Кутолин Сергей Алексеевич

Памяти Брюсова

1.

Да, он был труженик – поэт,

Он сам себя воздвигнул на Парнасе:

Поэт и образ в редкой ипостаси ,-

Он сам чеканил много лет.

Он мишурою критик изъязвлялся

И слабостям по жизни предавался.

Служил правительству – тельцу,

Считая Власть Труда к лицу.

Но классик полки золотой

в словарной мишуре наречий

пылал в поэзии он печи,

и слова яркий звук литой

в душе историй умывал,

и все , что мог, он предсказал.

2.

"Я жажду книг, чтоб сделать груду слов "

В. Брюсов. "Терцины к поискам книг",1901г.

Ты жаждешь книг, чтоб "сделать груду слов".

Но этот метод для меня не нов,

Труднее вычленить их измы,

услышать их рычащий стон

в боренье фоазео –логизмов

и ими литеро – ворон метлой

гонять в искусстве и науке,

и в жизни с удовольствием седеть

от ощущенья радости – не скуки.

Как хорошо в просторе песни петь,

где от души строка порой ложится

и в ритме бюрократов не боится.

Пускай их рев, пускай их вой

мои глаголы поедает, –

их тварность в этом лишь скисает,

Но оборотов давит строй,

и жизнь рефлексией в нас рвет,

о слово словом фразы трет

И парадигмы порождает.

3.ДАНТЕ

Равновеликий божеству он прозревал

и в душах одолел у тьмы звериное смятенье,

Он был как молния мгновенья,

В воображении резца из мрамора он стал,

когда в звероподобным жили люди,

и, полагая, мир им всем подсуден,

Плели свой век из серых паутин ,

и глупостей в них вал был в сущности един

и озарялся пеплом, дымом от костров,

В них плоть терзалась не от снов,

а превращалась в прах и тьму страданий,

Тот ветер из воспоминаний

До нас донес поэзию мечты,

и в ней живем мы снова – я и ты.

Проходит время бесконечной чередой,

Оно как в комнате пустой

аукается гулко в переходах

кругов, где не было свободы, –

Там Данте в нас встречается с мечтой.

4.НАПОЛЕОН

Когда из пушек Ватерлоо

вас положили в пух и прах,

не дрогнул лик его суровый,

Ему неведом жизни страх.

Лишь на скале в унылом лике

Переживал он Мир опять,

Душа его в зверином рыке

Желала мир кромсать и рвать.

Он новый дал миропорядок

В тяжелом пламени свободы,

И в жерлах пушек встали годы

Из мертвых тел людской породы.

Историки в елей речений

его эпоху превратив

и светом славы озарив,

кровавых рек людских мучений

при Ватерлоо пьедестал

воздвигли ложному кумиру,

коротконогому сатиру

в ком зверь лесной извечно спал.

5.

В исчезновении нет смысла и надежды,

Но дышит тут сама безбрежность,

Там нет цепей, там нет оков

И череды без смысла снов.

Там нет, там нет воображенья,

Бессмысленно само стремленье

Проникнуть в таинства удел, –

Исчезновенье есть предел

и обращение в ничто.

Там нет предметности на "Что?"

Но там глаголами сверкают

процессы действия опять, –

необратимость не унять,

Там на Надежду уповают.

6.

Ах, Дурбан, жемчуга огней!

Пылающее море светобликов

И чаек розовых в своих гортанных криках,

И шепот ночи в шелесте теней.

Унылые гудки от лайнеров седых,

пекущихся о собственном уюте,

и жизнь, живущих в чистых и простых

круизах , в замкнутой каюте.

Ах, Дурбан! Я тебя люблю:

Твои коттеджи, и бассейны, виллы,

и бедность наготы, когда я крепко сплю,

и предсказаний смысл праматери Сивиллы.

И только здесь я чувствую опять

как сладко мне в постели дома спать.

7.

Как шелестит индийский океан, –

Один единый в многих лицах,

И бремя золота румян

На небеса от них ложится.

А дальше Дурбан голосистый

вплетенный в сети рас и наций,

яхтклубов рева и оваций

тотализаторов рысистых,

пекущих денежный улов

из глупостей надежды – снов.

Волнуется Индийский океан

как сине-розовый всемирный сарафан,

И, вдруг, в победном цвете суеты

приоткрывает ОН мечты.

8.

Позолоченное море,

апельсиновый песок,

Ветер с пеной крепко спорит

и кудрявится Восток.

