Владимир Ераносян

Фронтмен

Шоу состоится, во что бы то ни стало…

Заказная вечеринка? Поручите это профессионалу.

Все описанные в книге события намного реальнее того, что произошло на самом деле…

— Сколько Киркоров стоит?

— Сорок евро за сорок минут. За эти деньги возьмите лучше "ВИА Гру" и «Аварию» разом.

— Нет уж, спасибо, я уже один раз из-за виагры в аварию попал. Знаешь что, давай свои «Корни» за десятку и этого бонусом, как его, шаржиста. Но только пусть самый лучший будет, этот, как его, Никас Сафронов…

— Сейчас с ним свяжемся, думаю, проблем не будет.

— И это, мероприятие будет на Рублево-Успенском, в ресторане «Политика», политик нужен какой-нибудь известный. Только не Митрофанов. Он ведущим у меня…

Из телефонного разговора сотрудника праздничного агентства с VIP-клиентом

* * *

Ночная работа имеет плюсы. Припарковать машину в Москве реально только ночью. Я подъехал к отелю «Холидей Инн» на Сущевском без пробок и посмотрел на часы. Ровно через час начиналось мое шоу в самом большом катране Москвы, работающем, невзирая на запрет игорной индустрии. Коррупция расцветает, когда декларации о борьбе с ней произносятся как речевки…

Нужно было поторопиться, чтобы все успеть…

Модель из Могилева или из Магадана, из головы место ее рождения безвозвратно вылетело — моя новая фаворитка, имя которой я пока не запомнил, ждала меня на восьмом этаже в весьма бюджетном по московским меркам номере. Я не печатаю деньги — это прерогатива Национальной резервной системы США. Если им надо купить элиту какой-нибудь страны — они могут просто напечатать новый тираж зеленых. Мне же покупки стран были не к чему, достаточно было провинциальных монекенщиц. Они намного дешевле. Так что клише для фальшивого станка мне не требовалось.

По телефону я сообщил ей, что времени в обрез. Это означало, что ей следовало подготовиться к моему визиту.

Молодка знала о моих пожеланиях, ведь я слыл «визуалистом», а эстетам незачем глубоко конспирироваться, особенно если они гетеро. Итак, когда я вошел, на ее ногах уже красовались тупоносые лакированные босоножки, а на теле — нижнее белье. Конвульсирующим при упоминании брэндов и лэйблов надо обязательно знать, что на ней были босоножки «Прада» и нижнее белье «Агент Провокатор» от Джо Корра. Дочитав данный абзац, любители мишуры могут спокойно закрывать книгу. Надписи на ярлыках моих рубашек им было бы читать гораздо интереснее, чем литературное произведение амбициозного автора…

Я же приступаю к повествованию основной фабулы, рассчитывая на глубокомысленного читателя, даже если он из узкого круга. Всегда стремился к широкой известности в узких кругах… Претендую на внимание, если не мельпомены в купе с богемой и бомондом, то хотя бы близких родственников, друзей и безнадежных романтиков, ищущих любовь.

…Похоже, я лукавил и все-таки замахнулся на массового читателя… Ладно, массы, уговорили. Для вас моя книга. В один прекрасный день читатель меня поймет и наградит своей любовью…

Начинаю… На девушке был минимум одежды.

— Отлично, — оценил я. Моя оценка ничего мне не стоила. Поэтому я добавил, — С плюсом! — Это все равно, что выставить оценку фотографии на «Одноклассниках». Вот где щедрость не знает предела! Она может дойти до гипертрофированного уровня, когда ты начинаешь дарить виртуальные подарки незнакомкам. Главное, вовремя остановиться.

Приплачивать наяву моделям приходилось лишь на шоу. Причем из своего кармана. Модели получали по 150 баксов за розыгрыш. Фаворитки — в два раза больше. При этом они априори не считали себя проститутками. А следовательно, в какой-то момент превращались в попрошаек.

Я снова посмотрел на часы.

— В нашем распоряжении полчаса. Время пошло. Поехали!

…Мы занялись тем, что принято называть любовью, и что не имеет к любви никакого отношения. Дефицит времени не оставил двуспальной кровати ни малейшего шанса быть использованной по назначению. Горничная оценила бы мою аккуратность. А если бы она была хороша, и у меня бы завалялся лишний часок, то и все остальное. Внесу поправку — перед любым делом надо хорошенько выспаться, тогда гормоны пребывают в гармонии даже у гармониста…

Когда я оделся, меня уже не в первый раз спросили про обещанный ноутбук фирмы «Эппл-Макинтош». Эта девушка одинаково хорошо справлялась с антагонистическими вещами — великолепно расслабляла перед шоу и сильно раздражала по жизни. А еще она брызгалась моим мужским одеколоном, не смотря на то, что намедни я подарил ей женские духи.

— Так ты дашь мне деньги на ноутбук?

— Как это грустно… — выронил я, — ты же только что кричала, что тебе было хорошо.

— Да, ты классный, и что с того?

— Значит, я тебе ничего не должен.

— Но ты же обещал!

— Ладно, в следующую субботу гарантирую.

— Ты не выполняешь обещания, а только гарантируешь их!

— Хочешь, чтобы я пообещал не гарантировать свои обещания? — почти проглумился я, пустив в ход проверенные уловки.

— Нет… — захлопала глазами модель, поставленная в тупик моей софистикой.

