здоровья матери. Если Мишель придется так страдать, он решительно, категорически против детей.

Он чувствовал, что не может уйти, не узнав, как дела у Беллы. Нервно походив по коридору, он поднялся на лифте в гинекологическое отделение, куда, как ему сказали, увезли Беллу, и спросил дежурившую на этаже медсестру, куда положили новую пациентку.

– Она в интенсивной терапии, – буркнула медсестра. – Это дальше по коридору. Но вам туда нельзя.

Рудольф походил под дверью, чувствуя, что не в силах уйти, ничего не узнав. На его счастье, дверь вскоре открылась и вышла Лайза Моррисон. Она оживленно разговаривала с немолодым врачом и называла его профессором. Врач удалился по коридору, а Лайза направилась к Руди.

– Вы очень вовремя привезли ее. Хорошо сделали, что не стали дожидаться «скорой». В общем, все обошлось. Конечно, ей придется полежать тут, но профессор уверен, что с ребенком все будет в порядке, – сказала она, сверля Руди любопытными глазами. – Так это вы Марко? Белла мне о вас рассказывала.

– Я очень рад… но нет, я не Марко. Я просто давний друг. Передайте привет Белле, – сказал Руди, вздыхая с облегчением. Надо надеяться, что Белла остается в надежных руках.

Руди почти бежал по коридору к выходу. Быстрее на Элбани-роуд. Сколько прошло времени? Он не представлял. Мишель, наверное, думает бог знает что. Проклятый мобильник, как не вовремя разрядился…

Всеми мыслями он был с ней, в ее маленькой квартирке со спальней, отгороженной от гостиной раздвижной дверью, и «форд», который мчался по темным улицам, преодолевая опасности движения, вел, несомненно, его ангел-хранитель, потому что Руди видел перед собой только темно-карие яркие глаза Мишель, ее улыбающиеся губы, вьющиеся мягкие волосы, ее руки с узкими ладонями и стройную белую шейку. Перед ним мелькали картины минувшей ночи, и он жал на газ, охваченный неистовым желанием быть с ней рядом всегда, любить ее, оберегать, восхищаться ею и надеяться, что она отвечает на его чувство.

Он впервые всерьез подумал о том, на что они будут жить. Нет, это ли не безответственность! Но у него есть приличная сумма, полученная по контракту. Он думал потратить ее на завершение образования, но учиться должна Мишель, а он пока поработает у Джона. К тому же можно учиться и вечером. Правда, тогда он будет приходить домой поздно. Ничего, главное, деньги на первое время у них есть, а там он что-нибудь придумает. Правильное решение найдется непременно.

Руди словно очнулся, увидев ярко освещенную витрину цветочного салона. Резко затормозив машину и войдя внутрь, он оказался в царстве роз, кажется, всех сортов и оттенков.

Тогда в парке Мишель сказала, что очень любит розы – но вот черт, он забыл их название. Он спросил пожилую продавщицу, больше смахивавшую на владелицу родового замка:

– Скажите, каких сортов у вас розы? Мне надо купить девушке ее любимые, но название вылетело из головы – может быть, если вы назовете, я вспомню сорт?

– У нас их много, – охотно отозвалась продавщица, выговаривая слова с аристократическим изяществом. – Сегодня привезли самые свежие, из оранжереи… Вот эти, например, – «Лили Марлен», понюхайте, что за аромат. Эти, алые, «Герцог Виндзор». Вот «Сильвия», «Пристин», «Конфиданс»…

Она с увлечением перечисляла, а Руди, дрожа от внутреннего нетерпения, пытался вспомнить, но нет – названия ни о чем ему не говорили.

– Какого они цвета? – желая помочь ему, спросила продавщица.

– Не знаю… Мы видели их в Гайд-парке. Но они сейчас закрыты…

– В Гайд-парке, насколько я знаю, высаживают сорта «Анабелль», «Байдель Берг», «Фламинго», «Глория Дей»…

– Да! Вот эти самые! Теперь я вспомнил. Она называла именно этот сорт – «Глория Дей»! – воскликнул Рудольф. – Есть они у вас?

– Да, молодой человек, вот они!

Она указала на изумительной красоты розы, золотисто-желтые с нежно-розовым оттенком, как бы озаренные первыми лучами утреннего солнца. Они источали тонкий и нежный аромат. Это был словно привет от Мишель.

