Мария Галина

Красные волки, красные гуси (сборник)

Сержант Ее Величества

– Вы верите в духов, мистер Мемпес?

Едкий запах антисептика не мог перебить вони человеческих испражнений. Больные бредили и метались; по векам и приоткрытым ртам ползали мухи, сотни зеленых мух…

Это ад, – подумал Мортимер Мемпес, – и я тоже наверняка заболею. Как только он не боится?

Он захлопнул блокнот и засунул его в планшетку.

– Местные колдуны, – нерешительно начал он.

– Они понимают в этом толк, верно, – главный врач вытирал руки клочком полотна, – мне рассказывали совершенно удивительные истории. Но я говорю не о них. Я говорю о старых добрых английских дýхах. Пойдемте, коллега, подышим воздухом.

Воздух? Само небо здесь металлически отблескивало. Точь-в-точь жестяная крыша госпиталя. И духота стояла точно такая же. За дальним холмом в обложивших горизонт розоватых тучах что-то сверкало. Молния. Или гелиограф. Или то и другое.

– Зулусские колдуны умеют поднимать мертвых, – продолжил доктор, – но, заметьте, это просто оживление тела, не духа. Как… гальванизация. Они просто поддерживают в телах подобие жизни. Их мертвые ходят и исполняют приказания хозяина. Но не разговаривают. А я хочу услышать.

Мемпес вновь извлек блокнот. Оперев планшетку о колено, он быстро набрасывал профиль собеседника.

– Я полагал, автор знаменитого Шерлока Холмса должен обладать рациональным складом ума.

Доктор Дойл усмехнулся в усы:

– Заметьте, вы сказали «автор знаменитого Холмса», а не «знаменитый автор Холмса». Нет-нет, я не в обиде. Старина до сих пор неплохо меня обеспечивает. Так вот, господин журналист, рациональный склад ума – это именно то, чего не хватало спиритам. Любое явление должно поддаваться научной проверке. И если удастся доказать, заметьте, по всем правилам науки, опытным путем доказать, что ТАМ что-то есть, то…

– Вера и знание, – сказал Мемпес, – две противоположные вещи. По определению, как говорят математики. Дав людям знание, не лишите ли вы их веры?

– Это устаревший подход. На деле вы вовсе не знаете, что Земля вращается вокруг Солнца, – вы же видите обратное. Вы просто верите людям, специалистам, которые утверждают, что это именно так. Вот так и здесь. Наука еще скажет свое слово, уверяю вас. Поймите же, в наш рациональный век одной надежды людям мало. Люди, дорогой мой друг, идут на смерть, как эти вот бедняги. – Он кивнул крутым подбородком в сторону госпиталя, – неужели их близким, да и им самим повредит толика уверенности, что жизнь не кончается здесь, в вонючем бараке? Это не последняя война, уверяю вас. И пускай инженеры изобретают все новые средства истребления; матери, провожающие сыновей, будут провожать их без слез, потому что…

– Благая весть?

– Да, если хотите.

– Не слишком ли вы много на себя берете, доктор Дойл?

– Я только посредник, друг мой. Медиум, скажем так.

Доктор Дойл вдохнул широкой грудью насыщенный электричеством воздух.

– Будет гроза? – с надеждой спросил Мортимер.

– К сожалению. Они тут затяжные. Дороги превращаются в жидкую грязь. В сущности, в жидкую грязь превращается все…

– Ну почему, – рубанул воздух ладонью Дойл, – ну почему они не отбили эту водокачку сразу?! Пять тысяч человек, пять тысяч здоровых молодых людей; и все лежат здесь…

За бараком, переоборудованным под полевой госпиталь, простирались ряды низких бугорков. Над бугорками кружились мухи.

На дальних холмах один за другим вспыхивали гелиографы.

* * *

– Вот, – сказал Дойл, – этот человек. Перкинс. Сержант Ее Величества.

Перкинс, – подумал Мортимер, – все равно что Аткинс.

Коек здесь было куда меньше, чем больных, и Перкинс лежал в проходе на носилках. Губы его сплошь покрывала сухая растрескавшаяся корка. Глаза под сморщенными веками ушли глубоко в глазницы.

– Надеюсь, его зовут не Томми…

Дойл остро взглянул на него:

– Его зовут Джон, Джон Перкинс. И он умирает.

Надо же, – вяло подумал Мортимер. Тысячи мух жужжали, казалось, внутри черепной коробки. – Я должен ему сострадать, но не могу… Какая же я свинья. Наверное, это потому, что их тут слишком много. Нельзя сострадать всем. На это способны только святые. Может, он и вправду святой, наш доктор Дойл?

– Он умирает спокойно, – тем временем говорил Дойл, – потому что знает; дух не умрет вместе с телом. Для него это – аксиома.

– Вот как…

– Он побывал дома. У него домик в Суррее. Жена. Двое детей. Младший еще совсем маленький. Две недели назад заболел ветрянкой. Но сейчас пошел на поправку. Жар спал. Он вошел и присел у его кроватки. Было раннее утро. Жена проснулась и окликнула его: «Джон». Она решила, что он вернулся… ну, во плоти. Говорить он с ней не мог, поэтому приложил палец к губам, улыбнулся и вышел.

– Она поймет… – прошептал умирающий.

Дойл положил широкую ладонь ему на лоб.

– Она… – Джон Перкинс хватал воздух спекшимся ртом.

– Дайте мне ваш блокнот! – требовательно сказал Дойл.

– Что…

– Блокнот, черт побери!

– Вы хотите записывать? – удивленно проговорил Мортимер. – В такую минуту?

Выхватив у него блокнот, Дойл равномерно махал им перед лицом умирающего, отгоняя мух.

– Что смерти нет, – пробормотал Джон Перкинс.

– Я… простите, – сказал Мортимер.

– Скажите им, доктор, скажите, что… Дух вечен… – запавшие веки дрогнули и сомкнулись навсегда.

– Вот, – устало сказал Дойл, – возьмите.

Мортимер дрожащими пальцами заталкивал блокнот в планшетку.

– Не думаю, что цензура позволит мне опубликовать все это.

За стеной барака раздался долгий раскат грома, и где-то далеко ему ответили орудия.

– Они пошли на приступ, – сказал доктор Дойл, – быть может, они все же возьмут эту чертову водокачку.

* * *

– Спасибо, что вытащили меня сюда, доктор Дойл, – сказал Мортимер.

Под низким летним небом болота Дартмура казались безобидными; на кочках верещали кузнечики, меж сухих пучков травы сновали камышовки. Разогретая трава пахла скорее приятно. Лишь иногда под затянутой обманчивой зеленью поверхностью вспухали и лопались вонючие черные пузыри.

– Иногда мне кажется, – Дойл ощупывал тростью на вид безобидную кочку, – есть такие места… словно бы некие ворота… Вот и здесь, все эти истории о Черной Собаке… Я, кстати, думаю написать роман. О проклятии рода, страшной тайне и огромной собаке. И объяснение, заметьте, должно быть самым что ни на есть естественным. В детективе обращаться к сверхъестественному – дурной тон.

– Рад это слышать, – кисло сказал Мортимер, – кстати, в Суррее тоже рассказывают о большом черном животном с горящими глазами. Только они называют ее «суррейской пумой», знаете?

– А! – Голос Дойла оживился. – Так вы все-таки были в Суррее?

Мортимер молча пожал плечами.

– Я так и думал, что и вам не чужда тяга к неизведанному. Ну, и?

– Передал его вещи. Рассказал, что был при последних минутах.

Он помолчал.

– Маленький домик, очень бедный. Очень чистый. В центре комнаты половицы истерты меньше, чем у порога. Таким, знаете, квадратом.

– Там лежал ковер, – сказал Дойл уверенно. – Вероятно, афганский. Он участвовал в афганской кампании, сержант Перкинс.

– Да, ковер продали. Они бедствуют, Дойл. Учитывая, что война с бурами сейчас непопулярна…

– Я пишу книгу, которая должна переломить общественное мнение, – сухо сказал Дойл. – Продолжайте.

– Ну, я дал им денег. Она отказывалась, но дети… Милая маленькая женщина, очень усталая. Нанимается прачкой в соседнее поместье. Красные распухшие руки… Когда я отдал ей его трубку и кисет, она улыбалась.

– Вот как?

– Я сказал, что он помнил о них до последнего мига. Она спокойно сказала: «Я знаю. Он был тут, мистер Мемпес». Тогда, зимой, она проснулась словно бы от чьего-то присутствия. И увидела Джона. Он сидел у кроватки малыша и смотрел на него. Тот как раз выздоравливал после ветрянки, потому спал крепко и даже не проснулся.

Он выразительно посмотрел на Дойла.

– Я так и знал, – прошептал тот.

– Он улыбнулся ей и кивнул, – продолжал Мортимер, – и выглядел совершенно как обычно, только был очень бледный. Это странно, да, доктор? Ведь когда мы его видели, он выглядел вовсе не как обычно. Он выглядел чертовски плохо.

– Астральное тело далеко не всегда уподобляется физическому, – нетерпеливо проговорил Дойл.

– Да-да, я тоже читал этого чудака Крукса.

– Он не чудак, – твердо сказал Дойл. – Он ученый. Ученый-естественник.

– Да… ну вот, она хотела броситься к нему и обнять, она решила, что он просто вернулся домой, вы понимаете. Но не могла встать с постели. Cловно окаменела, говорит она, и пока она пыталась пошевелиться, он приложил палец к губам и скользнул за дверь. «Как тень», – говорит она. Тут ее отпустило, она накинула платок и выбежала, но там никого не было. Такой, знаете, предрассветный мрак.

– Знаю.

– Я вам не верил, доктор Дойл. Но это…

– Это все время существует рядом с нами, – задумчиво сказал Дойл. Из-под его крепких башмаков во все стороны порскали кузнечики. – Мы просто не хотим этого видеть.

– Доктор, – нерешительно произнес Мортимер. – Я знаю, вы… порвали со своими католическими родственниками. И повсюду говорили, что религия… ну, приносит одни лишь раздоры. Но вера содержит в себе опыт веков, а здесь… стоит ли, отказавшись от одной религии, создавать другую?

На горизонте в колеблющемся мареве сверкнула вспышка. Гелиограф, – подумал он машинально, потом, услышав глухой удар, решил: – Нет, все-таки гроза. Или нет… неужели?

– Вроде бы пушка стреляла?

– Спиритизм, друг мой, а вернее, спиритология, – это не религия, – отрезал Дойл. – Это наука. А что до пушки… Там, на скале, Принстаунская тюрьма. Верно, опять убежал какой-нибудь каторжник. Ничего. – Он любовно похлопал по палке с тяжелым набалдашником в виде оскаленной собачьей головы. – Мы сумеем постоять за себя, верно?

* * *

– Мне это не нравится, Артур. Ты же знаешь!

– Дорогая, – мягко ответил Дойл. – это необходимо.

– И эта женщина мне не нравится, – упорствовала Джин.

– А вот твой брат думает иначе.

– Малькольм, – снисходительно произнесла Джин, – не разбирается в женщинах.

– Сестры всегда так говорят. Ты просто ревнуешь. – Он поцеловал ее в висок. – Как вы себя чувствуете, Мортимер?

Журналист осторожно, боком спускался по лестнице.

– Сегодня болит сильнее, доктор Дойл.

– Так и должно быть. Это от упражнений. По крайней мере, колено, я вижу, начало сгибаться.

– Ну…

– Вы еще поиграете в крикет, друг мой.

– Я не хочу играть в крикет. А, вот и Лили. Здравствуйте, мисс Лодер-Саймонс.

Лили Лодер-Саймонс, высокая, светловолосая, с подвижными нервными руками, вошла в гостиную, быстро прикрыв за собой дверь.

– Я готова, доктор Дойл, – сказала она, не ответив на приветствие. Казалось, она вообще не заметила Мемпеса.

Далеко на континенте, под Ипром, лицом к лицу сходились армии.

* * *

Окна гостиной были плотно зашторены; в темном небе над темной землей, над старой доброй Англией медленно плыл начиненный, точно гигантская рыба – икрой, смертоносными бомбами шестисотфутовый цеппелин…

Одинокая свеча горела посреди стола.

– Мне нужна бумага, – сказала Лили, – много бумаги.

– Это же дом писателя. – Дойл улыбнулся.

– Тогда…

Она закрыла глаза и замолчала. Дойл вновь услышал грохот пушек за проливом; он звучал, как отдаленный гром.

Джин нетерпеливо пошевелилась:

– Я не…

– Тсс!..

Руки Лили Лодер-Саймонс двигались сами по себе.

– Кто здесь? – спросила она низким голосом.

– Бумагу, – прошипел Дойл, – подсуньте же ей бумагу…

– Это…

– Смотри-смотри…

– Кто здесь? Что ты хочешь сказать?

Язычок свечи пластался и плясал, и пальцы яростно царапали бумагу, прорывая ее насквозь.

– Назови первую букву твоего имени. Имя!

Рука отбросила бумагу и схватила следующий листок.

– «Я», – прочитал Дойл. – «Яков»? Нет…

Он подобрал второй листок.

– Я Малк… ска… скажи Джин… я…

– Нет! – отчаянно завизжала Джин, заткнув уши и зажмурившись. – Нет! Она врет! Все врет!

– Убит, – гласил следующий листок.

Мортимер осторожно поддержал миссис Дойл под локоть.

– Пойдемте, сударыня.

Белая рука продолжала писать. Слепые глаза неподвижно уставились на пламя свечи, и оно трепетало под этим взглядом.

– Атака… захле… Со… Сомма… Скажи Артуру.

– Что? – Лист бумаги трепетал в руках у доктора, точно белая ночная бабочка – Что ты хочешь мне сказать? Малькольм? Малькольм, это ты?

– Сомма, – крупными буквами было выведено на бумаге.

Рука продолжала скользить по последнему уцелевшему листку все тише, тише…

– Я дал ей камфарные капли, – сказал Мортимер, появившись в дверях, но она…

Лили приходила в себя. Она несколько раз моргнула, увлажняя пересохшие глазные яблоки.

– Получилось?

– Да, Лили. – Рука Дойла разглаживала последний лист бумаги. – Получилось. Но…

– Что? – Бледная худая рука вцепилась в его запястье. – Что, мистер Дойл? Где Джин?

– Когда вы последний раз получали письмо от Малькольма?

– Три дня назад. Они стояли под Ипром. Что?

Она в упор посмотрела на него. В расширенных глазах отражалось пламя свечи.

– Малькольм? Нет!

– Похоже на то, мисс Лодер-Саймонс. Если только…

– Если?

– Если вашим посланиям можно верить.

Она покачала белокурой развившейся прической.

– Не моим, доктор. Их посланиям. О да, им можно верить. Малькольм, боже мой, Малькольм…

Она провела рукой по глазам и неверной походкой направилась в ту сторону, куда ушла Джин.

– Они были помолвлены. Она и он, – грустно заметил Дойл. – Но я не понял. Сомма… передай Артуру… что? Если бы я мог…

Из дверей доносились сдавленные рыдания.

– Джин плачет, – тихо напомнил Мемпес.

– Да, но ведь… Мертвые живут. То есть… он говорил с нами!

– Вы уверены, сэр? Это было так… невнятно.

– Проклятье! – Дойл сердито стукнул могучим кулаком по столу. – Послания приходят, но такие запутанные. У Лили тоже погиб брат, вы знаете? Словно тысячи их толпятся у двери, пытаясь пробиться к родным и близким! Вот если бы я мог получить окончательное, достоверное подтверждение.

В соседней комнате на диване, обнявшись, рыдали женщины.

– Мне бы не помешала выпивка, – сказал Мортимер.

* * *

– Все верно. – Дойл болтал в чашке серебряной ложечкой, размешивая сахарин. – Сомма… Рыбаки на побережье уверяют, что слышат грохот канонады там, за проливом.

– Иллюзия, – жалобно сказала Джин. – Они просто напрягают слух, слушают, слушают…

– И рано или поздно начинают слышать. А это значит – самое время для сеанса. Позови секретаря, дорогая. Я напишу Лили. И скажи горничной, пусть приготовит ей комнату.

– Нет! – Джин вскочила, отбросив стул. – Нет, Артур…

– Но, дорогая, – мягко сказал Дойл, – это же элементарный эгоизм. Женские страхи. Ты представляешь, как важно для тысяч людей узнать…

– Я ничего больше не хочу знать. – Она зажала уши руками и топнула ногой. – Я не позволю… Это словно… словно один зовет за собой другого! Сначала Малькольм. Потом Дик… Потом… кто еще, Артур? Этот милый молодой человек, муж твоей сестры? Все, кого мы любим! Все. Словно чья-то рука шарит в толпе и выхватывает их по одному… Артур, а ведь там еще Иннес! И Кингсли!

Дойл расстегнул воротник.

– Под Ипром, – сказал он самым рассудительным голосом, – погибли тысячи. Тысячи гибнут на Сомме. Это просто… статистика.

– Я не хочу такой статистики! Я не хочу!

– То, что я делаю, – это для них. Для погибших. Для их близких.

– Это не для них, Артур. Это для кого-то другого. Ты делаешь все это для кого-то другого.

– Ты просто напугана. И расстроена. Добрый день, Джереми.

– Добрый день, мистер Холмс, – сказал почтальон. – То есть я хотел сказать, доктор Дойл. Сегодня много писем.

– Вот видишь! Это от тех, кто… от тех, кто потерял близких на этой войне. Миссис Лорри из Гемпшира. Фермер из Суррея. Кстати, Мортимер сейчас там, ты знаешь? Поехал навестить эту несчастную семью. Они пишут, что теперь, когда знают, что смерти нет, что их близкие с ними…

– А это что за письмо, Артур? – странным голосом спросила Джин. – Нет, погоди, не открывай, оно мне не нравится. Дай, я…

– Ну что…

Ножичек с костяной ручкой упал на скатерть. Следом за ним на стол спорхнуло письмо.

– Иннес, – прошептал доктор Дойл побелевшими губами.

– Я же говорила, Артур. Я же говорила.

– Но он же… демобилизован по здоровью.

– Война везде, доктор Дойл, – виновато сказал почтальон. – Она настигает их, даже когда они далеко.

Дойл встал и застегнул жилет.

– Джереми, – сказал он очень спокойно, – погоди, я сейчас напишу письмо мисс Лили. Сегодня вечером будет сеанс.

– Доктор Дойл, – нерешительно прошептал почтальон. – Я думал, вы знаете. Мисс Лодер-Саймонс… в утренних газетах…

– Что?

– Она умерла, доктор Дойл. Такая молодая. Такая красивая…

* * *

– Вы правы, сэр Редьярд. Прогресс, вот что мы им несем. Вот именно, прогресс. Мы пришли в Индию и расправились с чертовыми тугами. Индусы благодарили нас со слезами на глазах. В Конго мы уничтожили этих их ужасных колдунов.

– Насчет Конго, мистер Мемпес, я бы не стал говорить с такой уверенностью. То, что там творили бельгийцы… Естественно, туземцы стали искать защиты у местных шаманов. Знаете, там с белыми людьми порой случались странные вещи.

В пабе на Флит-стрит было людно, полутемно и душно. Мортимеру казалось, что самый воздух мерцает у него перед глазами: свет-тьма, тьма-свет…

– Зло нельзя истребить совсем, мистер Мемпес. Оно просто принимает иные формы. Взять, к примеру, ту же Преторию, мы воевали с бурами, буры с нами. Но ведь были еще зулусы. И вот они-то воевали со всеми. В конце концов, это их земля. Я слышал историю про какого-то сержанта, Хопкинса, кажется… ну, просто сержант Ее Величества. Он застрелил зулуса просто так, на глазах у всей деревни. Жара, понимаете. Все из-за жары. И тогда местный колдун… они как-то связываются между собой, эти колдуны, неведомым нам способом.

– Как гелиограф?

– Да. Что-то вроде гелиографа. Наверное. Так вот, сперва начинают стучать барабаны. Их даже не слышно – артиллерия бьет громче. Но они стучат. Стучат. Долго. Ночь за ночью. И в конце концов…

– Что? – прошептал Мортимер.

– Приходят земляные духи.

– Демоны? – Мортимер помахал рукой, подзывая бармена.

– Нет, просто духи. Бесформенные тупые духи. Они питаются астральными телами, понимаете? Астральными телами умерших. Они занимают астральное тело, пока физическое тело еще теплое. Прихватывают обрывки памяти, сны, мечты. И они умеют плодиться, мистер Мемпес. Они идут по путеводной нити любви, идут и находят близких покойного. И занимают их астральные тела. И так дальше, дальше, пока нить не оборвется. Этот сержант вскоре погиб, конечно. Кажется, от тифа. Там разразилась эпидемия тифа, в Претории. И я вот думаю, не умер ли кто из его родни, – здесь, на Острове. Готов поставить свои часы против этой вашей трости.

– Хопкинс? – медленно спросил Мортимер. – Не Перкинс?

– Точно. Перкинс. Вы его знали?

– Знал. Еще стаканчик? Да, у него была семья. Решил навестить их пару недель назад. Они жили в Суррее. Дом стоял пустым. Заброшенным. Думал, они уехали. В местном пабе сказали, она в Бродмуре. Ну, в лечебнице. Задушила детей. Сказала, отец их позвал. Сказала, там им будет хорошо. Лучше, чем здесь. Когда их выносили, она улыбалась.

Свет-тьма, свет-тьма. Рои зеленых мух. Отгоняя их, он помахал рукой перед глазами.

– Жаль, что вы не стали биться об заклад. Мне нравится ваша трость. Эта, с собачьей головой.

– Ее я не стал бы ставить, – замотал головой Мортимер. – Мне ее доктор Дойл подарил.

– А, так вы знакомы с Дойлом? Замечательный человек. Странно, что он увлекся спиритизмом, он всегда казался образцом здравого смысла.

– Благая весть, – прошептал Мортимер.

Он встал из-за стола и нахлобучил на голову котелок.

– Они нас ненавидят, да? – прошептал он. – Все они. Туги, конголезские колдуны, зулусы. И вот начинают стучать барабаны… ночь за ночью. И тогда приходят земляные духи. Боже мой, чем больше смертей, тем больше астральных тел… еще теплых… и они еще помнят, да? И зовут, зовут… роятся… Это конец белой расы, сэр Редьярд, говорю вам, это конец белой расы!

– Вам надо меньше пить, друг мой, – заметил сэр Редьярд. – Вы слишком впечатлительны.

* * *

– Перемирие! – Прилично одетая, степенная дама кружилась в холле гостиницы, держа по «Юнион Джеку» в каждой руке. – Перемирие! Больше не будет смертей! Никогда! Никогда! Не будет резни! И мой мальчик вернется домой! Перемирие!

Автомобиль с шофером ждал у входа.

– Как ты можешь читать эту лекцию, Артур, – спросила Джин, – сейчас, когда Кингсли…

– Мой сын бы меня понял. – Доктор Дойл взял ее под руку. – Ведь столько людей будут оплакивать сейчас своих погибших. Я призван утешить их. Он бы понял.

Они прошли мимо с поклоном отворившего им дверь швейцара.

– Благослови вас Бог, доктор, – сказал швейцар им вслед.

Они медленно катили по Лондону, ветер развевал волосы Джин, такие светлые, что седина казалась почти незаметной.

– Я не хотел тебе говорить, – Дойл обнял ее за плечи, – но теперь, наверное, можно. Я нашел очень сильного медиума. Очень сильного, почти как Лили. И вчера… Я сказал тебе, что иду в клуб, но я был на сеансе. И мы говорили… Малькольм был там. Он сказал… сказал… помнишь, ты провожала меня в Америку? Мы тогда таились от всех. И вы с Малькольмом спустились в каюту, а я был на палубе с Кингсли и бедняжкой Туи, и ты… поставила цветы на столик, и поцеловала подушку с двух сторон, чтобы я спал среди твоих поцелуев. Это правда, дорогая?

– Да, – прошептала Джин. В ее глазах стояли слезы. – Да…

Над головой торжественно сияло небо. Толпы народа стояли вдоль обочины, приветствуя его, доктора Дойла, человека, принесшего Благую Весть, зримые и незримые, и все были здесь – и Малькольм, и Дик, и Иннес, и Кингсли, и Лили Лодер-Саймонс улыбалась мягкой улыбкой, прижимая к вискам тонкие руки…

– Если бы они знали, – доктор Дойл окинул взглядом толпу, – если бы они только знали!

(Для написания этого рассказа использована биография Конан Дойла Джона Диксона Карра.)

Заплывая за буйки

Никогда не думал, что в такой конторе будет такой стол. Обшарпанный, из ДСП. И что в коридоре будет висеть стенгазета «Навстречу съезду».

Наверное, их этому специально учат, такой особой утомленности во взгляде. Им с нами скучно, они про нас все знают. Неужели и правда знают?

Фамилия его была Иванов – они все Ивановы, такая порода. А если не Ивановы, то Петровы.

– Караванов Альберт Викторович, – скучно сказал он, глядя в какие-то бумажки.

Я молча кивнул. В горле пересохло.

– Студент калининского пединститута. Исторический факультет.

– Ага.

– На данный момент в академотпуске.

– Ага.

– Посещали семинар профессора Литвинова.

Я думаю, Литвинов виноват. Он же знал, что могут быть неприятности. И не только у него. Говорят, он просто хотел подгадить ректору, которого терпеть не мог. Вот и подгадил.

– К нам приехали месяц назад. Проживаете у тетки по матери, Валентины Перепеличко. Временно прописаны.

– Ну, да…

Зачем это ему? Неужели знает?

– Почему не встали на учет?

– В военкомат? Я не… у меня справка.

– В районный диспансер.

– Я… встану.

Я так и думал! Значит, когда я говорил родителям, что за мной следят, что в очереди, в автобусе, на перекрестке мне попадаются одни и те же лица, что встреченные скашивают глаза, увидев меня, и поспешно отворачиваются…

«Типичный бред преследования», – сказал румяный доброжелательный врач, бывший одноклассник дяди Миши, приглашенный как бы попить чаю. И тут же увел с собой.

– Временно работаете библиотекарем…

– Да. Я…

– Районная библиотека. Приморский район.

– Да, но это…

– К вам часто заходит некто Покровский.

– К нам много кто заходит, – сказал я и вытер ладони о штаны.

Их интересую не я. Их интересует Покровский.

– Вы же взрослый человек, Альберт Викторович, – укоризненно произнес майор Иванов, – не надо притворяться дурачком.

(Я и есть дурачок. То есть психически больной. У меня есть выписка из истории болезни. Он сказал это нарочно. С намеком, что он-то знает…)

– Что он за человек?

– Культурный. Берет все больше классику. Книги сдает вовремя.

– Вы что, в вашей библиотеке газет не читаете? Сейчас очень осложнилась международная обстановка. Я бы даже сказал, обострилась. Я ожидал от вас большей сознательности, Альберт Викторович.

Он хочет, чтобы я сказал что-то про этого Покровского. Тогда он от меня отстанет. Или не отстанет?

– Я… правда не знаю. Чего вы от меня хотите?

– Познакомьтесь с ним поближе. Подружитесь с ним. Он очень приятный, образованный человек. Любит поговорить, поделиться своими мыслями.

– И?

– Что – и? У вас появится друг. У вас же здесь нет друзей, Альберт Викторович. У вас и раньше не было друзей.

Я не понимаю: он хочет, чтобы я следил за этим Покровским? Втерся к нему в доверие? Он намекает на то, что меня все ненавидят? Говорят, если человек переезжает куда-то, даже временно, как я, за ним следует его дело, папка с завязками, а там все – с самого детства, и все, что ты сделал, и отметки, и отношения в школе, и всякие случаи, и медицинская карта, и даже то, чего ты сам не знаешь. А вдруг этот разговор о Покровском – просто отвлекающий маневр, чтобы я расслабился и потерял бдительность? Я подумал, что мне надо торопиться. Вдруг мне все же удастся перехитрить их? И я сказал:

– Хорошо, я обязательно постараюсь познакомиться с Покровским получше.

– Я знал, что вы меня поймете, – сказал майор Иванов.

* * *

В детстве, начитавшись Кусто, я мечтал стать исследователем моря, плавать в прозрачной, пронизанной солнцем воде, а потом написать про все это замечательную книгу.

Нереально. Пока нереально, во всяком случае. Да и для акваланга требуется разрешение, которого у меня нет.

Подъем с моря крутой, бетонные ступени лестницы растрескались и перекосились. Это из-за оползней – после дождя пласты глины отваливаются, словно ломти хлеба под ножом.

Икроножные мышцы ноют скорее приятно, с чувством выполненного долга. Сегодня я проплыл четыре каэм. От пирса до пирса двести метров, десять раз туда, десять обратно. Мимо обросших скользкой зеленью бетонных блоков, поросших острыми зубками мидий, оттолкнуться, развернуться – вот откуда у меня столько порезов на ладонях и ступнях – и вновь по мутной воде, в которой солнце вычерчивает огненные нули и восьмерки. Когда я засыпаю, они пляшут перед глазами.

У рынка в трамвай набиваются тяжелые тетки с кошелками, из которых торчат пучки зеленого лука.

– Уродины сходят? – деловито спрашивает женщина за моей спиной, и я с миг мучительно соображаю, на что это она намекает, но тут же понимаю, что речь идет о кинотеатре «Родина» – самом большом в городе, на целых три зала, с облупившимися колоннами, подпирающими фронтон.

– Я выхожу, – отвечаю я и чувствую, что горячая волна заливает лоб. Может, она нарочно так сказала, чтобы посмеяться?

Уже когда подходил к парадному, вспомнил, что обещал тете Вале купить хлеб и еще чего-нибудь к чаю, но, когда полез в карман, оказалось, что денег там нет. Вытащили. Скорее всего, в трамвае – или еще там, на пляже, пока я плавал от пирса до пирса. От унижения и злости у меня слезы на глазах выступили. Странно, что такое возможно в городе у моря.

Тетке я сказал, что забыл деньги дома, а то она вновь завелась бы. Я и такой, и такой. И не от мира сего, и непрактичный, и бедные мои родители. Мне кажется, она радуется, когда ее первоначальное впечатление на мой счет подтверждается. А так она только обозвала меня профессором, и все. Деньги я взял из заначки – скоро они мне понадобятся, но послезавтра получка, я возмещу. По телевизору шла какая-то чушь, но тетка не выключала, потому что через полчаса должен был начаться музыкальный конкурс «Алло, мы ищем таланты!».

У витрины булочной я остановился. Сделал вид, что развязался шнурок у кеда. Улица была пуста. Подозрительно. Обычно в это время на ней еще много народу. Это что-то значит? Или нет?

* * *

По формуляру он был Борис Борисович. Борис Борисович Покровский, тридцать девятого года рождения, инженер, СКБ «Вымпел». Разрабатывает что-то секретное? А потом переправляет здесь своему связному? Я проглядел формуляр. Он таки брал однажды Юлиана Семенова, но больше классику. Нашу и переводную. Сейчас на руках у него была «Война и мир», а «Страдания юного Вертера» он вернул.

Я осмотрел синий томик. За корешок переплета вполне можно было запихнуть сложенные чертежи. Но сейчас там было пусто. На внутренней стороне обложки был приклеен бумажный кармашек. Кроме карточки в кармашке ничего не было, а на самой карточке против одной-единственной фамилии стояла одна-единственная подпись. Разумеется, самого Покровского. Книгу после него никто не брал. Если честно, ее и до него никто не брал, кому он нужен, этот Вертер?

Тут возможны два варианта. Либо его связник работает здесь же, в библиотеке, – моя напарница Вероника Ефимовна, например. Нет, это смешно. Значит, уборщица, или полотер, или электрик – кто угодно. Но не может быть, чтобы они не предусмотрели такую возможность. Либо связь еще не осуществилась, и послание еще не прочитано. Так? Я пролистал книгу. Даже проглядел страницы на просвет. Может, он наколол буквы иглой? Карандашных пометок тоже нет. Впрочем, нет, в одном-единственном месте на полях помечен один абзац. Карандашом. Что-то про то, как Шарлотта намазывала масло на хлеб. Ну и что? При чем тут Шарлотта? Может быть, это какой-то шифр? Если взять, скажем, эту книгу, а потом «Мертвые души» и еще что он там брал, и сложить отчеркнутые фрагменты (а я был почему-то уверен, что они там найдутся), то получится – что? Я уже отправился было за «Мертвыми душами», но тут пришли две школьницы – им нужна была «Поднятая целина». И пожилая дама, которой понадобился роман Апдайка «Беги, кролик, беги!». «Кролик» был на руках, поэтому она попросила подобрать ей что-то в этом роде… Пока я подыскивал что-то «в этом роде», солнце ушло за две сросшиеся акации, свет из зеленого стал красным, и я понял, что пора закрываться. И ведь, в конце концов, то, что делает этот Покровский, меня не касается, верно? С чего это я решил им помогать? Пускай разбираются сами.

Снаружи доносился гулкий монотонный звук, словно кто-то протяжно и страшно кричал: «Бутыыылку! бутыылку!» Я почти научился не обращать на него внимания.

* * *

Я валялся на диване и читал «Вокруг света», и в какой-то момент меня начало клонить в сон – последнее время я засыпал легко и без всяких таблеток, но пришлось проснуться, оттого что тетка трясла меня за плечо.

– Опять! – жалобно сказала она. – Ты только послушай!

Я сел и прислушался. За окном мелко и сухо шелестела акация. Звенел на повороте трамвай. Тетка стояла, прижав руки к груди, байковый халат вылинял на животе, опухшие щиколотки нависают над шлепанцами.

– Они опять ее включили! Слышишь, пол дрожит?

Соседи за стеной были тихие приличные люди, он – бухгалтер на кондитерской фабрике имени Розы Люксембург, она – сестра-хозяйка в санатории «Красные зори». Но тетка полагает, что у них есть кладовка, замаскированная висящим на стене ковром, и в этой тайной кладовке стоит машина, которая облучает всех секретным излучением. Поэтому тетка слышит голоса. Пока что эти голоса говорят ей обидные, но неопасные вещи, но я боюсь, в один прекрасный (это я фигурально выражаюсь) день голоса скажут ей что-то такое, что она пойдет на кухню и возьмет там хлебный нож, который регулярно носит к точильщику, время от времени наведывающемуся в наш двор…

Добрый румяный врач, бывший одноклассник дяди Миши, расспрашивал маму и папу обо всех родственниках, но тогда никто еще не знал про машину, которая облучает тетю Валю. Просто удивлялись, с чего бы это вдруг она поменяла хорошую двухкомнатную квартиру в центре на эту, у базара? А оказывается, там за стеной тоже стояла машина. На какое-то время тете Вале удалось от нее избавиться, но потом ее секретно перевезли сюда.

– Ничего там нет, тетя Валя, – сказал я как можно убедительней.

– Ты нарочно это говоришь?

– Это трамвай. Слышите, он проехал?

Она ушла, покачивая головой и что-то бормоча себе под нос. Я вновь открыл «Вокруг света», но сосредоточиться уже не мог – в голову лезли всякие глупости. Поэтому я встал и крикнул тетке в кухню:

– Я пойду прогуляюсь, тетя!

– Ночью? – в ужасе спросила тетка.

Еще девяти не было; с теткиной точки зрения – глубокая ночь.

– Я ненадолго. Чтобы заснуть.

Это ей как раз понятно. Она сама мучается бессонницей.

– И зайди к ним. Как бы попроси соли. Может, им станет стыдно, наконец? – говорит она мне вслед.

* * *

Я думаю, если мне завязать глаза и несколько раз повернуть, взяв за плечи, как поворачивают человека, играющего в жмурки, то я все равно безошибочно определю, в какой стороне море…

Листья акации над головой мелко тряслись сами по себе. На канализационном люке сидела, посверкивая глазами, кошка.

И вновь это ощущение, что кто-то смотрит мне в затылок.

Я обернулся – никого.

Зато увидел вывеску, она горела малиновым светом, тень дерева рассекала ее надвое.

Сонная аптекарша за прилавком читала «Роман-газету».

Днем, когда у прилавка толпился народ, я не решался. Неловко.

Сейчас, оказывается, тоже неловко. Я прокашлялся:

– Мне это… Ну, изделие. Номер…

Я понял, что забыл номер.

– Презервативы ему нужны, – сказал кто-то звонким голосом.

Я покраснел и кивнул. Девушка стояла рядом, кофточка с золотой нитью облегает грудь, юбка туго натянута на ягодицах.

– Четыре копейки в кассу. – Аптекарша стала выбираться из-за прилавка.

– Мне много надо, – прошептал я.

– Сколько?

– Ну… пять.

Это много? Или нормально? Что они подумают? Заподозрят неладное?

– Двадцать копеек в кассу, – флегматично сказала аптекарша.

* * *

– Меня зовут Лиля, – сказала она.

Под фонарем листва казалась жестяной, в конусе света клубилась мошкара. Воздух был жарким и тяжелым, мне казалось, я плыву, раздвигая его плечами.

– Алик, – хрипло сказал я.

– У вас есть девушка, Алик?

– Нет… я недавно приехал… я…

– Зачем же тебе презервативы, Алик?

Я шепотом сказал:

– На всякий случай.

Лиля. Влажное имя. Как волна.

Она нагнулась, поправляя ремешок босоножки, подол ее юбки при этом слегка задрался. Я отвел глаза.

– И не было девушки? Совсем-совсем?

– Нет, почему. Была. Три года назад. Еще на первом курсе.

– Так давно? – удивилась она. – Почему?

Потому что там, где я провел полгода, кормят бромом. И еще много чем.

Этого я ей не сказал.

Она придвинулась ко мне ближе. Я чувствовал жар, исходящий от нее даже сквозь одежду – ее и мою.

– Пойдем, студентик, – прошептала она мне на ухо, – пойдем вон туда, я тебе кое-что покажу…

– А что там?

– Беседка. Ну, такая, знаешь, беседка. У тебя ведь есть все, что нужно, да? Ну так пошли…

Она нарочно оказалась в той аптеке? За мной следят? Может, их там целая банда? Вот так ловят на живца, уводят в укромное место, а потом… Я же ее совсем не знаю…

– Ну? – она нетерпеливо пританцовывала на ходу. Рука у нее была горячая и влажная.

– Лиля! – раздалось из темноты. – Лилька!

Они со смехом вынырнули из боковой аллеи, несколько парней, девушки, светлые платья и рубахи светились в темноте.

– Ой! – обрадовалась она. – Это Жорик. Вот здорово! А вы куда?

– На Морвокзал, – сказал солидный Жорик. – Там у них бармен новый. Идешь? И этот с тобой?

– Это… как тебя зовут? – обернулась она ко мне.

Она уже забыла.

– Альберт, – сказал я.

– А это Алик. Точно. Пошли с нами, Алик?

– Нет, – сказал я сухо, – извините, нет.

– Ему домой надо. В кроватку. Да, Алик?

Я молчал.

– Да ты не грусти. Увидимся.

Она легко чмокнула меня в щеку, обдав запахом сладких духов. Я смотрел, как они, смеясь, уходят в темноту, по перечеркивающим дорожку полосатым теням… Я ненавидел себя. Пять, – думал я. – Пять километров. Без всяких скидок. Вот тебе, вот тебе, вот тебе…

* * *

Он пришел в четверг, под конец дня. Наверное, заехал с работы, под мышкой у него был портфель без ручки. Еще у него были носки в полосочку и дырчатые сандалеты. Брюки чуть коротковаты, словно он из них вырос.

Он торопливо поздоровался. Не потому, что был невежливым, просто спешил: через полчаса мы закрывались, и уборщица тетя Зина уже начала возить шваброй по линолеуму. И попросил… «Страдания юного Вертера».

Может быть, думал, что связник ему что-то там оставил?

Но когда я вынес синий томик, не столько затрепанный, сколько полинявший от времени, он разочарованно сказал:

– А другого издания у вас нету?

– С картинками, что ли? – не удержался я.

– Нет, просто другого… год, издательство…

– У нас и этого-то никто не берет, – сказал я честно. – Зачем нам два Вертера?

– Ну да, у вас, наверное, все больше фантастику просят.

Мы подписались на такую красно-белую серию, где печатали наших и не наших фантастов, и два тома – Саймака и Стругацких – у нас уже заиграли.

– Да, – сказал я. – Классику сейчас вообще мало кто берет. Только ученики и учителя.

Обычно я не слишком-то стремлюсь разговаривать с посетителями, но тут мне стало интересно. Зачем это он им понадобился? И что они такое делают в своем КБ, что он брюки себе новые не может купить, а продает шпионам государственные тайны?

– Вот вы вообще что кончали? – спросил он строго. – Библиотечный техникум?

– Три курса истфака, – сказал я.

– Ну, тогда вы должны понимать. Будущее – это то, чего нет. Вообще нет. Понимаете? Какое придумаете, такое и будет. Их тысячи, миллионы, этих будущих. А прошлое – одно-единственное. Оно требует к себе уважения.

– Поэтому вы и предпочитаете классику?

– Да. Возможно.

– Книги врут, – сказал я неожиданно для себя. – Даже хроники. Летописи. Написал что-то один-единственный человек, а мы ему верим. А может, он это по заданию партии и правительства писал?

– Или сам добросовестно заблуждался, да? – улыбнулся он. Зубы у него были слишком белые и ровные – наверняка искусственные.

Мне нужна хотя бы пара недель. А там пусть делают, что хотят.

– Вы правы, – сказал он задумчиво. – Это действительно нельзя проверить. Но ведь не в этом дело! Для нескольких поколений то, что написал хронист, и есть самая настоящая правда. Возьмем, например, «Слово о полку Игореве»…

– Подделка, – решительно сказал я. – Это кто-то из мусин-пушкинского круга, скорее всего, с благоволения и ведома самой Екатерины. Текстовый анализ доказывает…

– А его в школе учат, – печально проговорил он.

– Ну, вреда от этого нет. Кто-то прочтет и начнет интересоваться историей. К тому же его на цитаты растащили. Мыслью растекашеся и все такое… Я думаю, тут дело в созвучии – растекашеся – каша… То есть размазывать кашу по столу… А «мысль» на самом деле – мысь, белка. То есть белкой скача по дереву, сизым орлом под облаком… зооморфный ряд метафор.

– То есть, – уточнил он, – «Слово» вошло в культурный контекст примерно как «Горе от ума»?

– Ну да…

– Так какая разница, кто его написал? И зачем? Несколько поколений знают, что Игорь собрал дружину и сказал ей «луце ж потяту быти, неже полонену быти», а в это время потемнело солнце… Даже пытаются вычислить, когда это конкретно случилось – привязать к какому-то определенному полному солнечному затмению. Слушают оперу «Князь Игорь», сочиняют стихи про Ярославну, как она плачет на городской стене…

– Даже песня такая есть – «Как зовут тебя? Ярославна! Ярославна моя, постой!». Хотя это на самом деле не имя, а отчество, – вставил я.

– Ну, да… Звали ее, кажется, Евдокия, но про это поэты не пишут. Слишком неромантичное имя. Оно встроено в другой культурный контекст. Дуня, Дуся – по созвучию с «дурой». Простолюдинка. Пустите Дуньку в Европу, и все такое…

Тетя Зина начала с намеком шаркать у него под ногами шваброй, и он спохватился. Я тоже спохватился – свет на корешках из розового стал красным.

– А нельзя посидеть в читальном зале? – спросил он.

– Сегодня уже не выйдет. Тетя Зина очень сердится, если я задерживаюсь. Тогда и ей приходится задерживаться, а у нее внуки.

– Завтра? – задумчиво спросил он. – Я могу разве что с утра…

– Мы открываемся в десять.

– Да, но мне на работу… Вы не могли бы… в порядке одолжения… на полчасика раньше…

Значит, тренировку придется сократить.

Тетя Зина у нас подобно капитану – покидает корабль последней. Иначе я бы все время психовал: закрыл ли окно? выключил ли свет? повернул ли ключ в замке?

Две сросшиеся акации отбрасывали совокупную длинную тень. За углом звенел трамвай. Кто-то в кронах старательно выводил «буутыылку… буутылкуу!».

– Ну ладно, – сказал он, – до завтра.

Он уже повернулся со своим портфельчиком, когда я окликнул его:

– Постойте! Кто это так кричит? Сова?

– Что вы! – удивился он. – Это горлица. Кольчатая горлица.

И вдруг шепотом добавил:

– Вы знаете, мне кажется, что я сумасшедший!

Я ошеломленно застыл, но он уже повернулся и, смешно подпрыгивая, побежал к остановке…

* * *

Я говорил себе, что вовсе не хочу ее видеть. Совсем наоборот, я вышел, чтобы прогуляться перед сном, успокоиться… Но ноги сами вынесли меня под малиновую вывеску. Сейчас на дверях висела табличка «Закрыто на учет». Ниже синим восковым карандашом приписано: «Фимочка, заходи».

Жестяными голосами орали цикады.

Я их ненавидел.

Чем все кончилось, думал я, темной захламленной квартирой около базара? Ковриком с оленями? Кислым клоповьим запахом? Пыльными формулярами, клеенными корешками никому не нужных книг? Я же был уверен, всегда уверен, что мне уготована иная, яркая, замечательная жизнь! Это у них, у них у всех будет все как обычно, потому что они сами этого хотят. Потому что они этого заслуживают. Тогда как у меня…

Ничего, утешал я себя, стиснув зубы, это ненадолго. Теперь ненадолго.

И тогда я увидел ее – белая блузка светилась в темноте, вывеска отбрасывала на белые руки, на лицо рубиновые пятна света.

Она шла под руку с каким-то моряком и смеялась.

Я отступил в тень, потом несколько раз глубоко вздохнул и вышел им навстречу.

Они шли, не замечая меня. Просто попытались обогнуть, как огибают неодушевленный предмет вроде тумбы с афишами.

В горле у меня пересохло.

– Лиля, – выдавил я.

– Чего тебе, мальчик? – равнодушно спросила она.

– Я подумал… мы можем…

– Отвали, пацан, – сказал моряк.

– Но я только…

Я отведу тебя к морю, хотел сказать я, я покажу тебе, какое оно, ты, наверное, и не подозреваешь, оно спит и дышит, и топит в себе звезды, а песок по утрам голубоватый, пустой и холодный, и на нем, знаешь, такие следы, отпечатки крыльев, перьев, крестообразных лап, я думаю, это вороны, они купаются в песке, как мы – в волнах… Я отведу тебя на берег и расскажу свою самую большую тайну.

Моряк легонько толкнул меня раскрытой ладонью. Он даже не размахнулся, просто толкнул, но я отлетел на несколько шагов. Дыхание у меня перехватило, на глазах выступили слезы – скорее от обиды.

– Оставь его, – заступилась Лиля, – это же просто мальчик. Ты же видишь…

– Я таких мальчиков… – сквозь зубы сказал моряк.

Ударить его в ответ? Или просто подойти, отодвинуть плечом, взять Лилю за руку и сказать: «Пойдем»? В общем, сделать то, за что женщина уважает мужчину. Но вместо этого я отвернулся и побрел вдоль трамвайной колеи, я думал, они будут смеяться мне вслед, но они даже этого не сделали, просто пошли дальше, и я слышал, как моряк что-то рассказывает, а Лиля ойкает, поощряя его…

Я шел, и рельсы расплывались в моих глазах.

* * *

Он пришел ровно в девять, когда я отпирал железную дверь библиотеки. От травы тянуло сыростью, и растрескавшаяся асфальтовая дорожка вся была пересечена блестящими слизистыми следами улиток. Он шел, глядя себе под ноги, чтобы не наступать на этих улиток. Потом увидел меня, остановился у подножия лестницы и поднял голову.

– А я уж пожалел, что просил вас, – сказал он. – Кому охота вставать на час раньше из-за постороннего человека:

– Я вообще рано встаю.

Обычно в это время я выхожу из моря – оно теплее, чем воздух, и похоже на жидкое полупрозрачное стекло. Ладно уж.

Читальный зал (на самом деле светлая, в три окна, но небольшая комната с двумя столами) был, понятное дело, пуст. На полках громоздились подшивки местного «Знамени коммунизма» и центральных газет, журналы «Огонек» и «Наука и религия». Отдыхающие их любили – там часто рассказывалось про всякие чудеса, а потом ученые авторитетно объясняли, почему эти чудеса невозможны. Объяснений отдыхающие не читали. На стене висел плакат Гражданской обороны – про действия в очаге ядерного поражения.

– Я принес с собой книгу. – Он вытащил из портфеля зеленый томик. – Это моя книга, я взял ее из дома. «Война и мир», собрание сочинений в четырнадцати томах. Том шестой. Тысяча девятьсот пятьдесят первый год. Вас еще тогда и на свете не было.

– Я не знаю, – сказал я, – по-моему, сюда нельзя приносить свои книги.

– Выносить нельзя, – возразил он. – Из читального зала. А насчет приносить ничего не сказано.

Я пожал плечами:

– Работайте.

Интересно, что он будет с ней делать?

– Погодите, – сказал он, поскольку я уже направился в абонементный зал, – у вас есть «Война и мир»?

– Да. Какой вам том?

– Тот же самый, – сказал он.

Он говорил, он сумасшедший. Тогда я думал, он шутит. Или намекает. Нет, откуда ему знать? Разве что… этот майор Иванов просто хотел меня проверить на лояльность – соглашусь ли я сотрудничать? На всякий случай я сказал:

– Вам привет от Иванова.

– От кого? – рассеянно удивился он. Он продолжал листать свою «Войну и мир». Искал что-то. Нашел, заложил страницу пальцем и задумался.

– Извините, – сказал я, – наверное, перепутал.

– Так у вас есть «Война и мир»? – переспросил он и жалобно добавил: – Пожалуйста! Я специально отпрашивался на утро!

– Я посмотрю. Если старшеклассники не забрали.

Старшеклассники не забрали. Я выложил перед ним зеленый томик, точно такой, как у него. Формуляр я вынул, а книгу отдал ему. И сел за соседний стол.

Все равно до десяти библиотека формально не работает.

Он покосился на меня, но ничего не сказал. А что он мог сказать: «Пожалуйста, выйдите»? Поколебался, раскрыл вторую книжку и стал сличать. Потом поднял голову и посмотрел на меня. Глаза у него были несчастные.

– Вот, – сказал он.

– Какая-нибудь ошибка? Типографский брак?

Вряд ли он собирался подменить книгу. На семнадцатой странице всегда стоит библиотечный штамп, это все знают, это легко проверить.

– Вот, – сказал он, – читайте!

– Я ее уже читал, – осторожно сказал я, – спасибо.

– Нет, читайте вот здесь!

– «С того дня, во время всего дальнейшего путешествия Ростовых..» – Я вопросительно поднял голову.

– Да-да…

– «…Наташа не отходила от раненого Болконского, и доктор должен был признаться, что он не ожидал от девицы ни такой твердости, ни такого искусства ходить за раненым», – читал я, стараясь угодить сумасшедшему. – Ну и что?

– А теперь здесь! – И он пододвинул мне точно такую же книгу, раскрытую на той же, триста девяносто пятой странице.

– «Наташа…» – начал я, внутренне ужасаясь абсурдности ситуации…

– Дальше, дальше! – сказал он нетерпеливо.

– «…так и оставалась в неведении касательно личности их раненого спутника, тогда как Соня…»

– Вот оно!

– «…не отходила от бедного Болконского, и доктор должен был признаться, что он не ожидал от девицы ни такой твердости, ни такого искусства ходить за раненым». Это какой-то розыгрыш?

– Если бы, – горько сказал он, – в этом экземпляре Соня ходит за Болконским, и он, оценив ее преданность, делает ей предложение, а потом умирает у нее на руках, тогда как Наташа до самого конца так и не догадывается, что это за офицер едет с ними… Соня же посвящает всю свою жизнь его памяти и первая отказывает Николаю, так что тот без угрызений совести делает предложение княжне Марье, а Соня уходит в монастырь, и там… Совсем другая история, вы понимаете?

– Наборщик решил пошутить.

– В пятьдесят первом-то году?

– Ну, – я заколебался, – свихнулся. Экземпляры изъяли, но один случайно остался.

– В самом деле? – горько спросил он. – А в «Вертере» эта классическая сцена с бутербродами? В библиотеке есть экземпляр, если вы его откроете…

Я его уже открывал, но не сказал ему об этом.

– Обратите внимание, какой хлеб она нарезает.

– Какое это имеет значение?

– Вы понимаете. – Он отложил книгу и загрустил. – Я люблю классику. Всегда любил. Именно за то, что она неизменна. Вы молодой человек, вам трудно понять… Вот, скажем, «Молодую гвардию» Фадеев переписал, поскольку в первом варианте была плохо отражена линия партии. И в принципе должно существовать две «Молодые гвардии» – в одной линия партии отражена, в другой – нет, и молодогвардейцы действовали совершенно одни, без помощи, без поддержки, без партийного руководства… Просто мальчики и девочки, которых затянуло под колеса войны, понимаете?

Он все-таки провокатор, подумал я, его нарочно ко мне подослали. Господи, ну что им от меня надо?

– А классику изменить нельзя. Вы же не поручите Толстому переписать «Войну и мир», чтобы он лучше отразил роль народа? Чтобы мужики не угрожали княжне Марье тупым бунтом, а разъяснили бы ей губительную сущность крепостничества… Ее можно только запретить, но не больше.

– Ну и что? – Я специально говорил сухо, чтобы он понял: не на того напал. Пускай забирает свою по спецзаказу сварганенную книжонку и валит отсюда. Но он не собирался уходить. Наоборот, уселся поудобнее и вытянул ноги в старомодных дырчатых сандалетах.

– Я много переезжал, – сказал он задумчиво, – работа такая, и, конечно, книги – не тот багаж, который легко таскать за собой. Потом, везде есть библиотеки, а классику, как вы сами говорите, берут мало. За ней не надо стоять в очереди. Так что я почти не покупаю книжек. Но Толстой у меня свой. И Чехов. И Достоевский. И вот я захотел перечитать «Войну и мир» – все-таки замечательная вещь.

– Я ее не люблю. Сплошное моралите…

– Это потому, что вам ее в школе навязывали. Очень мудрая книга. Но, знаете, когда я открыл ее, я вдруг начал сомневаться. Я забыл, что случилось с Андреем Болконским. Он умер от ранения, да, но когда? И как?

– Все помнят, что случилось с Андреем Болконским, – сухо сказал я, – это как раз в школе проходят. Наташа ухаживала за ним преданно и самоотверженно, и он…

– Ну, вот видите. А я вдруг начал сомневаться. И когда открыл книгу и прочел… Оказывается, это была не Наташа, а Соня. И, согласитесь, при таком раскладе суть происходящего меняется. Соня становится чуть лучше, а Наташа – чуть хуже. Она вроде и не виновата, графиня не велела ей говорить, и Соня, руководствуясь жалостью к блестящему красавцу и лояльностью к семье Ростовых, взялась ухаживать за ним… И вот… она как бы уже немножко тургеневская девушка – совсем другой характер. Но это только в одном экземпляре – моем, понимаете? Я специально пришел, чтобы проверить – только у меня.

– Ну и что?

– А то, что в таком случае теоретически может существовать экземпляр, где Соня таки выходила Болконского. И они поженились…

– И были счастливы?

– И не были счастливы, поскольку характер у него постепенно все больше стал походить на отцовский, и он все время напоминал ей, что она ему не ровня, и она плакала, но продолжала его любить. Это же все-таки не дамский роман.

– Опять же – ну и что?

– А что, если весь тираж будет состоять из таких экземпляров? Все издания, наличествующие на данный момент? Как это отразится на всех нас?

– Никак, – неуверенно сказал я.

– Вы ошибаетесь. Я же говорю вам – все написанное и есть правда. В каком-то смысле. Ладно, мне пора.

Он сгреб в портфель свой экземпляр «Войны и мира» – я специально смотрел, чтобы свой, и направился к двери. Уже на выходе я окликнул его:

– Погодите. Так какой хлеб нарезает Шарлотта?

Он обернулся и устало мигнул:

– В вашем экземпляре, ну, который я брал на дом, она нарезает черный хлеб. Ржаной.

– Ну и что?

– А то, что дом, где на стол гостям подают ржаной хлеб, принадлежит совсем другой культуре. Вы понимаете? Одна деталь, и уже все другое. Сельское хозяйство. Традиции. Даже климат!

– Если это в одном экземпляре, то ничего, – неуверенно сказал я.

– А вы уверены, что только в одном? – спросил он через плечо и вышел. Я слышал, как он топает по железной лесенке.

* * *

– Алик, – трагичным голосом спросила тетя, – что это такое?

А то она не знает, что это такое.

– Я хотела постирать твои брюки. На всякий случай проверила карманы. А там…

– Ну, тетя Валя…

– Будет звонить твоя мама, что я ей скажу?

– Ничего, – сказал я сквозь зубы.

– Я думала, ты приличный мальчик.

– Я и есть приличный мальчик. А это мне нужно для опытов.

– Алик! Ну какие в библиотеке опыты? Что ты мне врешь? Ты спутался с этой… Райкиной дочкой. Сарра Моисеевна сказала, она видела, как вы вместе выходите из аптеки. И мамаша ее была шалава, и девка такая же шалава выросла…

Значит, они дают понять, что за мной все-таки наблюдают. Сарра Моисеевна это так, прикрытие.

– А вот это, – выдавил я перехваченным горлом, – уже мое дело.

– Позволь! Я за тебя отвечаю. Я не допущу, чтобы…

Она замолчала, прислушалась и вновь повернулась ко мне. Лицо у нее было несчастное.

– Ну, вот опять.

– Это трамвай проехал, тетя.

– Нет. Они опять ее включили. Когда она работает, я слышу всякие гадости. Пойди, Алик, будь хорошим мальчиком, скажи им.

– Ладно, – сказал я с облегчением, – сейчас схожу.

Забрал у нее презервативы и вышел. На ветке за окном угрюмо требовала свою бутылку горлица.

* * *

Вода была прохладной. Я заставил себя отплавать свои четыре каэм, потом вылез на мокрый песок и растерся шершавым полотенцем. Над морем плавали волокна тумана. У горизонта, над полосой тумана, тянулась цепочка птиц – кажется, диких гусей. Они-то могут лететь, куда хотят – на всякие границы им наплевать!

Потом я подумал, что на самом деле мне надо бы плавать не вдоль берега, а в открытое море – совсем другое ощущение. Но на меня тут же начнут орать с патрульной вышки. Они на всех орут. «Мужчина, заплывший за буйки, немедленно вернитесь обратно!» И потом как же я буду мерить километры?

Я поднялся наверх, миновав плакат «Правила поведения на воде» и черную табличку, на которой мелом были выведены цифры – температура воды и воздуха. Может… просто остаться здесь, устроиться на водную станцию, измерять температуру, следить, чтобы другие не заплывали за буйки?

Книжный магазин на Базарной открывался в девять. Я успел заскочить туда по дороге на работу.

Покровский пришел в пять – я уже запирал окна на шпингалеты.

– Сегодня короткий день.

Он ответил:

– Я ненадолго. Просто хотел взять книгу.

Вид у него был какой-то пришибленный, скучный, словно его побило молью.

– Какую-нибудь классику, да?

Он помялся. Потом сказал:

– Хватит с меня этой классики. Лучше фантастику. Там ведь все равно все выдумка, верно? И если что-нибудь изменится… Кто заметит, сколько ног на самом деле было у инопланетного чудовища?

Я сказал:

– Я был в книжном. У них есть этот ваш «Вертер». Новое издание, прошлого года. Я посмотрел.

– Ну и что? – быстро спросил он.

– Черный. Ну и что? Может, всегда был черный? Кто помнит?

– Вот именно, – согласился он. – Я об этом и говорю. – Он помялся: – Простите, но… тот Толстой? Можно посмотреть еще раз?

– Так мы вчера смотрели…

– Это же каких-нибудь пять минут!

Я пожал плечами и поплелся к стеллажу с намалеванной на картоне буквой «Т». Третий том «Войны и мира», понятное дело, стоял на месте – редкий ученик добирался до середины эпопеи.

– Вот он, ваш Толстой.

– Посмотрите вы, ладно?

– «Наташа…» – начал я, поскольку том сам собой раскрылся на триста девяносто пятой странице, – «…касательно личности их раненого спутника, тогда как Соня…». Это не та книга. Вы ее подменили, да?

– Нет, – уныло сказал он, – просто это распространяется все дальше. Как инфекция. Так я и думал.

– Скажите, – спросил я, – а вы газеты читать не пробовали?

Он прикусил губу, и я понял, что попал в точку.

Вот почему они им заинтересовались. Из-за газет. Ведь если…

– Я, наверное, вообще не буду читать, – быстро сказал он.

– Вы думаете, если вы прочтете газету, и там… если везде будет написано, что…

Что границы открыты, никто не спрашивает никаких справок, и мне не надо…

Что я никогда, никогда не лежал в психушке.

Что меня любит Лиля.

Не сложись все так, как сложилось, не прищучь они профессора Литвинова, не разгони кружок… Приходил человек в сером, вел долгие разговоры, смотрел укоризненно… Что я тогда ему сказал? О ком?

Не помню.

И я сказал хриплым шепотом:

– Если это правда… а вдруг… вы можете сделать так, чтобы все это… ну, это, вы понимаете? было лучше?

* * *

– Я не могу по заказу, – упирался он, – это как-то само… просто возникает в голове, и все.

– А если представить поярче…

– Что?

– Ну, Наполеон отменил крепостное право, просто росчерком пера, взял и отменил, и крестьяне взяли вилы и… Нет, не то. Опять получается то же самое… Или вот…

– Вы знаете, – сказал он, – это мне приходило в голову. Но это как-то слишком глобально. Я не… не умею думать общими понятиями. Не представляю их. Только что-то частное, детали, подробности. Это да…

– Подробности. – Я задумался. – Вот вы говорили, что подробности тоже могут…

Мы сидели в кафе «Росинка» над морем и пили пиво. Немолодая, лет тридцати, женщина за стойкой нарезала бутерброды. Сквозь нейлоновую блузку проглядывал бюстгальтер, лишь чуть прикрывавший темные круги вокруг сосков. Я отвернулся.

Он сказал:

– Я думал, только сумасшедший мне поверит.

Я молчал, чувствуя, что краска заливает мне шею, щеки, виски. Потом с трудом выговорил, потому что молчание уже было просто невыносимым:

– Это был просто нервный срыв…

– Ах, вот оно что… – Он неловко покрутил головой. – Это вы потому бросили институт?

– Да, – сказал я, – да, отчасти. У нас был студенческий кружок, и они…

– А! – Он понял. Люди его возраста такие вещи понимали быстро.

– Так вы попробуете?

– Ну что же я могу сделать? – Он снял очки и как все близорукие люди сразу приобрел беспомощный вид. – Ведь даже если что-то и меняется, то трудно предугадать, как и что именно! Кстати, теоретически уже должны быть какие-то изменения, разве нет? Если «Юный Вертер» и Наташа с Соней…

Буфетчица подошла к нашему столику, и я заказал еще «Жигулевского».

– Вроде никаких. Но я все равно завтра что-нибудь вам подберу… такое… Просто, чтобы… ну, проверить, а вдруг? Понимаете?

– Да, – вздохнул он, – понимаю. Только завтра я не могу. Работа.

– Ну после работы? На этом самом месте.

Он надел очки, опять снял их, протер, снова надел.

– На этом самом месте, – сказал он. – Хорошо.

* * *

– И оказалось, что это та самая бабка, которую я обложила в трамвае, прикинь? – Оказывается, она тем временем что-то рассказывала, оживленно размахивая свободной рукой. – И она нам все баллы скостила… Ты что, не слушаешь?

Винный отдел в продуктовом еще не успел закрыться, и мы купили пыльную бутылку шампанского «Юбилейное». На берегу уже никого не было; мы устроились под скалой, похожей на спящего тюленя. Шампанское показалось мне совсем невкусным, я подумал, что представлял себе все как-то иначе.

– Почему, слушаю. Вам дали третье место.

– Ну, да, из-за той заразы. Ну откуда я знала, что она член комиссии?

Тем временем она взяла мою руку и положила ее себе… ну, в общем, на ней даже не было трусиков.

Я подумал – какого черта, она сама хочет! И тут луч света ударил мне по глазам.

– Оп-па! – сказала Лиля.

Камни на песке отбрасывали синие движущиеся тени, и среди этих теней стояли две фигуры с автоматами.

– И что это мы делаем в пограничной зоне после десяти вечера? – лениво спросил один.

– Понятно, что, – сказала Лиля и одернула платье.

– Тоже мне, нашли место, – кисло сказал пограничник. – Ну пошли, что ли?

– Мы ничего не нарушали, сержант, – оправдывался я, – мы только…

Пограничник тем временем разглядывал мой паспорт.

– Караванов Альберт Викторович, – сказал он, – понятно. А вам известно, что пребывание после десяти в пограничной зоне карается пятнадцатью сутками исправительно-трудовых работ?

– С каких это пор?

– Согласно указу семьдесят семь бэ. Так что пошли, гражданин Караванов Альберт Викторович.

Его напарник что-то сказал ему на ухо. Тот кивнул. Потом подтолкнул меня в бок стволом автомата.

– Двигай.

Его напарник и Лиля продолжали стоять на песке. Мне показалось, он положил руку ей на бедро.

– Почему вы… Послушайте, либо я пойду вместе с девушкой, либо…

– Какая девушка? – лениво сказал пограничник, – не было никакой девушки. Двигай, гад, а то пристрелю. При попытке к бегству.

Прожектор чертил в небе светящимся пальцем огненную дугу. Она обежала горизонт, тронула холодным пламенем кромку воды, по песку вновь побежали тени. Я оглянулся. Там, сзади, на берегу уже никого не было.

На миг я увидел дирижабль. Он висел в темном небе, точно разбухшая мертвая рыба.

* * *

– Значит, нарушаем, – сказал комендант. – Прописка временная, от военной службы уклоняемся и еще нарушаем…

– Я не уклоняюсь. Я освобожден.

– Согласно последнему постановлению Минобороны – нет. Пятнадцатью сутками вы не отделаетесь, гражданин Караванов. Вы дезертир.

– Послушайте, я…

В комендатуре было сумрачно, одинокая лампочка под проволочной сеткой горела вполнакала, вокруг нее чертила круги ночница. На стене висел выцветший плакат «Действия гражданского населения при атаке с воздуха». На нем смутно угадывалось серое брюхо гигантского цеппелина.

Второй человек, сидевший за столом, склонился и что-то сказал коменданту на ухо.

Тот недовольно бросил мой паспорт на стол.

– Раз так, – сказал он, – ну ладно.

– Пойдемте, Альберт Викторович. – Тот, второй, поднялся.

– Куда?

– На вашем месте, – сказал тот строго, – я бы задавал поменьше вопросов.

Солдат у двери отодвинулся, пропуская нас, и козырнул – не мне, понятное дело.

У этого майора фамилия была Сергеев.

– Я ожидал от вас большей сознательности, – укоризненно сказал он, – вы в курсе, какая сейчас напряженная международная обстановка? Что сейчас в Монголии творится, знаете? А вы не хотите нам помочь в таком ответственном деле…

– В каком деле?

– Вот, – сказал майор, протягивая книжку в газетной обертке. – Дадите завтра этому вашему…

– Зачем?

– Пускай почитает. Вы же обещали ему литературу подобрать, разве нет?

Все подстроено, подумал я, подстроено с самого начала. Ну да, они же не могут заставить его читать насильно!

– А если он не захочет?

– Захочет.

– Откуда вы знаете?

– Ну, вы же с ним вроде подружились. Вот вы его и уговорите…

Всего неделя, подумал я, мне нужна всего неделя. Черт с ними, с тренировками – только бы прогрелась вода!

– Ладно, – сказал я.

И как они не боятся? Ведь может же он в принципе начитать что-то такое, отчего они исчезнут навсегда и больше не вернутся…

– Вот и хорошо. Сейчас вас проводят по месту жительства…

– Я сам дойду.

– Я же сказал, – веско уронил майор. – проводят. По месту. Жительства.

И я понял, что никуда мне от них не деться.

* * *

Затрепанная книжка в газетной обертке оказалась всего-навсего «Тарасом Бульбой».

Он рассеянно пролистал ее и сказал:

– Вы уверены, что с этим стоит работать?

Я сказал:

– А как же.

Неделя, думал я, как заведенный, – всего неделя. А там пускай делают, что хотят.

Пиво сегодня было какое-то мерзкое. Кислое, словно разбавленное.

– Я бы не хотел читать Гоголя, – уперся он, – вы понимаете… Он такой яркий писатель… в смысле живописный… а тут сплошные детали. Подробности. И вообще – зачем он вам? Все-таки он был странный человек, Гоголь. Давайте я лучше что-нибудь другое.

Я понятия не имел, зачем им понадобился «Тарас Бульба». Должно быть, в неведомом мне почтовом ящике неведомые аналитики просчитали что-то очень важное и судьбоносное…

На всякий случай я сказал:

– Я, конечно, историк недоучившийся, но… Помните, я вам говорил – тот кружок. Его вел профессор Литвинов…

– Тот самый? – Он слегка оживился.

– Ну да, – согласился я.

Неделя, не дольше.

Он сказал:

– Надеюсь, вы знаете, что делаете!

* * *

Утром я проплыл на двести метров больше. Вода была двадцать градусов. Это в семь утра – к первому замеру. А значит…

Покровский так и не появился, я подумал, что это к лучшему. Я не мог смотреть ему в глаза.

Интересно все-таки, что он сделал с Тарасом Бульбой?

Сегодня была получка – очень кстати, потому что заначка моя совсем опустела. Правда, норму урезали и карточек на сахар не выдали совсем. Сказали, в следующем квартале. Те, которые на табак, я тут же у входа сменял на продуктовые и почти на все закупил шоколад и изюм. А стакан чищенных орехов я всего за сто рублей купил на базаре по дороге домой.

Талоны на спиртное я отдал тете Вале, и она сказала, что я хороший мальчик, – она их поменяет на талоны на сахар и наконец-то сварит варенье. Шоколад я спрятал в чемодан и затолкал его под кровать; тетка топталась на кухне, и уходить оттуда, похоже, не собиралась – я слышал гудение примуса и уханье насоса.

«Маяк» передавал песни по заявкам радиослушателей; большой популярностью пользовалась какая-то Гюльбешекер… Пела она, как принято у восточных певцов, с каким-то подвыванием, и я уже собирался выключить приемник. Тем более что слушать было совершенно невозможно – внизу, по брусчатке, грохотали колеса грузовой автоколонны. В кузовах стояли зачехленные орудия. Но тут как раз начались новости. Какое-то время я их слушал, просто так, не думая ни о чем, но потом до меня дошло… Я вскочил и, даже не выключив приемник, который так и продолжал тихо квакать мне вслед, выбежал из дома…

* * *

Трамваи стояли – прямо на рельсах, черные и пустые, и, когда я добрался до библиотеки, была уже почти полночь. Я шел точно по дну моря, и тени акаций колыхались на треснувшем асфальте подобно водорослям.

Задыхаясь, я взбежал по железной лестнице и отпер наружную дверь. Библиотека встретила меня полной тишиной. На книжных полках подмигивали в лунном свете картонные таблички с буквами.

Я прошел меж стеллажами, задел ногой стремянку, она откинулась к противоположной полке, при этом больно ударив меня по щиколотке, но я даже не заметил. Я добрался наконец до Гоголя, бросил на пол пухлый том «Мертвых душ», потом не менее пухлый второй том…

«Тарас Бульба» был зажат между «Миргородом» и «Страшной местью». Он был совсем маленький… Только тут я сообразил, что надо бы включить свет. Накал был совсем слабым, лампочка еле тлела пурпурной вольфрамовой нитью.

Что они заставили его сделать? Передвинуть Запорожскую Сечь ниже по течению? Превратить прекрасную панну в юную турчанку? Этого я узнать не успел, потому что по металлической лестнице загрохотали чьи-то тяжелые шаги…

Потом дверь распахнулась.

Я забыл запереть ее изнутри.

Мрачный парень с красной повязкой на рукаве шагнул внутрь. За ним шла девушка в красной косынке – она остановилась у порога, в темноте. В руке у нее был зажат потайной фонарь.

– Народная дружина, – сказал парень. – Почему нарушаем?

– Нарушаем? – удивился я. – Что? Я тут работаю. Я библиотекарь.

Мне хотелось сказать: «Я здешний ворон», и я с трудом подавил истерический смешок.

– Светомаскировку почему нарушаем? Окна почему не зашторены?

Тут только я сообразил, что меня тревожило, пока я шел к библиотеке ночными переулками. Темнота.

Не светилось ни одно окно.

– Не понял, – сказал я, – мы что, уже воюем?

– Еще нет, – сказал парень сквозь зубы, – это учения, урод. Сейчас пройдем в районный штаб ГО, и тебя доходчиво познакомят с текущим международным моментом…

Говоря это, он повернул выключатель, и свет погас. Светился только потайной фонарик и теперь – из темной комнаты, я смог разглядеть лицо девушки.

– Лиля, – сказал я.

Она была в гимнастерке, на рукаве красная повязка, талия перетянута ремнем, волосы убраны под косынку. Неудивительно, что я ее сразу не узнал.

– Ты его знаешь? – обернулся к ней парень.

– Да, – Она качнула фонарем. – Он у тети Вали живет. Племянник ее, что ли. Оставь его, Леха, он безобидный. Просто больной на голову. Плавает каждое утро по три часа, чес-слово. Тренируется.

– А если бы это была боевая тревога? – не мог успокоиться ее спутник.

– Ну, тогда бы и разобрались. По законам военного времени. А сейчас чего? В штаб его тащить? Так штаб отсюда в трех кварталах…

– Ладно. – Парень махнул рукой и направился к выходу. – Твое счастье, малый. Только свет больше не зажигай, слышишь?

– Ладно, – в свою очередь ответил я.

Я хотел еще что-нибудь сказать Лиле, ну вроде что я все понимаю и не держу на нее зла или, напротив, что я ненавижу ее и буду ненавидеть вечно, но она уже простучала каблучками по железным ступенькам и исчезла во тьме.

Я на ощупь вытащил ящичек с читательскими формулярами. Ничего не было видно, поэтому я поднес его к окну. Светила почти полная луна – в ее свете я нашел букву «П», извлек читательскую карточку Покровского и, поворачивая ее то так, то эдак, чтобы слабый лунный луч высветил чернильную запись, нашел его адрес. Он жил на Канатной – не так уж далеко отсюда.

Я оставил картотеку на подоконнике и выбежал, чуть не забыв запереть за собой дверь.

* * *

Видимо, учения уже окончились, потому что во дворе дома стоял грузовик с включенными фарами и какие-то люди кряхтя поднимали в кузов что-то тяжелое. Сначала мне показалось, что это гроб, но потом я понял, что грузят пианино. Оно лаково блестело в лунном свете. Почему ночью? Я решил не ломать над этим голову, а, разглядев эмалевую табличку с номерами квартир над дверью парадной, взбежал на третий этаж. Несколько раз я нажимал на кнопку звонка под фамилией «Покровский» – были и еще кнопки и еще таблички с фамилиями, – мне показалось, что звонок не работает, и я все жал и жал, пока дверь не приоткрылась на длину цепочки.

– Я же сказал, к пяти утра, – недовольно буркнул Покровский.

– Борис Борисыч! Это я, Алик!

– А! – Он отстегнул цепочку. – Заходи.

Я зашел в темный коридор (свет он включил, но накал был опять никакой), и перевел дыхание.

– Все не так! Все получилось не так!

– Догадываюсь, – сухо сказал он. – Все всегда получается не так. А в данном случае что конкретно?

– Турция… Вы знаете, чья сейчас Турция?

– Ну да. – Он пожал плечами. – Турецкая Социалистическая республика – будто вы этого не знаете? Помнится, вы рассуждали на тему, что было бы, если бы Россия в свое время не вышла к Средиземному морю?

Выход в Атлантику. Босфор и Дарданеллы. Плацдарм в Малой Азии. Кто-то гораздо умнее меня взял и просчитал и не ошибся…

– Может, это и не так уж плохо, – пробормотал он, – учитывая, что сейчас творится на Дальнем Востоке.

– Да ничего там не творится! Не творилось, пока мы…

Пока Шарлотта не стала нарезать черный хлеб. Пока Соня не вышла замуж за Болконского. Пока…

– Что, – неуверенно сказал он, – было лучше?

– Гораздо лучше! Вы что, не помните?

– За мной должны заехать в пять утра, – сказал он, – нас перебрасывают в Красноярск. Я хотел хоть немного выспаться.

– Нельзя так. – Я почувствовал, как слезы затекают мне за воротник, и только поэтому осознал, что плачу. – Нельзя…

Тот румяный врач назвал это сверхидеей. Я думаю, это примерно то же, что мания, нечто, что гонит вперед, и сжимает грудь, и не дает дышать… Не будь ее, я бы, наверное, тоже принял все как есть, и не удивлялся бы, и успокоился. Но эта мания выжгла у меня в мозгу огненную печать, и я твердо помнил, что так не должно…

– Что? – Он близоруко моргнул, – вы хотите отменить Турцию?

– Да! Как же я… я же тренировался! Я же мечтал! Куда мне теперь плыть? Куда деваться?

– Но я не могу. Как можно отменить реальность?

– Но у вас же получалось! Вы ведь уже делали! До пяти еще есть время. Если подумать… найти что-то правильное… Правильную классику…

– У меня больше нет классики, – невыразительно сказал он.

– Тогда пошли! В библиотеку! У меня ключ – вот!

Я для убедительности встряхнул ключом.

– Алик, – сказал он, – вы вообще в курсе, что после двух ночи действует комендантский час?

– Я… нет. Но ведь сейчас только полвторого!

– За мной в пять должны заехать, – напомнил он.

– Если все пойдет как надо, никто никуда не поедет. Это все из-за «Тараса Бульбы»!

Он сказал:

– Мне кажется, вы преувеличиваете! Алик, а вы вообще… как себя чувствуете?

Я понял, что он уже и сам не помнил настоящей реальности. Может, подумал я в тихой панике, та реальность, где мы встретились, тоже была ненастоящая, потому что он ведь что-то и до этого читал, и все уже было искажено и намертво сцеплено, а на самом деле все было замечательно, в той, самой-самой первой, самой настоящей, и никто ко мне не приходил, и не разговаривал со мной, и не призывал к сознательности, и я не принес им свои конспекты лекций профессора Литвинова, и толстый румяный врач не приходил никогда, и если и приходил, то не ко мне…

У нас уже были космические корабли, подумал я, наверняка Луна и Марс, и орбитальные поселения и на Земле не было границ, и моря принадлежали всем.

Мне захотелось ударить его, и я с трудом заставил себя разжать стиснутые кулаки.

Нет, сказал я себе, просто его странные способности развились совсем недавно, и он не умеет ими управлять, его надо просто научить, подтолкнуть, не может же быть, чтобы все нельзя было сделать лучше, только хуже – надо просто знать как, смогли же эти подгрести под себя Турцию!

Он даже хотел захлопнуть дверь, но я сунул ногу в щель и сказал:

– Нет!

– Алик, – сказал он, – послушайте.

– Я ведь сумасшедший. У меня и справка есть. Хотите, покажу?

Я так смотрел на него, чтобы он понял, я могу сделать все, что угодно, абсолютно все, что угодно, и мне ничего за это не будет… ну, почти ничего.