— Я всегда что-то преувеличиваю, когда разговариваю с девушками. При этом я никогда не отказываюсь от того, что я обещал. Но заметь, сроки выполнения обещаний мы не устанавливали…

— Значит, ты врун?! А тебе бы было приятно, если бы девушки врали тебе?

— А бывает по-другому?

Я захлопнул за собой дверь и понесся на шоу, застегиваясь на ходу. По дороге я силился вспомнить имя юной модели из Могилева или Магадана, но вспомнил только то, что она уроженка Кагалыма. Высокая брюнетка с идеальным, ухоженным за деньги многочисленных спонсоров телом. Она всегда прощала мне грубость и довольствовалась малым. Видимо понимала, что мне есть на кого транжирить деньги, и что она может легко выпасть из обоймы, потеряв вполне осязаемый приработок, ежемесячные подарки, романтические ужины и приятные уикенды за городом. Поездок за рубеж я ей не обещал. Или обещал? Кому-то точно обещал. Но та была не из Кагалыма, а, кажется, из Симферополя. Нет, из Севастополя…

Краем уха я услышал ругань за дверью. Симптоматично, но проклятия звучали не в мой адрес. Она уже разговаривала по телефону с кем-то, кто ждал ее в отеле «Арарат Хайат»:

— Ты обещал деньги на ноутбук! Шестьдесят тысяч! Ладно, не ори! Еду!

Однозначно, в отношениях с мужчинами брутальная любовь для крошки была вторичной субстанцией, она чувствовала это всем своим нутром на молекулярном уровне. На этом уровне ей не было равных. Я же надеялся, что уже перешел на следующую ступень, в высшую лигу, в первый дивизион… Но всякий раз, наталкиваясь на один и тот же барьер, когда очередная подружка выходила за рамки over draft,[1] я понимал, что game over.[2] И я начинал сначала, с того самого примитивного этапа, который уже проходил не раз, но так и не уяснил, что застрял там навсегда.

С Тверской я свернул на Гоголевский бульвар, затем на Сивцев Вражек и Садовое, поворот у «Спортмастера» перед Лотте Плаза, и я — с тыльной стороны казино. Перед шоу я забежал на «ресепшен» спросить:

— Для меня ничего?

— Есть конверт. Курьер только что доставил.

Это был пригласительный билет на День Рождения. Читать, на чей именно, было некогда. Оставалось две минуты.

— Прошу уважаемых игроков опустить свои билеты с номерами клубных карт в лототрон, — объявил я в микрофон, — Шоу начинается…

В этот раз шоу закончилось провалом. Едва ощутимым. Не полным. Без потерь и недовольных. Просто яйцеголовые техники перемудрили с реквизитом. В общем, фиаско кроме меня никто не заметил. Из всех задействованных артистов и обслуживающего персонала переживал только автор. Для меня ведь любое шоу, как ребенок.

Не все коту масленица! Зато какую идею загубили… Но шоу всегда можно модифицировать! И продолжить с той же начинкой, но под другим соусом. На то оно и шоу, чтобы продолжаться!

Я не очень-то хотел идти на это мероприятие. Это был День рождения девушки по имени Оля Волгаева, которую я совсем не знал, но, как мне шепнули по секрету — она знала меня. Ничего удивительного, если она хотя бы раз бросала фишку на анте. В московских катранах, как ранее в казино, меня узнавала каждая собака. А так как людей там обитает весьма ограниченное количество, то меня знали почти все, во всяком случае завсегдатаи — крупные игроки. Еще бы, ведь когда-то я был фронтменом — арт-директором крупнейшего казино на новом Арбате. Эти благословенные времена закончились резко — 1 июля 2009 года, когда закрыли казино… Я назвал это событие «июльским зеро».

Все, кто был связан с этим бизнесом, перестали «включать надменного», а фронтмены казино в одночасье перестали быть лицами публичными. Креатив на шоу теперь был невостребованным. «Селебритис» в качестве ведущих тоже. Чем тише — тем спокойнее. Проход в заведение только по рекомендации. Аналогия напрашивалась сама собой. Когда проституток выгнали с Тверской и Ленинградки, они освоили интернет. В гостиных салонов на ажурных столиках появились визитки с телефонами всевозможных «крыш». Посетители не сомневались, что они «мусорские». Так же и с казино, все работает особенно слаженно, когда категорически запрещено законом. Россия-матушка не раз доказывала миру, что ее нельзя уничтожить. Она неистребима, как непобедима коррупция. Если б Семья не разворовывала транши МВФ, Россия раздробилась бы на гораздо большее количество кусочков…

Самый известный из казиношных фронтменов — Дима Дибров, мой бывший сосед по новоарбатской работе, снова ушел в телевизор. Ему было полегче, чем мне. Ведь он был в чести не только у воротил рулетки и блэкджека. ДД — медийный персонаж, знаковая фигура в интеллектуальных теледопросах. Все понимали, что он не пропадет. Поэтому ему никто и не предлагал подтягивать игроков в катраны. Для этого был я.

Это было противозаконно. Знал ли я об этом. Догадывался. Но верил в коррупцию как в «Отче наш». Плюс кризис, неуверенность в завтрашнем дне. Так что я согласился.

Со временем все успокоилось. Притерлось. Владельцы моего катрана переместились в центр, расширились и поддались моим уговорам возобновить шоу. В лотерейных шоу можно было разыгрывать что угодно. Билеты на них, естественно, выдавались крупным игрокам. Я окунулся в привычную работу. И хотя, публика у нас — не сахар, большинство игроков видело во мне легенду игорного мира с незапятнанной репутацией. В бытность мою креатив-директором и шоуменом казино я отказывался даже от чаевых. Словом, они приходили на мои «Честные шоу».