– Пожалуйста, составьте букет. Вот деньги. Прошу вас, скорее.

– Не волнуйтесь, молодой человек, я все делаю быстро. Вы возьмете букет с собой или доставить его по адресу?

– Возьму с собой. Спасибо вам!

Следующие двадцать минут «форд» летел на крыльях, как казалась Руди, по кратчайшей прямой к дому Мишель, а рядом на сиденье, упакованный в папиросную бумагу, лежал букет нежнейших цветов, которым он доверил сказать Мишель о своих чувствах, как это делали и делают множество мужчин, не полагаясь на свое красноречие.

12

Мишель вбежала в квартиру и, скинув куртку, устремилась на кухню. Она купила настоящую рыбу и самую отборную картошку и собиралась сделать Руди ужин своими руками! Эта идея необычайно воодушевила ее. В магазине она стала допытываться у продавщицы, как жарят рыбу, и какая-то добросердечная женщина отвела ее в сторонку и обстоятельно проинструктировала.

Вспоминая услышанное, Мишель мыла холодной водой уже почищенную, к ее счастью, рыбу, резала на маленькие кусочки, сушила очищенную картошку полотенцем, не жалела масла, прибавляла и убавляла огонь и, ни на минуту не отходя от плиты, мешала деревянной лопаточкой готовящееся блюдо.

Шипящее масло брызнуло ей на свитер, и она оттирала его салфетками, жалея, что не обзавелась фартуком. Хорошо еще, что масло не попало на фею Титанию, которую она весь день носила в нагрудном кармане и перед которой не надо было притворяться спокойной – ведь фея знала про Руди и чувствовала, как стучит сердце Мишель, стоило ей подумать о нем. Но Мишель казалось, что она ни на секунду о нем и не забывала.

Зазвонил телефон, и она, бросившись к трубке, едва не опрокинула сковородку. Руди!

Но это звонила костюмерша Дженет из театра.

– Мишель, тебе еще будут нужны лоскутки? Есть кусочки синего и пунцового панбархата.

– Спасибо, я непременно зайду, только еще не знаю точно когда. Хорошо бы не натолкнуться на Стивена – он сильно на меня зол.

– Все девчонки жалеют, что ты ушла, – сказала Дженет со вздохом явную неправду. Лиз уж точно не жалеет! – Совсем забыла сказать – твой поклонник, помнишь, я говорила, – проявил настойчивость и просто вынудил меня дать ему твой телефон. Ты уж не сердись, ладно? Если не пожелаешь с ним говорить, так и не будешь, пошлешь к черту.

Мишель не помнила ни о каком поклоннике. Ей не терпелось закончить разговор. Руди мог вернуться с минуты на минуту.

– Дженет, прости, я позвоню тебе, а сейчас страшно занята.

Она ловко откупорила бутылку белого вина, разложила по тарелочкам сыр, ветчину, груши порезала на четыре части, красиво разложила в вазочке виноград. Теперь надо привести комнату в порядок – утром они собирались в спешке и она не заправила постель.

Мишель не стала складывать диван – просто расправила простыни и ровно расстелила клетчатое покрывало. При виде постели ее сердце часто забилось. Опять вспомнила (она и не забывала) склоненное к ней лицо Рудольфа, жар его губ, нежных и властных, которым нельзя не уступить, его сильные и ласковые руки, и волна томного желания разлилась по телу. Они прижала к груди подушку, на которой этой ночью лежала его голова…

Сейчас он придет. Он хочет, чтобы они были вместе. Он хочет, чтобы она стала его женой! Ей это не снится. Какая она глупая, что не сказала ему «да», а стала ломаться, говорить всякие пустые слова, хотя сердце подсказывало другое. Почему, спрашивается, они не могут стать мужем и женой? Их станут считать легкомысленными, безответственными, но какое им дело до чужого мнения – только он и она могут решать, как поступить.

Сейчас Руди, должно быть, уже поговорил с Беллой и едет к ней. Значит, минут через двадцать будет здесь. Мишель прижалась к оконному стеклу, но на улице ничего нельзя было разглядеть. Она отгородилась от света ладонями. По Элбани-роуд проезжали редкие машины. Трудно увидеть черный «форд» на темной улице, особенно если его там нет…

В голову невольно прокрались непрошеные мысли. Руди встретит после долгой разлуки девушку, в которую был не на шутку влюблен. Что, если он поймет, что Белла и есть его настоящая любовь? Нет, не надо так думать, Руди не может ее обманывать, он любит только ее одну!