И он почувствовал это и на самом деле испугался.

– Ладно-ладно, – сказал он, – пошли. Только… не надо так горячиться, Алик!

* * *

Булыжник блестел, словно политый водой, черные тени лежали на нем, и наши торопливые шаги отдавались эхом в темных подворотнях.

Без десяти два мы стояли у двери библиотеки. На ней висел огромный амбарный замок, а еще она была опечатана – и со шнурка свисала бумажка с надписью:

«Объект находится под особым контролем Штаба Гражданской Обороны»

Он сказал:

– Вот и все. Это вы нарочно меня сюда вытащили?

И присел на ступеньку.

– Меня предупреждали. Чтобы я не поддавался на провокации.

– Предупреждали? – Я нависал над ним, пытаясь осмыслить услышанное, – значит, они вас тоже завербовали?

– Почему – тоже? – теперь удивился он. – И вообще, никто меня не вербовал. Я работаю на объекте, я же вам говорил.

– Это связано с книгами?

– Вовсе нет, – отмахнулся он.

Я подумал, в этой реальности он немножко другой, и его странное качество может исчезнуть так же внезапно, как появилось. Но попробовать стоило. Мне казалось, я уже слышу шаги патруля, настоящего военного патруля, а не тех опереточных дружинников, они грохотом отдавались в подворотнях, и я никак не мог сосредоточиться.

– Что вы читали в последнее время? Вспомните!

– Да ничего я не читал, – отмахнулся он.

– Ну, когда-то. Давно, в школе?

– «Дубровского», – неуверенно сказал он, – «Капитанскую дочку»…

Из-за крыш, шипя и разбрасывая искры, вырвалась сигнальная ракета, пронеслась вертикально вверх, оставляя светящийся след в черном воздухе, и погасла.

– Да я почти ничего не помню. – Он задумался. – Только про то, как француз медведю в ухо выстрелил, и еще про беличий тулупчик.

– Раньше вы были не таким! Раньше вы… Вас это интересовало. Вправду интересовало!

– Послушайте, Алик, – устало сказал он, – нас ведь сейчас заметет патруль. Они сейчас не церемонятся. Правда, может, мне из комендатуры удастся связаться с нашим замом по АХЧ, он наверняка сейчас не спит, все-таки у меня категория «Це». А у вас?

– Не знаю.

– Как можно не знать своей категории? Нет. – Он помотал головой. – Ничего не приходит… устал я очень, мы тут одну штуку до ума доводили, мне бы еще пару дней, ну, хотя бы сутки, а нас в Красноярск… Оборудование погрузили, расчеты опечатали.

– Последний раз. – Я всхлипывал, обернувшись лицом к морю. Его не было видно, но я все равно его чувствовал; бесполезное, бессмысленное сугубо внутреннее море, за которым лежит Турецкая Советская Социалистическая республика…

Шаги грохотали по брусчатке.

– И тогда вас никуда не переведут, и вы успеете закончить свою одну штуку. Вам же ничего не надо делать, просто вспомните, ну, пожалуйста, вспомните про, ну, я не знаю, Гринева там, или Швабрина…

Я точно помнил, что там был еще и Швабрин.

– Вы слишком верите книгам, – сказал он, – словно они могут спасти человечество. Уверяю вас, это не так. Книги – это слишком… эфемерно.

– Я вовсе не хочу спасать человечество. Оно либо спасется само по себе, либо не заслуживает спасения. Я хочу спасти себя.

– Никто не меняется, – сказал он устало, – и вы не изменитесь. Что бы ни произошло, вы не изменитесь.

– Нет! – У меня перед глазами все расплывалось от слез, и я совсем не видел его лица. – Я мог бы стать свободным! Мог бы изучать море! Увидеть другие страны! А это…

Тут я только ощутил, что в мире что-то изменилось.

Шаги больше не отдавались эхом по брусчатке. Фонарь в моих глазах расплывался колючим ореолом, а где-то за углом звенел на повороте трамвай.

– Не понимаю, чего вы от меня все время хотите, – сказал он сердито.

– Ничего, Борис Борисыч, – судорожно выдохнул я, – кажется, уже ничего.

Что он вспомнил? Что вместо беличьего тулупчика Пугачеву достался заячий? Или что-то совсем другое, такое незначительное, что никто, кроме литературоведов, обычно и не замечает?

На противоположной стороне улицы за стеклом булочной красовались плакаты «Хлеб – всему голова!» и «Планы Партии – Планы народа». Акация трясла сухими стручками, как дервиш – погремушкой. Луч прожектора береговой охраны щупал дальние тучи.

– Вытащили меня посреди ночи… – продолжал ворчать он.

– Уже все, – сказал я, – можно идти домой. Вам же вставать в пять утра.

– С чего это? – удивился он.

Ночь дышала сухим черным жаром, точно бочка со смолой. Цикады орали так, что у меня звенело в ушах. Одна сидела на нижней лестничной площадке – крохотное рогатое создание, – и судорожно трепетала крыльями.

– А знаете, – сказал он, это даже хорошо, что вы меня вытащили. Давно уже я не гулял ночью… когда-то, давным-давно…

– С девушкой?

– Да, с одной девушкой. Только это было не здесь, в Мурманске. Ночи там летом светлые. Облака над морем золотятся, чайки кричат. Красиво.

– А потом?

– Потом нас перевели. Сначала в Севастополь, потом сюда. У нас же закрытая контора. Так я и не…

– Закурить не найдется?

Они выросли из подворотни так внезапно, что я на миг подумал, это опять какой-то патруль, но это была просто какая-то пьяная компания. Они стояли, перекрыв дорогу и отбрасывая тени, такие длинные, что головы их плясали где-то у наших ног.

Я сказал:

– Извините, нет.

– Не сказал ей, что люблю ее, – закончил Покровский. – Не успел.

– Ты невежливо разговариваешь, – сказал парень.

Я опять сказал:

– Извините. Пропустите ребята, а?

– Плохо просишь. – Они сдвинулись, и тени их слились в одно трехголовое чудовище. – Гони бабки, малый.

– У меня… – Я начал рыться по карманам.

– Не унижайтесь, Алик, – сказал Покровский.

– И ты, четырехглазый.

В кино герой всегда бьет хулиганов. Внезапно оказывается, что он знает самбо или бокс и вообще мастер спорта, но это скрывает, но я только и умел, что плыть вперед, зарывшись в зеленые волны… пятьдесят метров… еще пятьдесят. Все, что я умел – это беречь дыхание.

Я нечаянно вывернул карман, он болтался пустым мешочком у бедра. Денег у меня было всего ничего; и им это не понравилось.

– Это не деньги, – сказал один строго – Ты издеваешься? Он над нами издевается, да? По-моему, ему надо извиниться. Извиняйся, паскуда.

– Извините.

– Не так. Ложись на землю.

– Алик, – сказал Покровский, – не делайте этого. Потом будете жалеть.

Я остался стоять.

– А ты заткнись, четырехглазый.

– Ах ты чмо лагерное, – сказал Покровский, – гнида!

Он коротко размахнулся и ударил среднего под дых – не так неумело, как могло бы показаться. Он дрался точными, отработанными движениями – вот он-то вполне мог сойти за того киногероя, только там, в фильмах, парень обычно идет с девушкой и лет ему под двадцать, потому что он ударник труда и мастер спорта. А Покровский был старше, намного старше.

Я осознал, что просто стою и смотрю, как будто и вправду это было кино. Наверное, надо помочь? Я сделал шаг к тому, второму, и уже размахнулся, чтобы ударить, как вдруг Покровский стал оседать, держась за бок, а тени вокруг него метнулись в разные стороны и пропали – бесшумно, как и полагается теням, а он остался лежать, скорчившись, и булыжник рядом с ним вдруг стал лаково блестеть.

– Так и не успел, – пожаловался он и закрыл глаза.

У ближайшего автомата была с корнем выдрана трубка, но другой рядом с ним работал, и я набрал 03, и сказал:

– Тут, на углу Канатной человека ножом ударили.

– Адрес, – сказал усталый голос в трубке.

– Я ж говорю, на углу Канатной. Сегедская угол Канатной.

Я сидел с ним, пока не услышал вой сирены, потом отошел и из ближайшего подъезда смотрел, как его увозили. По-моему, к тому времени он как раз перестал дышать.

Милиция приехала раньше «Скорой» – наверное, кто-то из окна видел драку и вызвал милицию, но сам, понятное дело, вмешиваться не стал. Никто из темного дома не вмешался, никто не вышел, чтобы спасти его. Чтобы спасти нас.

Я стоял, смотрел и думал: все кончилось. И когда на подгибающихся ногах брел домой, вернее, к тете Вале, думал: все кончилось, все как всегда, больше ничего не изменится, и я никуда от себя не денусь, и, наверное, завтра меня вызовут туда, хорошо бы, они меня нигде не нашли, поэтому лучше я не пойду на работу, а пойду куда-нибудь в городской сад, послушаю духовой оркестр, поем мороженое из круглой алюминиевой вазочки, покатаюсь на цепной карусели или просто посижу где-нибудь на траве, потому что сегодня мне предстоит бессонная ночь, надо подготовиться, шоколад лежит под кроватью в чемодане с вещами, который я до сих пор так и не успел разобрать до конца, и я наполню презервативы высококалорийной смесью шоколада и толченых орехов, и привяжу к поясу, и на следующую ночь войду в теплую воду и поплыву, и катер в территориальных водах напрасно будет шарить своим лучом по волнам; потому что одинокого пловца не так просто заметить.

Так думал я, поднимаясь по темной, пропахшей кошками лестнице, мимо таблички: «Трусить в парадном воспрещается», мимо похабных надписей на стенах, мимо почтовых ящиков с полустертыми номерами.

Я уже машинально вытер ноги о половичок и нашарил в кармане ключ, но остановился. Оставалось еще одно дело.

Я обернулся к соседней двери и нажал облупленную кнопку звонка. Я жал и жал, наверное, минут пять, пока за дверью не раздались шаркающие шаги.

– Кто там? – спросил дребезжащий голос.

– Откройте, Илья Маркович, это ваш сосед, Алик.

– Алик? – удивился Илья Маркович, снимая цепочку с двери. – Что случилось?

Он был в пижаме и тапочках.

Я молча отодвинул его и прошел в коридор. Хрусталь в румынской стенке переливался острыми гранями, а на подоконнике стоял круглый аквариум с рыбками, и они таращились на меня своими выпуклыми глазами и шевелили губами, будто хотели что-то сказать. Я прошел мимо, к стенке, на которой висел новенький ковер, и сорвал его со стены. Нашитые петли треснули, а вот гвоздики полетели в разные стороны – под ними обнаружилась фанерная дверь с круглой ручкой. Я дернул ее на себя и, подхватив ближайший стул, с размаху ударил им в блестящую панель, подмигивающую огоньками.

– Не включайте больше свою машину, Илья Маркович! – сказал я сквозь зубы. – Никогда больше не включайте свою машину!

Спруты

«Любезный мой друг, – писал он по-французски, – разумный и органический прогресс, безусловно, есть всеобщее благо. Он, по крайней мере, лучше того духа отрицания и критики, что царит в последнее время на поприще общественного развития в Европе».

Помахал перед лицом ладонью.

Померещилось, ничего нет за портьерой.

И что за лицемерие, зачем пишу?

Приподнялся осторожно, газовый рожок прикрутил, на цыпочках прошел к окну, отдернул портьеру. Ткань пахла мокрой овчиной.

Тяжелый, гнилостный запах.

Водоросли, облепившие разбухшее лицо утопленника.

Выдумки твой прогресс, друг любезный, сплошное холодное умствование. Думаешь, все, что обитает на земле и под землей, можно постичь человеческим разумом. А они ползают там, в темных глубинах…

С миниатюры на столе молнией сверкнуло нежное наклоненное лицо с черешневыми навыкате глазами и ярким, свежим ртом.

Mamane звала ее цыганкой. Цыганка сверкнет глазом, запрокинет голову, блеснет зубами, и идешь, идешь за ней, не помня себя…

За бесстыдно отдернутой портьерой во все края простиралось одинаковое полупрозрачное небо, капли, светясь, висли на черных ветках, на желтых листьях с завернувшимися краями.

А там скользит туман меж еловых стволов, холодный туман, а небо над ним теплое-теплое, синее, розовое небо, а в нем, в этом блистающем небе привиденьицем тоненький ноготь молодого месяца, вальдшнепы кричат на тяге, бекасы блеют барашками, ружье в руках нагревается, в сильных, молодых руках английское ружье Мортимера, заряжающееся a la Robert, по последнему слову ружейного искусства…

Да, но без Нее, без счастья служить Ей, видеть Её каждодневно, без этого экстаза самоотречения, разве испытал бы он ту остроту жизни, в которой даже страдание расцвечено чудными павлиньими пятнами, наподобие тех, что плавают под сомкнутыми веками?

Это странное, звенящее чувство пустоты и легкости словно облако несется над землею, одушевленное, счастливое облако, свободное от бренной оболочки, словно…

… выпотрошенная рыба, подгнивающая на грязном кухонном столе.

Как она забеспокоилась, бедняжка, когда он первый раз шепотом спросил ее: «Кто это там? В углу?» Как стала уверять, что всего лишь тень от буфета, лунный отблеск от зеркала, мутный плавающий свет.

Он-то знает лучше.

«…Издатель ваш, друг мой, сущий кровопийца, а вы по наивности все числите его за благодетеля. Помилуйте, слыханное ли это дело – по два романа в год, на столько лет вперед, будто вы фабрика какая! Вот вы и жалуетесь, голубчик, что глаза у вас сдают совсем, пишете ощупью, чуть не по линейке. А что до переезда вашего из Парижа, так хотя в провинции жизнь, конечно, дешевле, но климат там, по-моему, еще хуже, особенно зимою…»

И как он только не боится жить так близко от тех, что в глубинах? Море ведь совсем рядом, вот оно, плещет под окнами! Недаром, говорят, он затворяется в какой-то башне, впрочем, тут еще вопрос, от кого он там прячется. И почему из всех женщин выбираем мы тех, что мучают нас до конца жизни?

Есть ведь превосходные женщины, нежные и мужественные, интеллектуальные женщины, наконец!

Я сам про них писал.

Они готовы отдать всю себя мужчине, безрассудно, бескорыстно, жертвенно, у них прямая бесхитростная натура, прямые русые волосы, чистая серая радужка, окаймленная темным колечком, чистый глазной белок без этих красноватых прожилок… Но вот пришла эта, тряхнула черными локонами (горячие щипцы), тяжелые темные веки опустила (сурьма), алым ртом улыбнулась… спелые вишневые губы, вот это у нее настоящее, потому как…

Гнездо тут у них, что ли? Чудовищный, нечеловеческий выплодок, они высасывают жизненную силу нашу, улыбаются яркими губами, говорят ласковые слова, доводят до растворения, до самоистребления!

И как знать, быть может, это и удерживает еще мое облако здесь, на этой земле, вдали от перелесков, вдали от мокрых еловых стволов? Успеть, написать правду, чтобы люди ужаснулись, и поверили, и истребили эту заразу.

И я сейчас отложу идиотское это письмо, запрусь изнутри и напишу наконец. Я же мужчина! Я ничего не боюсь! Сейчас вот прямо сяду и напишу! Если только… если Она позволит.

Вот, опять – тяжелые складки облепили скрытую тканью неведомую форму. И не надо ничего говорить, не надо звать прислугу, эти дуры все равно не понимают, им не дано видеть невидимое. Я-то знаю, кто там прячется.

У того, кто стоит за портьерой, кожа серая и липкая. У того, кто стоит за портьерой, есть щупальца. У того, кто стоит за портьерой, большие бледные глаза.

Легко быть материалистом, когда ты молод и силен. Легко знать, что чудес не бывает, а дважды два – всегда четыре. Но, господи, как быть, если чудо есть, но оно вот такое?

Убери, убери это чудо, ибо взываю я к тебе из глубин и объяли меня воды до души моей…

Чертова сырость, как от нее болят суставы!

А как, бывало, играл каждый мускул, как дыхание распирало мощную молодую грудь; идешь по лесу, листья мокрые, молодые, клейкие, улитки папоротника-орляка шевелятся под ногой, острый запах земли стелется над буреломом, над прелой прошлогодней листвой…

Бояться в такую ночь и то сладко.

Я совсем не страшный, я никому не сделаю ничего плохого, я просто заблудился, не бойтесь меня… Вон даже собаки ваши и то лежат спокойно у костра, вслушиваясь в тьму, наполненную вздохами и голосами перелетной ночи…

Я совершенно не опасен, – вон какой тонкий месяц сквозит над елями, такой бледный, что его не замечают даже ближайшие звезды.

И я не упырь, вот вам крест! Упыри здесь не водятся.

Здесь, в глухих омутах, в сырых оврагах, над которыми текут золотые звезды, своя магия. Ухают, ворочаются в липкой тине водяные; серебряными рыбками сверкают в ивняке русалки и плачут и смеются детскими голосами.

Нет, уже и они смолкли, не смеются больше – древняя магия, когда-то такая сильная, трепещет и растворяется перед напором новой, пахнущей углем и железом, и мускусом, и Eau De Cologne…

И те из нас, кто еще остался, уйдут, как поутру уходит туман из лощин, мы станем страшной сказкой, которую рассказывают детям на ночь, мы втянемся в лесные дебри как… как щупальца!

«Ваш новый роман, что вы мне прислали, решительно мне не понравился…»

Так, проглядел, скучища, опять прогресс, опять новый человек, но было там место, я и читать не стал, – открыл и закрыл сразу, и все равно увидел его, бледный пульсирующий кожистый клапан, огромные бледные глаза, лес шевелящихся щупальцев…

Остальное не страшно, остальное милый амьенский отшельник наверняка списывал с каких-нибудь зоологий, дотошно списывал, латынью, по классификации линнеевской. Спинороги, зоофиты, ламприды, спаровые, вся эта шевелящаяся, дышащая, пульсирующая масса, слипшаяся в один бесформенный слизистый ком…

Земля, говоришь, нуждается не в новых материках, а в новых людях? Когда-то и я так думал. Новый человек со скальпелем, с этим их европейским рацио в мозгах…

А новому человеку в смертный час всё красные собаки мерещатся.

«Вы, друг мой, полагаете будущее как бы продолжением настоящего, словно из прошлого в будущее идет прямая дорога, свернув с которой мы обрекаем себя на гибель. Что до меня, то какой вклад примет будущее, я не знаю, – да и не интересуюсь слишком. Вот если благодаря какой волшебной машине удалось бы вернуться в прошлое и переменить свою судьбу! Избежать тех ошибок, которые привели к таким печальным последствиям… Увы, уверяю вас, ни судьбы своей переменить нельзя, ни самого себя никто не знает, да и будущее тоже предвидеть невозможно. Разве знал я, что моя утлая ладья будет выброшена на чужой берег, чтобы догнивать там в мире и тишине? Нет, земное все прах и тлен, и блажен тот, кто бросил якорь не в эти бездонные волны!»

Если бы мог я в России! Но слишком долгие там зимние ночи, слишком большая луна серебрит искрящийся снег, простирающийся до горизонта, до темного ледяного моря, где льдины со скрежетом трутся друг о друга.

А все же до чего хороша эта синь, расписанная морозом, продышишь стекло – там, в кружочке, как в стеклянном волшебном шаре, открывается удивительная картинка, и небо там, и крыши изб, и дым из труб вверх идет, и висит на утреннем небе бледная луна…

«Впрочем, наш брат писатель всегда излагает некую идею, придавая ей лишь видимость жизни, нечто вроде музея восковых персон madame Тюссо, ежели уж с чем-то сравнивать. Я вам, кстати, графа Толстого новый роман очень советую прочесть, как переведут, тем более вы пишете, что весьма интересуетесь Россией с недавних пор…»

Опять, наверное, очередное необыкновенное путешествие задумал. Да что он может знать про Россию! Спишет с географического справочника какого-нибудь!

Русалка на серебряной иве заливалась серебряным смехом, сама серебрилась рыбкой, не отбрасывала тени, манила, манила детской своей ладошкой…

Может, это и хорошо, подумал он. Может, так и надо было.

Когда увидел Ее, нет, не так, услышал – ангельский голос, пение ангельское, плеск крыл, а уж потом только – свет, от Нее изливающийся, вот оно, подумалось, вот спасение, моя Консуэло, мое утешение, и оставлю я дом свой, и прилеплюсь к жене своей, и начнется новая жизнь, в которой не будет места старому.

И стало так. Но – иначе.

Увела за собой, досуха высосала, оставив лишь пустую оболочку, увела от пустых полей, от луны, от гула в крови и застилающего глаза багрянца, от уханья водяного в топляке, от прозрачного смеха русалок, увела далеко-далеко, обложила паучатами своими, липкой паутиной оплела, натравила морских чудищ, извечных врагов горячей красной крови и теплой плоти…

Значит – так и надо. Значит – по заслугам.

Когда в световом пятне, отбрасываемом костром, увидел того мальчика, и смертный знак у него на лбу, и бродил вокруг, дожидаясь полной луны, чтобы лететь, пластаясь четырехлапой черной тенью, неслышным облаком, по оврагу, на зов детской крови… а потом, уже в новолуние, с равнодушным лицом узнавать о его гибели, и уже здесь, скрипя пером, выталкивать из себя, освобождаясь, выдумывать ему другую, прозаическую смерть…

Все мы обречены, подумал он. И я, и граф Толстой, и бедный амьенский ремесленник.

Может, хотя бы этому юноше повезет, Мопассану, ведь талантлив же, черт!

– Тургель, – раздался из-за двери сладкий полнозвучный зов. – Тургель, милый… Луиза на мигрень жалуется. Ты бы сходил к доктору, друг мой…

– Иду, Полинька, – торопливо отозвался Иван Сергеевич. – Уже иду, душа моя.

И все деревья в садах…

– Что, – спросила она, – никого не осталось?

Он покачал головой:

– Ну, ты же знаешь, как оно бывает…

Над поселком стояло сизое марево – процессы распада и синтеза шли стремительно, нагревая и мертвую органику, и вьюнок. Вьюнок уже перевесился через глинобитные стены, один усик, трепеща, обвил Яну щиколотку, и тот брезгливо отдернул ногу.

– Понятия не имею, как оно бывает, – пробормотала Фей.

Она охватила ладонями плечи и вздрагивала будто от озноба – на таком-то солнце.

– Ну, как же, – пробормотал он, – просто приходят, и все…

Водонапорная башня уже обрушилась под весом оплетшего ее вьюнка. Усики жадно пили воду.

– Они же недавно отделились, – не сдавалась Фей.

– Значит, поздно отделились. Или скудно. Мало кому хочется – на новом месте.

– Раньше так не было, – упорствовала Фей.

– Ну, да, ну, да, – устало согласился он. Спорить не было сил.

С другой стороны, Фей-то права. Сначала – города. Потом крупные поселки. Чем больше людей, тем больше шансов, думал он, это как бабочки летят на свет… Чем ярче свет…

Огораживающая поселок стена была цела, понятное дело. Он сплюнул в пыль.

– Пойдем отсюда. – Фей расплакалась – Скорее пойдем!

– Погоди, только воды наберу.

Он выстрелил в зеленую массу, оплетавшую бак, – усики отдернулись. В железных обломках еще сохранилось немного воды – она отдавала ржавчиной, но он погрузил в нее флягу и держал, пока последние пузырьки воздуха не лопнули на поверхности, подернутой радужной пленкой. Фей продолжала плакать у него за спиной. Это раздражало, но он на нее даже не прикрикнул – хотя бы ясно, где она и что делает.

Наконец, он обернулся, держа флягу в руке. Фей продолжала плакать. Слезы прочертили светлые дорожки по щекам, по пыльной шее, теперь стало видно, что кожа у нее светлее, чем покрывавший ее слой грязи.

Он подошел, отстегнул от пояса ее флягу. Она даже не заметила. Продолжала плакать.

– Ну, перестань, – неловко сказал он, цепляя флягу обратно ей на пояс, – ну, что поделаешь…

Вода им досталась на обратный путь, вот и все. Остальное – швейные иглы, сменные пластины для солнечных батарей, все, за чем они шли, было погребено под этой зеленой опарой.

– Ладно, – сказал он, – пошли. Цикл у них короткий.

Она опустила голову, рассматривая сбитые башмаки.

– Они же одиночек не трогают.

– Ну, просто противно…

Башмаки ей так и не справили, – подумал он огорченно.

– Может, это… Дойдем до Овражков?

Она отчаянно затрясла головой.

– Домой! Домой хочу!

Почему они открыли? – думал он. – Почему впустили? Впрочем, в общих чертах, понятно – почему. В общих чертах все знали, как это происходит. Точно не знал никто.

Наверное, все дело в запахе.

Оглядываться он не стал. Отлично знал, что там, под этой зеленой, вздымающейся и опадающей опарой.

Ладно.

Они отошли еще на несколько шагов, когда Фей снова вцепилась ему в руку.

– Ну что там еще? – устало спросил он.

– Давай… Ян, пожалуйста… свяжись с ними… как они там…

– Да никак. Хочешь их совсем напугать?

– Мы не скажем. Просто спросим, как они там – и все… Скажем, что идем домой.

– Может, все-таки… до Овражков? Они вроде поменьше.

– Еще меньше? – Она с горечью оглядела глинобитный забор. Отсюда уже было видно, как тот загибается, огораживая поселение, – Но, Ян… еще меньше, это ж почти как наш хутор!

Он непроизвольно стиснул зубы, потом бросил на землю вещмешок, вытащил рацию.

Какое-то время в наушнике раздавался лишь треск атмосферных разрядов. Потом, долгое время спустя, ломающийся голос неуверенно спросил:

– Папа?

– Да, командир. У вас там все в порядке?

– Да, папа. Закончили полив.

– Сейчас?

– Да что ты, папа. Еще утром.

– Ладно, – пробурчал он. – Как плакса?

– Плачет, – хихикнул сын.

– Ладно. Скажи ей… мы скоро будем. Воды подкачай еще. Только это… Вручную, ладно?

– Ну, – недовольно пробурчал мальчик.

– Сказано же!

– Да ладно, сделаю. Вы там как? Все успели?

– Ну…

Он помолчал.

– Не открывай ворота, слышишь. Сидите за оградой и ни шагу.

– Да я знаю. А что…

Треск…

Он выключил рацию. Пожалуй, он был рад, что связь прервалась.

– Ну как? – Фей вцепилась загрубелой рукой ему в плечо. Ногти обломаны, с черной каймой.

– Да в порядке все. Я ж говорил. И чего зря беспокоиться? Хутора они не трогают.

– Ты велел ему накачать воды вручную? – Она успокоилась и теперь завела привычную песню.

– Да что с ним станется? Здоровый же малый. Отделяться ему пора, вот что!

– Да ты что, Ян! Он же еще маленький! Совсем ребенок!

– Ему пятнадцать, Фей. Я в четырнадцать отделился.

А то можно подумать, она не помнит, когда он отделился. Она ж на десять лет старше его. В округе не было девушек на выданье его возраста, а у родителей Фей хутор совсем крохотный. То-се, так получилось, что засиделась она в девках. А другой не нашлось. Сначала ему как-то не по себе было. Потом притерпелся.

Эта, с хутора у Косой скалы. Младшенькая. Марика вроде. Так надо с ее отцом поговорить…

Фей всхлипнула, утерла нос рукавом, но ничего не сказала.

– Овражки надо бы предупредить, – пробормотал он, крутя колесико.

Разряды.

– Ну? – выдохнула Фей.

– Ионизация. Опять разыгралось, похоже.

– Вспышка?

Он надвинул щиток на глаза, искоса взглянул вверх. Солнце корчилось в раскаленном мареве, выбрасывая в стороны мутноватые щупальца. Одно было совсем уж поганым.

– Не то слово…

Он покачал головой.

– Может, и уцелеют…

Спрятал рацию, закинул вещмешок на плечо. В последний раз обернулся. Скрипнув горячей пылью на зубах.

– Совсем же маленькая деревушка была, – пробормотал он. Поправил лямку мешка. Перекинул на грудь карабин. – Пошли…

– Назад? – с робкой надеждой взглянула она на него.

– А то…

Это все излучение, думал он. Раньше они были спокойней. И нападали на города, только на города. Даже крупные поселки обходили стороной…

Впрочем, сам он городов не помнил. А вот поселки числом до полутыщи душ еще застал. В детстве. У него осталось смутное впечатление чего-то огромного…

А все потому, что этой твари просто-напросто жрать хочется, уныло думал он, ощущая, как песок обжигает ноги даже через подошвы и несколько слоев намотанной на ступни ткани. Пить хочется. Воду-то хрен добудешь. Органика, опять же. Минеральные соли. Кальций.

Он вновь пошевелил карабином, ощутив под ладонью раскаленный металл ствола.

– Придем, батарею попробую починить.

– Чем, Ян?

Он погремел рифлеными пластинами в кармане.

– Отколупал от их СБ. Им-то оно без надобности. Погоди.

Она покорно остановилась. Он отстегнул флягу, стащил с головы повязку и аккуратно промочил ее из узкого горлышка. Потом снова надел на голову. Сразу стало легче.

Солнце корчилось в небе, как раздавленная медуза.

– На твоем месте, – сказал он, – я сделал бы так же.

– Воду жалко.

– Придем, я починю насос. Элементы вот в СБ заменю и починю.

По такыру пробежала многоножка. Небольшая, в две ладони. Он было пошевелил карабином, но передумал.

Далеко в пронзительной синеве неба парили черные точки, но ему ни на миг не пришло в голову, что это птицы. Он и слова-то такого не знал. Просто мелкие кровоизлияния на сетчатке. Жара…

Проклятое солнце! Будь все как всегда, они бы переждали самую жару под саманными крышами поселка, а к закату вышли бы в путь. Не получилось.

Он вдруг понял, что почти и не думает о тех, погребенных под вьющимся зеленым покровом. А ведь он же их знал. Смеялся с ними, окликал по имени, пиво пил. Я вроде должен горевать, удивлялся он сам себе. Точно – должен. Но – не горюю. Почему? Мы все разучились… чувствовать… Так, что ли?

Он остановился.

Фей, семенящая сзади, ткнулась ему в спину.

– Ты что? – спросила она горячим шепотом.

– Да все путем. Повязку еще намочу.

Не будет больше поселков. Одни хутора.

Я ничего не чувствую, потому что они чувствуют чувства. Ищут их. Чем больше народу, тем больше совокупного чувства. Надо научиться ничего не чувствовать. Тогда они нас не поймают. Они приспосабливаются. Мы приспосабливаемся. Так оно и идет.

Она вновь схватила его за плечо – все время за одно и то же место, где сустав упирается в ключицу. Там уже скоро синяк будет.

– Гляди!

На грани марева и плотной кромки такыра плелась какая-то фигура.

Еще кто-то.

Хуторянин?

Свет резал глаза, отчего контуры выглядели размытыми.

Он, не отводя взгляда от темного силуэта, похлопал по груди, нащупал бинокль на потертом ремешке, поднес к глазам.

– Не пойму.

Линзы исцарапаны песком, все в мельчайших мутных искрах.

– Уцелевший? – спросила она неуверенно. – Тоже ходил куда-то? На хутор? Теперь возвращается?

Он снял с головы повязку, которая уже успела просохнуть, помахал ею в воздухе.

– Эй!

Человек вдалеке тоже помахал рукой.

– Эй! – вновь крикнул он, приложив свободную руку рупором ко рту.

Человек вдалеке повторил его движение.

Бинокль оттягивал шею. Он вновь поднес его к глазам. Что-то не то.

– Ян!

– Вижу, – сказал он сквозь зубы.

Сам он махал правой рукой. Человек – левой. Как в зеркале. Правая поднесена к губам. Рупором.

– Стреляй! – взвизгнула Фей. Плечо его она не выпустила.

Он процедил сквозь зубы:

– Уйди, дура.

Поднял карабин. Оптический прицел давно сбит. Сделал поправку. Выстрелил.

Человек за холмом подпрыгнул, словно вдруг оказался босыми пятками на пламени. Даже, кажется, на миг завис в воздухе. Потом понял – его поддерживает нечто, ударившее в землю из разверстой груди. Упругий зеленый стебель. Стрелка.

– Мандрагор! – пробормотал он, скрипя песком на зубах. – Вот сволочь! Когда только он успел?

– Может, он откуда-то еще? Куда ты, Ян? Пускай осядут.

Стрелка рассыпалась прахом – на такыр медленно опадало зеленоватое облачко спор.

Он еще подождал, потом осторожно приблизился. То, что лежало на растрескавшейся бурой земле, уже ничем не напоминало человека. Огромный корень лежит, весь в волосках. И отростки – руки, ноги… Голова… Что-то в этом роде.

Как это у них получается? Он же видел одежду, головную косынку видел.

Запах? Запах…

– Пойдем, Ян. – Фей отбросила с лица пыльную прядку, робко посмотрела на него.

– Первое время, говорят, они были еще уродливей. – Он пнул ногой пустую, сразу как-то высохшую оболочку. – Совсем были на людей не похожи. Три ноги бывало, все такое…

Наверняка запах. Люди подпускали их к себе как раз, чтобы дать возможность спорам… укорениться.

Но они обычно… никогда не подманивали путников. Только тех, кто на месте.

Это да. Нас для них слишком мало. Они нас не чувствуют.

– Как же этот нас нашел, Ян?

Он молчал, чувствуя, как его заливает волна озноба. Похолодало, что ли?

– Пойдем, Ян. Пойдем скорее… Я хочу домой.

– Да, да – поспешно согласился он.

Он еще раз пнул ногой лежащего мандрагора. Тот не пошевелился. Будто так и надо.

Отстегнул от пояса флягу, протянул ей.

– На. Глотни.

Песок из бурого сделался багряным. А с неба действительно потянуло холодом.

Она задыхалась, хватая остывающий воздух ртом.

Он ей хотел сказать, чтоб она прекратила паниковать – приманит ведь мандрагора. Но не сказал – хуже будет.

* * *

…Уже когда они подошли к глинобитной ограде своего хутора, он знал… Уж очень было тихо. И калитка открыта.

Он отодвинул Фей плечом, но она все равно билась у него за спиной, о его спину, слепо и больно хватаясь руками.

Калитка открыта…

Он обернулся к ней.

– Это потому, что ты не давала ему отделиться, старая дура! – горько выкрикнул он. – Если бы он отделился!

Она прижалась к нему, дрожа всем телом.

– Но, Ян… – пробормотала она, – мы же… нас же… все равно… не было… Их же осталось так мало… так мало…

Она сползла на песок и застыла, изредка вздрагивая. Он осторожно глянул за калитку. Под отсветом багровой, распухшей, огромной луны было видно, как шевелится за оградой плотная зеленая масса.

Скоро она пустит цветочные побеги, подумал он. И отрастит мандрагоров…

Он провел рукой по лицу.

– Командир, – пробормотал он.

Острая боль резанула грудь и так же быстро ушла. Я опять ничего не чувствую, подумал он, так же нельзя. Наверное, позже. Потом…

У него за спиной тоненько скулила Фей.

Темная, почти черная в свете луны, опара зашевелилась.

– Смотри, смотри!

– Там кто-то есть!

– Мандрагор!

– Нет! – вытолкнула она вместе с горячим воздухом. – Это он! Наш мальчик!

Мандрагор, думал он, надо же, как они теперь быстро…

Он подхватил карабин. Человеческая фигура поднималась из зеленого савана.

– Наш мальчик!

– Не думай! – крикнул он не оборачиваясь. – Не смотри!

– Но это же наш мальчик! Наш сыночек!

– Мандрагор!

Темная фигура пошевелилась. Зеленые плети, обвивавшие ее руки, задрожав, опали.

– Мама!

– Боже мой, он говорит! Мандрагоры не говорят! Вроде…

Фей приникла к нему, слепо шарила по его плечам, груди.

– Он зовет меня! Зовет меня!

Потом она оттолкнула его и бросилась вперед, к калитке. Он успел ухватить ее под мышки и оттого никак не мог перехватить карабин.

– Мама!

Фей обернулась, тянулась к его лицу скрюченными пальцами, пыталась достать глаза.

– Мама!

Там никого не может быть. Он это точно знал. Никого. Они стали пищей для вьюнка, перегноем, порождающим мандрагоры.

Но ведь мандрагоры никогда не разговаривали!

Имитировали жесты, походку, вернее, нет, не имитировали, заставляли людей самих приписывать родные черты грубому человеческому подобию. Впрочем… если так… почему бы им не заставлять людей не только видеть, но и слышать?

В самом деле, почему?

Он ударил ее коленом в живот, она скрючилась, и тогда он ударил ее еще раз, так, что она перестала наконец хватать его за руки, отлетела на несколько шагов, упала на песок, замерла. Не дожидаясь, пока она вновь попытается выцарапать ему глаза, Ян схватил карабин и ударил разрывной пулей в темную фигуру, которая уже освободилась от зеленых побегов и теперь шагала, шагала, шагала к нему.

В небо выбросился трепещущий зеленый столб спор.

Выбросился и повис, вращаясь в лунном свете.

Он отпрыгнул, успев в падении отшвырнуть Фей еще дальше, навалившись на нее, она дрожала так, что его руки, удерживающие ее, ходили ходуном.

Споры на миг зависли в воздухе и опали. Сколько там они живут? Краткий миг? Им нужно внедряться сразу…

Он переждал еще немного, потом встал на колени. Подал ей руку.

Фей все еще всхлипывала.

– Мальчик мой…

Горло у него болело. Саднили царапины, оставленные ее ногтями.

– Мандрагор, – хрипло сказал он.

– Но он же… разговаривал!

– Просто запах, – вздохнул он, – просто запах. Пойдем.

Они поднялись, поддерживая друг друга, и побрели прочь, оставляя позади одну на двоих цепочку темных следов. Нельзя думать, думал он. Они уже нападают на хутора… мой мальчик… Нет, не надо думать. Они это чувствуют. Не надо горевать. Но если я думаю, что не надо думать, значит, я думаю… так и так погибель. Мой мальчик… девочка моя… Надо было пойти туда к ним… У нас нет воды. Мы все равно погибнем… мы не доживем до заката… Правда, если выйдем к берегу, можно поставить ловушки. Можно попробовать дойти к тому хутору – у Косой скалы. Там как раз эта Марика. Зачем она теперь? Да и есть ли он – тот хутор? Раньше они охотились за городами. Теперь – за одиночками…

…Над такыром вновь поднималось марево, призраки вставали в зыбком свете раскаленного утра. Или это у него мутилось в глазах?

Фей семенила за ним, механически переставляя ноги. За ночь она совсем поседела.

– Куда мы идем? – пробормотала она.

– Никуда.

Они охотятся на нас, думал он. Раньше каждый отдельный человек для них ничего не значил. Только сообщество. Только биомасса. Теперь они ползут на любой запах жизни. Органика. Влага. Кальций. Значит, больших городов больше не осталось, – думал он. – Нигде.

Море вставало у горизонта, точно синяя стена. В левом углу глаза он увидел вздымающиеся бурые скалы. Кивнул.

– Там…

Сморщив губы, Фей всматривалась в глинобитные стены прилепившегося к скалам крохотного поселения. Фотоэлементы развернули над ним огромные черные лепестки.

– Там кто-то есть?

Он остановил ее рукой.

– Погоди…

В бинокль было видно, что стебель гигантского цветка и впрямь зеленый. Вьюнок оплел его.

– Уже никого.

Она жалобно, порывисто вздохнула, обхватив себя руками за плечи. Все еще не осознала до конца, подумал он. Не то чтобы совсем не понимает, а так… Мандрагоры чуют запах мысли, эмоциональный всплеск, гормональную бурю… Что ж, мы научились меньше чувствовать. Поколение за поколением…

Не плачь, дитятко,

Не плачь, милое,

Мандрагор придет,

За собой уведет…

Все дело в этих солнечных вспышках, они порождают новые формы. Мандрагоры меняются. И изменяют нас.

Он вытащил из вещмешка легкие складные опоры и установил их, расправив сверху защитное полотнище. Теперь больше некому такие делать, подумал он.

– Посиди здесь.

– А… ты?

Он покосился на солнце. Оно уже начинало клониться к закату – скоро потянет с такыра холодным ветром, воздух над кромкой воды загустеет полосой тумана…

– Поставлю росяные ловушки, – пояснил он.

– Я с тобой! – тут же сказала она.

Он поглядел на ее глаза, обведенные темными кругами, на спекшиеся губы. Она уже не молода, Фей.

– Не нужно. Посиди тут. Ты же знаешь, одному безопасней.

– Ты так думаешь? – горько спросила она.

Он пожал плечами и, загребая ногами, спустился с каменной осыпи. У побережья кипел прибой.

Шел отлив.

Нужно будет успеть убрать ловушки до того, как их захлестнет приливом, подумал он, следуя вдоль береговой линии и закапывая в песок пластиковые конусы, затянутые сверху полупроницаемой мембраной. Повернулся, оглядывая свою работу – раструбы ловушек торчали из мокрого песка, как диковинные прозрачные цветы, – и вновь побрел к скалам, теперь, ближе к закату, окрашенному в цвета крови и ржавчины.

Ночью надо будет вернуться, собрать их, подумал он, а на рассвете поставить опять.

Полотнище тента переливалось волнами на ветру, но Фей под ним не было.

Он машинально схватил висящий на груди карабин и вновь выпустил так, что тот ударил его по ребрам.

– Фей!

В скалах следов не найдешь.

Красный свет лился с неба, в глазах плескались черные точки.

– Фей!

Откуда-то сверху в лощину между камнями посыпалась струйка песка.

Он вновь подхватил карабин и, держа его наперевес, осторожно ступил на камень, потом на следующий, предварительно покачав его ногой. Камень держался прочно.

Оказавшись на гребне, он увидел облитый зноем женский силуэт – воздух колебался вокруг него, и оттого казалось, что фигура обведена дрожащим контуром.

– Фей! – Он так и не выпустил из рук карабин.

Она обернулась, увидев его, поднесла палец к растрескавшимся губам.

– Ты – что? – вытолкнул он пересохшим горлом.

– Тсс!

– Ты что? – повторил он шепотом. Сошла с ума? Или… Она была все в том же выгоревшем платье, а мандрагор в одежде не нуждается. Понятное дело. Но показать одежду он может… И черты лица… Это все запах…

– Фей?

– Потише, Ян.

Может ли мандрагор говорить? Раньше он думал – нет. Но все меняется. Ее тень висела на камнях – синяя, изломанная.

– Фей…

– Да помолчи же, – выдохнула она, – слушай!

Не сводя с нее глаз и не убирая ладони с раскаленного приклада, он прислушался. Свистел, пересыпаясь, песок. Потом… Он услышал детский плач. Тонкий, заливистый. Вот… Опять. Плач. Тихий, захлебывающийся. Словно плачущий устал.

– Кто-то выжил!

Ян покачал головой, но понял, что Фей не увидела – она напряженно вглядывалась в дрожащее марево.

Тогда он разлепил пересохшие губы.

– Мандрагор!

– Но… Ян, они же не умеют плакать!

– Им и не нужно. Это мы. Слышим то, чего нет. Запах…

– Не может быть! Слишком далеко!

– Ветер в нашу сторону.

– Я посмотрю!

– Не смей!

– Посмотрю. Ты же сам говорил – мандрагоры не охотятся за одиночками.

– Значит, уже охотятся.

Плач раздался снова. Он плыл над горячим маревом, над желтыми скалами, над пенными бурунами, набегающими на берег, над сетями, сохнущими на распялках…

– Кто-то выжил! – повторила Фей. Позабыв про свои страхи, он попробовал задержать ее, но она с неожиданной силой оттолкнула его и бросилась к скалам. Ян побежал за ней, придерживая ладонью хлопающий по груди карабин. Солнце било наотмашь, и пот просыхал на рубахе, оставляя соленые разводы.

– Фе-ей! Погоди!

Но она, резко вильнув вбок, скрылась за изъеденным ветрами скальным столбом. Оттуда доносился плач, трепеща на ветру. И все стихло. Плач смолк. Свистел песок, пересыпаясь через скальные гребни. Он насторожил карабин и заглянул за уступ скалы. Фей присела на корточки перед кем-то совсем маленьким. Девочка, гадал он, разглядывая хрупкое тельце в ободранной рубахе, мальчик? Скорее, девочка. Черт, да что он гадает такое? Это вообще не ребенок. Не человек.

– Фей! Отойди!

Он прицелился в смутное пятно белой рубахи, маячившее за плечами Фей. Сейчас призрачная ткань взорвется зеленой стрелой спор, ударит в Фей, обовьет ее, внедрится под кожу, прорастет зелеными побегами… Та только покачала головой. Девочку она прижимала к себе, вжимая, втискивая в тело так, что он не мог разглядеть ее лица.

– Отойди!

– Нет!

– Фей, – сказал он, – это мандрагор.

– Нет!

– Это мандрагор…

Почему оно не взрывается? Не созрел еще? Тогда надо торопиться…

– Это девочка, Ян, она заблудилась в скалах, наверное, собирала ракушки при отливе, ты же знаешь, одной всегда было безопасно, вот ее и отправили, она и пошла себе, а потом вернулась, а их нет, она так плакала… – на одном дыхании выпалила Фей.

Над ее головой кривились и содрогались щупальца солнца.

– Это она тебе сказала?

– Нет, но… как иначе?

– Она молчит, Фей. Это мандрагор.

– Но ведь мандрагоры теперь разговаривают, Ян, – тихо вздохнула она.

– Верно. Теперь уже ничего не поймешь. И все-таки, Фей, отойди.

Теперь он отчетливо различал крохотную белую ручку, цеплявшуюся за огрубевшие, распухшие пальцы Фей.

– Нет! Ян, послушай, если бы это была мандрагора, она бы давно меня убила, верно?

– Ну… может, она просто очень маленькая….

– Маленьких мандрагоров не бывает, Ян.

Да, подумал он, – Они отрываются от материнского стебля уже зрелыми. И сразу отправляются на поиски.

– Если ты ее убьешь, – сдавленным голосом произнесла Фей, – я убью себя.

Он молчал. Надо как-то отманить Фей подальше. Ну, поплачет, увидев, как бессильно хлещет в небо зеленая стрела спор. Руки на себя не наложит. Если впрямь…

А если от разрывной пули на рубашку толчком выплеснется красная кровь? Что тогда?

– Раковины собирала, говоришь? – Он окинул недоверчивым взглядом босые исцарапанные ноги. – А корзинка где?

– Но Ян, она же… вернулась в поселок, увидела… что увидела, убежала, потеряла корзину…

– Почему ты говоришь за нее? – недовольно спросил он.

– Но она же молчит…

Она вновь втянула в себя воздух и замолчала.

Солнце, разбухшее, красное, уже висело над горизонтом, его щупальца тянулись вниз, вверх, во все стороны.

Может, и впрямь, думал он, может, уцелела. А если нет?

– Ладно, – сказал он, – идем.

И добавил сквозь зубы:

– Только держись от меня подальше.

Если девка и впрямь поддельная, то с Фей можно попрощаться, думал он, по-прежнему сжимая карабин и глядя на темную от пота спину Фей, и что тогда? Зачем жить? А может… Она уже постарела, подумал он, а я еще молод. У меня могут быть еще дети. Если бы найти хоть какое поселение… Он сам устыдился этих мыслей, но они засели в голове, точно ржавый гвоздь.

В скалах уже затаилась тень. Тент все так же ходил волнами на ветру.

Он огляделся. Подходящая расселина нашлась быстро – достаточно большая, чтобы укрыться там даже втроем, и с достаточно узким входом – привалить камень, и все.

Но…

Нужно окончательно сойти с ума, чтобы запереться в такой пещере с мандрагором.

Ночевать все равно придется здесь, думал он, а завтра надо идти на поиски, сразу перед рассветом, хорошо бы собрать воду и пойти, пока солнце не добралось до зенита, поселений на берегу не так уж мало, хоть кто-то да уцелел. Вот только…

Кто осмелится теперь впустить чужаков?

Девочка отчаянно цеплялась за руку Фей – он видел крохотные ногти, белые от напряжения на загорелых пальцах.

Он вздохнул.

– Она хочет пить, Ян, – тут же сказала Фей.

«Откуда ты знаешь?» – хотел спросить он, но, в общем, что тут спрашивать – все хотят пить. И люди, и мандрагоры.

– Ну, так напои ее. У тебя вроде оставалась вода.

Она отчаянно затрясла головой.

– Там был всего глоток, Ян. Всего глоток.

– Ты, – он изумленно поглядел на нее, – отдала ей всю свою воду? Всю?

Фей молчала, уставив взгляд в песок. Он попытался сплюнуть, но рот пересох.

– Тогда с нее хватит.

– Но…

Фей наверняка сама хочет пить, подумал он, но отдала всю свою воду.

– Ладно, – сказал он, – но сначала – ты.

Он отстегнул флягу и бросил ей. К девочке он по-прежнему старался не подходить. Фей поймала флягу на лету. Вода звонко булькнула, потому что ее было мало.

– Сначала ты, – повторил он.

Девочка было протянула полупрозрачную ручку к фляге, но он повел в ее сторону стволом карабина, и она испуганно отпрянула. Фей поднесла флягу к губам и осторожно глотнула, стараясь, чтобы глоток был маленьким.

– Еще, – сказал он. Она покорно глотнула еще и передала флягу девочке. Та вцепилась в нее обеими руками и вопросительно взглянула на Фей, которая улыбалась и кивала.

Привалившись к скальному уступу, он наблюдал за ними.

По мере того как рушилось за горизонт багровое, разбухшее солнце, полоса тумана, клубившаяся вдалеке, подошла ближе, она шла, как сплошная стена; вода под ней вскипала невидимыми бурунами.

* * *

…Он пошевелился. Камни вдавились в спину, теперь, когда они остывали, даже сквозь рубашку чувствовалась оседающая на них влага.

Нужно собрать воду.

Фей спала, уткнувшись лицом в колени, обнимая рукой прикорнувшую к ней девочку.

Он подобрал мелкий камешек и бросил. Камешек попал Фей в плечо. Она вздрогнула и проснулась.

– Что?

– Нужно собрать ловушки, – сказал он, – иначе их затопит.

– Она заснула, Ян, – укоризненно проговорила Фей.

– Ну, так разбуди. Пойдете со мной. Впереди. И держись от меня подальше, слышишь?

– Как ты можешь, Ян? Как ты можешь?

– Хочешь остаться без воды?

Она вздохнула и тяжело поднялась. Девочка тоже вскочила, стоило лишь Фей пошевелиться, и теперь стояла, выглядывая из-за ее спины.

Полоса тумана подползла ближе и теперь кипела над кромкой воды. Скорее по звуку, чем по слабому свечению пенных гребешков, пробивающемуся сквозь туман, он понял, что идет прилив.

Он сделал неопределенное движение стволом карабина, и Фей, взяв девочку за руку, послушно прошла вперед.

Хотя и с трудом, он различал вкопанные в песок конусы росяных ловушек; насыщенный электричеством воздух испускал бледный колеблющийся свет: светилось небо, светился туман над водой, фосфоресцировали клочья пены и сквозь это мерцание двигались две смутные тени – Фей и девочки.

Он остановился у первой ловушки и осторожно извлек ее из влажного песка. На дне плескалась вода – немного, на несколько глотков… Осторожно, стараясь не потерять ни капли, он перелил ее во флягу, осторожно завинтил крышку, очистил стенки ловушки от налипшего песка и убрал ее в вещмешок. И только потом, подняв глаза, увидел, что девочка присела на корточки у следующей росяной ловушки, торопливо разрыхляя песок согнутыми ладонями.

– Убери ее, – сказал он сквозь зубы.

– Но, Ян…

Фей нерешительно топталась на месте, да и сам он замер, поскольку предпринимать что-либо было бесполезно. Если попытаться отобрать у нее воду, она ее просто прольет, подумал он, а если все-таки выстрелить… Я все равно потеряю воду. А заодно и Фей.

Может, вновь шевельнулась застарелая мысль, оно и к лучшему… В росяных ловушках воды как раз на одного.

Он потряс головой, отгоняя эту мысль, девочка тем временем изумленно разглядывала конус, в котором плескалась вода, осторожно заглянула внутрь, окунула в воду палец, вытащила, облизала…

– Она что, никогда не видела росяных ловушек? – спросил он.

– Забыла, наверное, – неуверенно ответила Фей.

– Этого не может быть.

Он на миг потерял бдительность, и, когда спохватился, отскочил, но девочка уже вприпрыжку подбежала к нему, держа в ладонях ловушку с плещущейся внутри водой.

– Отойди, – хрипло сказал он, а она тем временем протягивала, протягивала ему воду, искательно и осторожно заглядывая в глаза.

– Ян!!! – умоляюще крикнула Фей, но девочка даже не обернулась, а продолжала глядеть на него с робкой, чуть виноватой улыбкой, почему-то так напомнившей ему улыбку юной еще Фей.

Пересилив себя, стиснув зубы, он осторожно вытянул руку и взял у нее из некрепко сомкнутых ладоней водяной конус. Он видел нанесенные на его внутреннюю поверхность риски – воды там оставалось ровно столько, сколько и было. Она не отпила ни капли.

– Хорошо, – сказал он, с трудом выталкивая слова, – хорошо. Иди.

И, отступив на шаг, начал сосредоточенно переливать воду из конуса во флягу, тем временем как девочка все той же радостной пробежкой бросилась к следующей ловушке, видимой издалека потому, что песок, окружавший ее, был чуть светлее остального.

Он вновь аккуратно отряхнул пластиковый конус, вложил его в тот, первый, и убрал в вещмешок.

– Ладно, – вздохнул он, обращаясь к Фей, которая, сложив руки под грудью, беспокойно переводила взгляд с него на смутно мелькающий в тумане детский силуэт, – последи за ней. Еще оступится ненароком…

…Нужно будет перед рассветом вновь поставить ловушки, думал он, возвращаясь к скалам и видя перед собой две удаляющиеся спины – одну большую, другую маленькую, – на трех человек этого не хватит, а завтра надо решать, что делать дальше, с Фей что возьмешь, она стала совсем слаба на голову, значит, придется ему… Можно, конечно, остаться тут, на побережье, хотя эта пакость уже и сюда добралась, но если все время оставаться втроем, друг у друга на виду, ни на миг не выпускать из поля зрения, тогда, может, и удастся уберечься. Опять же, во время отлива можно собирать раковины, а значит, с голоду они не помрут. Хотя нет, оставаться нельзя, там, у Кривой скалы, уже наверняка отделились мандрагоры и скоро выйдут на охоту. По крайней мере это значит, что никого нельзя подпускать ближе, чем на выстрел, потому что, кто бы ни появился, это наверняка будет не человек… А кто-то еще уцелел и будет думать точно так же? Так мы скоро сами перебьем друг друга, думал он, никому нельзя доверять, они уже слишком многому от нас научились… Как теперь отличишь мандрагор от человека? Только по тому, как он умирает под пулями…

Это было совсем маленькое поселение, думал он, наверняка и мандрагор вылупились единицы. Если переждать несколько дней… Может, они разбредутся на поиски в разные стороны, а нас оставят в покое?

Он споткнулся о крохотный камень, некстати подвернувшийся под ноги, в глазах была резь, сначала он решил, что это вездесущий песок, но потом понял, что просто-напросто хочет спать. Всего пару часов, уговаривал он себя, а на рассвете снова придется вставать, чтобы расставить ловушки, тогда у нас будет вода на целый день, немного, правда, но ничего, продержимся, я попрошу Фей подежурить, ради безопасности этой сопливки она глаз не сомкнет, а потом я ее сменю. Только надо заставить их все-таки рассесться подальше друг от друга, ничего с девкой не случится, потерпит, да и Фей тоже, это даже лучше, она с девчонки глаз не сведет… как спать-то хочется, наверное, это реакция… никогда про такое раньше не слышал, но, наверное, это реакция…

* * *

…Истошный крик выбросил его из забытья. Какой-то миг понадобился ему на то, чтобы осознать: он сидит, привалившись к камню у входа в пещерку, спину ломит от неудобной позы, шея затекла от веса карабина, который он так и не решился отложить в сторону. Как он умудрился заснуть? Он даже не помнил, как они добрались до скал…

Девочка сидела совсем рядом, привалившись к боку Фей – тьфу ты, пакость! И орала. Так орала, что у него заныли зубы. Фей, тоже было прикорнувшая – оба хороши! – теперь хлопала глазами, пытаясь сообразить, что происходит.

– Уйми ты ее! – сказал он сквозь зубы, вставая и осторожно поворачивая голову из стороны в сторону, чтобы размять затекшую спину.

Фей наклонилась к уху девочки, что-то забормотала, но та продолжала орать, тем временем как он, подхватив карабин, отбежал на безопасное расстояние.

Что это на нее нашло? Они что, всегда так?

Девчонка не унималась. Ему казалось, что на бледном личике остался один лишь распяленный рот.

– Да заткни же ей пасть!

Вопль сверлил уши.

– Ян, – понял он по губам Фей.

И в свете мерцающего ночного неба увидел – крохотная ручка вытянута в направлении соседней гряды, растопыренные пальцы дрожат.

– Там что, кто-то есть?

Он тер глаза, саднящие песком, который на самом деле не был песком, а всего лишь застарелой усталостью, и пытался разглядеть что-то сквозь алые и черные пятна, плавающие перед глазными яблоками. Казалось ему или нет, что там, около гряды, шевелятся черные смутные силуэты?

Трое… Три мандрагора. По одному на каждого.

Или… быть может, это люди, подумал он, такие же бедолаги, как мы – натолкнулись вот на нас и теперь гадают, что делать, – хочется и колется.

Как теперь различить?

– Эй! – нерешительно крикнул он, сжимая карабин.

– Э-эй, – откликнулось эхо.

– Э-эй, – крикнул в ответ чужой голос.

Мандрагоры не разговаривают? Уже разговаривают, – печально подумал он, – может, раз они научились, нам надо перестать? Как вот эта девчонка. Ну и орет же она!

Он машинально погладил ладонью приклад карабина.

– Стоять на месте! – крикнул он. – Иначе – стреляю.

– Да ты что, мужик, – донеслось из тьмы, – с ума сошел?

Это не люди, думал он, не может быть. Тут, кроме нас, нет людей. Только мандрагоры…

– Не подходи!

– Да мы пришли сети проверить, дурень, – сказал голос из тьмы, – прилив-то сходит.

А вдруг все-таки люди, думал он, вот было бы хорошо… Нет, теперь нельзя вместе, нужно поодиночке, вместе никто не выживет, пятеро, шестеро – уже много.

– Откуда вы? – крикнул он в колеблющийся воздух.

– Да тут неподалеку. А вы?

– Тоже.

Он помолчал, раздумывая, потом сказал:

– Все равно. Не подходи. И не кричи так – приманишь. Пойдешь обратно – иди выше кромки прилива. Мы, если что, выйдем по следам.

– А если ты – мандрагор? Пойдешь за нами, а мы выведем тебя прямо к поселку, так получается?

– Ну, так какого тогда ты вообще со мной разговаривал? Иди себе откуда пришел…

– Да я…

Девочка вновь завизжала, голос из тьмы потонул в этом крике. Он почувствовал, что теряет остатки рассудка. И тут увидел темный силуэт совсем близко. За камнями. Он вырос внезапно и теперь покачивался в слабо светящемся воздухе. Значит, подумал он, пока один меня отвлекал… Что же это делается!

– Ян! – К воплю девочки прибавился пронзительный крик Фей.

Он обернулся и навскидку, не целясь, выстрелил, ощущая, как бьет в плечо приклад. Темная фигура вздрогнула, заколебалась, ее окутало облачко тумана – он угодил в спорангий. Он упал за обломок скалы, недостижимый для оседающих спор, потом, уже оттуда, лежа, выстрелил вновь – на голос. И еще раз – на слабый шорох в камнях. Едкий, пронзительный вой оборвался почти сразу, но ему казалось, что он все еще звенит в ушах.

Потому что наступила тишина. Он поднялся, выплевывая песок, и осторожно выглянул из-за скалы. Поднимался ветер. Слышно было, как тоненько свистит песок, пересыпаясь в расщелинах. Он откашлялся.

– Мандрагоры, – хрипло сказал он, – всего-навсего мандрагоры…

– Ян… – всхлипнула Фей.

– Ты как?

Она не ответила, но он видел, как она поднимается на колени, все еще прижимая к себе девочку – падая, Фей закрыла ее своим телом.

Глупость, подумал он, упади на нее споры, это не помогло бы.

Он вздохнул.

– Вот оно, значит, как, – сказал он в темноту. Он чувствовал, что у него трясется нижняя губа, прикусил ее, попытался поправить ремень карабина и понял, что руки тоже трясутся.

– Как мы ее назовем, Ян?

– Что?

– Ну, как-то же надо…

– Да как хочешь…

– Если бы не она…

– Да.

Он неопределенно повел плечом, потом понял, что Фей его не видит.

– Идите… Идите в пещеру. Если завалить камнем… тогда до нас никто не доберется. Никто.

– А… утром?

– Утром посмотрим.

Он сидел, привалившись к стене расщелины, глядя во мрак. Нужно посмотреть те сети, думал он, наверняка что-то занесло туда при отливе. И наладить коптильню. Вон сколько водорослей вдоль кромки. Если их высушить… Горят они паршиво, но все же горят, а из самых мягких можно сделать что-то вроде матраса. И выпарить соль из морской воды, и поставить росяные ловушки, а там, дальше… там посмотрим…

Он закрыл глаза и впервые с прошлой ночи почувствовал, как текут по щекам слезы, смывая жжение под веками, как тупая боль, засевшая в груди, становится сначала острой, почти невыносимой, а потом ослабевает, растворяется, растворяется, уходит…

Теплая ручка скользнула ему в руку. Он сжал ее отчаянным, судорожным движением, порывисто вздохнул и провалился в небытие.

* * *

Я еще маленькая. Я нашла своих маму и папу. Они меня любят. И дают мне воды. И я буду жить с ними, и не умру от жажды. Воды ведь совсем нету. Я искала… Так одиноко скитаться по берегу одной. А папа умный. Он умеет добывать воду из таких штук, которые он закапывает в песок. Они сначала пустые, а потом там появляется вода. Я не знаю, как это получается. Я буду жить с ними, и они будут давать мне воду, и я буду расти.

А потом, совсем скоро, когда я стану большая, я спою маме песню, и она сделает что-то такое, от чего мы останемся совсем одни, но зато у меня появится еда. Потому что я расту. Мне нужно есть. А потом я совсем вырасту и останусь совсем одна, но это уже неважно, потому что я буду меняться, я оплету маму нежно-нежно, и она станет частью меня. Но я думаю, она не будет против. Потому что я ее люблю.

Никто чужой не отберет у меня мою воду.

Интересно, как это так получается, что воды в этих штуках сначала совсем нет, а потом она появляется? Надо об этом хорошенько подумать…

* * *

Самое страшное не в том, что они меняются. Самое страшное в том, что не меняемся мы.

Вот в этом-то все и дело.

Контрабандисты

По рыбам, по звездам проносит шаланду

Три грека в Одессу везут контрабанду…

Чтоб звезды обрызгали груду наживы, —

Коньяк, чулки, презервативы…

Эдуард Багрицкий.

Молодой Янис нервничал. Шаланду сильно болтало на мелкой паскудной волне, вдобавок сгустился туман. Свет носового фонаря «Ласточки» был обернут туманом, как ватой. Потом папа Сатырос задул фонарь. Слышен был только плеск волн, разбивавшихся о наветренный борт шаланды. А вот уключины не скрипели. Уключины были обернуты тряпками.

Янис еще не привык к тому, что туман – это хорошо.

Янис был в деле недавно. Его взяли, потому что деваться было некуда. Прошлой весной он, проходя по своим делам мимо белого домика на лимане, увидел смуглое бедро Зои, единственной Сатыросовой дочки. Зоя развешивала во дворе белье. Зоя тоже увидела Яниса, белозубого, загорелого, идущего по своим делам.

К осени Янис заслал сваху, усатую старуху гречанку, и мадам Сатырос, поплакав отнюдь не для порядка (она присмотрела Зое гораздо более выгодную партию), уступила. А куда деваться? Живот Зои к этому времени заметно округлился.

Теперь Янис сидел на веслах, а Ставрос – на руле. Янис Ставроса побаивался. Ставрос был мрачный, заросший черным волосом, кривоногий, коротконогий. И папа Сатырос был мрачный, заросший черным волосом, кривоногий, коротконогий. Даже странно, что в семье кривоногих, коротконогих, заросших черным волосом людей получилась такая красивая Зоя.

Самое обидное, думал Янис, что их с Зоей сын удался в Сатыросов. Он даже родился покрытый каким-то темным пухом, весь, с головы до ног.

– Янис, – прошипел Ставрос, приложив тяжелую узловатую ладонь к уху наподобие слуховой трубы, – суши весла, кому говорят!

Янис послушно поднял весла.

– Ну? – спросил папа Сатырос, который был глуховат.

– Таки ничего, – сказал Ставрос. – Янис, греби дальше.

Янис послушно опустил весла и сделал сильный гребок. Мышцы на его спине красиво напряглись. Янис любил свое тело, свои красивые мышцы, белые свои зубы и черные усы. Он любил себя весело и легко, потому что знал, что его красота доставляет удовольствие – и Зое, и прачке Медее, обстирывавшей рыболовную артель на Лимане, и темнокудрой Рахили, пасшей своих козочек на выжженных жарой склонах. Он любил сам смотреть на себя в мутное бритвенное зеркальце и все старался повернуться к себе в профиль, потому что в профиль он был особенно красив. Жаль только, что сын пошел в Сатыросов.

Темная громада фелуки встала перед ними неожиданно; Янис чуть не врезался в борт, сидящий на руле Ставрос ловко вывернулся, и шаланда подошла к фелуке впритирку. Фелука стояла темная, со спущенными парусами, на борту не горело ни одного огня.

– Спят они там, что ли? – пробормотал папа Сатырос.

Вода билась о борт фелуки, мачты терялись в тумане.

– Это точно «Яффо»? – спросил Янис.

– Нет, – злобно сказал папа Сатырос, – это «Летучий голландец». Видишь огни на мачтах?

– Типун вам, папаша, на язык, – флегматично заметил Ставрос.

Шаланда болталась на воде, норовя врезаться в фелуку носом. Янис опустил в воду одно весло и принялся табанить. Какое-то время ничего не происходило.

– Крикнуть? – с надеждой спросил Янис, которому надоело.

– Я тебе крикну! – прошипел сквозь зубы папа Сатырос и тут же приложил рупором руки к усам и крикнул:

– Эй, на фелуке!

– А-а! – откликнулись сверху. Остальные звуки съел туман.

– Спите, что ли? – воззвал Сатырос наверх. – Эй! Эфендим!

– О-уу! – откликнулись сверху.

Темный человек, перегнувшись с темного борта фелуки, протянул темный тюк. Папа Сатырос осторожно, как ребенка, принял его и уложил под скамью. Полдюжины тюков плотно легли на дно шаланды.

Фелука качнулась на воде, взвились треугольные паруса.

– Пошла, красавица, – крикнул папа Сатырос. – Эй, там, на фелуке! Хошчакалын, что ли!

– Оу-а! – отозвались на фелуке.

– Ставь парус, Янис, черт ленивый, – заорал папа Сатырос. Янис торопливо потянул шкот. Шаланда, лихо накренившись, пошла под парусом. Янис, нещадно третируемый семейством Сатыросов, на самом деле был отменным мореходом, и «Ласточка» легко неслась по волнам, оправдывая свое название.

– Они слева! – закричал Ставрос. Звуки мотора пограничного баркаса доносились как-то урывками, словно туман пережевывал их.

– Эх, не выдай, родная! – Сатырос отодвинул сына и сам сел на руль.

Ставрос, присев на корме, широко расставив руки и оперев локти о фальшборт, целился в темноту из нагана. Фонарь патруля тусклым пятном мелькал во тьме, «Ласточка» взлетала на волне и вновь опускалась, брызги летели в греческие лица, и звуки чужого мотора, вернее, обрывки их, доносимые ветром, затихали вдали. Янис убрал парус, а Сатырос вновь уступил место на руле сыну.

– Всё, – сказал Сатырос, раздувая усы. Вон ту акацию на обрыве различаешь? Держи на нее, там пещера в скале.

– Мне ли не знать, папаша? – лениво ответил Ставрос.

Звуки пограничного мотора привели его в веселую ярость, и сейчас казалось, что в его черных густых волосах трещит атмосферное электричество. Шаланда, убрав киль, скользнула в укромную бухту, и Янис, как самый бесправный член команды, спрыгнул в воду и принял груз на руки.

– Положь там за камни и давай обратно, – велел Сатырос, ласково похлопывая «Ласточку» ладонью по борту.

Над обрывом уже стояла телега, сонная лошаденка кивала головой, и деловитые люди господина Рубинчика спускались по обрыву, прижимая шляпы рукой, чтобы не снесло ветром.

– Ну, как? – крикнул один.

– В лучшем виде, – ответил папа Сатырос и закурил самокрутку. – Господин Рубинчик таки будет доволен.

* * *

Южное солнце нещадно палило горячие головы биндюжников, но они продолжали нехитрый обед, макая булку в оливковое масло и заедая греческими маслинами. Рядом огромные мохнатые битюги сонно переминались с ноги на ногу; вот их-то головы заботливо прикрывали соломенные шляпы со специально проделанными дырками для ушей. Пахло дегтем, разогретыми досками, лошадьми и сухими водорослями.

– Сатырос, люди кажуть, пограничный катер вчера таки висел у вас на хвосте? – спросил Мотя Резник, макая краюху хлеба в золотое оливковое масло.

– Еще ни один урод, – сказал Сатырос, – не открутил «Ласточке» ее хвоста. Ну, сходили, ну вернулись…

– И хорошо сходили?

– Господин Рубинчик будет доволен, – коротко ответил Сатырос.

– Слышал за Гришу Маленького? Он таки взял мыловаренный завод на Генцлера. Унес товару на четыреста миллионов рублей. А заодно совершенно случайно изнасиловал счетовода гражданку Розенберг.

– Что такое в наше время четыреста миллионов? – флегматично спросил Сатырос и отхлебнул из кружки.

– Оперуполномоченный товарищ Орлов поклялся, что не успокоится, пока не возьмет Гришу Маленького, – сказал Мотя Резник.

– Круто берет новая власть, – согласился Сатырос.

Разговор затих сам собой, слышно было, как мелкие волны лениво плескались о сваи.

– Гляди-гляди, – сказал Мотя, – этот фраер, Яшка Шифман, идет.

Яшка Шифман шел по пирсу, брезгливо отшвыривая носком лакированного штиблета гнилых мидий, выброшенных сюда позавчерашним штормом.

– Привет почтенному собранию, – сказал он, приподнимая канотье.

– Будь здоров, – лениво ответили биндюжники.

– Папа, – сказал Яшка, оборотясь к Сатыросу, – вас баснословно хочет видеть господин Рубинчик.

– И что от меня нужно господину Рубинчику? – поинтересовался грек.

– А это вам скажет сам господин Рубинчик, папа. Он чекает на вас у «Гамбринусе». Дуже нервный он сегодня, господин Рубинчик. Нерадостный.

– Скажи господину Рубинчику, папа будет, – сказал Сатырос и закусил маслиной.

Яшка еще раз приподнял канотье и пошел прочь, по пирсу.

– Не те маслины нынче пошли, – сокрушенно сказал Сатырос, – вот до войны были маслины так маслины, не поверите, Мотя, с вот этот мой палец!

* * *

Господин Рубинчик сидел за отдельным столиком в «Гамбринусе» и кушал жареную скумбрию. Папа Сатырос прошел между столиками, отодвинул стул и сел рядом с господином Рубинчиком.

– Вы позволите? – спросил он для порядка.

– Позволяю, – коротко ответил господин Рубинчик и промокнул салфеткой усики.

Папа Сатырос велел принести себе пива и сидел в ожидании, положив на скатерть огромные черные руки. Половой принес пиво в огромной кружке, шапка пены переваливалась через край.

– Ваше здоровье, – сказал папа Сатырос и нежно подул на пену.

– Как ваше почтенное семейство? – вежливо спросил господин Рубинчик.

– Благодарствую. Все здоровы, тьфу-тьфу-тьфу. А как Эмилия Иосифовна?

– Мигрени, все мигрени, – с отвращением произнес господин Рубинчик. – К делу, папа. Как сходили?

– Таки неплохо, – солидно произнес папа Сатырос. – Все приняли, все сдали.

– Что сдали? – холодно поинтересовался господин Рубинчик, играя рукояткой трости.

– А то и как будто не знаете, господин Рубинчик. – Папа почуял недоброе. – Только вот этого не надо. Ваш человечек принял, я сам видел…

Господин Рубинчик медленно поднялся и стал страшен.

– Что ты привез? – спросил он тихим вежливым голосом. – Что ты мне привез? Где товар?

* * *

В подвале под лавкой господина Рубинчика стоял густой дух оливкового масла и чая. За бочками, бутылями и ящиками лежали распотрошенные тюки; на холодном цементном полу рассыпались тяжелые фолианты с порыжевшими, изъеденными временем страницами, рулоны пергамента, папирусные свитки и даже одна каменная скрижаль с выбитыми на ней жуками и скорпионами – счесть это буквами папа Сатырос в здравом уме не решился бы.

– Это? – холодея, произнес папа. – Товар? Господин Рубинчик, Христом Богом…

– А кто это привез, по-вашему? Вот эту пыль веков?

– Приняли, разгрузились, – бормотал папа Сатырос, – ваши люди сами…

– И вот это приняли. – Господин Рубинчик поворошил тростью пергаменты; взлетело облачко бурой пыли. – И вот это… И вот, жемчужина, можно сказать, всей этой коллекции.

Он дотронулся тростью до чего-то, завернутого в тусклый кусок золотой парчи. Парча сползла.

– Святая Богородица, – сказал папа.

На него сверкающими глазницами смотрел человеческий череп. Папа Сатырос успел подумать, что с черепом не все в порядке, и только чуть позже сообразил, что именно. Череп просвечивал. В глазницах парно отражалась тускло освещающая подвал лампа.

– Каменюка, – сказал господин Рубинчик, – или стекляшка. У, зараза! – Он погрозил черепу тростью. Череп равнодушно таращился на него.

– Может, это какая драгоценность? – робко выказал надежду грозный папа Сатырос. – Сокровище? Ишь, вылупился, подлюка.

– С тех пор как эти аферисты, братья Гохманы, подделали корону скифских царей, в мире не осталось ничего драгоценного, – холодно сказал господин Рубинчик, играя тростью. – Где товар, гадюка подколодная?

Он коротко ударил папу Сатыроса тростью по мешковатым штанам. Папа охнул и скорчился. Трость у господина Рубинчика изнутри была залита свинцом, это все знали.

– Сьома, приступай, – сказал господин Рубинчик.

Здоровенный Сёма скрутил папе локти, и господин Рубинчик еще раз ударил его тростью, на сей раз с размаху.

– Богородицей клянусь, – сказал папа Сатырос, выплевывая кровь. – Зоей своей клянусь, чтоб ей пусто было, шалаве, – что взяли, то взяли… – Папа Сатырос упал на колени. – Клянусь, не я! На фелуке подменили. Вы Али спросите, компаньона вашего, сами спросите, пока я не вырвал его бесстыжие глаза!

Рубинчик задумался.

– Встаньте, папа, – сказал он наконец. – Я справедливый человек. Я, папа, еще на горшок, извиняюсь, ходил, а вы уже бороздили Черное море взад и вперед. И никогда за вами, папа, ничего такого не числилось. Вы же были честнейшим человеком, папа.

– Ну! – сказал Сатырос, вытирая юшку рукавом.

– Но я и Али хорошо знаю, папа. И у него репутация баснословно честнейшего человека. И потому я логически предполагаю, что могло иметь место недоразумение. Сьома, ступай на Поштамт и пошли до Стамбула у контору молнию-телеграмму. Припиши, ожидаем на ответ с баснословным нетерпением. А вы, папа, пока оставайтесь тут. Будьте гостем.

Сатырос, кряхтя, отошел в угол и присел на ящик с колониальным товаром.

Сёма направился к двери в подвал и вдруг замер, вытянув шею. По лестнице грохотали сапоги.

– Кажется шухер, господин Рубинчик, – печально сказал Сёма.

* * *

Деловитые молодые люди в скрипучих портупеях и блестящих хромовых сапогах расхаживали по складу. Серьезные люди в яловых сапогах стояли у входа. Господин Рубинчик, забывшись, похлопал себя тростью по ноге и скривился.

– Чем обязан такому приятному визиту, что сам товарищ оперуполномоченный Орлов сделал мне честь? – вежливо осведомился он.

Молодой оперуполномоченный товарищ Орлов, кудрявый, очень серьезный, в круглых очках, в новенькой портупее, сухо сказал:

– Поступил сигнал, гражданин Рубинчик. О контрабандной партии товара, хранящейся у вас на складе. Предлагаю проявить сознательность и не задерживать товарищей.

– Так я что, – сказал Рубинчик, – я завсегда. Прошу, будьте как дома.

Он тоже сел на ящик с колониальными товарами и скрестил руки.

– Стоять! – негромко сказал товарищ Орлов.

Рубинчик встал. Сатыроса никто не просил, но он на всякий случай тоже встал. Красноармеец ткнул штыком в ящик.

– Чай, – пояснил господин Рубинчик вежливо, – цейлонский чай.

– Накладные есть?

– Все есть, – обрадовался господин Рубинчик. – Сьома, сходи попроси за накладные.

– Сходи с ним, – велел Орлов красноармейцу. – А вот это?

– Оливки из Батума.

– Где разгружался?

– В Карантинной бухте, две недели назад. Зря вы это, вот ей-богу зря, товарищ Орлов. Чисто все.

– Бога нет, – машинально ответил Орлов. – А в бочках?

– В этих семечковое масло, с маслодавильни на Ближних Мельницах, ну вы знаете, кооперативная трудовая артель «Красный маслодел». А в этих оливковое, тоже из Батума. Тоже кооперативная трудовая артель. У нас все по закону, товарищ Орлов.

Интересно, какая же сука стукнула, думал про себя господин Рубинчик. Второй красноармеец вспорол тюк, оттуда, шурша, высыпался чай.

– Батумский, – скучно сказал господин Рубинчик, – третий сорт. Трудовая артель «Красный чай». Сичас Сьома принесет накладные, дай ему бог здоровья.

– А товар? – Оперуполномоченный товарищ Орлов не зря слыл человеком упертым.

– Так ищите, бога ради, – широко развел руками господин Рубинчик. – Я что, я разве против?

– Вот, товарищ оперуполномоченный, гляньте-ка сюды, – сказал красноармеец, выгребая книжный хлам, завернутый в парчу и пурпур. Хрустальный череп поглядел на Орлова холодными глазницами.

– Прятал? – спросил Орлов укоризненно.

– Никоим образом, – равнодушно ответил господин Рубинчик, – так валялось.

– Предметы культа?

– Вы, товарищ Орлов, умеете читать на этом языке? Вот и я не умею. Какой же это предмет культа? Предмет культа – это опиум для народа, а этого ни один народ не поймет.