В основном им было все равно, кто будет раздавать деньги на шоу, лишь бы раздали именно ему. Однако, им было приятно не просто столкнуться с запретным, но и прикоснуться к легендарному. В этом был новый шик. Здесь вновь стали появляться звезды. Без страха быть сфотографированными папарацци. Все функционировало в закрытом режиме, с богемным привкусом нарождающейся свободы, с иллюзией новой оттепели и вожделением элитарного кайфа. Кокаиновые бароны, сутенеры и икорные контрабандисты облюбовали новую точку, когда поняли, что «крыша» здесь надежная. Что никто никого не сдаст.

Смачно затягиваясь «Коибой-эксплендидо», депутат играл в запрещенный блэк-джек. Его ждали две нелегальные проститутки, которые поглощали ложками контрабандную белужью икру, доставленную из Астрахани проверенным трафиком — через коррумпированных таможенников.

Итак, мой верный читатель, настала пора познакомиться. Поверь мне, я тебя уважаю, считаю неглупым, уверен, что ты и сам все знаешь, во всем можешь разобраться. Единственное, на что я искренне надеюсь — что, обнаружив в моем тексте мой главный недостаток — тщеславие, ты простишь меня. Простишь меня за то, что я пытаюсь блеснуть эрудицией. Это действительно так. По мне так лучше блистать эрудицией нежели сверкать голым задом! Еще я козыряю знаниями, порой энциклопедическими. А чем еще козырять кандидату политических наук. Пойми — в моей работе шоумена, в ивент-индустрии необходимо источать лоск и уверенность. Иначе никто не поверит, что любую фантазию, любую мечту клиента ты способен воссоздать наяву, ибо ты волшебник своего дела. Для кого-то ведь мечта дороже жизни. И трудно бывает понять, что Жизнь и есть мечта. Кто поймет, тот и победил. Тот не станет вымерять свои грезы весами жизни… Это пока не про меня.

Меня зовут Владимир. Я промоутер, шоумен и рэпер. Мои тексты для взрослых я читаю сам. Я веду праздники у богачей и торгую звездами…

* * *

Судя по размаху, с которым леди решила отметить свое двадцатипятилетие — эта молодая владелица алого «бэнтли» являлась клиенткой, пусть даже потенциальной, нашего подпольного только для подпольщиков казино. Во всяком случае, поигрывал ее «папик» — уж это я знал наверняка. Тех, кто ставит на анте две фишки по пять тысяч разом нельзя не знать в лицо. Вадик был депутатом, одновременно являясь воротилой пиратского кино и нелегальным продавцом оружия. Оля Волгаева не была за ним замужем.

Вадик — обладатель двухмиллиардного состояния, добрая половина которого могла поместиться в мешки под его глазами, был далеко не молод, лыс плюс сед, и после одного взрыва в конце девяностых передвигался на инвалидном кресле-каталке. Однако он был достойным кавалером, выдернувшим архангельскую красотку из многодетной семьи со злачного заведения господина Ван Ли Хана на Спиридоновке, того, что по праву считается самым дорогим публичным домом в Первопристольной и безмятежно функционирует по соседству с одним из зданий ФСБ. Так же безмятежно, как наш катран напротив… Ой. Не буду «палить» владельцев. Хотя, конечно же, Оля до сих пор утверждала, что до знакомства с Вадиком работала танцовщицей стрип-шоу. Но ведь танцовщицы должны танцевать, а не работать…

Вадик был игроком со стажем. Сладким, так как его стаж никак не влиял на его игровые способности. Видео-наблюдатели из мониторки рыдали от смеха, когда Вадик входил в раж и делал сплит на шестерках против туза у дилера. Казиношники всегда ждали его с нетерпением и распростертыми объятиями, зная о неограниченном финансовом ресурсе господина Гараева, о котором было доподлинно известно то, что в девяностые он многим помог, и теперь все с благодарностью помогали ему, пополняя счета принадлежащего ему благотворительного фонда с убаюкивающим РУБОП названием "Пенсионер".

Как-то мне сообщили, что Вадик Гараев затаил на меня личную обиду. Это произошло в тот злополучный день, когда я не забросил лотерейные билеты Вадика в лототрон. Но таковы были правила, и я тут ничего не мог поделать, ведь Вадик опоздал на целый час. Подкатился по-тихому к сцене, уставился на меня, словно я ему чем-то обязан и должен немедленно остановить розыгрыш. Я остался непреклонен. Вадик так же по-тихому, без скандала уехал в направлении лифта и покинул казино.

Дежурный менеджер поведал мне задним числом, что на этот раз билетов у Вадика было больше всех, и он в уме уже подбрасывал ключи от роллс-ройса, что он наверное сильно обиделся на весь персонал игорного заведения и необратимо потерян для казино.

Я приготовился к выговору или штрафу. Ведь с Вадика сдували пылинки даже, когда он запускал пепельницу в дилера и тушил бычки об официантов, когда он орал на пит-боссов благим матом и требовал из ресторана блюда, которых не было в меню. Он стучал руками по небоскребам стеков с оранжевыми фишками с такой силой, что они крошились. Но ему все равно меняли их на кэш и раскланивались всякий раз, когда он уезжал. И я осмелился обидеть такого клиента…

Однако господин Гараев появился уже на следующий день и прокатал очередную порцию своего несметного состояния. Поистине, он как курочка сносил в казино золотые яички… Я подавил в себе гордость и подошел к нему с извинениями, но он никак не высказал своей обиды и тем более неприятия. Да, и его окружение не проявило никаких признаков агрессивности. На вопрос, не слишком ли он расстроился, не став обладателем главного приза, он технично отшутился:

— Роллс-ройс у меня итак есть. «Фантом». Пылится в гараже.