Но что, если он невольно обманул сам себя?

Потянулись мучительные минуты. Руди не приходил, телефон его не отвечал. Мишель ходила по комнате, сжимая руки, и призывала его всем сердцем. Вот сейчас он подъедет к ее дому. Сейчас поднимется по лестнице. Вот сейчас позвонит… нет, он откроет дверь сам – она дала ему ключ.

Вдруг резко, заставив ее вздрогнуть, прозвенел звонок телефона. Уверенная, что это Руди, Мишель бросилась к трубке, схватила ее и прижала к уху.

– Алло! Я слушаю! Руди, это ты?

Но трубка молчала. Ей показалось, что она слышит приглушенное дыхание. Она еще раз сказала:

– Я слушаю! Кто это?

Звонивший не откликался, хотя он слышал ее – Мишель была уверена в этом. И вдруг она поняла: Лора! Лоре плохо, она набрала ее номер из последних сил и лежит на своем зеленом потертом диване, теряя сознание, не в состоянии даже позвать на помощь!

– Лора! – крикнула она в трубку. – Лора, не бойтесь, я сейчас еду к вам.

Она бросила трубку и заметалась по комнате. Может быть, вызвать «скорую» сейчас, прямо к Лоре? Но тогда ее могут увезти в больницу, а Лора никогда бы не захотела этого. Может быть, ей не так уж плохо и скоро станет лучше? Лучше поехать к ней и потом уже действовать по обстановке. А что, если Лоре плохо, очень плохо?

У Мишель лоб покрылся испариной. Боясь совершить ошибку, она застыла, ломая руки, посередине комнаты, потом резко приняла решение. Бросилась в прихожую, схватила куртку, сумочку, и через секунду она уже неслась вниз по ступенькам.

Элбани-роуд, как всегда в это время суток, была пустынна. Еще совсем недавно под окном проезжали машины, но сейчас, как назло, не было ни одной. Мишель взглянула в ее начало, тщетно высматривая черный «форд» Руди, но его не было. Она почувствовала себя маленькой, беспомощной, одинокой…

Ну-ка, соберись, строго приказала она себе. Надо просто выйти на Хайборо-стрит, там есть автобус, там можно поймать и такси.

Она решительно повернулась и побежала в конец улицы, туда, где высился бетонный забор, огораживающий линию подземки. Вот она уже бежит вдоль забора, изрисованного любителями граффити, за которым громыхал поезд… Сейчас, сейчас, Лора, держитесь, все будет хорошо. Тут короткий путь, дальше есть проход между домами и сквер, пройдя который она окажется на Хайборо-стрит. А там найдет машину в два счета. Только не паниковать. Все обойдется.

К скверику Мишель подбежала, сильно запыхавшись. Пришлось сбавить шаг и глубоко вдохнуть несколько раз. Впереди уже виднелись ступеньки и наверху – два каменных шара по обе стороны. Тусклый свет фонаря, стилизованного под девятнадцатый век, освещал их и два симметрично стоявших голых куста сирени.

Мишель подбежала к ступенькам, но ремешок сумки зацепился за перила, сумка выскользнула из рук, и ее содержимое рассыпалось по земле. Вот черт! Кошелек, ключи, помада, расческа, ручка, конфеты, всякие мелочи, которые она носила с собой, все выпало и разлетелось в разные стороны. Мишель кинулась подбирать, торопливо и едва не плача. Шаря по земле в полумраке и засовывая вещи в сумку, она вдруг отчетливо почувствовала, что не одна, что рядом кто-то есть. И в ту же секунду на нее упала чья-то тень.

Мишель вскинула голову и увидела на верхней ступеньке человека. Он был в черном пальто, в низко надвинутой на лоб черной шляпе, с тростью в руке. Мужчина стоял и молча смотрел на нее, и его бледное одутловатое лицо выражало какое-то затаенное торжество. Тонкие губы медленно, злобно усмехнулись. У Мишель по спине пробежали мурашки. Ее обдало ледяным холодом, и сердце сжалось от страха.

Она вскочила на ноги, так и не отыскав закатившуюся куда-то любимую помаду «Арденн бьюти». Ступеньки были узкие, человек преграждал ей дорогу. Он стоял и не двигался ни вперед, ни назад.