Товарищ Орлов нагнулся и пролистал фолиант. Поднялось облачко красноватой пыли. Товарищ Орлов чихнул.

– Картинки тут, – сказал он неопределенно, – люди и мифические животные.

– Дядя у меня умер в Виннице, – пояснил Рубинчик, – большой чудак был. Древности всякие собирал. Никому не нужный хлам. Но дядя же. Дорого как память. Я из Винницы вывез, сюда свалил. Не домой же везти такое? У супруги мигрень.

– И это? – спросил оперуполномоченный, трогая череп сапогом. Череп неожиданно щелкнул хрустальной челюстью. Оперуполномоченный отдернул ногу, и чтобы показать, что он совсем даже не испугался, тронул череп еще раз. Череп чуть подвинулся вместе с куском пурпурной ткани, на которой он лежал.

– На столе у него стояло, у дяди, – тут же сказал Рубинчик, – мементо мори, так сказать.

– Большой чудак был ваш дядя, – признался оперуполномоченный Орлов.

– Это уж точно, – радостно согласился Рубинчик, – такой чудак, что иногда в одних кальсонах на улицу выходил, гм…

Сверху притопал красноармеец с кипой накладных и амбарными книгами.

– Я это изымаю, – сказал оперуполномоченный Орлов, – временно. И предметы культа конфискую.

– На здоровье, – равнодушно сказал Рубинчик.

– А что это у вас товарищ грек с разбитым лицом тут имеет место? – спросил Орлов, ища к чему бы придраться.

– Помогал передвигать ящики, – сказал Сатырос, – вот… упал неосмотрительно.

– Нарушаете технику безопасности? – с надеждой спросил Орлов.

– За нарушение техники безопасности готов ответить, – радостно воскликнул Рубинчик. – Кстати, маме привет передавайте.

Орлов развернулся всем своим перетянутым в рюмочку телом и, поскрипывая портупеей, вышел. Красноармейцы двинулись за ним.

– Уф! – сказал Рубинчик и вытер лоб.

– И не говорите, господин Рубинчик, – согласился папа Сатырос.

– Вы, папа, счастливец, – сказал Рубинчик тихо, покачавшись с носка на пятку и глядя на груду рухляди. – Вы, папа, можете идти. Поцелуйте от меня вашу прелестную Зою. И, кстати, имейте, папа, в виду и передайте всем: господин Рубинчик найдет ту сволочь, которая заложила господина Рубинчика, и сволочь этому не обрадуется.

Папа Сатырос коротко склонил голову и тихо вышел. На лестнице он перекрестился.

* * *

Директор Археологического музея профессор Отто Штильмарк очень нервничал. А вы бы не нервничали, если бы вас ни с того ни с сего вызвали в Губчека?

Тем более новая власть совершенно ничего не понимала в археологии. Новая власть смотрела на драгоценные скифские золотые гривны просто как на источник желтого металла, благодаря которому можно было прикупить оборудование для литейного цеха.

Поэтому, когда выяснилось, в чем дело, он облегченно вздохнул. В душе, конечно.

– Откуда вы это взяли? – удивился он.

– Конфисковал у одного элемента, – сказал Орлов.

– Вы хотели бы, чтобы я атрибутировал этот предмет? – спросил он, разглядывая череп. – Боюсь, тут будут проблемы.

Он взял лупу и внимательно обнюхал череп.

– Это драгоценный камень? – нетерпеливо спросил Орлов.

– Господь с вами. Это кварц. Цельный кристалл кварца. Просто очень большой. Впрочем, тут есть свои хитрости. Оптические оси…

– То есть эта штука таки ничего не стоит? – разочарованно спросил Орлов.

Он очень надеялся, что череп окажется драгоценным, например, бриллиантовым, и что он, товарищ Орлов, сможет лично подарить такую замечательную вещь товарищу Ленину, а заодно и отчитаться о замечательных успехах вверенного ему подразделения Губчека.

– Не скажите, – возразил Штильмарк – Когда речь идет о древности, дело не в материале. Венера Милосская бесценна, а ведь мрамором, подобным тому, из которого она изваяна, выложена лестница доходного дома Поплавского. А золотая тиара царя Сайтафарна, пока считалась настоящей, была куплена Лувром за двести тысяч франков. Как вы думаете, сколько она стала стоить, когда выяснилось, что она изготовлена в Одессе?

– Хорошо, – терпеливо сказал Орлов, – тогда эта штука, по крайней мере, древняя?

– А вот этого я не знаю, – сказал Штильмарк, – сам Лувр и то ошибался.

Он вновь вооружился лупой. В глазницах черепа блестел, отражаясь, свет фонарей, заглядывающих в окно кабинета товарища Орлова.

– Можно, конечно, позвать анатома, – задумчиво сказал Штильмарк, – например, всеми уважаемого профессора Серебро. Но я уверен, он скажет то же, что и я, – анатомия соблюдена до малейшей косточки. Вы только посмотрите, даже видны места прикрепления мышц. По крайней мере, их можно нащупать. Впрочем, от наших умельцев всего можно ожидать. Миша Винницкий, ну вы знаете…

– Мишка Япончик?

– Да. Так он в свое время купил у Гохманов саркофаг. Маленький такой. Я бы сказал, игрушечный. Золотой саркофаг, украшен сценками, символизирующими различные этапы человеческой жизни, а в нем десятисантиметровый скелет из ста шестидесяти семи золотых костей. Анатомия как у натурального скелета, заметьте. Изя Рухомовский десять лет работал над этим саркофагом.

– И что это значит? – спросил Орлов.

– В Одессе могут сделать все, что угодно. Но именно этот предмет трудновато было бы продать. Он ведь не копирует нечто известное. Он совершенно уникален. И если бы он действительно был древним, я бы сказал, что он вообще не отсюда. Новый Свет, вероятно. С тех пор как в одиннадцатом году Хайрем Бингхем открыл затерянный город инков, стало ясно, что эта цивилизация нам принесет еще много сюрпризов. А это что у вас?

– Манускрипт, – сказал Орлов, – тоже конфискован у данного элемента. Утверждает, что получил его в наследство от дяди.

– В таком случае, – сказал Штильмарк, разглядывая пергамент, – этот его дядя большой оригинал.

– Этот элемент так и сказал. А что?

– Это шагрень. Очень хорошей выделки. Знаете, что такое шагрень?

– Кожа такая, – сказал Орлов.

– Кожа горного осла. Онагра. Но пергамент свежий. И письмена свежие.

– То есть?

– Дядю было очень легко обмануть. Он купил совершенно новый пергамент с какой-то тарабарщиной.

– А я думал, это иероглифы. Древнеегипетские, – сказал Орлов, который в детстве увлекался книжками про дальние загадочные страны и причудливую смерть расхитителей гробниц.

– Это похоже на древнеегипетские иероглифы, – сказал профессор Штильмарк, – но такой письменности не существует. Это подделка. Причем совсем новая. А если это подделка, надо полагать, что и череп – подделка.

– Там есть и старые книги, – задумчиво произнес Орлов, – точно старые… они крошились в пальцах. И пахло от них мышами.

– Теоретически может быть, что среди подделок попадется истинная жемчужина, – сказал профессор Штильмарк, – но такие случаи исключительно редки. Хотя среди коллекционеров ходят легенды.

– Значит, этот череп не представляет никакой ценности? – разочарованно спросил Орлов.

– Исключительно художественную, – сказал профессор Штильмарк, прекрасно разбиравшийся в культуре Причерноморья. – Можете оставить его себе в качестве пресс-папье.

И он в терпеливой надежде поглядел на оперуполномоченного Орлова в ожидании, когда тот подпишет ему пропуск и можно будет уйти из этого ужасного места.

* * *

Близилось утро, и оперуполномоченный товарищ Орлов у себя в кабинете устало протер воспаленные глаза.

Взять банду Гриши Маленького, совершившего исключительно наглый налет на госзавод, было никак не возможно. Настолько никак не возможно, что товарищ Орлов сильно подозревал – в стройных рядах его родного учреждения наличествует предатель. А как бы иначе Гриша с сообщниками проникли за проходную завода?

Надо сказать, Гриша Маленький был личностью легендарной, последней легендарной личностью в пышном списке одесских бандитов.

Во-первых, он никого не убивал. Даже во время знаменитого налета на мыловаренный завод. Даже во время не менее знаменитого налета на табачную фабрику. Он просто под видом сотрудника Губчека проник на территорию завода (и, как сильно опасался товарищ Орлов, его удостоверение было баснословно настоящим), профессионально обезоружил охрану и запер караульных и рабочих в подсобном помещении. Попутное изнасилование гражданки Розенберг было, так сказать, единственной производственной травмой.

Во-вторых, Гриша Маленький обладал исключительными организаторскими способностями: его крепко сколоченная банда с разветвленной сетью осведомителей, насчитывающая свыше полусотни человек народу, была уже даже и не банда, а организация. А столь хорошо законспирированную организацию с разветвленной сетью осведомителей Губчека у себя под носом вряд ли могла терпеть.

И если бы этот проклятый Гриша ограбил хотя б того же господина Рубинчика! Тогда бы его дерзкий налет можно было бы посчитать орудием народного гнева. Но у него поднялась рука на народное имущество.

Над товарищем Орловым висел дамоклов меч инспекции из Москвы.

Товарищ Орлов отчаянно потер лоб, потом глаза – под веками вспыхнули два красных пятна.

Давно я дома не был, вот что, подумал оперуполномоченный.

Ему хотелось прийти домой, рухнуть на спартанскую койку и заснуть.

Он открыл глаза. Красные пятна не исчезли.

Они как бы плыли в полумраке комнаты, за окном которой шелестела сухими ветками пыльная акация.

Оперуполномоченный товарищ Орлов заморгал и вновь открыл глаза. Красные огоньки парили в темноте перед чем-то смутным, полупрозрачным, и потребовалось еще какое-то время, прежде чем товарищ Орлов сообразил, что огоньки испускает из себя конфискованный у Рубинчика предмет культа.

На самом деле, как с облегчением понял несуеверный товарищ Орлов, объяснялось все просто: отполированные до полной прозрачности глазницы черепа действовали как линзы, в результате чего фокусировали лучи света на некоем расстоянии от себя. То, что тусклый свет лампы с зеленым абажуром почему-то становился в глазницах черепа красным, вероятно, зависело от свойств хрусталя. Вернее, кварца, поправил себя товарищ Орлов, этот спец сказал, что череп изготовлен из кварца.

Надо же, подумал товарищ Орлов.

Он осторожно взял обеими руками череп, чтобы получше его рассмотреть; при этом подвижная нижняя челюсть отвалилась, а затем вновь плавно захлопнулась, потом повторила процедуру уже с меньшей амплитудой, в результате чего казалось, что череп беззвучно разговаривает с ним, с товарищем оперуполномоченным Орловым. Глазницы, ловя смутные тени и свет лампы, плыли в хрустальной мути, то проваливаясь в глубь черепной коробки, то как бы выплывая из нее и повисая в воздухе, чуть позади двух красных огоньков.

Какое-то облачко мути прошло в голове у товарища Орлова, но тут же голова стала ясной и холодной, он осторожно поставил череп на стол, зачем-то улыбнулся ему и погрозил пальцем, вызвал дежурного и дал ему кое-какие распоряжения, потом надел кожанку, погасил лампу и вышел в предрассветный туман.

* * *

Ранним вечером того же дня у товарища Орлова состоялось деловое свидание с мадам Цилей Лавандер. Свидание проходило в маленьком деловом кабинете мадам Лавандер на втором этаже ее особняка, который мадам Лавандер сохранила за собой, поскольку у нее были хорошие связи среди нужных людей.

– Гражданка Лавандер, – сказал товарищ Орлов, – я пришел к вам с деловым предложением.

– Очень мило с вашей стороны, но я отошла от дел, – сказала мадам Лавандер, запахивая китайский шелковый халат.

– От этого делового предложения вы не сможете отказаться, – сказал оперуполномоченный, – сегодня днем арестован и препровожден в тюремную камеру ваш сын Додик.

Мадам Лавандер побледнела и подняла на оперуполномоченного большие глаза.

– В чем его обвиняют? – спросила она коротко.

– Патруль остановил его с целью проверки документов, однако он оказал сопротивление при задержании. А когда его доставили в Губчека, один из наших сотрудников, случайно встретив его в коридоре, опознал его, как участника контрреволюционного заговора. Наш сотрудник был внедренным агентом, посещавшим по долгу революционной службы ту же конспиративную квартиру.

– Ясно, – сказала мадам Лавандер и плотнее стянула у горла ворот халата, расшитый цветами и птицами. – Что вам от меня надо?

– Исключительно добровольная помощь, – сказал оперуполномоченный товарищ Орлов и изложил суть дела.

– Я вам не верю, – прошептала мадам Лавандер. – Додика все равно расстреляют. С таким приговором из тюрьмы не выходят.

– У вас нет выхода, гражданка, – сказал Орлов, – вы же мать, а не волчица. Потом, я даю вам свое честное революционное слово.

Мадам Лавандер какое-то время молчала, глядя на свои белые ухоженные руки, не знавшие стирки и кухни. Потом сказала:

– Хорошо. Я знаю, вы все равно меня обманете, но я не хочу потом остаток жизни себя упрекать, что не сделала ничего, чтобы спасти Додика. Я сделаю все, что вы скажете. Все. Я имею в виду буквально – все.

Поздним вечером того же дня маруха Гриши Маленького, Маня Пластомак, состоявшая с ним в давней ссоре и публично утверждавшая, что знать не хочет этого пошляка и грубияна, помирилась со своим дружком. По-человечески это было понятно: какая женщина откажется от мужчины, неделю назад взявшего товару на четыреста миллионов рублей? Тем же вечером знаменитая Верка с Молдаванки обратила свое благосклонное внимание на Сему Зехцера, напарника и душевного друга Гриши Маленького.

Оба были арестованы в постелях своих марух два дня спустя, во время ночной облавы на Молдаванке. Всего в ходе операции было арестовано восемьдесят два человека.

Додика Лавандера, бывшего гимназиста первой одесской гимназии, семнадцати лет, беспартийного, расстреляли по приговору Чрезвычайной судебной тройки во дворе тюрьмы неделю спустя.

Еще через два дня путем опроса личного состава товарищу Орлову удалось установить личность загадочного наводчика. Им оказался уполномоченный информотдела ЧК Женскер. Женскер в том числе сознался и в том, что снабжал грабителей чекистскими документами. Пишбарышни в ЧК шепотом рассказывали друг другу, что сознался товарищ Женскер после того, что пробыл в кабинете у товарища Орлова не менее часа, глядя в глаза страшному хрустальному черепу, служившему прессом для бумаг. Череп, говорили суеверные девушки, как бы смотрит на каждого, кто входит в кабинет товарища Орлова, и входящий как бы прикипает, не в силах отвести взгляда от пустых глазниц, в которых светятся красные огоньки. И поэтому товарищ Орлов знает о своих сотрудниках все-все-все… Впрочем, известно, что пишбарышни умом не отличаются.

* * *

Папа Сатырос сидел под шелковичным деревом.

Зоя вынесла бутылку сливовицы, поставила на стол свежевыпеченный хлеб и брынзу и ушла в дом. Папа Сатырос был доволен.

Дом белел свежей чуть голубоватой известкой, пчелы гудели в цветах, а в море шла кефаль. Внуки росли, а Ставрос собрался наконец жениться. Даже этот никчемный Янис остепенился и стал помощником счетовода в артели «Красный маслодел».

Рядом с папой свежий воздух вкушал отец Христофор, священник местной греческой церкви, а заодно – сосед и старый знакомый.

– Устала земля, – сказал отец Христофор, наблюдая за тем, как в небесах парит, трепеща крыльями, жаворонок, – покоя хочет. Цвести хочет. Вон, Зойка твоя цветет, а земля чем хуже?

– И когда они все уймутся? – мрачно спросил сам себя папа Сатырос, скручивая цигарку. – Господина Рубинчика в расход пустили. Прижал его все-таки товарищ оперуполномоченный Орлов.

– Да, лютует товарищ оперуполномоченный Орлов, – покачал головой отец Христофор, – кровавыми слезами умывается Одесса. А был такой хороший, вежливый мальчик. Впрочем, слышал я, его в Москву вызывают. Уж очень хорошо он, товарищ Орлов, себя выказал.

– Ну, Одесса таки вздохнет спокойней, – философски заметил папа Сатырос. – И что оно такое с людьми творится, а, отец Христофор? Или Господь нас совсем оставил в милости своей? Вот чудо бы какое, а? Чтобы все успокоились и занялись своей жизнью, а за то, чтобы строить новый мир, как-то и не думали.

– Чудо, говоришь? – Отец Христофор задумался и, задумавшись, выпил еще одну стопку. – Была у меня тут интересная и поучительная беседа с рабби Нахманом, знаешь рабби Нахмана?

– Со Слободки? – спросил папа Сатырос. – Кто ж не знает рабби Нахмана со Слободки. А все ж странно, что вы с ним в таких душевных отношениях.

– Бог один, – сказал отец Христофор, крякнув и закусив маслиной, – это мы, дураки, разные. Так вот, рабби Нахман как-то сказал, что согласно иудейскому вероучению миров как бы множество.

– Знаю, – сказал папа Сатырос, – звезды и планеты. Зойка лекцию слушала, в планетарии, приезжал профессор Карасев и рассказывал, что на Луне тоже люди живут.

– Нет, рабби Нахман про звезды ничего не говорил. Он говорил, что миры – это как бы сосуды, вложенные друг в друга. И кровь, брат мой Сатырос, действует на эти сосуды со страшной разрушительной силой. Особенно когда этой крови много льется. Как сейчас, чуешь? Оттого на войне чудес всегда много. Только толку от них никакого.

– Как это может быть – чудеса и без толку, – лениво поинтересовался папа Сатырос, наблюдая, как дым от самокрутки растворяется в синем небе, – ежели там ангелы живут, в этих сферах?

– А вот представь себе, брат Сатырос, попадает к нам из такой сферы светлый ангел, и только-только он успел оглядеться, как его хватают, как нежелательного элемента, и ставят к стенке! А что еще в наше время эти безбожники можуть сделать с ангелом?

– Жалко, – сказал папа Сатырос.

– Или того хуже. Там, за стенкой, – зло. А мы его – сюда. А, брат Сатырос?

Сатырос посмотрел на пустую стопку и налил себе сливовицы.

– Рабби Нахман завсегда был умным человеком, – сказал он. – Он знает грамоте и читает старые книги. Так и я за это думал. Вот возьми контрабанду. Пока есть люди, всегда есть контрабанда, так? Скажем, где-то есть зло, ну такое зло, аж небо над ним чернеет, его обложили сторожевыми катерами, патрули там, а кто-то под носом у сторожевых катеров шныряет, ну, вроде «Ласточки»… Потому что зло таки имеет спрос, в чем мы имели неоднократный случай убедиться.

– И что?

– И в один печальный момент сосуды соприкоснулись. И – раз! К нам попала их контрабанда, причем такая баснословная пакость, отец Христо, такая пакость, что она всем нам еще отольется кровавыми слезами. Вот попомните мои слова через пару лет.

Он сдвинул густые черные брови.

– Интересно, что эти уроды будут делать с тем товаром, который должны были принять мы? – спросил он сам себя.

* * *

За окном поезда мелькали припорошенные мелким серым дождиком березняки и ельники, осыпанные черно-белым конфетти сорок: печальные водокачки да товарняки. Товарищ оперуполномоченный Орлов лежал на узкой спартанской койке, привычной ему, поскольку ничем она не отличалась от узкой спартанской кровати у него дома.

Он развернул нехитрый набор командировочного – житный хлеб и сало, завернутое в серую тряпицу. Товарищ Орлов был неприхотлив в еде и в жизни был неприхотлив, он давно забыл, как люди радуются жизни и веселятся просто так, потому что делал только то, что было полезно и нужно стране и мировой революции.

Потом он нагнулся над старым порыжевшим саквояжем и осторожно достал двумя ладонями хрустальный купол, тускло отблескивающий в сером свете средней полосы.

– Что это у вас, товарищ? – с испугом спросил молоденький курсант, его сосед.

– Раритет, – с нежностью, неожиданной для себя, сказал товарищ Орлов, надежно размещая череп на купейном столике. – Такая, понимаешь, штука… Очень интересная и занимательная штука. Это, можно сказать, мой дружок…

Курсантик осторожно покосился на товарища Орлова и ничего не сказал. Он был молод, но успел навидаться всякого разного, потому что в смутное время с людьми делаются смутные вещи.

– И если мне выпала честь работать бок о бок с самим товарищем Дзержинским, – мечтательно сказал товарищ оперуполномоченный Орлов, и его лицо озарилось слабой улыбкой, – то как же я могу оставить своего друга в Одессе? Я никак не могу оставить своего друга в Одессе, товарищ курсант. Я надеюсь, на Лубянке есть музей раритетов. На Лубянке просто обязан быть музей раритетов. И мне кажется, этот экземпляр для него подойдет.

Он на миг прикрыл глаза, и ему в который раз нарисовалась картина, как худой и высокий товарищ Дзержинский сидит, подперев щеку рукой, и смотрит на череп, и череп рассказывает ему о чем-то замечательном, важном и интересном, как он рассказывал ему, товарищу Орлову. Товарищу Орлову было жалко отдавать череп, но ради революции надо жертвовать всем, что любишь, верно ведь?

Поезд покачивался, и молоденький курсантик в ужасе забился в дальний угол койки, не в силах отвести глаз от красноватых огоньков в прозрачных гладких глазницах, и даже когда он закрывал глаза, эти два огонька парили под его веками, как два медленных алых мотылька. А товарищ оперуполномоченный Орлов, подложив ладонь под щеку, спал как ребенок и улыбался во сне.

Красные волки, красные гуси

Посвящается книгам детства

Из книги «По отдаленным тропам

(Дневник натуралиста)»

«Сырая московская зима и холодная затяжная весна остались позади. Мне предстояло долгое путешествие, полное неожиданных находок и открытий; встречи с животными, знакомство со случайными попутчиками и со всеми, с кем может свести судьба путешествующего натуралиста, – с охотниками, пастухами, объездчиками и просто жителями самых отдаленных уголков этого замечательного дикого края.

Далеко позади остались глинобитные домики городских кварталов и пестрота местного базара; впереди лежали предгорья, а за перевалом расстилалась скудная земля пустыни, которая, впрочем, изобиловала жизнью; оставалось только радоваться, что судьба привела меня сюда весной, когда тюльпаны и маки горят, точно крохотные пламенеющие костры, а у своих нор пересвистываются сурки. Однако здесь, в ущелье, поросшем самшитовым лесом, было сумрачно и даже прохладно…

Еще несколько километров, и лес расступился, открыв расчищенную поляну, на которой высился крепкий сруб. Это и был кордон «Верхний»; на крыльце дома встретил меня лесник Михаил Рычков, бывший красноармеец, обосновавшийся в этих труднодоступных местах. В городской заготконторе мне много рассказывали про этого удивительного человека; помимо тетеревов и куропаток, которых он бил для себя, ежегодно сдававшего около сотни лисиц и несколько волков.

– Эй, хозяин, встречай гостей, – крикнул я, скидывая на землю тяжелый рюкзак с ловушками, формалином и фотопринадлежностями.

Хозяин кордона в застиранной гимнастерке и сапогах сбежал с крыльца и, завидев «ижевку» у меня за спиной, протянул мне руку.

– Проходите, товарищ! Охотнику всегда рад!

Я объяснил, что я не столько охотник, сколько натуралист, и цель моя – отлов живых животных, хотя, признаться, первым моим желанием было сейчас, не разбирая пожитки, как можно скорее отправиться на охоту, побродить с ружьем в этих замечательных, живописных местах… Так и сделаю, решил я, однако гостеприимный хозяин крикнул:

– Уля! Встречай гостя!

На крыльцо вышла босоногая девочка в платке, накинутом на черные косы; она помогла мне внести пожитки в дом, в светлую, вымытую до блеска горницу, чьи стены были украшены рогами архаров и джейранов – трофеев хозяина дома.

Ковшиком она зачерпнула из стоящей на скамье бадьи и поднесла мне – никогда я не пил такой вкусной родниковой воды…

Прошло уже несколько лет, но я с немалым удовольствием вспоминаю этот затерянный, но прекрасный уголок нашей родины – и надеюсь обязательно вернуться под гостеприимный кров избы хозяина кордона».

Молчаливая Уля поставила на дощатый, выскобленный добела стол заткнутую газетой бутыль с опалесцирующей жидкостью, выложила молодой чеснок, лук и, кряхтя, потянула ухватом из печи горшок с жарким. Ручки у нее были тоненькие, оставалось только дивиться недетской силе. Лопатки под натянувшимся сарафаном торчали, угрожая прорвать застиранную ткань.

– Ленивая, зараза, – сказал лесник, набивая козью ножку, – все они ленивые.

– Откуда она у тебя? Прибилась?

– Какое прибилась? Купил за горсть патронов. Без бабы что за жизнь.

– Слушай, ей лет-то сколько?

– Да их тут замуж в восемь выдают. Эта, можно сказать, перестарок.

Девочка поставила горшок на стол. Ее смуглое лицо покраснело от натуги, тонкие ноздри раздувались.

– Жрать хочет, – сказал лесник с неудовольствием. – Эй, возьми себе, вон в миску, и вали отсюда. Шевелись, дура.

Он уловил осуждение во взгляде московского гостя и сказал с ноткой оправдания в голосе:

– Тут, когда советская власть пришла, мужики в горы ушли, да многие так и не вернулись. Бабы остались, ребятишки да старики. Кормить некому. А вообще бабы у них свое место знают. Слышь, тут лектор приезжал из района, лекцию в клубе читал, про женские права, так в актовом зале одни мужики собрались и ухохотались до колик, думали, шутит он… Комик, думали, мать его, артист, до этого как раз комик приезжал. Ладно, поехали, что ли!

Самогон отдавал сивухой, от резкого запаха его передернуло.

– Будем здоровы, что ли. – Лесник со стуком поставил пустой стакан за стол и сосредоточенно захрупал перышком дикого чеснока.

– Будем, – отозвался он неуверенно.

– Ты вот, тебя как звать? Евгений? А по фамилии? Шехтель? Еврей, что ли?

– Немец.

Лесник мрачно поглядел на него, запавшие глаза у него были обведены темными кругами.

– Были тут, – сказал он неопределенно, – тоже типа… немцы… с молотком ходили, и ящики железные. Ты зачем приехал?

– Я ищу редких животных. – Он зачерпнул горячее жаркое, подул на ложку, масло, которым была щедро приправлена еда, сильно горчило.

– Шпион, что ли? – спросил лесник добродушно.

– Почему – шпион? У меня мандат из Москвы.

– Эти, которые всюду шныряли, молотками своими тюк-тюк-тюк, у них тоже мандат был. Потом заболели все. Непонятно чем заболели, стали палаткой в степи, прикатил закрытый грузовик, вышли из него в комбинезонах, морды закрыты, побросали всех внутрь и укатили. А палатки ихние облили бензином и сожгли. Вот так.

– Я зоолог, – повторил он терпеливо.

– Зоолог. – Лесник пожал плечами. – Ну кого бить будем, зоолог?

– Для зоомузея – это как повезет. Еще от Московского зоопарка заказ есть. Красная утка, слышал о такой? Но это живьем надо.

Лесник покачал лохматой головой:

– Откуда тут утки? Разве, выше, на озере… Тут это, у водопада синяя птица живет. Синяя не подойдет тебе?

– Зимородок?

– Нет, большой, с галку. Лиловый, как чернила, ну… поет красиво.

– Это дрозд. Синий дрозд. Редкая птица.

– Нужен тебе такой? Они все время у скал крутятся. Парой. Гнездо у них там, в скалах. Ты это… дождись, пока птенцы оперятся, и волосяной петлей их из гнезда надергай. Ну, как удочкой. Там обрыв, иначе никак.

– А когда оперятся?

– Ну, еще неделя-другая.

– Тогда на обратном пути. Так нету красной утки?

– Точно говорю тебе, нет. Не видал. Ты вот что, ты в сельсовет сходи. Там председатель Игнатыч, хороший мужик, его из Рязанской области прислали, хозяйство поднимать. Ну, он и поднимает, как может. Покажешь мандат свой, он распорядится. Пионерам задание даст. Тебе чего хошь натаскают. Ну что, повторим, что ли? За успехи горного дела.

– Я не горного…

– Да один хрен! Будь здоров…

Самогон прошел по пищеводу огненным комом; он торопливо зажевал сырым плохо пропеченным хлебом («Никак, зараза, приличный хлеб выпекать не научится», – сказал с досадой лесник), по крайней мере, не подхвачу никакого проклятого лямблиоза из-за здешней воды, подумал он, это ж любую заразу выжжет.

На дворе вдруг как-то резко и быстро сделалось темно. Он встал и, отталкиваясь от бревенчатой шершавой стены, прошел на крыльцо, предполагая помочиться с него, однако торопливо застегнул штаны, увидев темную фигурку, съежившуюся на ступеньках.

– Ты чего? – Он повернул во рту непослушный язык. – Холодно же. Иди в избу.

– Он драться будет, – тихонько сказала девочка, – и за титьки хватать.

– Не будет он ничего такого, – сказал он неловко.

– А прошлый раз, когда из заготконторы приезжали, так они… – Девочка встала, длинная черная коса сползла у нее по спине между острыми бугорками. – Я на сеновал спать пойду, он пошумит-пошумит, да и заснет… А если он за ружье хвататься будет, так это он так, для куражу. Он не выстрелит, вы не думайте.

– Я не думаю. – Свежий душистый воздух коснулся лба точно холодный компресс, он ощутил, что трезвеет. Он поднял голову – небо было глубоким, черным, над крышей горели огромные, величиной с кулак звезды. На миг ему показалось, что они вращаются, как фейерверочные колеса. Он прищурился – звезды остановились, Млечный Путь между ними казался текущей фосфоресцирующей полосой тумана, вроде тех, что повисли на верхушках сосен. На миг его пересек черный силуэт совы и пропал в ночи.

Из книги «По отдаленным тропам

(Дневник натуралиста)»

«В пахнущем свежей краской сельсовете меня встретил Павел Игнатович Вяльцев, председатель овцеводческого колхоза, чьи хозяйства раскинулись на многие километры. Сейчас, весной, пастухи увели отары на летние выгоны и в селе остались только женщины, дети да старики, сидевшие на завалинках, завернувшись в свои огромные бурки.

Недавно отстроенный сельсовет служил одновременно домом Вяльцеву и его семье, сельским клубом, конторой и даже кинозалом – раз в месяц сюда приезжал киномеханик с установкой; кино пользовалось у местного населения неизменным успехом.

Отведав сытный обед, состоявший из пресных лепешек, овечьего сыра и знаменитого горского супа-шурпы, такого густого, что его, казалось, можно резать ножом, и запив его неизменным кислым молоком, я завел разговор о деле; меня несколько тревожило то, что местные жители, для которых охота была исконным занятием, вряд ли поймут ценность «бесполезных» животных. Однако Павел Игнатович меня успокоил, заверив, что он даст мне в помощь местную детвору, которой, впрочем, сейчас в селе осталось не много, да и та – младшего возраста, поскольку все, кто постарше, помогали своим отцам, работающим на выгоне. С этой целью посоветовал мне Вяльцев обратиться и к местной учительнице, Вере Алексеевне Белопольской, обучившей грамоте, счету и русскому языку несколько поколений местных детей… Я решил последовать его совету».

…Чашка была из тончайшего фарфора, чуть надтреснутая по краю, и когда он осторожно поднял ее повыше, то разглядел на донышке синие скрещенные мечи.

– Гарднер, – сказала худая темная женщина из полумрака сакли. – Забавно, да, милостивый государь? Зеленый чай с маслом – и Гарднер… Или кумыс… Проклятый царизм, душитель свобод – я ехала в ссылку, а за мной ехал гарднеровский сервиз. В ящиках, переложенный соломой. И не так уж много побилось, представляете?

Он отпил горьковатого зеленого чаю и промолчал.

– Знаете, сначала они легко приняли советскую власть. Советская власть боролась с религией. Это была не их религия, попы добрались сюда только в прошлом веке. Когда пришли Советы и прогнали попов и царских чиновников, они решили, что наконец-то все пойдет по-прежнему. Как встарь.

Он молчал.

– Сюда посылают чужаков. Бюрократов. Они ничего не понимают. А здесь совершенно особое положение. Совершенно. Каждое племя, каждый кишлак – сам по себе. И у всех – оружие. У всех. Даже у детей. Но они пока что не пускают его в ход, потому что… Здесь веками сложившееся равновесие. Паритет. Степняки, горцы. Другие…

– Есть еще и другие?

– Всегда есть другие. Я говорила этому, он меня не послушал.

– Председателю?

– Да, этому чинуше… он управлял коллективным хозяйством в Вологодской области. Молочное животноводство. Коровы-симменталки. Он пустил под нож племенное стадо коров-симменталок. Что ему делать здесь? Зачем?

Он молчал.

Глаза у нее были черные и быстрые, как у птицы, и точно так же, как у птицы, время от времени скрывались в запавших бледных веках.

– Вы из Москвы?

Он еще отхлебнул чаю. В голове слегка прояснилось – отличная штука с похмелюги этот зеленый чай.

– Да. – Он кивнул.

– И как там, в Москве?

– Холодно. Сыро… Ну, так… метрополитен вот строят. Под землей. Еще собираются строить Дворец Советов. Огромный дворец… Чтобы отовсюду было видно. Только еще проект не утвердили.

– А в Петербурге? – жадно спросила она и даже подалась вперед. – Вы давно были в Санкт-Петербурге?

– Да, – сказал он неохотно, – в Ленинграде? В прошлом году, весной.

– Как там?

– Белые ночи… как всегда. Свет, вода и ветер. Жалеете, что не вернулись в Питер?

Теперь промолчала она.

– Не жалейте, – сказал он тихо, – не надо. Вы газеты читаете?

– Иногда.

– Радио слушаете?

Она молчала. За окошком глиняной мазанки женщина что-то говорила другой женщине высоким, пронзительным голосом на незнакомом ему языке.

– Будет война, – сказал он. – Скоро.

– С немцами? – Она, склонив голову набок, прислушивалась к крикам.

– С фашистами.

– Отсюда это так… далеко.

– Вот и хорошо, – убежденно сказал он, – вам не надо в Питер. Вообще никуда не надо. Послушайте… я насчет животных. У меня мандат. От ООПа. Ну, общества охраны природы. На отстрел редких животных. И отлов. Для Московского зоопарка. Меня интересуют редкие птицы. Синий дрозд, ну это мы уже с лесником договорились. Еще красная утка.

– С Михаилом, что ли? Который с кордона?

– Да.

– Он слишком много пьет, – сказала она, – и эта Уля… она же совсем еще девочка. Я пробовала вмешаться, но… Я учила ее русскому языку и арифметике. Хорошая девочка. Способная. У них вообще способные детишки. Так вы говорите, красная утка?

– Да. Ее еще почему-то называют гусем. Ала-каз… красный гусь.

– Ничего не знаю про гусей, – она покачала головой, – но, если хотите, я поговорю с детьми. Они любят везде лазить. Может, кто и видел. Скажите, а вам не кажется странным, что Общество охраны природы дает мандат на отстрел? Если это редкое животное, как же можно его отстреливать? Его надо охранять. Защищать.

– Это для науки.

– Какая радость науке в мертвой тушке? шкурке? Что вам на самом деле тут надо?

– Черт, – он спохватился, – простите… э… великодушно.

С ней хотелось говорить на полузабытом языке детства.

– Все спрашивают меня, что мне на самом деле тут надо. Но я говорю правду. Я в юности любил природу. Был заядлым охотником. Это, конечно, странно. Любитель природы – и охотник. Но это как-то… уживается.

– Я знаю. Иван Сергеевич тоже любил природу и был заядлым охотником.

– Иван Сергеевич?

– Тургенев.

– Ах да. – Ну вот… в общем, я был изрядным шалопаем. Отец хотел, чтобы я стал инженером. Но инженер из меня не вышел. Из железа я понимаю только ружья. Потом оказалось, что и таким, как я, тоже находится применение.

– Судя по тому, что я время от времени слышу по радио, – сказала она, – вам повезло. Что не стали инженером.

– Ну, в общем, да.

Они вновь замолчали. За окном на ослепительном солнце женщины продолжали перекликаться птичьими голосами.

– И вы что же, в одиночку, без спутников?

– Что вы, у меня есть помощник. Но он сейчас в лагере, за перевалом. Там у нас основная база. Пойманных животных надо кормить, ухаживать за ними. А я вот налегке…

– И вам нужен красный гусь?

– Сейчас в Московском зоопарке планируют делать демонстрационную вольеру. Орнитофауна СССР. Есть утка-мандаринка, есть краснозобая казарка. Я их сам отлавливал. Есть приполярные гуси. А красной утки нет. Еще у меня заказ на отстрел редких хищных птиц. Бородатого ягнятника, индийского сокола…

– Не жалко?

Он подумал.

– Считается, что они приносят вред, – сказал он наконец, – бьют полезных мелких птиц. А ягнятник, понятное дело… На самом деле они охотятся за грызунами, мышами, сусликами… Они союзники человека. Так что да, жалко. А что делать? У меня заказ. Это ради науки, – повторил он беспомощно.

– У ваших ученых нет сердца. Знаете что, – она вздохнула, – воля ваша, а вам честно скажу, никогда не любила Тургенева. Есть в нем что-то… фальшивое. Россию он любил? Приезжал летом, поохотиться. Разве это – любовь? Это так, потешить ретивое. А жил во Франции, с этой… Чтобы Россию любить, в ней надо жить зимой, когда сугробы по обе стороны улицы в человечий рост… когда в Питере небо черное, пустое небо, страшное, а с него белый снег сыплется. А утром! Продышишь в окошке глазок, смотришь на улицу… там все розовое, синее… снег сверкает, как бертолетова соль. И золотые купола на розовом небе!

Она сердито тряхнула головой, в глазах у нее стояли слезы.

– Я поговорю с детьми, – сказала она, – быть может, они знают, где этот ваш красный гусь. Тут неподалеку есть заповедное озеро, слышали?

Из книги «По отдаленным тропам

(Дневник натуралиста)»

«Именно от Веры Алексеевны, которая, как выяснилось в нашей с ней беседе, была сослана сюда царскими жандармами за участие в революционной деятельности, я узнал, что поблизости есть заповедное озеро, на котором могли водиться самые разные животные, в том числе и редкие виды птиц. Эти края еще малоизучены, и многие уголки не нанесены на карту, поэтому кроки, которые были у меня с собой, давали весьма приблизительное представление о местном ландшафте. Неудивительно, что я с удовольствием принял предложение воспользоваться услугами проводника – им вызвался быть ученик Веры Алексеевны, Ахмат, благодаря ее стараниям, неплохо владевший русским языком и даже цитировавший Пушкина. Просто удивительно, как местные молодые люди тянутся к знаниям большого мира. Ахмат жадно расспрашивал меня о Москве, о достижениях науки и техники, особенно его поражали мои рассказы об успехах авиации; его привлекала сама мысль, что люди могут летать “как птицы”».

Дорога к озеру оказалась и вправду нелегкой, хотя шла под уклон. Она вилась сначала по узкой горной тропке, потом – по дну ущелья, где сейчас, в самый полдень, воздух, казалось, застыл как стекло. Следуя вдоль ручейка, змейкой извивавшегося в расселине, я вглядывался в каждый кустик, в каждую трещину – жизнь не замирала и здесь; по склонам кричали горные куропатки, перелетали с места на место саджи – крупные, размером с голубя птицы, которых за странную форму лапок называют «копытками», у своих норок столбиками стояли сурки. Мой юный проводник беспечно шел рядом со мной, время от времени подпрыгивая от избытка той беспричинной радости, которая отличает детей и молодых животных; однако он не забывал об осторожности – выломав из кустарника длинную ветку, он хлестал ей по жестким зарослям перед собой.

– Тут водятся змеи? – спросил я на всякий случай, хотя понимал, что ответ будет утвердительный, поскольку влага и холод блестящей на камнях воды неизбежно должны были привлекать змей.

– Да, – Ахмат улыбнулся, блеснув белыми зубами, – много змей. Скоро выйдем к озеру, там тоже много змей.

Эта перспектива меня не обрадовала, и я на всякий случай снял с плеча «ижевку».

Озеро открылось неожиданно, его низкие берега были почти безжизненны: песок да камень, лишь кустики облепихи, росшие кое-где, нарушали монотонность пейзажа. Отсюда и до самого горизонта простиралась каменная пустыня – нагромождение плит и мелкой гальки, скрывавшая, однако, свою, невидимую глазу жизнь.

Озеро меня разочаровало: пара лебедей-кликунов, которые при нашем приближении поспешно отплыли подальше от уреза воды, и несколько уток, в которых я узнал красноголовых и красноносых нырков. Того, что меня интересовало, здесь не было».

– Красный утка, – мальчик схватил его за рукав и потянул. Другая рука, по-прежнему сжимавшая ветку, возбужденно вспарывала воздух. – Вон, на вода. Смотри, смотри, красный утка.

– Это не то, что мне нужно, – с досадой ответил он.

Бинокль, висевший на груди, успел нагреться, стекла помутнели в испарениях, идущих от нагретой воды, в зарослях, на дальнем конце озера шебаршилась какая-то живность, но он никак не мог рассмотреть, кто именно. Мальчик возбужденно подпрыгивал рядом, его острые лопатки так и ходили под холщовой рубахой, солнечные лучи проникали, казалось, прямо в мозг, и он никак не мог сосредоточиться. Казалось, если мальчик прекратит наконец прыгать и верещать, станет легче.

Он опустил бинокль.

– Там что? – спросил он, указывая на отдаленный берег озера.

Мальчик приложил ладонь к глазам, какое-то время сосредоточенно вглядываясь.

– Можбыт, волк? – сказал он неуверенно.

«Ижевка» – плохая защита от волка. Ему на мгновение стало нехорошо в животе.

Захотелось взять мальчика за плечи и встряхнуть. Он с трудом удержался.

– Ты зачем меня сюда притащил? – спросил он сквозь зубы. – Ты говорил, здесь есть красные утки. Где красные утки?

– Вот, – удивленно сказал мальчик, явно не понимая, чего хочет от него этот большой чужой человек с неприятно светлыми глазами, – вот красный утка. Много красный утка.

Он напрягся и отчетливо сказал, желая угодить приезжему:

– Много крас-ных у-ток.

– Это не утки. – Он глубоко вдохнул, стараясь унять багровую волну гнева. – Это нырки, понятно?

– Утка, – упрямо сказал мальчик, который, в сущности, был прав. Потом, не понимая, почему человек, которому нужны были красные утки, не предпринимает никаких действий по их поимке, спросил: – Не нужен утка? Нужен камни? Я водил, показывал камни…

Гнев ушел, осталось лишь раздражение и усталость.

– Не нужны, Ахмат. Я не геолог. Я зоолог. Я занимаюсь животными.

– Тогда вот утки, – повторил мальчик. Потом подумал, поковырял босой ногой серый слоистый грунт и сказал:

– Скоро подует ветер. Плохой ветер.

Скорее всего, в этом, а не во вчерашней пьянке, и крылась причина сегодняшнего дурного настроения; в висках ломило, как бывает при перемене погоды, вероятно, виной тому был поднимающийся из степи злой ветер боам, способный поднять в воздух не только песок, но даже крупные камни. Он поднял голову и увидел, что небо помутнело и стало непрозрачным, солнечный свет плавал в нем, точно яичный желток в воде.

Мальчик вновь потянул его за рукав, на сей раз не к воде, а к скальной осыпи с чернеющими расщелинами.

– Зачем ты меня сюда тащишь? – спросил он досадливо, решив, что мальчик, видимо, предлагает ему укрыться от злого ветра в расселине, и зная по опыту, что ветер может дуть и несколько суток. – Давай лучше вернемся.

Если чуть задержаться, подумал он, возвращение может стать нелегким, поскольку ущелье станет своего рода аэродинамической трубой, а карабкаться на сей раз предстояло вверх. Но мальчик отпустил его руку и побежал к скалам; пришлось последовать за ним – не уходить же одному, оставив ребенка здесь, у озера.

Он шел поспешно, но не бежал, это было как-то несолидно, и не успел задержать Ахмата – тот нырнул в расселину и теперь стоял в полутьме, махая оттуда рукой.

Он двинулся к нему, но нога скользнула на чем-то, и когда он глянул вниз, увидел выступающую из запекшейся глины круглую желтоватую кость. Еще один череп лежал чуть дальше – он нагнулся к нему, этот скалился, не скрываясь, и зубы были крепкие, молодые.

– Что это? – сказал он, ни к кому не обращаясь. – Почему?

Но мальчик уже исчез в расселине и что-то крикнул оттуда: каменные стены перебрасывались эхом, точно мячом.

– Что? – переспросил он и, поскольку не мог ничего разобрать, кроме множащегося эха, шагнул внутрь.

Расселина привела в тесную пещеру, в которой, однако, было вовсе не так темно, как ему показалось вначале: свет, просачиваясь сквозь проломы в своде, окрашивал камень в смешенье розового и голубого. Мальчика нигде не было видно, вероятно, он вышел в одну из боковых трещин в скале, слишком тесную для взрослого человека, но вполне преодолимую для ребенка.

Еще один череп попался под ноги, он лежал сразу у входа, недоступный уколам песчинок и потому чистый и гладкий, словно давешний гарднеровский фарфор; он присел на корточки и провел ладонью по теменной кости – звездчатые швы казались неровными трещинами на выпуклом боку белой чаши.

Снаружи свистел боам.

Между ним и стеной прошла тень.

Он вскочил на ноги и отпрянул от мертвой головы; тут же спина уперлась в сырой камень – пещера была шириной всего в несколько шагов.

Змея была огромной, ее узкая голова с большими глазами чуть покачивалась на тонкой шее, совершенно непонятно было, как существо по меньшей мере полутораметровой длины могло до сих пор оставаться незамеченным. Ему показалось, что воздух вокруг приобрел характерный чуть кисловатый запах разогретой солнцем железной окалины, который обычно сопровождает рептилий.

Тьфу ты, подумал он с облегчением, это всего лишь полоз. Очень крупный, но безобидный. Похоже, здесь у него гнездо.

– Уйди, – сказал он с досадой, пытаясь как-то сориентироваться в нарастающем свисте и вое; вдуваемый в пещеру горячий воздух, наполненный песчинками, проникал в мелкие трещины и гудел в расселинах – уйди, не до тебя.

Змея уставилась на него большими неподвижными глазами, голова ее еще больше приподнялась, покачнулась взад-вперед, и он вдруг с ужасом увидел, что по бокам и чуть ниже стал надуваться капюшон. В этом медленном молчаливом танце было какое-то странное очарование; в розово-лиловом сумраке пещеры зрелище казалось не совсем правдоподобным, словно сон или малярийная спутанная греза.

Во рту пересохло, он вдруг подумал, что взял с собой слишком мало воды, а озерная вода наверняка сильно засолена, впрочем, сейчас не в этом…

Он медленно-медленно приподнял руку и стянул с плеча ремень «ижевки».

В стиснутом пространстве пещеры выстрел грянул с такой силой, что он на миг оглох. Эхо отразилось от стенок, вернулось, смешалось с затихающим звуком выстрела, запах стоял теперь совсем уж сногсшибательный, кислый и резкий. Змея свилась как пружина, распрямилась. Вновь свилась… Он, прижавшись к стене, следил за ее агонией. Ветер, ворвавшийся в расщелину, иссек его щеки тысячами игольчатых песчинок.

Вдруг стало темно, он подумал, что туча, склубившаяся из пустыни, окончательно съела солнце, но потом понял, что кто-то стоит у входа в расселину, заслоняя остатки света. Кто-то маленький.

– Ахмат?

Глаза, обожженные вспышкой выстрела и дымом, слезились.

– Не ходи дальше. – Он кашлянул саднящим горлом, – Тут змея… она, может, еще жива.

– Ты убил ее? – Голос был тихий, едва различимый в шуме песчинок. – Убил великую мать?

– Какую еще мать? – переспросил он раздраженно, потом удивленно сказал. – Уля?

Она проскользнула в пещеру, разматывая закутавший голову и лицо платок, черные косы упали, закручиваясь вокруг худенькой шеи, как две змеи.

Девочка тяжело дышала, с тяжелого халата ссыпались на пол песчаные дорожки.

– Как ты здесь, – спросил он растерянно. – Зачем?

– Я убежала. – Она тяжело дышала, ему казалось, что он видит, как быстро-быстро, точно у птицы, бьется под халатом ее сердце, пульс трепетал в ямочке у основания высокого горла. – От него… Он страшный… стоит в темноте, молчит. И глаза светятся….

– Кто? – удивился он. – Товарищ Рычков?

– Я вышла как по делам… и убежала. Ночью. Пряталась в кустах. Старуха сказала, ты пошел на озеро. Зачем ты пошел на озеро?

– Вы же сами… Ахмат…

– Ведьма велела Ахмату отдать тебя великой матери. Как тех, других… Я так и думала. Бежала-бежала… А ты ее убил. Ты сильный. Убей его. Он придет за мной, ты его убьешь. Потом убьешь старуху. Все будет хорошо.

– Что ты говоришь такое, девочка, – растерялся он, – как я могу убить человека? Он же не враг. Красноармеец, коммунист.

– Он не человек. – Она возвысила голос, перекрывая свист ветра: – Убей его, сам увидишь.

Он попятился, чуть не наступив на свившееся тело кобры, все еще дрожавшее мелкой дрожью.

Откуда мне было знать, что она сумасшедшая, подумал он, она ведь выглядела нормальной. И такая умненькая, так хорошо говорит по-русски! Ну да, сумасшедшие бывают умненькими, это какие-то такие способности, теперь она сбежала от этого Рычкова, может, убила его, а теперь все свалит на меня… Надо как-то ее успокоить, что ли… Пообещать ей, сделать вид что верю, потом отвести домой… куда – домой? В деревню? На кордон?

И куда делся мальчишка?

Здесь, в тесной пещере, рядом с мертвой змеей и живой женщиной, ему сделалось страшно, и непонятно было, от чего страшнее.

– Не хочешь на кордон, – сказал он, – ну… наверное, ты права. Давай, я отведу тебя в деревню. Переждем боам, и отведу тебя в деревню.

Ее родня продала ее леснику за горсть патронов, подумал он.

Она замотала головой так, что черные косы метнулись и поползли по груди.

– Нет-нет, в деревню нельзя. Они убьют тебя. Теперь все вместе убьют. А потом скажут, что ты сам. Пошел в темноте не туда. Упал.

– Что ты, – беспомощно повторил он, – это невозможно… председатель… он же знает. Он не позволит.

– Председатель – дурак, – сказала она презрительно, – его за то и держат.

– Они думают, я ищу камни?

Хотя это тоже бред… При чем тут камни?

– Ты ничего не понимаешь. Они убивают всех. Всех чужаков.

Она скользнула к расщелине и принюхалась. Тонкие ноздри ее раздулись.

– Боам к ночи стихнет, – сказала она.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. Боам стихнет, и мы пойдем.

– Тебя, наверное, ищут? – с надеждой предположил он.

– Ищут, – равнодушно сказала она. Ее четкий профиль темнел на фоне умирающего вечернего неба.

Нет, – подумал он, она точно не пойдет в деревню. Впрочем, ему какое дело? Она – сама по себе, он – сам по себе. С другой стороны… Если он вернется один, без нее, а она пропадет где-то в песках, не подумают ли, что это его вина… что между ними что-то было… и он заставил ее замолчать. Боже мой, обвинить можно в чем угодно, в результате он спустится с гор в компании двух мрачных мужчин с заплечными винтовками, а потом…

Она вдруг скользнула к нему и сомкнула тонкие руки у него на шее. Тело у нее было горячее, а волосы пахли горьковатым маслом, и вообще запах был какой-то нечеловеческий, сухой, острый… змеиный запах. На какой-то момент он, забывшись, прижал ее к себе, тело под плотным халатом было почти бесплотным, невесомым, потом опомнился и отстранился, почти насильно разорвав кольцо цепких, горячих рук.

– Уля, ты за кого меня… у меня дочка твоя ровесница…

– Ну и что? – прошептала она ему в ухо.

Он не ответил, но высвободился окончательно. Какое-то наваждение, – подумал он. – Что вообще происходит?

– У тебя есть жена?

– Была, – сказал он неохотно.

– Ты дома не сидишь, ездишь. – Она блеснула темными узкими глазами, – женщина одна. Ваши женщины не умеют ждать.

– Ну… между взрослыми людьми всякое бывает, Уля.

– Возьми меня с собой, – теперь она стояла, отстранившись, но дышала часто и неровно, точно после долгого бега, – в большой город. Я все, что хочешь, сделаю. Хочешь, гнездо красной утки покажу?

В город? И куда он денет девчонку, у которой еле-еле неполное среднее, и то сомнительное? Пристроит на рабфак? Там вроде дают общежитие и все такое… Понятно, что с этим Рычковым ее оставлять нельзя, но… надо же, красная утка… нет уж, красных уток с него определенно хватит. Добраться бы до лагеря, а там – свернуть палатки и домой. Может быть, пока он болтается в этой глуши, Пилипычу уже натаскали всякого зверья, Пилипычу временами удивительно везет, он способен обнаружить новый вид геккона, просто перевернув камень.

– Ну и где оно, – спросил он нехотя, просто потому, что молчание слишком уж затянулось, лишь в утихающем свисте ветра было слышно ее горячее быстрое дыхание, – это твое гнездо?

– Там, – сказала она неопределенно, показав рукой куда-то вбок.

– Там же пустыня… какие утки?

– Красная утка живет в пустыне. Ты не знал?

Он покачал головой. Красная утка в пустыне? Бред… Хотя, с другой стороны… Наверное, потому ее и не удавалось добыть после того, случайного экземпляра… Кто мог подумать, что она обитает в пустыне? Искали на озерах, по берегам рек…

– Боам стихает, – сказала она. Он и сам слышал, что свист ветра умолкает, и мелкие камни уже не колотят в стену пещеры… Она отряхнулась, как птичка, вновь подбежала к нему, схватила за руку и потянула к выходу.

– Надо сейчас! Скорее! Потом они придут!

– Кто придет? Зачем?

– Похоронить тебя! Ты сильный. Сильным удача. Пришел боам. Помешал им. Сейчас они выходят из домов. У нас есть время!

В этом страшном месте, рядом с мертвой коброй и черепом неизвестного человека у входа, рядом со свихнувшейся девчонкой (быть может, семья и поспешила от нее избавиться потому, что девочка тяжело и неизлечимо больна?), он чувствовал себя точно в ловушке, но идти за сумасшедшей, потакая ее капризам, ему тоже не хотелось. Он словно бы вовлекался в мир ее безумия – явление более распространенное, чем это принято полагать.

Тем не менее сидеть в пещере сейчас, когда боам стих, не было никакого резона.

Небо неожиданно очистилось и сейчас, черное, нависало над горами, над дальней пустыней, над черным, постепенно успокаивающимся озером, огромные страшные звезды отражались в нем, по черной воде бежали светящиеся дорожки, словно от дальних огней большого города, в тростниках всхлипывала и ворочалась какая-то птица.

Она продолжала тянуть его за рукав в сторону от тропы, ведущей в деревню, вниз, по каменистой осыпи.

Куда она меня тащит, растерянно подумал он, а если опять поднимется боам? Мы же пропадем, надо в деревню… Ну да, она навоображала себе что-то, какой-то зловещий заговор против Советской власти, вредителей каких-то, наслушалась радио, бедняга.

– Почему ты называешь свою учительницу ведьмой? – спросил он на всякий случай.

Она пожала острыми плечами.

– У нее сила. И она посылает на смерть всех, кто приходит. Она говорит, пока жива, сюда никто не придет надолго. Ни люди с кобурами, ни те, которые разрывают горы… Никто. Но ты ее убьешь. Я покажу тебе гнездо красной утки, а потом ты вернешься и убьешь старуху.

– Я не убиваю старух, – сказал он. – Я тебе что, Раскольников?

– Кто?

Ну да, Достоевского она вряд ли читала…

– Такой… жил глупый человек. Он убил одну старуху топором.

– Зачем топором? У тебя есть ружье.

– Я убиваю только редких животных.

– Зачем? – спросила она, и он вновь затруднился с ответом.

Опять объяснять про науку, про Зоологический музей? Да откуда ей вообще знать, что такое музей? И почему вдруг в нем хранятся чучела животных? Неожиданно сама идея подобного музея показалась донельзя нелепой ему самому.

Она отмахнулась узкой рукой.

– Ладно, это так… Надо уходить. Скорее. Только погоди, я наберу воды. Потом будет вода, но плохая.

Она отвязала от пояса кожаный бурдючок и присела на корточки. Там, где она коснулась воды, от берега пошла легкая рябь, и отражения звезд в черной воде зашевелились.

Какая же вода плохая, если эта – хорошая? Наверняка солоноватая, да еще полно всякой заразы, а у него даже нет котелка, вскипятить не в чем. Почти все снаряжение, чайник, котелок, запас патронов, – все осталось у Рычкова. Кто ж знал, что так обернется!

Вернуться без девчонки? Рычков его попросту прибьет. Притащить девчонку в деревню силой? Она не дастся. А если она правда его убила? Кто его видел последним? И ведь все знали, что я у него останавливался. И председатель, и выдра-народоволка! Ну и влип же я!

Уля внезапно выпрямилась, несколько серебряных круглых капель упало с фляги и с шорохом всосалось в песок.

Заросли тростника пошевелились.

Он машинально скинул с плеча ремень «ижевки» и прицелился в темноту. Уля уже была рядом с ним, ее горячее дыхание обжигало ему предплечье.

Опять волк? Что он там вообще делает – почему не уходит? Быть может, там у них логово? Волчица со щенками? Волки предпочитают не нападать на людей, но если он будет защищать свой помет…

Или это – барс? Тогда вдвойне непонятно, почему он не уходит. Барсы невероятно осторожны и не селятся в низинах.

– Стреляй! – горячо шептала Уля, словно просила о любви. – Стреляй, ну же!

– Погоди, – сказал он сквозь зубы.

Сказки про кровожадных хищников – чушь. Не может быть, чтобы дикий зверь, если у него есть возможность убежать, вот так, сразу, ни с того ни с сего бросился на человека. Весной, когда полным-полно еды, когда везде шныряют мыши-полевки, и обезумевшие от любви сурки стоят столбиками у своих норок.

Зверь прыгнул внезапно, черный на фоне черного неба, смутный силуэт, заслоняющий звезды, глаза стояли во мраке точно фосфорические зеркальца… Он почти непроизвольно передернул затвор. Вспышка на миг осветила оскаленную алую пасть, вдруг наполнившуюся кровавой пеной, белые зубы, что-то упало совсем рядом, упало и покатилось…

Он на всякий случай выстрелил еще раз, невпопад, подумав, что может испортить шкуру. В новой вспышке он ярко и коротко увидел лицо Ули, она стояла, прижав ладонь ко рту, неотрывно и восхищенно глядя темными глазами.

Да что за день сегодня, подумалось ему, то кобра, то волчара!

Он чиркнул спичкой: пляшущий огонек осветил зверя, лежавшего, уткнувшись мордой в песок и береговой плавник, и вздрогнул, непроизвольно отступив на шаг.

Зверь не был волком. Вернее, был не совсем волком.

Из книги «По отдаленным тропам

(Дневник натуралиста)»

«Непривычная форма тела лежащего у моих ног странного зверя и главное – рыже-красная окраска его густого меха заставили меня предположить, что мне удалось добыть редчайший экземпляр местного неуловимого хищника – красного волка, что до сих пор оставалось мечтой любого охотника-натуралиста. Для сотрудников зоомузея такая находка была бы настоящим подарком. Так что не могу передать, как я был возбужден неожиданной удачей. Поскольку было темно и великолепное животное, лежащее у моих ног, было освещено лишь светом скудного костерка из озерного плавника, я, однако, колебался – у животного присутствовали все характерные признаки красного волка: густая, длинная шерсть, длинный пушистый хвост, сравнительно узкая морда, большие уши… Но убитый мною зверь отличался огромными размерами: он был крупнее нашего, европейского, волка, чья высота в холке порою достигает ста сантиметров! А ведь известно, что средний красный волк несколько меньше в размерах и вдвое легче своего серого собрата! Итак, передо мной был совершенно уникальный экземпляр, который следовало сохранить для науки во что бы то ни стало.

Поскольку подобные неожиданные находки неизбежно сопутствуют профессии натуралиста, я принялся за первичную обработку туши, используя то, что было под рукой: охотничий нож и изрядный запас соли из вещевого мешка. Аккуратно сняв шкуру и выскоблив ее, я натер ее солью и сложил мездрой к мездре, чтобы соль, проникнув в ткань шкуры, обезводила ее. Теперь оставалось ждать сутки, чтобы освободившаяся жидкость в виде тузлука выступила на поверхность шкуры, потом – дать тузлуку стечь, стряхнуть сырую соль, а уж потом, не торопясь, окончательно обработать шкуру. Таким образом, был шанс привезти в Москву шкуру уникального зверя. Самое разумное в такой ситуации было на это время оставить ее в пещере, куда не проникали лучи жаркого азиатского солнца, и забрать на обратном пути. Однако что же делать с остальной тушей? Я очень хотел сохранить для науки череп животного, однако эта работа требует значительного времени, и я решил заняться ей после того, как сделаю первоочередное – сохраню ценную шкуру. Занятие это требует аккуратности и внимания – не один ценный экземпляр был, увы, испорчен небрежной обработкой…»

– Что ты делаешь? – Уля нетерпеливо притопнула ногой, обутой в высокий чувяк. – Надо бежать, бежать скорее. Отойди.

Она вдруг оттолкнула его так резко и грубо, что он чуть не упал и еле успел отвести в сторону руку с ножом.

– Не мешай, девочка, – сказал он с досадой. – Послушай, ты это зачем?

В руках у нее была остро обломанная толстая ветвь облепихового куста.

– Пусти, – сказала она, обдавая его частым горячим дыханием, – пусти, я сама. Надо так!

Она резко и коротко взмахнула отточенным концом ветки, показывая, как именно надо.

– Это еще зачем?

– Убить его, – пояснила она, удивленная его непониманием.

– Он мертв, Уля. Не бойся. Сейчас я сниму шкуру, засолю ее, мы сложим ее в пещере. Потом отделю голову…

– Нужно скорей, – повторяла Уля, лихорадочно блестя глазами, – скорей…

– Сейчас, – сказал он терпеливо, – обработаю шкуру, и пойдем. А веткой в нее тыкать нельзя. Ты ее испортишь. Мне нужна целая шкура. Понимаешь, целая?

– Они придут, – настаивала Уля, – придут, убьют нас. Я слышу, как они идут. Убей зверя, и пошли!

Именно то, что она уговаривала его убить мертвого уже зверя, и убедило его окончательно в ее безумии – страшные односельчане-преследователи и ведьма-народоволка наверняка были порождением того же болезненного бреда. А ведь на какой-то миг он ей поверил!

Она осталась стоять, вздрагивая и прикусив костяшки пальцев, рука с заостренной палкой опущена. Однако больше помешать не пыталась, пока он, тщательно выскоблив шкуру и вымыв в озере нож, не пересыпал ее солью и, аккуратно сложив, поволок в пещеру. Самое разумное было – придавить первично обработанную шкуру камнями, чтобы ускорить процесс вытягивания воды; этим он и занялся, попутно думая, что безумие Ули наверняка всем известно и никто не станет спрашивать с него, если он, вернувшись в деревню, объяснит, что бедная девочка в очередном приступе сумасшествия отказалась возвращаться к людям. Паранойя это, кажется, называется – как-то так…

Костерок у входа в пещеру отбрасывал внутрь красноватые тени, однако мешал видеть то, что происходило снаружи, ему вроде как послышалась слабая возня, тихий возглас, всплеск. Раздраженный, отряхивая ладони от едкой соли, он выглянул и наружу. Уля стояла около входа, почти вжавшись в скалу, ее бледное лицо выделялось на фоне серого камня смутным пятном. Костерок догорал, небо на востоке выцвело и стало зеленоватым, звезды потерялись в нем, а окровавленной туши волка на берегу не было – на сыром песке по направлению к озеру тянулся темный скользкий след словно бы от проползшей гигантской улитки.

В первый момент он даже не сообразил, что произошло. Потом понял.

– Ты это зачем? – спросил он растерянно.

– Он сам ушел. – Она всхлипнула и еще сильнее вдавилась в стену. – Встал и ушел. Я хотела его убить, но не успела…

Он увидел, что ветка дрожит в ее руке, и белеющий поначалу обломанный конец блестит черно и влажно.

– Хватит выдумывать, – сказал он устало, – и врать не надо.

Ненависть наконец скопилась, нашла выход, он подскочил к ней, ухватил за плечо и встряхнул.

– Такой ценный экземпляр… дура неграмотная, что наделала! Думала, выкинешь его в озеро, и я сразу пойду с тобой? Ну да… так бы я возился, пока еще голову обработаешь… А тут – раз, и все! И не с чем работать!

– Он сам ушел, – упрямо пробормотала она, – подполз к озеру и бросился в воду… теперь все… теперь он отлежится, встанет, найдет нас и убьет… Я ж говорила, надо было сразу бить.

– Говорила она, – сказал он брезгливо. Спорить с сумасшедшей было бесполезно. – Ладно… вот хотя бы шкуру сохранить теперь. Что там у тебя?

– Где?

– На плече. Что ты прячешь под халатом? Вроде мешок пустой?

– Ничего, – сказала она удивленно.

Он отпустил ее, потому что боялся, что не выдержит, встряхнет что есть силы или ударит…

– Что ж теперь… Пойдем.

– Куда? – тут же вскинулась она.

– В деревню, – сказал он терпеливо.

Она замотала головой, торопливо и жалко.

– Нельзя, – повторила она умоляюще, – нельзя в деревню. Пошли, я отведу. К красной утке отведу. Гнездо покажу.

Он с миг раздумывал. Шкуре ничего не сделается, она все равно должна лежать под гнетом по меньшей мере сутки, время у него есть. Девчонка говорит, что знает, где гнездится красная утка, быть может, и не врет… хотя как поверить сумасшедшей? Вообще, что-то тут не так, это верно. Куда, например, делся мальчишка? Быть может, учуял, что поднимается боам, бросил его и побежал домой? Прибью мерзавца, подумал он.

Как настойчиво она, однако, меня тащит! Зачем? Какой-нибудь заговор?

Бред. Я не верю в заговор. Наслушаешься этого радио…

Господи, какое счастье, что отец умер, не дожив до всего этого. Инженер, путеец, «спец»…

Он пожал плечами, поправил ружейный ремень.

– Пойдем…

Она тут же запрыгала, радостно хлопая в ладоши, словно дочка, когда он обещал ей сводить ее в зоопарк.

Он помнил эту прогулку. Дочка радовалась, останавливалась у клеток, радостно и удивленно кричала: «Папа, смотри! Смотри!» – а он мрачнел все больше. Его животные, его замечательные животные, пойманные с таким трудом, привезенные за несколько тысяч километров из самых отдаленных уголков гигантской страны, никого не интересовали. Празднично одетый народ толпился вокруг клеток с обезьянами, парни в кепках корчили рожи и тыкали обезьянам сквозь сетку окурки «Памира». Обезьяны брезгливо отворачивали сморщенные лица. Им было стыдно за людей. Нарядные женщины в жакетках и сдвинутых набок беретиках толпились у клетки с попугайчиками. Попугайчики перелетали с места на место, точно яркие вспышки, женщины ахали и изумленно прижимали к губам растопыренные наманикюренные пальчики. Отцы приподнимали на руки детей, чтобы те хорошенько разглядели могучих неподвижных львов и бенгальских тигров, перетекавших по клетке туда-сюда, туда-сюда… Но никому не нужна была ни скромная саксаульная сойка, нахохлившаяся в углу клетки с попугайчиками, ни камышовый кот, забившийся в свой домик и озиравший оттуда толпу печальными брезгливыми глазами, ни кожистые черепахи, тянувшие шеи из зеленоватой мутной воды… Он попробовал подвести к ним дочку, показать ей, рассказать, как он охотился на этих черепах, как чуть не утонул в мутной восточной реке, как вон та, самая большая, укусила его за палец (видишь шрам?), но дочка, вежливо и нетерпеливо выслушав, потянула его за руку к площадке молодняка, где плюшевые тигрята и медвежата возились, умиляя дураков-взрослых и невинных детей игрушечными и совсем нестрашными ухватками маленьких хищников.

Звезды совсем утонули в зелени и синеве, вода на озере сморщилась, словно кто-то потянул на себя водную ткань. Дальняя вершина вдруг зажглась торжествующим алым огнем.

На перевале, однако, продолжали лежать лиловые тени, и на миг ему показалось, что там, на фоне темнеющего еще неба стоят завернутые в туман черные плоские люди, точно вырезанные из черной бумаги.

– Кто это? – спросил Улю, указывая на темные фигуры.

Она быстро повернула вбок голову, охнула и схватила его за рукав.

– Бежим… это они! Это за нами! Бежим!

За минуту до этого он готов был поверить в ее безумие, но сейчас оно словно передалось и ему – страх хлестнул его по глазам: он подхватил сидор и, придерживая рукой ружейный ремень, бросился вниз по осыпи, туда, где туман лениво ворочался в лощине. Уля неслась впереди – ее верткое тело разрывало туман, оставляя за собой стремительно зарастающий след, наподобие того, что тянется за быстро идущим катером; в темных прорехах он различал ее коричневый халат и две прыгающие по спине косы. Горы как-то сами собой остались за спиной, из тумана возникали выветренные отдельно стоящие скалы причудливой формы, похожие то на сидящих людей, то и вовсе на каких-то чудовищ.

Он задыхался, сидор бил по спине, плечо горело под ружейным ремнем.

Наконец, она остановилась, привалившись к почти отвесной скале, верхушка которой опасно свесилась, грозя вот-вот рухнуть окончательно. Уля тяжело дышала – видно было, как трепещет у горла кромка холщовой рубахи.

Он тоже остановился и медленно сполз на землю, усевшись под скалой, отцепил от пояса флягу с горькой солоноватой водой, сделал один рассчитанный глоток. Вода припахивала гнилью. Протянул флягу Уле.

– На, отпей. Только немного.

Она глотнула, капелька воды потекла по смуглому маленькому подбородку.

– Я найду воду, – сказала она, словно оправдываясь. – Я умею чуять воду. И у меня еще есть. В бурдючке.

Оказывается, она не забыла прихватить с собой бурдюк.

– Не в этом дело. Будет резать в животе. Нельзя пить много после бега.

Она кивнула и вернула ему флягу.

– А вот есть нечего, – сказал он рассеянно.

Она прижала палец к губам.

– Слушай…

– Точно, – сказал он, – улары кричат. Туман поднимется, и я…

– Стрелять нельзя. – Она покачала головой и приложила палец к губам. – Услышат. Я сама…

– Эй, не… – Он не договорил, но она уже гибким, неуловимым движением отлепилась от скалы и исчезла в тумане.

Улары гулко орали свое «Уль-уль», доносившееся, казалось бы, со всех сторон, один или два кричали почти над ухом, но он так и не увидел ни одной птицы; их серовато-коричневое оперение сливалось со скалами, где они сидели.

Он беспокойно пошевелился. А если она ушла совсем? Убежала? Чего возьмешь с сумасшедшей? Он осознал, что оказался совсем один непонятно где – впрочем, взойдет солнце, можно будет определиться, вода пока есть, хотя и немного, большая часть осталась у девчонки, патроны есть… чего бояться? Чего я вообще испугался?

Он вспомнил недвижно стоящие черные фигуры. Теперь, когда туман быстро поднимался, растворяясь в бледном небе, он не был уверен, что видел их в действительности. Могло быть такое – кратковременное наваждение? Морок? Люди, живущие бок о бок с природными силами, всегда суеверны – и у этих суеверий есть основания, как бы нынешние материалисты ни старались уверять себя в обратном. Природа не разумна в человеческом смысле этого слова, но порой словно способна выделять из себя разумную волю, целеполагание, иногда дружественное человеку, иногда – враждебное. Отсюда – удивительный, ничем рационально не объяснимый опыт, с которым обязательно хотя бы однажды сталкивается любой путешественник.

Что-то выдвинулось из тени, он вздрогнул, непроизвольно схватившись за ружейный ремень, но это была Уля. Раскрасневшаяся, она торжествующе протянула ему двух мертвых птиц, едва удерживая их в тонких руках. Птицы были похожи на встопорщенные комки перьев, и когда он принял их, то понял, что головы их беспомощно болтаются еще и потому, что у обеих уларов свернуты шеи.

– Спасибо, – сказал он, поскольку больше сказать было нечего.

Она продолжала искательно глядеть ему в глаза.

– Спасибо, – повторил он, – ты молодец, Уля… Как это ты их.

И правда – как? Впрочем, местные жители всегда дадут фору городским, поскольку хотя и владеют только теми навыками, которые позволяют выжить, но уж ими владеют в совершенстве.

Вид птичьих тушек вдруг возбудил острое чувство голода, хотя меньше всего их можно было сейчас назвать аппетитными.

А костер жечь нельзя, подумал он. И, словно услышав его мысли, девочка сказала:

– Сейчас нельзя… огонь нельзя… потом.

– Хорошо, – согласился он, сглатывая слюну.

Вокруг расстилалась каменистая осыпь, постепенно переходящая в унылую буро-серую равнину, сейчас, впрочем, кое-где сбрызнутую алыми капельками маков и островками свежей зелени. Туман совсем исчез, и видно было, как стремительно, точно чудовищный летательный снаряд, взбегающее в небо солнце заливает землю ослепительным рыжим светом. В распахнувшемся, глубокой синевы небе парили черные кресты ястребов.

Он вдруг ощутил то чувство абсолютной свободы, которое испытываешь в детстве, ускользая от бдительного ока взрослых; впереди еще долгий-долгий день – целая жизнь, полная удивительных чудес и сокрытых кладов, прекрасной безответственности, ударяющей в голову, точно искрящееся на солнце ситро.

Он поправил на плече ружейный ремень, подвесил сетку с битой птицей за плечо и сказал:

– Ладно, показывай свое гнездо.

Из книги «По отдаленным тропам

(Дневник натуралиста)»

«Как хорошо идти навстречу новым удивительным приключениям, новым местам и животным ранним утром, когда солнце еще не раскалило добела окрестные каменистые равнины! Вещевой мешок («сидор») не липнет к спине, воздух прозрачен и чист, как бывает только в предгорьях, а местность вокруг, несмотря на свой суровый и неприютный вид, полна жизни. Пересвистываются сурки, то взлетают, трепеща крыльями, то вновь стайкой рассаживаются на сероватой почве светлые легкокрылые птички – рогатые жаворонки, парят в восходящих воздушных потоках ястребы, словно вышивая крестиком ярко-синее небо. Любой путешественник знает, как интересен и разнообразен даже самый неприветливый с виду ландшафт, тем более что меня гнало радостное предчувствие, знакомое любому натуралисту, – девочка Уля, воспитанница лесника Михаила Рычкова, согласилась показать мне гнездо редчайшей красной утки, которая, по ее словам, обитает именно в такой вот, необычной для водоплавающих птиц местности.

Можете представить мое нетерпение и радость – шкура редчайшего животного, красного волка уже стала замечательным итогом этой поездки, а теперь мне предстояло новое интересное открытие! Идти, однако, становилось все труднее – любой, когда-либо бывавший в этих краях, знает, сколь беспощадно местное солнце, особенно весной!»

Он нахлобучил на уши обтрепанную войлочную шляпу и теперь шел в своей собственной маленькой тени. Это была единственная тень в пределах досягаемости – стоящее в зените словно бы неподвижно солнце лишило теней камни и пучки травы, отчего все стало казаться плоским и каким-то ненастоящим. Даже сквозь подошвы сапог чувствовался идущий от земли сухой жар.

Воздух дрожал и преломлялся, отчего редкие маки плясали в воздухе, как язычки пламени. Отчаянно хотелось пить. Он глотнул из фляги уже начавшую припахивать воду и долго держал ее во рту. На какое-то время это помогло.

Неожиданно ему пришло на ум, что всему случившемуся есть вполне рациональное объяснение: скажем, укрытая в горах опийная плантация, о существовании которой ни в коем случае не должны знать чужаки, – старуха и председатель наверняка в доле, а странная болезнь геологов (что, кстати, они все-таки тут искали?), возможно, объясняется не столько инфекцией, сколько злоумышленным отравлением. С ним самим, однако, другое дело – он путешествует в одиночку, и проще выдать его гибель за несчастный случай или просто заморочить ему голову так, чтобы он и не думал об укромных долинах в сердце гор.

Но если здесь неподалеку и правда опиумная плантация, тогда кто забирает сырье?

– Уля?

– Да? – Девочка быстро обернулась к нему. Жару она переносила легко, даже не скинула свой тяжелый халат, только над бровями блестели бисеринки пота.

– В деревню часто приходят… чужие люди?

Уля быстро пожала плечами. Похоже, она не очень поняла суть вопроса.

– Лектор приезжал. Из района. Еще заготовители. Продукцию принимать. А один раз даже кино показывали.

Она оживилась:

– Погасили свет в клубе, повесили белую тряпку, и там… ох ты! Картинки двигаются, смешно так. Большой город показывали. Люди за гробом шли, играли веселую музыку. Еще друг друга дудками по голове били.

– «Веселые ребята», – сказал он, – да…

Нет, вряд ли заготовители. Просто кто-то приходит тайными горными тропами, граница здесь, в горах до сих пор линия чисто умозрительная.

– Почему играли веселую музыку, если похороны? У вас всегда так делают?

– Нет. – Он в затруднении наморщил лоб. – Это комедия, для смеха, понимаешь… там не было покойника, просто они так тренировались. Учились хорошо играть музыку.

– Когда ты возьмешь меня в город, я тоже буду смотреть, как они ходят по улицам за гробом!

– Думаю, – сказал он, – что они уже больше не ходят по улицам за гробом. Они уже научились играть…

– Тогда, – она чуть заметно пожала плечами, – я просто посмотрю на дома. Я видела, там очень большие дома. Они там еще есть?

– Да, – сказал он, – большие дома еще есть.

Он возьмет ее в город? Он обещал ей? Или нет? События прошедшего дня воспринимались как-то смутно, колебались, казались то больше, то меньше, словно видимые сквозь линзу раскаленного воздуха. Черт, как вообще все неловко получилось. Далеко впереди, у самого горизонта в небе дрожало пятно света. Солончак? Озеро? Впрочем, подумал он, неважно, если озеро, то наверняка соленое, с дурной мертвой водой.

Мухи стали кружиться вокруг тяжелых птичьих тушек – и откуда только они тут берутся? Уля обеспокоенно потянула носом, потом печально сказала:

– Плохо. Нужно скорее съесть.