— Я слышал о Вашем парке из семнадцати автомобилей. В русской версии «Форбс» о них писали. У меня одна машина — и то головная боль. Сигнализацию спутниковую поставил, но говорят, что угонщики просто прячут машину в бетонку. А там сигнал не ловится.

— А у тебя, я слышал, «мерседес» новый?

— У Вас хорошие информаторы. Да, спасибо новогодним халтурам, пахал как папа Карло — приобрел мечту всей жизни. Я ее заслужил. Начинал с вишневой девятки — дорос до вишневого "мерседеса".

— Поздравляю, есть хорошие машины, а есть «мерседес». Спутниковая сигнализация — вещь надежная. Никто у тебя твой «мерин» не угонит. Это я тебе гарантирую…

— Ваши слова да Богу в уши.

— Я атеист, — резко отрезал он, на секунду посуровев, затем, вернувшись к предмету беседы, добавил, — Ну что, конь у тебя теперь вороной, пора невесту воровать.

— Пока сердце ни к кому не лежит, — посетовал я вслух, — Все какие-то алчные.

— Хочешь, поможем тебе подобрать достойного человечка, женим тебя.

— Не думаю, что у Вас это получиться. Среди Ваших поклонниц замечены одни модели, танцовщицы, да амбициозные начинающие певички. Этого добра у меня самого хватает.

— Ты прав, мы оба не там с ними знакомимся. В этом вопросе я тебе не помощник, мне за тобой не угнаться.

— Да, как говориться, хочешь нас остановить — сперва попробуй догнать.

— Будь здоров… — бросил Вадик на прощание и проследовал в зарезервированный для него стол для покера.

Вот и все, такой состоялся незамысловатый разговор. Возможно, я был не совсем корректен в выборе слов и не к месту вставил этот долбаный афоризм, особенно в контексте инвалидности моего собеседника, но, что сказано, то сказано. Во всяком случае, откровенность нельзя расценивать как грубость. Это раз. А во-вторых, я ему не лакей, а он мне не барин.

И вот неделю назад Вадим Гараев обратился ко мне за помощью в организации закрытой вечеринки в окрестностях Рублево-Успенского шоссе. Причем обратился лично, подъехал, как водится, на своей автоматической каталке и запросто, без тени заносчивости, спросил:

— Ты же дружишь с ребятами из "Камеди"?

— Да, когда-то именно я инициировал рождение этого шоу — посвященные знают.

— Сможешь их притащить ко мне на вечеринку?

— За Ваши деньги — любой каприз, уже неоднократно их возил. Вам кто конкретно интересен из ребят?

— Все.

— Нет проблем, — ответил я, и Вадик пожал мне руку. По-приятельски. Он улыбнулся. И эта улыбка не показалась мне натянутой, словно, нарисовалась она на устах закадычного друга.

А вчера курьер доставил мне приглашение на юбилейное торжество его пассии. Значит все действительно в порядке. Он же умный человек и не держит на меня зла. К тому же, он знает — я всего лишь честный шоумен, по большому счету я ничего не решаю… Он наверняка забыл о том нелепом инциденте. Такие люди не мелочатся, ведь скорее всего, я для него — пустое место. Он олигарх — я обслуга. Так он считает. Высокооплачиваемая, но обслуга. Хотя, наверное, он меня уважает. Иначе, зачем бы я понадобился ему на празднике его возлюбленной в качестве гостя…

* * *

…Вадик захотел построить для своей Оли волшебную страну Оляндию. Праздник, идеально спланированный и даже отполированный престижным ивент-агенством «В-ера промоушен», должен был состояться в семи километрах от Московской кольцевой автодороги, в небезызвестной деревне Барвиха, на огороженной высоченным кирпичным забором территории замка барона Майендорфа… Я попал туда, миновав два кордона, и предъявив свой паспорт сперва круглолицым ментам из отдела вневедомственной охраны, а потом лицензионникам Вадика из его "лички".

Замок постройки времен Александра Третьего стоял на балансе Управделами Президента. Седовласые дворники выглядели здесь как ветераны спецслужб. Перед началом праздника они чинно расхаживали по аккуратно выстриженным аллейкам, нехотя нагибаясь за редкими окурками, словно внутренне сожалея, что это не замаскированные передатчики, и педантично укладывали немногочисленный мусор в компактный контейнер.

Скрипу тормозов предшествовал вонзившийся в сравнительную умиротворенность аперитива рэп-сингл «Цыпа»:

Давай, про любовь цыпленку не лги!

Ему хочется жрать — такие пироги!

Ему не стать ни петухом, ни курицей,

Он рос без гувернантки, на улице!

Цып, цыпа-цыпа, е! Гоп-стоп!

Цып, гули-гули. Ё! Хип-хоп!

Не буду я вам читать белиберду

Про сюси-пуси. Мой текст про еду!

Про простую еду, не жратву с кабака,

Им не сделать из меня цыпленка табака!

А вокруг одни мажоры — они обжоры!