– Я очень спешу, разрешите мне пройти, – сказала Мишель как можно тверже, глядя в это мертвенно-бледное застывшее лицо.

Узкие губы слегка шевельнулись, но не произнесли ни звука. Она вдруг поняла, что должна повернуться и бежать от этого человека сломя голову, что он опасен и собирается причинить ей зло. Это властно велел ей инстинкт, и, еще секунда, Мишель бы в самом деле бросилась бежать обратно, но тут она подумала о беспомощной Лоре и храбро шагнула вперед, не отрывая глаз от белого, как маска, лица.

Он сделал шаг в сторону, и она облегченно вздохнула, рассчитывая, что сейчас быстро проскользнет мимо. Но человек только немного отошел назад и снова загородил дорогу, и, поднявшись вверх по ступеням, Мишель оказалась с ним лицом к лицу.

– Вот ты и пришла, – произнес он узким, как разрез, ртом.

На Мишель взглянули безумные глаза. Она попятилась, но он схватил обеими руками за концы обвивавшего ее шею шарфа, сильно и резко потянул их в стороны. Шарф больно врезался в горло, сразу перехватило дыхание.

Он убьет меня, промелькнуло в голове. Это маньяк! И никто не узнает. А как же Руди? Руди, спаси меня!

Мишель отчаянно боролась, пытаясь разжать его руки, дергала шарф на горле, чтобы вздохнуть, но у нее начало темнеть в глазах. Тогда она сильно, как учил отец, пнула коленом сумасшедшего в низ живота. Это длинное толстое пальто на нем, конечно, свело эффект к минимуму! Он только разжал одну руку и быстро выхватил что-то из кармана. Перед лицом Мишель мелькнуло тонкое, острое лезвие. Она громко закричала в ужасе. Лезвие опустилось вниз, затрещала куртка, Мишель рванулась изо всех сил…

Руди, не дожидаясь лифта, взбежал вверх по лестнице с букетом и позвонил в дверь, но тут же вспомнил про ключ и открыл замок. Толкнув дверь, он вошел в квартиру. И сразу понял, что Мишель нет.

Он быстро обвел взглядом комнату. Стол красиво сервирован, бокалы, тарелочки с синим узором, салфетки. Из кухни доносился аппетитный запах жареной рыбы, от которого рот наполнился слюной. Везде, даже в ванной, горит свет, везде чистота и порядок.

Что это? Она ждала его. И она ушла? Но куда?

– Мишель, – на всякий случай негромко позвал он, подумав, не особенно веря сам себе, что она решила его разыграть и спряталась в шкаф.

Он открыл дверцу шкафа, ничего не увидел, кроме одежды, и, нахмурившись, закрыл ее снова.

Он обошел стол кругом, шагнул в спальню и положил цветы на кровать. Его не покидало чувство, что она ушла только что, вся комната еще была полна ею. Тут его взгляд упал на столик с телефоном. Трубка лежала криво! Мишель говорила с кем-то по телефону и потом ушла в такой спешке, что бросила трубку как попало.

Что-то случилось!

У Руди похолодело в груди. Почему-то ясно возникло ощущение опасности, и эта опасность грозила Мишель. Такое чувство у него порой появлялось на войне, когда он был уверен, что вот из этих кустов сейчас раздастся выстрел, и оказывался прав.

Быстрее за ней! Надо ее догнать. Она не успела уйти далеко.

Он бросился вниз по лестнице и выбежал из подъезда. Улица была совершенно пустынна. Если она пошла на автобус, то это направо. Если решила выйти на Хайборо-стрит, то путь лежал налево и дальше вдоль стены, отгораживающей рельсы метро. Если она спешила, то, наверное, она пошла туда, чтобы взять такси.

Руди побежал налево и почти сразу увидел под фонарем что-то яркое. Перчатка Мишель! Новая вязаная перчатка, которую они вместе купили ей в магазине.

Он схватил перчатку и побежал по улице. В голове звучали слова: «Только бы успеть!». Хотя он и сам не знал куда. Добежав до забора, свернул и побежал к маленькому скверу, выходящему на улицу. Его шаги гулко отдавались эхом в тишине.

И вдруг Руди услышал какой то невнятный вскрик. Он ускорил бег и увидел впереди лестницу, ведущую в сквер. А наверху лестницы, за двумя каменными колоннами с шарами, в тени кустов сирени стояли, сцепившись, две фигуры, словно обнимались мужчина и женщина.