Кипарисы и платаны

шлют привет седой волне,

Чья душа там тихо стонет

и поет сейчас во мне.

Далеко от побережья

Там, где светлые туманы

по низинам в беге странном

лишь верхушки сосен нежат,

распускаются цветы,

где живем и я, и ты.

9.

Когда эпоха времени хазаров

уже давно, как степи, отцветала,

Славяне думали, – эпоха их настала,

Но неожиданность их мужество ждала.

С Востока кровь природу окропила

в туманах бешеных монголов,

И Русь святая возопила

в предсмертных ужасах и стонах.

Ковыль – трава, – забвение историй

творится памятью души,

Беспечный Запад время дальше гонит,

И жизнь своей историей спешит.

В славянах рабство – Дух свободы

в мятежном трепете, как меч,

на Калке принимает роды,

желая свет Души стеречь.

10.

Какие испытания, Ты, время

Судьбой по жизни дало мне узнать,

И натянул ли я так туго дело – стремя,

что удалось везенье взять и обуздать.

Я не могу на время обижаться,

Мне память сохранила милые черты,

стяжая Дух, сумел я возрождаться,

лелея счастья теплые мечты.

У счастья есть и смысл, и содержанье,

У счастья есть любовь и идеал,

что вдохновение мне в искреннем давал,

Когда шагал я сквозь страданья, –

Ведь счастье действие в мышленье

И мыслей мир в соединеньи.

11.

Как сорок лет не то, что быстротечны,

Но как спрессованы они!

Вот почему и точка – вечность

И бесконечность сами наши дни.

Опять поток из новых суесловий,

Опять повсюду длится болтовня,

И бюрократов глаз коровий,

И воровской обман чиновничьего пня…

Сквозь образ твой себя я продолжаю,

И в памяти молекул я живу,

В их бесконечной, разноцветной стае

Иду сквозь мир к небытию, – не сну.

В нем открываю новое мгновенье

Как буквы в мир стихотворенья.

12.

Не возвращаясь, все проходит,

а впереди клубится темнота,

но голубь Духа в нас нисходит

и мир в душе пространстве – естества.

И в алой теплоте цветущего восхода,

в лимонной лихорадке у морской воды,

когда прошедший день встал у черты исхода, –

аллеи кипарисов видят сны.

Их сны не наша тьма воображений,

где страсти говорят, а чувственность молчит,

где мир страданий крючьями торчит,

а язвы тел – печать переживаний.

Нет, сны кипарисов чувственно просты,

Как вязи ткань зеленой их листвы.

13.

ОСТРОВ ПАСХИ

Никто не скажет, кто они, –

Впередсмотрящие из камня,

В их грозных ликах валуны

живут историей столь давней,

что Вегенерова Земля

еще являла Мир единый,

и в той Землей миг время для ,

плыл в океане коркой дынной.

Но вздыбилась земная твердь,

и плиты рассекли твердыню,

и в океане начал петь

лишь ветер в красках темно-синих,

теряя память в простоте,

как великаны в немоте.

14.

Ни мечты, ни любви, ни сознанья

За планетным явлением Земля

Мы не встретим. И упованья

бесполезны и поиски зря.

Мы с живой оболочкой планеты,

осознали себя в ноосфере

в равновесии теплого света

Дух, и Разум, и Бога воспели.

Мы явили творение Духа

и любовь как среду обитанья,

и мечты – наши образы слуха

превратили в пучины страданья,

посылая людей на костер, –

тех, чей разум наш в вечность простер.

15.

В аромате душистых ромашек

Я лежал в траве забвения

И душевного томления,

Слышал пенье звонких пташек.

Знаю я, что на планетах

не найти твой запах чистый,

Свод небесный, свет кометы

не заменят взгляд лучистый

и опаловую зелень

мне твоих раскосых глаз,

В мирозданье черном темень

Свет души твоей не даст.

На Земле люблю, страдаю

и в твоих объятьях таю.

16.

Магическое море порождает

В нем изгибы белой пены,

Душу в тройку запрягает,

Что пробьет любую стену.

Месяц острым ятаганом

в сердце чертит вязь Судьбы,

И страданья спозаранок

в нас готовят ритм борьбы.

Месяц в море плеск волшебный

задает из часа в час

и колеблется целебной,

светлой ртутью каждый раз,

отгоняя в нас сомненье

и рождая озаренье.

Content

Кутолин Сергей Алексеевич Памяти Брюсова