Ведут типа светские они разговоры…

На столе фуагра, ананасы и опята

И зажаренные без костей цыплята…

Рады, что им не стать петухами,

Но им не повезло — их съедят с потрохами…

Со словами "Заклюют цыплят продажные курицы, которые не знают законов улицы…" именинница появилась на своем двухдверном «бентли», припарковав его прямо у фронтона замка. Фасад строения украшал огромный портрет виновницы торжества кисти новомодного Даниила Федорова, чьи картины стало иметь престижно в лучших домах Рублевки и Новой Риги сразу после того, как живописцу заказала свой портрет Памелла Андерсон, а за ней вся первая десятка русских топ-моделей. Бэнтли на фоне подсвеченного портрета шикарной блондинки смотрелась вполне органично.

Видео-операторы с камерами хай-дифинишен стоимостью в миллион каждая застыли в ожидании появления «принцессы». Такая аппаратура сгодилась бы и для съемок полнометражного кино! Я поймал себя на мысли, что конечно сэкономил бы на видеосъемке, использовав обычную «цифру», но у богатых свои причуды. Наверняка именно эти причуды и привели в 17-ом к революции.

Передвижная телестанция транслировала происходящее в режиме «он-лайн» на несколько десятков проекционных и плазменных экранов, коими был усеян не только шатер на двести посадочных мест, установленный перед фонтаном, но и обе части строения, включая гостевой флигель.

Лакей в расшитом золотом камзоле открыл дверцу алого «бентли», и Оля выпорхнула в своем газовом платьице цвета мутной бирюзы, побудив мужчин к облизыванию, а женщин — к зависти. Эта загорелая блондинка напомнила мне кубинское манго, наполненное соком настолько, что вкусивший его не почувствовал бы мякоти, даже если бы проглотил шкурку. После выездной акции на остров Свободы, где мулатки, креолки и тригеньи воспринимали меня как мороженое, я на время научился сдерживать свои эмоции, когда дело касалось красоток вроде любовницы олигарха Вадика. Но тут был не тот случай. Изобразить на лице безразличие мне не удалось.

Она не спеша продефилировала мимо друзей и прихлебателей Вадика, позволив всем изнасиловать себя глазами. При этом она надменно ни с кем не поздоровалась. Ни с кем, кроме меня. Меня виновница торжества одарила непонятным подмигиванием. Из уже убитого «Одноклассниками» сайта знакомств на «Мэйле» я непроизвольно вспомнил набившую оскомину формулировку: "Вероятно, она хочет познакомиться с вами, или просто выражает свою симпатию". В этот момент меня в который раз в жизни атаковали беспощадные метеориты тщеславия и высокомерия, и я самоуверенно посчитал себя красавчиком.

К выступлению готовились теноры и баритоны хора имени Пятницкого, а так же артисты кукольного театра для взрослых «Ламандия-шоу». В программе были группы «Тату» и "Чай вдвоем", "Мамульки бэнд" из Ярославля, гномы с белоснежками, мажордом-итальянец, предводительствующий венецианской толпой из полдюжины Пьеро и коломбин, Инесса Арманд, пограничники, таможенники, рикши-культуристы и угрюмый проводник Иван Сусанин, вернее загримированный под героя народного эпоса известный актер Малого театра… Готовились все, кроме ведущих-резидентов "Камеди Стайл", за которых персональную ответственность как на зло нес именно я…

Я давно знал, что четверка учредителей «Камеди», к рождению которого я имел самое прямое отношение, запустив проект в клубе на Остоженке, люди уникальные. А значит, на них нельзя было обижаться ни при каких обстоятельствах, просто с ними надо было держать ухо востро. А все потому, что моего друга, красноречивого Каспера было легко перекупить большим гонораром и соблазнить более перспективной встречей. Дружище Марти, самый талантливый, стал ныне настолько политически востребованным, что его аэрофобия имела все шансы превратить его в полного пешехода, а свиноподобный Адик… к сожалению, оказался вовсе моральным уродом, у которого при обыске в армянском аэропорту «Звартноц» не обнаружили ничего святого. Предмет, извлеченный из внутреннего кармана его пиджака и принятый по ошибке за украденную из Эчмиадзина свечку оказался всего лишь кубинской сигарой, да и то — контрафактной. Исключением являлся Таш. Но с Ташем договариваться о «заказниках» и корпоративных концертах сейчас было бесполезно, ведь он выползал из своего ночного клуба "Техника молодежи" — тусовочного места на Голден-стрит, только на футбол. К тому же Таш всегда был настолько дальновиден, что, во-первых, придумал «Камеди», а, во-вторых, ни за кого не поручался.

Теперь, спустя семь лет после старта ошеломившего москвичей, законных и незаконных мигрантов, а затем всю страну и сопредельные государства проекта, все они были миллионерами, что означало только одно — их аппетиты выросли как на дрожжах, вследствие чего проект еле дышал. По этой причине я предпочитал договариваться с независимыми резидентами «Камеди» напрямую. Артисты с удовольствием шли на выгодные сепаратные сделки. Я мотивировал свои действия сокровенным признанием: "Я не люблю Адика".

Они отвечали: "А кто его любит", и даже не пересчитывали предоплату. Они также понимающе кивали, когда я сетовал на друга Каспера, имевшего отвратительную привычку менять состав концертной труппы в последний момент то ли оттого, что просадил предоплату в «Шангриле», то ли от того, что Ревва давал сольный бенефис, то ли просто от жадности. Так и есть — когда дело касалось «Камеди», я напрямую звонил звездным резидентам, с которыми разговаривать было куда проще и на порядок дешевле, чем с держателями брэнда.