Но так ему показалось только в первое мгновение. Они боролись! В следующий миг они переместились под фонарь, и Руди увидел, как мужчина в черном пальто сжимает горло девушки в ярко-красной куртке. Мишель!

Руди в два прыжка взлетел по лестнице и оказался рядом с ними в тот миг, когда человек в черном занес руку, в которой сверкало что-то узкое и страшное, над Мишель. Налетев, Руди перехватил руку, и человек повернулся к нему. Он сразу узнал бесцветные губы, бескровное лицо. С неожиданной силой человек навалился на него, лезвие мелькнуло у самых глаз Руди. Но он, вспомнив уроки бокса, которые давал ему сержант Бобкотт, схватил руку и ударил нападавшего в челюсть. Он вложил в удар весь свой смертельный страх за Мишель и всю ярость на негодяя, посмевшего причинить ей вред.

Человек отлетел от него и грузно упал на землю. И лежал, не шевелясь.

Руди обернулся к Мишель. Она стояла, тяжело дыша, прижимая руки к горлу. Он схватил ее за плечи, закричал.

– Что он сделал?! Ты ранена?!

Она медленно опустила руки и взглянула вниз. Он увидел, что куртка на груди рассечена.

– Тебе больно? Он ударил тебя, Мишель?

Она молча проглотила слюну и покачала головой. Он распахнул на ней куртку, провел рукой по свитеру. Что-то оказалось у него в руках, он присмотрелся – это была куколка Лоры, которую Мишель сегодня утром удобно устроила в своем кармашке. Фея Титания!

Нож пронзил ее ровно посередине. Свитер на Мишель тоже был разорван. Руди осторожно поднял свитер. Над черным лифчиком слева темнела узенькая короткая полоска – там, куда целило лезвие. Он прикоснулся к полоске пальцем, и на нем осталась крохотная капелька крови.

Он сразу все понял – удар приняла на себя куколка, лезвие лишь слегка рассекло кожу. С его плеч словно свалилась огромная гора, он вытер пот со лба. Мишель подняла на него глаза, в которых еще метался страх, и неуверенно улыбнулась.

– Мне совсем не больно. – Она тоже оглядела ранку. – Это просто царапина.

– Фу-у-у! – Руди вытащил из кармана чистый платок и приложил к царапине, потом аккуратно опустил свитер вниз.

В следующую секунду они упали в объятия друг друга.

– Господи, Мишель! Ты невредима.

– Руди, ты спас меня. Еще чуть-чуть, и он бы… – Она со страхом посмотрела через его плечо. – Ты убил его?

Руди приблизился к упавшему и, склонившись, потрогал пальцами шею.

– Он оглушен, но скоро очнется. Надо вызвать полицию.

Тут раздались чьи-то бегущие шаги, и на ступеньках показался крепкий молодой человек в куртке. Он быстро перевел взгляд с Мишель и Руди на лежавшего человека в черном.

– Все живы? Я сержант Гринберг. А с этим что?

– В нокауте, – объяснил ему Руди.

– Вот черт, я ведь отлучился всего на минуту. Ну и задаст мне перцу инспектор Уорвик!

Через тридцать минут, когда полицейская машина уже увезла преступника, оказавшегося пациентом психиатрической больницы Хиггсом, на скамейке в сквере остались сидеть Руди, Мишель и Дэвид Уорвик. Мишель уже позвонила Лоре, и оказалось, что старая дама, живая и здоровая, смотрит по телевизору политическую передачу. Она и не думала звонить Мишель и беспокоить ее в такое позднее время, но завтра вечером она непременно ждет их к себе на чашку какао.

Мишель звонил Хиггс, добывший ее телефон в театре. Можно было предположить, что о театре он узнал из газеты, напечатавшей недавно об участниках митинга против войны в Ираке.

– Он уже некоторое время следил за Мишель, – взволнованно говорил Руди. – Я же видел его и около ее дома, и около театра. Наверное, он искал удобный момент, чтобы застать ее одну вечером.

– Но только я в последнее время не ходила одна! Это Дженет дала ему мой телефон. Конечно, это звонил он, я уверена, – сказала Мишель. – Наверное, он уже узнал и мой адрес и хотел убедиться, дома ли я. Если бы он позвонил в дверь, я могла открыть ему, не спрашивая. Ведь я решила бы, что это пришел Руди!

Она вздрогнула.