Запеченные в наспех вырытой глиняной яме птицы показались необычайно вкусными, но чтобы протолкнуть мясо в пересохшее горло, ушла почти вся вода. Девчонка, впрочем, уверяла, что вскоре, ближе к закату, они выйдут к воде. Врала? Или и впрямь чуяла воду? Звери и птицы наверняка способны определять, где вода, даже с расстояния нескольких километров, но чтобы человек…

– Ты больше не боишься, что нас найдут по запаху дыма? – на всякий случай спросил он, и тут же одернул сам себя; сейчас девочка казалось почти нормальной, а он нечаянно мог вновь возбудить в ней очередной приступ подозрительности.

Уля равнодушно пожала плечами:

– Сейчас не опасно. Вечером будет опасно. Надо спешить. Нужны силы. Нужно кушать.

– Вот как, – неловко сказал он, – значит, вечером…

Рытвины и трещины в почве сменились плотным жестким грунтом, и он вдруг понял, что они идут по старой, убитой, припорошенной пылью дороге. И это в пустынной местности, где до ближайшего города несколько дней нужно трястись на грузовике?

– Откуда дорога, Уля?

Девочка рассеянно отозвалась:

– Когда-то давно. Большой человек. Много людей. Очень давно.

Он знал, везде, от гор до соленого внутреннего моря, ходили рассказы о воинах Чингисхана, точно могучий поток переваливших через здешние холмы и пустыни. Местные жители уверяли, что странные пирамидальные насыпи камней, возвышающиеся тут и там, поставили по велению грозного хана его воины – каждый всадник положил по камню, а в результате – огромные холмы по всей выжженной степи. Но не по дороге же они скакали на своих мохноногих лошадках?

Местность вокруг мало-помалу начала оживать: пролетели с гортанными криками белобрюхие рябки, с неба доносились песни жаворонков, а высоко над ними парил в вышине черный крест ястреба. Он машинально было потянулся к ружейному ремню, но Уля быстро положила ему на локоть маленькую смуглую руку.

– Нельзя, – сердито сказала она, блестя зубами, – нельзя. Зачем?

И правда, зачем? Он вдруг подумал, что и не заметил, как его страстный интерес ко всему живому превратился в механическую тягу к убийству. Но когда-то же это произошло.

До сих пор он отговаривался тем, что его профессия важна для науки. Что тихони-студенты, громогласные шумные аспирантки с папиросой в желтых, с обкусанными ногтями пальцах, старенькие профессора – очки в тонкой золоченой оправе, козлиная бородка, бледные руки в старческих пятнах – когда эти люди последний раз были в поле? – будут изучать привезенные им из дальних странствий бесценные экспонаты, наверняка узнают что-то новое, важное и интересное. Что? Что вообще можно узнать, рассматривая шкурку мертвой птицы, мертвого зверя – пускай и обработанную по всем правилам таксидермического искусства. Определить их принадлежность к редкому и исчезающему виду? Ну ладно, определили. Дальше-то что?

– Извини, Уля, это я так… по привычке.

– Ты тоже будешь большой человек, – непоследовательно сказала Уля, – тебе не надо будет убивать. Покажешь пальцем – и все.

– И все… Ясно. Долго еще идти?

– Нет.

На рыжем иссохшем грунте наконец-то появились тени. Свет, отбрасываемый в небо далеким солончаком, сделался алым – в потемневшем глубоко синем небе плавало огненное пятно. Уля начала беспокоиться – она вздрагивала и быстро, торопливо оглядывала окрестности, точно вот-вот готовая вспорхнуть птичка.

– Ты чего? – на всякий случай спросил он.

Она приложила тонкий смуглый с беловатым полумесяцем ноготка палец к губам, прислушалась, покачала головой. Он на всякий случай тоже осмотрелся – девчонка обладала удивительным свойством, ее страх передавался ему с той невероятной скоростью, с какой лесной пожар охватывает еще крепкие зеленые деревья.

Только теперь стало ясно – то, что он поначалу принял за холмы, оказалось занесенными песком и щебнем куполообразными древними постройками; стены из растрескавшейся глины, кое-где грозившие вот-вот обрушиться.

Надо же… впрочем, на подобные оставленные поселения в этом краю он наталкивался – и не однажды. Все дело в воде. Уходит вода, уходят люди.

– Тут есть вода, – сказала Уля, точно угадав его мысли. – Совсем мало. Но есть.

– Хорошо, – он пожал плечами.

Похоже, им придется заночевать здесь. На деле ночь в таких развалинах опасней, чем под открытым небом. Оставленные людьми жилища занимают не только филины и домовые сычики, степные кошки и лисы, но и ядовитые змеи и скорпионы.

Солнце опустилось еще ниже, в неподвижном воздухе висела красновато-золотистая пыль, все вокруг, казалось, было присыпано этой пылью, бархатно-переливчатой, точно пыльца на крыльях бабочки. Бурая растрескавшаяся земля тоже оказалась теперь где багряно-золотой, где лиловой, и среди этих быстро движущихся, теней ему вдруг почудилось какое-то шевеление за камнем, влажный красноватый отблеск, словно бы там, припав к земле, прятался кто-то, облитый сгустившейся на жаре бычьей кровью.

Он застыл, положив руку на ружейный ремень, но вокруг было тихо, только зудели вдалеке, на грани слышимости, невесть откуда взявшиеся зеленые мясные мухи.

– Я говорила, надо было убить его, – прошептала Уля.

Он досадливо дернул головой.

Галлюцинация. Голову напекло.

Чушь, не может быть у двух человек сразу одинаковая галлюцинация. Или может?

Не галлюцинация – иллюзия. Воздушные зеркала, выпуклые и вогнутые воздушные линзы, любой предмет кажется то больше, то меньше, чем он есть на самом деле; то, что прячется там, за обломком скалы – просто раненая лиса, их тут полно. Отсюда и мухи.

– Сейчас светло, – Уля по-прежнему говорила шепотом, – надо успеть. Когда станет темно, будет совсем плохо.

Он хмыкнул. Ночь в пустыне наступает стремительно.

– Смотри! Смотри!

Она схватила его за руку. Пальцы у нее были цепкие и горячие.

Сначала он не понял – птицы и птицы. Потом спохватился – пара уток летела над глинистыми холмами, порой почти касаясь земли. Утки действительно были красными – ярко-алыми, с пурпурным и золотистым отливом – лишь миг спустя он понял, что всему виной яростный закат, окрасивший их оперенье в тона, скорее присущие радостным птицам райских островов.

– За ними. – Уля подпрыгивала от нетерпения, продолжая тянуть его за руку. – Туда, туда.

Утки, пролетев еще немного, уселись на купол полуразрушенного древнего строения. Они все еще казались красными – но уже цвета дотлевающих угольев. Самые обычные птицы. В отличие от него самого, они были частью окружающего ландшафта. Они были дома.

– Туда, – торопила Уля.

Он вырвал руку. На запястье остались красные следы от ее маленьких пальцев.

– Уля, – сказал он, – я передумал.

– Ты что? – Ее узкие глаза отразили уходящий огонь заката. – Дурак? Нельзя «передумал». Надо скорей!

– Зачем? – спросил он.

– Гнездо. Они покажут гнездо!

Он покачал головой и понял, что звук, все время тревожащий его, умолк. Мухи прекратили жужжать и пропали – близилась ночь.

– Уля, – сказал он шепотом, потому что в небе стали медленно зажигаться зеленые звезды и мир вокруг настоятельно требовал молчания и тихой нежности. – Уля, зачем все это? Я больше не хочу ловить животных. Не хочу их убивать. Даже эти зоопарки, эти вольеры… Да, я знаю, ходить вот так, с ружьем и силками, – это побег, единственный способ побега в наше время, другого способа нет, в городе сейчас гораздо легче пропасть, чем в горах, смешно да? По городу ночью ездят черные машины, бесшумные машины, и люди, перетянутые в рюмочку скрипучими ремнями, люди с кожаными портупеями, входят в подъезды чужих домов и уходят с добычей. И пока ты там, это может случиться с тобой в любую минуту. Как это случилось с моим профессором. С отцовским сослуживцем. С моим соседом-командармом… Но разве я не стал таким же воронком в ночи – для малых сих? Клетка в зоопарке, из которой выход – только в мусорную печь… десять лет без права переписки… какая разница? У них маленькая жизнь, полная опасностей, – лиса там, сова в ночи, я не знаю… ну а я – как бы сверх того. Как бы лишнее зло, карающий огонь, судьба, мельница смерти, разлука с близкими, с домом… Зачем мне это? Я устал, Уля. Каждый раз, когда я возвращаюсь в город… моя жизнь прекращается. Я не живу, я просто считаю дни до новой экспедиции. До нового поля. Но ведь есть другие способы выжить. Ведь можно просто… поселиться в заповеднике, на кордоне… никуда не уезжать, смотреть, как природа меняет наряды, как…

Ему ни с того ни сего вспомнился веселый бешеный взгляд Михаила Рычкова, и он осекся.

– Или уехать в маленький город, – сказал он безнадежно, – совсем маленький. Учить детей. Ходить с ними в походы по родному краю… Разве это не…

Уля вдруг толкнула его кулачком в грудь так злобно и яростно, что он не удержался, пошатнулся и с размаху сел на сухую землю.

– Ты что? – спросил он растерянно. – С ума сошла?

Вопрос прозвучал нелепо – поскольку мысль о безумии Ули все время маячила где-то на задворках сознания. Он остался один на один с сумасшедшей – в совершенно безлюдной, дикой местности.

Уля вдруг выругалась, замысловато и крепко, чего он никак не мог ожидать от скромной местной девочки. Скорее всего, сказалась суровая школа Рычкова.

– Э! – сказал он. – Полегче!

– Ты зачем? – Теперь она плакала злыми сухими слезами. – Зачем говорил? Зачем врал? Говорил, ищешь красную утку. Я поверила. Привела тебя. А сам…

– Я не врал, – сказал он беспомощно. – Я просто… ну вот подумай, Уля… вот сейчас я поймаю взрослую особь… взрослую птицу…

– Нет!

– Посажу ее… куда? В мешок? У меня есть специальный такой мешок. Увезу ее от ее пары, от ее гнезда. От ее дома.

– Нет! Гнездо! Гнездо!

– Что?

– Нужно гнездо, птица покажет! Покажет, где гнездо!

– Да мне и не заказывали гнездо, Уля. Разве что… птенца тоже нелегко довезти, впрочем.

– Тебе не нужно гнездо? – изумленно спросила Уля, закатившееся солнце продолжало страшно и неестественно полыхать в ее черных глазах. – Зачем ты врал? Значит, ты ищешь камни? Как искали те, мертвые?

– Какие мертвые? Какие камни? Да что вы все твердите одно и то же!

– Страшные камни, камни-убийцы. Те, что молчат, лежат и убивают.

– Нет, – сказал он сердито, – ничего я знать не знаю ни про какие камни-убийцы. Я ищу животных. Искал. Тьфу ты!

– Тогда пошли, найдем гнездо.

Опять двадцать пять. Разговор пошел по кругу, впрочем, от сумасшедшей чего ждать? Хуже всего было то, что и в своей собственной нормальности он уже не был уверен. Что тут творится такое, что сводит людей с ума?

– Уля, – сказал он проникновенно, – ну его, это гнездо. Лучше давай выбираться отсюда. Ты говорила, тут есть вода. Наберем воды и пойдем. Ночью, по холодку. Где тут вообще ближайший населенный пункт?

Уля как-то странно замычала, неразборчиво, словно сжимала зубами тряпку.

Он в ужасе взглянул на нее: бледное пятно лица плавало в наступивших сумерках, словно воздушный шарик. Она бессмысленно таращилась, пытаясь что-то выговорить, и он, проследив направление ее взгляда, тоже окаменел.

То, что пряталось за камнем, теперь стояло перед ними, пошатываясь на четырех лапах – влажно и черно блестя в полумраке; глаза, самосветящиеся бледным молочным светом, выкачены как два мутных рыбьих пузыря…

– Это… – Он понимал, что нужно стрелять, но не мог заставить себя пошевелиться. – О господи!

«От страха ночного и от стрелы, летящей днем» – неожиданно всплыло в памяти, а он и думать забыл, что помнит.

Зверь стоял, покачиваясь на высоких ногах, потом медленно припал к земле. Все движения его были замедлены, точно он двигался в воде, но не оставляли сомнения в намерениях животного. Уля взвизгнула и бросилась прочь, слепо, не разбирая дороги, он, сбросив наваждение, сумел наконец преодолеть столбняк, подхватил ружье и выстрелил – бессознательно, поскольку разум его все еще не в состоянии был осмыслить происходящее. Вспышка на миг выхватила из темноты алое влажное мясо морды, белые глаза без век, оголенные до корней острые зубы.

Отдача ударила в плечо, одновременно выстрел отбросил нечто, заскулившее и перевернувшееся на лапах, и только когда он увидел, как нечто медленно, неуверенно, но упрямо вновь поднимается с земли, он тоже бросился бежать, как утопающий за соломинку хватаясь за бесполезную «ижевку», которая сейчас только мешала ему в беге. За ним двигался влажный, блестящий сгусток тьмы.

Он петлял между полуразрушенными стенами древних строений, чьи купола сейчас темнели на фоне усыпанного звездами неба, один раз вспугнул большую мягкую сову, которая, гугукнув, чиркнула ему по лицу пушистым крылом и нырнула во тьму, потом развалины как-то незаметно кончились, пошли низкие холмики, было ни черта не разобрать, но тварь почему-то отстала, и он, стоя под огромным, страшным звездным небом, наконец-то смог осмотреться.

Его окружали низкие холмы, поросшие скудным жестким кустарником, частью полузасыпанные, обрушившиеся сами в себя, с чернеющими провалами, и он понял, что стоит на старом брошенном кладбище. Такие могилы – просто ямы в земле, перекрытые жесткими ветками кустарника и присыпанные сухой землей так, что сверху образуется небольшой холмик, – были ему знакомы; со временем они становились не только прибежищем мертвецов, но жилищем барсуков и лисиц, степных кошек и крупных сов…

Один холм был выше и длиннее других – темный горб на фоне текучего сияния Млечного Пути, и оттуда, из-под него, из черного провала в земле, доносились какие-то звуки.

Он прислушался, по-прежнему держа ладонь на остывающем стволе ружья. Словно бы шипел и ворчал какой-то зверь, степная кошка, что ли, но потом он разобрал искаженную эхом человечью речь:

– Сюда! Сюда!

Бледное пятно показалось в яме, блеснули глаза – алым, почему алым? – узкая рука, повернутая к нему бледной ладошкой, парила в воздухе, точно огромная ночная бабочка. Он, не смея повернуться спиной к равнодушным, облитым звездным светом холмам, боком протиснулся в тесный провал.

– Уля? – шепотом спросил он темноту.

– Он сюда не пойдет. Ему нельзя.

– Приятно это слышать, – сказал он устало.

– Не убил его. – В темноте он слышал ее тяжелое, со всхлипом, дыхание. – Зачем? Я говорила, надо убить!

– А его вообще… – от нелепости произнесенного горло напряглось, и голос получился чужим, не его, – можно убить?

Он не видел, как она пожала плечами, но черная коса, скользнув, прошуршала по шелку халата.

– Можно. Если серебром. Или если проткнуть сердце острой палкой. Или отрезать голову. Тогда можно. Тогда хорошо.

– Серебром, – сказал он, – хм… понятно. То есть… – Господи, что я такое говорю! – Он вообще кто, Уля?

– Зверь. – Ее дыхание, точно бабочка, трепетало у него на щеке. – Человек. Зверь. Все сразу. Чужак.

– Чужак?

– У нас таких давно не было. Старики рассказывали. Приходят с севера. Чужаки. Мы их боимся.

Я, наверное, сплю, подумал он, только сон какой-то вязкий. Хочешь выбраться, а не можешь.

– Отдали меня ему, чтобы был доволен. Чтобы никого не трогал. Я боялась, плакала, все равно отдали. Я два раза убегала, он меня находил. Всегда находил. Бил после. Крепко. А ты сильный. Ты меня увезешь. Увезешь ведь?

Если это сон, подумал он, тогда ладно. Тогда можно.

– Увезу, – сказал он.

Он обнял ее одной рукой – второй он придерживал ружье, поставив его между колен. Она прильнула к нему, она была горячая и по-прежнему пахла раскаленным на солнце металлом и горьким маслом. Грудь у нее была маленькая, точно у мальчика. А вот целоваться она не умела. Совсем.

– Ты будешь большим, – бормотала она горячечно, – будешь сильным. Теперь ничего. Не страшно. Мы уже совсем рядом.

Совсем рядом с чем? – хотел спросить он, но не спросил.

Темнота обволакивала их, как сухое войлочное одеяло, она и пахла, как сухое войлочное одеяло – пылью, горячей шерстью, чуть-чуть мышиным пометом.

Вверху, в проломе виднелось небо. Отсюда казалось, что звезд неимоверно много, некоторые из них были круглые, точно плоды, некоторые – словно бы шевелились, точно амебы или инфузории, а некоторые сверкали, как огни на елке, переливаясь синим, красным, желтым… Он никогда не видел такого звездного неба.

Он пошевелился; яма – в сущности, могила, – оказалась неожиданно просторной, он смог распрямить спину и даже привстать с колен, не касаясь при этом ни стен, ни земляного свода. Теперь он вспомнил, что и насыпь над могилой была гораздо выше и длиннее, чем над остальными; раза в два, а то и больше.

– Странная могила, – сказал он, чтобы сказать хоть что-то. – Почему такая большая?

– Так ведь это могила великана, – отозвалась Уля тоненьким голосом.

Ну да, верно. Почти на каждом кладбище здесь есть такая вот могила великана – скорее всего, групповое захоронение или место упокоения местного князька. Никто не помнит, что там внутри, но если спросишь, все говорят – могила великана.

– Здесь, наверное, есть змеи, – сказал он.

– Ну да. Змеи и лисы. Пойдем.

Она тихонько потянула его за рукав. Он пошевелил рукой и наткнулся на что-то холодное, гладкое, но тут же понял, что это ствол отставленной в сторону «ижевки». Он какое-то время колебался, потом отнял руку – если что, все равно стрелять в таком замкнутом пространстве равносильно самоубийству.

– Ты же говорила, выходить нельзя. – Он вдруг осознал, что вполне прижился внутри своего сна. Действительно, чему удивляться? Нельзя так нельзя. Снаружи, видите ли, караулит тварь с содранной кожей… ну да, бывает.

– Гнездо, – сказала она упрямо.

– Уля, – он покрутил головой, некстати осознав, что хочет пить, – ну подумай… куда нам сейчас это гнездо? Что мы его – с собой потащим? Зачем? Я тебя и так возьму с собой, я ж обещал…

(Если это сон, она просто растворится в нем, исчезнет, как ложка сахара в воде, если нет… документов-то у нее наверняка нет, никаких. Ладно, что-нибудь придумаем. Тем более, это все-таки сон).

– Нужно гнездо, – твердила Уля, продолжая тащить его за собой с той особой силой, которую поначалу в ней было трудно предположить.

Он покорно сделал несколько шагов во влажную тьму (наверное, здесь где-то действительно есть вода!), ударился макушкой о свод, пригнул голову, потом согнулся почти пополам, потому что коридор становился все уже и ниже, Уля шла впереди, юркая и невидимая во тьме, как ящерица-геккон.

Наконец тем шестым чувством, которое просыпается у людей, временно лишенных способности видеть окружающее, он угадал, что пространство расступилось, и он теперь стоит в некоей подземной полости, укрытой сверху плотным глиняным горбом.

– Ну и? – спросил он на всякий случай.

Уля молчала, звук ее дыхания мячиком отскакивал от гулких стен.

Он порылся в кармане, на ощупь достал обернутую вощеной тканью «ландриновую» жестянку со спичками, чиркнул. Красноватое пламя, отнесенное в сторону лаза, откуда они только что выбрались, осветило красно-бурое земляное возвышение, обрывки ковра, когда-то пестрого, а сейчас тусклого, точно изъеденная сыростью половая тряпка, вытянувшиеся на глиняном ложе кости.

– Ох, – сказал он.

Уля по-прежнему молча подобрала с земли сухую ветку и сосредоточенно подала ее ему. Но спичка погасла раньше, чем от нее успело загореться дерево, и в наступившей страшной, слепой темноте он поспешно чиркнул новой спичкой.

Новый красноватый огонек осветил длинные берцовые кости, длинные, уложенные вдоль тела огромные кости рук, огромный череп с чудовищными выступающими надбровными дугами и глубоко ушедшими в кость глазницами.

– Это… что? – спросил он растерянно.

Акромегалоид? Чудовищное врожденное уродство? В лежащем на спине костяке было по приблизительным прикидкам метра два с половиной росту. Кости рук и ног – грубые, плотные, – были под стать черепу, который, подумал он, мог с успехом противостоять прямому ружейному выстрелу.

– Великан, – чуть удивленная его непонятливостью, ответила Уля.

– Но это же… не человек!

– Конечно, нет, – сказала Уля терпеливо, как ребенку. – Это великан. Защитник. В каждом селении был такой. Они защищали людей от тех, кто приходит в ночи. Потом все умерли, но все равно защищают. Поэтому те, ночные, чужие, не могут пройти сюда. Им нельзя. Здесь защитник. Хозяин.

Она как-то очень по-взрослому, по-бабьи сцепила руки на животе и низко поклонилась великану. Ее черные волосы, аккуратно разделенные на прямой пробор, масляно блеснули в свете импровизированного факела.

Может быть, гигантопитек, продолжал лихорадочно думать он. Ну, считается, они вымерли еще когда людей здесь и не было, но вот выжили же гориллы в Африке. Может, их уберегли местные суеверия, почтение, которое проявляли к ним беззащитные перед внешним миром, запуганные туземные племена?

Всему должно быть рациональное объяснение, подумал он… и той твари, которая преследовала их среди развалин, наверняка найдется какое-то рациональное объяснение, ну, если я все-таки не сплю, конечно.

– Великан, – повторил он послушно, – понятно. Спасибо, что показала.

– Какое «спасибо»! – Уля опять начинала сердиться. – Зачем «спасибо»! Пойдем, тут гнездо. Надо гнездо.

– Тут?

– Конечно. Красная утка гнездится в могиле великана, ты не знал? Конечно, не знал. Ваши не знают таких вещей.

Он опять огляделся. Никакого гнезда в пределах видимости не было, зато в стенах чернело множество отнорков, сырость и характерный запах явно исходили именно оттуда.

Из книги «По отдаленным тропам

(Дневник натуралиста)»

«Кто только не живет в старых степных могилах! Благодаря их характерной конструкции (яма, перекрытая ветками и хворостом, с насыпным холмом) в них со временем образуются провалы, сквозь которые проникают самые разнообразные животные – пернатые и четвероногие. Эти искусственные, созданные человеком совсем для других целей убежища населяют дикие кошки, степные лисицы-фенеки, отличающиеся от обычных лисиц огромными ушами, увеличивающими площадь испарения жидкостей тела, что в жарких условиях немаловажно, барсуки, а из птиц – домовые сычики и филины. Гнездится в заброшенных могилах и красная утка.

Чтобы узнать, в какой именно могиле старого кладбища она устроила свое гнездо, достаточно проследить за самкой, однако здесь мне помог случай: я решил исследовать то странное сооружение, которое местные называют «могилой великана». Обычно это очень крупная насыпь, которую можно найти на любом старом кладбище, и, разумеется, я не мог не гадать, что она под собой скрывает. Воспользовавшись тем, что пресловутая «могила великана» давно обрушилась, я заглянул в пролом. Никакого «великана» в могиле, разумеется, не было, хотя пожелтевшие обломки костей наводили на мысль о каком-то давнем захоронении, но здесь меня поджидала неожиданная находка совершенно иного рода – из тех, что столь приятны любому натуралисту…»

Почти из всех отнорков сверкали чьи-то глаза, отчего казалось, что кто-то выставил во мраке несколько пар красноватых и зеленых круглых маленьких зеркал. Животные, обычно избегающие человека, сейчас выглядывали из своих убежищ, тлеющая ветка выхватывала из тьмы то острую мордочку лисы, то черно-белую полоску на носу барсука, то странно человеческое лицо крохотного домового сычика… самые разные твари сидели на пороге своих жилищ, и блестящие цветные зеркальца неотрывно следили за ним.

И тогда он сказал то, чего вовсе не собирался говорить.

Он сказал:

– Простите меня.

Поскольку не было здесь ни одного создания, чьего маленького собрата не держал бы он, окровавленного, в руках, не снимал шкурку, не ставил бы капканы или силки… Он вдруг, неизвестно почему, вспомнил заснеженную казахскую степь, которую пересекает скорый поезд, и там, за окном уютного, жарко натопленного купе серое небо сливается с серой поземкой, и тащится сквозь эту мутную мглу одинокий хромающий волк, волоча за собой намертво вцепившийся в лапу охотничий капкан.

Животные по-прежнему неподвижно сидели на порогах своих маленьких жилищ, лиса вылизывала лапу, держа ее на весу и широко растопырив черные острые пальчики.

– Уля, – сказал он. – Уля… Они говорят, что Бога нет, эти атеисты, лекторы, агитаторы… люди в портупеях, в бескозырках, кто там еще… Они сбросили наземь колокола и превратили церкви в овощехранилища и скотобойни. Они смеются над старухами, они точно знают, что они правы. Что никто с нас не спросит. Никогда. За то, что мы натворили здесь, – никто не спросит. А если все-таки Бог есть? Как ты думаешь, Уля? Он же не только наш Бог. Он ведь и их Бог тоже. Все это – его создания, его твари, и, когда мы окажемся там… где все мы в конце концов оказываемся, кто подойдет к нам первым? Кто встретит нас у райских врат? А что, если, Уля, нам преградит путь не суровый старик с ключами за поясом, а вот эти… если они будут сидеть у входа, окровавленные, с перебитыми лапами? Все эти собаки Павлова? Все экспонаты зоомузеев, все лягушки с рассеченным хребтом, обезглавленные, все лошади Гражданской с перебитыми ногами, все… Как ты думаешь, Уля?

– Не понимаю, что ты говоришь, – сердито сказала Уля, – надо скорей. Почему ты все время говоришь? Не надо говорить, надо ходить.

Она указала на единственную пустующую нору, зияющую темнотой.

– Я не хочу, Уля, – сказал он, – мне не надо. Уйдем отсюда. Утром просто уйдем отсюда, ладно?

– Ты ничего не понял. – Уля печально покачала головой, и он услышал, как звякнули вплетенные в косы серебряные кольца. – Ты должен. Иначе мы умрем. Они нас убьют.

– Кто? – Плоские фосфорические зеркальца смотрели на него, не мигая. – Эти?

– Почему – эти? Эти – наши братья. Наши предки. Они нас любят.

– За что им нас любить, Уля?

– Потому что они – наши братья, – удивляясь его непонятливости, пояснила Уля. – Ты же любишь своего брата?

– Я ненавижу своего брата. Мой брат – трусливый самодовольный чиновник. Как это… служащий. Я не понимаю, как у такого отца, в такой семье мог вырасти такой сын… черт, что я несу!

– Значит, это не твой брат, – логично сказала Уля, – вот твои братья. Они ждут. Они рады тебе. Иди. Я не могу. Ты должен.

– Должен что?

– Загляни в гнездо, – сказала Уля, беря у него факел и становясь так, что свет падал у него из-за плеча расширяющимся и тускнеющим конусом.

Он неохотно опустился на колени, и, упершись руками в сырую плотно сбитую землю, засунул голову в отверстие и тут же отдернул ее, услышав громкое шипение. Судя по звуку, змея была очень крупная, не меньше той, что он убил у озера.

– Ты что? – спросила Уля за спиной.

– Змея, – сказал он, тяжело дыша. Руки, упирающиеся в грунт, вдруг мелко затряслись, а на лбу выступил холодный пот. – Там змея.

– Там нет змеи, – сказала Уля.

– Но вот же… шипит!

Уля тоже присела на корточки, отчего свет факела стал ближе и точнее, и он увидел, что шипит, широко раскрывая клюв, испуганная утка, сидящая на растрепанном гнезде из веток и соломы. Ее круглый глаз, обращенный к факелу, отсвечивал рыжим и красным, но сама она вовсе не была красной, так, буроватой, с грязно-белой полосой на крыле. Должно быть, потому, что самка, подумал он рассеянно, уточки обычно окрашены скромнее селезней. А когда он видел эту пару в первый и последний раз, они были облиты красными лучами заката.

Утка, увидев, что шипением страшных больших хищников напугать не удалось, приподнялась на гнезде, растопырив крылья, смешно и жалко раскрывая клюв, отчего стал виден маленький острый язык.

– Черт, – сказал он. – Уля, что ты хочешь, чтобы я сделал? Ну, жалко же!

– Дорогая, – сказала Уля тоненько за его спиной. – Уважаемая! Сойди, пожалуйста, с гнезда. Ты сама знаешь, за чем мы пришли.

Утка по-прежнему шипела, растопырив крылья, но с места не трогалась.

Теперь он различил еще звуки – невнятный писк, возню, приглушенную мягкими брюшными перьями сидящей на гнезде утки.

– Там утята, – сказал он.

– Ну да.

Он протянул руку, пытаясь согнать утку с гнезда, она еще шире растопырившись, распушив перья, чтобы показаться чужому человеку большой и страшной, ущипнула его за руку мягким клювом.

– Дурочка, – сказал он, – я ничего не сделаю твоим детям. Погоди.

Он осторожно отодвинул ее (она продолжала шипеть и щипаться) и увидел слипшуюся сырую соломенную подстилку, пустые скорлупы, нескольких смешных одетых пухом комочков. Утка заволновалась и начала толкать его руку клювом, отводя от малышей. Он уже было убрал руку и вдруг замер. В гнезде, среди утят, копошилось что-то красноватое, такое же пушистое, но более крупное.

И тихонько поскуливало.

Он осторожно подвел руку под мягкое брюшко и поднял на ладони. Четыре толстые лапки смешно свешивались по обе стороны ее, болтаясь в сыром воздухе. Утка, на которую больше никто не обращал внимания, снова плюхнулась, растопырив крылья, на гнездо, накрыв остальных птенцов. Она тревожно следила за его рукой, но словно бы успокоилась, примирившись с тем, что одного малыша у нее только что отнял большой страшный человек.

– Это не утенок, – сказал он глуповато, – это щенок.

– Это утенок, – сказала Уля у него за спиной, – и щенок. Это все сразу.

– Уля, – сказал он, – у утки не бывает щенков. У суки не рождаются утята. Так не бывает.

– Так бывает, – возразила она, – раз в тысячу лет. Царский щенок, царская добыча.

Щенок попискивал и тыкался ему в грудь, пытаясь забрать в беззубый рот пуговицу штормовки. Черт, его же надо как-то кормить. Ему нужно молоко. У уток не бывает молока. Тьфу ты, бред какой-то.

– Ты заберешь его, – сказала Уля. – Он вырастет. Повелитель степей, князь ветра, пожиратель пространства, великая собака, сын красной утки, гордость хозяина.

– Это просто щенок, Уля, – сказал он, – просто маленький щенок. Хотя, наверное, вырастет большой собакой – смотри, какие толстые лапы. Интересно, как он сюда попал? Может быть, волчонок? Щенок красного волка? Приполз в гнездо, утка приняла его… слышал, так бывает. Ладно, неважно.

– Это щенок, – сказала Уля, – его мама – утка. Она любит его, но отдает тебе.

– Да, верно, его лучше бы забрать отсюда. Он тут погибнет. Хотя… мы же не прокормим его. Может быть, подложить его в другую нору? У лисы наверняка свой выводок. И у барсуков.

– Он принимает дары, – сказала Уля. – Он царь среди собак. Пойдем.

Она отвела факел от норы, и он успел увидеть гаснущее во тьме оперение красной утки, круглый черный глаз с огненным отблеском, отблеск становился все глуше и наконец пропал совсем.

Они прошли мимо лежащего на своем глиняном ложе великана, и когда нырнули в темный коридор, факел погас, но он понял, что темноты вокруг больше не было, а лишь мутная сероватая мгла, похожая на стоячую фосфоресцирующую воду. Снаружи занимался рассвет.

Звезды в проломе исчезли, небо было пустым и зеленым, а с самого края – алым.

– А этот? – спросил он, вспомнив жирно блестящий сгусток мрака, таившийся где-то неподалеку.

– Этот? – Уля, вдруг откинув голову, презрительно засмеялась, смех дрожал и переливался в напрягшемся горле. – Он не посмеет. Ты – царь! Ты мой мужчина! И ты – царь!

Она захлопала в ладоши и закружилась на месте, полы халата завернулись вокруг узеньких щиколоток, перетянутых завязками шальвар.

– Ты – господин мира, господин пустыни, у тебя в руках властелин ветра, несущий смерть, страшный, необоримый! Тебе поклонятся народы, ты возьмешь меня в большой город, князь большого города поклонится тебе, ты воссядешь на престол, я по левую руку, властелин ветра – по правую, никто не посмеет тронуть нас! Никто!

Она подняла руки к небу в жесте то ли угрозы, то ли торжества, и он увидел стоящие меж горбатых могил, меж зияющих черных ям неподвижные черные фигуры.

Только теперь он понял, что это – просто деревенские старики, которых он раньше видел сидящими у стен своих глиняных мазанок, старики, одетые в бурки и высокие меховые шапки, отчего их фигуры в рассветном сумраке казались непривычно большими, нечеловеческими.

Уля выхватила у него из рук щенка и подняла на ладони. Щенок сидел, озирая вдруг открывшийся ему простор сонными молочными глазами.

– Вот! – закричала Уля на чужом, гортанном языке, который вдруг стал ему внятен, словно чужие слова сами собой рождались у него в мозгу. – Вы опоздали, хранители! Вот! Мой муж и царь, владетель великой собаки, вот он, стоит перед вами! Поклонитесь ему.

Старики, молчаливые, точно истуканы, вдруг распахнули бурки, и он увидел, что это – черные кожистые крылья, которые взвились и сомкнулись у них над головами, точно шатры.

В растерянности, ища поддержки, он оглянулся на девочку Улю и увидел, что она тоже стоит, распахнув и воздев к небу черные кожистые крылья, и на антрацитовых их перепонках играет рассвет.

И старики, сложив крылья над головами, низко склонились, и положили что-то на землю, и попятились, и застыли в молчании.

– Вот, – сказала Уля, опуская щенка на ладони и передавая ему, – здесь сыр и молоко, и вода, и вяленое мясо и золотые самородки, и барсовая шкура, и будут и другие дары, ибо ты царь, и царь сидит у тебя на руках. Повелевай ими, повелевай нами.

– Кто вы? – спросил он тихо.

– Мы – хранители, мы сторожа пустыни, мы – древнее племя. Мы держим в своих руках нити жизни, пока мы есть, живое окликает во тьме живое.

– А… старуха?

– Старуха знает. Никто не должен пройти сюда. Никто чужой. Ты сильный, ты прошел. Сильному награда.

– Я устал, Уля, – сказал он, – эти звери… они смотрели на меня из своих нор, так, как будто… Какая разница, кто тебя боится, Уля? Утка-подранок, лиса с перебитой лапой? Теперь я думаю, Уля… я ведь был для них… чем? Карающим богом, насылающим смерть – без суда. Какая разница – человек или зверь? Какая разница, Уля?

– Ты мой муж и мой царь, – упрямо сказала она, втолковывая очевидное.

– Ну, так… – Он вздохнул, глядя на девочку Улю, на ее черные крылья, которые, постепенно складываясь, исчезали в прорезях халата. – Какой же я царь? Времена изменились, Уля. Тут больше нет царей. Знаешь, что они, эти люди, делают с царями?

– Ты придешь в большой город, – сказала она, – все поклонятся тебе. Несущий смерть покарает отступников.

– Уля, – сказал он, – это просто собака. Честно говоря… собакам в городе положено носить ошейник, поводок, все такое. Намордник. Иначе будут неприятности. Зачем нам неприятности?

– Это князь ветра, – упрямо сказала она.

– Хорошее имя для собаки.

Он наклонился, поднял с земли плошку с молоком, обмакнул в нее палец и поднес к влажному черному носу. Нос пошевелился, крохотная пасть распахнулась и плотно охватила палец. Он осторожно подвел палец к плошке и смотрел, как розовый язычок зачерпнул желтоватое теплое молоко.

– Пускай поест, и пойдем. Надо идти, пока не стало совсем жарко, – сказал он, – такие маленькие щенки плохо переносят жару. У них еще не очень налажен теплообмен.

– Он вырастет и станет большим и страшным, – на всякий случай предупредила девочка Уля.

– Знаю-знаю, – сказал он, – и глаза у него будут как мельничные колеса. В райцентре тут есть знакомый ветеринар, надо будет попросить, чтобы он выправил ему документы. Попрощайся со старшими, Уля, и пойдем. Да, и собери подарки. Молоко быстро скиснет, но там вроде бы они принесли еще и творог.

Из книги «По отдаленным тропам

(Дневник натуралиста)»

«Нет ничего лучше странствия по отдаленным краям, но разве не прекрасно оказаться дома, в старой московской квартире, и слушать, как шуршит, осыпаясь, прилипший к стеклу мокрый снег, как булькает вода в батареях центрального отопления – все такие знакомые, родные звуки. Князь Ветра, подаренный мне деревенскими стариками пес, сладко дремлет на своей подстилке, лапы его подергиваются во сне, ему снится лето и заповедник, куда меня пригласили в качестве консультанта – восстанавливать поголовье сайгаков и других редких видов антилоп. В таких условиях собака с пастушескими навыками может стать неоценимым помощником. Кстати, при всех своих замечательных рабочих качествах и редком уме пес оказался беспородным, вернее, представителем одной из тех местных разновидностей, которых полно в каждом отдаленном горном селении. Впрочем, это не мешает нам с Улей его любить, а всем местным собакам – уважать и бояться его. Он же платит нам преданностью, и, кроме меня и Ули, других хозяев над собой признавать отказывается.

Уля сидит за учебниками – она решила избрать профессию учителя младших классов, должно быть, следуя примеру своей замечательной старой учительницы, с которой мы до сих пор поддерживаем переписку. Сейчас она сдает экзамен по русской литературе, и уже успела открыть для себя чудесный мир Толстого и Чехова. Я же пишу эти записки. Однако пора натягивать телогрейку и валенки – пес проснулся и выжидательно смотрит на меня, постукивая хвостом по полу».

Юго-западная железная дорога

Лютик так и думал – им подсунули самый паршивый вагон! Народу было столько, что им, чтобы добраться до своего вроде как купе, пришлось перелезать через чьи-то ноги и вещи. Народ большей частью попался противный – на него прикрикнули, когда он, боком просачиваясь к своему месту, задел кого-то рюкзачком: «Осторожней нельзя?» Можно подумать, он нарочно…

Воздух был раскаленным и влажным, в нем стоял крепкий запах распаренных тел, перемешанный с вонью из туалета.

Пока отец заталкивал вещи под полку, Блоха вскарабкалась на столик под окном и уже примеривалась, как бы залезть наверх.

– Лютик, – рассеянно сказала мама, пытаясь водрузить на складную вешалку свой новый белый пиджак, – сними ее.

Лютик обхватил Блоху поперек и потащил со столика. Блоха ударилась об угол коленкой и радостно разревелась.

– Лютик, ты вообще смотришь, что делаешь? – возмутился отец.

– Она сама, – оправдывался Лютик.

– Но ты же старше! Ты должен быть умнее.

Лютик вздохнул. Когда от него хотели отвязаться, то говорили, что он еще маленький и ничего не понимает, зато когда от него что-то требовали в ущерб его интересам, то он почему-то сразу делался большим…

Забравшись коленями на полку, он стал разглядывать перрон, по которому расслабленно скользили пустые тележки носильщиков и топтались провожающие, но вот фонарный столб напротив окна дрогнул и поплыл вбок – сначала медленно, потом все быстрее, весь перрон уходил назад, за стеной перекликалась, устраиваясь, какая-то шумная компания, кто-то хохотал басом…

– Лютик, не лезь на полку в сандалиях. – Мама держала Блоху на коленях, а та вырывалась, извиваясь, как огромный червяк.

Лютик расстегнул сандалии и вновь припал носом к стеклу. Проплыл мимо шпиль университета, потом памятник воинам-победителям, потом мост, который построили совсем недавно; все было знакомым, но каким-то не таким – наверное, потому, что он, Лютик, никогда не разглядывал их вот так, из окна вагона.

Еще проплыл серый в шашечку забор с колючей проволокой по гребню, за которым таращилась немытыми окнами какая-то фабрика; заросли бурьяна и лопухов в его, Лютика, рост. За спиной у Лютика раздавалось деловитое шуршание – проводница проверяла билеты.

– Туалет скоро откроют? – Мама все еще удерживала Блоху, которая нетерпеливо дергала ногой.

– Санитарная зона пятьдесят кэмэ, – привычно ответила проводница, но, поглядев на скривившееся личико Блохи, вздохнула, – ладно уж, я свой открою. Только быстро.

– Я тоже хочу, – на всякий случай сказал Лютик.

– Ты же уже большой, – тут же укоризненно отозвалась мама.

Она подхватила Блоху поперек живота и поспешила за проводницей, Отец вздохнул.

– Так-то, брат Лютик, – сказал он ни с того ни с сего.

Лютик поглядел наверх, где лежали в чехле разобранные папины удочки.

– А мы правда будем рыбу ловить? – спросил он в основном для того, чтобы отцу было приятно.

Но папа, вместо того чтобы обрадоваться, что Лютик наконец-то заинтересовался его, папиным, увлечением, недовольно сказал:

– А фиг его знает! Черт знает, что там за рыба! Говорят, ее и нет вовсе.

– А что есть? – на всякий случай спросил Лютик.

– Ничего нет, – раздраженно ответил папа, – съели всё. Понятно?

– Ага, – на всякий случай ответил Лютик, хотя ничего не понял. Если рыбы нет, зачем тогда папа берет удочки?

В прошлом году папа уезжал куда-то, где ловилась форель, даже привез одну – соленую. «Стоило ездить так далеко за паршивой рыбой, которую можно купить в ближайшем магазине», – говорила мама.

Мама вернулась, по-прежнему держа Блоху поперек живота, но слегка вниз головой. Блоха радостно дрыгнула ногой и заехала по спине какой-то тетке, которая, высунувшись из своего отсека, стелила койку. Тетка что-то проворчала себе под нос, мама тоже. Лютик вновь припал носом к стеклу – теперь там подпрыгивали бурые домики за полупрозрачными штакетниками; огороды поросли чем-то зеленым в лиловый цветочек, крохотные зеркальца придорожных луж отражали небо. Какая-то семья пила чай на веранде, мальчишка его, Лютика, возраста оживленно рассказывал что-то, размахивая руками.

Потом они пропали, а появилась привязанная на веревочку коза, которая задумчиво щипала траву.

– Душно как, – недовольно сказала мама.

– Ну, так плацкарта, чего же ты хочешь.

– Если бы ты тогда, на той вечеринке не оскорбил Порываева…

– Если бы ты на той вечеринке вела себя пристойно, – сквозь зубы ответил отец, не отрывая взгляд от кроссворда.

– А я что? Я для тебя старалась. – Глаза мамы наполнились слезами.

Лютик всегда удивлялся – как это у нее так легко получается плакать? Он, Лютик, так не мог.

За окном темнело, зеленое небо перечеркнули розовые облака, далеко на пригорке проплыл длинный одноэтажный дом, светились окна…

В вагоне зажегся свет. Таинственный мир за окном тут же поблек, да и сам вагон тут же перестал быть загадочным и волшебным – стало видно, что стекло в окне мутное, дерматин на койке сплошь в трещинках, а по стене бежит таракан.

Заглянула проводница, спросила:

– Чаю будете?

– А пива нет? – тут же поинтересовался папа.

– Пиво из буфета возят, – ответила проводница.

Мама спросила, нельзя ли открыть окно.

– Никак нельзя, – веско сказала проводница, – этот поезд другой сменой в Салехард ходит.

Когда я вырасту, – думал Лютик, – я поеду далеко-далеко, без родителей, в самом лучшем вагоне…

– Лютик, полезай наверх, – скомандовала мама.

От матраса воняло сырой тряпкой, а духота тут была еще хуже, но Лютик с радостью растянулся на верхней полке – он выше всех, и никто его не достанет. Перевернувшись на живот, он стал смотреть в окно.

Стемнело. Между двумя облаками, как между двумя ладонями, пламенела багровая полоса… Там, за полями, лежали другие поля, а еще дальше – далекие города, в которых он когда-нибудь обязательно побывает… Он смотрел и смотрел на мелькающие полосы света и тени за окном, пока наконец не заснул…

* * *

Проснулся он оттого, что поезд стоял.

За окном было очень тихо. Не скрипели тележки носильщиков, не кричали тетки, торгующие пирожками, не гудели другие составы – эта тишина раздражала и мешала заснуть гораздо больше, чем шум.

Получалось так, что поезд ни с того ни с сего остановился посреди чистого поля.

Время тянулось и тянулось в напрасном ожидании, что возобновится ставший уже привычным шум колес. Лютик приподнялся на локтях и выглянул в окно.

Перрона не было. Сразу за окном начинался сосновый лес, за стволами деревьев виднелись аккуратные белые домики, а по земле змеились дорожки, выложенные цветными плитами. Была вроде все та же ночь, но он отчетливо различал чешуйки на красноватой коре сосен. Еще за деревьями проглядывало что-то вроде моста – тоже белого и легкого, и тоже почему-то ясно видимого, хотя никаких фонарей не было.

Потом Лютик все же заметил голубоватые огоньки, которые жались к земле просто так, сами по себе.

Приоткрыв рот, он какое-то время наблюдал за тем, что происходит за окном, потом обернулся к отцу. Отец спал, отвернувшись к стене, поперек груди его лежала полоса света, поднимаясь и опадая вместе с дыханием.

– Папа? – на всякий случай сказал Лютик.

Отец не отзывался.

Лютик свесил голову и глянул вниз.

Мама спала, положив под подушку сумочку. Та явно ей мешала, и мама во сне страдальчески морщилась. Напротив, развалившись, сопела Блоха. Лютик помедлил, потом осторожно спустил ноги и соскользнул с полки. Прыгая, он задел босой пяткой свесившуюся ручку Блохи, но та не проснулась. Толстая тетка на боковом месте тоже спала, а на верхней полке, прикрыв лицо газетой, спал ее лысый муж. Газета чуть вздрагивала…

Все спали.

Лютик осторожно крался по проходу, иногда задевая чьи-то ноги, но никто не просыпался. Лица залиты синеватым светом, рты приоткрыты, словно он вдруг очутился на морском дне среди утопленников. Ему стало страшно. Он торопливо пробежал вперед – незастегнутые сандалии шлепали, отзываясь эхом по вагону.

У проводницы из-за двери выбивалась полоска света, и Лютик осторожно постучал, а когда не дождался ответа, подергал, но дверь была закрыта на стопор. Он согнул пальцы, чтобы постучать еще раз, уже сильнее, но потом передумал – дверь в тамбур была приоткрыта, а когда он, проскользнув туда, осторожно толкнул наружную дверь, та мягко отворилась.

Перрона не было.

Мало того, не было и рельсов.

Состав – теперь он был совсем коротеньким, вагонов пять, – стоял прямо на земле. Когда Лютик в недоумении заглянул под него, то увидел, что между гладким, без всяких признаков колес днищем вагона и низкой густой травой можно просунуть ладонь. Трава не была примята и даже не шевелилась.

В остальном вагоны выглядели в точности как и раньше – если не считать того, что при них не было ни колес, ни электровоза. Лютик видел слегка приржавевшую эмалевую табличку с синими буквами, зеленую стенку с потеками грязи, припорошенные пылью стекла окон.

Он недоверчиво дотронулся ладонью до теплой вагонной стенки и сделал шаг назад.

* * *

Трава все время была ему по щиколотку.

На всякий случай он оглянулся на поезд, но тот стоял неподвижно, словно вообще никогда никуда не ехал. Над поездом смыкались сосны.

Тогда Лютик начал осматриваться.

Над головой мерцало небо, а белые дома за деревьями казались частью леса, словно вырастали из него.

Лютик стиснул зубы.

Если пойти туда, будет город, подумал он. Ну, не город, что-то вроде. Откуда ему это было известно, он и сам не знал.

Он сделал осторожный шаг, потом еще один, чувствуя, как трава под ногой пружинит, точно подошвы новых кроссовок. Идти было легко, но дома оказались дальше, чем он думал, – во сне так бывает.

Он обернулся и поглядел на поезд, вернее, на то, что от него осталось. Поезд стоял на месте.

Зато ближайший дом впереди успел слегка сместиться вбок и, кажется, даже отрастить башенку. Во всяком случае, раньше он ее не заметил.

Теперь Лютик различал негромкие голоса и смех – женщина в чем-то зеленом, как трава, прошла совсем близко и скрылась в ярко освещенном дверном проеме. На сгибе локтя у нее висела корзина, в которой лежали… елочные игрушки? – гадал Лютик.

Прямо в воздухе вспыхнула вывеска: «Крылья, Парашюты, Дельтапланы», замерцала и погасла.

Освещенная веранда была уставлена белыми столиками. Веранда парила над землей – или это ему показалось?

Только бы не проснуться, подумал Лютик, кто знает, когда я еще сумею сюда попасть…

Он прибавил шагу.

Подул теплый ветер и принес с собой запах сосен и мокрой травы.

Он шел и жадно вдыхал этот воздух, торопясь туда, где белые низкие дома растворялись в светящемся небе, как вдруг за спиной что-то тяжело лязгнуло, словно кто-то с силой ударил колотушкой по чугунному котлу, гул прокатился по траве, смяв ее и распугав танцующие огоньки.

«Оезд… омер… орок ри… авляетя… ятой…ормы…» – эхо докатилось до сосен, и за шиворот Лютику упала сдвоенная рыжая иголка.

И сразу его, точно волной, окатило привычными звуками – лязг металла, скрип тележек, гудки, неразборчивый шум сотен голосов.

Уезжает! – сообразил Лютик. – А я-то, я…

Он развернулся и кинулся обратно, даже не успев подумать, как и куда, собственно, может уехать поезд без колес и без рельсов. И тут же остановился, словно наткнувшись на невидимую преграду.

Поезд стоял на месте. Вернее, все те же несколько вагонов. Разве что очертания его еще больше расплылись, и Лютик с ужасом увидел, как по кожуху вагонов, морщась и извиваясь, пробегают огненные змеи.

Он заорал и бросился было к закрытой двери последнего вагона, но ее мерцающий контур медленно таял в воздухе, наподобие того, как гаснет под сомкнутыми веками след от раскаленного солнечного диска.

Все же он попытался вскочить на подножку, но непонятная сила оттолкнула его – мягко, но ощутимо. Он упал ничком в густую, бархатную траву и, уже не стесняясь, заплакал в голос.

Сон, как всегда, закончился кошмаром.

* * *

Кто-то тронул его за плечо.

Он поднял голову – светлый силуэт расплывался и неясно мерцал в теплом воздухе. Лютик понял, что это из-за слез…

– Бедный малыш, – сказала женщина, – он испугался.

Прикосновение маленькой ладони было прохладным и нежным.

Лютик порывисто вздохнул и поднялся с земли.

– И вовсе я не испугался, – мрачно сказал он, – просто…

Горло у него на миг стиснуло, он сглотнул и дальше не смог говорить.

– Ах, этот Оберон, – покачала головой женщина, – о чем он только думает? Пойдем, покажемся ему.

– Куда?

Женщина махнула узкой рукой, указывая на крохотный домик меж двумя соснами.

– Зачем? – недоверчиво спросил Лютик.

– Он все наладит, а ты пока посидишь, попьешь чаю. Как тебя зовут?

– Лютик, – выдавил Лютик.

– Пойдем, Лютик…

– Но я… опоздаю на поезд… – испуганно сказал Лютик.

– Не опоздаешь, Лютик. Пойдем, не бойся.

– Я не боюсь, – тут же возразил Лютик.

Она положила ему руку на плечо и мягко развернула лицом к домику. Над клумбой с ночными цветами кружилась стайка белых мотыльков.

– Это что? – спросил он настороженно.

– Здесь живет Оберон, – пояснила женщина, – станционный смотритель.

Перед домом было низкое крыльцо – перила грели ладонь, точно еще хранили дневное тепло. Лютик нерешительно потоптался на пороге, а потом зажмурился и шагнул внутрь.

Он оказался внутри самой обычной комнаты, разве что дерево, которым были обшиты стены, было уж очень чудны́м – розовым и даже на взгляд теплым. Посреди комнаты стоял круглый стол и несколько стульев с гнутыми спинками. Точно такой стол они с отцом в прошлом году выбросили на помойку. Тот, правда, был сломан. Распахнутые окна выходили в сад.

У стены стоял мужчина, так внимательно разглядывая разводы и слоистые древесные узоры, словно они изображали из себя невесть что. Услышав шаги, он обернулся. Почему-то Лютик никак не мог как следует разглядеть его лица. Наверное, свет так падал.

Это и есть Оберон, – подумал Лютик, – ну, сейчас он мне врежет.

– У тебя пассажир отстал от поезда, – сказала женщина.

– Да уж, – вздохнул мужчина, доброжелательно глядя на Лютика, – извини, приятель, неудачно вышло. Посиди немного, я все улажу.

– Вы уладите что? – осторожно спросил Лютик.

– Отправлю поезд, – пояснил Оберон, вновь оборачиваясь к стенной панели, – ну, и тебя, конечно.

– Да ты садись. – Женщина подтолкнула Лютика к столу.

Лютик забрался на стул, оказавшийся неожиданно высоким. Ноги его едва доставали до пола, но болтать ими или поджать под себя он не решился – так и сидел, напряженно выпрямившись и положив руки на колени.

– Чаю хочешь? – спросила женщина.

Лютик молча кивнул. Она придвинула к нему чашку и наклонила над ней чайник с узким носиком. Чашка была такая тоненькая и легкая, что, казалось, сомнется у него в руке, как бумага. А чай ничего. Вкусный. Только почему-то без сахара.

Оберон по-прежнему стоял у стены, задумчиво постукивая по ней пальцами. Это он так улаживает? Лютик удивился, впрочем, не слишком – бывает, люди во сне делают еще большие глупости.

– Готово. – Оберон обернулся к нему. – Служба путей сообщения приносит тебе свои извинения, – сказал он торжественно, – и обещает, что впредь постарается не допустить ничего подобного. Вот так. – И уже будничным голосом добавил: – Ну, обрыв на линии случился, что тут поделаешь…

Он отошел от стены и тоже подсел к столу, придвинув к себе чашку…

– Еле успел убаюкать пассажиров…

– Убаюкать? Зачем? – насторожился Лютик.

Он вспомнил застывшие лица, точно в темную воду погруженные в тяжелый сон.

– Ну, чтобы они не испытали шока… не ударились в панику…

Лютик на всякий случай огляделся. Поблизости не было ничего такого, от чего можно удариться в панику. Впрочем, кто их знает, этих взрослых.

– Потому что поезд пришел не туда? – спросил он на всякий случай.

– Потому что он вообще никуда не пришел, – пояснил Оберон.

– А… я? – на всякий случай спросил Лютик. – Я же проснулся!

– С детьми это бывает, – вздохнул Оберон, – иногда.

Лютик искоса посмотрел на него, но тот не смеялся – его лицо по-прежнему оставалось доброжелательно-серьезным.

– Это почему?

Лютик ожидал, что тот не ответит или отделается тем, что он, Лютик, мол, еще маленький, но тот пояснил:

– Детей вообще убаюкать трудно. Трудно убедить, что окружающая их реальность одна-единственная… Им кажется, что может случиться все, что угодно, – там, за ближайшим поворотом.

– Да, – согласился Лютик, – это верно.

Ему было лестно, что станционный смотритель говорил с ним так серьезно.

– Взрослые, – продолжал Оберон, – уже знают, что все должно быть именно так, а не иначе. Покажешь им хоть что-то знакомое, а дальше уж они сами заполняют пустоты. Это очень удобно – затрат гораздо меньше. С детьми сложнее…

– Я вижу то, чего нет?..

– Наоборот. Иногда, очень редко, ты видишь то, что есть на самом деле.

– Я… не понимаю…

– Ну, это как с летучими мышами, – терпеливо сказал Оберон. – Они издают такие звуки. На пределе слуха. Высокие. Дети их слышат, взрослые – нет.

– Почему? – удивился Лютик.

– Просто ухо так устроено.

– Да! – возбужденно воскликнул Лютик. – Верно! Оберон, я… Я видел! Один раз, когда был совсем маленьким… они сказали, мне показалось, они…

– Ну, вот, – согласился Оберон, – видишь.

– И знаешь, бывает, все оказывается не на своих местах… Ты положишь что-то на место, а потом смотришь – раз и нету! Они говорят, я все теряю! А оно совсем не там, лежит, как будто так и надо! И знаешь, Оберон, знаешь, оно немножко другое…

– Э… – Оберон был слегка обескуражен этой вспышкой, но потом кивнул, подтверждая. – В общем, да.

Лютик медленно осознавал.

– Значит, наш поезд… он на самом деле никуда не идет?

– Нет, конечно, – спокойно согласился Оберон, – поезд вообще удобная штука. Включаем ваш мир только на станциях и то минут на пять-десять, вдобавок на очень ограниченном пространстве. А так – просто показываем виды за окном, и все… Очень большая экономия….

– А… зачем?

– Что – зачем? – удивился Оберон.

– Зачем вы это делаете? Пусть бы видели все, как есть!

Оберон задумался, в затруднении пошевелил пальцами. Между ними тут же возник белый огонек, вспорхнул и улетел в сад.

– Как есть? Что их мир – лишь крохотный пятачок реальности, площадка, за которой лежит вселенная, где им нет места? И что бы они, по-твоему, стали делать?

Лютик поймал себя на том, что с увлечением болтает ногами. Не удержался. Что это я как маленький, подумал он.

– А вы что делаете? Пусть бы и мы тоже…

– Но вы не сможете, Лютик, – печально сказал Оберон. – Они не смогут. Зачем же страдать? Чувствовать себя неполноценными? Разве мы можем так обидеть – только потому, что из-за какого-то каприза природы мы ушли вперед, а они остались на месте?

– Целый мир? – удивился Лютик. – Специально для нас? Тогда почему в нем так плохо?

– А разве вы привыкли, чтобы вам было хорошо? – жестко спросил Оберон.

– Это потому что мы все некрасивые, да? – грустно спросил Лютик.

– Ты его обижаешь, – тихонько сказала женщина, до сих пор молча наблюдавшая за ними.

– Да нет же. – Оберон с досадой взмахнул рукой – с пальцев сорвался еще один блуждающий огонек. – Я просто хочу, чтобы он понял… Исправить то, что снаружи просто. А как ты исправишь то, что внутри? Дар? Он же либо есть, либо нет…

– Чего? – переспросил Лютик.

– Дар – это, – Оберон в затруднении покачал головой, – ну, когда ты видишь не только то, что тебе показывают, или… не знаю, как объяснить… Когда ты и мир, все это вместе… – Он неопределенно обвел комнату рукой и умолк.

Лютик почувствовал, как его охватила тоска – тоска изгнанника, вынужденного жить вдали от благословенной земли, вечно прозябать на холодной и равнодушной чужбине…

– Но я же… – Он запнулся и с мольбой поглядел на Оберона. – Я же… ты же сам говорил! Я могу остаться? Ну хоть ненадолго?

Ему показалось, что женщина поглядела на Оберона со скрытой мольбой, но тот покачал головой.

– Подойди к окну, Лютик, – попросил он, – пожалуйста.

Лютик недоуменно поглядел на него, но послушно слез со стула и подошел к окну.

– Что ты видишь?

Лютик выглянул в окно и какое-то время напряженно вглядывался в мерцающую даль. Ему очень хотелось угодить Оберону.

– Три сосны, – начал перечислять он, – еще один дом, совсем рядом. Его раньше не было. О, вывеска вспыхнула. На ней написано… нет, на ней написано: «Парусные корабли и кружевные зонтики», еще…

– Хватит, Лютик, – сказал Оберон. – Знаешь, я думаю, что нам пора. Сейчас я открою барьер и провожу тебя в вагон, ты уснешь, а когда проснешься, будешь ехать в поезде к теплому морю в полной уверенности, что все это – сон. И обещаю тебе, что на море все будет замечательно.

– Но ведь это и вправду сон, – возразил Лютик.

– Ну, конечно, – согласился Оберон.

– Я провожу, – торопливо сказала женщина.

– Разумеется, – ответил он. – Я тоже. Как же иначе? Пойдем, Титания.

Она обняла Лютика за плечи, и они вышли на крыльцо. Небо перестало светиться – теперь оно было глубоким, синим, и над соснами повисли крупные, точно яблоки, звезды.

* * *

Лютик лежал на полке и смотрел в окно. Две белые фигуры на перроне улыбались и махали ему, еле различимые сквозь мутное стекло, словно отец и мать, провожающие сына в дальнее путешествие, и он улыбался и махал им в ответ, потом перрон дернулся и поплыл, поплыли белые домики меж сосен, светлячки над цветочной грядкой, домик станционного смотрителя, освещенный изнутри теплым розовым светом, терраса со смеющимися, нарядными людьми… И все исчезло во тьме. Он повернулся на другой бок, чтобы вновь поймать, вернуть этот замечательный сон, но сон не возвращался, а переливался, превращался во что-то другое, воспоминания вспыхивали и исчезали, поезд пересекал пустые темные равнины со случайными водокачками и башнями элеваторов, все стучал и стучал колесами, приближаясь к огромному, теплому, светящемуся, мерно дышащему в темноте морю, а Лютик спал на неудобной подушке и улыбался во сне.

* * *

Где-то совсем далеко, за пределами нашей реальности, две белые фигуры за столиком пили чай из хрупких цветочных чашек, и комната была такая, которую не постигнуть человеческому взгляду, а за распахнутой дверью стояла теплая ночь, наполненная танцующими огоньками, запахом цветов и случайным летним колдовством.

– Бедный малыш, – задумчиво повторила женщина, отставляя чашку, которая просвечивала сквозь ее ладони, точно сквозь створки розовой раковины. – А может, не надо было его отпускать? Оставить тут?

– Ну, Таня, это же нарушение правил, – сказал мужчина, – потом… я же не враг ему! Он бы вырос! И почувствовал себя несчастным… Ты подумай, совсем один…

– У него есть Дар, – быстро возразила она.

– Совсем немного. Потом, он почти у всех у них есть. Пока они маленькие. Ты знаешь, они нас видят. Почти все.

– А потом перестают, – печально вздохнула женщина.

– Потом перестают. Знаешь, что их дети рассказывают друг другу? В темноте, когда взрослых нет рядом? Что если закрыть глаза, а потом резко открыть или посмотреть искоса, не впрямую, не в упор, из-под ресниц, осторожно…

– Получается?

– Когда как.

– Все равно жаль. – Она вновь вздохнула. – А если он не утратит Дар? С возрастом? Если сохранит его?

– Тогда мы, разумеется, заберем его. Но, говорю тебе, он как все. Все они так. Пойдем… Скоро прибывает следующий поезд. Москва – Салехард. Нам пора.

Они вышли на крыльцо. Оглушительно орали цикады. Совсем рядом раздался тихий смех – кто-то пытался скользить на крыльях ночного ветра, но не удержал равновесия, перекувырнулся в воздухе и спланировал на цветочную грядку, осыпая белые лепестки.

Женщина задержалась на миг, глянула на небо. Круглые звезды висели над соснами, огромная зеленоватая луна медленно вставала из-за стрельчатых крыш…

– Какая прекрасная летняя ночь, – прошептала женщина, – какая замечательная, волшебная, великолепная ночь! Как жаль, что они этого не увидят!

Она прикусила губу и медленно опустила веки, а потом поглядела сквозь пушистые ресницы на мерцающие созвездия, что тяжело свисали с небесных лоз…

Потом отвела взгляд и вновь взглянула – искоса, исподтишка, осторожно.

И увидела, что рисунок созвездий изменился.

Или это ей показалось?

В конце лета

Пока он плавал, погода испортилась: небо затянуло мутной белесой дымкой; выбираясь на берег он почувствовал, что глинистая почва с ночи так и не высохла, скользит под ногами, сталкивая обратно в зеленоватую воду. На торчащих из воды стеблях осоки стояли стрекозы, работая прозрачными крыльями так, что вокруг трепетало стеклянистое облачко. По поверхности заводи носились водомерки, оставляя за собой чуть заметный треугольный след, и ему внезапно стало неприятно – чужая, кишащая повсюду жизнь отторгала его; здесь, один-одинешенек под бледным равнодушным небом, он больше не был человеком, венцом творения – для этого молчаливого края он был лишь вместилищем бактерий или пищей для червей.

По дороге домой забежал к Васильевне и отворил калитку, осторожно балансируя на вытянутой руке литровой банкой, в которой плескалось парное молоко.

Светка встретила на крыльце – развешивала белье.

– Боюсь, не успеет высохнуть. Дождь опять пойдет, – озабоченно сказала она. – Молочка принес? Ну, молодец! Пошли обедать.

Его утрешний букет уже красовался посреди стола в глиняном кувшине. Сел, с удовольствием наблюдая за накрывающей на стол Светкой; как легко она движется по комнате – даже половицы не скрипят!

…Он настроился на спокойный летний день – такой долгий, какими только и бывают дни в детстве, да еще в деревне, где время отмеряют не по часам, а согласно каким-то странным явлениям природы: петух прокричал – значит, утро; раскрылись на грядках граммофоны душистого табака – значит, вечер. Но сегодня так и не рассвело – напротив, небо постепенно темнело, опускаясь на реку, на кромку дальнего леса, на разбитый большак…

– Ну, ты погляди!

Отдернул ситцевую занавеску. Дождь припустил уже всерьез: под окном расползлись лужи, в них вскипали бесцветные пузыри. Он вздохнул: как-то в голову не приходило, что придется проживать такие вот бесконечные вечера, когда под потолком горит тусклая одинокая лампочка и крыльцо блестит, отражая мутное небо, и с деревьев сыплется вода вперемешку с каким-то мелким сором. И нечем себя занять, и смех берет при виде подшивки «Огоньков» за тысяча девятьсот семьдесят пятый год, и гложет неясная тоска, и человек, вырванный из привычного окружения, становится всего лишь физическим телом, заполняющим незначительную часть окружающего пространства.

– Да что ты все ходишь? – спросила Светка. Сама она пристроилась в старом кресле-качалке и, прикусив язык, словно старательная школьница, вывязывала на спицах какой-то пестрый квадратик.

– Натуральное хозяйство? – удивился он.

– Васильевна научила. – Она отставила руку, удовлетворенно рассматривая результаты своего труда. – Ты знаешь, оказывается, это совсем нетрудно.

Равнодушное пространство за окном вдруг показалось пугающим, и он вновь задернул занавеску. Сумерки стремительно густели, насыщаясь водой, и казалось, он различает во тьме шепот.

Почему-то было не по себе.

Подошел к Светке и, встав за креслом, обнял за плечи. И опять почувствовал: что-то не то – вместо того чтобы привычно прильнуть, тело напряглось под ладонями.

– Там кто-то есть, – тихо сказала она. И в очередной раз подивился ее чуткости – казалось, она способна была улавливать даже те события, которых еще не было: словно они плыли ей навстречу и волны от них, точно круги на воде, мягко обтекали ее.

– Тебе… – Больше он ничего не сказал, потому что доски крыльца мягко скрипнули. Обернулась к нему, лицо мягко мерцало в полумраке комнаты.

– Может, Фил? Он тут все просился в преферанс поиграть…

– А кто еще? Сама знаешь, в какую рань они все ложатся спать.

Кто-то топтался на крыльце, не решаясь войти.

Рывком распахнул двери. Яркий четырехугольник упал на мокрые доски и запрыгал по ступенькам вниз – туда, где четкая граница света и тени расползалась, дробилась во множестве выбоин, наполненных водой.

Светка отложила вязание и тоже вышла на крыльцо.

– Сережа, – шепотом сказала она, – погляди.

К сырой бревенчатой стене дома жалась крохотная фигурка.

– Эй, – тихонько сказал он, – ты чья?

Девочка отделилась от стены. Теперь, когда она вступила в полосу света, он понял, что она старше, чем казалась вначале: лет десяти. Худенькая, хрупкая, почти прозрачная. В русых прямых волосах сверкала и переливалась водяная пыль.

– Ну, заходи, – и отступил, освобождая проход, – не бойся.

Девочка молча скользнула в дом. Платье – такое мокрое, что даже не понять, какого цвета, – облепило тощую фигурку. Он поймал удивленный взгляд Светки, молча пожал плечами.

– Ты чья? – повторил. Девочка смотрела на него прозрачными, почти бессмысленными глазами.

– Да оставь ты ее, – недовольно сказала Светка, – погляди, она ж вся мокрая. Ей же холодно!

И уже девочке:

– Снимай скорее.

Та, отвернувшись, покорно стянула через голову бесформенную потемневшую ткань и оказалась в полотняных трусиках. Спина у нее была совсем незагорелая, с выступающими лопатками и острыми позвонками.

Светка отобрала у нее мокрый комок материи и, сняв с крюка его любимую купальную простыню, набросила на девочку. Закутала, начала растирать.

– Ты не очень-то, – заметил, – ее наверняка мать ищет.

Обернулся к девочке:

– Где твоя мама?

Та поглядела на него пустыми глазами. Он вздохнул.

– Какая-то она… Может, дурочка местная?

– Ты ее раньше видел?

– Нет. Но в деревне всегда есть своя дурочка.

– Брось. – Она покачала головой. – Мы тут всех знаем.

– Может, дачники?

– Думаешь кто-то еще приехал? Вечером?

Он опять вышел на крыльцо. Дождь шлепал по лужам, как тысячи жаб – вокруг стоял неумолчный шорох, но никаких посторонних звуков больше не было. Ни урчания мотора, ни хлопанья дверей, ни голосов. И темно было вокруг, словно до начала времен, – не светилось ни одно окно, черная листва под ударами водяных плетей слабо шевелилась на фоне черного неба.

Вернулся, в ответ на вопросительный взгляд Светки покачал головой.

– Никого.

Та обеспокоенно поглядела на девочку.

– Может… пройдешь по деревне?

– Толку-то? Если родители хоть что-нибудь соображают, сами нас найдут.

– А может, у нее нет родителей?

– Ну, кто-то же должен быть.

– Может, из Рождественского? Убежала из дому?

Пожал плечами.

– Может, и так. Не выгонять же – пусть переночует. А я завтра туда съезжу. С утра и поеду. Там родители небось с ума сходят. И почему она, черт возьми, все время молчит?

И вновь обратился к девочке:

– Послушай, ты говорить умеешь? Ты ведь в Рождественском живешь, да?

Зрачки у нее были расширены, и оттого бесцветные глаза казались почти черными. Она неотрывно глядела на него, по бледному лицу прошла тень улыбки.

– Папа, – сказала она. Он сел на стул.

– Ну вот, – вздохнул, – приехали.

* * *

…Он устало накручивал педали, возвращаясь в Копалиху. Поездка ничего не дала. Пожилой участковый, сидевший в белом одноэтажном здании с табличкой «Администрация», где были еще почта, телефон и почему-то химчистка, лишь покачал головой.

– Нет, никаких заявлений не поступало. Да и вообще… Если бы что-то было, я бы знал. Народу у нас немного, все на виду.

– Заберете ее?

– Куда я ее дену? – раздраженно ответил тот. – К себе, что ли, поселю? Так у меня у самого трое. Вы адрес свой оставьте – я с районом свяжусь. Или сами заезжайте через пару дней.

– А девочка?

– Пусть пока у вас поживет. Куда ее девать?

Участковый неожиданно оживился.

– Послушайте, а может, она из приюта?

– Какого приюта?

– Ну, из интерната. Тут у нас интернат неподалеку. Для умственно отсталых. Вы ведь говорите, она того, не в себе.

– Да, – задумчиво сказал он, – похоже.

– Хотя нет, сигнал бы был… ну все равно сходите.

Интернат стоял на отшибе. Дальше уже ничего не было, лишь уходившие вдаль холмы, перерезанные оврагами, и чахлые рощицы, которые постепенно сливались на горизонте в сплошную синюю стену леса.

Железные ворота в глухой стене были закрыты, и калитка тоже – пришлось долго жать на кнопку звонка, прежде чем та распахнулась.

– Вам кого? – спросила пожилая женщина в косынке до самых бровей.

– Мне бы заведующую.

– Вы папаша?

– Что? – не понял он.

– Родительский день завтра.

Она осуждающе взглянула на безответственного отца, перепутавшего родительские дни.

– Нет-нет, – заторопился, – я не отец. Я хотел узнать… Понимаете, к нам с женой приблудилась девочка.

Она поглядела на него с еще большим подозрением.

– Может, это ваша? Я хочу сказать – из вашего интерната?

– Вроде нет, вроде у нас никто не пропадал.

Тем не менее отодвинулась, пропуская его.

– Матвеевна!

Подошла еще одна пожилая женщина, на этот раз в крутых завитках перманента.

– Вот. – Дежурная ткнула в него корявым пальцем. – У него, говорит, девочка какая-то…

– Прием в июне был, – неподкупно сказала та, – и вообще мест нет.

– Нет-нет, – снова завел уже ставшую привычной пластинку, – …и ваш участковый сказал, что может, она отсюда, – закончил он.

– Отсюда? – Та покачала головой. – Ну уж нет, наши все на месте.

По двору проходили дети, вероятно, направляясь в столовую. Шли колонной, попарно, держась за руки, и очень, видимо, старались идти в ногу, но все время сбивались. В жарком дрожащем мареве поднимавшихся с земли испарений они походили на инопланетян, как их обычно рисуют – большие головы, утопленные под лоб глаза, крохотные, непропорциональные ручки и ножки.

Его непроизвольно передернуло.

– Нет, – сказал, – наша не такая. Она… обычная девочка. Просто странная.

– У нас все странные, – сурово сказала заведующая, – плодят ублюдков по пьяни, а потом нам сбывают.

Круглые головы как по команде повернулись к ним, рты приоткрылись…

– Так это не ваша? – Он вновь поежился в удушливом воздухе. – Нет? Ладно, я пойду.

И почти бегом направился к проходной, спиной ощущая презрительный взгляд заведующей.

…Он увидел их сразу – в саду. Светка, склонившись над клумбой, аккуратно работала тяпкой, а девочка, присев на корточки, подвязывала хрупкие зеленые стебли, сосредоточенно втыкая рядом с ними щепки.

Калитка скрипнула, они одновременно подняли головы, одарив его одинаковой скользящей улыбкой.

– Ну, что? – спросила Светка, отведя его в сторонку и вытирая о подол испачканные в зелени руки.

Пожал плечами.

– Никто ничего. Участковый говорит, свяжется с районом. Может, там что-то знают.

– А-а. – Показалось или и впрямь он услышал скрытое удовлетворение в ее голосе? – Ну, ладно.

– Приют там есть. Ну, интернат. Для всяких… – Он потряс головой, отгоняя воспоминания. – Хорошо, ты их не видела!

– Ты думал… она оттуда?

– Нет, что ты! Она совсем не похожа. Они, знаешь… Да и заведующая говорит – никто у них не пропадал.

Девочке надоело одной выполнять монотонную работу, она поднялась, отряхнула коленки и подбежала к ним.

– Мы пойдем на речку? – поинтересовалась.

У нее был высокий, но мягкий голос – не заискивала, не просила – просто спрашивала. Поглядел на Светку.

– Вообще-то я сходил бы. Упарился на велосипеде этом проклятом. Вон какая духотища…

– Я возьму полотенце, да? – И девочка, прыгая через ступеньку, взбежала на крыльцо и исчезла в доме.

– Шустрая… – заметил он неодобрительно.

– Вы там поосторожнее, – сказала Светка, – если с ней что-нибудь случится…

– Что с ней может случиться? Разве что решит опять в бега удариться…

Светка поглядела на него как-то странно.

– Она неплохая девочка, – сказала наконец.

По ее лицу промелькнула даже не улыбка – тень улыбки, на миг осветив мягкие черты. Вдруг заметил, что выглядит она неважно; лицо бледное до прозрачности, под глазами лежат глубокие тени.

– Зеленая ты какая-то. – Он тревожно поглядел на нее.

– Ничего… просто душно. Голова побаливает.

– Еще бы! Ты же все утро вниз головой висела. Кому нужна эта прополка дурацкая? Мы же через неделю домой уезжаем.

– Да все она. – Светка кивнула на девочку, которая, стоя на крыльце, старательно запихивала полотенце в пластиковый пакет. – Говорит: цветочкам тоже душно.

– Мало ли что говорит! А вчера ни слова выжать нельзя было. Кстати, как ее зовут, соизволила сказать?

На лице у Светки вновь мелькнула улыбка, сопровождавшая не столько слова, сколько мысли.

– Катерина ее зовут. Катька.

– Надо же! Может, она и фамилию называла?

– Я спрашивала. Она только смеется.

– Все-таки дурочка, – вздохнул. – Может, врет эта заведующая? Упустила по недосмотру, а теперь врет.

– Она меня мамой зовет, – не слушая его, сказала Светка, и улыбка вспыхнула еще сильнее, словно лампочка, в которой постепенно повышали накал.

Вздохнул, пожал плечами и обернулся к девочке.

– Пошли, – коротко сказал.

По-прежнему вприпрыжку она ринулась за ним. Ее подскакивающая походка раздражала, и он ускорил шаг, мимоходом сбивая увесистым пластиковым пакетом головки чертополоха.

Она не отставала – лишь чаще перебирала ножками, временами переходя на бег.

– Папа! – окликнула она наконец.

Он не сразу сообразил, что она обращается к нему. А поняв, устало сказал:

– Ну, чего тебе?

– Папа! Ромашка белая?

– Ну, – подтвердил он.

– А почему ты говорил мне, что белого цвета не бывает?

– Когда это я тебе говорил? – Предгрозовая духота наваливалась на него, мешая думать.

– В прошлом году. Или в позапрошлом. Не помню.

– Вообще-то белый цвет – это не цвет, – согласился он. – Это просто смесь всех цветов. А их всего-то семь. Это…

– Знаю-знаю, – бежала рядом, пыталась поймать руку, – каждый охотник…

Может, и не дурочка, подумал он. Просто с приветом. Убежала из дому, напридумывала себе невесть что…

…Вода дремала под вязким обрывом. Даже не дремала – ждала, что-то в ней тяжко ворочалось, темное, недоброе. На миг ему даже показалось, что, если он вступит в нее, потревожит ее покой, она схватит синюшными пальцами за щиколотку и больше не выпустит.

Девочка аккуратно расстелила на траве полотенце, так же старательно сложила платьице – теперь, когда Светка высушила и отгладила его, оно оказалось розовым, в мелкий фиолетовый цветочек – и пошла к воде. Ступала, смешно вытягивая носочек; словно и впрямь была приличной домашней девочкой, которую чуть не с пеленок таскали по хореографическим кружкам, а теперь старалась порадовать заботливых родителей своими достижениями.

Он вздохнул.

– Плавать-то хоть умеешь?

Она хихикнула.

– Ты же меня учил-учил…

– В прошлом году? – покорно спросил он.

– Не-а, в прошлом я уже умела. Наверное, в позапрошлом.