И в этот раз, когда ровно неделю назад господин Гараев попросил меня привезти ему «Камеди», я захотел перестраховаться. Просто еще свежо было в памяти единственное мое промоутерское фиаско — конфуз с претенциозной группой «Воскресенье», один из лидеров которой по дороге на праздник в коттеджный поселок на Истре вдруг вспомнил, что за День рождения его культовая группа берет больше, чем за корпоратив. За столь несвоевременный шантаж я отправил его сгоряча на вечный разогрев к "Машине времени", к слову, куда менее пафосной, и убедил заказчика, что еще не поздно заменить «Воскресенье» Александром Серовым. В итоге Серов был великолепен, а лысый господин из «Воскресенья» не вернул мне из предоплаты двести баксов, самостоятельно вычтя их на транспортные расходы. Потом я узнал, что этими двумя сотнями никто не подавился, иначе группа не смогла бы выступать на следующий день в «Джазтауне» на Таганке.

Да, артисты, как впрочем и крохоборы, бывают разные. Хотя, душа коробейника не расширится вслед за его мошной. Миша Турецкий истерично уверял однажды, что у его хора пропадают билеты на самолет, и он опоздает на гастроли, если его не выпустят на сцену до Чумакова. Леха — свой парень, согласился подождать, расслабившись за чашкой кофе с моей симпатичной помощницей. А тут вдруг выясняется, что Турецкому заплатили еще один гонорар и он собрался «калбасить» по второму кругу, отложив ради дабл-халтуры рейс или поезд. Он уже и сам забыл, на чем якобы уезжал, так как сидел за столом щедрого заказчика и цинично улыбался во весь рот, когда на сцену все же вышли Чумаков с Панайотовым. Без всякого смущения кушал, выпивал и глазел с превосходством Борна на ничем не уступающих его рабскому хору артистов.

Итак, я вознамерился перестраховаться, но сумма, которую выложил за «Камеди» Вадик почти в два раза перекрывала их реальный ценник. За такие деньги Каспер приволок бы лучший состав, включая Гарика Бульдога и Батруху, Галыгина, Волю и Ревву. Я попросил бы бонусом Пашку прочитать свою «Барвиху». Да, тогда я решил не париться и все-таки позвонил Касперу.

Я позволил себе расслабиться. Дел сейчас было невпроворот, а всех денег не заработаешь… Каспер обрадовался возможности легкой наживы и гарантировал, что не подведет. На том и порешили.

Я приехал в Барвиху на своем новом темно-вишневом «мерседесе» и был уже навеселе, не опасаясь гаишников, так как собирался пить мало и остановиться минимум за три часа до отбытия. При такой изысканной закуске все однозначно выветрится. Погода стояла солнечная, настроение приподнятое, после лицезрения Оли даже очень приподнятое, а при виде ее подружек — бывших коллег со Спиридоновки, оно вообще рисковало зашкалить.

Заметив на территории Оляндии первоклассных импровизаторов из «Уездного города» Серегу и Женечку, я сперва не мог взять в толк, зачем Вадику понадобились еще и «камедианты». Эти двое могли провести вечеринку и без посторонней помощи, особенно при столь насыщенной программе. К тому же, в отличие от Оскара Кучеры им не требовалось много артистов, они могли болтать часами, им было о чем поговорить друг с другом и с гостями. Но я остановил себя на мысли, что каждый изгаляется как умеет, или, как позволяют его финансовые возможности.

За те деньги, что заплатил кавээнщикам Олин олигарх, они водрузили на себя каски и устроили контрольно-пропускной пункт со шлагбаумом для прибывающих в Оляндию гостей. После шутливой проверки документов желающих попасть на аперитив на своих спинах несли мускулистые рикши. Любителей пеших прогулок провожал Сусанин, следуя по дубовой роще мимо шалаша Инессы Арманд, возле которого разводили огонь сказочные гномы и бродили эротичные коломбины. Транспортировку детишек осуществляли коротконогие пони, которых вели под уздцы деловитые карлики в шведских треуголках.

Волноваться я начал за полчаса до времени выхода на сцену «Камеди». Я позвонил Касперу. Его телефон был отключен, или находился вне зоны действия сети. Монотонный голос оператора сотовой связи барабанил по ушам, развивая чувство тревоги, которое превратилось в панику после сотни нажатий на левую верхнюю клавишу моего «верту-констэлэйшн», ровно в девять вечера, когда я вдруг догадался, что надо звонить ребятам. Все они, Паша Воля, Тимур Каштан и Вадик Рэмбо клялись, что им вообще ничего не известно об этом мероприятии, что Каспер им ничего ни про какой День рождения не говорил. Гарик Бульдог вообще находился за тридевять земель — на гастролях в Ростове. И тут я понял, что попал…

* * *

Говорят, в период стресса люди начинают курить. Я же наоборот бросил курить семь лет назад, в августе 2000 года, именно вследствие личной трагедии, через две недели после похорон отца, когда отчетливо осознал, что не проявил к самому близкому человеку должного внимания в самый тяжелый период его затухающей жизни. У меня вообще многое происходило не так, как у людей. Данный мной в момент наигнуснейшего состояния депрессии интуитивный зарок больше никогда не курить и не ухаживать за замужними дамами и вправду сделал меня намного спокойнее, здоровее и богаче. Не ведаю, как мой зарок был связан с моим нынешним состоянием душевного равноденствия, но теперь я был самодостаточен, доволен собой и по большому счету не хотел ничего менять. За меня все изменили обстоятельства…