Руди, которому приходилось терять боевых друзей, вдруг отчетливо понял, что Мишель уже могло не быть в живых, и у него на какой-то миг перестало биться сердце. Без Мишель этот мир стал бы пустым, никчемным, и все его блага превратились бы в пыль под ногами. Он окаменел и, наверное, побледнел так сильно, что Мишель заметила это в темном сквере. Она обхватила его руками за шею и зашептала:

– Ну все же в порядке, что ты, мой маленький, я же цела и невредима, я с тобой…

Он крепко прижал ее к себе и прижался губами к ее виску. Вот так, не размыкать объятий, не отпускать ее никуда ни на шаг. Он мог потерять ее навсегда! У них не было бы будущего. Ничего бы не было. Это то, чего Руди так боялся, когда думал о своем отце и его несостоявшейся жизни.

Но Мишель осталась жива. Какие-то высшие силы вступились, решили быть благосклонными к сыну Алана Хаммера. Руди прочел про себя благодарственную молитву, которую читал каждый день в казарме рядовой Мозер.

Дэвид Уорвик покашлял.

– Прости меня, дорогая. Это тот случай, когда полиция оказалась не на высоте. И я, твой отец, не смог тебя защитить.

Руди показалось, что у него на глазах блеснули слезы. Мишель выпустила Руди из объятий и прижалась к отцу.

– Папочка, ты же ничего не мог поделать. Мы с детства знаем, что твоя профессия опасная, и мы, твоя семья, готовы разделить опасности с тобой. Ты все равно ничего бы не смог. Я никогда бы не согласилась уехать из Лондона.

– Выходит, твой Руди способен лучше меня позаботиться о тебе.

Он встал, и Руди с Мишель поднялись тоже.

– Сэр, поверьте мне, я сделаю все, чтобы такого с ней не повторилось больше никогда.

Дэвид крепко пожал ему руку.

– Мишель говорила, что у вас почти законченное юридическое образование? А вы не хотели бы пойти работать в полицию? Может быть, работа в конторе не для вас? Считайте это официальным предложением.

На Руди взглянули мягкие голубые глаза, которые, несомненно, в нужные моменты могли становиться твердыми, как сталь.

– В полицию? – Это было неожиданно.

Руди быстро подумал: это гарантированный оклад, конечно есть риск, но он не слишком страшил Руди, и его работа не сведется к бесконечному перекладыванию бумаг в офисе, что в последнее время его все меньше прельщало. А что скажет на это Мишель?

– Я не стану вас торопить, подумайте. В субботу мы с женой вас ждем. – Дэвид нежно поцеловал дочь. – Пока, солнышко, надеюсь, вы дойдете до дома без приключений?

– Едва ли в Лондоне на меня охотятся сразу два маньяка, – засмеялась Мишель. – Только, папа, давай ничего не скажем маме, хорошо?

Дэвид помахал рукой и зашагал к Хайборо-стрит, где его ждал автомобиль. Мишель и Руди взялись за руки и медленно пошли назад на Элбани-роуд, где их ждали остывшая картошка с рыбой, букет роз «Глория Дей» и ночь вдвоем.

Они еще не вполне пришли в себя после пережитого и оба молчали, но чувства переполняли их. Вдруг Мишель кивнула в сторону.

– Посмотри!

По другой стороне ночной улицы медленно двигалась еще одна пара. Старичок и старушка, очень старенькие, сгорбленные, шли, держась за руки. Должно быть, супруги, прожившие вместе не менее полувека, вышли погулять перед сном. Казалось, их вот-вот подхватит порыв ветра и унесет в далекую страну воспоминаний. И на земле их держало что-то посильнее, чем сила притяжения.

Мишель и Руди остановились, взволнованно глядя на них.

– Ты веришь, что это возможно? – спросила вдруг тихо Мишель. – Всю жизнь пройти вот так? Вместе?

– Они же показывают нам, что да, – так же тихо ответил Руди. – Неужели ты не понимаешь? Ведь это мы и есть – мы просто заглянули вперед на много-много лет.

Она тихо засмеялась и счастливо прижалась к нему, а он нежно обнял ее за плечи.

Они подняли глаза и увидели огромную полную луну, низко висевшую над сонным Лондоном. Свет луны, серебрящий стены домов и тротуар, согревал и притягивал и навевал волшебные мечты, и верилось, что впереди их ждет только хорошее.

Content

Пэнси Вейн
Только ты и я

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12