Она соскользнула в воду и, смешно, по-лягушачьи разводя руки и ноги, поплыла вдоль берега. В воде тело казалось призрачным, нездорово уязвимым, светлые волосы всплывали на поверхность, точно гниющий пучок водорослей. Ни с того ни с сего он ощутил странное желание отвернуться и на цыпочках кинуться прочь, и бежать, бежать, пока за ним не захлопнутся двери электрички. Ему стало стыдно.

Разбежался и прыгнул с обрыва в воду, которая на миг сомкнулась над его головой, образовав колеблющийся стеклянистый потолок, который тут же разбился на тысячу мелких осколков, когда он, отфыркиваясь, вынырнул на поверхность.

Потревоженная вода была просто водой, в ней не пряталось ничего – кроме стайки перепуганных мальков, которые тут же шарахнулись во все стороны.

Несколько взмахов руками – и он вступил на скользкое дно и, брезгливо ощущая, как ил просачивается между пальцами, выбрался на берег. Девочка уже сидела на полотенце, выжимая свои светлые волосы. Черт, да девочка как девочка. Что это на меня нашло?

– Встань, – коротко сказал он.

Она вскочила и, подхватив с земли полотенце, подбежала к нему.

Развернул простыню, молча стал вытираться. Нависшее над землей небо давило на затылок, и его охватило тошнотное ощущение нереальности происходящего. Казалось, он так и не вылез из воды, а продолжал двигаться в ней – замедленно, преодолевая сопротивление, как это бывает во сне.

Девочка озабоченно наблюдала за ним.

– Ты чего-то испугался? – наконец спросила она.

– Испугался? Какого… – и поправился, – почему это?

– Ты так быстро вынырнул. Может, там сом сидит?

– Пошли домой, – сказал он, – какой еще сом? Нет там никакого сома.

– А помнишь, ты мне рассказывал? Когда ты был маленький, тебя сом за ногу схватил.

Перед глазами вдруг отчетливо встало черное скользкое тело, вертящееся вокруг наподобие запущенной в воду автомобильной камеры, и он вновь почувствовал внезапную режущую боль в ноге – словно по ней проскребли мелкой теркой, а потом увидел и саму ступню в мелких кровоточащих царапинах.

– Когда это я тебе рассказывал? – медленно спросил он.

Унизительный, удушливый страх, собственный истошный визг, до сих пор режущий уши…

Я этого и Светке не рассказывал…

…и внезапный острый спазм и тепловатое облачко между ног, и стыд…

Она хихикнула.

– Ты говорил, что от страха даже уписался.

– Он остался в яме, – задумчиво сказал скорее сам себе, чем девочке, – на дне реки, под корягой, а когда вода сошла и река обмелела, уже не мог уплыть. Он был очень большой. И, наверное, очень голодный.

Девочка кивнула.

– Ага… ты еще говорил, что, когда его поймали, его несли два человека, и все равно хвост по земле волочился.

Его вновь охватило странное чувство покорности – словно и впрямь рассказывал ей об этом, о том, чего не рассказывал никому и никогда, и собственный голос где-то из глубоких подвалов памяти услужливо воспроизвел: «Я шел, шел по дну, а потом ка-ак провалился в яму! Представляешь? И тут он на меня ка-ак бросится! А я и плавать-то как следует не умел. Ты поосторожней, когда купаешься, знаешь, что может случиться?..»

Потряс головой, отгоняя наваждение, невольно ускорил шаг.

Она вприпрыжку следовала за ним – дружелюбная, неотвязная…

– Выкупались? – Светка встретила их на крыльце. – Ну, идите к столу.

Как быстро она приспособилась. Может, это вообще женское свойство – приноравливаться ко всему?

За столом девчонка болтала не умолкая – какой-то обычный детский вздор, высокий комариный голос носился вокруг него: казалось, что стекло в окне веранды, о которое сонно билась серая ночная бабочка, мелко дребезжит.

Доел, кинулся было помочь Светке, но она мягко отстранила его.

– Не надо, мы сами.

И уже обернувшись к девочке:

– Давай-ка покажем, какие мы с тобой хозяйки…

Невысказанное «папе» зависло в воздухе.

…Вечерело. Дождь так и не собрался, хотя над лесом громоздились одна на другую темные тучи, тяжелые, как свинцовые грузила.

Марлевую штору на окне задернули, чтобы не налетели комары, и все равно вокруг лампы вилась какая-то мелочь. Он сидел и наблюдал за двумя снующими вокруг стола фигурами, отметив про себя, что они двигаются на удивление слаженно – словно и впрямь знают друг друга невесть сколько лет: девочка принимает у Светки мокрые тарелки, аккуратно вытирает их полотенцем, составляет в стопочку.

В этом женском царстве он чувствовал себя неуклюжим и посторонним, и, когда вновь заскрипели ступеньки крыльца, он даже обрадовался. Почему-то сразу решил, что это приехал из Рождественского участковый. Но почему не слышно мотоцикла?

Нашлись все-таки родители…

И испытал острое, как удар, разочарование, увидев Фила.

Тот, оказавшись на пороге, тоже удивился – небрежно, мимолетно.

– У вас прибавление?

– Ага, – согласился он. – Вот счастье-то привалило.

И замолк, наткнувшись на укоризненный взгляд Светки.

– Откуда? – рассеянно спросил студент.

– Спроси что-нибудь полегче.

Фил присел на корточки и скорчил зверскую рожу. Девочка хихикнула.

– А она хорошенькая, – заметил он.

– Ну да?

– Да ладно тебе, – примирительно вмешалась Светка, и, обернувшись к Филиппу, пояснила: – Он просто немножко обалдел, знаешь. От неожиданности.

– Просто взяла и пришла, да? – Фил поднялся, мимоходом потрепав девчонку по голове. – В милицию обращались?

– Какая тут милиция? Один-единственный участковый, и тот в Рождественском сидит.

Светка, обняв девочку за плечи, подтолкнула ее к двери в крохотную пристройку без окна, где они поставили раскладушку.

– Иди спать.

– Ну ма-ам, – протянула та.

– Ух ты! – удивился Филипп. – Быстро же ты ее приручила.

Вид у Светки почему-то был немного виноватый.

– А я соль пришел вернуть, – пояснил студент. – И спички. Купил наконец. А то неловко: занимаю у вас, занимаю…

– Да ладно. – Он великодушно махнул рукой. – Подумаешь, соль… Как работа? Продвигается?

– Крышу докрою, и порядок, – гордо сказал Фил.

– Надо же, – отозвался он равнодушно. Но Филипп не уходил – топтался у порога. Ему явно не хотелось возвращаться в чужой недостроенный дом.

– Ну что, распишем пульку? – предложил студент. – Ты как, Светлана, не против?

Он, не дожидаясь ответа Светки, покачал головой.

– Не сегодня. Устал я что-то. В село ездил, да еще завтра с утра придется.

– А-а, – разочарованно протянул Филипп, – ну, бывайте…

И исчез за дверью. Светка подняла голову от мотка пестрой шерсти.

– Опять вяжешь, – сказал он, – только глаза портишь.

Она мялась, не решаясь начать.

– Значит, едешь завтра в Рождественское?

– Ну да. Я же говорил: участковый обещал в район позвонить. Может, выяснилось что. Мы же не можем держать ее вечно.

– Послушай, – тихонько спросила она, – может, не надо?

Он поначалу не понял.

– Что не надо?

Она отвела взгляд в сторону.

– Может… если ее никто не ищет… Пусть побудет пока у нас… пока все не устроится.

Вытаращился на нее. Что – не устроится? Она что, с ума сошла?

– Мы же уезжаем через неделю, – сказал как можно мягче. – Ты ее с собой потащишь? В Москву?

– Почему бы и нет? – Теперь уже она смотрела прямо на него, в голосе прозвучал открытый вызов.

– Потому что… Она странная. Правда, странная. С ней надо поосторожней.

– Что за чушь ты несешь, – холодно сказала она.

Мялся, не решаясь начать. Господи, да она решит, что он бредит!

– Светик, – сказал он наконец. – Послушай, с ней что-то неладно. Дело не в том, что она просто странная… Она… Она знает обо мне разные вещи…

– Какие еще вещи? – недоверчиво спросила Светка. – Что ты выдумываешь?

– Что со мной случилось, когда я был маленьким. И вообще…

– Наверное, ты сам ей рассказывал.

– Когда это я ей рассказывал?

Никому я этого не рассказывал, подумал он. Ерунда какая. И чего тут, скажи на милость, стыдиться, а вот поди ж ты!

– Может… – не верил в эти глупости; пришлось сделать над собой усилие, и все же выговорил: – Может, она ясновидящая…

– О господи, Сережа! – В глазах Светки читалось беспредельное изумление. – Да что с тобой творится? Ты же всегда надо мной смеялся…

– Да, – устало согласился он, – знаю. И все же… Послушай, давай испытаем ее!

– Как? Хрустальный шар купим?

– Да просто спросим… Ну… про нас что-нибудь.

– Сережа, – медленно сказала Светка – ты уверен, что это нужно? Может, тебе просто показалось?

– Черта с два мне показалось!.. – И он решительно двинулся к двери в пристройку.

– Давай хотя бы подождем до утра, – предложила Светка.

– Она наверняка еще не спит, – возразил он. – Лежит там в темноте, усмехается…

И вдруг явственно увидел, как пятится, чтобы не поворачиваться спиной к этому чуждому существу, спускается по ступенькам, хлопает калиткой и бежит, бежит, пока за ним с грохотом не смыкаются двери электрички.

Осторожно отворил дверь в комнату и тут же отпрянул назад.

– Ты что? – Светка тревожно наблюдала за ним.

– Ее там нет!

Он со скрытым облегчением покачал головой.

– Наверное, опять сбежала.

– Сережа, – терпеливо сказала Светка, – она не могла сбежать. В пристройке нет окон.

Отстранив его, решительно распахнула двери. И недоуменно обернулась к нему.

– Вот же она! Да что с тобой делается?

Из-за ее плеча заглянул в пристройку. Девочка сидела на раскладушке и молча смотрела на них. Он помотал головой, отгоняя наваждение.

– Давай, – повторил, – давай спросим ее о чем-нибудь!

И, дернув плечом, чтобы сбросить умиротворяющую руку Светки, шагнул в пристройку. Девочка по-прежнему сидела не шевелясь, косая полоса света, падающего из-за двери, выхватывала половинку прозрачного лица – остальное сливалось с бревенчатой стеной пристройки.

Лунатичка, – подумал почему-то. И негромко окликнул:

– Эй!

Она чуть повернула лицо – теперь оно светлым пятном парило в сыром полумраке.

– Ты узнаешь меня?

– Узнаю, – отозвалась она удивленным, тоненьким голосом, – ты – папа.

Как же, подумал он.

Сесть рядом с ней на раскладушку почему-то не решился: так и топтался у порога.

– Кем я работаю?

– Программистом, – тихонько ответила девочка.

– Ясно. А… мама?

– Она песни собирает. И поговорки. Нет, пословицы… Нет, поговорки… опять я спуталась.

– Ну, – обернулся к Светке, – ты ей про работу рассказывала?

– Да, – удивленно ответила та, – немного.

Он задумался. Что бы ее спросить такое… А!

– Где я в Москве живу, описать можешь?

Девочка напряженно сдвинула светлые брови.

– Ой, ну… Смешное такое название… Перхушково, вот! Высокий дом такой, красивый. С балкончиками. На шестом этаже. И у меня есть своя комната, и там такие красивые обои с динозавриками…

Помолчала и весело добавила:

– Мы их вместе клеили.

Он покачал головой.

– Ну вот, – миролюбиво сказала Светка. – А ты уж вообразил бог знает что.

Он слегка расслабился.

– Да, – согласился, – промашка вышла.

И уже девочке:

– Все ты выдумываешь, глупая. На Маяковке я живу.

– Ты же сам говорил, скоро будут расселять, – неожиданно и совершенно нелогично заступилась Светка.

– Ну и что? – Он покачал головой. – Теперь всех расселяют.

Никакая она не ясновидящая, просто дурочка или фантазерка. Может, вся эта история – просто совпадение? Мало ли, на него одного, что ли, сом напал? Господи, но почему же он никак не может заставить себя взглянуть ей в лицо? Почему так передергивает при случайном прикосновении к беззащитному детскому тельцу? Словно и не ребенок это вовсе, даже не человек – нечто, что зародилось в слепом сыром сумраке, вылупилось из бесформенной массы, из смеси водяной пыли, травы и мокрой, кишащей дождевыми червями земли…

– А скажи-ка… – Он лихорадочно подыскивал правильный вопрос. Какой-нибудь бесспорный вопрос.

– Хватит на сегодня, Сережа, – тихо, но твердо сказала Светка.

Устало махнул рукой и уже повернулся, чтобы идти прочь, как вдруг его остановил голос девочки: отчетливый, звонкий и любопытный.

– Папа, а почему ты так кричал на маму из-за дяди Фила? Я даже убежала и спряталась.

Он резко остановился.

– Когда это я кричал?

– Вчера…

Покачал головой.

– Тебе показалось.

Но она продолжала:

– Что это уже не в первый раз, что тебе надоело…

– Слушай, – устало сказал он, – прекрати.

– …и что тебе понятно, почему ее весной тянет в эту дыру.

Он шагнул к темному силуэту на постели и, нащупав худенькое тельце, почти в полную силу встряхнул его.

– Заткнись, сказано!

– Сережа, – тихо проговорила за спиной Светка, – но ты же сам начал.

Отпустил девочку и, взяв Светку за локоть, вывел ее из пристройки, плотно прикрыл за собой дверь. Светка недоуменно глядела на него.

– Ты ведешь себя странно, – сказала она наконец.

Он чуть не рассмеялся.

– Я? Я веду себя странно?

Сильней сжал ей локоть.

– Послушай, неужели ты ничего не замечаешь? То, что она несет… в этом нет никакого смысла, никакой логики, но она… вползает, вот именно, вползает в нашу жизнь… она… черт знает откуда взялась, и смотри, как быстро она успела тебя приворожить.

– Ну, выдумщица она, – мягко сказала Светка, – ну, вруша… но ведь ты так себя ведешь, как будто это не маленькая девочка, а какое-то чудовище.

– Вот именно.

– Ты просто ревнуешь, – неожиданно сказала она.

Вытаращился на нее.

– Я? Я ревную?

– Привык, что все вокруг тебя вертится, а когда появился еще кто-то, требующий внимания, ты и поднял шум. И хватит, прошу тебя, на нее наскакивать. Иначе…

– Что – иначе?

Но Светка только пожала плечами и отвернулась.

До утра они больше не разговаривали.

Не разговаривали и утром, когда он встал, выпил чашку холодного, но почему-то безвкусного молока и вывел из сарая велосипед.

Дорога раскисла, требовались дополнительные усилия, чтобы нажимать на педали; мокрый, как мышь, он оставил велосипед у белого приземистого здания с табличкой «Администрация» и вошел.

– Ну что? – спросил с порога. – Звонили в район?

Участковый поднял голову, одновременно задвигая ящик стола.

Небось детектив читает, подумал он.

– Звонил, – ответил тот недовольно. – И чего каждый день сюда ездить? Я же говорил с вашей женой.

– Когда это? – недоверчиво спросил он.

– Вчера зашел. Мимо проезжал и зашел. Хотел посмотреть на девчонку-то, но вы как раз на речке были. В дом я не заходил, она к калитке подошла. Я ей и сказал, что сигнала в район пока никакого не поступало. А вот в интернат ее можно пока поселить – договорился я. Но она сказала – не надо. Вы, мол, собрались удочерить девчонку, если родители не объявятся.

Наткнулся на непонимающий взгляд.

– Она вам что, не сказала?

– Нет… – И, отводя глаза, чтобы не видеть сочувственного лица участкового, добавил: – Может, забыла.

Тот вздохнул.

– Сама, видать, решила, с вами не посоветовалась. Все они, бабы, такие. Сначала делают, потом думают.

– Да, – пробормотал, – да, наверное. Я… поговорю с ней.

Велосипед раскалился так, что прикосновение к металлу ожгло руку. Он жал на педали, подпрыгивая на ухабах… так, значит, Светка еще вчера решила оставить девчонку. И ничего не сказала – словно он пустое место какое-нибудь. Да что ж такое было в этой соплюшке, что она к ней так прикипела! И почему… почему так не хочется возвращаться в дом, по которому бродит маленькое, белесое, чуждое существо?

Бросил велосипед у калитки – и как вчера не заметил отпечатавшийся в глине след мотоциклетных протекторов? – вошел в дом.

Уже на крыльце его слух резанул громкий, заливистый, счастливый смех. Смеялась девчонка, хохотала Светка, им вторил еще чей-то, чужой голос.

Фил, с завязанными глазами, стоял посреди комнаты, пытаясь поймать этих двух идиоток, которые увертывались, визжали и были так увлечены, что даже не заметили его появления.

Девочка метнулась в одну сторону, Светка – в другую, но Фил, вытянув длинную руку, успел поймать ее, и она отбивалась, мотая головой, чтобы стряхнуть упавшие на лицо волосы.

Он кашлянул.

Радостный визг замолк, и в комнате воцарилось молчание.

– Помешал? – холодно произнес он. – Прошу прощения.

Два одинаково разгоряченных лица уставились на него – лишь теперь заметил, до чего они похожи; словно их гостья мимикрировала под Светку, повторяя черты ее лица, как камбала воспроизводит цвет камня, на котором лежит.

Фил сорвал повязку с глаз и теперь стоял, растерянно хлопая бесцветными ресницами.

И почему-то при виде этого растерянного лица что-то в нем лопнуло, точно радужная пленка пузыря на поверхности лужи, оставив пустоту и какое-то странное, звенящее ощущение нереальности происходящего.

– Вон! – заорал. – Убирайся!

Господи, да неужели это я так кричу?

– Вечно ты крутишься тут! Теперь ясно почему.

– Сережа, – неуверенно вступилась Светка.

– А ты… – обернулся к ней, – ты, шлюшка!

Фил рывком схватил его за плечо, заставив обернуться. Лицо разбито, из носа на рубаху капает кровь. Это что, он его ударил?

– Да что на тебя нашло? Что мы такого сделали?

– Сейчас… сейчас я тебе объясню.

– Фил, – тихонько сказала Светка. – Не надо… мы сами… ты лучше уйди…

– Я…

Фил махнул рукой, неловко, боком миновал его и шагнул в двери. Уже стоя на пороге, оглянулся, пытаясь поймать Светкин взгляд, но та смотрела в сторону, и он, нерешительно покачав головой, медленно спустился по ступенькам.

– Сережа… – тихо сказала Светка. Она смотрела на него расширенными глазами. – Что с тобой, Сережа?

– Со мной?

Схватил ее за руку, но она вырвалась и вновь испуганно поглядела на него.

– А с тобой – что? Стоило подвернуться какой-то соплюшке, и ты уже готова ради нее… Плевать, что я на дух терпеть не могу эту тварь, давай… давай, тащи ее в Москву. А что? Вон Филу она понравилась… Дядя Фил, надо же…

Обернулся к девочке:

– Что ты знаешь, гадина? Выкладывай! И вообще – откуда ты взялась, такая? Кто ты? Говори, кто?

Голова моталась на тонкой шейке – тряс ее, так отчаянно и яростно, словно пытался вытрясти правду. И тут Светка опомнилась.

– Отпусти ее! Отпусти ее, ты…

Вцепилась ему в горло, пальцы были холодные и острые, и он никак не мог отодрать эту чужую, присохшую руку.

Наконец удалось. Вывернулся, ударил локтем под дых, и она, хрипя, отпрянула. В багровом сумраке вновь замахнулся, ощущая, что кулак раз за разом врезается во что-то мягкое.

– Па-па! – истошно закричала девочка.

Обернулся к ней: казалось, он ничего не соображает именно из-за этого пронзительного, мерзкого, высокого голоса.

– Заткнись ты, тварь!

Она продолжала орать – уже неразборчиво, беспрерывно, чудовищно, вытаращив глаза, повернув искаженное, уже ни на что не похожее лицо в сторону Светки, которая, обхватив руками живот, скорчилась в углу комнаты.

Отшвырнул тряпичное худенькое тельце и бросился к ней, но она инстинктивно отшатнулась. По мере того как менялось, теряло это новообретенное сходство лицо девочки, она обретала собственные свои черты – это было ее обычное лицо, но бледное, мученическое, в расширенных глазах бился страх.

– Это не я… – с трудом выговорил, – это был не я… прости меня… прости…

Приподнял ее голову, прижал к себе.

– Что?

– Сережа… мне плохо… скорее…

Выпустил ее, выбежал на крыльцо – долговязая тень по-прежнему топталась у калитки.

Выжидает, паскуда, мимолетно подумал, но тут же крикнул:

– Фил! Помоги…

– Да что стряслось-то? – испуганно спросил тот.

– Не знаю. Помоги, говорю…

Метнулся обратно в дом и вновь появился на пороге, держа на руках Светку; она была такой белой, словно пыталась раствориться в угасающем дневном свете, голова безвольно лежала у него на плече, рука впилась в живот, комкая цветастую ткань сарафана.

– Придержи велосипед, черт!

Она с трудом уселась на раму, обхватив его за шею. Фил бежал рядом, придерживая руль – какое-то время они, балансируя, вместе двигались по дороге, а вслед им летел постепенно затухающий истошный нечеловеческий визг.

– Что она делает? – невнятно спросил он по-прежнему бегущего рядом, страхующего их Фила. Тот понял.

– Стоит на крыльце и орет.

– Будь она проклята, – пробормотрал он и, окончательно поймав равновесие, налег на педали. Фил остался позади, крик за спиной сошел на нет, и теперь стало слышно, как постанывает Светка – равномерно и безнадежно.

…Наступил и прошел вечер; санитарка в приемном покое мыла шваброй пол, и скрип скребка по линолеуму был невыносим – он уже больше ни о чем не думал – хотел лишь, чтобы смолк этот звук, от которого волоски на руках вставали дыбом, а во рту собиралась слюна.

Наконец санитарка удалилась, волоча за собой швабру и шаркая опухшими ногами в синих войлочных тапочках. Пожалел о том, что скрип прекратился – тишина оказалась еще страшнее.

– Шли бы вы домой. – Женщина в белом халате, появившаяся в дверях, показалась ему копией интернатской заведующей; даже халат был тот же – замызганный, с оторванными пуговицами.

– А… как она? – с трудом выговорил.

– Спит. Утром придете. Бельишко ей привезите, кружку, зубную щетку…

– Что с ней?

– Выкидыш. И мыло. Мыла у нас нет.

– Она была беременна?

– Ну да, я же говорю. Третий пошел. Кровотечение сильное. Ничего, все обойдется. Молодая, крепкая.

– Я не…

Подтолкнула его к двери.

– Идите-идите. Ничего с ней до утра не случится.

Побрел по дорожке, толкая велосипед – одинокий фонарь на столбе освещал жестяную листву, насекомые вились в конусе света, точно падающий снег…

…Кинул велосипед у калитки – колючие кусты у ограды словно разом выросли, почему-то пришлось продираться сквозь них, и на ладонях саднили длинные параллельные царапины. В доме не горело ни одно окно. Неужто заснула – это после всего-то… Надо будет привести ее в больницу, черт бы ее подрал, эту тварь, но если она хочет… Раз уж она так к ней прикипела. Вдруг сообразил, что не может вспомнить имени – хотя Светка вроде говорила… Валентина? Нет, не так…

Нарочито громко протопал по ступенькам – пусть слышит.

– Эй, – сказал, – это я.

Дверь под рукой бесшумно отворилась. Комната была пуста.

Выдвинул из-за стола стул и какое-то время неподвижно сидел, откинувшись на спинку и вытянув ноги. Потом встал, взял пластиковый пакет и аккуратно начал складывать весь маленький горестный набор необходимых вещей: смену белья, кружку с надбитым краем, зеркальце, расческу… Двигался методично, спокойно, стараясь ничего не упустить в этом скорбном списке. Закончил, осторожно положил пакет на стул и, подойдя к окну и опершись ладонями о подоконник, выглянул во тьму. Вдали, за черным садом, не светилось ни единого огня – до самого северного моря леса, холмы, перерезанные оврагами, и медленные реки, где по ночам из омута выплывают к поверхности темные молчаливые рыбы…

Какое-то время стоял так, ощущая, как пронизывает насквозь это черно-красное, пульсирующее пространство…

– Надо же, – сказал окружившему его мраку, – опять сбежала…

Краткое пособие по собаководству

Моя сестра – идиотка. Она родилась идиоткой и с возрастом это не прошло. Это вообще не лечится.

Нет, не так.

Моя сестра, понимаете, на пять лет меня младше. Это значит, что я должна была повсюду с ней таскаться. Даже когда мы гуляли с подружками и изображали из себя взрослых девиц и кокетничали с мальчиками. Вдобавок эта змея стукнула родителям, когда застала с Мишкой Булкиным. Мы только пару раз поцеловались, подумаешь…

Ладно, дело прошлое. Все равно она вскорости от меня отцепилась, потому что…

…ей купили щенка.

Нет, опять не так.

Все хотят собачку. Я имею в виду, все дети. Она теплая и пушистая, и они воображают, как будут играть с ней и бегать, и бросать ей мячик, а она – приносить его обратно, и как все приятели, которым собаку купить не разрешают, будут завидовать… А лужи подтирать, понятное дело, будет кто-нибудь другой. Например, родители. Или бабушка. Или старшая сестра.

Собаку же, извиняюсь, выгуливать надо. В любую погоду.

В общем, я пыталась объяснить это сестре. Но она, повторяю, была младшая. И всегда получала все, в чем в свое время отказывали мне. В том числе и собаку.

Она, то есть сестра, так ныла, что в конце концов совокупное родительское сердце не выдержало, и мы всей семьей отправились на птичий рынок. Стоило посмотреть на нас со стороны – сущие идиоты. Потому что когда мы дошли до собачьих рядов, то тут же переругались. Уж очень много тут было собак, и выяснилось, что единства в семье нет.

Папа захотел овчарку. Кавказца или, в худшем случае, немца. Из чего я сделала вывод, что насчет своей крутости в детстве он сильно привирал, и насчет того, как его дворовая шпана уважала, – тоже.

Мама, напротив, настаивала на пекинесе, потому что «они такие лапушки». Зачем ей понадобилась эта живая диванная подушка, поначалу было непонятно, но потом она проговорилась, что у Мирки Гиммельфарб, оказывается, был такой пекинес, и она, то есть Мирка Гиммельфарб, ему завязывала бантики. И все ей, то есть Мирке Гиммельфарб, завидовали.

Я была согласна на любую тварь, покрытую шерстью, лишь бы она поменьше писалась в доме. Я-то прекрасно понимала, кому из нас придется подтирать лужи.

Сестра отиралась вокруг торговцев живым товаром, заглядывала в ящики, где копошились целые кучи щенков – я не преувеличиваю, – умилялась, сюсюкала и готова была, кажется, схватить в охапку и унести весь рынок. Особенно ее привлекали такие белые пушистые собачонки с челочками… мама говорила, что как раз эти сильно линяют. Папа здраво возражал, что пекинесы тоже линяют. Так, перегавкиваясь и оттаскивая сестру от ящиков со всякими мохнатыми ублюдками и от детских манежиков, в которых копошились бультерьеры, голые и розовые, точно целлулоидные куклы, мы дошли до конца аллеи, и тут папа сдался. Пал жертвой.

На коврике сидела роскошная немецкая овчарка, с меня ростом, честное слово, а грудь у нее была в медалях, как у олимпийского чемпиона по плаванью. У ног копошились щенки, которых эта тварь полностью игнорировала. Уверена, медалистку взяли напрокат, специально для демонстрации, а щенки не имели к ней никакого отношения, но разве папе объяснишь? Морды у щенков были тупенькие в прямом и переносном смыслах, а в глазах стояла молочная дымка. Щенки пищали на нестерпимо высоких нотах, и папа забеспокоился и потянулся на звук, как крыса за дудочкой. А еще говорят, взрослые не слышат всякого писка…

– Это – чемпион породы, – громким шепотом объявил папа маме.

Шепотом потому, что боялся – продавец начнет поднимать цену.

– Ну и что? – здраво возразила мама.

– Мы сможем сделать большие деньги!

– А то, – согласилась мама, – несколько раз мы их уже делали. С чем тебя и поздравляю.

– Нет, мы правда потом сможем торговать щенками, – не уступал папа. – Такими же! Щенками! Сколько этот стоит? – обратился он к продавцу.

Продавец назвал цену.

Папа на миг остолбенел, потом торжествующе сказал:

– Ну вот!

– У нас нет таких денег! – обрадовалась мама.

– Есть, – сказал папа все тем же громким шепотом. – Я взял.

– Что ты взял? – ледяным голосом спросила мама.

– Все, что было. На всякий случай.

Продавец оживился, схватил щенка и начал тыкать его папе в лицо. Обычно брезгливый папа даже не отодвинулся.

– Мальчика, – сладким голосом спросил продавец, – или девочку?

– Кобеля, – твердо сказал папа, – и покрупнее.

Из чего я опять-таки заключила, что мальчишкой его во дворе здорово били.

Мама уже открыла рот, чтобы объяснить папе, что значит крупный кобель в малогабаритной квартире, на случай, если папа сам этого не понимает, но тут я вижу, что к нам бежит, расталкивая народ, моя сестрица, и в руках у нее висит буквально нечто мохнатое, бурое, совершенно невообразимое. Да еще с голым, как это у них водится, розовым животом.

И когда она отвязалась от нас, ума не приложу. – Познакомьтесь, – говорит она, – это Тимочка.

– И тычет мне в морду эту живую половую щетку.

– Вроде ты должна была за ней присматривать, – говорит мама.

Понятное дело. Кто виноват? Я виновата!

– Но я хочу овчарку, – закапризничал папа. – Я уже договорился.

– Поздно, папа, – развязно говорит моя сестра, – мы уже взяли собаку.

– Бесплатно? – подозрительно спрашивает мама.

– Почти! – говорит сестра. – За рубль! Потому что даром отдавать собак нельзя. Та женщина так сказала. Она такая добрая!

Тимочка дернулся и пустил струю. Ботинки сестры стала заливать желтая лужа.

– Ой, – радостно говорит сестра. – Он уписался!

– Покажите мне эту добрую женщину, – нежным голосом говорит мама, – я хочу взглянуть ей в глаза. Рыбочка, не плачь, мы купим другую собачку, хорошую.

Рыбочка уже не просто плачет, а аж трясется, вцепившись в это бесформенное пугало. Пугало лижет ей нос.

Продавец овчарок сказал папе, что он о нем, о папе, думает. И вообще о роли мужчины в семье. Папа не остался в долгу.

Ладно. Идем назад, ищем эту тетку, что всучила нашей рыбочке щеночка.

Никакой тетки, понятное дело, близко нет. А если бы и была, сестра бы ее в упор не узнала.

Тимочка висит у нее в руках и поскуливает, тоже, знаете, практически на ультразвуке. Заслышав этот скулеж, вам автоматически хочется схватить его, вылизать ему шерсть, отрыгнуть полупереваренное мясо… знаете, как суки делают…

Мама снимает с себя куртку и начинает заворачивать туда эту тварь. На улице, между прочим, плюс пять.

Поймали машину.

В машине Тимочка опять уписался. Причем фундаментально – сиденье обмочил и коврик. Водитель потребовал компенсации. Я, опять же, больше чем уверена, что их тут целая банда так промышляет, у птичьего рынка. Потому что коврик был рваный. А запросил он как за новый.

Стали расплачиваться, выяснилось, что денег-то и нет. Никаких. Их у папы вырезали вместе с карманом.

Отдали в залог паспорт. Папин. Его карманники не взяли.

Пошли домой – сестра целует Тимочку, посрамленный папа виновато молчит, а мама чихает. К вечеру у нее поднимается температура. Тимочка спит у нее в ногах, и мама уверяет, что ей, маме, от этого гораздо легче. Хотя сначала она говорила, что собаке в постели места нет. Но пасаран, типа. Через две недели мама выздоравливает, а к Тимочке вызывают ветеринара делать прививки. Ветеринар говорит, что это вроде бы жесткошерстная такса, но как-то неуверенно. Но берет как за породистую – стандартная цена, говорит, зато прививки практически от всего. Обоссанный водитель приносит папин паспорт и просит примерно столько же.

Моя поездка в Питер накрывается медным тазом.

Папа с мамой очень кроток, но нужна же ему какая-то компенсация? Даже гиперкомпенсация! В общем, выясняется, что я в Питер не поехала не просто по его, папиной, клинической дури. А потому, что учебу запустила. В воспитательных, значит, целях… А у меня, извиняюсь, трудный возраст…

Опять я не о том.

* * *

Если коротко, ничего плохого о Тимочке я сказать не могу. Собака как собака. Ласковый. Даже я к нему как-то привязалась, хотя он и сгрыз мои парадные туфли. Вообще если он сделает какую-то гадость, то потом стесняется очень, морду отворачивает свою бородатую, снизу вверх смотрит, и стукнула бы, да рука не поднимается.

А уж мама в нем и вовсе души не чает, трет ему сырую морковку и капает туда витамин «А» и кальция глюконат толчет, потому что это полезно. Добровольно. Я что-то не помню, чтобы мне она сырую морковку терла. Или даже, страшно сказать, рыбочке… Мясо Тимочке она, между прочим, покупает на рынке. Тимочка ее любит, сил нет. Когда она с работы приходит, от радости даже лужу пускает.

Да, забыла совсем, ветеринар-то сказал, что Тимочка – девочка.

В общем, зима прошла спокойно, если не считать того, что у Тимочки был конъюнктивит и тот же ветеринар прописал ей какие-то дорогущие капли, и мама, чтобы их капать, взяла на работе отпуск за свой счет. Правда, ненадолго – на недельку всего. Потом ее сменила рыбочка, которая теперь за мной не таскается, сидит дома, лижется с Тимочкой, по часам ее гулять выводит, очень стала ответственной, мама не нарадуется. В книжке про воспитание собаки, которую они купили за восемьдесят рэ, так и сказано: собака учит вашего ребенка ответственности.

Так вот, весной как-то в солнечный и мокрый день, когда вспоминаешь, что на свете есть еще и зоны отдыха, приходит домой папа, дико гордый сам собой. Оказывается, ему на работе за верную службу дали путевки всей семье в санаторий-профилакторий у самого синего моря. Причем практически бесплатно дали, с совершенно фантастической скидкой, а у папы, надо сказать, после того похода на птичий рынок развился сильный комплекс вины, который мама в нем умело поддерживает, потому что это выгодно. И я убеждаюсь, что стратегия мамина себя оправдала, поскольку папа за эти путевки боролся, как лев с неким многосемейным Кикиморовым, и этого Кикиморова в страшной битве интеллектов победил.

И вот папа машет у нас перед мордами этими путевками, и мама всплескивает руками и говорит, что уже давно хотела себе новое платье, а моря не видела с тех пор, как они с папой ездили в свадебное путешествие, – помнишь, дорогой? – и рыбочка прыгает и визжит, и Тимочка, соответственно, тоже прыгает и визжит, и лижет всем носы, и тут они все разом замолкают и начинают смотреть на Тимочку. И у рыбочки начинает морщиться лицо, и мама молча смотрит на нее, а потом берет эту путевку, ищет на ней телефонный номер и звонит по межгороду.

Собак туда не берут, а как же.

Вой начинается такой, что слушать противно, поскольку рыбочка воет, обнимает Тимочку и обливает ее слезами, а Тимочка за компанию тоже воет, задрав вверх бородатую морду.

Мама не плачет, а, напротив, держится очень мужественно.

– Ладно, – говорит она, – мы попросим тетю Катю.

– Я не отда-ам Тимо-очку тете Кате, – рыдает рыбочка, – те-тя Ка-атя ее не лю-уубит!

А Тимочка прыгает и лижет ее в нос, потому что думает, что это такая игра.

– Ну что же, – говорит мама, – ну что же…

И тут они все начинают смотреть на меня.

– Дорогая, – говорит мама, – у тебя ведь скоро экзамены… Тебе готовиться надо…

Вы уже поняли?

Нет, все получилось не так плохо, как вы подумали. Потому что они обе вернулись с половины срока. И сказали, что теперь могу поехать и я. Потому что они! Соскучились! По! Тимочке!

Я поехала, а как же!

И что вы думаете? Папа подцепил за то время, что остался без присмотра, шикарную блондинку, ноги от шеи, и домой больше не вернулся. Погрузил меня в поезд, а сам стоял с блондинкой на перроне и долго махал мне рукой. Такая вот история.

Мама, надо сказать, пережила этот удар мужественно. И стала кормить Тимочку парным мясом. Причем вырезкой.

* * *

Я уже, понятное дело, в институт поступать не стала, хотя папа, надо отдать ему должное, деньги время от времени посылал. Он там хорошо устроился – купил пару водных велосипедов и стал сдавать их в аренду. А я пошла курьером в одну фирму, а потом познакомилась с Васькой, который там тоже работал курьером. Потом Ваську забрали в армию, потому что отмазать его было некому, а я перебралась опять к своим – не могу сказать, что мы со свекровью так уж ладили. Тем более она завела собаку.

В общем, сижу я дома, ноги гудят сил нет, и тут прибегает рыбочка, такая довольная (а она, надо сказать, за последнее время очень вытянулась и похорошела, наверное, оттого, что часто на свежем воздухе и еще от той тертой морковки – поскольку мама уже трет на двоих). Бежит, значит, рыбочка, розовая, глаза блестят, и Тимочка на поводке гарцует. И размахивает рыбочка какой-то бумагой.

– Что там такое, – говорю, – в лотерею выиграла?

– Лучше, – говорит она. – Помнишь ту женщину?

– Какую, – спрашиваю, – женщину?

– Ту, что нашу Тимочку нам за рубль продала! – говорит она. – Так вот, мы гуляем с Тимочкой, она к нам подходит и говорит…

– Погоди, – говорю, – так она что, тут рядом живет?

– Да нет, – машет рыбочка рукой, – она мимо проезжала! На машине! Остановилась, говорит – это же моя собака, боже мой! Представляешь, она ее сразу узнала! И знаешь, что оказалось?

– Что? – кисло говорю я. – Что она ее хочет обратно?

– Да ты что! Она говорит, Тимочка жутко породистая. Это, говорит, карликовая вестфальская жесткошерстная такса, и стоит она немерено.

– Так что ж она тебе ее за рубль продала?

– А у нее тогда сертификата не было, потому что породу эту тогда наши кинологи еще не признали, – говорит авторитетно так рыбочка, – а теперь они ее признали, и она выправила сразу всем своим щенкам сертификаты, и вот он, вот он! – и в морду мне сертификат сует.

И там действительно, золотом по белому, написано, что Тимочка наша – карликовая вестфальская жесткошерстная такса и зовут ее – Тимоти ван Веерхольм, что оба ее производителя – чемпионы породы, и один заводчик, видимо, то ли австриец, то ли голландец, поскольку звать его Дэрил фон Хорн. Или ван Хорн, хрен его разберет. Заводчик, для тех, кто не знает, это хозяин родительницы, то есть суки.

В общем, мне, конечно, странно, отчего это наша щедрая благодетельница повсюду разъезжает с сертификатами, но рыбочка просто вне себя от счастья и объясняет мне, что теперь мы разбогатеем, поскольку щенки от Тимочки идут по пятьсот баксов, не меньше, и как раз – такая удача – кобель той же редчайшей породы живет буквально в двух шагах и ждет невесту, аж слюной истек.

Вы уже поняли?

Папины алименты к зиме несколько поиссякли (кто же зимой захочет кататься на водном велосипеде, пускай и в Сочи), а мама крутится как может, зарабатывает Тимочке на парную говядину. Вот рыбочка и решила инициативу проявить. Дождалась, значит, когда Тимочка потекла, надела на нее новый ошейник, бантик завязала, и повели мы нашу невесту. Хозяйка кобеля приятной женщиной, надо сказать, оказалась, одинокой, муж ушел от нее недавно, так что они с мамой нашли друг друга. Пригласили мы инструктора по вязке, заперли их всех в комнате, а сами сидим, чай пьем. Хозяйка, по-моему, своего Джерри к Тимочке ревнует, поскольку напряжена, нервничает, кусает губы и в глаза не смотрит. Ну, наконец выходит инструктор, жутко довольный, как будто это его заслуга, и говорит, что его трудами все окончилось как надо. Ждем еще полчаса, для тех кто не знает, чтобы, значит, расцепились наши молодые, и уводим Тимочку, предварительно договорившись о повторной вязке и заплатив инструктору за труды пятьдесят баксов. Которые я откладывала на новые ботинки – вы и представить не можете, как быстро у курьеров обувь изнашивается!

В общем, наша Тимочка стала в интересном положении. Мама ее кормит протертой парной говядиной. Сестра записалась в клуб собаководства, и ей звонят какие-то тетки с прокуренными голосами. Купили за восемьдесят рэ еще одну книжку – «Будь сам себе ветеринаром»: «Обычно при нормальных родах сука перегрызает пуповину и съедает послед, но если она по какой-то причине этого не сделала, хозяин должен сделать это сам».

Как вам это нравится?

Тимочка пикантно полнеет.

Васька пишет редко и просит прислать консервов побольше, отец денег вовсе не шлет – там, в Сочах, пальмы снегом завалило, свекровь села на диету по группе крови, а это те еще расходы. По ее диете оказалось, что ей нужны исключительно рябчики, на худой конец перепелки, а курица, напротив, исключительно вредна. Я, понятное дело, сажусь на телефон, начинаю обзванивать всех, кого могу, и тут выясняется, что как раз Мишка Булкин работает в какой-то крутой фирме и нужен им секретарь-референт, причем поскольку я в иняз готовилась, то им моего нулевого уровня вполне хватит. И что завтра собеседование. И что на него желательно не опаздывать, поскольку шеф у него если что и терпеть не может, так это необязательность. Я надела скромненький такой черный костюмчик (специально купила, деньги на него одолжила под зарплату, а с надеждой, что и под расчет), юбка чуть выше колен, колготки лайкра, все, как надо, осталось только наложить последние штрихи на морду лица…

Ну, вы опять поняли…

У Тимочки начались преждевременные роды.

То есть ни с того ни с сего. Лежит на боку, язык вывалила.

Вызвали ветеринара. Потом хирурга с анестезиологом. Поперек один пошел, не как положено… Мама побежала денег занять. Рыбочка плачет-заливается, аж руки трясутся. А я, значит, на подхвате. Тимочке наркоз, скальпель, тампон, то-се… Пришла мама, довольная – денег не заняла, но продала обручальное кольцо. Зачем оно ей, говорит, она уж никогда больше замуж не выйдет, потому как все мужики подлецы и сволочи, хуже собаки. Собака, говорит, никогда не предаст!

А чего ей, интересно, предавать человека, который ради нее последнее золото из дома утащил.

Ладно! Пять часов они из нее щенков выскребали. Двух откачали, то-то радости! Рыбочка сидит, Тимочку с ложечки поит. Тимочка ее в нос лижет и хвостом так по полу, едва-едва…

Тут и рабочий день кончился.

Мишка Булкин, когда я ему наконец дозвонилась, выматерил меня и трубку бросил.

Что и требовалось доказать.

* * *

Каждый щенок сколько стоит? Правильно, пятьсот баксов. Думаете, у нас в перспективе тысяча? А вот фиг вам! Один щенок алиментный. Джерику пойдет, кобелю этому вонючему, за труды на благо поддержания породы. Теперь прикиньте, кормить паршивцев надо? Сертификат выписывать надо? Прививки делать?

Мама кормит Тимочку протертой парной телятиной.

В общем, позвонили в клуб. А там уже очередь целая на этих чертовых вестфальских такс, и где-то через месяц, когда вся эта псарня вылетела нам в порядочную копеечку, пришла, значит, покупательница. Крупная такая дама, косолапая, с мужским голосом. И что бы вы думали? Стоило ей только наклониться да сказать: «Ути пусеньки!», как наша Тимочка как взвизгнет! Как забьется! И смотрит на сестру жалобно так, аж слезы из глаз катятся, честное слово! Сестра в свою очередь на нее смотрит, на суку эдакую, и тоже плачет. И мама плачет! Все плачут.

Ушла покупательница.

За алиментного щенка рыбочка пятьсот баксов Джериной хозяке до центика выплатила. Где взяла, не знаю. Может, магазин ограбила… Теперь, значит, у нас три собаки.

Ладно.

Рыбочка наша практически из дома не выходит, щенков пестует. Надомную работу взяла, рефераты какие-то, что ли. Но в клуб иногда заглядывает. И представляете, нашелся там один. Он базу данных там налаживал. Собачьи родословные чтобы в компьютер вносить. Чем-то ему рыбочка приглянулась, уж не знаю чем – она к тому времени раздалась как-то и смотреть за собой перестала. А зачем, когда кругом одни собаки? Но он, наверное, решил, что это потому, что она очень скромная и домовитая, дурак такой.

И пришел домой, с мамой знакомиться. Как честный человек.

Я про наш дом ничего плохого сказать не могу. Женская рука чувствуется. Ну, а что собачьей мочой воняет, так это я притерпелась. Это только посторонние носами крутят. Но посторонние к нам почти и не ходят.

В общем, пришел он. Пришел, цветы принес. Тортик. Рыбочка раскраснелась, похорошела, глаза горят. Мама тоже расцвела, посидела с ними, пощебетала, чаю налила – и в комнату. И мне так подмигивает и палец к губам прижимает – не мешай, мол! А мне-то что. У меня пять адресов было, и все за пределами Кольца… Я, считай, почти и не живая.

Сидят они, значит, в кухне, мама на цыпочках ходит, я на диване лежу, читаю журнал «Кот и пес». И тут в кухне Тимочка ка-ак завизжит! Или не Тимочка. Хрен ее знает.

А потом программист как заорет. И опять, значит, Тимочка. Или не Тимочка. Нет, точно, Тимочка, потому что она вынеслась из кухни, хвост поджат, в глазах слезы…

Он ей на лапу нечаянно наступил. А она его от неожиданности укусила. А он ей дал пинка под зад.

В общем, рыбочка ему тоже дала пинка под зад. Тут же. Она сказала, что у нее не может быть ничего общего с человеком, который бьет беззащитное животное. И пусть он убирается вон.

И забирает свой тортик.

И он ушел, хромая.

Эта сука его здорово тяпнула.

Рыбочка независимо носом шмыгнула, обняла Тимочку и понесла ее из комнаты тортиком кормить. Хотя это для собак точно вредно, так в журнале «Кот и пес» написано черным по белому.

В общем, я собрала сумку, извинилась и ушла ночевать к подруге. И больше домой не вернулась. Занялась риелторством. Денег, в общем, хватает, даже квартиру купила однокомнатную, чтобы Ваське было куда вернуться из армии, потому что у его мамы тоже собака, а я теперь собак не люблю. И своим иногда подкидываю. Им надо – у них теперь этих тварей семь. Честное слово. Они повязали Тимочкину дочку, а потом тимочкин сын, извиняюсь, трахнул Тимочку. Нечаянно. То есть рыбочка недоглядела. Она на нее, вообще-то, во время течки свои трусики надевает, но тут он как-то ухитрился эти трусики с нее стащить. И еще одну суку неизвестной породы они подобрали на улице, потому что она подошла и посмотрела им в глаза.

Вот так-то.

Замуж рыбочка, разумеется, так и не вышла. Кому нужно приданое собаками числом семь? Тем более что ее разнесло, и стала она какая-то мужеподобная. И ходит исключительно в брюках, а руки держит в карманах. И зубы у нее испортились. Потому что она ест очень много сладкого – в журнале «Здоровье» черным по белому написано, что это признак скрытой депрессии. А морда у нее обветрилась, потому что вестфальских такс, оказывается, надо на кабана натаскивать. Они, блин, подружейные собаки…

А теперь прикиньте.

Минус – две разбитые семьи. Моя карьера. Я же переводчиком-синхронистом хотела быть, в Англию ездить. Рыбочкина карьера опять же, то есть и она, разумеется, в институт не пошла, а зарабатывает рефератами для студентов-заочников, чтобы из дому пореже выходить. Иск от соседей снизу. Мамина хроническая аллергия. Ну и остальное по мелочам.

Плюс – семь собак. И две опять беременны.

Нет, они ничего плохого не делают. Они смотрят в глаза и виляют хвостом. Они безумно любят рыбочку и обожают маму. Они воспитывают в людях ответственность. То есть люди ответственно их содержат.

Попалась бы мне на глаза эта женщина, что тогда рыбочке всучила Тимку!

Вы понимаете, что я иногда думаю: захоти кто-то погубить человеческий род – не нахрапом, нахрапом нас не возьмешь, а исподтишка, незаметно… Ведь нет абсолютного оружия страшнее нашей Тимочки. Потому что все ресурсы семьи, вся любовь, что обычно достается чадам и домочадцам, вся забота и нежность уходят, как в прорву, в кучу-малу ласковых пушистых животных. А если таких семей десять? Сто? Тысяча? Миллион?

Мы умеем встречать опасность лицом к лицу – так уж мы устроены, мы умеем распознавать угрозу, мы столько всего испытали, что устоим перед любыми катаклизмами. А как устоять перед лаской? Перед преданным взглядом, дружелюбным тычком в руку, перед любовью, которой нет границ? Не знаете? Тогда я вам не завидую.

Они играют на лучших наших чувствах, вот что страшно. На любви. Материнском инстинкте. Преданности. Долге. Ответственности. Они будят в нас лучшие качества и обращают их себе на пользу.

Миллионы людей существуют только для того, чтобы кормить, любить, размножать, лечить и пестовать собак.

Так что я почти уверена – есть кто-то, кому это выгодно. Та женщина, например. Кто ее видел, кроме рыбочки? Или этот ван Хорн… Или еще кто…

Не знаю, кто они такие, но наверняка не люди. Люди бы не додумались до такого паскудства.

Вот вы смеетесь, а у меня подруга недавно развелась с мужем, потому что ему предложили кафедру в Австралии, а собак в Австралию ввозить запрещено. Закон у них такой, в высшей степени умный. И он, понятное дело, решил, что собак много, да и баб хватает, а вот кафедр в Австралии на всех не напасешься. А она осталась со своим Бэмби. Хотя он вовсе не вестфальская такса, а, напротив, брюссельский грифон, голый и трясется весь.

И купила она его, надо сказать, не за рубль.

Впрочем, Васька мой недавно кота притащил. С улицы, ни с того ни с сего. Просто подошел кот, поглядел в глаза… И теперь Васька души в нем не чает. Говорит, что он, кот этот, единственный его понимает. И я ничего сделать не могу, потому что Ваську люблю, а он без этой сволочи на глазах чахнет – даже в отпуск ездить отказывается. Так и сидим летом в духотище, в городе. А что выкидыш у меня недавно был, так это, врач сказал, от токсоплазмоза. Кошки его переносят, так в приемной в гинекологии на наглядном пособии написано было. Черным по белому…

Иногда, впрочем, мне кажется, что дело обстоит еще страшнее. Нет никаких пришельцев. Это все они. Они сами. Милые маленькие пушистые животные.

Как же они нас должны ненавидеть, чтобы так с нами поступать!

В плавнях

Ночами над плавнями стояли сухие грозы, они были видны даже при свете луны, огромной и красной, и Янка боялась, что огненный змей подкрадется незаметно да и подпалит подсохшее сено. Хотя как раз к их подворью мало кто сумел бы подкрасться ночью незаметно, будь то даже огненный змей. Отец что ночь, бодрствовал, вытаскивал из сарая лодку-плоскодонку, а под утро пригонял ее назад, тяжело груженную, так что мелкая волна перехлестывала через борта, и невесть откуда взявшиеся люди, темные и молчаливые, на рассвете сновали меж клубов тумана, заволакивая мешки в сарай. А то сразу грузили их на подводу, и мохноногая низенькая лошаденка, тяжело вздыхая, трогалась с места и исчезала за амбарами, туда, где шла в две колеи пыльная дорога. Лето, говорил отец, прихлебывая рыбный суп и отламывая от темной краюхи, самое что ни на есть горячее время, лето кормит зиму… А в последнее время лодка и в плавни уходила не пустая – приходили тихие люди, худые, со сбитыми ногами, с котомками за спиной, приходили вечером и торопливо, виновато ели то, что выносила им Янка или мать, – ели на крыльце, потому что мать не пускала их в дом. А в доме завелись вещи, каких раньше не было; например, часы с кукушкой, которая, выскакивая из своего окошечка с дверками, кричала противным голосом. Серебряный половник. Портсигар с вензелем. Тяжелый гранатовый браслет, который мать надевала теперь по воскресеньям.

Владек-дурачок однажды напугал ее, разглядывая красивую шаль набивного шелка, которую она накинула на плечи. Даже сейчас шаль пахла каким-то чужим запахом, душным, сладким, тревожным. «Думаешь, твой батя увозит их куда? – сказал он, хихикая. – Перевозит на ту сторону? Вот тебе, Янка, он гроши с них берет, а сам завозит подальше в плавни и – концы в воду. Там, на дне, мертвяки лежат, ох, сколько мертвяков», – говорил он, тараща белые глаза. «Замолчи, дурень!» – сердито закричала Янка, но дурачок только отбежал и теперь хохотал, скаля щербатые зубы. Янка, хотя и взрослая, расплакалась и побежала к отцу. «Батя, – кричала она на бегу, – что он говорит! Что он говорит такое ужасное!» Батя, узнав, помрачнел, но не рассердился, а погладил по голове жесткой ладонью с мозолями от весел.

– Может, кто так и делает, Янка, – сказал он серьезно, – но я нет. Грех это. Живые же души. А я не душегуб какой-то. Я честно. Может, им там пощастыть, бедолагам.

– Где? – спросила она тогда.

– На другом берегу.

Она поверила, хотя среди новоприбывших встречались и противные. Например, одна дамочка, которой она вынесла на крыльцо кринку с молоком, отказалась пить.

– Вы кладете в молоко лягушку, чтоб не скисало, – сказала она, брезгливо сморщив тонкий нос. – Как это можно?

– Зачем? – удивилась Янка. – У нас хороший погреб.

Но дамочка так и не поверила.

А один раз река принесла человека. Как раз когда они удили рыбу с мостков, вернее, батя удил, а Янка чистила, потрошила и полоскала в реке. Ее тень плясала на зеленой мутной воде, и если приглядеться, было видно, как по рыхлому дну медленно-медленно ползет ракушка-перловица.

Лодка, вертясь, выплыла из-за островка, заросшего ивами. Отец, хлюпая болотными сапогами, подошел к лодке, подтянул ее багром и заглянул внутрь. Янка, перевесившись с мостков, тоже заглянула, вытянув шею и одновременно боясь, что увидит что-то очень страшное и неприятное. Мертвяка, например.

Человек и правда лежал в лодке лицом вверх, закрыв глаза.

Волосы его шевелились в воде, которая всегда скапливается на дне лодки, на них налипла серебристая чешуя плотвичек.

– Ой! – сказала Янка и непроизвольно поднесла руку к губам.

– Та нет, – сказал отец. – Он живой. Дышит…

Он подумал и толкнул лодку багром, чтобы ее закрутило и унесло в дальние темные водовороты, но Янка с неожиданной для себя самой резвостью прыгнула в воду и вцепилась в борт.

– Ты ж сам говорил, батя, грех это…

– Ох, Янка, – приговаривал отец, выволакивая лодку на берег, – допрыгаешься. Дурные люди сейчас по земле ходят, а ну, как он один из них?

– Он не может быть дурной, – возразила Янка, – смотри, молодой какой…

– Так что, что молодой? Ну ладно, не он дурной, другие дурные… Придут, найдут его… Опасно сейчас раненых укрывать, Янка.

Тем не менее они переложили раненого на брезент и оттащили его в сарай, где лежала груда матрасов, набитых подгнившей соломой. Если кто из тихих ночных людей почему-то задерживался, то ночевал он тут, в сарае.

– Зачем его – в лодку?…

– Ну… не хотели, чтоб нашли у них мертвяка, – сказал отец, запаливая цигарку. – Подстрелили и пустили по реке. А придут за ним – где такой-то? А нет такого-то. И не было никогда.

– Что он им плохого сделал?

– Не знаю, доча. Сейчас все делают друг другу плохо. Время такое.

Новый человек лег на матрас и лежал так, приоткрыв сухие черные губы, пока она поила его молоком. Через несколько дней он уже держал кружку слабыми тонкими пальцами, накинув для тепла на плечи кожаную куртку с дыркой на рукаве.

Ночами продолжали полыхать сухие зарницы, и в воздухе стоял железный острый запах.

Еще через день новый человек, сидя на солнышке у сарая и грея раненое плечо, спросил:

– Тебя как зовут?

– Янка.

– А меня – Никодим.

– Ты городской? – с замиранием сердца спросила она.

– Городской.

– А что сейчас в городе?

– Разруха. Голод.

Он поморщился.

– А вы не хотите отдавать зерно пролетариату.

– Кому?

– Голодающим рабочим.

– У нас нет зерна, – сказала она, – только чтобы самим прокормиться. И еще на сев. Если отдать все, что же мы будем делать весной?

– Но в городе же голодают, – сказал он возмущенно. – А у вас типично кулацкая психология. Не сознаете серьезности момента.

Он возмущенно взмахнул рукой, но тут же поморщился и уронил ладонь.

– Это ты ничего не розумиешь, – сказала она сердито. – Ты и не работал по-настоящему никогда. Вон какие пальцы белые. Ты кем в городе был?

– Наборщиком.

– Это что такое? – Она прыснула в кулак, непонятное слово показалось ей смешным.

– Ну, буквы. Есть специальная рама, туда ставят буквы. Надо, чтобы быстро. Они из свинца. Свинец вредный.

– У нас грузила из свинца, – сказала она, – и ничего они не вредные. А зачем буквы?

– Чтобы печатать книжки. Газеты.

– Зачем нужно так много книг? Вы что, городские, все время читаете?

– Есть буржуазная литература, – сказал он непонятное, – а есть наша. Пролетарская. Я печатал прокламации. И труды товарища Троцкого. А ты вообще умеешь читать?

– Нет. – Она удивилась. – Зачем? Отец Йожка умеет читать. И писать. Ему положено.

– Ну вот, у него есть печатная книга…

– Вовсе нет. У него писаная книга. Оно так и называется – Писание. Потому что от руки писано.

– Вы тут какие-то совсем отсталые, – сказал он. – Я видел, у тебя в хате в красном углу сплошное мракобесие.

– У нас нет никаких бесов, – обиделась она, – у нас святые висят. Святой Николай, и Прасковья, и Святой Христофор… Пойдем, пойдем, я тебе покажу.

Она взяла его за здоровую руку и потащила к дому. Он вежливо вытер ноги о половичок, но мама, которая месила тесто, все равно поглядела на него неодобрительно и поджала губы. Под иконами теплилась лампадка, а над Святой Прасковьей висело расшитое полотенце, все, как положено.

– Это и есть мракобесие, – сказал он укоризненно, уже когда вышел на крыльцо. – Один обман. Поповщина. Иконы, это и есть мракобесие. Как можно молиться человеку с собачьей головой?

Она торопливо перекрестилась.

– Это же Святой Христофор. Он псоглавец, – терпеливо пояснила она. – Они живут там, далеко на севере, там холод и вечная ночь, и поземка свищет… И они дикий народ, псоглавцы, и свирепые до ужаса, а святой Христофор был самым из них свирепым, а потом встретился ему на пути Христос в образе младенца, и Святой Христофор сжалился над ним и перенес его через ручей, и постигло его Божье слово…

– Я ж говорю, бабьи сказки, – презрительно сказал он.

– Ты просто не знаешь.

– Знаю. – И сухо добавил: – Мой отец был попом. Священником.

– А ты с ним не ладишь, ага? – поняла она.

Он промолчал, и ей стало его жалко.

Приближался Яблочный Спас, и кругом летали тяжелые одурелые пчелы. Столбы солнечного света стояли меж белеными стволами плодовых деревьев. Слышно было, как в камышовой заводи плеснула тяжелым хвостом рыба. Дверь в хату чернела прямоугольным зевом, и только если присмотреться, становился виден трепещущий, бледный огонек лампады.

– Псоглавцы живут на севере, – терпеливо повторила она, – сама я не видела, но батя видел убитого песьего человека, когда был совсем еще молодой. Иногда, в крещенские морозы, вокруг месяца делается хрустальное кольцо. Тогда они выходят из своих ледяных укрытий, идут в человеческие деревни. Иногда даже добираются до нас. Они режут скот. Как волки. Потому и чудо, что такой, как они, обратился к Богу.

– Бабьи сказки, – повторил он, – ты еще расскажи про русалок.

– Владек-дурачок, думаешь, он почему дурачок? Он в плавнях купался, а русалка его к себе возьми и потяни. И щекочет, щекочет. Его отбили, но он умом-то и тронулся. А русалок тут полно, но к берегу они редко подплывают, только на Иванов день. Тогда можно слышать, как они смеются.

– Вот выдумщица, – сказал он уже по-доброму.

– И ничего я не выдумщица. – Она отбросила со лба русую прядку. – Мир чудесный. Дивный. И русалки есть, и навки в лесу. А в плавнях дальше есть островок, на нем живут зеленые люди.

– Совсем зеленые?

– Совсем. Как трава.

– И ты их видела?

– Да. – Она важно кивнула головой. – Они иногда приплывают сюда на лодках.

– И давно они тут живут? – спросил он лениво.

– Давно… Еще при бабке моей бабки поселились. Или раньше.

– Может, они прилетели к нам с Марса или с Венеры? Товарищ Богданов, – сказал он, – утверждает, что на других планетах могут жить люди, подобные нам.

– Они ж зеленые! – терпеливо сказала она.

– Цвет кожи для коммуниста не имеет значения.

– Они из-под земли вышли, – сказала она, сорвала травинку и стала ее грызть. – Из-под горы. Там, далеко, за рекой есть гора, а в ней такие ходы.

– Тоннели?

– Тонули? Нет, приплыли на лодках.

– Смешно, – сказал он, – хотел бы я на них посмотреть.

– Так посмотришь. Они на Покрова обычаем приезжают. За яблоками и медом. У них не водятся пчелы. И яблони не растут.

* * *

А вечером, когда закат лег красным на беленые стены хаты, пришли еще тихие люди. Мужчина, женщина и двое детей. Мальчики. Мужчина держал женщину за руку, и мальчики, бледные и серьезные, держались за руки. Младшему было лет семь. У них были сбитые босые ноги. А женщина была в городском сером платье, подол его запылился.

– Нам сказали, – сказал мужчина, – вы перевозите на другой берег.

Батя молча кивнул.

Мужчина, бледный, с тонкой талией и широкими плечами, полез в карман городского сюртука и достал часы на цепочке. Последние солнечные лучи играли на желтой крышечке.

– Вот, – сказал он, – больше у нас ничего нет.

– Ой, бедные, – сказала мама, стоя в дверях, – вот намучились.

Но в дом она их не позвала. Мама никогда не звала тихих людей в дом, потому что по ним ползали насекомые, которые гложут человека в войну и разруху.

Поэтому она вынесла им кружку молока и теплую краюху хлеба, и женщина сидела на бревнах и смотрела, как пьют мальчики, по очереди, передавая друг другу кружку руками в цыпках. У женщины светлые тонкие волосы стояли вокруг головы нежным нимбом, позолоченные закатом. Янка видела, что женщине тоже хочется молока, но она ждет, когда напьются мальчики, а другую кружку мама не вынесла. Тем, кто приходил вечером, она выносила только одну кружку, всегда одну и ту же.

Вышел из сарая Никодим, привалился плечом к стене, поглядел мрачно.

Потом сказал с вызовом:

– Здравствуйте, товарищи.

– Мы тебе не товарищи, мерзавец, – тихо сказал мужчина, разглядев накинутую на плечи кожаную куртку, на которую Янка поставила заплатку. У мужчины натянулась кожа на скулах и обозначились сжатые челюсти, и он сделал какое-то короткое движение, словно хотел укусить.

– Вы… – сказал Никодим и тоже стал белым с голубизной, как стена хаты, – буржуазные недобитки, вы… Да я таких…

Он шагнул к мужчине, словно намереваясь ударить, но пошатнулся, оперся об угол сарая, и на рубахе у него стало расползаться свежее алое пятно.

– Господи, и здесь, – то ли всхлипнула, то ли рассмеялась женщина.

– Не звертайте уваги, – вмешалась Янка. – Он же малахольный… видите, рука прострелена.

– Лучше бы у него была прострелена голова, – сказал мужчина, он тоже отвел руку для удара, и сейчас, когда Янка схватила его за рукав, брезгливо стряхнул ее пальцы.

Она подошла к Никодиму и, чуть толкнув его за плечи, сказала:

– Иди… Иди в сарай. Не твое дило.

И обернулась к мальчикам, наблюдавшим за ней исподлобья.

– Пойдемте… пошукаем яйца. Хотите яйца?

Они дали увести себя, а когда вернулись, то у Янки в фартуке было несколько коричневых яиц с налипшим куриным пометом. Она переложила их в лукошко и протянула женщине.

– Вот… Возьмите… Хлопчикам.

– Спасибо, – сказала женщина, но как-то устало и безразлично, словно из вежливости. А Никодим, белея рубашкой в глубине сарая, крикнул:

– Кого ты кормишь, Яна? Подумай только, кого ты кормишь?

– То ж человек, как и ты, – крикнула она в темноту.

Пришел отец, держа на плече весла, сказал:

– Собирайтесь.

И мальчики опять взяли друг друга за руки. А мужчина подошел к двери сарая и сказал:

– Я вас ненавижу. Сейчас мы уедем навсегда, но я вас ненавижу. Вы разрушили мой дом. Вы сожгли мою библиотеку.

– Это пролетарское возмездие, – угрюмо отозвался Никодим из тьмы сарая. Янка подумала, что ему, наверное, очень плохо и он держится из последних сил, чтобы не уронить себя в глазах чужака.

– Вы, простите, кто по профессии?

– Наборщик. Не ваше дело.

– Как же вы допускаете, чтобы горели книги?

– Ваши книги нам не нужны, – сказал Никодим.

– А что вам нужно? Дикость? Чтобы озверевшие орды громили библиотеки?

– Новый человек напишет новые книги, – убежденно сказал Никодим.

– Вы идете али нет, господа хорошие? – спросил отец зло и затоптал цигарку сапогом.

Мужчина пожал плечами, взял женщину за руку, и они пошли к плавням. На сгибе свободной руки женщина несла корзинку с яйцами, и Янка подумала, что они, наверное, съедят их сырыми, выпьют, как только окажутся в лодке, потому были голодны и слабы, но не хотели и не могли есть тут, на пороге ее, Янкиного дома… Туман сгустился и плавал у самой воды космами, и плеск весел то пропадал, то, казалось, доносился откуда-то совсем рядом.

Отец вернулся поздно ночью, и Янка слышала, как он кряхтит и ворочается, а потом встает с кровати, снимает со стены рушницу. И выходит, даже не сунув ноги в сапоги.

Как была, босоногая в рубахе, она кинулась за ним.

На окоеме вставало багряное зарево, самой луны еще не было видно, и казалось, там, далеко, горит в огне незнакомый город. Вербы жалобно качали лохматыми головами, и летучая мышь нырнула в воздухе, чуть не задев Янку своим крылом. Янка в испуге присела; летучая мышь любит белое и может упасть на рубаху, да так и повиснуть вниз головой, зацепившись коготками, а еще – вцепиться в волосы…

Отец стоял на крыльце и курил, а потом затоптал цигарку и двинулся к сараю.

Янка выскочила из темноты, упала ему на грудь:

– Не пущу! – прошептала она.

– Ну и дура, – сказал он грубо, оттолкнув ее так, что она села в мокрую траву, – вы, девки, известно о чем думаете (он сказал дурное слово). А если придут его люди и он нас выдаст? Они всех нас поубивают. И тебя тоже.

Она внутренним взором увидела ясное лицо Никодима, светлые его глаза.

– Его нельзя убивать, – сказала она убежденно. – Он же как ребенок. Всему верит.

– Мы живем тихо, – сказал отец, – нам их городские суперечки ни к чему.

– Погоди, батя, – сказала она умоляюще, – а давай, я его завтра на остров отвезу? На Заячий остров? А?

– Да зачем он тебе, девка? – удивился отец. Задумался. – Женихов у нас мало, вот что. Парней забрили всех, с германцем воевать… а где они, где тот германец, кто знает? Ладно. Бери лодку, только чтоб обратно в целости. И смотри, утонешь – шею сверну!

– Не утону, батя, – сказала она благодарно, – не тревожься, не утону…

* * *

– Куда мы плывем? – удивился Никодим, когда они садились в лодку и она ставила на дно корзину с едой и жбан с квасом. – Рыбачить? Тогда где удочки?

– Рыбачат сетью, дурачок, – сказала она, подоткнув подол и сталкивая лодку в воду, меж пальцами босых ног продавливался жирный ил, – или вершой. Удочки – это господская забава. Таких простых вещей не знаешь.

– Тогда зачем?

– Ты ж хотел к зеленым людям.

– Опять за свое, выдумщица? – Плечо его было перетянуто чистым холстом, рука на перевязи и грести ей приходилось самой. Она налегла на весла.

Никодим выглядел поздоровевшим, щеки его покрыл слабый румянец, волосы растрепались. Он свесил здоровую руку за борт, пропуская меж пальцев воду.

– Как на маевку прямо, – сказал он смущенно.

– Чего?

– Ну, мы с товарищами… обычно брали корзины с едой, собирались в роще за городом… пели революционные песни, разговаривали, кто-нибудь выступал… Обязательно что-то красное надо. Красный бант или косынка, если, ну, товарищи девушки.

– Как, и девчата тоже? – поинтересовалась она.

– Конечно. Женщина во всем равна мужчине.

– У нас тоже надевают что-нибудь красное, – сказала она, – только не в мае, а в марте. Мартовички. Красная ленточка и белая ленточка, и прикалывают к платью.

– Белое – не наш цвет, – сказал он строго.

Солнце нагревало воду, и над поверхностью плыла еле заметная дымка, отчего вода казалась тяжелой, будто масляной. По глади бегали, растопырив все свои ножки, водомерки. Стрекозы-стрелки, бирюзовые, как ее колечко, носились над водой, а с той ее стороны, с изнанки, висела вниз головой улитка-прудовик. Было очень тихо, только весла хлюпали, и капли обрывались с весла в воду – плюх… плюх…

– Как тихо, – сказал он, и голос подпрыгнул над водой, как мячик, – а я думал, тут лягушки кричат.

– Лягушки? – удивилась она. – Они больше весной…

Мимо плыли островки плавника, гнилой камыш и щепки, река раздваивалась на рукава, расходилась, огибая заросли ивняка, и снова смыкалась.

– Ты не боишься русалок? – спросил он ласково и насмешливо.

Она налегла на весло.

– Батя научил, теперь не боюсь.

В камышах кто-то страшно заухал, застонал, и он в притворном страхе вздрогнул.

– Что это?

Она засмеялась, откинув голову и блестя зубами, и понимая, что он любуется ею, хотя и не хочет выдавать себя.

– Дурачок, это ж выпь кричит.

– Выпь, – сказал он, – конечно же, выпь… Янка…

– Чего?

– Ты красивая.

Она покраснела до корней русых выгоревших волос.

Он смутился и, чтобы скрыть неловкость, стал поправлять повязку.

– Расскажи мне еще про зеленых людей.

– А чего рассказывать, – сказала она грубовато. – Люди как люди. Только зеленые.

– Это я уже слышал. Как они появились, у вас не помнят?

– Бабка рассказывала, что один раз в небе взошло два солнца. После этого появились зеленые люди.

– С Марса, – сказал он, – точно, с Марса. На других планетах, Янка…

– Знаю-знаю. Товарищ Богданов говорил.

– Да, но Марс особенный. Знаешь, Янка, если посмотреть на него в трубу, ну, в подзорную трубу, можно увидеть каналы… линии, они пересекаются друг с другом… иногда меняют цвет. Наверное, их проложил трудящийся народ Марса.

– Зачем трудящемуся народу рыть каналы? – удивилась она. – Лучше б хлеб выращивали. Кому они нужны, эти каналы?

– Это гигантские преобразования, – сказал он сердито, – чтобы сделать цветущей всю планету. Например, провести воду в пустыню. Или растопить вечные льды.

– А Марс – цветущий?

– Нет, – сказал он и покрутил головой, – он бурый. Красный и бурый… Наверное, там все время засухи. Я так думаю, Янка. Ты куда это гребешь?

– К тому вот островку, – сказала она, поднимая одно весло, – вон к той отмели. Мы вытащим лодку и поедим. Вон солнце как высоко… Днем нельзя плавать, солнце сожжет… Ты городской, кожа вон какая белая.

– Мне жалко, что я не могу тебе помочь, товарищ Янка, – сказал он серьезно, – хотя…

Он спрыгнул в воду, даже не закатив штанов, и здоровой рукой потянул за борт лодки, днище заскользило по песку.

– Осторожней, черт здоровенный, – крикнула она сердито, но он видел, что ей приятно, что он такой сильный. Она бросила весло в лодку, схватила корзинку и тоже выпрыгнула на берег. Из-под ног прыскали в разные стороны песчаные блохи.

* * *

– Я думаю, – сказал он, растянувшись на песке под ракитовым кустом, – пролетарский разум когда-нибудь построит космический корабль. Совсем скоро. Чтобы полететь на Марс. Или на Венеру. Там, правда, должно быть горячо, потому что она ближе к солнцу… – Его здоровая рука потянулась к ней и как бы нечаянно, очень робко, дотронулась до ее пальцев, и она вся задрожала от этого горячего прикосновения и сделала вид, что ничего не происходит.

– Как можно летать на звезды? – спросила она, чтобы показать, что ничего не заметила. – Они же горячие…

– Звезды горячие, а планеты – холодные, – сказал он и уже смелее сжал ее пальцы. – Они как Луна. Ты же видишь, Луна холодная…

– От чего ж она тогда светится?

– Лучи солнца, – сказал он, окончательно запутавшись, – лучи солнца… Ты знаешь, Яна… Товарищ Луначарский говорил… что когда молодой мужчина и молодая женщина… совершенно естественно… стакан воды… – и зашарил горячей рукой уже под рубахой ее, по ее груди, по телу, которое вдруг, несмотря на яркий солнечный свет, покрылось пупырышками. Она вскочила и уперла руки в бока.

– Послушай, ты, попович, – сказала она сердито, – не знаю, как у вас там в городе, а у нас все как у людей. Хочешь – садись в лодку, гребем обратно, падаем бате в ноги, идем к отцу Йожке…

– Но, Янка, – сказал он, тяжело дыша, – это ж предрассудки. Поповские предрассудки.

– А вот дам тебе веслом по голове, будут тебе поповские предрассудки, – сказала она сердито. – Ладно. Давай, сталкивай лодку… Поплыли.

Она наклонилась, чтобы забрать жбан с квасом, зарытый в холодный песок у кромки воды, потом подобрала юбки, из вредности высоко заголив крепкие белые ноги, и прыгнула в лодку.

* * *

Зудел один комар, и писк его далеко разносился над водой. Потом к нему присоединились другие, и вот уже маленький черный столбик кружится над темной водой, сворачиваясь, разворачиваясь. Никодим хлопнул себя по лбу, оставив кровавый след.

– Почему тебя не кусают? – спросил он сердито.

– Есть такая трава… я тебе ее покажу. Потом.

Солнце село, вода вспыхнула сначала золотом, потом серебром. Туман накатил на нее, потом собрался в комки и поднялся к небу, превратившись в легкие белые облака.

– Куда мы плывем? – спросил он растерянно. – Домой?

– Ты ж хотел к зеленым людям. – Она подняла весло, стряхивая с лопасти серебряные круглые капли.

– Янка, это уже не смешно.

– Я и не смеюсь. Дывысь… вон, в небе.

– Облако?

– Это не облако. Это чья-то душа… Ищет дом. Их много сейчас таких… все летают, все ищут.

– Фантазерка ты, Янка, – сказал он уже сердито. – Поворачивай.

– Дурень ты, – сказала она добродушно. Плеснули весла. В темной воде пролегла серебряная дорожка и кто-то ворочался в этом серебре.

– Рыба? – спросил он.

Она молча покачала головой.

– Выдра? Водяная крыса?

– Русалка, – сказала она равнодушно, – ишь, разыгралась.

Темное, оставляя за собой треугольный серебряный след, подплыло к лодке, и он увидел бледное лицо с темными ямами глаз. Волосы липли к щекам, ко лбу. Он отпрянул.

– Лодку-то не качай, – сказала она.

Из воды высунулась белая рука, уцепилась за борт лодки длинными белыми пальцами. Лодку качнуло. Янка, размахнувшись, стукнула по пальцам веслом, и рука, сорвавшись, упала в воду с рыбьим плеском. Белое тело с темным хвостом, развернувшись и качнув напоследок лодку еще раз, ушло в глубину, плеснув хвостом и обдав их фонтаном холодных брызг.

– Это же русалка, – сказал Никодим.

– Ну, – согласилась Янка.

– Русалка. Настоящая русалка.

– Бабьи сказки? – насмешливо спросила Янка, уводя со лба мокрую прядь.

– Их не бывает, – сказал Никодим. – Точно. Не бывает. Ты надо мной подшутила, признавайся? Какая-нибудь твоя подружка…

– Ты что? – удивилась она. – Совсем дурень?

На темных отмелях шумели темные ивы, клонили головы к воде, лодка плавно шла по стремнине. Янка вздохнула.

– Говорят, – сказала она, – если плыть вот так, по лунной дорожке… вот так… плыть и плыть, можно…

– Что? – спросил он почему-то шепотом.

– Попасть в другое место.

– Какое?

– Никто не знает.

Плеск весел. В дальних камышах кто-то заворочался и ухнул. Никодим сказал:

– Это все-таки была рыба.

– Может быть, – равнодушно ответила Янка.

– Или выдра.

– Ага. Или выдра.

Вода была черной, но там, где лодка рассекала ее, на изломе, отсвечивала маленькими бледными полулунами. Иногда нос лодки разрезал плавучие островки мусора – стебли камыша, перепутанные с травой, ивовые листья, похожие на маленьких темных рыбок.

Далеко за окоемом зарница багряной лентой обняла темный лес, острые зубцы елей взметнулись вверх на фоне дрожащего, свивающегося в кольцо света.

– Ось, вон он. – Она показала подбородком. – Огненный змей. Они всегда на Успение прилетают. Они к вдовам ходят. Оборачиваются людьми и ходят. А вдов сейчас много, ох, много.

– Зарница, – сказал он, – просто небесное электричество. Электричество, Янка, это ого-го что такое.

– Батя привез однажды лампу, – сказала она, – говорил, електическая. Нажали на пимпочку, а она не горит.

– Конечно, не горит, – сказал он серьезно, – для этого нужны особые провода. И еще электростанция, чтобы вырабатывать электричество. Я тебе потом объясню.

Она пожала плечами, одновременно налегая на весла:

– С керосинкой проще.

Никодим помолчал, потом спросил:

– А русалки нас больше не тронут?

– Не-а, они сейчас сонные.

– А этот ваш… дурачок?

– Так то ж на Иванов день.

С весла сорвалась капля, ударила по воде, и где-то внизу, из-под воды ей ответила тихая, но частая барабанная дробь.

Он вздрогнул. Она усмехнулась, зубы блеснули в темноте.