Я принял еще пятьдесят «хенесси» и с поникшей головой отправился к террасе с каменным парапетом. С ее высоты открывался живописный вид на лес и озеро с сооруженным в его пределах готическим каменным мостом, причудливым отголоском рыцарских времен. Если бы я вдруг собрался вызвать какого-нибудь негодяя на дуэль, то пожелал бы расправиться с обидчиком именно здесь. Хотя теперь другие времена. Люди стали изощреннее в подлости и посмеиваются над неотвратимостью наказания. Что ж… Не мне устанавливать правила. А может быть даже лучше, что месть перестала быть скоропалительной. Ограниченная законом, она получила возможность передышки от гнева и приобрела холодную избирательность в методах исполнения. Носитель ярости слишком заметен и непрезентабелен. Другое дело, продуманный мститель, долготерпеливый, вооруженный идеологией и планом. Вот где кроется погибель коварству и низости.

"Чего это вдруг меня бомбардируют мысли о мести», — подумал я, но вспомнил о Каспере, Адике, всяких-разных крикунах из казино и еще куче всевозможных «полупокеров», которым я ничем не обязан, но которые в разные периоды моей скромной, но искрометной биографии пытались осложнить мне жизнь. Они даже не думали о том, что и я могу не на шутку обидеться. Они делят людей на лохов и крутых, на овец и волков, мать их… Лох ведь тоже может быть чьим-то отцом, мужем, братом. На это возомнившим себя сильными мира сего наплевать. У них нет тормозов, пока они в силе. Пренебрежение к людям — еще пол беды. Оно хоть объяснимо. Выгоднее общаться с равными, время-то не казенное. Понятно, заняты. Размышления об ограниченности времени с натяжкой даже можно определить к мыслям о бренности телесной. Но ведь я наблюдал вопиющее.

Они могут отнять квартиру на Большой Ордынке у беззащитной сироты, оскорбить человека при его ребенке. Могут строить глазки чьей-то девушке при ее кавалере, выпячивая на люди свое неоспоримое превосходство. В старые времена за это можно было схлопотать пулю, не изподтишка, на честном поединке, один на один, на ристалище благородства и попранной чести, вне зависимости от статуса и достатка. А теперь?

Да нет, и теперь все так же, просто чуточку иначе. Не обязательно обращаться к секундантам и горделиво сплевывать в сторону врага косточку от вишенки. Они в силу своей недалекости не догадываются о том, что когда-нибудь кто-то поступит с ними так же, как они поступали с другими… Провидение само выберет место и всучит в руки незаслуженно обиженного орудие мести… Хотелось бы в это верить…"

— О чем грустим в мой праздник? — рядом стояла та самая блондинка, которая привезла себя на "бентли".

— Да вот… Хочу поздравить Вас с Днем рождения. — пробубнил я.

— Так заунывно меня еще никто не поздравлял, — улыбнулась девушка, — А я Вас знаю. Вы ставили шоу в казино, когда они функционировали. И сейчас, кажется, этим же занимаетесь. А розыгрыши тоже нелегальны?

— Они намного легальнее, чем сами казино. Скажу больше, в некотором роде шоу легализуют заведения. Лотереи и букмекеров никто не запрещал.

— А рулетки?

— Здесь я бессилен. Игроков не переделать. А я пытаюсь заниматься чем-то другим. Ивентом. Да, ивентом и промо.

— Вы же прирожденный шоумен. Я видела, кажется «Гангстер-шоу» — там, где бутылочки всплывают со дна аквариума. Мне очень понравилось, очень искусный плагиат фильма "Однажды в Америке", адаптированный под казиношный формат. Это я попросила Вадика Вас пригласить.

Случись это обвинение в плагиате в иных обстоятельствах и года три назад, я бы не пропустил его мимо ушей и уж, конечно, оправдался бы, приведя роту неоспоримых аргументов от дефиниции термина «плагиат» до четких формулировок закона об авторском и смежных правах. Но сейчас мне было не до схоластической риторики и пустых дискуссий, мне было просто тошно от человеческого предательства, которое предатели теперь выдают за какой-то там "форс-мажор".

— Вообще-то, я кажется облажался. Похоже, ивент — не моя стихия. Вадим попросил меня привезти на Ваш праздник "Камеди Стайл", но их до сих пор нет, хотя их выход на сцену через десять минут… — чистосердечно признался я, и от этого признания мне не стало легче ни на йоту, наоборот, я всеми фибрами своей ранимой души почувствовал обреченность.

— Наверняка опаздывают. На Рублево-Успенском пробка… — заключила именинница.

— Да нет, — вздохнул я, — Меня просто кинули.

— Не страшно, — легкомысленно отреагировала красавица, — Тут столько ведущих и аниматоров. Они справятся. Я сейчас позвоню Вадику и скажу, что это я отменила «Камеди». Кстати, Вы первый кто мне о них сообщил. Вадик наверняка хотел сделать мне сюрприз. Я ему скажу, что встретила Гарика Бульдога на парковке и в грубой форме попросила убраться его с моего праздника вместе со всей своей ватагой.

Я не верил своим ушам, но в моменты, когда у человека нет выбора, отчаяние не может совладать с нами полностью, если рядом появляется хотя бы иллюзия решения проблемы. Заявление Оли именно в силу своей поразительной легкости заставило меня включить все свое обаяние.