– Это ж рыба. Вьюн. Такая рыба, болтливая дуже.

– Куда твой отец увез этих… недобитков?

– Людей, – сказала она терпеливо.

– Людей.

– Я ж говорю, на тот берег.

– А что там?

– Не знаю. Батя говорит, если долго плыть… А потом ехать, будет большой город. Он говорит, там, в этом городе женщины летом парасольки носят.

– Парасольки?

– Да, такие шляпки на палочках.

– А, зонтики. От солнца. Это буржуазное украшение. От дождя – другое дело.

– Это чтобы солнце не пекло, дурачок. Когда солнце голову напечет, с человеком знаешь, что может быть? – Она помолчала и оглянулась через плечо.

– Вон, дывысь.

– Что там?

– Заячий остров.

Еще несколько сильных гребков, и лодка бесшумно заскользила по зарослям высокой травы, растущей прямо из воды. Трава расступалась перед носом лодки и смыкалась у нее за кормой. Луна уже перебралась через небо и сейчас висела над дальним берегом, как круглое красное зеркало, отражающее невидимый отсюда пожар.

Потянуло холодом. Туман вновь начал свиваться меж травой, и оттуда, из тумана, выросли торчащие из воды колья. Много-много кольев.

Янка подняла весла и так и застыла, с весел срывались и прыгали в воду капли, а лодка сама по себе скользила по воде, и Никодим увидел темную фигуру, выступившую из тьмы. Кто-то шел рядом с лодкой, бесшумно, не произнося ни слова. Наверное, тут было совсем мелко.

Потом лодка подплыла к частоколу, и Янка спрыгнула в воду и привязала лодку к одному из кольев, потом нагнулась и достала из-под лавки мешок, а заодно прихватила и фонарь, который стоял на носу.

Ему стало неловко, и он здоровой рукой взял у нее мешок.

– Что там у тебя?

Мешок был тяжелый.

– Мед. Яблоки. Я ж говорила, у них не растут яблони.

Вода по-прежнему плескалась, но уже только-только покрывая ступни, и Янка запалила фонарь. Рядом с ними стояла женщина.

Никодим изумленно поглядел на нее.

– Она ж совсем зеленая, – выдохнул он в ухо Янке.

Та серьезно кивнула.

– Я ж говорила.

У женщины была изумрудная гладкая кожа и волнистые темно-зеленые волосы, а глаза – как серебряные монеты.

– Как добрались? – спросила она нежным голосом.

– Да река ж спокойная, – ответила Янка.

– Ну, все равно, – сказала женщина, – идите. Отдыхайте.

Она шла впереди, и Никодим увидел, что одета она в белую холщовую рубаху до щиколоток, а ступни у нее босые и ногти на ногах ярко-голубые, как воронье яйцо. На песке оставались цепочки узких темных следов.

Дом стоял среди ивняка, на высоких сваях, точно на куриных ножках. К двери была приставлена деревянная лестница. Рядом с домом был вбит такой же высокий кол, рядом с ним, распространяя запах дегтя, на песке боком лежала узкая легкая лодка.

– Это зачем? – удивился Никодим.

– Когда полная вода, – объяснила Янка, – заливает их. Теперь понимаешь, почему тут не водятся яблоки? И пчелы.

– А зайцы водятся?

Она недоуменно повернулась к нему.

– Ну, остров-то Заячий…

– Ну да, – она серьезно кивнула, – в половодье… Зайцы всегда знают, какой остров уйдет под воду совсем, а какой – нет, вот и собираются тут. У них договор.

– Какой?

– Что зайцам можно тут оставаться. Когда полная вода. Хотя я не понимаю, чего их жалеть, они ж деревья подгрызают. Видел наши яблони? Это от зайцев, а ты думал?

В доме было чисто и пусто. Стол выскоблен добела, на лавках красно-белые узорчатые полотенца, в красном углу – икона с ликом Божьей Матери и бледный язычок лампадки.

– Вот вы, товарищи, прилетели с Марса, – укорил Никодим, – а в Бога верите. Это нехорошо.

– Мы соблюдаем обычаи, – сказала женщина, накрывая на стол, – в чужой земле всегда надо соблюдать обычаи. Это правильно.

– А мы вот не соблюдаем, – сказал Никодим, жадно вгрызаясь в душистый ломоть хлеба, – мы переменим обычаи. Вот увидите. Проведем везде электричество, и просвещение наладим, и вместо этой доски в каждом красном углу, в каждой избе будет радио. Или, – глаза его загорелись, – оно еще и картинки показывать будет, ну, что делается в мире.

– Вы считаете, так уж важно знать, что делается в мире? – спросила женщина, она сидела и слушала его, подперев щеку зеленой рукой.

– А как же, – серьезно сказал Никодим. – Международная обстановка… Республика в кольце врагов…

– Какая республика? – удивилась женщина.

– Вы прямо как в медвежьем углу, – сказал Никодим. – Вам обязательно, обязательно надо в город. В самый Питер. К товарищу Луначарскому. Или товарищу Богданову. Вот он обрадуется. Скажите, – спросил он уважительно, – ну и как там у вас, на Марсе?

– На Марсе исключительно холодно, – вежливо ответила женщина, – ветер гонит сухой песок. Нет воды.

– Поэтому вы поселились на реке, да?

– Мы любим, когда много воды, – сказала она.

– А каналы? – спросил он нетерпеливо. – Расскажите про каналы…

– Каналы засыпаны песком, – сказала женщина, – бурым песком.

– Что же там, – огорчился он, – ваши товарищи не построили новый, лучший мир?

– На Марсе? – переспросила она, – Нет.

– А на Венере?

– На Венере тоже ветер, – сказала она, – горячий, влажный ветер. И бури. Как вы это называете? Электрические грозы, да. Очень сильные.

– А скажите, товарищ марсианка, – он подумал, – что же вы скрываетесь, ну, я понимаю, наверное, вы не хотели показываться буржуям и помещикам. А теперь? Вот вы прилетели к нам сюда? Зачем?

– Мы беженцы, – сказала она.

Он так удивился, что уронил хлеб.

Женщина пододвинула ему крынку с молоком и улыбнулась. Молоко тоже было каким-то зеленоватым, но вкусным.

– Чему вы удивляетесь? – спросила она, – Разве у вас нет своих беженцев?

Он вспомнил худого мужчину с тонкой талией и широкими плечами и его красивую жену. Сейчас нельзя заводить семью, подумал он. Иначе гниль заберется в самое сердце, и будешь, как эти, вместо того чтобы драться до последнего патрона, бежать, как заяц, спасая жену и детей. Заяц. Заячий остров.

– Беженцы от кого?

– От войны… У нас идет война… так давно, что никто и не помнит, когда она началась.

– А кто с кем воюет?

– Все со всеми.

– А что же… ваш пролетариат не восстанет? Когда война… это очень удобно, это хорошо, это революционный момент. Товарищ Троцкий…

– У вас, похоже, много товарищей, – сухо сказала она.

– Это обращение, – пояснил он, – это значит – мы все, все, кто строит светлое будущее, братья. Друзья.

– Понятно. Кстати, что это у вас на плече? Повязка? Вас ранили?

– Да… Кое-кто сопротивляется. Не хочет строить светлое будущее.

– Все, как всегда, – сказала она и прикрыла зеленые веки. Потом открыла их, резко, будто хлопнула крыльями бабочка, серебряные глаза блеснули в полумраке.

– Хотите посмотреть на товарища Троцкого? – сказала она.

Никодим поглядел в узкое окошко и увидел, что снаружи стоит сиреневатый густой свет, река пропала в тумане, скопившемся над водой, но небо оставалось чистым, лишь луна стала бледная и полупрозрачная, как льдинка.

– Как это возможно? – удивился он, но женщина уже встала и, подойдя к крохотному сундучку, который он попервоначалу не заметил, поставила его на стол и открыла крышку. В крышку было вделано зеркало, и он видел бледное в сумраке лицо Янки, и зеленое – женщины с Марса, и обе сидели одинаково, подперев рукой щеку.

– Только пролетариат, вооруженный знанием, – начал он, но лицо Янки в зеркале заволокло туманом и багровым светом, и он увидел человека с торчащей вверх гривой жестких черных волос, с блестевшими на носу круглыми очками, в черной кожаной куртке, почти такой же, как у него самого, он говорил что-то, вздернув кверху руку, сжатую в кулак. Человек стоял на кафедре в белом зале с колоннами, а перед ним волновалось море лиц, и люди кричали что-то, и вся сцена была залита ярким, белым светом…

– Вот это и есть электричество, товарищ марсианка, – сказал он, жадно подавшись вперед.

– Да-да, – согласилась женщина.

– Так вот он какой, товарищ Троцкий… А товарища Ленина можно?

– Товарищ Ленин сейчас отдыхает, – строго сказала женщина.

– А… я могу послать сообщение товарищу Троцкому? Или Богданову?

– О чем? – удивилась зеленая женщина.

– О том, что я вступил в контакт с марсианскими товарищами хотя бы, – сказал Никодим, – вы ведь понимаете, это очень важно. Быть может, товарищ Богданов мечтал об этом всю жизнь.

– И вы тоже? – спросила женщина сочувственно.

– И я тоже… – Никодим кивнул. – Я набирал… книжку по астрономии. Про звезды и планеты. А в газетах были сводки с полей сражения. Ипр, Верден… И тогда, тогда я думал, вот там, наверху, звезды. Они чистые, там нет голода. Нет разрухи… Нет войн. Я пошел в публичную библиотеку и взял журнал по астрономии. Но ничего не понял. Недостаточно образования.

Он наклонился к женщине.

– Когда революция победит окончательно, – сказал он, – я обязательно пойду учиться астрономии. И еще, я думаю, нужно выпускать больше популярных журналов. Учить народ. Рассказывать, как это красиво. А тут еще и вы… Так могу я послать сообщение товарищу Богданову, пожалуйста, товарищ марсианка?

– К сожалению, нет, – сказала женщина, – ведь у него нет подобного устройства. Как же он вас услышит?

– Но у него наверняка есть телефон.

– К сожалению, – повторила женщина, – телефон и устройство, которое вы видите перед собой, работают на основе совершенно различных принципов.

Голос ее сделался строгий и скучный, и вся она вдруг стала похожа на суфражистку из их марксистского кружка. Он даже на миг забыл, что она зеленого цвета.

– Вам обязательно, обязательно надо объединиться с победившим пролетариатом, – сказал он серьезно. – Поддержать его.

– Мы обсудим это, товарищ Никодим, – строго сказала женщина, – такие вопросы с кондачка не решаются.

– Да, – сказал он, – да, конечно.

– А пока, если хотите, можем подлечить вашу революционную рану. Вы же доверяете нам, товарищ Никодим?

У нее голос был суше и строже, чем в начале разговора, и сама она была суше и строже, зеленые ее волосы сами собой свились в пучок, и теперь она очень напомнила Никодиму знакомую курсистку Бэллу из их марксистского кружка. Бэлла ему очень нравилась, не так как Янка, по-другому, с ней хотелось бок о бок стоять на баррикадах и умереть за правое дело.

– Да, – сказал он и облизнул сухие губы, – конечно. Действуйте, товарищ марсианка.

Вошла еще одна женщина, тоже зеленая, и стала в дверях, и по тому, как резко вырисовывается в дверном проеме ее фигура, он понял, что уже наступило утро. У второй зеленой женщины в руках была миска с водой, и эта вода бурлила сама по себе. Ловкими зелеными пальцами она размотала повязку на плече Никодима. Вода была не совсем вода, она пахла резко и остро, и женщина, улыбаясь ему добрыми и печальными серебряными глазами, промыла ему рану чистой холстиной. Он на миг ощутил резкое головокружение и странное жжение в плече, а потом увидел, как рану затягивает чистая розовая кожа.

Потом вторая марсианка вышла, а вместе с ней вышла и Янка, так тихо и незаметно, что он даже и не вспомнил, когда она встала из-за стола.

– Ваша наука далеко ушла вперед, – похвалил он оставшуюся женщину, – вы можете очень помочь нашим товарищам. У нас сейчас очень плохо с медициной. Тиф, ранения… Наши товарищи врачи делают все возможное…

– Надо посоветоваться, – сухо сказала женщина, – обсудить.

– Да, конечно. – Он на миг задумался, что-то тревожило его, как соринка в глазу. – А где же ваши мужчины?

– Ушли на войну, – сказала она печально. Облик ее опять изменился, и она сделалась девушкой, печальной и грустной.

– Давно?

– Очень давно.

– Еще на Марсе?

– Нет, – покачала головой она, – совсем в другом месте.

– И как же вы справляетесь, одни?

– Нам помогают, – сказала она, – делятся с нами едой. Предметами первой необходимости. Бывают, конечно, и трудности. Особенно в холодные зимы, когда днем темно, как ночью, и река замерзает… Тогда по льду сюда пробираются псоглавцы, а от них очень трудно отбиться.

– Кто? – Он недоуменно поглядел на нее.

– Ох! – Она прикрыла рот зеленой рукой. – Я что-то не то сказала. Извините.

– Ничего, товарищ марсианка. Я же понимаю. Вы просто еще не очень хорошо овладели нашим языком.

– Да, – кивнула она, – в этом-то все и дело. Вот если бы вы, товарищ Никодим…

– Да?

– Задержались на недельку и рассказали бы нам о международной обстановке. Мы были бы вам очень благодарны. И о марксистско-ленинском учении. Вы ведь наверняка подкованы в этом вопросе?

– Да! – сказал он. – Да! Я, вы знаете, я работал в подпольной типографии. Набирал революционную газету «Искра», «Интернационал» товарищей Маркса и Энгельса. Я посещал марксистский кружок.

– Вот и хорошо, – доброжелательно сказала она, – а то мы, кажется, товарищ Никодим, тут немного отстали от жизни. А вы заодно восстановили бы свои силы. У нас тут тихо. Спокойно.

Ему вдруг стало очень тепло и сонно, это, наверное, оттого, что заживает рана, подумал он, хорошо, когда рука больше не болит. Он знал, что пулю, разворотившую ему плечо, так и не удалось вынуть, и она осталась там, в кости, и теперь таким же шестым чувством знал, что больше там ее нет. Какая замечательная, прекрасная идея. Ведь они на своем Марсе наверняка не изобрели марксистско-ленинского учения, иначе Марс сейчас был бы цветущим, прекрасным, зеленым миром, и на нем бы росли яблони.

– А где Янка? – спросил он не столько по побуждению видеть ее, сколько потому, что не мог не спросить.

– Товарищ Янка прибудет позже, – сказала женщина, и это было очень просто и понятно, конечно же, товарищ Янка прибудет позже, и тогда он познакомит ее с марксистско-ленинским учением. Удивительно, почему он раньше этого не сделал…

– А вы покажете мне товарища Ленина? – спросил он сонно.

* * *

– Вот ты, Янка, всегда так, – укорял батя, – как вобьешь что-то себе в голову…

Но Янке видно было, что он на нее не сердится, а, наоборот, скорее гордится упрямством дочки.

– Высадила бы его, да и домой… Вон сколько времени потеряла.

– Хотела как лучше, – сказала Янка, накидывая на плечи кожушок и подворачивая косу в тяжелый узел, – чтобы не забоялся он.

– Такой забоится…

– Не скажи, батя, – вон русалка когда играла, ну та, что у третьей верши обычно плещется, он аж позеленел весь.

– А ты ее, заразу, веслом, – посоветовал батя.

– Ну, дак ты ж учил… Я ее по рукам, по рукам…

Сметанные стога заметал мелкий серый снег, и все вокруг было серое и рыжее, и Янка почувствовала, как наваливается на нее неодолимый сон.

– Мама уже спит, – сказал отец, кивнув на старую, скрипучую вербу с огромным дуплом, возвышающуюся на заднем дворе, – да и нам пора. Я вон тебя дождаться хотел, аж пальцами веки держу…

– Ага, – согласилась Янка. – Звыняй, батя… Ты вот мне скажи… Мы стараемся, чтобы как люди, чтобы как отец Йошка учил, чтобы добро к ближнему и милосердие… А они почему не стараются? Что ж они так, друг друга?

– Тому що они люди, глупая, – пояснил отец и затоптал цигарку сапогом, – им не надо стараться… Ну, не плачь, доча. Этот тебе все равно не пара был. Горяч очень. Вот поживет он там с недельку, и повыбьет из него эту его дурь. Иногда это человеку на пользу идет. А как вернется… ну не плачь, говорю тебе. Я уж и скотину к тетке Ярине загнал, и хату заколотил. Пошли спать…

– Вот скажи мне, батя, – Янка сонно завозилась, устраиваясь в уютном, теплом скрипучем мраке, – а правда… куда ты тех людей перевозишь, а?

– На другой берег, доча, – глуховато отозвался отец, – на другой берег.

Ящерица

Она поставила чистую тарелку к остальным – верные маленькие союзники, стоящие бок о бок, но готовые умереть поодиночке. Солнечный свет плясал на кафеле – в самом углу расположились два очень неприятных пятнышка; как это она их раньше не заметила. Мимолетно взглянула в окно – контуры веток были чуть размыты, будто обведены мокрой кисточкой, в развилке топорщилось воронье гнездо…

…руки уже не те, что раньше.

– Фестал лежал на тумбочке, – сказал Рюша.

Она взяла мочалку и принялась скрести по кафелю. Пятна не исчезали. А если их не свести, от них начнет расползаться черная плесень. Говорят, эта штука разъедает любую гладкую поверхность… все разрастается и разрастается…

– А теперь его там нет. – В голосе Рюши ей почудилось скрытое торжество.

– Ну, – сказала она, – погляди на столике.

– Но это и есть столик.

Вытерла руки кухонным полотенцем – тем, что в полосочку, потому что белое вафельное было для посуды, и прошла комнату. Солнечный свет шел за ней, прыгая по линолеуму, как желтый упругий мячик.

– Нашел! – Рюша стоял посреди комнаты, победно сжимая в руке плоскую упаковку. – Представляешь, она была в кармане пиджака! Почему она была в кармане пиджака?

– О господи, Рюша, ну, наверное, ты…

– Ты ее туда положила. Еще вчера. Теперь я вспомнил. Я сказал, что меня прихватило вчера на работе, и ты…

– Ну, значит, я.

– Ну почему же ты не вспомнила? – с упреком сказал Рюша.

…Действительно, подумала она, почему я ничего не помню.

– Я ведь жаловался уже. – Рюша драматически прижал руку к солнечному сплетению. – У меня уже два дня отрыжка. Панаев мне руку жмет – а я хоть сквозь землю… Сама знаешь, сколько от него зависит.

– Господи, Рюша, я же положила его тебе в карман. Принял бы.

– Вот и призналась. – В голосе Рюши послышалось торжество.

– В чем призналась?

Окно пора вымыть, подумала она. Снаружи все кажется каким-то липким.

– Там была дырка, в кармане. Он чуть не провалился за подкладку.

– Но не провалился же. Дай, я зашью.

– Ты что, издеваешься? Я уже полчаса как должен был выйти… пока искал этот проклятый фестал…

Вернулась в кухню, налила из-под крана тепловатой воды в стакан и вынесла в комнату.

– А ты прими сейчас.

– Это из-под крана? – подозрительно спросил Рюша, глядя на воду, в которой клубилась муть.

– Нет, что ты. Это кипяченая.

Рюша на ходу запил таблетку, поставил стакан на подзеркальную полочку в прихожей и теперь топтался там, оглядывая себя в зеркале. Повернувшись боком, он втянул живот и расправил плечи. Репетирует для Панаева, подумала она. Но похож был при этом почему-то на испуганную птицу – даже взгляд, искоса брошенный им на свое отражение, птичий – Ираидин взгляд, все, что он унаследовал. И почему это у него опять шнурки махрятся? Я же совсем недавно покупала!

– Так я пошел? – неуверенно сказал Рюша.

– Удачи, – вздохнула, тихонько покачала головой. – Шнурки завяжи.

– Надо же. – Рюша тоже вздохнул, осторожно нагнулся и старательно завязал шнурки бантиком.

Как ему, наверное, в школе доставалось, бедняге, подумала она. И попыталась вызвать привычное ощущение жалости, но жалости не было. Только раздражение.

– Так я пошел… – повторил Рюша.

– Да-да, – отозвалась рассеянно.

Дверь захлопнулась. Но она слышала, как заскрипели тросы лифта, как хлопнула дверь металлической клетки и вновь раздался стон, почти вой – натужный, протяжный. В зеркале отразилось ее лицо – расширенные темные глаза, размытые патиной почти нереальные черты. Это я? – Она поправила волосы, заставив женщину в зеркале сделать то же самое. За спиной клубился мрак.

Он был слишком великолепен, чтобы позволить лифту тяжело скрипеть, надрываясь в пролетах этажей. И не позвонил – она просто почувствовала Его присутствие, как чувствуют жар костра зимней ночью, и торопливо шагнув к двери, распахнула ее…

…у нее были красивые руки.

– Ох, нет-нет, – и чуть отступила, заводя руки назад, словно боясь, что они предадут ее; но от этого грудь бесстыдно выпятились, – ох, нет, это нехорошо!

– Что значит, нехорошо? – спросил Он. Пространство вокруг Него плавилось от жара, внутри которого все было хорошо. – Ушел?

Он переступил через порог; в темном проеме она отчетливо видела Его лицо, словно излучавшее неуловимый свет.

– Ушел, – тихо ответила она и сделала шаг назад.

Она встретила Его, когда возвращалась из магазина – из сумки торчали пучки вялой зелени – перья лука жалобно болтались, точно зачахшие стрелы Амура. Сапог надорвался по шву. Тогда-то Он и подошел к ней.

Так вообще не бывает.

Но Он подошел.

…Он провел ладонью по ее шее, по спине, и она выгнулась навстречу этой ладони, как кошка выгибается навстречу теплу.

Пуговки на халате расстегнулись сами собой – и когда успели?

– Когда ты наконец решишься? – спросил Он.

Поежилась. Страшила не неизвестность, скорее полная определенность – слезы и истерика Рюши, сладкий запах разлитых впопыхах сердечных капель, металлический голос Ираиды в мембране телефона. Покачала головой, отгоняя видение.

– А хорошо бы, он нас застал, твой Рюша, – сказал Он. – Все бы и решилось.

Тихонько хихикнул.

– Рюша, надо же!

Почему-то почувствовала себя уязвленной и все же ощутила, как ее охватывает странное возбуждение.

Рюша упадет на колени и заплачет. Нет, сразу заплакать ему будет стыдно, сначала шея его покраснеет, он нахмурится и стиснет кулачки. А потом упадет на колени и заплачет. Все-таки ему будет стыдно, что он плачет, и он закроет лицо руками. Галстук у него съедет набок, надо же! И поползет ней – на коленях, на коленях. А она будет смеяться и отталкивать его голой ногой.

Господи, подумала, что это я?

Он сдернул с нее халат – одним движением, и она, ощутив, как трещит шелк комбинации под его пальцами, как змейкой скользит по плечу оторванная бретелька, чуть отступила назад.

– Я сама, – торопливо сказала, – сама…

И даже тогда не поняла, к чему это относилось.

* * *

Они разминулись всего на минутку – на площадке два лифта.

Машинально провела руками по халату, сверху донизу, проверяя, застегнуты ли все пуговицы.

– Что на работе?

– А что может быть? – тоскливо отозвался Рюша. – Урезают… все урезают. Кому мы сейчас нужны? Никому.

– Надо же, – рассеянно заметила она и аккуратно нацедила в тарелку половник супа.

– Это все от головы зависит, – пояснил Рюша, – толковый начальник себя не обидит, но и для своих старается – зубами рвет… а как сейчас иначе? А наш… Дядя у него – а что дядя? Если бы не Панаев…

Она повернулась к плите, даже не привстав с табуретки.

– Еще добавку?

– Ты слушаешь?

– Да.

– Ты такая красивая, – робко сказал Рюша.

– Ты ешь, ешь. Так что Панаев?

Она испытывала сейчас острое чувство превосходства человека, хранящего тайну, и даже бедный Рюша показался ей чуть более симпатичным, чем всегда.

– Он что сказал? А ты ему что сказал?

– Так я же и говорю… Господи, о чем ты думаешь?

– Действительно, о чем? – прошептала она.

…Она сидела за столиком, под полосатым тентом, за белыми перилами мерно дышало море, а в бокале золотилось опаловое вино – бутылка стояла тут же, в запотевшем серебряном ведерке. Видела такое только в кино, но тут не удивилась – все было как надо.

– Какая ты красивая, – сказал Он.

Загадочно улыбнулась – снаружи и торжествующе – внутри; чувствовала себя невесомой – иное, новое тело, ничего не ныло, не болело, не тянуло к земле, не напоминало о себе – оно, такое тело, может танцевать до упаду и заниматься любовью до рассвета на прогретом пляже.

Вот оно, думала, вот оно… так бывает только в детстве, когда само собой разумеется, что все будет хорошо, когда не надо никуда спешить, не надо ничего ждать, разве что еще одного великолепного чуда, еще одного праздника, который обязательно будет, потому что так сказали взрослые, а они всегда держат слово.

От прогретых досок веранды пахло смолой и воском, море закручивалось у свай, и мачты легких лодок у причала чертят в бледном небе невидимые дуги.

– Пойдем, – сказал Он, – пойдем скорее.

Властно взял ее за руку, как всегда – смуглой загорелой рукой ее смуглую загорелую руку, и она встала, полная покоя и счастья, и радостного ожидания.

– У меня сюрприз, – сказал Он, – сейчас мы спустимся к причалу, а там нас уже ждет…

Рюша застонал во сне, и солнечный полдень вокруг съежился до одной-единственной слепящей точки, осевшей на сетчатке. Она лежала в темноте, сглатывая слезы.

* * *

Когда субтильная стрелка обежала три круга, она извлекла яйцо, разместила на подставке, тупым концом книзу.

Рюша отобрал часы, озабоченно поглядел.

– Если ты один раз опоздаешь, – заметила, – ничего не случится.

– Это тебе так кажется, – рассеянно отозвался Рюша.

– Господи, Рюша, по-моему, ты единственный, кто до сих пор приходит вовремя. По-моему, ты вообще единственный, кто туда ходит. Ты еще скажи, что от тебя зависит вся работа отдела!

– Сейчас, – сказал Рюша, – вообще ни от кого ничего не зависит.

– А Панаев?

– А что – Панаев? Если он выбьет фонды, тогда… он и будет – Панаев.

– Деньги кончаются, – старалась, чтобы ее голос звучал как можно более нейтрально.

– А ты расходуй аккуратней. Зачем было такую колбасу покупать?

– Я и не покупала. Мама прислала. Колбасу, масло топленое… Все свое, свежее.

Она попыталась вспомнить, что снилось. Не смогла – осталась лишь неявная тоска по тому, что бывает и может быть – и даже с ней, но не здесь и не сейчас.

– А это зачем ты купила? Эту штуку – как называется?

– Пеньюар.

– Вот его зачем ты купила?

– Да ему уже лет пять, – хладнокровно соврала она. – А что, тебе не нравится?

– Почему, – вяло сказал Рюша, – нравится. Хотя он какой-то… В таком только…

– Да?

– Ты бы не занашивала… отложила бы до лучших времен.

– Где же мне его носить? – усмехнулась. – На улице?

И задумчиво добавила:

– Какие лучшие времена, Рюша? Вот Белоусовы, эти да! У них лучшие времена! Летят на Канары, знаешь? Лилька вчера мне звонила.

– Зачем? – неопределенно спросил Рюша.

– Зачем звонила или зачем летят? Отдыхать, разумеется. Зачем же еще?

– Канары, – авторитетно произнес Рюша, – это дешевка. Отдых для лоу миддл класса.

– Но мы ведь даже не лоу миддл, Рюша.

Рюша отодвинул табуретку и встал, на ходу натягивая пиджак.

– Устроилась бы на работу, – сказал он, уже у двери, – все лучше, чем дома на стенку лезть. Хочешь, я узнаю? У Панаева спрошу?

– С осени, – торопливо сказала, – с осени, ладно?

Она так и стояла, прислонившись к дверному косяку, и когда раздался звонок, ей осталось лишь протянуть руку.

* * *

– Мама звонила.

Она только что умылась холодной водой, но все равно чувствовала, щеки горят.

– Твоя или моя? – спросил Рюша.

– Твоя, разумеется. По межгороду сейчас не очень-то.

Его руки, думала она, такие горячие пальцы – странно, что от них не остались ожоги.

– Ей очень одиноко, – сказал Рюша, – ты с ней помягче, ладно? Я понимаю, она сейчас немножко…

– Только сейчас?

Рюша укоризненно покачал головой.

– Это с тех пор, как она начала стареть. Она очень тяжело это перенесла. Знаешь, какой красивой была в молодости? Папа обожал ее – нагнуться лишний раз не позволял – все сам!

– То-то он умер, когда ему еще шестидесяти не было.

Поставила тарелки в раковину, пустила горячую воду.

– Чего же ты хочешь, инфаркт. – Голос Рюши звучал почему-то виновато.

– Она могла бы нам помочь – твоя мама. Хоть немного.

– Чем, заинька? Она же сейчас совсем…

– Брось, не такая уж и бедная. Ты слышал, что она рассказывала – как они после войны жили?

– Сколько они там жили, после войны? Ничего не осталось!

– А та штука? Помнишь, ты рассказывал?

– А, – сказал Рюша, – ящерица! Но она же фамильная, знаешь. Из поколения в поколение…

– Раз фамильная, значит, принадлежит и тебе? Верно? Вот распорядилась бы!

– Это на черный день.

– А это какой? Мы бы за двухкомнатную доплатили.

– Да может, она столько и не стоит?

– Тогда ремонт бы сделали. Или отдыхать поехали.

– На Канары? – ехидно спросил Рюша.

– Ну хоть куда!

– У тебя идея фикс, да? Потерпи, вот выбьем деньги под панаевский проект…

– Это правда Фаберже?

– Не знаю, – неуверенно сказал Рюша, – по-моему, мама… приукрашивает немножко. Но штука дорогая, это уж точно. Размером с мою ладонь – малахитовая плитка, и на ней сидит крохотная ящерица – с мой мизинец… Работа просто изумительная – рубиновые глазки, корона на голове… Может, и не Фаберже – прадед вроде на Всемирную выставку ее возил, от Демидовских заводов. Они все с Урала, по дедушкиной линии.

– Ее бы оценить, – сказала она, – может…

– Мама вроде оценивала. Еще в советское время. Когда папа умер. Ну, тогда ей не так уж много предлагали – музей какой-то. Она и решила повременить. Сейчас, может, она и больше стоит.

– Сейчас-то она ее никому и не показывает.

– Ну, чего ты от нее хочешь? Это же память! Это ей от мамы… бабушки… память. Она, бабушка, тоже была красавицей, даже еще… я фотографии видел, старые. Дед Вася ей и преподнес – на свадьбу. Красивый был, мама говорит, веселый. Их часть в Минске стояла, а их с мамой он в Кисловодск отправил – скоро, говорит, сам приеду, потерпи немного… так и не приехал. Уж как они оттуда выбирались, не знаю… так она эту ящерицу… пуще глаза берегла.

– И что? – спросила нетерпеливо.

– Все на хлеб сменяла, все бриллианты свои, платья – все, кроме ящерицы этой! Любила она его очень. Одно платье, правда, оставила, мама рассказывает – шелковое, желтое. Тогда-то он с ней и познакомился – в эвакуации. Она в очереди какой-то стояла. То ли за карточками, то ли на регистрацию… все в платочках, в рванье, а она в перчатках, с сумочкой, в желтой шляпе. Тогда-то он к ней и подошел. Спросил: простите, вы не актриса? Она, нет, музыкант, скрипачка. Он ей – ну все равно. Пойдемте. И взял за себя. С ребенком взял. Очень крупный деятель был. Очень. И опять – такая любовь, такая любовь… Опять – курорты, маме бонну с немецким. А когда за ним пришли – маме тогда уже двенадцать стукнуло – бабушка ночью слышит, как к подъезду машина подъезжает… Она маму разбудила, пальтишко натянула, сунула в руки эту ящерицу и вытолкала из квартиры. Иди на чердак, сказала, сиди там, а потом поезжай в Москву, там тетя Лиза, она тебя примет. Как хочешь, но доберись! Вот мама и… А они так и пропали – все пропали… и дед Вася… и отчим ее… и сама она, бабушка.

– Так это деда Васи ящерица?

– Да… все, что осталось. Странно, да? Вроде бабушка уж так отчима любила, а Васину ящерицу все равно сберегла.

Рюша, подумала она, дитя трагического века. Потомок гигантов. Кто бы мог тогда подумать, что все в конце концов закончится именно так? Именно на нем?

За окном прилипал к стеклу тяжелый туман, наверняка насыщенный тяжелыми металлами и прочей дрянью. Подошла к окну, прежде чем задернуть занавеску, на миг застыла, вглядываясь во тьму – одинокий фонарь распространял вокруг себя мутное облачко света, и в тени этого света стояла на мокром асфальте одинокая фигура с поднятым воротником.

Она сделала непроизвольное движение рукой – то ли приглашение войти, то ли требование удалиться, но человек под фонарем не пошевелился, опустив голову, он продолжал неподвижно стоять под мелкой моросью, сыпавшейся с обездоленных небес.

– Кто там? – спросил у нее за спиной Рюша.

– Никого.

Она опустила занавеску.

* * *

– Это зависит, – сказал антиквар, – от многих причин. Дело не в материалах, дело в клейме. В работе. Если вещь действительно старинная, как вы говорите…

– Да, – сказала она, – старинная.

– Все равно, если нет клейма фирмы, вам много не дадут. Прилично – да, но не много…

– А если – Фаберже?

– Тогда другое дело… Но как я могу точно сказать – не посмотрев… вы же понимаете?

– Да, – отозвалась она, – да, понимаю.

В разрывах облаков проглядывала синева – такая яркая, что почему-то было неприятно на эту синеву смотреть. Она шла – сумка оттягивала руку – и все время воровато оборачивалась: не преследует ли, догоняя, убыстряя шаг, темная фигура в просторном плаще.

Нет… подумала она… нет… показалось…

– А ты неважно выглядишь. – Ираида поглядела оценивающим взглядом. В манере поворачивать голову было что-то птичье, и косточки тоже были птичьими, суставы запястий, казалось, грозились вот-вот пропороть сухую кожу. – В твоем возрасте… в четырех стенах…

Лучше бы это сказала своему сыну, подумала она. Мне-то что толку.

– Женщине нужно уметь себя занять… и не распускаться. Для мужчины важно, чтобы жена всегда оставалась привлекательной, ты меня понимаешь? Картошку принесла?

– Да. – Она вынула из сумки тяжелый пакет.

– Творог?

Ираида близоруко прищурилась, разглядывая дату на упаковке.

– Рюша говорил, ваша мама была красавицей, – сказала неожиданно для себя.

– Да, – сказала Ираида, – да, красавицей… на улицах вслед оборачивались, сама помню. Веселая была, смешливая – бокал с шампанским, а не женщина. Птичка божия. Всегда тянуло прислониться к кому-нибудь понадежней – вот и прислонилась. Тогда силу не прощали.

– А…

– Сильным быть страшно, милочка. Молния ударяет в высокие деревья. Вся семья ее… тоже не маленькие люди были, лауреаты. Да и отцовская родня… По каким курортам ездили! Отчим икрой черной кормил, с ложечки! А что осталось? Ничего!

– Как – ничего? – машинально переспросила она.

Ираида посмотрела из-под тяжелых век. Взгляд тоже птичий – острый, холодный.

– Ничего, – с расстановкой повторила она. – Ты в следующий раз, когда творог покупать будешь, смотри на дату выпуска. Печень у меня, сама знаешь. И Рюшу только свежим корми – говорят, это передается.

Стерва, подумала, старая стерва. Сильных ты боишься – вот и держишься за слабых. А они что, лучше?

А вслух сказала:

– Ладно.

* * *

– Была у мамы? – Рюша с наслаждением потянулся в неудобном кресле.

Молча кивнула.

– Как она?

– Как всегда. Прихрамывает немного. Но не жалуется.

– Никогда не жалуется, – согласился Рюша, – удивительная женщина! Железная! Думаешь, почему такой артрит? Все от машинки, от пишущей. Когда отца похоронила, работу на дом стала брать. Рукописи все эти… горы рукописей.

– Думаешь, это хорошо, – вскинулась она, – быть железной? Стоило так надрываться? Ну зачем ей эта ящерица, скажи на милость? В ее-то годы? Ведь могла бы на эти деньги в санаторий съездить… хоть круглый год там жить – а что? Очень даже!

– Мама, – сказал Рюша, – уже все потеряла. И не один раз – дважды. Дом. Семью. С тех пор она старалась… не вкладывать слишком много души… ни во что. Всегда держать что-то про запас. На крайний случай.

– То-то я смотрю, не очень-то она по твоему папе убивается!

– Оставь маму в покое! – сердито проговорил Рюша.

– Ладно… Рюша, а ты… ведь сын – не может же она не любить собственного сына? Понимаю – я человек посторонний, невестка, но ты-то! Ведь и ради тебя пальцем пошевельнуть не желает…

Губы у Рюши чуть заметно дрогнули.

– Хватит, – сказал он. – Сказано, хватит!

– Мои-то в их годы каждую неделю к поезду таскаются – посылочки, передачки – а у самих только и есть, что давление под двести и три сотки в пригороде! А с Ираиды Евгеньевны папа твой безответный всю жизнь пылинки сдувал…

Рюша уже открыл рот, пытаясь что-то сказать – при этом сделался на удивление похож на обиженного карася, – но она уже схватила мусорное ведро, выскочила на лестничную клетку, хлопнув входной дверью.

Бедный Рюша, подумала с великодушием победителя, отлично знает, что матушка его дражайшая не слишком-то к нему привязана. И никогда не была. А признаться стыдно – как же так, мать родная… вот и мучается.

Он стоял на площадке, возле полуразбитого окна.

Она даже отшатнулась от неожиданности – темная тень пересекла кафельный пол и упала у ног, когда Он пошевелился.

– Ты… давно тут стоишь? – прошептала.

Он не ответил. Твердыми пальцами взял ее за подбородок, взглянул в глаза.

– Что с тобой? – спросил, – Ты плакала?

Она тут же поняла, что точно, плакала или, во всяком случае, готова была заплакать и сейчас, сквозь подступившие слезы, улыбаясь, проговорила:

– Нет.

– Ну, все, – сказал Он сухо, – хватит. Пойдем отсюда!

Вздрогнула.

– Прямо… сейчас?

– Да! Сейчас, немедленно! Почему нет?

Потому что мне его жалко, подумала она. Потому что я до сих пор не знаю, где ты живешь… Да мало ли, почему.

Обнял так, что она задохнулась. Площадка, провонявшая кошками, показалась лестницей в рай, увитой плющом.

Все сразу стало, как надо. Господи, подумала, только бы это длилось… ну, пожалуйста, ну еще немножко!

– Я увезу тебя, – сказал Он. – Очень скоро. Потерпи немного, ладно?

Всхлипнула, утерла слезы, сказала:

– Ладно. А сейчас – уходи!

– Ты не будешь больше плакать? Обещаешь?

– Да, – сказала она, – да. Обещаю.

* * *

– Что так долго? – спросил Рюша.

– Да так, Нину Игнатьевну встретила.

Рюша сидел, обиженно поджав губы.

– Вот ты тут на маму наговаривала, а она как раз звонила.

– Ну и что? – устало спросила она.

– А то, что она решила продать ящерицу. Сама решила, понимаешь?

– Вот это да! Ни с того ни с сего? Кто это, интересно, в лесу сдох?

– Попросила меня продать… обратить в твердую валюту, так сказать… отдает нам треть.

– Почему треть?

– Она хочет на черный день, – пояснил Рюша. – Может, нам же и… мало ли…

– Дорого яичко ко Христову дню.

– Опять ты недовольна, – сокрушенно сказал Рюша, – ну почему ты всегда недовольна?

Ей даже жаль стало невиданную безделушку – легенда уйдет, останутся лишь деньги… а это уже совсем другое дело.

– Она говорит, – продолжал тем временем Рюша, – не в могилу же с собой тащить. Потом… ты знаешь, заинька, маме показалось, что за ней следят.

– Как следят?

– Мама, она, конечно… любит приукрасить… но она уверяет, что у дома все время толчется один и тот же человек… как раз под ее окнами. Ей неспокойно, понимаешь.

– Может, пускай вызовет оценщика к себе?

– Откуда же она будет знать, что это именно тот оценщик? Не самозванец какой-нибудь? А я ее тихонько отнесу в антикварный, ящерку, – все же надежней, чем случайного покупателя искать.

– А не обманут?

– Так и индивидуалы же обманут! И потом – ищи их. А антикварный вот он, на месте.

– Столько денег, – задумчиво сказала она.

– Да, – вздохнул Рюша, – я думаю, мы никогда и в руках не держали такую сумму… хотя, может быть… мама все-таки немножко преувеличила ее ценность, так что давай не будем излишне обольщаться, а?

– Но мы хотя бы сможем съездить куда-нибудь? К морю, мир посмотреть, как белые люди?

– Не знаю, заинька. Мне кажется, нужно отложить на черный день, квартиру в порядок привести. А так – потратим, что останется?

– Память, – сказала она, – жизнь.

– Но вот это все и есть – жизнь. Погоди, выбьем под проект, тогда и заживем. Это, знаешь, не маленькие деньги! Они в соседнем отделе то и дело порхают в Париж… или не в Париж, ну все равно…

– Ну, давай не будем мелочиться! Раз в жизни позволим себе хоть что-то, Рюша, ну пожалуйста!

– Ну что с тобой сделаешь? – сказал Рюша.

* * *

Глянцевый проспект был просто невероятно яркий – таких красок в жизни не бывает. Или все же бывают? Невесомые белые здания спускались уступами к морю, волны переливались пурпуром и синевой, точно грудка голубя, а кроны олив ходили под ветром, точно серебряные волны. Ночные огни ресторанов, фонарики в кронах, огоньки судов на рейде – лучшие в мире драгоценности, игрушки великанов, слишком великолепные, чтобы принадлежать смертному.

И надо всем, как облако, плывет неспешное время…

Рюша в новом костюме выглядит на редкость импозантно. И держится с таким достоинством – вот что значит хоть на какой-то миг почувствовать себя хозяином жизни. Сама она в чем-то невесомом, кремовом, оттеняющем блеск загорелой кожи…

Браслеты так нежно позванивают каждый раз, когда она протягивает руку к бокалу…

Зазвонил телефон.

– Да? – сказала она, прижимая плечом трубку к уху, не в силах выпустить из рук сверкающий листок. – Да?

– Простите, – голос был глубокий, властный, голос человека, не знающего отказа. – А Гавриила Борисовича можно?

– Его нет еще, – сказала она. – Передать что-нибудь?

– Это Панаев. Я на работу к нему звонил, сказали, он не приходил сегодня. Я только что из министерства. Скажите ему, мне очень жаль, но…

– Да, – сказала она тише.

– Передайте ему, пусть не расстраивается. Я обязательно попытаюсь… когда вся эта неразбериха уляжется… но сейчас с этим очень сложно… я с самого начала ему говорил, что шансов практически нет. Но я попытаюсь… Хорошо?

– Да, – механически повторила она.

* * *

– Ну и устал же я сегодня, – сказал Рюша.

Она тяжело посмотрела на него, потом, помолчав, спросила:

– Где ты был, Рюша?

– На работе, – удивился Рюша, – где же еще?

– Да? – холодно сказала она. – Тебе…

Помолчала.

– Нет, погоди… Что там с панаевским проектом слышно?

– Все уже на мази, – авторитетно сказал Рюша. – Референт в отпуску, но на этой неделе выйдет и…

– Рюша, – сказала она, – Панаев звонил.

– Да? – Рюша глядел мимо нее. – И что…

– Это с самого начала был пустой номер, Рюша. Облом.

– Он так сказал?

– Он так сказал. И тебе это было известно тоже. С самого начала.

– Заинька… – неуверенно сказал Рюша.

– Не прикасайся ко мне! Ты даже на работу не ходишь! Я туда звонила! Тебя там уже как минимум неделю никто в глаза не видел!

– Но я…

Она молча отвернулась.

– Заинька, – умоляюще повторил Рюша, – ну ведь ты знаешь, как сейчас все трудно… Я что, просто так бегал? Я же связи налаживал… заказы искал… вся эта панаевская история – ну что мне людям сказать? Что нам вообще ничего не светит? А так ни сегодня-завтра я заказ бы выбил…

– Держи карман шире!

– Нет, ты послушай… я же вижу, ты последнее время сама не своя, то смеешься, то плачешь, глаза блестят! Думаешь, мне легко? А что я могу?

Он помолчал.

– Мама, видно, как чувствовала, с ящерицей этой. Я, правда, хотел, чтобы мы отложили эти деньги – на черный день, знаешь… а впрочем, какого черта – поехали лучше отдыхать! Когда еще удастся? Ты куда хочешь? На Канары эти паршивые?

Она всхлипнула.

– Нет… не знаю…

– Если уж отдыхать, то по высшему разряду. Лазурный Берег, пять звездочек – отель, пять – коньяк, шампанское, омары… все такое… прогулка на белой лошади… Позвони в турагентство, а? Узнай, что у них есть на ближайшее время.

– Да я уже… вот проспекты…

Вытерла слезы.

– Эк ты быстро, – неодобрительно произнес Рюша.

* * *

Она окинула взглядом разложенные на постели платья – ни одно не годилось. Нет, вообще вполне пристойные, сейчас что ни носи, все пристойно, но с Лазурным Берегом они как-то не совмещались. Может, там купить? Рюша, конечно, вряд ли одобрит, но это же сущие пустяки по сравнению с остальными расходами… можно и не покупать во всяких там фирменных магазинах – порыться на развалах тоже одно удовольствие.

Жаркая улочка, перечеркнутая резкими тенями полосатых куртин, от пестрых витрин режет глаза, из распахнутых дверей лавчонок несется прохладная волна кондиционированного воздуха, и над всем этим – запахи вина и моря, и фруктов, и гниющих водорослей.

В дверь позвонили.

Надо же, как он быстро, подумала, торопясь к двери.

Но это был не Рюша.

– Не сейчас. – Она положила вздрагивающую ладонь Ему на грудь, отталкивая от порога, – уходи, пожалуйста. Рюша сейчас вернется!

– Да видел я его. – Он досадливо поморщился. – Он так спешил, твой Рюша… через лужи прыгал…

Окинул взглядом пестрый ворох на постели.

– Куда это ты собралась?

– Мы едем, – она на миг задохнулась, – с Рюшей едем… туда, на Лазурный Берег… ну, в Италию… или во Францию… все равно!

Он холодно сказал:

– Не делай глупостей.

– Это еще почему? Я так давно хотела…

– Я же сказал – потерпи немного. Я сам тебя увезу!

– Ох! – Она растерянно поглядела на него. – Ведь это были лишь разговоры… игра…

– Какая игра? Я обещал, значит – обещал. Рюша с тобой не поедет.

Она почувствовала, как ноги у нее окатила волна холодного воздуха.

– Что значит – не поедет?

– То и значит. Поедешь со мной. Я тебя не на две недели паршивые увезу. На всю жизнь! Понимаешь?

– Но я… – запнулась. – Не хочу на всю жизнь.

– Раньше ты говорила иначе.

– Это же была игра! – отчаянно вскрикнула она. – Понимаешь? Игра!

– Это тебе так кажется.

Приложила ладонь к горлу, чтобы унять судорогу.

– Что же я? Что же мне теперь? Уходи, уходи пожалуйста!

– И не подумаю, – холодно возразил Он.

Она прислушивалась к звукам лифта, к скрипу тросов и натужному удару, когда он останавливается на их площадке, и потому не услышала: Рюша бежал вверх по лестнице, вприпрыжку, точно мальчик, перемахивая через ступеньки.

И еще потому, что он не стал открывать своим ключом, а нажал на кнопку звонка и держал, пока она, не выдержав этого истошного механического визга, не побежала к двери, зажимая уши руками.

Рюша стоял на пороге, отчаянно хватая ртом воздух, и оттого опять напоминал вытащенную из воды рыбу. Галстук сбился набок.

– Что? – спросила тихо.

– Ящерица! – выдохнул наконец Рюша.

Она молча смотрела на него.

– Я только из подъезда маминого успел выйти. Он на меня и напал. Ударил… сзади, по затылку… и я… Она в кармане пиджака была. В нагрудном…

Он сполз по стене, закрыв лицо руками, с трудом выдавливая сквозь стиснутые пальцы:

– Нет больше ящерицы… что я маме…

– Маме? – истерично выкрикнула. – Что – маме? При чем тут мама? Ничтожество. – Она заплакала. – О господи, какое ничтожество! Ты же ни на что не способен… буквально, ни на что… за что ни берешься, все рушится под твоими руками… недаром мамочка твоя разлюбезная…всю жизнь тебя вот настолько…

– Замолчи! – завизжал он.

– Ты замолчи! Господи! Всю жизнь угробили – на что? Вот на это… на это убожество…

– Замолчи! – Он визжал все громче и уже не напоминал рыбу. – Я хотел, как лучше… я хотел – тебе…

– Мне? – Она вновь задохнулась. – Да если бы ты думал обо мне… я бы…

Она вдруг замолчала, словно неожиданная догадка с размаху вогнала ей слова обратно в рот.

Потом развернулась и, задев плечом плачущего Рюшу, отчего тот еще больше сполз вниз, кинулась в комнату. Комната была пуста. Яркий ворох издевательски расползся по постели.

Она кинулась на балкон – почему-то она совершенно точно знала, что Он на балконе.

Стоял, облокотившись о перила и глядя вниз, на замусоренный двор, точно там происходило что-то очень интересное.

Схватила за плечи, начала трясти с силой, которую не ожидала от себя.

– Отдай! – крикнула. – Отдай!..

Он обернулся, с неожиданной легкостью вырвавшись из ее рук.

– Что отдать? Что с тобой?

– Ящерицу, – завизжала она, и в высоком голосе послышались знакомые Рюшины интонации. – Ящерицу… мамину… его… отдай!

– Да ты с ума сошла, – брезгливо проговорил Он, – не брал я никакой ящерицы.

– Ты… – она цеплялась за него с механическим упорством богомола, – это ты… ради этой штуки все и затеял… выследил меня… это из-за нее! из-за ящерицы! За Рюшей следил… когда ты о ней узнал? Еще когда она ее оценивать носила, да?

Рюша стоял в проеме балконной двери, лицо его было совершенно белым.

– Ты… – еле выговорил он, – что это? С кем это ты разговариваешь, господи боже ты мой!

– С кем? – Она истерически рассмеялась. – С ним, разумеется. Вот он. Познакомься. Спроси у него, где твоя ящерица! Спроси!

– Ты сошла с ума, – повторил Тот, – отпусти.

Рюша тоже оказался рядом – она даже не заметила как.

– Да что ты, – проговорил он робко, – успокойся. Боже мой, я не думал…

– Да! – Теперь Тот тоже орал, лицо искажено – не так, как у Рюши, иначе. – Да! Я ее взял! Это же ради тебя, дура! Все ради тебя! Я же говорил тебе… пусти меня, ах ты тварь!

Руки Рюши оказались совсем рядом – он попытался оттащить ее, дурак такой…

И тут Тот, второй, вырвавшись у нее из рук, сделал одно-единственное движение.

– Заинька, – изумленно пробормотал Рюша. Потом он нелепо взмахнул руками, коротко, страшно и жалобно взвизгнул и, перевалившись через хрупкие перила, рухнул вниз. Он болтал руками и ногами, точно плыл в серой толще воды, опускаясь все ниже и ниже… на самое дно… Прижав руки к горлу, она глядела, как он ударился об асфальт и даже, кажется, подпрыгнул, словно резиновый мячик. Только тогда она обернулась – такой же, как у Рюши, страшный и жалобный визг душил ее, потому что никак не мог вырваться наружу.

Балкон был пуст.

Комната тоже – она, шатаясь, пересекла ее, направляясь в кухню, потом в коридор, где на полу, точно пустой кокон, нелепо вывихнув рукава, валялось Рюшино пальто. Ключ торчал в замке. Она молча, отчаянно, всем телом бросилась на дверь.

Заперто.

Изнутри.

Заперто изнутри.

Она так же молча прошла обратно – по совершенно пустой квартире, заглядывая в кухню – под мойку, в комнату – под тахту и даже в платяной шкаф, который, освобожденный от вороха пестрых тряпок, был издевательски пуст.

Потом села на кровать и подперла голову рукой.

Звонок!

Ринулась к двери, ломая ногти, повернула ключ в замке.

Никого.

Только тогда она поняла, что звонит телефон на столике под зеркалом. Придерживаясь рукой за стену, подошла.

– Это ты, голубушка? – раздался в трубке голос Ираиды. – А Рюша где?

Она издала какой-то неопределенный звук.

– Он вчера обещал, что зайдет. Я слесаря вызвала – всегда лучше, когда этими делами занимается мужчина, ты меня понимаешь…

– Он… – с трудом вытолкнула она, – разве он…

– Забыл? Рюша? Впрочем, он последнее время какой-то потерянный, не находишь? На работе не ладится? Он же гордый, Рюша, нипочем не скажет. Ты бы с ним помягче, милочка.

– Ираида… Евгеньевна. – Она поняла, что еще способна разговаривать. Ненадолго, но – способна. – Рюша мне рассказывал… Вы собирались продать ящерицу…

– Ящерицу? – холодно удивилась Ираида. – У меня, по-твоему, что, террариум?

– Нет, это Фаберже… драгоценность…

– Господь с тобой, милочка! Откуда у меня драгоценности? То-то ты все намекала недавно… Не знаю, что ты себе в голову вбила, но если ты думаешь, что мама мне хоть что-то оставила, ты, милая моя, очень ошибаешься. Да я же, когда их посадили, по поездам побиралась! Мама тогда все отдала, все, что было… от следователя откупиться – отчим-то вдрызг проворовался… а что не отдала, они сами выгребли. С конфискацией…

– Как… проворовался? – с трудом выговорила она. – Он ведь… крупный деятель был… директор завода. Он за измену родине…

– Вот именно, что директор завода. Впрочем, он и директором завода-то не был… Так, зам по хозчасти. Гнусный тип был, доложу тебе… маму в свои махинации эти вовлек – она ради него на все готова была.

– А Рюша… мне говорил…

– Рюша говорил то, что я ему говорила. И не ему даже… Борису, отцу его. В семье легенда должна жить, ты понимаешь? Это мы, женщины, можем правде в глаза смотреть. Ящерица, надо же! И откуда он взял только? Хотя… помню, в детстве, «Хозяйкой медной горы» зачитывался – терпеть не могу этот псевдофольклор. Ты уверена, что у вас все в порядке, милочка?

Балконная дверь хлопнула. Она подняла голову, настороженно вслушиваясь.

Нет. Ветер.

– Да, – сказала она спокойно. – Все в порядке.

Прощай, мой ангел

Повесть

Народу на площади Воссоединения было полным-полно – как всегда по вечерам… Мне пришлось долго крутить головой, прежде чем я отыскал Кима, который сидел на скамеечке у памятника. Крылатый Георгий с копьем наперевес пикировал на крылатого же дракона – подсвеченная заходящим солнцем скульптурная группа и впрямь казалась залитой кровью.

Мы уселись за столик под транспарантом «Да здравствует дружба народов!» и спросили пиво. Пиво имелось, но оказалось теплым. Это потому, что плановое хозяйство, сказал Ким. Интересно, а в Америке? Холодное, уверенно ответил я, равноправие ведь… Хотя довольно смутно понимал, какая связь между равноправием и холодным пивом. У нас тоже равноправие, сказал Ким и нехорошо усмехнулся. Какой-то тип за соседним столиком внимательно на нас покосился, и я пнул Кима ногой. Тот заткнулся, почесал за ухом и сказал:

– Ладно, что мы имеем?

Я протянул ему папку с распечаткой.

– Сделал я тебе Австралию. Ну и все остальное – как исходную базу. А дальше уже твоя забота.

– Ну, и что получилось? – спросил Ким.

– В общем, расселяемся помаленьку. Индейцы мигрируют в Америку – через Берингов… Технологии самые примитивные…

– Ясно, – пробормотал Ким, перелистывая распечатку. – А… Малая Азия? Ближний Восток?

– Котел. Плавильный котел. Собственно… Вот, погляди – если в некоторых регионах сделать упор на животноводство… Я так понимаю, что должен начаться бурный рост численности. Ну, и темпы развития – соответственно… А дальше… мне кажется, прогрессия будет не алгебраической, а геометрической… ну, ты сам посмотришь.

– Ладно. Посмотрю. А здорово получается… – задумчиво сказал Ким, – золотой век.

Он очень талантливый малый, этот Ким – программист божьей милостью, блестящий самоучка, пессимист и нытик. Вообще-то он электрик. Лицензионный электрик. Я его подцепил, когда он явился ко мне на дом по вызову из ЖЭКа – чинить испорченный выключатель. Мы усидели восемь бутылок пива, уже на пятой решили, что понимаем друг друга с полуслова, и сразу приступили к Общему Делу. Правда, перед этим Ким проверил, нет ли жучка в телефоне. В последнее время поговаривают, что повсюду понаставили этих жучков – в особенности на квартирах итээровцев, которых всегда числили неблагонадежными. По мне, так это паранойя – кому мы на фиг нужны?

Я подозвал официантку и заказал еще пива.

– Не было никакого золотого века, дурень ты, дурень. Быть не могло. Пища, территории… когда их хватало?

– Ну, не знаю, – упрямо сказал Ким.

Пока мы сидели, стемнело. Зажглись фонари, вода в фонтане, уступами спускающемся к площади, засветилась красными и синими огнями, на здании Почтамта замерцал экран телевизора – по Первому каналу транслировалось заседание очередного пленума…

– С чего бы это так Аскольд расшумелся? – рассеянно спросил Ким.

«…сохранить свою самобытность, – вещал тем временем экран, – … так называемая американская демократия… падение нравов… апология секса и насилия, противоестественные союзы, рост наркомании… Проникло в нашу среду…Взять, скажем, Нижний Город – уровень преступности неуклонно повышается… и не только бытовой – в том числе и преступности политической, в частности стоит вспомнить нынешний процесс над главарем террористической группировки Романом Ляшенко».

Я вздохнул.

– Да в Нижнем Городе отродясь так было… Подол, он и есть Подол. Трущобы.

Ким ерзал на шатком стуле. У него был вид человека, который собирается о чем-то попросить – и не решается. Слишком знакомый мне вид. Валька говорит, я лопух – никому не умею отказывать… При этом забывает, что в свое время именно так она меня и окрутила. Я вздохнул и приготовился к худшему.

– Ну, что еще?

– Насчет Нижнего Города, – неуверенно произнес Ким, – ты ж там вроде вырос…

– Ну, вырос…

Сам-то Ким из Новосибирска – приехал в столицу с потрепанным рюкзаком за плечами и осел тут помаленьку. Прижился… Провинциалы – люди покладистые.

– Слушай, – шепотом сказал Ким, – очень надо… там один мужик есть, на Подоле… Он пенициллином приторговывает… выручил бы, а?

– Да меня прижмут тут же…

– Брось, до пяти граммов – законно.

– Не в этом дело. – Я вздохнул. – Зачем тебе пенициллин-то?

– Тетя заболела, – очень быстро ответил Ким.

– Ладно врать-то.

Ким – круглый сирота. Родители его погибли во время новосибирского инцидента, иначе с чего бы это он в Киев подался пятнадцати лет от роду…

«И хотя китайский путь нам, демократическому, народному государству, чужд, нельзя все же забывать, что Китай – наш ближайший сосед… укрепление взаимодоверия…»

– С каких это пор мы с Китаем задружились? – удивился Ким.

– Они у нас официальное представительство открыли, – заметил я. – Ты не знал?

– Да ну, я и не смотрю эти сводки, – отмахнулся Ким.

Я сказал:

– Не нравится мне все это.

«…Укреплять дело Единения. Нельзя не признать, что у нас до сих пор имеются отдельные случаи нарушения прав человека, причина которых часто кроется в неразберихе и бюрократизме, царящих внутри отдельных ведомств, и в несогласованности их работы. Мы до сих пор склонны недооценивать человеческий потенциал, тогда как люди и есть истинное наше богатство…»

– Интересно, – заметил я, – к чему это он клонит?

Но Киму явно было не до того. Он вообще мало интересовался политикой, Ким.

– Так как?

– Что – как? Ты мне мозги не пудри. Нет у тебя никакой тетки. Ты что ли заболел? Так подай заявку.

Ким жалобно сморщился.

– Да не я, – сказал он шепотом, перегнувшись через столик, – кот…

– Кот? – Я вытаращился на него.

В Нижнем Городе кошек полно. В Верхнем они – редкость. Мажоры не держат домашних животных – испокон веку не держат. Иметь кота – неудобно, даже слегка стыдно… понятная, позволительная, но все же слабость… все равно что для мажора – держать в сортире номер американского «Плейбоя».

– Чихает он, – печально сказал Ким, – понимаешь…

Аскольда тем временем сменил новатор-комбайнер. Уборочная шла хорошо, несмотря на сложные погодные условия. Опять корнеплоды придется у американцев покупать, подумал я.

– Ну так вызови ветеринара.

– Да вызывал я. Он, сука, говорит, антибиотик нужен. А на животных не полагается, сам знаешь. Достанете, говорит, отлично. Только учтите, я вам ничего не советовал.

– Сам и доставай.

– Он мне не продал. Послал меня. Может, решил, что я провокатор – откуда я знаю?

– Кто – он?

– Говорю, малый один, в Нижнем Городе. Шевчук такой. Мне один человек сказал…

Ветеринар, наверное, и сказал, подумал я. А вслух проговорил:

– Шевчук? Не Адам Шевчук случайно?

– Во-во! – обрадовался Ким. – Я так и думал, что ты его знаешь.

– Однокурсник он мой. Бывший.

Лицо у Кима сделалось совсем жалобным.

– Сходил бы, Лесь, а? Я денег не пожалею. Хороший кот, жалко. Уж такая умница.

Я вздохнул:

– Адрес хоть у тебя есть?

– Какой адрес? Он на станции очистки работает… вот и весь адрес.

– Так он небось днем работает. Где я его сейчас найду?

– Ну спросишь там. Лесь, ну пожалуйста. Ты ж там свой, тебе скажут.

– Какой я свой – теперь-то…

Комбайнер на экране благодарил за доверие, рассказывал, как осваивал сложную машину, и предлагал поделиться опытом… Кто-то за моей спиной пробормотал сквозь зубы: «обезьяна дрессированная». Я обернулся – какой-то молодой парень, лица в темноте не видно.

– Как я работать буду? – ныл Ким. – Считать как? Когда душа об нем болит… об паразите этом.

Я помолчал, потом проговорил:

– Ладно. Но ничего не обещаю.

– А и не надо, – обрадовался Ким.

Комбайнера сменил парижский губернатор, опять что-то там про уборочную – его я уже не слушал.

* * *

Отвык я от Нижнего Города – все тут не так, даже лифты в муниципалках: просто-напросто железные клети, и тянут их самые элементарные тросы. Почему-то они все время выходят у них из строя, эти лифты.

У винного ларька толклась компания подростков – все затянуты в черные кожаные куртки, все подстрижены чуть не наголо, даже девчонки, голоса у всех возбужденные, чуть визгливые. Я прошел мимо них беспрепятственно, хотя кто-то и свистел мне вслед. Но я был хоть и чужак, но свой чужак. Попадись им мажор, подумал я, живым бы он отсюда не ушел. И чего хотеть – согнали всех с низким ИТ в один район… а с другой стороны – где-то же они должны жить.

Никакой особой ностальгии у меня не было – только странное чувство узнавания, когда все кажется знакомым и одновременно немножко не таким. Я выбрал в крохотном скверике скамейку почище и присел – подумать, осмотреться. Жара последние месяцы стояла невыносимая – даже в сумерках было видно, как по руслу Днепра расползаются языки отмелей, а от них тянется пышная зеленая муть. Берега поросли ивняком.

И тут я увидел церковь. Пожалуй, только на Подоле и встретишь действующие церкви – остальные превращены в музеи истории атеизма, в Софиевском соборе на всеобщее обозрение выставлены орудия пытки – с тех еще времен, когда в Испании действовала катакомбная инквизиция. Потом-то мажоры ее поприжали. Жестокость им претит, что верно, то верно.

Из распахнутых двустворчатых дверей на брусчатку падала заплата света. Я поднялся со скамейки и направился туда.

Этой церкви самое меньшее лет четыреста – а если верить учебникам истории, то и больше. Построена она в честь отражения нашествия. Вот он – князь Василий, избавитель наш, основатель правящей династии, его лик сияет с настенной росписи, и крылья за спиной вздыбились, точно паруса прогулочной яхты. А в правом верхнем углу Ярослав Заступник, прямой его потомок, а вон и гетман Богдан, приведший все северные области под руку мажоров, – могучий человек, не уступающий Ярославу ни ростом, ни статью. И что это нынешняя государственная политика не в ладах с официальной религией, хоть убей не пойму – лучшей пропаганды Единения и придумать трудно. Но верхушка нынче помешалась на материализме, только и знает, что твердит, что нет таких вершин, которые не мог бы взять человек, – а только и добились, что с души воротит от этого ханжества!

Немолодой сутулый священник что-то там такое делал у алтаря – я растерянно топтался у него за спиной. Последний раз я был в действующей церкви, когда мне было года три от силы, – бабка потащила. Помню, нам обоим потом влетело.

Я кашлянул, и священник обернулся. Он был еще старше, чем мне показалось.

– Вы нездешний, сын мой? – мягко спросил он.

Врать смысла не имело, и я сказал:

– Я из Верхнего Города.

– Зачем вы пришли?

Я уже открыл было рот, чтобы сказать, что это не его дело, но тут священник мягко добавил:

– За утешением?

Я подумал.

– Не знаю. Пожалуй, что и так. Я… как бы это сказать… не вижу смысла.

– От вас ничего не требуется, – мягко сказал священник, – просто – поверить.

Я покачал головой:

– В том-то и беда, отец… я ведь не религиозен. Я ведь естественник. Там, где вы видите волю божию, я вижу лишь… необходимость. Или хуже того – случайность.

– То, что мы называем случайностью, – сказал священник, – на деле может оказаться частью божьего промысла.

И ведь этот проклятый твердолобый атеизм мажоров мне претит. Почему же я сопротивляюсь возможности поверить? Просто потому, что я знаю – как это на самом деле было? Но ведь нет никакого «на самом деле»…

– Тут, – сказал я, – я с вами согласен. Вполне. Не в этом дело… Церковь не признает за грандами первородного греха, верно, отец?

Священник поднял на меня прозрачные глаза.

– Грандам, – сказал он твердо, – первородный грех неведом ни в каком виде. Но и на них есть свой грех – иначе они бы не были изгнаны из рая… позже, чем люди. Но изгнаны.

– С чего бы? – сухо спросил я.

– Гордыня, – коротко ответил священник. – Когда гранды остались любимыми детьми Господа, они возгордились. Мы лучше людей – вот так сказали они. Мы почти равны самому Господу, а уж ангелам его – и подавно. Ибо мы и есть они… И мощь их была велика, и разгневался Господь, и низверг их на землю, и покарал Всемирным потопом. Тогда уцелел лишь один из них – единственный, кто не был настолько горд, чтобы поверить человеку. Ною. И взойти в ковчег. С тех пор гранды и люди – братья, и гранды пекутся о людях, как старшие братья – о младших.

– Это звучит довольно странно, – заметил я, – если учесть, что нынче мажоры не очень-то поощряют религию.

– Не надо путать теологию с текущей политикой, друг мой, – заметил священник, – тем более, что в Государственном Совете немало и людей.

– Да, – сухо сказал я, – двадцать пять процентов. Соответственно квоте.

– А сколько бы вы хотели? – поинтересовался священник. – Пятьдесят? Или сто?

Тут только я сообразил, что батюшка вполне может быть человеком государственным – ходили слухи, что ты просто не можешь получить приход, если не ладишь с властями. Вода камень точит – святой отец донесет, выплывет на свет Божий наше с Кимом общее дело, то да се… тогда мне будет одна дорога – прямиком в Нижний Город, считать палочку Коха в отстойниках. Валька меня убьет.

Я сменил тему.

– Где тут станция очистки, отец, не знаете?

– А у доков, – ответил священник. – Выйдете на Андреевский спуск – до конца, а там вниз и направо. Только сейчас там никого нет, наверное.

– Да мне только спросить. Дежурный-то наверняка есть.

Я поблагодарил и направился к выходу. Какая-то женщина чуть не столкнулась со мной в дверях – в смутном пламени свечей ее фигура казалась нереальной, словно сошедшей с настенной росписи… Задев меня горячим плечом, она прошла в глубь церкви, и я, обернувшись, успел увидеть, как она торопливо опустилась на колени у алтаря.

За то время, что я был в церкви, снаружи кое-что изменилось: Подол, одно слово… В скверике раздавались возбужденные голоса – кто-то явно кого-то бил. Я уже было хотел обойти свалку стороной – подростки со своим территориальным инстинктом хуже разъяренных павианов; вечно лупят кого-то, кто забрел не на свою территорию, или борются за переделы границ участка, но потом сообразил, что бьют-то мажора.

Обычно у них хватает ума сюда не забредать – разве что с официальными визитами, при охране и телевизионщиках. Мажор отбивался как мог, но, во-первых, противники превосходили его числом, во-вторых, ему мешали крылья. Крылья у них рудиментарные – с места поднять не могут, только поддерживают в воздухе, но сейчас инстинкт взял верх над здравым смыслом – мажор яростно хлопал своими придатками, точно перепуганная птица, но только подпрыгивал на месте.

Какой-то малый отошел в сторону и поднял с земли обрезок железной трубы – я понял, что дело зашло далеко, и преградил ему путь.

– Ты чего, мужик? – спросил парень почти дружелюбно. – Давай, вали отсюда.

– Оставьте его, ребята, – сказал я, стараясь говорить как можно более нейтральным тоном, – хлопот ведь не оберешься.

– Ты что, их шестерка, да? – Парень распознал во мне чужака, и голос его стал жестче. – Сверху, что ли, свалился?

Он замахнулся обрезком трубы – я еле успел уклониться.

– Бей его, ребята! – крикнул он. – Тут еще один!

Четыре бледных пятна обернулись в мою сторону, мажор воспользовался моментом и вырвался из живого кольца. По-прежнему отчаянно хлопая крыльями, он отбежал в сторону, споткнулся о какую-то колдобину и упал, но, падая, извлек из-за пазухи медальон, висевший на длинном шнуре. Уже когда он поднес его к губам, я сообразил, что это самый заурядный милицейский свисток. Раздалась душераздирающая трель, подростки на миг застыли, потом, сориентировавшись, вновь бросились к своей жертве, и в этот момент внизу на спуске на звук свистка откликнулась сирена патрульной машины.

– Бежим, – крикнул кто-то, у кого реакция была получше, и стая вмиг прыснула в разные стороны.

Я помог мажору подняться с земли.

– Спасибо, – приглушенно ответил тот.

По их меркам он был совсем молод – крылья еще не успели приобрести характерный сизый отлив. Церемониться с сумасбродным юнцом было нечего, и я сказал:

– Какого черта ты тут делаешь? Жизнь надоела?

– Это, – сокрушенно ответил мажор, утирая разбитую губу, – недоразумение. Я им ничего не сделал. Просто шел по улице.

– Ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать, что вашему брату сюда и днем заходить опасно.

Патрульный автомобиль приближался – он никак не мог развернуться на узких улочках и остановился метрах в двухстах; патрульные высыпали из машины и живописно окружили нас – точь-в-точь как в последнем эпизоде последнего сериала – колени согнуты, оружие на изготове, стволы обращены в нашу сторону. Вернее, в мою.

– Подними руки и отойди на пять шагов, – скомандовал старший.

Я спорить не стал – заложил руки за голову и сделал шаг в сторону.

– Обыщи его, Митяй, – велел сержант.

Только тут мажор вмешался – до сих пор он, видимо, занимался тем, что приходил в себя. Они все немножко заторможенные – с нашей точки зрения.

– Оставьте его, это со мной, – поспешно сказал он.

Волшебная фраза.

– Тогда какого черта? – недовольно рявкнул старший.

Я решил, что пора бы уже и мне замолвить за себя словечко.

– Была уличная драка, – пояснил я, – на нас напали.

– Подростки, – пояснил сержанту Митяй. – Я видел, как один бежал… Это местная банда – как-то так они себя называют, «Белые акулы», что ли. Это они после матча… возбуждены немножко… Киев-то Москве продул.

– Так матч неделю назад был, – заметил сержант.

– Вот я и говорю, – согласился Митяй. – Давайте-ка, уважаемые, мы вас подбросим наверх – от греха подальше.

Это было разумное предложение, и я уже открыл рот, чтобы согласиться, но мой напарник неожиданно произнес:

– Спасибо, мы сами.

Я закрыл рот.

– Ну, – сухо сказал сержант, – как хотите.

В его тоне явственно читалась неприязнь – он и сам, должно быть, терпеть не мог мажоров – особенно тех, которые суются куда не следовало, а потом отвлекают честных людей от их прямых обязанностей.

Он забрался в автомобиль и хлопнул дверью.

Я сказал:

– Ну и глупо.

– Мне тут надо… – сказал мажор неуверенно, – зайти в одно место.

– Вы выбрали неудачное время, – заметил я. Место он тоже явно выбрал неудачное, но этого я говорить не стал.

– Я же на такси подъехал, – тоскливо сказал мажор. – За углом остановил… подумал, неудобно. Кто ж знал, что обезьянки…

Я сухо сказал:

– Тебе, похоже, мало врезали.

– Ох, – виновато ответил он, – простите. Я не хотел. Так вырвалось.

– Ясно, – ответил я. – Я понял.

– Нет… я, правда… меня зовут Себастиан… Я подумал…

– Ладно, – сказал я, – проехали. Пьер-Олесь Воропаев, сотрудник Технологического центра.

– Так вы тоже? – обрадовался он.

Я спросил:

– Что – тоже?

Тут уж он явно растерялся. Потом пояснил:

– Я думал, вы в «Човен» идете. Вон в ту галерею.

Я вспомнил, что проходил мимо – дверь под нависающим козырком, стенка размалевана причудливыми узорами… Галерея находилась за углом, но даже отсюда было видно, что одинокое окошко все еще отбрасывает на булыжник мостовой пятно теплого света.

– Чего мне там делать?

– Наверное, ничего, – вздохнул мажор. – Тогда… не проводите меня? В порядке одолжения?

Ребятишки вполне могли разбежаться не очень далеко, подумалось мне.

Я вздохнул.

– Ладно. Только учти, если там есть телефон, ты вызовешь такси. При мне. К подъезду.

Он покорно ответил:

– Договорились.

Двери в галерею были заперты, но сверху свисал шнурок – видимо, от эдакого богемного колокольчика. Я подергал, и действительно где-то в глубине двухэтажного домика раздался мелодичный звон. Я прислонился к сыроватой штукатурке, с которой на меня таращились совершенно нечеловеческие рожи, и стал ждать. Мажор тоже топтался на крыльце, стараясь держаться от меня на расстоянии. Брезгует… И какого черта они все время лезут в наши дела, если испытывают к нам почти непреодолимое физическое отвращение, вот что интересно… Тут он увидел, что я за ним наблюдаю, и слегка придвинулся: видно, неловко стало. Вид у него при этом был несколько напряженный. Господи, подумал я, мало мне Кима с его котом, так еще и этот на мою голову.

Себастиан ни с того ни с сего сказал:

– А я брал уроки живописи. У Горбунова.

Я так и подумал, что малый с претензией. Но из вежливости спросил:

– И как?

– Он сказал, у меня верный глаз, – уныло ответил Себастиан.

– И твердая рука?

Он вздохнул.

– Да, он так и сказал.

В последнее время их молодежь просто помешалась на этой чертовой политкорректности – знай, твердят то «вы ничем не хуже нас», то «мы ничем не хуже вас» и рвутся в области, к которым у них сроду никаких способностей не было – вроде той же живописи. Видел я такую мазню – похоже на заключенную в рамочку иллюстрацию из учебника по начертательной геометрии.

В коридоре раздались шаги.

Себастиан сказал:

– Колер мне не дается.

Даже это, подумал я, не причина, чтобы по темноте посещать галерею в Нижнем Городе. Может, он за дурью сюда таскается? А вся эта живопись так, для отвода глаз? Да нет, непохоже… Парень вроде приличный.

Но на всякий случай я спросил:

– Знаешь такого – Шевчука?

– Адама? – обрадовался он. – А как же! Он заходит сюда… иногда… Такой человек… А вы откуда его знаете?

– Так, учились вместе.

Дверь приоткрылась – если мужик, который осторожно выглянул в щелку, и был владельцем галереи, то для художника он выглядел слишком нормальным, – не то что этот придворный шут Горбунов. Из чего я заключил, что он, скорее всего, и впрямь неплохой живописец.

Он поглядел на томящегося на пороге Себастиана и открыл дверь пошире.

– Проходи, малый, – сказал он, – все уже ждут. А это кто?

Мажор явно был ему знаком, а вот на меня он косился с подозрением.

– Это со мной, – повторил Себастиан волшебную фразу.

– Бучко, – сказал художник, – Игорь Бучко. Я вроде как хозяин этого борделя. А вы кто?

Я представился.

– Сотрудник Технологического центра, – дополнил Себастиан.

– Да ну? – равнодушно произнес Бучко. – Ну проходите…

Нижний этаж, в сущности представлявший один выставочный зал, тонул в полутьме. Полотна на стенах слабо мерцали пурпуром, золотом и глубокой синевой – я остановился, приглядываясь.

– Вон та – моя, – сказал Бучко, – слева, внизу.

На полумесяце сидел мажор и болтал ногой. Перекрещенные крылья отбрасывали на очень условное лицо серебристый отблеск. Я сказал:

– Я бы повесил такую у себя дома.

– Это не критерий, – почему-то вдруг обиделся Себастиан.

– Напротив, – возразил Бучко, – это, пожалуй, единственный критерий.

Лестница была крутой и такой узкой, что Себастиану пришлось поднять крылья над головой, чтобы не цепляться за перила.

Бучко шел последним. Я обернулся и тихонько спросил:

– Зачем он вам?

– Как же без них, парень, – неопределенно ответил Бучко, – как же без них?

Я пожал плечами.

– Мажоры – они как бабы, – тем временем продолжал тот, – с ними нельзя и без них нельзя. Верно?

– Насчет баб верно, – согласился я.

Дверь в комнату на втором этаже – это ее окно светилось – была открыта, оттуда доносились приглушенные голоса.

Обычное сборище, все сгрудились у стола, накрытого с безалаберным размахом, типичным для сугубо мужской компании, – красное вино разлито по граненым стаканам явно из стоящей на почетном месте пластиковой канистры, горы зелени, щедрые ломти брынзы и круги кровяной домашней колбасы – кто-то, завидев Себастиана, поспешно прикрыл ее газетой.

– Уж очень он нежный, – пояснил за моей спиной Бучко.

Я понял, что хочу есть.

– Кого это ты привел, приятель? – спросил кто-то, обращаясь не то к Бучко, не то к Себастиану. Ответил Бучко.

– Из Верхнего Города. С Себастианом он.

– Милости просим, Лесь, – сказал человек, скрытый канистрой, и я понял, что это Шевчук.

* * *

Я сел за стол – рядом с каким-то мрачным худощавым типом. Бучко за моей спиной тихонько сказал:

– Поэт-авангардист.

А Шевчук добавил в полный голос:

– На мясокомбинате работает. На разделке туш…

Печальна участь непризнанного поэта. Забавно – мажоры на кажом углу вопят, что поощряют искусство – и впрямь ведь поощряют. Беда в том, что они консервативны до ужаса. Им нравится, чтобы понятно было… складно… и желательно с моралью.

– Доходили до меня слухи, – тем временем говорил Шевчук, – доходили. Ты вроде неплохо устроился – там, наверху.

– Терпимо, – ответил я, – ничего особенного.

– Научник?

– Да.

– А я, вот видишь, – Шевчук покрутил головой, – на станции очистки. И еще в поликлинике местной… подрабатываю.

– Угощайся. – Бучко явно был тут за хозяина. – Тут все базарное. Вина налить?

– Валяй.

Черт бы побрал Кима с его котом. Я чувствовал себя полным идиотом. Но на всякий случай сказал:

– У тебя ж изо всех нас самая светлая голова была…

– Индекс толерантности, – угрюмо ответил Шевчук, – их штуки… так оно и пошло. Ты-то всегда был соглашателем.

– Брось. – Под его мрачным взглядом я чувствовал себя неловко. А поэт-мясоруб покосился в мою сторону и презрительно хмыкнул. – У тебя выходит, что девяносто процентов человеческой популяции – коллаборационисты. Если тебе уж так не нравятся мажоры…

– Я ничего не имею против мажоров. – Шевчук ткнул пальцем в сторону Себастиана. – Вот он – мажор. Мне другое не нравится. Кто дал им право…

Пошло-поехало.

Я давно уже не имел дела с людьми с низким ИТ, отвык как-то. Если верить пропаганде – кто ж ей, правда, верит? – у них с головой не все в порядке. Асоциальные типы, ригидная психика, сверхценные идеи, то-се… Сначала их даже пытались лечить, но американцы шум подняли, кое-что просочилось в прессу, пришлось прекратить эту практику. Говорят, кое-кто из мажорской верхушки тоже был против… Я и сам, помню, возмущался. Но из-за чего тогда Шевчука опустили… какая-то темная была история.

Я отпил вина – кисловатое… явно домашнего изготовления.

– Какое там право, Адась? Исторически так сложилось…

– Сложилось… подавили они нас, с самого начала подавили. Теперь несут эту бодягу, что, мол, человечество к технике неспособно, обезьяны, недавно с деревьев слезли… Да не прижми они нас тогда, мы бы…

Я подумал про Кима и Наше Общее Дело. А вслух сказал:

– Сослагательное наклонение – штука коварная, Адам… Что было бы, если…

– Америка… – Шевчук подлил стакан, – вон вместо процентовки у них квота согласно численности… нелицензированные исследования… и сразу – какой технологический скачок… а мы плетемся в хвосте… да еще немного, они нас так обгонят. Нет у людей традиций научного поиска? Чушь! Консерватизм это, а не традиции.

В чем-то он, Адам, прав. Древний вид, очень древний. Да еще обоеполый… то есть и с биологической точки зрения консервативный… надо же, такой каприз эволюции…

– Может быть, вскоре. – вдруг со значением произнес Себастиан.

– Что – вскоре?

– У нас тоже есть прогрессивные политики.

– Аскольд, – проговорил Шевчук с отвращением.

– Хотя бы… Слышали его выступление?

– Да чушь все это. – Шевчук покачал головой. – Он просто под себя подгрести все хочет, твой Аскольд.

– Нет! – так и взвился Себастиан. – Он полагает… слишком много злоупотреблений на местах… Людям надо дать свободу. Самоуправление.

– Ну-ну, – неопределенно проговорил Шевчук.

Бучко сказал:

– А что, нам бы развернуться… Вон американцы молодцы какие! У них авангардисты в Национальном музее висят… А у нас…

– На столбах, – пылко подсказал поэт-мясоруб.

– Ну, – Бучко печально покачал головой, – это ты загнул. Они же жалостливые, мажоры. Вон Ляшенко и то жалеют. Все спорят – вводить смертную казнь, не вводить…

– Брось! – напирал поэт. – Жалостливые! Кому она нужна, эта их жалость? Вон этот писатель американский… ну, с Миссисипи… как сказал? «Человек – это звучит гордо!» А мы тут… ты что, плохой художник? А почему не наверху? Почему не пробился? Нормальный благонадежный человек – какой там у тебя ИТ? Семьдесят пять! А картины комиссия завернула – мазня, беспредметная живопись, реализма нет… Они же тупые, мажоры – понимают только то, что словами пересказать можно…

– Вовсе нет, – не выдержал Себастиан. – Я же понимаю.

– Да что ты там понимаешь, – презрительно сказал Шевчук, – поднахватался по верхам. Художника из себя строишь… мэтра… вы паразитируете на нашей культуре – все вы.

– Я? – Он аж задохнулся. – Я паразитирую?

– Да ладно тебе, – примирительно вмешался Бучко, – оставь ты парня в покое.

Но Шевчука уже было трудно остановить.

– В демократию играешь. Острых ощущений захотелось… А ты поживи тут, в Нижнем Городе, походи по улицам.

– Уж походил. – Себастиан машинально потрогал разбитую губу.

– Нищета… грязь… – гнул свое Шевчук. – Крысы.

– Господи, Адам, – удивился я, – так тут же именно люди всем и заправляют. На что ты жалуешься?

– Когда людей ставят в такие условия, – зловеще сказал Шевчук, – ничего хорошего ждать не приходится. Почему я за каждую таблетку антибиотика отчитываться должен? Почему, чтобы пенициллин колоть, я должен мажора вызывать? А если, пока заявка до верха дойдет, больной умрет?

– Так я же… – растерянно сказал Себастиан.

– Что – ты же? – холодно спросил Шевчук, глядя ему в глаза.

Наступило неловкое молчание. Бучко игриво произнес, явно желая разрядить обстановку.

– А ты лучше куб перегонный принеси. Змеевик хотя бы.

– Брось, – вмешался Шевчук, – зачем тебе еще один? У тебя ж в кладовке…

– Так, – неопределенно ответил Бучко, – на всякий случай. Да, кстати, насчет самогона…

Он нырнул в кладовку и вышел оттуда с мутной бутылью. Горлышко бутыли было заткнуто свернутой из газеты пробкой. Похоже, дело шло к большой пьянке. Может, Шевчук и станет попокладистей после принятого, а может, и нет… Я сказал:

– Адась, можно тебя на минутку?

Он неохотно встал из-за стола.

– Ну, чего тебе?

– Выйдем…

Мы вышли в крохотный тамбур. Шевчук настороженно глядел на меня исподлобья. Да он же сейчас решит, что я тоже провокатор, – осенило меня. Придурок он, этот Ким. Надо же, кот чихает.

– Ну? – хмуро сказал Шевчук.

– Адась… не в службу, а в дружбу… Тут вчера тебя один малый искал… может, у тебя случайно… пара-другая граммов.

– А, – холодно сказал Шевчук, – этот… А теперь он, значит, тебя послал. Что, наверху уже антибиотиков нет?

– Да ему не для себя. Кот у него, понимаешь…

– Кот… – фыркнул Шевчук. – Я ему сказал – у нас тут этих кошек… пусть ловит любую паршивую тварь, она ему еще спасибо скажет. Зажрались вы там, наверху. С жиру беситесь.

– Какое с жиру, Адась, он же лимитчик. Электрик по разнарядке. У него никого и нет, кроме кота этого.

– Тебе-то что до него? Дружок, что ли?

– Мы тут с ним одно дело задумали. Считает он здорово.

У Шевчука появился какой-то проблеск интереса в глазах.

– Надо же, всегда ты был таким… добропорядочным.

– Я и сейчас добропорядочный. Такую штуку, как мы с ним, в Америке группа Шапиро вполне легально разрабатывает, я слышал.

– Что нам та Америка, – неопределенно проговорил Шевчук, – а чего этот твой электрик на черный рынок не пошел? Вон в доках толкачей полно.

– Боится он, Адась. Мало, что отраву какую подсунут, так его самого заметут. А он же и так… на птичьих правах.

Шевчук помялся.

– Есть у меня пара граммов… на случай держал… но…

– Да я сколько попросишь…

Он заломил такую цену, что у меня глаза на лоб полезли, но я молча отсчитал купюры.

– Кот… – бормотал Шевчук, пряча деньги в карман, – одурели, суки… у нас тут детям не хватает, я в районке за каждую ампулу. Погоди здесь.

Он развернулся и пошел по лестнице вниз. То ли и впрямь прятал свои запасы где-то поблизости – подставит он этого Бучко когда-нибудь, ох, подставит! – то ли просто не хотел, чтобы я видел, что он таскает антибиотик с собой. Я стоял, прислонившись к стенке, из комнаты доносились возбужденные голоса. Самоуправление… равные права!.. Текущая политика… До утра ведь не успокоятся.

Шевчук вернулся, не глядя сунул мне в руку крохотный пакетик.

– Держи.

Я молча спрятал пакет во внутренний карман пиджака. Лучше убраться отсюда, пока все тихо. Я вернулся в комнату. Бучко разливал самогон по стаканам.

– Присоединяйся, – пригласил он.

Я сказал:

– Ладно, ребята. Я, пожалуй, пойду.

– Ты чего? – удивился Бучко. – Мы ж только начали.

Я покосился на Себастиана – тот, похоже, уходить не собирался. Лестно ему, подумал я.

– Да ты не беспокойся, малый свой, он не заложит, – неправильно истолковал мой взгляд Бучко, – подумаешь, указ они ввели… да кто его выполнять будет, этот указ? Как гнали, так и будем гнать.

– Мне-то что?

– Ну, так выпей…

– Тебе налить, Себастиан? – спросил Шевчук.

– Брось, – вмешался я, – ты что, отравить его хочешь? Ему ведь мало надо – сам знаешь, какой у них обмен. Хватит, Себастиан. Пошли отсюда.

– А ты что его опекаешь? – неприятно прищурился Шевчук. Я пожал плечами.

– Нет, правда, Лесь, – уперся этот придурок. – Я и сам могу…

– Приятно было познакомиться, ребята, – сказал я. – Я пошел. Вызывай такси, Себастиан.

– Я, может, тут еще побуду, – запротестовал тот. Им овладело чувство товарищества – точь-в-точь мальчик, впервые попавший в мужскую компанию. Я сказал:

– Ты мне обещал.

– Верно, Лесь, или как тебя, – подхватил Бучко, – если уж уходишь, так и малого забери. Куда я его потом? Мне неприятности не нужны.

Себастиан неохотно стал накручивать диск телефона.

– Сейчас приедут, – сказал он.

Мы стали спускаться по лестнице. Бучко, кряхтя, брел за нами.

– Чья галерея? – бормотал он на ходу. – Моя галерея. У кого неприятности будут – у меня…

– До встречи, Лесь, – сказал за спиной Шевчук. А Себастиан обернулся и торжественно проговорил:

– До встречи, товарищи!

Лучше бы они не боролись за него, за это равноправие. уж больно фальшиво у них получается. Я подумал, что порою понимаю Шевчука.

– Брось, малый. Какие мы тебе товарищи?

– Да что ты, Лесь, – удивился Себастиан, – обиделся? Ничего, что я на «ты», ладно?

– На что мне обижаться? Нравится в демократию играть, на здоровье.

– Это не игрушки, – возразил тот патетически.

– Чистый придурок, – пробормотал за спиной Бучко.

Я заставил себя подумать, что мы оба несправедливы к Себастиану: мажор вовсе не так уж глуп – вон, милицейский свисток с собой прихватил, знал, куда шел… просто он вошел в тот возраст, когда кажется, что мир нуждается в твоем подвиге… у людей-то эта стадия быстро проходит… но мажоры созревают медленней… и вообще склонны к идеализму.

– Правда, он хороший художник? – неожиданно поменял тему Себастиан. – Не понимаю, почему его комиссия завалила.

Бучко неопределенно отозвался:

– Та у них свои игры. Кто меня валил – Горбунов же твой и валил! Ему что, конкурент нужен, халтурщику этому?

– Я бы купил у вас картину. – Похоже, Себастианом завладела очередная мономания. – Вон ту. С луной.

Бучко задумался. Я невооруженным глазом видел, как он мучается.

– Ладно, – наконец сказал он, – бери так. Чего уж там…

Себастиан застеснялся.

– Неудобно.

– Да ладно, – проговорил Бучко уже со стремянки, – вроде общее дело делаем. А ты мне диски принеси. Может, вышло что? Из американцев?

– Гиллеспи есть новый, – сказал Себастиан, – родитель недавно получил. Я принесу – он все равно джаз терпеть не может. Говорит, это вообще не музыка.

Понятное дело, родитель – консерватор и ретроград. Господи, повсюду одно и то же!

Себастиан наконец вышел на крыльцо, прижимая к груди завернутую в газету картину. Бучко следовал за ним.

– Хороший малый, – пояснил он мне. – Придурковатый, но хороший. Зря Адам так с ним… ты давно его знаешь?

– Себастиана? Нет, сегодня только познакомились.

– Я про Адама.

– Учились мы вместе. В Институте. Он у нас чуть не самым перспективным числился. Потом у него неприятности начались.

– Он всегда был такой?

– Мы тогда все были такие… непримиримые… потом у многих это прошло.

– Радикалы, мать их так. – Бучко вздохнул. – А по мне, что эти, что наши кровопийцы из худсовета… один хрен…

– Бюрократия, – сказал Себастиан, – есть естественное следствие репрессивной политики.

– Тебе лучше знать, малый.

Такси подъехало к крыльцу. Я нетерпеливо подтолкнул Себастиана – как бы опять чего не вышло; он явно был из тех, кто обладает потрясающей способностью встревать в неприятности.

– Куда? – спросил шофер.

– На Шевченко. Впрочем… тебе куда, Себастиан?

– Сначала вас, – уперся тот. – Я потом скажу.

– Это вам дорого обойдется, по ночному-то тарифу, – заметил шофер.

– Я заплачу, – торопливо вступился Себастиан.

Машина с натугой поползла вверх по улице. Модель была из последних, но вид у нее уже был несколько потрепанный, стекла немыты – фонари расплывались за ними мутным ореолом. На передней панели красовалась ярко-желтая карточка лицензии. Вдоль перил моста, очерчивая его контуры, тянулась цепочка огней, на бакенах вдоль фарватера горели рубиновые фонарики, свет плыл по черной воде.

– Красиво-то как, – проговорил мажор.

– Угу…

– Почему он думает, что я в этом ничего не понимаю?

Я понял, что он имеет в виду Шевчука.

– За что он нас так ненавидит, Лесь?

– Не знаю, – сказал я, – так уж он устроен. Не обращай внимания, и дело с концом. Зачем ты вообще с ним путаешься?

– Я к Бучко хожу. Он мне уроки живописи давал. Говорит, Горбунов только испортил мне руку. А они там собираются. Я подумал… Они ведь где-то правы, Лесь, разве нет?

– Может быть… по-своему.

– Говорят, он гений…

– Кто – Бучко?

Все они гении, мать их. Непризнанные, но гении.

– Да нет же, – терпеливо пояснил Себастиан. – Шевчук. Он у себя на станции… такую, знаешь, лабораторию развернул – в Верхнем Городе такой нет. Вот только… почему он говорит, Адам, что мы своровали вашу культуру. Как… – он помялся, потом с трудом выговорил, – как обезьяны.

Я тоже вздохнул. С тем, что его сородичи – кровопийцы и эксплуататоры, он, похоже, готов был согласиться. А культуру воровать ему, дурню, уже западло.

– Он не так уж и не прав, знаешь ли. Скорее всего, вы и вправду переняли человеческую культуру – везде, где появлялись. Победители всегда присваивают культуру побежденных.

– Это… обидно, – заметил Себастиан.

– Почему? Это – универсальный механизм… против него не попрешь.

– Получается, если бы не вы, мы тоже смогли бы…

– Это система взаимных ограничителей, Себастиан. Мы не дали вам развить свою культуру точно так же, как вы помешали нам развить свою технологию. Уж не такие мы неспособные к технике, как вам это кажется… Обошлись бы и без постоянного контроля. Без лицензирования. Ну, может, наделали бы больше ошибок… экспериментировали бы больше.

– Выходит, если бы вам была предоставлена полная свобода…

– Или вам… кто знает? Говорю тебе – это обоюдный процесс. Победитель тоже находится в плену у побежденного. Нас уже нельзя разделить – цивилизация не слоеный пирог, Себастиан. Она – монолит.

– Но если бы вы были одиноки…

– Но ведь мы не одиноки. Да и… Ты бы хотел жить в мире, где не было бы людей, а, Себастиан?

– Нет! – горячо сказал он.

Я вновь подумал о Киме. Интересно, что у него в конце концов получится? Мы – изобретательны. Они – консервативны. Если бы не они, если бы человечество ничего не сдерживало… Кто знает – быть может, мы бы еще в этом веке вышли к звездам. Расселились бы по вселенной. Нас, опять же, было бы больше – гораздо больше… Еще один разумный вид – мощный сдерживающий фактор, даже при том, что пищевые базы в общем и в целом у нас разные. А не будь грандов, весь мир принадлежал бы нам, не был бы чужой вещью, которую из милости дали бедному родственнику – попользоваться.

Рыбы… все дело в проклятых рыбах – если бы в Австралийские реки не поперли рыбы с шестью плавниками… не заселили бы сушу Австралии шестиногие позвоночные… не развился бы из тамошних однопроходных этот странный однополый вид… ведь на любом другом континенте, при нормальной пищевой конкуренции грандам с их вегетарианством, с их дурацкой физиологией ничего бы не светило. Австралия до сих пор закрыта для посещений, что там на исторической родине с ними приключилось, так до сих пор непонятно. Но те гранды, что успели в незапамятные времена перебраться через воду, были уже достаточно могущественны, чтобы прижать примитивное человечество к ногтю. Или, по крайней мере, занять внутри него ключевые позиции. Случайность. Надо будет с утра позвонить Киму, подумал я.

В Верхнем Городе, казалось, и дышалось легче… Стекла в телефонных будках стояли на своих местах, стены домов белели свежей штукатуркой.

Я сказал:

– Стоп. Вот здесь.

Себастиан расплатился с шофером и тоже стал вылазить из машины.

– Ты что, – удивился я, – прогуляться решил?

– А можно я с вами? – жалобно сказал мажор. – Ночь ведь уже… если я заявлюсь в такое время, мне родитель шею свернет… а с утра я придумаю что-нибудь.

Я вздохнул. Улица была совершенно пуста, дома чернели слепыми окнами, лишь на перекрестке светилась одинокая будка постового да манекены таращились с ближайшей витрины. Будь Валька дома, уж она бы мне показала – мало того, что сам среди ночи приперся, да еще и мажора с собой притащил… но я на время был свободным человеком, что хочу, то и делаю…

Себастиан нес картину на вытянутых руках, словно она была стеклянной.

Консьерж дремал в своей каморке, но я подумал, что у Себастиана хватит ума и у самого включить подъемный воздуховод. И ошибся – он тут же решительным шагом направился к лестнице. Сначала я решил, что это он из-за картины, но потом сообразил, что малый опять борется за равноправие.

– Не на то ты силы расходуешь, приятель, – сказал я.

Он важно ответил:

– Большое начинается с малого.

Ну что ты тут скажешь?

Я отпер двери и нащупал выключатель в прихожей.

– Ладно, входи.

– Так вы один живете? – удивился Себастиан. – Я думал…

Он замолчал и смущенно захлопал глазами. Уж не знаю, какие журнальчики они читают, эти их подростки, но, по-моему, они нас явно переоценивают.

Я сказал:

– Жена и сын в деревне. На лето отправил.

– А-а… – неопределенно протянул Себастиан.

– Ванная направо по коридору. Туалет рядом. Я тебе в комнате сына постелю – уж как-нибудь устроишься. Есть хочешь?

– Нет-нет, спасибо, – торопливо сказал мажор, – Я лучше чаю.

– Я ж тебе мяса не предлагаю. Там вроде бананы были, в холодильнике…

И понял, что сам он в холодильник не полезет.

Мы пугаем их гораздо больше, чем они – нас, подумал я… все в нас их пугает. И всеядность. И кровожадность. И неистребимая сексуальность, пронизывающая всю нашу культуру. И буйство воображения. И способность с невероятной легкостью, по-обезьяньи, перенимать все их технологические достижения. Пугает и влечет одновременно… мы для них – что-то вроде страшной детской сказки… запретный плод.

Я выложил фрукты на стол в кухне и проверил, не оставил ли я на виду что-нибудь этакое… В быту мы не слишком пересекаемся – официальные приемы не в счет, – и оно, пожалуй, к лучшему. Давно прошло то время, когда мажоры ходили в народ… нелегко же им, бедным, приходилось.

В ванной шумела вода.

– Там полотенце в полосочку, – крикнул я ему. – Оно чистое. Только сегодня повесил.

Себастиан осторожно выглянул из ванной.

– У вас все как у нас, – сказал он, – ну, почти все.

Я неуверенно хмыкнул.

– Кино, что ли, не смотришь? Или там сериалы по телику?

– Ты про второй канал? – Он покачал головой. – Родитель не любит. Говорит, там одна сплошная пошлятина.

– Может, по-своему он и прав.

Он нервно оглянулся, решил, что все в порядке, и неловко уместился за столом.

– Вот ты скажи, – обратился он ко мне, одновременно очищая банан, – ты ведь встроился в систему. Живешь в Верхнем Городе. Неужто ты всем доволен?

– Почему? – устало сказал я. – Найди мне идиота, который всем доволен.

– Но если ты понимаешь, что что-то не так… что надо менять…

– А ты, выходит, знаешь, как надо? – спросил я. – И меня, пожалуйста, не приплетай.

– А зачем в Нижний ходил?

– Попросили.

Ким теперь мне по гроб жизни… надо же, так подставить человека!.

– Когда я был маленький, – оживленно разглагольствовал Себастиан, – мне казалось, что все так и надо. Люди на своем месте, мы, гранды, на своем. Но ведь это же не так, правда, Лесь?

– Не знаю, – устало сказал я, – это, знаешь ли, проходит… и с возрастом опять кажется, что так и надо. Шел бы ты лучше спать, малый. Тебе что-то нужно?

Я поймал себя на том, что обращаюсь к нему как к парню… почему-то мы всегда норовим приписать им мужской род. Может, потому, что у нас, у людей, власть всегда ассоциировалась с мужественностью? Они, кажется, и сами это ощущают – недаром же присваивают себе мужские имена.

– Нет, – сказал Себастиан, – ничего не надо. Немножко неудобно будет, но ничего.

Он неловко поднялся, чуть не опрокинув табурет, и отправился в детскую. Я подождал, пока за ним не захлопнется дверь, и начал наконец копаться в холодильнике в поисках съестного. Вальки нет, и холодильник пустой, подумал я.

Валька была.

Она стояла в дверях, угрожающе уперев руки в бока.

Я не слышал, как она вошла. Небось теща накрутила, подумал я. Она как-то умудрялась будить в Вальке худшие черты характера… вот и сейчас – должно быть, ее и впрямь обуял один из этих ее приступов ревности, и она решила нагрянуть с полуночной инспекцией. Чтоб уж наверняка.

Я растерянно сказал:

– Привет.

– Привет, – холодно отозвалась она. – Ты, похоже, не один?

– Вовсе нет, – торопливо ответил я, – во всяком случае…

– Как же. – Она мрачно усмехнулась, окинув меня презрительным взглядом. – Так я и поверила…

Я уже понял, к чему все идет, и встал, чтобы преградить ей дорогу, но она развернулась на каблуках и решительным шагом направилась в спальню. И тут же наткнулась на Себастиана, который, высунув голову в коридор, с интересом наблюдал за развитием событий.

– Вот так-так! – брезгливо произнесла Валька.

– Погоди, – торопливо сказал я, – сейчас я тебе все…

Но она уже отодвинула меня и решительным шагом двинулась в комнату. На миг она замерла, потом обернулась ко мне – лицо ее перекосила гримаса отвращения.

– Значит, пока я там твоему сыну сопли утираю, ты вот что… – Горло у нее перехватило, и оттого голос звучал устрашающе. – Ах ты… мерзавец, подонок, извращенец поганый…

– Ты совсем не…

– С мажорами он балуется!. Господи, уж лучше бы ты бабу привел…

– Но это…

Но она уже закусила удила:

– Мерзавец! – Она заплакала так, что плечи затряслись. – Ах, какой же ты мерзавец! Подонок!

– Валечка, но это же совсем не…

Тут вмешался этот идиот:

– Послушайте, я только хотел…

Тут Валька развернулась и изо всех сил вмазала мне по морде. Пока я очумело мотал головой, она развернулась и выскочила в коридор, я слышал, как простучали, сбегая по лестнице, каблучки. Я оттолкнул неуверенно топтавшегося в прихожей Себастиана и выбежал наружу – как раз вовремя, чтобы увидеть, как мигнули сигнальные огни отъезжающей от подъезда машины. Какое-то время я бежал за ней, размахивая руками, потом развернулся и побрел обратно.

Себастиан все еще стоял в коридоре.

– Уехала? – сочувственно спросил он.

– А то… – устало ответил я.

– Лесь, – нерешительно сказал он, – мне очень жаль, я…

– Вон отсюда! – Я устало вздохнул и прикрыл глаза. – Демократ недорезанный.

* * *

Киму я позвонил рано утром – тот сразу взял трубку, видно, полночи провел на ногах. Неужто и впрямь из-за кота этого?

– Ну что? – спросил он торопливо.

– А пропади ты пропадом!

Он понял правильно.

– Ох, спасибо, Лесь. Я тебе по гроб жизни…

– Это уж точно, – кисло сказал я. – Слушай, мне на службу… Давай у Золотых Ворот.

– Я уже, – булькнула трубка, – уже иду.

Вечером поеду в Осокорки, подумал я, может, к вечеру она отойдет.

Пакетик я засунул в корешок «Объединенной истории» – тоже мне конспирация. Заглянул в зеркало в коридоре и очень себе не понравился. Все… больше никто у меня ни о чем просить не будет! То есть… всем буду отказывать.

Опорные бревна ворот истлели в незапамятные времена и были заменены декоративными бетонными брусами – кажется, горбуновский проект… Чудовищная получилась конструкция, но Городской Совет утвердил. Ничего удивительного, там почти сплошь мажоры сидят. Рядом громоздился памятник князю Василию – крылья у национального героя были раза в два мощнее нормальных – художественное преувеличение. Вот так Горбунов и пролез наверх – он им на парадных портретах крылья подрисовывал… вроде чуть-чуть, а все равно совсем по-другому смотрится. У них, у мажоров, свои комплексы.

Ким уже топтался рядом с Василием – никакого сравнения! Да, жалок человек!

Я протянул ему «Объединенную историю».

– Возьми… почитай.

– Ох, спасибо, Лесь, – повторил он. Потом нерешительно добавил: – Сколько с меня?

– Век не расплатишься, дурень.

– Ну все-таки, сколько?

Я назвал цифру.

Он помолчал, потом робко проговорил:

– Я частями, ладно?

– Ладно… Ты хоть что-то сделал?

– А как же. – Он оживился. – Сделал! С Китаем у меня интересная штука получается, такой, понимаешь, Китай… А уж народу! Ты прав был, Лесь, – тут не в жратве дело. Что-то тут другое.

– Наличие еще одного разумного вида уже само по себе способно сдерживать рост населения, – сказал я. – А Европа как там?

– Европу я пока не трогал. А степняки все равно прут. Так я пойду? Пока вызовов еще нет, а?

– Валяй. – И, когда он уже торопливо двинулся прочь, окликнул его: – Эй, а кота-то как зовут?

– Васька, – ответил он, не оборачиваясь.

* * *

Я было двинулся к себе, но на вахте меня задержал Тимофеич.

– Тут Георгий звонил. Так он просил зайти.

– Когда?

У меня по спине пополз неприятный холодок.

– Полчаса как, – сказал Тимофеич. – Он так и сказал: как появится, пусть сразу зайдет.

И я поперся в Административное здание.

Кабинет Окружного Попечителя располагался на шестом этаже – я умучился, пока дошел. Лестница была крутая, лифтом я не мог воспользоваться – просто шахта с площадками-выступами, овеваемая потоками восходящего воздуха.

Раздвижная дверь была закрыта, сквозь матовые стекла проглядывал смутный силуэт – в кабинете горел верхний свет.

Я постучал и, услышав приглушенное «входите», закрыл за собой дверь.

– Вызывали? – спросил я как можно нейтральнее.

– Да, – сказал Гарик, – вызывал. Извини, если оторвал…

Неужели пронюхал, подумал я. Сколько ни внушал себе, что ничем таким, собственно, я и не занимаюсь, ощущение нечистой совести все равно не проходило.

– Ничего… я только пришел.

– Тем более, – гуманно заметил Гарик. – Как там твои? Валентина?

То ли он и впрямь всех подопечных по именам помнил, даже их домочадцев, то ли досье просмотрел… скорее, второе.

Я невыразительно сказал:

– Ничего.

– Как Вовка? Сколько ему?

– Семь будет. – Я все гадал, что ему, собственно, надо.

– Говорят, ты в Нижний вчера ходил, – мимоходом заметил Гарик.

– Вон оно что…

– Ну, ходил. Однокурсника своего навещал. А откуда, собственно…

– Ну что ты, Лесь, – укоризненно произнес Гарик, – как маленький.

Я так с Вовкой разговариваю. Чтобы, не приведи Господь, не подумал, что с ним обращаются снисходительно.

– Знаю я твоего Шевчука… слышал.

– А слышал, так чего тебе от меня надо? – сухо сказал я. – Сами и разбирайтесь. Затравили человека… парень такие надежды подавал.

– Да ладно тебе, – примирительно заметил Гарик, – чего разбушевался? Шевчук – диссидент, тоже мне новость. А то я не знал. Все вы – диссиденты. Кто явный, кто скрытый.

– Ты за всех-то не расписывайся. Есть же индекс толерантности…

– Брось, Лесь. Мы с тобой оба отлично знаем, что такое индекс толерантности – как надо, так и сделаем. Америка… – Гарик вздохнул. – Да там исторически сложилось – ее же на паритетных началах осваивали… Считай, с нуля начинали. И то, знаешь… У них там свои комплексы – индейцев повывели, теперь каются, волосы на себе рвут. Я, что ли, против равноправия? Нечего из меня палача народов делать. Но нельзя же сразу вожжи распускать – это уже не демократия, милый мой, это анархия… А эти пустозвоны… Ну, собираются они там, в галерее этой, митингуют… А то я не знал. Не в этом, Лесь, дело. За малого я и вправду беспокоюсь – потомок моего согнездника как-никак. Вот уж ему там точно делать нечего. Повлияй на него, а? Не игрушки же.

– Ну, – я помялся, – не знаю…

– Так сколько, ты сказал, Вовке? – спросил Попечитель. Глаза у него были сплошь черные – ни зрачков, ни радужки. У них у всех такие. – Семь?

Я стиснул зубы и промолчал.

– Тесты он этой осенью сдает? – Он вздохнул. – Талантливый мальчик. До меня доходили слухи. Низкая толерантность, но талантливый… Но низкая толерантность.

Сука, подумал я. А вслух сказал:

– Бросьте, Гарик. В этом возрасте они все такие.

– Мы хотим организовать школу здесь, – рассеянно заметил шеф, – при Институте. Здесь ему было бы легче.

Над головой у шефа виднелся циферблат часов, издевательски смахивающий на нимб. Я украдкой взглянул: без пяти десять.

Он вздохнул.

– Неспокойно сейчас, Лесь. Сам знаешь. Нижний Город – чисто тебе Америка; наркота эта, детишки с кастетами… поговорил бы ты с ним, с Себастианом, мозги бы вправил… Меня-то он не послушает – еще сильней упрется. Тебя-то где так отделали? На Подоле?

Я машинально потрогал скулу.

– Сам ударился.

Гарик пожал плечами. Сейчас он больше всего напоминал нахохлившегося ворона.

– Так поможешь?

У меня опять заболела скула.

– И не проси, Гарик. Хватит с меня.

– К Валентине твоей я сегодня съездил. – Гарик поднял голову и поглядел мне в глаза. – С утра пораньше и поехал. Изложил ей ситуацию. Недоразумение у вас вышло, я так понимаю.

Я кисло сказал:

– Иди ты к черту.

– Ты же сам его видел, Лесь! Мне с ним не сладить – упертый малый. А так – способный парень, добрый. Таким больше всех достается… сам знаешь. Если бы Вовка твой…

– Ты орла своего с Вовкой не равняй. Вовка последний раз уписался всего два года назад.

– Ну вырастет же он, дай бог… Лично я тебя прошу, Лесь, понимаешь? Лично.

– Если ты ждешь, что я буду тебе докладывать…

– Незачем мне это. Без тебя, знаешь, найдутся. Ты только за Себастианом присмотри.

Он вздохнул и извлек из ящика стола пухлый том.

– Американские «Анналы» пришли. Хочешь посмотреть?

Я насторожился.

– А что?

– Да там, Смитсоны…. доктор Шапиро, знаешь такого? Так он примерно те же разработки ведет, что ты с этим своим… как там его? Только они свою модель на ископаемом материале строят – они в Австралии копали. Первая комплексная экспедиция, между прочим. И в Африке. Я так подумал, что тебе интересно будет.

Сукин сын, мерзкий паршивый сукин сын… обложили они меня, со всех сторон обложили. Я молча взял журнал, развернулся и пошел к выходу.

– И тебе пора о докторской подумать, – сказал Гарик у меня за спиной.

* * *

Вернувшись в лабораторию, я занялся журналом – сначала неохотно, потому что ощущал себя опоганенным. Дозволенная храбрость – уже не храбрость. Мерзко, когда каждый твой шаг отслеживается, но еще омерзительней, когда все, что ты делаешь, просто равнодушно принимают к сведению. Но в конце концов я увлекся – Шапиро начал с того же, что и я… умные идеи приходят в умные головы одновременно… стоило появиться достаточно сложным машинам… Обидно – Ким все на ощупь осваивал, железо сам собирал, из тех списанных деталей, что я ему притащил. А у них мало того, что машины в свободном доступе – покупай, не хочу, – так еще и средства для этой экспедиции на Зеленый Континент выделили.

Киму я позвонил с улицы, из автомата – полная глупость, раз уж они и так все про нас знают. Сказал ему про Шапиро – он сразу загорелся и затребовал журнал. Я сказал, занесу на днях, сейчас не до этого… и вообще, ты пока сам, ладно?

– Нас накрыли? – сообразил он.

– Вроде того. Васька-то твой как?

– Получше. На глазах прямо… А то ты знаешь, он чихал так и понос…

– Ладно-ладно, – торопливо сказал я, – потом расскажешь.

Когда я вернулся в лабораторию, позвонила Валька. Голос у нее был виноватый.

– Твой Гарик сегодня приезжал. Ни свет ни заря… – сказала она.

Я хмыкнул.

– Я, кажется, погорячилась.

– Кажется.

– Ты с ним не конфликтуй.

– Да я и не конфликтую.

– Он уж так извинялся… сказал, чтобы я сразу к нему обращалась, если что… он тебя на завотделом продвигать собирается, ты знаешь?

– Понятия не имел.

– Им сверху план спустили. Люди им нужны – на руководящие…

– Понятно.

– Ну хватит дуться, – вспылила она. – Я же сказала, что погорячилась.

Теперь она надолго притихнет, раз уж убедилась, что единственным, кого я притащил в наше семейное гнездышко в ее отсутствие, оказался всего-навсего бестолковый родственник доброго и мудрого начальника. В конечном счете я же для нее и старался – вон Гарик какие золотые горы теперь сулит. То, что он меня фактически загнал в угол, я ей говорить не стал – пусть себе радуется.

А еще через полчаса позвонил Себастиан.

– Мне так неловко, Лесь, – начал он с места в карьер.

Я сказал:

– Ладно, проехали.

– Гарик сказал, он все уладил. Это… недоразумение…

– Я же сказал – проехали.

– Тогда я хотел попросить тебя об одном… еще об одном одолжении.

Я прикрыл глаза и вздохнул.

– О господи… Ну, что еще?

– Это для Бучко, – пояснил он, – понимаешь… друг моего родителя держит галерею в Пассаже. Я подумал – если там картину выставить… Это очень престижная галерея, его имя прозвучит, ты понимаешь? Появятся покупатели.

– Я очень рад за Бучко, – сказал я. Он мне и вправду понравился. – А причем тут я, собственно?

– Доминик мне не поверит. Он, когда я живописью занялся, был против – пустое, говорил, дело. Решит, что это опять одно из моих увлечений…

– Он же галерейщик, нет? Искусствовед. Что он – в живописи не понимает? При чем тут я?

– Ты же знаешь, Лесь, как они к авангарду… А ты сумеешь его убедить – люди в таких вещах разбираются.

– Да я ж не художник…

– Художнику он как раз и не поверил бы. Художник лицо заинтересованное. А ты – человек культурный.

Чертов Гарик, наверняка ведь слушает… так, значит, они и вправду везде понатыкали своих жучков. А я еще, дурак, не верил.

– Себастиан, – сказал я, – а чем ты вообще занимаешься? Ты что, хронически свободен, что ли?

Он удивился.

– Так ведь каникулы.

– Да, – сказал я, – верно. Каникулы.

Худсалон Доминика и впрямь располагался в самом престижном месте города – гигантском торговом центре, накрывшем своим стеклянным куполом целый квартал между проспектом Дружбы и Суворовским бульваром. Выходившие во внутренний дворик многочисленные балконы и галереи соединялись ажурными пролетами мостиков, а то и вовсе мощными встречными воздушными потоками, что позволяло мажорам с их недоразвитыми крыльями испытывать полноценное ощущение полета. Вверх и вниз бесшумно сновали предназначенные для людей кабины из зеркал и стекла – такие просторные, что ими не брезговали пользоваться и мажоры. Меж степенными прохожими раскатывали роллеры – мода, проникшая и в Нижний Город. Мажоры выглядели на роликах гораздо грациозней своих человеческих сверстников – они лихо удерживали равновесие, плавно поводя крыльями.

Тут были выставочные залы, музыкальные салоны, лавочки народных промыслов, кегельбаны, кинотеатры и многочисленные кафетерии – сплошь, разумеется, вегетарианские, но кормили в них действительно роскошно: на любой вкус.

– Сегодня я угощаю, – сказал Себастиан. – Только вот картину пристроим…

Мы пробивались сквозь толпу праздной, нарядно одетой публики.

Себастиан ни с того ни с сего сказал:

– А в Нижнем Городе не так.

– Да ну?

– Я не понимаю… Это из-за того, что… словом, из-за репрессивной политики?

Я ответил:

– Не знаю. Отчасти, разумеется, там не сливки общества селятся… А отчасти и здесь показуха. Сам знаешь, как это бывает: вбухают кучу денег в какой-то проект идиотский, а потом носятся с ним… Пропаганда, да и…

Я замолк, всматриваясь в толпу.

– Ты что, Лесь?

Я покачал головой.

– Не знаю… так, показалось. Ну, где там твой худсалон?

Салон Доминика был на третьем уровне, его вывеску украшала эмблема – бледный фосфоресцирующий полумесяц.

Себастиан обрадовался.

– Вот кстати. На картине-то тоже луна! Ее надо будет на витрину выставить.

Мы вошли внутрь, и колокольчик над дверью отозвался мелодичным звоном.

Доминик оказался немолодым солидным грандом, одетым с артистически-небрежным шиком.

– Милости прошу, сударь, – обратился он ко мне, видимо, приняв меня за потенциального покупателя. И тут же скис, увидев маячившего за моей спиной Себастиана.

– Добрый день, старший, – жизнерадостно сказал тот.

– Добрый день, – ответил Доминик, видимо, примирившись с неизбежным. – А это кто с тобой? Опять художник?

– Нет, – сказал Себастиан, – это мой друг, Лесь. Он биолог. Он в Технологическом Центре работает, верно, Лесь?

Я кивнул.

– Он вам еще не очень надоел? – участливо спросил Доминик.

– Нет, – ответил я. – отчего… Забавный малый.

– Вечно у него идеи какие-то завиральные… с живописью этой…

Я подумал, что для владельца салона Доминик относится к живописи несколько скептически.

– Ему картину подарили, – пояснил я. – Бучко, совладелец галереи «Човен», знаете такого?

– Что-то слышал, – неопределенно отозвался Доминик.

– Ну, парню лестно стало. Теперь он вроде как ее прославить решил…

– У меня повесить хочет, – проницательно заметил Доминик, – а выставочная площадь у меня, между прочим, небесплатная… Тут, знаете, сколько один квадратный метр стоит?

Он вздохнул.

– Как, по-вашему, он хоть приличный художник, Бучко этот?

Я твердо сказал:

– Без сомнения. Я в живописи не разбираюсь, но даже я понимаю – тут что-то есть. Колорит…

– Колорит, – задумался Доминик. – Он отошел на два шага и, по-птичьи склонив голову набок, стал рассматривать картину – на лице его было отстраненно-профессиональное выражение. – Да, пожалуй… В этом примитивизме и впрямь что-то есть, как по-вашему?

– Наитие, – сказал я самым своим академическим тоном, – озарение… инсайт… Бучко видит не форму вещей – он видит их суть… не физику, а метафизику… понимаете, о чем я?

– Кажется, да, – неуверенно отозвался хозяин.

Себастиан за моей спиной тихонько подпрыгивал на месте. Я, не оборачиваясь, пихнул его локтем. Он охнул и замер.

– Пожалуй, – сказал Доминик, задумчиво глядя на стену за стойкой, – если повесить его сюда…

– В витрину, – торопливо подсказал Себастиан.

– Там он сразу бросится в глаза, – согласился я, – нешаблонно, все такое.

– Пейзаж я поставил, – грустно произнес Доминик, – так на него никто и не смотрит. Даже гранды… А ведь хороший пейзаж – дерево выписано листик к листику… точь-в-точь как настоящее.

– В том-то и дело, – я многозначительно покачал головой, – в том-то и дело.

Доминик взял картину и направился к витрине, осторожно пробираясь между причудливых напольных ваз. И тут в глаза мне ударил ослепительный свет.

Я не успел ничего понять – и все же изо всех сил дернул Себастиана за крыло. Тот пошатнулся и упал под массивный стенд из красного дерева, на котором были распялены куски разноцветного батика. Взрывная волна, распахнув массивную дверь, отбросила меня за прилавок, и, уже упав навзничь, я видел, как трескается крытый купол и медленно, медленно, становясь на ребро, падают вниз осколки стекла.

Словно опускаются на дно.

На самом-то деле все случилось в одно мгновение. Стекло в витрине подалось внутрь, рассыпалось мелкими блестками и веером разлетелось по салону, втыкаясь в накренившийся стенд сотнями блестящих игл. Ажурный мостик напротив галереи лопнул, и над балконом повис, покачиваясь, искореженный скелет арматуры, а сверху, лупя по уцелевшим перекрытиям лопнувшими тросами, стремительно падал лифт, и там, в нем, металось, билось о прозрачные стены что-то пестрое.

И над всем этим заливался заходящийся женский плач.

Грохот все еще раздавался – но это уже было эхо взрыва, сверху падали какие-то обломки, что-то взрывалось в магазинчиках и кафе, фонтан на первом этаже превратился в облачко пара.

Я осторожно поднялся. Глаза запорошило осыпавшейся штукатуркой, и какое-то время я тер глаза, смаргивая слезы. Доминик лежал в витрине, неловко раскинув крылья. Из горла у него торчал обломок стекла, и лунный мажор на картине был залит кровью.

Себастиан медленно выбирался из-под покосившегося стенда. Он оглушенно пробормотал:

– Что это было?

Я сквозь зубы сказал:

– Похоже на бомбу…

Тут он увидел тело.

– Старший! – Он потряс Доминика за плечо, потом в ужасе уставился на измазанные в крови растопыренные пальцы. – Лесь, он…

– Да…

– Но как же… – Он озирался, не в состоянии осмыслить случившееся. – Почему?

– Откуда я знаю – почему.

Он скорчился и застыл, прижав руки к животу. Господи, подумал я, он же сейчас вырубится.

– У тебя шок, – сказал я, – уходи. Нужно выбираться. Тут сейчас опасно – могут начаться пожары.

Тогда весь Пассаж превратится в гигантскую душегубку. Часть выходов и так наверняка завалило, остальные – забиты обезумевшими людьми и мажорами.

– А ты?

Я сдернул со стенда пестрые тряпки.

– Пойду вниз. Наверняка кто-то еще нуждается в помощи. А ты иди… и позвони родителю, пока он там с ума не сошел.

– Нет, – твердо сказал Себастиан. – Я побуду тут. С Домиником… Одного нельзя, Не положено. Зачем это, Лесь? Зачем?

Я молча пожал плечами.

Если бы Себастиан не завел тот разговор про Нижний Город, я, пожалуй, не обратил бы внимания – и даже теперь не был уверен, действительно ли в нарядной толпе мелькнула та женщина, с которой я столкнулся в церкви? Сейчас-то она была одета и причесана, как преуспевающая горожанка, но ошибиться трудно – она была очень красива. Невероятно красива.

* * *

Домой я добрался только за полночь. Вся одежда была перемазана задубевшей, высохшей кровью, я содрал ее, кинул в бак стиральной машины и в одних трусах уселся перед телевизором с банкой пива в руках – переодеваться сил уже не было. Тут же позвонила Валька, совершенно обезумевшая, – похоже, она пыталась прозвониться последние часа четыре, не меньше, с тех пор как сообщения о взрыве впервые появились в сводках новостей. Я сказал ей: со мной все в порядке.

– Но где же ты был? – надрывалась она.

Чтобы не слишком пугать ее, я сказал, что был на призывном пункте – нас мобилизовали – всех, у кого начальная медицинская подготовка. Слишком много жертв, «Скорая» не справлялась.

Жертв и впрямь было много.

Я включил телевизор: обычно после двенадцати идет какой-нибудь симфонический концерт по первой, да унылый сериал по второй, но сейчас все каналы были забиты новостями, сводки следовали через каждые полчаса, но толком так ничего нового я не узнал – то ли в действительности ничего не известно, то ли информацию засекретили. С них станется, подумал я, хотя шила в мешке не утаишь – Пассаж все-таки, центр Города, а число жертв перевалило за две сотни – из них по меньшей мере половина мажоров, а некоторые останки до сих пор не могут опознать.

После первых выпусков, в которых сквозила растерянность и факты подавались без всяких комментариев, последовали первые официальные заявления – даже на втором канале их читал мажор, а не человек, что само по себе подчеркивало их официальность. Пока никто не взял на себя ответственность за взрыв, сказал он, но устройство было слишком мощным, чтобы считать случившееся в Пассаже делом рук какого-нибудь одного маньяка. Взрывчатку, понятное дело, используют на строительных работах, но о фактах хищения за последнее время ничего не известно, да и речь шла не просто о взрывчатке, а о бомбе с часовым механизмом; взрыв произошел в конце дня, когда Пассаж переполнен, и это отнюдь не случайно.

Я провалялся в постели дольше обычного, но торчать дома в одиночестве было совсем уж тошно. Позвонил Киму – его не было… Должно быть, ушел по вызовам.

К утру ничего не прояснилось. Разве что сказали, что все выходы из города перекрыты, на мостах и трассах стоят кордоны, а речной вокзал оцеплен. Насколько я понял, Нижний Город оцепили тоже. Может, им все же что-то известно?

Я включил приемник – хотел послушать Америку, но ее глушили, как давно уж не глушили.

Дело шло к полудню, когда я все же собрался в институт. Но по пути к остановке меня перехватил Себастиан.

Выглядел он паршиво – даже, хуже чем вчера, хотя тогда казалось, хуже и невозможно.

– Можно тебя на минутку, Лесь?

– На минутку – можно, – устало согласился я. – Ты нормально добрался?

– Чего? – удивился он, потом сообразил: – Это ты про вчера? Нормально.

Он помолчал, потом уныло сказал:

– Ты знаешь, везде патрули.

– Это утешает.

– Мне пришлось… – Он вновь замолк. Да что же такое с парнем. – Мне нужно с тобой поговорить, Лесь. Очень. Очень.

Я сказал:

– Мне тоже паршиво – не ты один такой нежный. И вообще – может, хватит с тебя приключений? Сидел бы дома.

Вооруженный постовой на перекрестке уже начал подозрительно поглядывать в нашу сторону. Я взял Себастиана под локоть – он даже не попытался отстраниться – и потащился с ним вниз по улице, по направлению к парку. Себастиан нервно хлопал крыльями, распугивая многочисленных голубей.

– Я слушаю.

Ну что ему надо от меня, в самом деле?

– Не злись так, Лесь, – попросил Себастиан, – пожалуйста…

Асфальт блестел, словно его долго и тщательно отмывали от крови, купы каштанов отражались в нем вниз головой.

– Пошли, а то мусор смотрит.

– Мусор? – удивился Себастиан. – Ах да…

– Сейчас все всех будут подозревать. Так что ты хотел сказать?

Себастиан поглядел на меня своими сплошь черными глазами, которые то и дело подергивались мутной пленкой третьего века.

– Лесь, – Себастиан неловко посмотрел на меня, – это не может быть Адам?

– Это может быть кто угодно. – Я остановился и в свою очередь уставился на него. – Погоди. Почему ты так думаешь?

– Он нас ненавидит.

Я вздохнул.

– Себастиан, вас ведь ненавидят очень многие… но далеко не все из-за этого пойдут на то, чтобы взорвать самый людный в Городе торговый центр. Ну при чем тут Шевчук, скажи на милость?

– Он… занимается чем-то… нелицензионным… Я видел, как он прятал… какое-то оборудование…

– Какое?

– Не знаю, Лесь. Оно было завернуто – упаковано. Он его у Бучко держал… наверху… потом унес. Он меня… – Себастиан вновь уставился на меня своими глазищами и с трудом произнес: – Я и сам принес ему… он просил… Горелку бунзеновскую… охладитель. Тогда, получается, если это он, я тоже виноват. Ты понимаешь?

– Погоди… Он сказал, для чего ему все это?

– Сказал. Что с лекарствами плохо. Поставки урезают. В роддомах сепсис. Что он сам. Пытается.

– Может, оно и так. – Я покачал головой. – Послушай, Себастиан… Ты, вообще, где учишься?

– На философском, – машинально ответил он, – на первом курсе… только какое…

– Для того чтобы сделать бомбу, вовсе не нужен охладитель. Нужна взрывчатка. Ты же не доставал ему взрывчатку.

– Нет… но… А он сам – не мог?

Все мы в институте проходили фармакологию. Неорганическую химию, впрочем, тоже проходили.

– Кому теперь верить, Лесь? – безнадежно произнес Себастиан. – Я ведь хотел как лучше. Хотел помочь – чтобы люди… без ограничений… чтобы их способности раскрылись! Это же несправедливо – только потому, что мы первые…

Да, подумал я, несправедливо. Сначала вытеснили нас с Дальнего Востока, пастбища все перепахали под плантации корнеплодов, рисовые поля осушили, а потом, когда целые племена, оголодавшие, обездоленные, стронулись с места и хлынули в Европу, явились такими спасителями… Спустились с неба на своих аэростатах… Понятно, как их тогда приняли! И помогли отбить нашествие, помогли построить панцирные машины, и зеркала, и катапульты… Неудивительно, что мы им покорились – сами просили, чтобы взяли наши земли под крыло. Тогда, согласно официальной истории, и началась эра воссоединения. К обоюдному процветанию…

– Если я скажу об этом… даже родителю… Он ведь арестует Адама – сразу же арестует. Знаешь, что сейчас в высших сферах творится? А как я Бучко в глаза смотреть буду? Особенно если окажется, что он не виноват – Адам!

– Ты что же, предлагаешь мне выяснить, виноват он или нет? Так я прямо подойду к нему и спрошу: «Адам, скажи мне по старой дружбе – не ты Пассаж взорвал?» А он мне так прямо и ответит.

– Но мне-то уж наверняка не ответит, – возразил Себастиан. Он порылся в кармане и вытащил пластиковый квадратик.

– Это еще что?

– Это пропуск. В Нижний Город теперь нужен пропуск. Я его на твое имя выписал.

Бланк наверняка спер у родителя. Ох, наплачется с ним его родитель, как пить дать, наплачется.

– Ты меня намерен впутать в какую-то очень неприятную историю, Себастиан.

– Пожалуйста, Лесь! Пожалуйста! Иначе – что мне остается?

Да он меня шантажирует, дошло до меня. Не пойду, он донесет на Адама – и на всех остальных тоже.

– Только руки на себя наложить…

– Хорошо, – устало сказал я, – хорошо. И откуда ты только взялся на мою голову!

* * *

Подол и впрямь был оцеплен – ничего серьезного, но взъезд перекрыт шлагбаумом и у шлагбаума стоят патрульные. Не мажоры, люди – видно, власти все же боялись обострять обстановку, – но все вооружены, все в касках и бронежилетах, при полном параде.

Я предъявил свой пропуск и удостоверение личности. Сказал, что представлял наверху картину из галереи «Човен» и теперь хочу известить владельца, что она пострадала при взрыве.

Меня пропустили. Правда, предварительно обыскали – на предмет оружия, я полагаю.

Бучко, пригорюнившись, сидел за застеленным газетами столом.

– Тебе самогону? – с ходу спросил он.

– Лучше вина, если осталось.

– Зачем – осталось? Целая канистра есть. Недавно заправил.

Я отхлебнул теплого вина, оно показалось мне чересчур кислым.

– Слыхал, чего творится? – вздохнул Бучко. – Говорят, поставят постоянные кордоны – теперь так просто не пройдешь… Хотел бы я знать, какие гады…

– Я там был, – сказал я, – этот твой… ученичок… потащил твой подарок в салон в Пассаже, хотел выставить…

Бучко слегка оживился.

– И что?

– Нет больше того салона.

Он вновь протяжно вздохнул.

– Еще бы немного, и у меня начали их брать, – грустно сказал он, – а, впрочем, хрен с ними… разве они чего понимают. Ладно, будь здоров.

– Тебе того же. – Я поднял стакан.

– Малый хоть цел?

– В шоке.

– Нежные они. – Он осуждающе покачал головой. – Кишки слабые.

– Брось, не такие уж они нежные. Вон как нас в свое время скрутили – и по сию пору оправиться не можем. А что до малого – так он там сидел с убитым родственником посреди этой кровищи… Я чего пришел? Худо дело, Игорь… Шум поднялся… Малый сказал, Шевчук у тебя держал что-то. Оборудование какое-то.

– Донести хочет, – спокойно поговорил Бучко.

– Хотел бы – уже донес. Неспокойно ему, понимаешь? Сам-то ты хоть знаешь, что это?

– Да мелочи это, – буркнул Бучко. – Он лабораторию хотел организовать… фармацевтическую… пока у мажоров допросишься… А я заодно попросил его фильтры мне на змеевик поставить. Он и поставил. А остальное забрал.

– Все равно. Подсудное же дело.

– А мне-то что? Да и потом, Лесь, хотели бы, так давно бы взяли Адама… А ты что, думал, он взрывчатку делает? Нет, он не стал бы. Он же врач, Адась, понимаешь? Он людей жалеет.

– Мажоров-то он не жалеет.

– А чего их жалеть, соколиков? Но Адась никогда не стал бы своих на клочки разносить. Не такой он человек.

Я встал.

– Спасибо, Игорь. Пойду я. Погляжу на эту его… лабораторию…

– Он что, дурак, по-твоему? – удивился Бучко. – А впрочем, может, и дурак. Иди, взгляни. Он на Петра-реформатора, десять, живет, Адась-то.

С Днепра дул сырой ветер, небо было серым, с розовыми переливами, точно распахнутая створка раковины-жемчужницы. Начал накрапывать мелкий дождик – теплый, совсем летний.

Домики по улице Петра-реформатора были низенькие, большей частью одноэтажные, окна начинались чуть не от земли, но за занавесками вполне можно было различить приличную модную мебель, а порою и хрустальные люстры, которых не постыдился бы концертный зал среднего размера. Зарабатывали в Нижнем Городе не так уж и плохо.

Но к дому номер десять это не относилось. Дверь обшарпана, звонок вырван с мясом. На стене надпись углем: «Бей мажоров!», поспешно затертая, но все равно различимая. Откуда-то сверху доносилось приглушенное воркование – я задрал голову; на крыше громоздилась шаткая, покосившаяся голубятня.

Шевчука я застал дома. Он даже не удивился, увидев меня.

– Проходи, – сказал он торопливо, – в кухню проходи. Я сейчас.

Он нырнул в полутемную комнату, потом вновь появился. Рукава у него были закачены по локоть, рубашка в мокрых пятнах.

– У жены токсикоз, – пояснил он, – второй раз за сегодня откачиваю… А эти сволочи кордоны поставили.

– В «Скорую» звонил?

– Не едут. Не до того им. Больницы там забиты. До хрена раненых, слыхал?

Я сказал:

– Слыхал. Кто это мог сделать, как ты думаешь?

– Есть у меня одна идея, – сказал он равнодушно.

– Какая?

– А поглядим.

– Не так уж сложно такую бомбу собрать, верно, Адам? И ты бы мог…

Он внимательно посмотрел на меня.

– Кто угодно мог бы. При чем тут я?

– Себастиан рассказывал, он тебе что-то притащил по твоей просьбе.

– Мажор этот? – Он покачал головой. – Так, значит, наш борец за равноправие наложил в штаны и тут же побежал каяться? Так я и думал.

– Никуда он не побежал. Это я тебя спрашиваю, Адам. Чем ты занимаешься, скажи на милость?

Он внимательно посмотрел мне в глаза.

– Что бы я тут ни делал, к взрыву в Пассаже это не имеет никакого отношения. Никакого. Мамой клянусь. Да за кого ты меня принимаешь?

– Сам знаешь, как оно бывает. Когда кого-то так сильно ненавидишь, остальное начинает казаться… неважным. А ты же их ненавидишь, разве нет?

– Ненавижу. – Он устало потер лицо. – Что с того? Да я в жизни не стал бы… Там ведь женщины были… дети…

– Они ж не ваши были. Из Верхнего Города. Ты же и их тоже ненавидишь… нас…

– Господь с тобой, Лесь! Ради чего же я все… Нет, это не я. Здоровьем жены клянусь.

– Кто же? Я-то думал, они группу Ляшенко тогда всю взяли…

– Диссиденты? Подпольщики? Нет. Не верю. Такое мощное устройство – я бы знал… до меня дошли бы хоть какие-то слухи… Нет, Лесь. – Он покачал головой. – Нет. Говорю тебе, тут совсем другое дело. Ты еще вспомнишь… Лесь, это они. Они сами все устроили. Этот взрыв в Пассаже.

– Брось, это на них не похоже. Зачем это им – весь аппарат подавления у них в руках, полиция, армия. Да и кровь они не любят – сам знаешь, они предпочитают тихой сапой… Решиться на такое?

– Тому, кто это сделал, вовсе не надо было смотреть на кровь. Ему надо было только подложить эту бомбу, часовой механизм подгадать к часу пик и удалиться.

– Но зачем? Своих же!

– Чтобы свалить вину на нас. На людей. Чтобы показать, как мы опасны. Мы вырвались из-под контроля, понимаешь? Когда начался технологический бум, мы оказались способнее их – за нами уже трудно уследить. А если мы наберем силу… Вот они и хотят – как в Китае… Они боятся нас. Ненавидят. И боятся. Причина им нужна, чтобы нас прижать. Повод.

– Но Америка…

– А фиг ли нашим та Америка! Пока они там будут расчухиваться, Евразийский союз подпишет договор с Китаем – и что им тогда Америка? Мы числом возьмем!

Столько лет, столько веков гранды держали верх – именно из-за технического превосходства. Но нынешний рывок, похоже, и для них самих оказался неожиданностью. Вот они и испугались – гранды. А человечество, которое традиционно считалось неспособным к технике, освоилось гораздо быстрее. Может быть, даже… До меня вдруг дошло, что все последние достижения техники могли быть вовсе не плодами светлого ума родных наших Попечителей. А вся система лицензирования введена вовсе не для того, чтобы окорачивать особенно бесталанных обезьянок, которые вилку от штепселя втыкают известно куда, а…

Чтобы отлавливать все новейшие разработки, которые, точно искры гигантского пожара вспыхивают то тут, то там… по лицензированным Центрам и полузаконным домашним мастерским…

– Так чем ты тут занимаешься, Адась?

Шевчук потер лицо.

– Лаборатория это. Опытная. Ну, не совсем лаборатория, так. Не хочу я ее лицензировать, понятное дело – да и не дали бы они мне лицензии, сроду не дали бы. Сам знаешь, как оно… Антибиотики уже полтора десятка лет как известны, а широкого производства так и не наладили – боятся. И чего – мол, дурь мажорская налево будет уплывать? Нет, милый мой. Смертность понизится – в том числе и детская… Больше нас будет, вот чего они боятся. Так что хватит от них зависеть, Лесь. Мы и сами не хуже. Сколько мажор в институте занимается? Восемь лет? А нам до четырех урезали. Так наши за эти четыре… Спохватятся они, так поздно будет – мы уже такое…

– Убрал бы ты ее… лабораторию эту свою… свернул… от греха подальше.

– Уже, – рассеянно отозвался он.

Из комнаты донесся неразборчивый женский возглас, Шевчук насторожился.

– Извини… мне не до того сейчас, ладно?

Он развернулся и поспешно направился обратно в комнату. Я остался в кухне. Здесь было не то что грязно – скудно. Обшарпанные стены осыпаются лоскутами какой-то гнусной зеленой краски, на полке, застеленной газетой, громоздится стопка фаянсовых тарелок с отбитыми краями, из крана ржавой струйкой льется вода. Человечество он облагодетельствовать хочет, подумал я в раздражении, хоть бы раковину дома починил… и сам устыдился своих мыслей – какие-то они были снисходительные, мажорские мысли. Из комнаты доносился острый запах корвалола.

– Может, помощь какая нужна? – крикнул я.

– Нет, – приглушенно отозвался Шевчук, – не надо. Ты это… иди, ладно? А что до террористов всяких – ты их в другом месте ищи.

Я вздохнул и направился к двери.

– Захлопни ее, и дело с концом, – сказал Шевчук за моей спиной.

…По крайней мере, Себастиан может успокоиться, подумал я, – почему-то я поверил Шевчуку. Чем бы он там ни занимался, никакого отношения к взрыву в Пассаже это не имело. Я брел по горбатому Андреевскому спуску, где, несмотря на мелкий дождь, было довольно много прохожих – лица чуть более возбужденные, чем обычно, голоса чуть более громкие – словно вчерашние события открыли какие-то скрытые клапаны. Последний раз крупные беспорядки на Подоле случились лет пятнадцать назад – я тогда был еще подростком, а телевизоров не было вовсе. Только три канала радиовещания и слухи… самые разнообразные, страшные слухи… Слухов-то и сейчас хватает, подумалось мне.

Ляшенко, по официальной версии, готовил серию таких взрывов – чтобы дестабилизировать обстановку… спровоцировать прогнивший режим на непопулярные меры… и под шумок прибрать власть к рукам, разумеется. Но Ляшенко арестован. Организация разгромлена – у них с самого начала не было никаких шансов.

Резкая трель милицейского свистка резанула мне уши, и я машинально обернулся, ища Себастиана…

Это, разумеется, чистое наваждение – просто что-то там творилось, у пропускного пункта. Здесь толпа была еще гуще, у кордона скопилось достаточно возбужденных людей; кого-то – из тех, кто возвращался на Подол с ночной смены в Верхнем Городе или просто шел к родственникам, – не пускали внутрь, кого-то, напротив, не выпускали… Люди в униформе прочесывали толпу, их толкали, мешали продвигаться… О господи, сообразил я, да они кого-то ищут!

Она буквально врезалась в меня – иначе бы я ее не узнал: сейчас она походила на любую жительницу окраин – белый платок надвинут на лоб, молодое тело скрыто бесформенной кофтой. Кофта была темная – я скорее почувствовал, чем увидел, что на плече у нее расплывается горячее пятно.

Ее пальцы вцепились мне в локоть, белое лицо – белее платка – оказалось совсем рядом.

Через руку у нее была перекинута грубая шерстяная кофта – что-то уперлось мне в бок, металлическое, холодное.

– Идите рядом, – выдохнула она.

– Хорошо. – Я понимал, что она на грани, и старался говорить как можно ровнее. – Уберите пушку. Я вас не выдам.

Она поколебалась секунду, но ощущение холодного ствола под ребрами исчезло. Лишь теперь я понял, что она цеплялась за меня из последних сил – по той тяжести, с которой она навалилась мне на плечо.

Мы неторопливо двинулись вниз, по склону – обычная супружеская пара, застигнутая врасплох непонятными событиями этого недоступного пониманию мира.

Тропинка круто сворачивала к докам, растрепанные плакучие вербы заслоняли нас от пристальных взглядов патрульных.

Она начала вырываться – очень слабо, видимо, из последних сил. Я придержал ее за локоть.

– Спокойнее…

– Это дорога в доки. – Она отчаянно мотнула головой, так, что уголки платка взметнулись, точно белые крылья. – Мне туда нельзя. Патрули…

За спиной раздался пронзительный свист. Она вновь отчаянно рванулась, пытаясь освободиться.

– Спокойнее, – повторил я, – я тут рос. Здесь где-то должен быть старый водосток… если его не замуровали…

Кирпичный зев водостока зарос бурьяном так, что я его чуть не пропустил. На полу скопилась грязная застоявшаяся вода.

– Сюда, – сказал я.

– Шевчук, – пробормотала она, почти отстраненно, – мне нужен Шевчук. Я видела – вы от него выходили.

– Вам нужен врач, – согласился я.

– Шевчук… он не выдаст…

– Я приведу Шевчука. Попробую.

Водосток резко забирал вверх, еще двести метров – и разлом, из которого бил мутный дневной свет. Мы когда-то играли здесь в защитников Новоградской крепости – последнего вольного города, человеческого города, осмелившегося противостоять Объединенной Империи. Была такая легенда, что их не истребили совсем, а они ушли в подполье, в катакомбы, и выйдут, когда в них появится нужда.

Я осторожно высунулся в разлом – поблизости было пусто. Худая черная кошка шарахнулась в сторону. Помог выбраться своей спутнице – она еле шла, слепо цепляясь мне за руку… Какое-то время мы шли, пригнувшись, прячась за давно нестриженными куртинами, потом пересекли сквер, и я вновь оказался в начале своего пути. Расписанная причудливыми узорами стенка, карниз… Еще полчаса назад Бучко был дома.

Я позвонил в колокольчик.

* * *

– Хорошенькое дело, – грустно сказал Бучко.

Дверь в кладовку была открыта, на полу валялись окровавленные тряпки.

Ей не поможет никакой Шевчук. Она потеряла слишком много крови.

– Скорее, – пробормотала она сквозь зубы.

– Сейчас. – Я подставил окровавленные ладони под хлипкую струйку из рукомойника. Рану я ей перетянул, вот, собственно, и все, что я мог сделать. Шевчук вряд ли сделает больше.

Бучко печально покачал головой.

– Она ж убийца, Лесь. Что ты с ней возишься?

– Потому что я хочу знать, что происходит на самом деле. А разве ты не хочешь?

– Еще чего, – отрезал Бучко.

Я выглянул в окно. Переулок был пуст – должно быть, все столпились около кордона. Женщина сидела – скорее, лежала, – на полу у стены. Я подсунул ей под голову свернутую куртку. Движение худых смуглых пальцев было слабым, почти незаметным, но я понял и наклонился над ней.

– Аскольд… – сказала она, еле слышно.

– Что – Аскольд?

– Это он… Роману побег… если я…

– Что это она несет? – удивился Бучко.

– Похоже, она из группы Ляшенко. Видно, ей сказали, что Роману устроят побег, если акция удастся.

– Роман сам должен был… – Глаза у нее заволокло мутью, и они до странности напоминали глаза Себастиана. – Все уже было… Но он остановил операцию… в последнюю минуту… тогда они пришли, и…

Я еле удержался, чтобы не встряхнуть ее.

– Дальше…

– Взяли группу… Только мне удалось бежать… Так я думала…

– Он дал вам уйти?

– Получается, так, – подтвердила она. – А потом нашел меня… Я сделала все, как он сказал. Все. А он…

– Расправился с вами.

– Попытался. – Она на миг вздернула голову, в глазах блеснул огонь. – С тем его человеком я сама расправилась.

Огонь погас, она откинулась к стене и недоуменно произнесла:

– Он же был на нашей стороне.

А Шевчук-то прав, подумал я, он-то сразу понял. Ненависть делает человека зорким.

Бучко растерянно поглядел на меня.

– Что-то я не просек…

– Все очень просто, Игорь, – пояснил я. – Аскольд исподволь готовил себе рычаги для захвата власти. Это он прикармливал группу Ляшенко. На какой-то момент их интересы совпали. Ляшенко, должно быть, готовил серию таких терактов.

– Зачем?

– Кто их поймет? Может, чтобы дестабилизировать обстановку.

Женщина пошевелилась.

– Вынудить их… на репрессии… пусть бы показали свое… истинное лицо. Тогда люди поймут – даже такие соглашатели, как вы. С ними нельзя сотрудничать. С ними можно только бороться.

– Да что там, у них, у народовольцев, – пожал плечами Бучко, – одни идиоты, что ли?

– У них какая-то своя логика. Но потом Ляшенко, должно быть, все же заподозрил, что его используют. И отменил акцию. Тогда Аскольд напустил на них охранку. Боюсь, что… нас ждут тяжелые времена. Аскольд рвется к власти. А для этого ему нужно убедить оппозицию, что люди – опасны… Или стали опасны – теперь, когда технологии вырвались из-под контроля. Он подгребет под себя весь аппарат подавления – под свой новый комитет. Армию, полицию, все.

– А… как же мы? – растерянно спросил Бучко.

– Что – мы?

– Прижмут. – Бучко щедро плеснул в стакан самогону из заветной бутыли и закусил перышком лука. – Точно прижмут. На вегетарьянство переведут… говорю тебе, Лесь, под Фастовом эшелоны пустые вторые сутки стоят – кум своими глазами видел. Они туда весь скот сгонят и вывезут. А нас на силос посадят…

Женщина беспокойно пошевелилась. Грязное окно было сплошь в потеках дождя, гул толпы у кордона долетал неясный, смазанный, точно шум прибоя.

Я медленно сказал:

– Игорь… Это не для скота вагоны.

Бучко застыл со стаканом в руке.

– Что?.. Всех?

– Ну, скорее всего – Нижний Город… Наверняка его потому и оцепили. Потом, Аскольд же не дурак – одновременно надо бить. Со всех сторон. Сейчас в губерниях вспыхнет – везде, где он дурачков этих прикармливал… Париж… Берлин… везде… пройдет волна терактов, потом найдут виновников… Сам знаешь, как оно делается. И кто докажет. Истинных соучастников он же уберет – уже убирает. Господи, да ее любой ценой спасти нужно. Беги за Шевчуком, Игорь… Пусть все тащит, что там у него – антибиотики? Кардиостимуляторы? И поскорее.

Вот он, его звездный час, Шевчука. Вся его жизнь, вся незадавшаяся карьера – все для того, чтобы один-единственный раз оказаться в нужном месте в нужное время…

– А ты? – нерешительно спросил Бучко.

– Нам нужен кто-то… кто бы смог прикрыть ее от людей Аскольда.

Гарик! Гарик входит в Опекунский совет – он же Попечитель округа. Их Аскольд прижмет в первую очередь – при новом порядке прежние структуры будут просто не нужны. Должно быть, среди мажоров тоже нет единодушия – иначе Аскольду не понадобилась бы та кровавая баня… в качестве наглядного пособия… Господи Боже, никогда бы не подумал, что Гарик может оказаться спасителем человечества.

– Давай, Игорь! Шевелись.

– Кого ты собираешься сюда тащить, – недовольно спросил Бучко, – мажора? Мало мне неприятностей…

– Люди Аскольда не лучше. – Я нагнулся было к своей куртке, но побоялся тревожить женщину; глаза у нее совсем закрылись. Я положил пальцы ей на запястье, пытаясь прощупать пульс… слабый пульс… паршиво… – Он своих гвардейцев уже несколько лет прикармливает. Думаешь, они тебя пожалеют?

Бучко резко повернулся на каблуках и кинулся вниз по лестнице. Женщина вдруг открыла глаза.

– Выдаст… меня… – Она с трудом выталкивала слова вместе с дыханием.

– Нет, – сказал я мягко, – он приведет Шевчука.

– Выдаст… – Она снова прикрыла глаза. Что-то легло мне в ладонь, крохотное, точно коробок спичек. – Это вам… посольство…

– Что?

– Американцы… пусть они… тут все… записи переговоров… Еще Роман…

На ладони у меня лежала кассета… магнитная кассета. Я и не знал, что подобное возможно – она была такая маленькая.

На миг в ее взгляде блеснул прежний огонь.

– Наша… Это мы сами…

Должно быть, у них и впрямь были свои мастерские. И свои конструкторы.

– Хорошо, – сказал я, – хорошо. Я попробую.

Я спрятал кассету в карман. Территория посольства отлично охраняется – причем с обеих сторон. Но сейчас я готов был обещать что угодно – ей нельзя волноваться… Дверь хлопнула. Я оставил раненую и выглянул в коридор – но это вернулся Бучко.

– Собирается, – пробурчал он, торопливо поднимаясь наверх. – Ну, что она?

– Еще держится. Побежал я, Игорь…

– Не нравится мне это, – мрачно сказал мне вслед Бучко, – ох, не нравится!

* * *

У кордона уже творилось черт знает что – толпа напирала с обеих сторон, а люди Аскольда, благоразумно защищенные шлемами и нагрудниками, удерживали ее, растянувшись двойной цепью. Пока еще в ход не пошли ни камни, брошенные из толпы, ни дубинки патрульных, но, похоже, ждать осталось недолго. Беспорядки могли вспыхнуть самопроизвольно – а может, Аскольд подогрел их, распустив слухи… кто теперь знает?

Я пробился сквозь толпу – кто-то ощутимо двинул меня кулаком в спину; я уже был чужаком, был оттуда, сверху, – и, очутившись у пропускного пункта, полез в карман за пропуском. Наткнулся на кассету и похолодел, наконец извлек пластиковую карточку и протянул ее патрульному.

Тот кинул на нее рассеянный взгляд и посторонился.

Я прошел мимо с равнодушным, отсутствующим лицом. Спокойно, говорил я себе, спокойно, не торопись…

– Эй! – окликнул патрульный.

Я обернулся.

– Мой вам совет, – сказал тот негромко, – держитесь отсюда подальше…

Я печально сказал:

– Уже понял.

С внешней стороны кордона толпа была меньше – и напирала она не с тем энтузиазмом. Я легко выбрался наружу – и вздрогнул, когда кто-то судорожно вцепился мне в локоть.

И тут же облегченно вздохнул.

О господи! Себастиан. И он все это время околачивался тут, поджидая меня! – я же проболтался на Подоле больше двух часов…

– Ну, что? – Он уставился на меня лихорадочно блестевшими глазами. Мне потребовалось время, чтобы сообразить, о чем это он…

– Ах, это… Все это ерунда… Шевчук совершенно ни при чем.

– Точно?

– Абсолютно точно.

Я-то мог сказать это с полной уверенностью… Должно быть, и он это почувствовал, потому что явно расслабился.

– Тут такое творится…

– Да, – сказал я, – творится… Послушай, Себастиан…

Я двинулся вверх по улице, он тащился за мной как привязанный.

– Хочешь помочь нам? Людям? Действительно помочь?

– Конечно! – пылко сказал он. И вдруг насторожился. – Если это не…

Здорово же он сам себя напугал.

– Не противозаконно? – услужливо подсказал я.

– Да… нет… Просто я не хочу, чтобы кто-то еще пострадал…

Куда уж больше, подумал я. А вслух сказал:

– Никто и не пострадает. Напротив. Если удастся… ты предотвратишь преступление. Против человечества.

– Преступление Против Человечества! – Я отчетливо услышал, как он это произнес – каждое слово с большой буквы. Господи, подумал я, да он же еще совсем мальчишка. Ну, ладно, не совсем мальчишка… Все равно.

– Мне случайно удалось раздобыть кое-какие очень серьезные материалы, – я говорил спокойно, стараясь сбить с него этот избыточный аффект, – их нужно передать в американское посольство. Сам я не могу – нужно кое-что сделать… Да и шансов у тебя больше.

Он задумался. Видно, пришел в себя и сейчас прикидывал варианты. Мажору легче связаться с посольскими, чем человеку, – какое-нибудь общество Евразийско-Американской дружбы или культурный центр, куда людям путь, в общем, заказан…

– Пожалуй… Да, наверное, это возможно. А кому передать?

– Все равно кому. Хоть мажору, хоть человеку. Неважно.

Надеюсь, у них найдется оборудование, чтобы прослушать эту пленку – говорят, у американцев такая техника, что нам и не снилась…

Я вложил ему в ладонь кассету.

– Тогда действуй.

– А… Что там? – недоуменно спросил он.

– Неважно. Ты просто передай, и все. Но сам… не через кого-то, сам. Американцу. Понял? Не нашему – только американцу! И не говори никому.

– Да я понял.

– Надеюсь.

Он помолчал. Потом спросил:

– Это и правда так важно?

– Да, – устало согласился я, – правда. Ну, беги – не нужно, чтобы нас видели вместе.

Он так и рванул – аж крылья захлопали. А я поспешил в Центр. Хоть бы Гарик был еще там – может, его вызвали в какие-то высшие инстанции, раз такое творится. Шевчук мне этого не простит – навести на них контору… ладно, потом разберемся. Если будет время.

* * *

– Ты выдвигаешь очень серьезные обвинения, – сказал Гарик.

Окна в помещении были заклеены липкой лентой – крест-накрест. Они что ж, ожидают еще взрывов? Аскольд их припугнул?

Я сказал:

– Еще бы… А как бы ты поступил на моем месте? Позволил бы тащить себя на бойню?

Он пожал плечами.

– Пока еще я на своем… А если это провокация?

– Тебе решать, Георгий. Тем более есть доказательства.

– Эта пленка? А где она – у тебя?

– Разумеется, нет. Не такой я дурак. Я передал ее американцам.

– Что? – Гарик явно заинтересовался. – В посольство?

– Ага.

– Ну и глупо… – сказал он без должной уверенности в голосе, – пленка может быть подделкой… От них всего можно ожидать, от этих бандитов – это ж нелюди.

– Сам-то ты кто? – чуть было не спросил я. Но сказал только:

– Эта женщина… если она еще жива… допросите ее.

– Сдаешь ее мне, значит? – ядовито спросил он.

– Лучше тебе, чем Аскольду. Какой у меня выбор?

Как всегда, подумал я, как всегда; между большей и меньшей подлостью.

Он молчал. Потом стал накручивать диск телефона – я ждал, прикусив губу. А если я ошибался и он под крылом Аскольда? Тогда все… конец.

Но он сказал:

– Машину к подъезду. Шофер свободен – я поведу сам.

И уже мне:

– Ладно. Поехали.

…Я забрался в машину. Какое-то время Гарик рулил молча, потом повернулся ко мне.

– Так что вы там из Аскольда какого-то палача народов сделали?

Я пожал плечами. Он задумчиво сказал:

– То, что он предлагал… казалось разумным… В сущности, попечительские комитеты действуют нескоординированно… Порою вас прижимают из личных амбиций, из каких-то частных соображений.

– Он сосредоточил в своих руках слишком большую власть.

– Сама по себе власть еще не катастрофа. Вспомни, при Петре… Самодур? Самодержец, милый мой! В сущности, он же тогда положил начало Евразийскому союзу.

– А сколько народу он положил, ваш Петр?

– Так он же грандов не меньше, чем людей прижал.

Я сказал:

– Это, разумеется, говорит в его пользу.

Гарик, казалось, не слышал.

– Я сам за Аскольда голосовал. Хотя мой комитет по его плану следовало упразднить. Он ратовал за самоуправление, по крайней мере, местное, за централизацию…

– Я не хочу централизованно отправляться в резервацию. Чтобы как в Китае? Нет уж, спасибо!

– Да откуда ты знаешь, как оно там в Китае? Никто же наверняка не знает.

– Вот это, – сухо сказал я, – меня и беспокоит.

Он покачал головой.

– Знаешь, что меня поражает? Чуть ли не тысячу лет живем бок о бок, а кое-где и больше – и что? Чуть обстановка обостряется – мы виноваты! Террористке, бабе этой истеричной, ты поверил. Что ты из нас захватчиков делаешь? Завоевателей? А то не знаешь, как оно было. Да предки ваши, чтобы от набегов спастись, сами к нам на коленях приползли – приходите, мол, правьте! Детей своих продавали – да что там, продавали, подкидывали – чтобы лишний рот не кормить!

– Хватит, Гарик. Нечего тут мне пропагандировать… Без того тошно.

Высшее существо он из себя корчит. Благодетеля. Господи, да если бы не этот их странный облик – не помогли бы им никакие аэростаты… Ничего бы не помогло. Вырезали бы, они бы и пикнуть не успели…

Машина притормозила у кордона. Толпа почти разбрелась – словно кто-то резко повернул выключатель. Лишь с той стороны оцепления бродили возбужденные, затянутые в черную кожу подростки. Патрульные демонстративно их игнорировали. Дождь кончился, солнце уже садилось, и деревья на углу, казалось, были охвачены пламенем. Вода была как жидкое золото, мосты, перекинутые над Днепром, растворялись в этом огне.

Гарик опустил боковое стекло и высунулся наружу, но патрульные уже расступились, увидев номера.

– Куда теперь? – спросил он, выруливая на середину горбатой мостовой.

– К «Човену».

– А. – Он укоризненно покачал головой. – Опять этот Себастиан.

– Да ни при чем тут Себастиан. Он и не знал ничего.

– Надо же, – проговорил Гарик недоверчиво.

Улочка была слишком узкой, чтобы шикарный автомобиль Гарика мог протиснуться, – мы оставили машину на углу.

Только бы она была жива! Говорят, Шевчук чудотворец, замечательный врач, но он же не всесилен.

У двери, ведущей в галерею, мы остановились.

На улице было пусто – она всегда не была особенно оживленной, но сейчас даже окна закрыты наглухо. Занавески повсюду задернуты.

– Ну? – сказал Гарик.

Я молчал.

Дверь в галерею была заперта, и на замке красовалась большая сургучная печать.

* * *

– Они успели раньше, – сказал я уныло, – люди Аскольда.

– Похоже на то. – Голос Гарика звучал невыразительно.

Я ударил ладонью по двери. Деревяная панель отозвалась мягким гулом.

– Шевчук… Бучко… они же всех уничтожат! Аскольду не нужны свидетели!

Гарик вздохнул.

– Лесь, – сказал он в этой своей дурацкой манере; терпеливо, точно ребенку, – ты же понимаешь… у меня нет никаких оснований ни в чем обвинять Аскольда.

Он поглядел на меня своими сплошь темными глазами.

– Особенно учитывая обстоятельства.

Я молчал. Сначала этот дурачок Себастиан. Потом я сам. Вовлекли в свои игры ни в чем не повинных людей.

– Может, – я перевел дыхание, – может, Шевчук успел… Он тут живет… рядом.

Гарик дернул крылом.

– У меня мало времени, Лесь.

– Говорю, это совсем рядом.

Здесь, на Петра-реформатора, тоже было тихо – но по-другому, по-обыденному тихо; из канализационного люка верещал сверчок, худая кошка вышла из-за угла, потерлась о мою ногу, но, увидев Гарика, тихо мяукнула и скользнула прочь.

На стук вышла женщина – молодая, моложе Вальки, в грязном халате, который не сходился на животе – она была беременна, и беременна заметно. Она мрачно, исподлобья, взглянула на меня, но, увидев Гарика, оторопела и отступила назад. За спиной у нее качалась голая лампочка на шнуре, освещая захламленную прихожую.

О господи, она же и не знает… да что я ей скажу.

– Вы, насколько я понимаю, э… супруга Шевчука? – произнес Гарик. – Рад познакомиться…

Никогда они не умели ладить с нашими женщинами, подумал я ни к селу ни к городу.

Она молча кивнула, не сводя с него перепуганных глаз.

– Мне бы хотелось знать… – неуверенно продолжал Гарик, но она все пятилась в прихожей, пока не оказалась в дверном проеме, ведущем в комнату, ее расплывшийся силуэт на миг застыл на фоне освещенного квадрата, она обернулась.

– Кто это там? – раздался голос, и, отодвинув женщину, в коридоре показался Шевчук.

* * *

– Ясно, – не глядя на меня произнес Гарик. – Я пожалуй пойду.

– Но, Георгий… – возразил я нерешительно.

– Мне здесь делать нечего, Лесь.

Он резко развернулся, сел в машину, хлопнул дверцей и укатил. Я остался стоять на пороге.

Мерзко, подумал я, до чего же мерзко.

Шевчук, прищурившись, окинул меня взглядом.

– Что ж, проходи, – сказал он равнодушно.

– Незачем, Адам.

Он пожал плечами.

– Сдать меня хотел? – спросил он все таким же невыразительным голосом. – Мажора приволок… Так я и думал.

– А ты, выходит, успел раньше.

– Выходит, так, – лицо его выражало одну лишь беспредельную скуку.

– Бучко-то за что? Просто под руку подвернулся?

– Подвернулся… А не прячь террористок. Они начали весь Подол прочесывать – от самых доков. Все равно бы наткнулись. И Бучко бы замели, и меня заодно… Что я должен… За так, из-за какой-то швали собой жертвовать? Или ею? – Он кивнул в сторону коридора. – Ради бандитов этих? Да с какой стати? И что ты так на меня вытаращился, Лесь, не понимаю! Ты ж сам… Подсуетился…

– Я спасти вас пытался. Неужто ты не видишь, что делается?

– Понятно что. Душат они нас… А ты думал – найдешь одного, добренького, а он тебе леденец на палочке и гражданские права в придачу? Дурак ты, Лесь, ох, какой дурак! Надо же, мажора притащил, да еще и удивляешься!

Это он меня обвиняет, удивленно подумал я! И в чем – в коллаборационизме! Ну и ну!

– Нет среди них добреньких, – упрямо сказал Шевчук, – и порядочных нет… Заладил – что делается, что делается! Да как обычно – чуть мы голову поднимем… Тогда мятеж Пугачевский в крови потопили… А я что, первый должен голову под топор подставлять, что ли? Да с чего ради?

– Да кто топил-то? Что, Суворов грандом был? Кто голову Пугачеву рубил – гранды?

– Нет, но они смотрели.

Ты-то чем лучше, подумал я. Как он умудрился повернуть, что я все время оправдываюсь.

– Наши тоже смотрели. Уж такие тогда были нравы. Да и мятеж этот… после него и пошли реформы. Квота в парламенте, образовательная программа – разве нет?

И верно, мы их тогда здорово потрепали. Только перья летели. Тогда они и решили, что добром с нами легче будет сладить. А может, их и впрямь комплекс вины допек – когда это у них народники появились? Черт, историю подзабыл…

– Вот они, твои квоты, – холодно сказал Шевчук. – Нет уж, я в эти игры не играю. Они ж именно этого от нас ждут – что мы попрем, очертя голову. А у меня одна жизнь, одна-единственная. Другой нет.

– Послушай, Адам, да если Аскольд развернется, ты же первый пострадаешь! Весь Нижний Город! Ты что же, этого хочешь? Я ж остановить его пытался! А как мне еще действовать? Камнями, что ли, закидать.

– Зачем – камнями… – рассеянно произнес Шевчук.

– Ладно, Адась, – устало сказал я, – пустое это. Они вот-вот чрезвычайное объявят и начнут с того, что все нежелательные элементы депортируют. То есть всех с низким ИТ. А мы еще гадали, что такое эта китайская модель…

Но Шевчук уже не слушал. Он, глядя в одну точку, начал медленно сползать по стенке и уселся на корточки, охватив голову руками.

Я уж было думал, что наконец-то до него дошло, что к чему, но тут он сказал в пространство:

– Черт, как не вовремя!

Про меня он, казалось, забыл.

Не понимаю я его… и раньше никогда не понимал… Я как-то позабыл, за давностью лет, только теперь вспомнил – мы тогда его… побаивались.

– Ладно, – сказал я. – Пойду, пожалуй.

Почему, думал я, бредя по Андреевскому спуску, ну почему на одной планете должны были возникнуть два разумных вида? Что – одного мало, что ли? Как ни стараемся – они ведь тоже стараются, и не меньше нашего, – все время упираемся в противостояние, то скрытое, то явное… Неудивительно, что в конце концов у одного из заклятых друзей возникло искушение расправиться с соперником – бессознательный, чисто биологический импульс, который на сознательном уровне может объясняться политикой, государственной необходимостью, просто жаждой власти… да чем угодно.

И что мне теперь делать?

Пожалуй, спокойней всего будет отсидеться в деревне – не очень-то я обожал Валькину маму, да и она меня тоже, поскольку считала выскочкой и чистоплюем, но в конце концов притерпимся… Если Себастиану и впрямь удалось передать американцам ту пленку, Аскольду придется слегка притормозить, продемонстрировать свою благонамеренность и либерализм, а там, возможно, наберут силу те подспудные течения, которые всегда формировали политику в мажорской элите, вынося на поверхность лишь сухие сводки официальных бюллетеней и безликую информацию в теле– и радионовостях.

Что-то в Верхнем Городе было не так, и прошло несколько минут, прежде чем я сообразил, что транспорт не ходит. Сновали лишь машины с номерными знаками Опекунского совета.

Потому я добрался домой, когда совсем стемнело. И, уже подходя к дому, понял, что в квартире кто-то есть: окно, выходящее на улицу, светилось.

Господи, подумал я, Валька! До нее, видно, дошли какие-то слухи, и она, вместо того чтобы дождаться меня, рванула в город.

Я бегом пронесся по лестнице и несколько секунд тыкал ключом в замочную скважину, потому что никак не мог попасть. Освещена была только гостиная – в кресле у телевизора кто-то сидел.

– Черт бы тебя побрал, Себастиан, – устало сказал я.

Он виновато захлопал глазами.

– Я тебя напугал, Лесь? Извини.

– Ты где взял ключ?

– Мне вахтер открыл. Я его попросил, и он открыл.

– Ах да, конечно…

Не такой дурак наш вахтер, чтобы отказать мажору – да еще в нынешнее смутное время.

– Тебе звонил какой-то Ким.

– Ясно, – сказал я устало.

Нужно будет перезвонить ему, подумал я, хотя бы намекнуть, что происходит. Лучше бы он так и остался в своем Новосибирске – пока волна докатится до провинции… Хотя, опять же, Китайская граница под боком…

– Я передал пленку. – Он оживленно пошевелился в кресле. – Это было не так-то легко… Меня и не подпустили к посольству, представляешь? Но я вспомнил, что один мой однокурсник сейчас стажируется в «Известиях», а там при них американец из Си-эн-эн – он телетайп обслуживает. Ну, я и…

– Корреспондент?

– Ага.

– Это хорошо. Что ж, поглядим. Может, и выгорит.

Я прошел мимо него к шкафу, вытащил рюкзак и, разложив его на полу, стал сваливать туда все самое необходимое.

– Ты что же, – удивленно спросил Себастиан, – уезжаешь?

– А чего ты хочешь? Чтобы я дожидался, пока меня в вагон затолкают, как скотину бессловесную? Почем я знаю, может, они с Верхнего Города начнут?

Он так и подпрыгнул в кресле.

– Да кто начнет-то?

Тут только я сообразил – он же ничего не знает!

– Я гляжу, на улицах что-то странное творится, – недоуменно сказал он, – ничего не понимаю. Включил тут у тебя телевизор, а там только первый канал… Говорят, сохраняйте спокойствие…

– Аскольд твой… Борец за равноправие. – Я вздохнул. – Фактически, это государственный переворот, Себастиан. Только… легализованный. Для людей настают тяжелые времена.

Он вскочил, вытаращился на меня.

– Эта пленка!

– Там были доказательства. Записи переговоров Аскольда с террористами…

– Я тебе не верю. Да откуда такая техника у обезьянок? – выпалил он.

Я с удовольствием сказал:

– Идиот!

– Прости, Лесь, но…

Я отступил на два шага, заложил руки за спину и насмешливо оглядел его с головы до ног.

– Ах ты, бедняжка! Святая простота! Ты, выходит, и впрямь думал, что все эти новые технологии разработаны мажорами! Думаешь, почему Аскольд в штаны наложил? Почему ваша оппозиция – если она у вас есть – предпочла ему поверить? Да потому, что еще немного – и люди сами возьмут все, что им причитается. Вот вы и всполошились, захлопали крылышками…

– Но если так, то… нужно предупредить хлопцев…

И вправду, бедняга….

– Каких хлопцев, Себастиан? Кого ты хочешь предупреждать? Бучко арестован. За укрывательство раненой женщины – единственного человека, который мог бы свидетельствовать против Аскольда. Кстати, по доносу Шевчука. Так что, полагаю, Шевчук вполне может позаботиться о себе сам… Зря ты, как видишь, волновался, он оказался вполне благонамеренным гражданином.

– Бучко арестован? – выдохнул он.

– Я же тебе говорю. Галерея опечатана.

– Что же делать, Лесь? – Он в отчаянии посмотрел на меня. – Что же делать?

– Я пытался уговорить Георгия – знаешь такого? – чтобы он занялся этим делом… тогда у нас еще был бы хоть какой-то шанс. Привел его к Бучко. Но Шевчук меня опередил.

– А теперь?

– Надежда только на твою кассету. Ты и правда ее передал?

– Я никогда не вру, – возмутился он.

Я сухо сказал:

– Что ж, отлично.

Уложил вещи в рюкзак и затянул веревки. Он продолжал следить за каждым моим движением с таким безнадежным видом, что я сжалился.

– Там, на кухне, стоит приемник. Давай поймай-ка «Голос Америки», послушаем, что делается…

Он покорно побрел на кухню. Я приглушил звук телевизора – все равно следующая сводка новостей будет через полчаса… Пока что сводный оркестр яростно исполнял «Патетическую ораторию»… Себастиан осторожно поставил приемник на журнальный столик.

– Что-то я тут… – сказал он, подкручивая колесико.

– Погоди. – Я отобрал у него радио. – Он берет УКВ. Сейчас…

Мне его как-то под горячую руку переделал Ким, этот приемник.

– Но это же… незаконно…

– Ты что же, совсем дурак?

Он наблюдал за мной молча, с некоторым страхом. Потом виновато сказал:

– Я и правда не думал, что… люди… сами по себе… на такое способны.

– Понимаю. Ты готов был бороться за права меньших братьев. Но мы вовсе не меньшие братья, Себастиан. И мы не нуждаемся ни в жалости, ни в снисхождении.

О господи, еще как нуждаемся.

Голос с чуть заметным акцентом выплыл из той странной тьмы, где живут радиоголоса, блуждая в эфире, точно призрачные рыбы.

«…и сейчас, после музыкальной паузы, о последних событиях в столице. Обнаружены виновники взрыва в Торговом Центре – ими оказались члены радикальной группы под руководством небезызвестного Романа Ляшенко. Главарь террористической организации приговорен к смертной казни – первый подобный казус со времен Новосибирского инцидента. Приговор приведен в исполнение. Объединенное правительство единодушно поддержало жесткие меры по урегулированию ситуации в городе и прилежащих районах, предпринятые перспективным политиком Аскольдом – возможно, это означает грядущие перестановки в правительстве и рост влияния клана Палеологов, в последнее время оттесненного враждующими группировками на второстепенные позиции. Прослушайте комментарий нашего политического обозревателя Вячеслава Новгородского…»

И уже другой голос произнес врастяжку:

«Дорогие радиослушатели! Наша программа уже обращала ваше внимание на стремительный рост популярности Аскольда – возможно, единственного трезвомыслящего прогрессиста в составе нынешнего правительства. Последние события только подтверждают…»

– Достаточно.

Я выключил приемник.

– Но это… – недоуменно произнес Себастиан, – ведь та пленка попала к ним. Я говорю правду, Лесь. Почему же они молчат?

– Не знаю.

– Ты говоришь, там переговоры Аскольда… Может, проверяют ее подлинность? Боятся обострять отношения?

– Может быть. – Я пожал плечами. – А быть может, просто не хотят вмешиваться. Ведь если вдуматься, Аскольд ведет страну к краху – к полному коллапсу: пусть не немедленному… пусть через десять лет… или двадцать… Почему, как ты думаешь, Китай пошел с нами на сближение, когда они столько лет кричали об уникальном китайском пути? Да потому, что оказались в полной заднице – сколько там людей осталось, в Китае, и все в резервациях, поставляют эти… изделия народного творчества. При нынешнем раскладе Евразийский Союз ждет то же самое. Да через полвека у американцев будут такие технологии, что представить трудно, – вплоть до межконтинентальных самолетов. Тогда нам, милый мой, никакая дружба с Китаем не поможет.

– Ты думаешь? Но Америка…

– Оплот свободы и равноправия? Может, и так. Но до нас им дела нет, Себастиан.

– Тогда… что же нам делать?

– Нам? – Я покачал головой. – Сам видишь. Теперь каждый сам за себя. У меня жена и сын – не хочу, чтобы они пострадали. Так что я постараюсь выбраться из города – если на мостах еще нет кордонов…

Ким, подумал я, нужно позвонить Киму. Сейчас они будут выявлять нелояльных – он попадет под колесо одним из первых.

Я уже протянул руку к трубке – и вздрогнул, когда телефон неожиданно зазвонил.

– Да?

– Лесь, – я настолько не ожидал услышать Гарика, что даже не распознал его по голосу, – это Гарик. Уходи из дому, Лесь.

– Что стряслось?

– У меня нет времени. Уходи. Постарайся найти Себастиана…

– Да он тут сидит.

– А! – произнес Гарик несколько ошеломленно, потом сказал. – Хорошо. Постарайся не… не отпускай его…

– Да что…

– Потом поймешь.

В трубке раздался какой-то шорох, потом далекий гул милицейской сирены.

– Беги, Лесь, – торопливо проговорил Гарик, – ты меня слышишь? Беги! И скажи Себастиану…

Какой-то посторонний звук, голоса, короткие гудки. Я осторожно положил трубку.

Поглядел на рюкзак на полу, потом махнул рукой.

– Пошли отсюда, парень.

– А как же… – Себастиан недоумевал точно так же, как минуту назад, – я?

– Это Гарик звонил. Что-то там произошло. Похоже, его взяли.

– Георгия?!

– А что, так не бывало раньше? Ты же вроде учил историю…

– При Петре разве, – сказал он неуверенно. – Да и то…

Я подтолкнул его к двери.

– Хватит болтать, пошли.

Верхние этажи элитарных домов оборудованы широкими уступчатыми карнизами – чистая декорация, разумеется, призванная тешить самолюбие крылатых созданий, давно уж, на заре эволюции, потерявших способность летать, но никак не желавших с этим смириться. По той же странной причине ни одному человеку – даже подросткам, которые вечно суют повсюду свой нос, – не приходило в голову ни с того ни с сего разгуливать по этим карнизам; это были мажорские угодья, но угодья чисто символические, запущенные, обветшалые за ненадобностью. Я выбрался наружу через арочное окно и начал пробираться по карнизу, волоча за собой Себастиана.

– Почему сюда? Почему не по лестнице? – проворчал он.

– Помнишь вахтера? Который тебя впустил?

– Ну?

– Так вот, лучше не попадаться ему на глаза.

Он, кажется, удивился. Люди из обслуги наверняка были для него не больше, чем полезными предметами, – несмотря на все его демократические позывы.

– Он информатор, этот вахтер. Может, в холле нас уже поджидают.

– Зачем?

– Вот этого, – сказал я, – я и сам не понимаю.

И правда, я даже как свидетель бесполезен. Может, Аскольд полагает, что я припас еще какую-то карту в рукаве? Или что пленка все еще у меня? Или что кассета была не одна? Так плевать ему на эту кассету… Раз уж ему удалось с американцами все утакать… что он им обещал? Концессии? Дешевое сырье? Бесплатной рабочей-то силы у него скоро будет сколько угодно…

– Лесь, – вдруг сказал Себастиан, – мне страшно.

– Тебе-то чего? Тебя они не тронут…

Впрочем, Гарика же они тронули.

– Я боюсь высоты, – вдруг сказал Себастиан.

Я вытаращился на него.

Вот это номер.

– А ты думал… – Он почти всхлипнул. – Мы же давно потеряли способность… летать… вроде бы, какая разница? А все равно позор… каждый раз, когда… эти воздушные потоки… аж сердце из груди выпрыгивает – а как я могу показать? Стыдно же.

Я с трудом подавил усмешку.

– Ясно.

– Я никому… только тебе…

– Польщен.

Я осторожно (вряд ли эти конструкции отличались прочностью) подошел к самому краю карниза и выглянул на улицу. Два автомобиля с визгом затормозили у подъезда, из них выбежали люди в униформе, затем вальяжно выбрался мажор.

Я пробормотал:

– Плохо дело… Нужно сматываться, Себастиан.

– Но я…

– Понял, понял. Мы осторожненько.

Я двинулся вдоль карниза. Проклятая кровля проламывалась под ногой, вниз, шурша, сыпались обломки, оседая на нижнем, более узком, козырьке. Себастиан брел за мной, распластавшись по чисто символическому ограждению, – я слышал, как он что-то тихонько шепчет, сам себя успокаивая.

Со стороны Второй Владимирской карниз вытянулся, почти соприкасаясь с карнизом другого дома – я так и представил себе мажоров, перелетающих с одного дома на другой, кружащихся в небе, как кружатся в солнечном луче снежные хлопья. Должно быть, обаяние этой никогда не существовавшей картины намертво поразило и их самих – иначе не держались бы так упорно за эти архитектурные излишества.

– Давай, Себастиан.

Он подобрался поближе к краю, заглянул вниз, отшатнулся…

– Ох, нет!

– Да не смотри ты туда! Прыгай.

– Сначала ты, – взвизгнул он.

– Черт с тобой. Ну, смотри!

Я разбежался, стараясь не топать слишком громко, и, оттолкнувшись от края, перемахнул на ту сторону. Карниз у меня под ногами прогнулся, но устоял, я упал на колени, зацепился за кабель телевизионной антенны, змеившийся по козырьку, выпрямился.

– Ну же, Себастиан! Если уж мы, обезьяны, можем, то уж вам-то…

– Ты не…

– Брось, это формальности. Прыгай!

С минуту он еще топтался на той стороне, потом решился, разбежался и, нелепо хлопая крыльями, перемахнул через расщелину. Нужно сказать, у него это получилось гораздо лучше, чем у меня.

Я подхватил его прежде, чем он успел поскользнуться на покатой крыше.

– Отлично!

Он дрожал всем телом.

– Я уж думал… Это все? Больше не надо?

– Надеюсь.

Чердачное окно было распахнуто. Я нырнул туда, высадил пожарным ломиком хлипкий замок на двери и оказался на верхней площадке.

– Пошли… только тихонько…

После приключений на крыше ему море было по колено – он так и рванул. Я еле поймал его за крыло.

– Спокойней, малый.

Он обернулся ко мне.

– А… Я правда хорошо управился?

– Правда, – серьезно сказал я.

Что ж его родитель так его застращал? Или просто равнодушен к нему, что, в общем, еще хуже. Чтобы малый из-за нескольких слов одобрения был готов шею себе свернуть!

Черный ход был открыт – наверняка они бросят людей и сюда, когда догадаются, каким путем мы ушли, но пока двор и прилегающий переулок были пусты. Мы выбрались беспрепятственно.

– Теперь куда? – покорно спросил он.

– Понятия не имею.

Мы пересекли пустующий сквер, миновали несколько длинных и темных одноэтажных зданий… Откуда-то слышался тоскливый, надсадный гул, рокот колес, лязг железа, ударяющегося о железо… Тут только я сообразил, что мы находимся где-то в тылах Центрального вокзала.

– Вот оно, Себастиан. Они подгоняют товарняки.

Они тянулись и тянулись мимо нас, по всем путям, черные слепые коробки, пока еще пустые… пока еще пустые.

– Лесь, – тихонько вздохнул Себастиан, – а… там что?

Низкие тучи, уходящие к Днепру, подсвечивались с изнанки багровым заревом. Горел Нижний Город.

– Аскольду нужны были беспорядки. Он их получил. Понятное дело. Один взрыв, а может, уже и не один, горстка провокаторов, да и люди уже не те, что раньше…

– Но почему именно Аскольд? Это не может быть… провокация? Его же тоже могли – как это? – подставить. В правящих кругах нет единодушия, а клан Палеологов всегда был…

– Кто бы стал его подставлять? Именно Аскольд добился того, что все Опекунские советы упразднили. А как только Комитет по делам Подопечных оказался в его руках, он и начал игру. А заодно показал вашим, на что способны люди. Теперь гранды так напуганы, что никто не станет протестовать, когда Аскольд приберет к рукам не только полицию, но и армию – да что там, уже прибрал.

– Но как же – люди? Ведь армия и полиция…

– В массе своей тоже люди, верно? Ну и что? Кому это когда помешало?

– Вот и Шевчук, – удрученно произнес он.

– А что – Шевчук? Ты думал, он герой? Борец за права человека? Может, так и было – поначалу. Но он так ненавидит вас, что в конце концов стал ненавидеть всех. Ненависть съела его изнутри.

Я машинально провел ладонью по лицу и только сейчас сообразил, что уже давно идет дождь. Слепые стенки вагонов отражали раз отраженное пламя, путевые огни были окружены ореолом мелких капель.

– Но ведь Аскольд всегда… я же знаю… всегда говорил, что он хочет сломать эту закосневшую систему. Что человечеству надо дать ход. Что существующие нормы несправедливы.

– Все это просто слова. Ему нужно было получить в свои руки власть. Как только он этого добился, не стало нужды притворяться. Хотя… может, ему еще придется какое-то время держать лицо перед грандами – корчить из себя спасителя, твердой рукой выводящего страну из кризиса… Увидишь, еще назовут потом Аскольдом Освободителем!

– Видишь ли, в чем дело, Лесь, – что-то было в его голосе, что заставило меня поднять голову и посмотреть ему в глаза, – мне трудно поверить в то, что ты говоришь… было трудно… потому что…

Вагоны грохотали все громче, точно полчища бронированных чудовищ, вынырнувших из глубин того невероятного прошлого, из которых когда-то, давным-давно, выбралась с опустошенного континента горстка грандов и пошла расселяться по материкам.

– Я ведь потомок Аскольда, – сказал Себастиан.

* * *

Я молча вытаращился на него. Потом сказал:

– Парень, это невозможно!

– Но это так и есть, Лесь, – терпеливо ответил он.

– Брось! Да будь ты потомок самого Аскольда – что, он тебя отпустил бы шляться вот так, без присмотра? В Нижний таскаться, к диссидентам этим…

– Ты просто не понимаешь… У нас потомок – прямой потомок, – мало что значит. Власть передается по боковым веткам. Ему до меня и дела-то никакого не было… Потом… За мной немножко присматривал Гарик. Он ведь тоже Палеолог. Только из младшей ветви.

– Он арестовал Гарика, – сказал я.

Себастиан уныло ответил:

– Я понял.

И, помолчав, добавил:

– У нас вообще не принято… говорить вне гнезда о своих родственных связях. Но я так им гордился.

О господи, так, значит, бедный Себастиан всерьез воспринял все эти разговоры Аскольда о равенстве и братстве… И готов был положить свой живот на алтарь дела, которое его дражайший родитель и в грош ни ставил!

Я неуверенно сказал:

– Ну, он, наверное, яркая фигура…

– Не надо, Лесь, – тихонько отозвался он.

Он вновь замолчал. Потом шепотом добавил:

– Выходит, все, что он говорил… один сплошной обман?

– Не совсем… другое дело, что, говоря это, он преследовал свои цели.

– А как же я?

– Думай, что думаешь. Кто заставляет тебя менять свои убеждения. Если кто-то использовал их во вред, это еще не значит, что сами по себе убеждения неверны.

Боюсь, что убеждения сами по себе вообще ничего не значат, но этого я ему говорить не стал.

Он пытался плакать и не мог. Да, тяжелый день выдался для малого. Любое из пережитых им за сегодня разочарований могло навсегда выбить из колеи самого стойкого борца за права человека…

Я обнял его за плечи, сказал:

– Ну-ну, что ты, как маленький…

Он отчаянно прижался ко мне – рокот толпы вдали и шарканье множества ног слились в грозный гул далекого стихийного бедствия, а вагоны все грохотали, подходя к терминалу…

Прошло какое-то время, прежде чем я сообразил, что он, собственно, делает.

Я отодвинулся и ударил его по лицу тыльной стороной руки. Он вздрогнул и отшатнулся.

Я сказал:

– Ты что, с ума сошел?

Даже сейчас было видно, что он дрожит всем телом. Дождь лил совсем уж отчаянно, под козырек затекала вода.

– Но я подумал…

– Что ты подумал, ублюдок? Да за кого ты меня принимаешь? За извращенца? Да еще любителя малолеток? Да у меня сын немногим младше тебя!

– А в книгах…

Я холодно спросил:

– Что за дерьмо ты читаешь?

Он не ответил, Лишь судорожно вздохнул, точно всхлипнул.

Небось какие-нибудь дешевые приключенческие романы или аналог нашего дамского чтива, который бабы глотают между кухней и спальной… Где люди выступают в роли этаких романтических сексуальных агрессоров… Черт, я же все время забываю, что они же ровно настолько женственны, насколько и мужественны, а этот еще и хомофил… выискался тут на мою голову. А потому я сказал:

– Хорошенького же ты обо мне мнения, Себастиан.

– Прости, Лесь, – отчаянно проговорил он.

– Шел бы ты домой, а? И чего ты тут околачиваешься…

– Да, но…

– Правда, иди. Поиграл в подпольщика – и будет. Мне без тебя спокойнее. Ты ж мне только руки связываешь.

– Но я думал…

– Ну что ты там еще думал?

– Если Аскольд… они не посмеют… ты можешь сказать, что если они к тебе хоть пальцем… ты меня сразу убьешь… А тогда…

Похоже, он добровольно определил себя ко мне в заложники, видите ли.

– Ничего подобного я, разумеется, говорить не буду, Себастиан.

– Почему?

– Стиль не тот. Не мой стиль. Ты бы лучше…

Тут только я соообразил, что мне на самом деле от него надо.

– Себастиан… ты сейчас уходи… я сам разберусь. Но я тебя очень прошу… У меня они в Осокорках сидят… надеюсь… сын… и Валька… вытащи их… как можешь, но вытащи. Отца, ну, родителя своего попроси… пусть ее на кухне пристроит, где хочет, но нельзя, чтобы они в эти вагоны…

Права же была бедная Валька, ох права!

– Я… Лесь, ладно.

Где-то неподалеку с визгом затормозила машина. Я видел, как между слепыми стенами привокзальных складов движутся черные силуэты – мокрая униформа блестела в скудном свете далеких огней.

– Ты обещал, Себастиан.

– Эй, вы там, – раздался чей-то, усиленный мегафоном голос, – выходи!

И я вышел под дождь, заложив руки за голову.

* * *

Я столько раз видел его по телевизору – и все равно не сразу узнал. И только не надо говорить мне, что все мажоры на одно лицо – просто как-то не вязался могущественный Аскольд с заурядной тюремной канцелярией. Тут ему нечего было делать.

– Встань, сука, – сказал за моей спиной конвойный.

Он резко дернул меня вперед и вверх, вывернув локти. Я охнул от боли. Аскольд недовольно сказал:

– Полегче.

Потом конвойному:

– Оставьте его.

– Но… – возразил тот.

– Здесь я распоряжаюсь, – холодно сказал Аскольд. – Да и… он ведь ничего мне не сделает. Вы ведь ничего мне не сделаете, Пьер-Олесь, верно?

Я пошевелил кистями рук, которые уже начали отекать, и устало согласился:

– Ага.

– Вот и славно. – Аскольд придвинул себе табуретку и сел. – Они, возможно, слегка погорячились. У нас очень мало практики обращения с заключенными, знаете ли…

– Ничего, – сказал я сквозь зубы, – нагоните… Наберетесь опыта.

Он вежливо согласился:

– Разумеется.

Спина тоже болела – невыносимо. Должно быть, почки. Выживу, еще долго буду мочиться кровью.

Он сидел, разглядывал меня и молчал. Так долго молчал, что я не выдержал первым.

– Что вам от меня нужно? У меня ничего нет.

Он сказал:

– Да… единственная пленка ушла к американцам.

И продолжал разглядывать меня. Глаза у него были сплошь черные, как у всех у них, чуть подернутые возрастной перламутровой пленкой… я понял, что он уже далеко не молод… Чего он от меня хочет, в самом деле?

– Я довольно много о вас знаю, Пьер-Олесь, – сказал он наконец, – пришлось. Ничем особенным вы не отличились. Ничего не изобрели, ни против кого не восстали. Ну, разве что рискнули на стороне заняться нелицензированными разработками – немножко еретическими, но, в общем, совершенно безопасными. В сущности, вы просто-напросто конформист. Заурядный тип.

Я пожал плечами. Со связанными за спиной руками это было не так-то легко сделать.

– Почему же он пошел за вами? – неожиданно спросил он. – Почему не дождался моих людей? Почему рисковал? Я знаю, он боится высоты. Он же знал, что, если он останется, ему ничего не угрожает.

– Себастиан? – сообразил я.

Он хмуро кивнул.

– Я правда не знаю, Аскольд. Может быть, просто потому, что… ему надо было за кем-то пойти.

– Но почему за вами? – Он подошел почти вплотную, я ощутил странный, почти птичий запах, исходящий от него. – Ведь вы же ничтожество!

Я представления не имел, что он хотел от меня услышать, и потому молчал.

– Это все из-за его дурацких идей, – наконец сказал он, – ничего… вы просто наглядное пособие, Пьер-Олесь. Полагаю, если он посмотрит на вас через некоторое время, его человеколюбие испарится. Вас даже нельзя будет назвать разумным существом, никем назвать нельзя, только – чем… Люди, в сущности, очень легко ломаются. Такова уж ваша природа.

Я сказал:

– У вас свои методы.

– Верно.

Он вновь оглядел меня, потом сказал конвойному:

– Проводите его в камеру.

И вышел.

Больше я его не видел. И все же я совершенно точно знаю, куда он пошел – и примерно могу восстановить, что произошло там, в помещениях Правительственного комплекса на Владимирской горке, пока толпы людей под мелким дождем тянулись в черные зевы вагонов – тянулись меж двух шеренг других людей; вооруженных, в нагрудниках и защитных шлемах. Восстановить от имени Себастиана… Если сейчас, после всего, и есть у меня хоть какое-то право, то только вот это – говорить от имени Себастиана.

* * *

Что только я себе не воображал, когда меня вели между складских кварталов, и, расталкивая дубинками толпу орущих и плачущих людей, посадили в черный, лаково блестевший правительственный «кондор». На какой-то миг мне даже показалось, что меня бросят в застенки… почему-то эта мысль меня успокоила, но потом я понял, что все это чересчур драматично… или романтично… То есть глупо. И, скорее всего, то, что меня ожидает, не имеет ничего общего с подвигом или славной смертью.

И верно, меня привезли ко мне же домой.

Я занимал две комнаты на цокольном этаже – в том здании, где находились всякие второстепенные службы, квартиры второразрядных чиновников, даже, кажется, общежития для делегаций из всяких отдаленных губерний, вроде Марселя или Константинополя… Там была масса всякого, в этом здании, всего я и не знал – меня гораздо больше привлекало то, что происходит снаружи, за охраняемой проходной.

Меня провели в квартиру, и часовой стал снаружи у двери… Это был человек, но тут никакие разговоры о равенстве и братстве не помогли бы – я понял, что, если потребуется, он сделает все, абсолютно все…

А я сидел и думал о том, что я все делал не так.

Самое забавное, что я никак не мог понять: что именно я вообще сделал и что нужно было сделать… лица тех людей под дождем казались совершенно одинаковыми… глаза утонули в черных провалах, словно их и не было; лишь пустые глазницы… словно что-то страшное стерло все, что отличает одного человека от другого… безликая шевелящаяся масса, точно крысы или дождевые черви.

Я было снял зачем-то телефонную трубку – даже не отдавая себе отчета, куда и зачем я собираюсь звонить, но телефон молчал. Потом я, кажется, заснул, а потом почувствовал, что в комнате что-то изменилось, словно стало труднее дышать, и когда я поднял голову, то увидел, что в дверях стоит Аскольд.

Он отодвинул часового, закрыл за собой двери и прошел внутрь. А уже потом спросил меня:

– Можно?

Не понимаю, зачем он спрашивал, ведь он все равно уже вошел. Но я сказал:

– Да… конечно.

– Я подумал, что у меня ты будешь чувствовать себя неловко. Хотел по-домашнему.

Я оглядел свою комнату – почему-то она показалась мне нелепой: все эти плакаты групп «Черный бабуин» и «Китайская стена», репродукции французских абстракционистов, моя собственная неумелая мазня…

– Садитесь, старший.

Мебель у меня тоже была модерновая, хлипкая – он с трудом уместился в кресле, но ничего не сказал. Только поправил:

– Родитель.

– Родитель…

– Ты уж прости, что я так… Но я боялся, что ты попадешь в беду. В городе сейчас очень опасно, дитя мое.

– Со мной ничего не случилось.

– Ты вполне мог дождаться моих людей – зачем было убегать?

– Я не знал…

– Похоже на то. Нам пора объясниться – так, кажется, говорится в этих дурацких романах, которыми ты зачитываешься? Разумеется, ты многого не знал, дитя мое… А я не мог ничего тебе сказать – до поры до времени.

Я молчал, уставившись в пол.

– Что, не хочешь разговаривать с душителем свобод? Здорово же они тебя обработали, эти пустозвоны. Мне доносили, что ты таскаешься к каким-то диссидентам… Ну да ладно, с этим покончено.

– Кто доносил? Шевчук?

– Шевчук? – Он взглянул на меня и усмехнулся. – Да нет – Гарик.

Почему-то мне стало полегче, что Гарик. И он это понял.

– А что – Шевчук? Он ведь тебя совершенно беспардонно использовал – неужто ты до сих пор не понял? А ты его героем считал? Борцом за права человека?

Он говорил в точности как Лесь. И на миг мне показалось – может, он понимает… Но я не успел ничего сказать, ни о чем спросить, потому что он продолжил:

– Ведь что он такое, этот твой Шевчук – фикция. Обман зрения.

Я сказал:

– Не понимаю. Он что – твой человек? Провокатор?

Почему-то слово «человек» далось мне с трудом.

Он встал – должно быть, кресло все-таки было неудобным, – прошелся по комнате, потом снова сел…

Я вдруг понял, что он очень устал. И держался из последних сил – поскольку ему нужно было уладить еще одно дело; со мной.

– О нет… Тут игра тоньше. В конце концов провокатора можно разоблачить. Или перевербовать. А ты сделай из ничего убежденного диссидента. Изгоя. Вот это будет шедевр… Это ведь тоже искусство, мой милый – высшее искусство.

Найди самого способного среди них, самого амбициозного, подающего надежды, отпусти вожжи – пусть поверит в себя, пусть начнет строить планы, а потом прижми как следует. Обложи со всех сторон, не давай развернуться, цепляйся ко всему… пусть уйдет из института, пусть вылетит с работы, пусть живет в дерьме… А он гордый, а он не может смириться, а ему хочется. И начинает он рыпаться, кричать, бить себя в грудь, как это у них, у обезьянок, принято, и отовсюду его видно, хорошо видно, и рано или поздно найдется кто-то, кто захочет его использовать. А ты уже тут, ты с самого начала тут… Это мед, на который слетаются мухи.

– Я не очень понимаю, старший.

– Родитель.

– Да. Родитель. Вы хотите сказать…

– Ты…

– Да… Ты хочешь сказать, что за Шевчуком все время следили, и если бы он сам не выдал эту женщину, ее все равно бы взяли.

– Именно это я и хочу сказать, мой милый.

– Но он ее выдал. Сам. Вам… тебе это не кажется странным?

Аскольд пожал плечами.

– Значит, мы его напугали чуть больше, чем намеревались, вот и все. Не думаешь же ты, что он это сделал из лояльности? Среди них нет лояльных. Запомни это раз и навсегда.

– Я понял.

– Ничего ты не понял. – Он снова вскочил, прошелся по комнате. – По крайней мере, сейчас. Тебе еще предстоит учиться. Все эти сводки – нужно их прочесть, чтобы действительно понять.

Он помолчал, потом сказал тихим, мягким шепотом, каким признаются в любви:

– Мы стоим на грани гибели. Катастрофы.

– Кто – мы?

– Гранды, разумеется. Мы уже не в состоянии их удерживать, обезьянок. Они тащат все у нас из-под носа – технологии, идеи, теории… все.

– Ты хочешь уничтожить их?

– Уничтожить? – Он покачал головой. – О, нет! Дитя мое, в том-то вся и беда, что мы не можем их уничтожить. Они осваивают технику гораздо лучше нас. Если мы хотим удержаться – американцы-то знаешь, как напирают, – нам потребуются их инженеры и конструкторы, их разработчики… Но это будут изолированные коллективы, мы сможем их контролировать.

– Но Америка…

– Они там не понимают, что играют с огнем. Да, сейчас они обгоняют нас, у них значительное стратегическое преимущество, военно-промышленный комплекс… сейчас они в силе. Но если мы пойдем на союз с Китаем, они не полезут – не рискнут. А еще несколько поколений – и обезьянки их сметут. Ты знаешь, как там выросла их численность – за последние четверть века? Со свободным доступом к антибиотикам…

– Значит, все ограничения… здесь, у нас… лимиты, детская смертность – все планируется?

– Детская смертность? А ты знаешь, какой был бы прирост человеческой популяции, не будь искусственных ограничителей? Да выкинь ты из головы эту демократическую чушь! Посмотри наконец на вещи трезво… Это грандам угрожает опасность вымирания – не людям… это их надо спасать. Ты погляди – они ж совсем голову потеряли… Все перенимают у этих обезьян, сами хуже обезьян… Вон, даже ты мазней этой увлекся…

Только тут я вспомнил.

– Родитель… А что с Бучко? Ведь он же ничего никому плохого не сделал.

– Понятия не имею, – удивленно ответил Аскольд. – Да и какая разница? Он же ничего собой не представляет, как ты не понимаешь… Никто из них не важен сам по себе. Они важны только в массе – потому что опасны.

Почему-то я не мог заставить себя спросить, что он сделал с Лесем. Не знаю почему, просто понимал – не надо.

– А Георгий?

– А что – Георгий?

– Он что, тоже опасен?

– Георгий?

Он поколебался, зачем-то подошел к столу, что-то сделал с телефоном, я так и не понял что… Потом поманил меня пальцем.

– Подойди ближе… вот так. Хорошо. Послушай, дитя мое… Сейчас очень смутное время… Да, я могу тебе показаться излишне жестким, но история поставит все на свои места… Дело не только в том, что человечество оказалось жизнеспособнее нас. Сама структура власти устарела. Из-за дурацкой системы наследования ключевые посты порою достаются представителям боковых ветвей…

– Старшим в роду.

– Что с того… Власть должна принадлежать не тому, кто получает ее по игре случая, а тому, кто к ней готов. Наследника нужно воспитывать. Государственного деятеля нужно воспитывать. Сейчас сложится такая ситуация… чисто случайно… что старшим в роду после меня окажешься ты… Ты примешь эту ношу, когда придет пора. А потом, когда-нибудь прямое наследование станет традицией. Поскольку себя оправдает. Теперь, дитя мое, ты будешь всегда со мной. Я сам займусь твоим воспитанием.

– Но мне казалось, стар… родитель… Что я для тебя ничего не значу. Я же…

– Немножко диссидентствовал? В глазах общественности это пойдет тебе только на пользу. Мне придется править жесткой рукой – тебя будут приветствовать как либерала. Тебя знают с хорошей стороны – ты демократ, умеешь ладить с обезьянками. Начнешь с послаблений… Чуть отпустишь гайки…

– Но я не хочу – так…

– Тебя никто не спрашивает. Это государственная необходимость. Тяжкая, почти невыносимая ноша, сын мой.

Я молчал. Мне хотелось плакать – жаль, мы этого не умеем. Должно быть, это хоть какое-то облегчение, раз люди плачут. Что он со мной сделал? Зачем?

– А… как же люди?

Он, казалось, удивился.

– Забудь про людей. В первую очередь тебе придется противостоять грандам.

– Нет, я хочу спросить – сейчас? Что с ними будет?

– Большей частью… Уже выделены специальные территории… изолированные… китайский опыт, знаешь ли. Но не совсем – самые талантливые будут иметь кое-какие привилегии. Будет иная система распределения жизненных благ – более жесткая. Армия и полиция, разумеется, будут на особом положении, но постепенно, когда обстановка наладится, войска выведут из крупных городов… нам здесь вооруженные обезьяны ни к чему… их место там – разведем их по периметру поселений… Кто-то останется в сфере обслуживания, особо лояльные, я полагаю…

– Это очень… серьезные перемены.

Вид у него был довольный.

– Разумеется. Радикальные. Не думай, что это целиком моя заслуга, дитя мое… Ты думаешь, я смог бы все это провернуть – один? Все меня поддерживали, ну, почти все. Но никто не осмелился брать на себя ответственность.

– Ты устал, – сказал я, – должно быть. Я сварю кофе?

– Можно позвать человека, – проговорил он, – нет, не надо… Хорошо, что ты понял.

Пока я возился в крохотной кухне, он сидел в кресле молча и, кажется, спал. Он ведь и вправду устал – должно быть, все готовилось очень долго, а потом разрешилось в один миг, и ему пришлось сразу разбираться с очень многими вещами… Я вошел в комнату и поставил чашки на столик, предварительно смахнув с него номера «Плейбоя». Он вздрогнул и проснулся.

– Я рад, что ты меня не ненавидишь. Тебе сейчас нелегко, я понимаю – столько всего на тебя свалилось. Но это обычные юношеские разочарования – они всегда постигают в переломном возрасте. А когда ты станешь взрослым, ты поймешь – все, что я делал, было необходимо. И в первую очередь я при этом думал о тебе.

Он отхлебнул кофе.

Я сказал:

– Я и понятия не имел…

– Разумеется. Я на это и рассчитывал. Это было очень тяжело, дитя мое… Я всегда наблюдал за тобой… но не мог выказать никакой привязанности… стоило бы мне проявить к тебе хоть какой-то интерес, с тобой разделались бы наши дорогие сородичи. Теперь все будет по-другому.

– Да, – сказал я, – по-другому…

Он закрыл глаза и замер в кресле. Я молчал. Я стоял рядом с ним неподвижно – полчаса, час… потом два часа… он не шевелился.

…Я в свое время перекупил этот пенициллин у медбрата из Центральной поликлиники – кое-кто из однокурсников пользовался его услугами. Мне не для себя было нужно, для них – чтобы помочь Шевчуку, всем им, вернее, чтобы они мне наконец-то поверили… если так уж честно, мне важно было, чтобы поверили, чтобы отнеслись как к своему… Этот медбрат – может, ему выделяли какую-то квоту на людей из Верхнего Города, а он колол им воду, а сам списывал… странно, я только сейчас об этом подумал. Я просто отобрал у других то, что причиталось им по праву, – с его помощью. Непонятно зачем, ведь Шевчуку на самом деле вовсе не нужны были эти антибиотики, ему ничего было не нужно… Каким же идиотом я всегда был.

Еще через час я подошел к двери и позвал того охранника.

* * *

Кто-то тряс меня за плечо. Я очнулся, но глаз так и не открыл; что-то мне снилось такое, с чем не хотелось расставаться, да и действительность не сулила ничего хорошего. Не знаю, что там придумал Аскольд – чтобы продемонстрировать Себастиану истинную сущность человека, но уж наверняка что-то малоприятное.

– Лесь! Да вставай же, Лесь!

Голос был вроде знакомый, но я никак не мог сообразить, кому он принадлежит. Понимал только, что мажору.

Кто-то беспардонно плеснул мне в лицо водой – я замотал головой, пытаясь избавиться от льющихся за шиворот капель, и наконец открыл глаза.

Передо мной стоял Гарик.

– Долго же пришлось тебя разыскивать, – сказал он. – Ты не был проведен ни по каким документам. Пока не выяснилось, что у Аскольда были свои неподотчетные камеры…

– Были?

– Ну да, ты же ничего не знаешь. Он ведь, оказывается, был психически нестабилен, Аскольд, – злоупотреблял пенициллином… в ту ночь, когда началась акция, он по ошибке превысил дозу… умер во сне.

Я медленно поднялся на ноги.

– Вон оно что!

– Это, знаешь ли, многое объясняет – на такое мог пойти только безумец… или наркоман… А днем, когда официально объявили о его смерти, американцы запустили по «Голосу» записи его переговоров с террористами. Хорошенький переполох поднялся!

Сейчас они будут делать вид, что Аскольд обвел их вокруг пальца. А они и знать ничего не знали.

– Арестовал всю верхушку. Под шумок, знаешь ли.

– Акция… – с трудом проговорил я.

Он протянул мне жестяную кружку.

– На, попей… акция остановлена, разумеется. Такое затеять! Отбросить страну в темные века! Комиссия по правам человека открывает здесь свое представительство при американском посольстве. Они проследят, чтобы не было… перегибов.

– А… Комитет по делам подопечных?

– Будет распущен, разумеется. Но не сразу – со временем. Сейчас повсюду такой хаос… паника… что без централизованного руководства не обойтись. Да и реформы давно уж назрели… так что мы займемся подготовкой, планированием… У комитета будет исключительно консультативная функция. Впрочем, возможно, с правом вето.

– Погоди-погоди… Мы? Кто будет стоять во главе комитета?

– Согласно традиции, – сухо пояснил Гарик, – ключевые посты наследуют старшие представители клана; обычно из генеральных ветвей, реже – из боковых. Аскольд, понимаешь ли, устранял неугодных не только среди людей… по странному совпадению погибли почти все Старшие клана Палеологов.

– Так, значит, остался…

– Верно, – кивнул Гарик. – Я. Тебе-то, Лесь, не стоит беспокоиться. По-моему, у нас с тобой всегда были хорошие отношения.

Надо же, как удачно все получилось – во всяком случае, для Гарика. Интересно, подумал я, когда это срезало верхушку клана? Уж не после падения ли Аскольда? И тут же понял, что не хочу об этом знать.

– А… Что с Себастианом, Георгий?

– Я его изолировал. Временно. Похоже, у него сильный шок. Это он нашел Аскольда в кресле – мертвым. Ничего, побудет под медицинским присмотром пару дней, придет в себя… ты его навестишь, он про тебя спрашивал.

– Надеюсь, с ним не произойдет никакого… досадного несчастного случая?

– Да за кого ты меня принимаешь, Лесь? – очень удивился Гарик. Но тут же сменил тон: – Мы с тобой понимаем друг друга. Никто его и пальцем не тронет, Себастиана. Палеологов стараниями Аскольда осталось очень мало… возможно, он станет моим потенциальным преемником.

– Ясно.

– За ним следят, чтобы он сам никакой глупости не сделал, вот и все. Потому-то я и хочу, чтобы вы поскорей увиделись. Ты вроде всегда на него положительно влиял…

Я подумал: «А как же!»

– Так что и тебя сейчас отведут в медпункт, – продолжал Гарик. – Он тут же, при тюрьме расположен, но не беспокойся… хороший медпункт, тут знаешь какие специалисты работают…

– Не сомневаюсь, – кисло сказал я.

– Потом поедешь домой, отдохнешь. Я тут тебе машину выделил. Я очень на тебя рассчитываю, Лесь. Вот придешь в себя, так и поговорим… Возможно, тебе придется принять на себя руководство Научно-Техническим центром.

– То есть – как?

– А что? Давай не будем друг другу головы морочить – человек на этом посту нужен.

– Свой человек.

– Лучше – свой. Но главное – просто человек. Нужно поставить все на свои места, Лесь. Не дается нынешняя наука грандам, не их это дело… вот пусть люди и отдуваются за великую державу… Иначе американцы скоро спляшут на наших могилах…

Он замолчал и недоуменно поднес руку к глазам.

– Что-то паршиво мне… устал, видимо… Ладно, Лесь, не тушуйся. Сейчас тобой займутся, чтобы ты к завтрашнему утру был у меня в лучшем виде.

– Да я еще долго…

– И знать ничего не хочу.

Он выглянул в коридор и позвал охрану… или это уже была не охрана, а обслуга… разве поймешь… меня подхватили под руки и повели в медпункт. Я бы и сам пошел – попытался вырваться, но ребята держали крепко, должно быть, неплохой навык был.

* * *

Город, казалось, вымер – с улицы не доносилось ни звука. За то время, что я провалялся в правительственном госпитале, вагоны успели отогнать, людей водворить на место, вспыхнувшие было стихийные беспорядки – подавить; и сейчас все – и люди, и гранды – отсиживались по домам, приходя в себя после яростной бури, сметающей всех и вся. По телевизору крутили одни только новости, трансляции с заседаний многочисленных комитетов и музыкальные паузы, а по третьей программе запустили Си-эн-эн, что уж вообще ни в какие ворота не лезло! Все равно понять ничего нельзя было – все потонуло во взаимных обвинениях и торопливом сведении счетов.

Потом начались звонки.

Сначала позвонила Валька – я слышал, как она рыдает там, у телефона. Оказывается, связь с Левобережьем была прервана еще до начала акции. До них волна репрессий так и не докатилась – пришли какие-то повестки, было велено собираться с вещами, на мостах поставили кордоны, а к пристани подогнали баржу, она проболталась на приколе почти сутки, а потом так же незаметно отвалила. Судя по тем слухам, которые до нее доходили, в Городе была чуть не поголовная резня, и Валькина мама с удовольствием прорыдала весь день, оплакивая кормильца. Я тещу разочаровал – сказал, что потрепали немножко, но все в порядке, и велел сидеть там, пока все окончательно не успокоится. Мог бы Вальку и обрадовать: Гарик письменно подтвердил мое назначение и прислал копию приказа на дом, но почему-то язык не повернулся.

Потом позвонил Ким. Ему повезло: в ночь акции он дежурил на электростанции. Стратегически важный объект – там и пальцем никого не тронули. Похоже, он даже не знал, что происходит – пока кто-то не включил радио. Он тоже пытался тогда прозвониться, но не мог. С ним все в порядке, кот Васька передает мне привет и наилучшие пожелания, он вновь приступает к Нашему Общему Делу… С него все как с гуся вода, с Кима, – должно быть, потому, что он один раз уже все потерял и с тех пор разучился обращать внимание на окружающий мир. Я сказал ему, что скоро у него под началом будет целый вычислительный центр – и совершенно законно, но он даже не обрадовался. Видно, не поверил.

Гарик позвонил вскоре после Кима.

– Как ты себя чувствуешь, Лесь? – спросил он, но голос звучал равнодушно, видно, спрашивал просто вежливости ради. Соответственно, и я не стал особенно распространяться.

– Ничего…

– Приходи в институт.

– Лучше бы все-таки завтра, Гарик.

– Это срочно, Лесь.

Голос у него был какой-то не такой – опять политические игры, что ли? Я включил телик. У диктора-мажора на экране был несколько ошеломленный вид.

«Сегодня последовали некоторые перемещения в правительстве. Со своего поста снят директор службы безопасности, в последнее время самовластно присвоивший себе функции председателя Комитета по делам подопечных. Управление комитетом временно взял на себя ранее исполняющий обязанности Окружного Попечителя по делам науки и техники… Снят со своего поста заведующий Бюро агитации и пропаганды, а также несколько других официальных лиц, о чем будет сообщено позднее. По некоторым сообщениям, начинается формирование коалиционного правительства с пятидесятипроцентной квотой для людей и с последующими соответствующими изменениями в государственной политике».

Тогда я поймал «Голос», но и по «Голосу» было все то же самое; вот что удивительно. Сроду такого не наблюдалось. Но что-то там проскользнуло такое… я сначала и не сообразил, а потом насторожился. Прибытие Комиссии по правам человека задерживается… на неопределенный срок…

Никаких пояснений.

С улицы раздался гудок – я высунулся в окно и увидел, как к подъезду подкатывает шикарный черный «кондор». Я все ждал, когда из него вылезет мажор, но «кондор» просто стоял и гудел, и я наконец понял, что машину прислали за мной.

Дело шло к полудню, и на улицах уже появились первые пешеходы, даже, кажется, начал ходить городской транспорт. Не то чтобы все стало, как прежде, но как прежде, наверное, уже никогда не будет. Шофером у меня – машину-то выделили мне, большому начальнику, – был человек, но он тоже ничего не знал. Или не хотел говорить.

На проходной Научно-Технического центра стояла вооруженная охрана, чего сроду не было, но меня пропустили без всяких проволочек. Шахта лифта была вся разворочена, и в ней возилась бригада – они демонтировали воздушный лифт. В холле громоздилась здоровенная клеть, загораживая дорогу. Люди и мажоры сновали по лестнице – движение почище, чем на Проспекте Дружбы субботним вечером… Какой-то мажор, одолев два пролета, устало привалился к стене да так и застыл, уставясь в пространство… да что тут происходит в самом деле?

Гарик сидел в кабинете. Он тоже выглядел паршиво, видно, тяжелые выдались деньки. Но, увидев меня, привстал и сказал:

– Привет, Лесь.

– Что тут творится, Гарик?

– Реформы, – рассеянно ответил Гарик, – а если что не так, сам командуй. Мое дело – передать тебе все полномочия. Ключи от сейфа, шифры, личные дела…

– Ради этого ты меня вызвал? Я еще и хожу-то с трудом, знаешь ли…

– Я тоже, – сухо сказал Гарик, и я вдруг понял, что он не вышел мне навстречу из-за стола только потому, что побоялся упасть. – похоже, тебе сразу придется приступать к работе, Лесь.

– Что все-таки стряслось, а, Гарик?

Он помолчал. Потом сказал:

– Знаешь, почему нет доступа к теме «Австралия»?

– Откуда ж?

– Ну, так теперь у тебя есть доступ. Даю тебе два часа.

– Я… не понимаю.

– Потом поймешь. Возьми материалы и убирайся. Все, что ни попросишь, тебе предоставят. Все.

– Но я…

– Выметайся, сказано тебе! – рявкнул Гарик, и я вышел, нагруженный пыльными папками с надписью «для внутреннего пользования».

* * *

Уже спустя полчаса я велел, чтобы развернули бактериологическую лабораторию, а при Центральной поликлинике еще и диагностический центр. К вечеру выяснилось, что источником инфекции является вирус. К утру – что вероятность заболевания злокачественным энцефалитом у мажоров – стопроцентная. И что смертность также составляет практически сто процентов… Тогда, в незапамятные времена, в Австралии не уцелел никто.

Выжили только те гранды, которые оказались за пределами континента раньше, чем там разразилась эпидемия.

Не знаю, почему они засекретили этот материал. Должно быть, просто не хотели демонстрировать перед нами свою уязвимость. Ведь ни одна эпидемия, какой бы тяжелой она ни была, не косит людей стопроцентно. Видимо, все дело в этом. Они стыдились своей слабости.

Я попытался связаться с Гариком, но его увезли еще вечером. И мне некому было рассказать о том, что я вычитал в этих материалах. Например, о том, что со времен той эпидемии нигде – ни на островах, ни на материках, – нигде не было зарегистрировано ни одного случая злокачественного энцефалита. И о том, что методы борьбы с ним до сих пор не разработаны.

Если бы они не были такими скрытными, подумал я, если бы они позволили людям заняться исследованиями – быть может, удалось бы найти вакцину… наверняка в Австралии этот вирус все еще существует – в латентном состоянии или же в измененном – у каких-то родственных грандам видов… его прививали бы мажорам, как мы прививаем себе коровью оспу…

Правда, недавно американцы рискнули… запустили в Австралию группу Шапиро… монолитную экспедицию, в которой не было ни одного мажора. Может, вирус пришел оттуда?

Или Шапиро должен был развернуть там бактериологическую лабораторию, а все эволюционистские разработки были лишь прикрытием? Мажоры предпочли препоручить исследования людям, потому что не могли надеяться на себя.

И тут я вспомнил о Шевчуке.

То есть, вероятно, сначала я вспомнил о Себастиане – там, под домашним арестом, слабеющем, не понимающем, что с ним происходит… почему так плохо, почему так темно вокруг… почему он совсем один… Человеческая обслуга, скорее всего, разбежалась – и на том спасибо. Они там, в Правительственном корпусе, держат уж совсем беспардонных холуев, а что для холуев слаще слабости прежних хозяев?

Я даже удивился – как это я раньше не додумался? Ведь если кто и может что сделать, так это Шевчук. Беспринципный тип. Циничный подонок. И совершенно блистательный бактериолог. Он наверняка продается – что бы он там ни твердил о своей ненависти… дорого продается… но продается.

Самый шикарный автомобиль – на Петра-реформатора… И все что угодно, вплоть до моей нынешней должности. Он честолюбив… и азартен… он согласится.

Я бы сам за ним поехал – но боялся опоздать к Себастиану. Позвонил в Центральный госпиталь, но его туда не доставили… как я и думал. Там даже не все койки были заняты. Я не осуждаю людей – после той ночи никто бы сейчас и пальцем не пошевелил ради мажора.

Я вызвал машину.

* * *

Правительственный Центр напоминал морг – холод и пустота. Какой-то мажор лежал сразу за оградой – грязная, бесформенная кучка перьев… Я не стал задерживаться – только перевернул его лицом вверх, чтобы убедиться, что это не Себастиан.

Никакой охраны, разумеется, не было.

Если так пойдет дальше, скоро начнутся грабежи, подумал я. Весь Нижний Город хлынет сюда – разделаться с ненавистными угнетателями. Нужно будет сказать Гарику, чтобы не снимал кордоны, – и тут же сообразил, что и это решать придется мне.

Я впервые оказался на территории Правительственного комплекса, и ориентироваться мне было трудно – пока я не отыскал в комендатуре регистрационные книги. Они тоже числились «Для служебного пользования», но помощник коменданта, который оказался человеком, пребывал в такой растерянности, что с радостью вручил их мне, когда я предъявил свое новенькое удостоверение. Я велел ему выставить охрану на проходной и бросить вспомогательное подразделение, которое, как выяснилось, квартировалось на территории комплекса, на временную изоляцию Подола. Фактически я шел по стопам нашего благодетеля Аскольда, но времени на угрызения совести не оставалось… После разберемся.

Себастиана я отыскал там, где и рассчитывал, – в цокольном этаже жилых кварталов… Дверь в квартирку – они тут были крохотные, ничего шикарного, – была заперта снаружи. Я выбил ее ногой – на доске у вахты наверняка висели ключи, но отыскивать нужный не было времени.

Он был еще жив. И в сознании.

Он узнал меня по шагам – огромные глаза смотрели в одну точку.

– Это ты, Лесь? – спросил он. – Почему-то так темно…

Я сказал:

– Я знаю.

Объясняться не стал – просто поднял его на руки и понес к машине. Только тут я впервые понял, до чего ж они хрупкие – мажоры; он весил вдвое меньше, чем весил бы человек его роста. Хрупкие птичьи косточки…

– Гарик сказал, что он тебя приведет, – бормотал он тем временем. – Я ждал-ждал… телефон отключен…

– Просто Гарик сейчас очень занят.

Надеюсь, они успеют разыскать Шевчука… А он – согласится приехать. Я не верил в немедленное чудо, но мало ли…

– Сейчас уже все в порядке, да, Лесь? – спросил Себастиан.

Я сквозь зубы ответил:

– Более или менее.

Шофер ни с того ни с сего отказался везти мажора, а у меня не было времени его уговаривать… Попросил его завести машину и рванул сам – до этого никогда не управлял автомобилем, только видел, как это делали другие. На лицензию могли рассчитывать лишь профессионалы – таксисты да водители служебных машин. Черт бы побрал этих высокомерных идиотов – и то недоверие, которое они издавна питали к техническим способностям человека.

– Что-то не то происходит? – спросил Себастиан с заднего сиденья. – Радио не работало, но я…

– Потом… – торопливо ответил я. Чуть было не врезался в лениво вихляющийся трамвай, вовремя вырулил на тротуар, благо пешеходов не было… – Позже…

– Куда мы едем?

– В Институт.

К тому времени, как я привезу его, все помещения биологического сектора будут переоборудованы под полевую бактериологическую лабораторию и клинику первой помощи. С лучшими специалистами со всего Города – людьми, разумеется. Злокачественный энцефалит видоспецифичен. Человеку опасаться нечего.

Я приехал как раз вовремя, чтобы увидеть, как в холле выставляют палатки. Лифт – обычный лифт на скрипучих тросах – уже работал, перетаскивая наверх оборудование. Вот это темпы!

Тимофеич сидел на вахте – увидев меня, он встал и попытался отдать честь. Я вновь подхватил Себастиана, и, поскольку лифта было не дождаться – там, наверху, из него что-то выгружали, пробежал к лестнице, крикнув на бегу:

– Шевчук приехал?

– Кто-то приехал, – неопределенно ответил Тимофеич, – теперь разве документа допросишься…

Шевчук был в лаборатории – он стоял, заложив руки в карманы новенького хрустящего белого халата, и лениво озирался по сторонам.

– Мне б такие агрегаты, – сказал он, увидев меня, – уж я бы развернулся.

Я положил Себастиана на затянутую пластиком койку у стены. Он застонал и пошевелился. Я обернулся к Шевчуку.

– Валяй, действуй. Разворачивайся. Это все – твое.

– Да зачем теперь?

Я оторопел.

– Что значит – зачем? Ты что ж, не видишь, что творится?

Шевчук придвинул к себе стул и уселся на него верхом, положив руки на спинку.

– А что, собственно, такого творится, Лесь? Для людей эта штука неопасна. А эти…

Только тут я сообразил, что Себастиан вполне может быть еще в сознании.

– Да тише ты!

– А. – Он обернулся, поглядев на скорчившуюся на койке жалкую фигурку. – Надо же… так с ним и таскаешься… Просто не разлей вода парочка… смотреть больно. У тебя к нему особый интерес, да?

Я шагнул к нему и схватил за ворот.

– Скажи это еще раз, сукин ты сын! Зубы за свой счет вставлять будешь!

Шевчук пожал плечами.

– Ну, так пардон. Выходит, ты у нас просто верноподданный.

– Да плевал я на все. Но чем ты лучше их, скажи на милость, если все они для тебя – мусор? Все, без исключения?

– Потому что, – холодно сказал Шевчук, – они и есть мусор. Паразиты. Ты их жалеешь? Да ладно тебе, Лесь.

Зазвонил телефон. Лаборант, возившийся у вытяжки, поднял трубку.

– Вас.

– Послушайте, начальник… – кричал откуда-то издалека прерываемый помехами далекий голос, – еще немного, и они сметут кордоны… тут такое творится. Мы дали предупредительный залп, но…

Сейчас они хлынут в Верхний Город – озлобленная, обезумевшая толпа, жаждущая только одного – крови… Будь гранды еще в силе, они сумели бы их удержать – многовековое почтение не так-то легко отринуть в один миг, но сейчас они не способны даже защищаться…

– Удержите их.

– Но…

– Огонь на поражение. Всю ответственность беру на себя. На поражение.

– Ясно, – казалось, с облегчением произнес комендант.

Кто-то вырвал у меня из рук телефонную трубку. Она повисла на шнуре, неразборчиво квакая.

– Ты с ума сошел! – прохрипел Шевчук.

– Ты делай свое дело. Тебя это не касается.

– Очень даже касается, ты, мерзавец! Неужто ты думаешь, что я пальцем пошевелю…

– Адась, – умоляюще сказал я, – послушай… они ж тут все сметут… никто не уцелеет. И мы в том числе. Может, с нами так оно и надо, но остальные-то при чем?

– Остальные не лучше, – холодно сказал Шевчук.

Я провел рукой по лицу – все болело, все избитое тело, пошевелиться было больно… до сих пор я этого как-то не замечал.

– Адась, послушай… Как ты думаешь, почему свернули акцию? Это все он, Себастиан… Он ради нас на такое пошел… Не заслужил он смерти, да еще такой смерти. Ну чего ты хочешь? Центр? Забирай! Любой пост, любую должность? Все!

– А кто мне ее даст, эту должность? – полюбопытствовал Шевчук. – Ты? Да кто ты такой – Петр-реформатор? Да я от тебя и гроша ломаного не возьму.

Он помолчал.

– Акция… Да плевал я на эту акцию. Они уже когда эту акцию разворачивали, обречены были. Еще пару дней – и все… Торопился я здорово, это правда, все на карту бросил… еле успел.

– Еле успел?

– А ты думал? Двадцать лет голубей разводил…

– Адась…

– Ну что – Адась? Что ты на меня уставился? Нет на эту штуку управы. И не было никогда…

– Сыворотка…

– Да какая сыворотка? Они за сутки сгорают, какая тут сыворотка? Нет, все чисто будет, Лесь. Аккуратно будет. Почти стопроцентная смертность. Никакой тебе пугачевщины, ничего.

– Ах ты…

Я совсем забыл про Себастиана – и вздрогнул, когда он вновь пошевелился на своей койке. Подошел к нему.

– Ну что ты?

– Мне холодно, – пожаловался Себастиан.

Я накрыл его одеялом.

– Потерпи, парень. Потерпи.

Мажор поднял на меня глаза – их уже начала затягивать мутная пленка.

– Я умираю, да?

Я промолчал.

– Мы – все умираем? Все?

– Мне очень жаль, Себастиан, – с трудом выговорил я, – очень жаль!

– Вот она, свобода, – проговорил за моей спиной Шевчук, – ты это понимаешь, Лесь!

Я от плеча размахнулся и ударил его по скуле. Он замычал и бессмысленно вытаращился на меня. Тогда я ударил еще раз – в кадык и почувствовал, как что-то хрустнуло под моими пальцами. Шевчук сполз по стене и закрыл глаза.

– Лесь… – едва слышно сказал Себастиан, – не надо.

Похоже, я сломал ему гортанный хрящ, Шевчуку. Значит, он тоже умрет, подумал я. Почему-то меня это не обеспокоило. Значит, так и надо. Мы все разделим их участь…

– Свобода или смерть, да? – пробормотал я. – Не бывает свободы, Себастиан, не бывает. Только смерть.

Нужно отозвать оцепление – пусть их… хватит… смертей.

Телефонная трубка все еще болталась на шнуре, медленно поворачиваясь вокруг своей оси. Я подошел, положил ее на рычаг – и телефон тут же зазвонил – пронзительно, настойчиво.

Я вновь поднял трубку.

– Да.

– Что происходит, Лесь? – спросил Ким. – Они падают на улицах… Я едва пробрался сквозь оцепление – там черт знает что творится. В Нижнем стрельба. А по телику говорят – эпидемия…

– Это не эпидемия, – сказал я, – это пандемия. Нет больше грандов. Нет и никогда не будет. Мы остаемся одни, Ким. Совсем одни. Как в твоей программе. Нашей с тобой программе. Одна большая похоронная команда.

– Паршиво, – равнодушно сказал Ким. – Кстати, насчет программы.

– Да?

– У нас уже есть космические корабли, знаешь?

Я сказал:

– Ни фига себе… А докуда ты дошел?

– До второй половины двадцатого. Но, Лесь, это какой-то кошмар.

– Что значит, кошмар?

– Да черт его знает. Наверное, я все же где-то ошибся. Две мировые войны. Что-то около ста миллионов…

– Что, всей популяции? Так ведь и сейчас немногим…

– Да нет же… погибших. А чего ты хотел? Такие темпы развития – с ума сойти можно! Авиация, ядерные технологии – помнишь эти разработки в двадцатые. И все – в войну. Все ресурсы, все…

– Погоди, – сказал я, – сколько погибших?

– Сто миллионов. Или больше. Сплошная резня, Лесь. Как ни крути – резня… Я уж и так, и так… Нет никакой объединенной Евразии… все перегрызлись.

– Наверняка ошибка, – сказал я. – Попробуй еще.

– Не могу… свет отключили. Похоже, электростанция накрылась. АТС наверняка тоже вот-вот крышка. Я пошел, ладно, Лесь? Им наверняка сейчас люди понадобятся.

– Ладно, – сказал я, – все это уже неважно.

Себастиан тихонько застонал, и когда я обернулся, то увидел, что он смотрит на меня своими глазищами.

– Все хорошо, да, Лесь?

– Да, – ответил я, – все хорошо.

Июль – сентябрь 1999, Москва

Послесловие

Нечто скрывает свой подлинный облик, предстает привычным и обыденным, храня в себе потенцию иного, подлинного, – но доступного лишь детскому зрению, или смутной догадке, или экстремальному переживанию, – или просто мерцающего на грани зрения, в зоне, где реальность на миг сходится с пространством подлинного, тем самым являя свою фантазматическую, низшую сущность…

Собранные в этой книге рассказы Марии Галиной – и более новые, и более старые (вообще здесь представлены тексты, написанные в течение десяти с лишним лет) – описывают мир, существующий на грани реального и сверхреального, мир принципиально обманчивый, всегда готовый – в самый неожиданный момент и самым неожиданным способом – приоткрыть свое второе дно, да так, что мало не покажется никому. При этом писательница отобрала для настоящего сборника рассказы, по преимуществу не укладывающиеся в нормы строгих фантастических жанров (от SF до фэнтези), – хотя, конечно же, в эти нормы не укладывается практически никакая хорошая фантастика. Можно было бы сказать, что перед нами сборник притч, если б это сообщение не было слишком общим – и оттого вполне произвольным. Правильнее сказать, что это – своего рода протоколы экспериментов, поставленных над химерами человеческого сознания, над автоматизмом восприятия, над людской бесчувственностью по отношению к любым аспектам окружающего мира, не вписывающимся в предустановленные модели и чертежи. Протоколы четкие, беспощадные, как правило, не оставляющие надежды на благополучное разрешение когнитивного конфликта.

При этом важно: степень искаженности мира в этих рассказах различна – от зыбкой, ужасающей, но не подкрепленной ничем, кроме рассуждения, догадки («Краткое пособие по собаководству») до постоянного, неотменимого существования в принципиально чужеродном мире («И все деревья в садах…») – и это лишь крайности. Инобытие может проступать постепенно («Красные волки, красные гуси»), может быть постоянным двойником реальности («В плавнях»), может оказаться, напротив, основой мироустройства, более реальной, нежели обыденно созерцаемый мир («Юго-западная железная дорога»)… Мир может быть не разделенным на подлинное и кажущееся, но просто ветвиться альтернативно, однако здесь окажется, что каждая новая вариация не лучше предыдущей («Заплывая за буйки»)…

Излюбленный сюжетный механизм галинской малой прозы – недоуменное, постадийное вхождение посюстороннего человека в пространство инобытия, одновременно могущее быть и прозрением, и погружением в бред, галлюцинаторный морок (эта двойственность хорошо прочитывается, к примеру, в рассказе «Ящерица») – имеет, однако, дополнительный уровень прочтения. Это – столь частая у Галиной аллюзивная подоснова ее текстов, их нацеленность на критическое переосмысление архетипических структур, литературных конструкций, мифологических основ… Избегая разговора о постмодернистской вариации фантастического, нельзя не сказать о том, что сам разворот некоего канонического сюжета или классической формы на 180 градусов подчас позволяет вскрыть в них непредвиденные смыслопорождающие ресурсы. Иногда это может представать занятной, не более, игрой, подобно истории об Иване Сергеевиче Тургеневе как волке-оборотне («Спруты»), но чаще здесь возникают нешуточные, очень тонкие возможности продемонстрировать явственную несовместимость обыденного и инобытийного – не образов мира даже, но собственно языков описания.

Так, в рассказе «Красные волки, красные гуси» глубинное дискурсивное противоречие между оптимистически-благодушным стилем «дневника натуралиста» и неомифологическим пространством реального странствия того же самого натуралиста в туземной дыре создает контрапункт повествования, вскрывая фантастичность или, скорее, ложность автоматизированного очеркового языка по отношению к вырывающейся за пределы возможного понимания безумной архаической подлинности. Эффект здесь создается именно на уровне стилистического противоречия, означающего ни много ни мало, как несовместимость предъявленных картин реальности.

Или в «Юго-западной железной дороге», где Оберон и Титания, как им и положено, казалось бы, появляются в важнейшей из альтернативных форм миропорядка – сновидческом пространстве, на деле же оказываются существами значительно более настоящими, нежели спящие пассажиры поезда (нельзя не отметить и тот вклад, который Галина внесла этим рассказом в столь богатый на мифологическо-притчевые трактовки железнодорожный мотив).

В рассказах Галиной (как, впрочем, и в известных читателю ее повестях и романах – «Волчья звезда», «Глядящие из темноты», «Гиви и Шендерович», «Хомячки в Эгладоре», «Малая Глуша») – вне зависимости от модельно-жанровой подосновы текста (будь то научная фантастика или «магический реализм»), – как правило, обманчивой, играющей роль отвлекающего маневра, – эффект строится на максимальной достоверности происходящего – но достоверности не канонического хоррора, а ужасом проникновения иного именно в наше мелочное и выморочное здешнее существование, с кухонными дрязгами, неурядицами на работе, подгоревшей едой, сексуальными комплексами, поиском денег… Живой и точный диалог, точная характеристика персонажей – те инструменты, что Галина бестрепетно отбирает у литературного мимесиса, дабы отразить неотражаемое. Как правило, ей это удается.

Данила Давыдов

Content

Мария Галина
Красные волки, красные гуси (сборник)

Сержант Ее Величества

Заплывая за буйки

Спруты

И все деревья в садах…

Контрабандисты

Красные волки, красные гуси

Юго-западная железная дорога

В конце лета

Краткое пособие по собаководству

В плавнях

Ящерица

Прощай, мой ангел Повесть

Послесловие