— Я верну предоплату. Помогите мне это провернуть, Оля, и я ваш должник навеки.

— Долг придется отдать немедленно, — требовательно произнесла она, загадочно цыкнув.

Я не уловил в выражении ее лица никакого намека, поэтому ляпнул:

— O'k.

Она позвонила Вадику и сообщила ему буквально следующее:

— Ты почему не сказал мне, что пригласил этих пошляков из "Камеди"!? Ты что, окончательно решил испортить мне праздник!? Так вот, я встретила на парковке Гарика Бульдога. Это и есть тот самый Гарик, о котором я тебе рассказывала. Я прожила с этим чудовищем два года, и с Волей я спала до знакомства с тобой и до его знакомства с Марикой. Я не допущу, чтобы они глумили меня со сцены на моем собственном Дне рождении. С меня хватит! Я отправила их… В «Атриум» отправила. Пусть там лохов веселят своими скабрезными шуточками ниже пояса. Я думала, ты меня любишь… Ладно, не обижайся. Я приведу себя в порядок и подойду…

Этот выдуманный красоткой конфуз полностью выгораживал меня в глазах заказчика. Ясно, что Гарик Харламов, милейшей души человек, не был никаким чудовищем, хоть и являлся VIP-клиентом заведения на Спиридоновке. Я тоже там бывал — там очень вкусные блинчики и мягкие диваны фирмы "Альберт Штейн". На них удобно кушать блинчики. Гарик, конечно же, не жил с ней два года под одной крышей. Или жил?! Черт возьми! В ее устах информация насчет Гарика и Воли выглядела настолько правдоподобно, что в на ходу сочиненную легенду поверил даже я. А значит сомневаться насчет доверия к архангельской лгунье ее «папика» не приходилось. Моя репутация спасена. Грешным делом я вдруг подумал, не предложить ли Олечке располовинить предоплату, полученную за «Камеди». Тьфу ты, однозначно надо все отдать моей спасительнице.

— Дело сделано, — заговорщески шепнула она мне на ухо, лизнув его по-кошачьи, что ввергло меня в тревожное ожидание чего-то очень опасного. — Он сказал, что вечеринку проведут «Уездные». Они начнут без меня. Пошли.

Я не спросил ее, куда мы идем и молча вошел в господский дом, в каминный зал с внушительных размеров гобеленом работы неизвестного художника конца 18 века. Библейский сюжет произведения показался мне нехорошим предзнаменованием. Обнаженные люди пытались спастись от всепоглощающей волны всемирного потопа. Творение, пережившее неудавшуюся попытку демонтажа большевиками, так и называлось "Всемирный потоп". Оно отражало одну из самых зловещих страниц человеческой истории и словно специально осталось здесь с незапамятных времен, чтобы каким-то образом предупредить меня, и чтобы я в очередной раз не внял предостережениям судьбы. Готические своды, кованые бронзовые светильники и канделябры, и, особенно длинный инкрустированный стол, казавшийся в полумраке огромной доской для резки овощей, усугубили мое чувство страха, но не довели меня до паники. Ибо стоило девушке меня поцеловать, как я включил тумблер, отвечающий за животный инстинкт.

Инстинкт самосохранения толкнул меня к вопросу:

— Вадик может тебя хватиться.

— Значит, сделаем все быстро. — свою решимость Оля подкрепила моим раздеванием. — Я тебя выгородила, ты мне обязан. Долг платежом красен.

— Слушай, мне как-то не по себе, — я произвел последний перед "сдачей крепости" холостой выстрел.

— Не надо слов, я самостоятельная девушка. Он просто мой спонсор. Каждый получает то, что ему надо. Все довольны, а я больше всех.

В полумраке гостиной, увешенной бархатными шторами, страсть нашла себе уютное пристанище, хотя, что для страсти место — лишь бы человек был хороший. Мои пальцы непроизвольно щупали голубоглазую красотку, а душа проваливалась в дурманящую негу пленительного искушения. Руки скользили по изящным изгибам ее ухоженного тела, инстинктивно следуя по уже проторенной другими мужчинами трассе от тонких щиколоток ее породистых ножек, минуя трамплины из острых коленок, прямо к мягким холмам и манящим дюнам ее идеальной фигуры. Ее кожа источала легкий аромат жасмина и испаряла чистоту, ее продолговатые ноготки, увенчанные белыми штришками французского маникюра, нежно царапали мою спину, из ее рта веяло молочным привкусом здоровой юности. Слабые поползновения разума сделать остановку мигом растаяли под воздействием желания обладать красивейшей из женщин. В ней не было изъяна. Наверное, похожее чувство испытывал царь Соломон, когда прикасался с царице Савской. В эти мгновения реальность смешивается с грезами, превращая воздух в эфир, вдыхая который умники становятся глупцами…

Все произошло. Она оделась так же быстро, с такой деловитой уверенностью, с какой приволокла сюда меня. От нее веяло спокойствием и силой, и казалось, ничто не сможет разрушить этой надменной позиции признанного совершенства. А я… Я стал слабее, ибо теперь знал наверняка, что есть на свете соблазн, который сильнее меня. Она выскочила из гостиной, выдав на последок:

— Я в шатер. Появишься там минут через десять, не раньше. Не забудь застегнуться на все пуговицы…

Одиночество понемногу привело меня в чувство. Я скрупулезно выполнил приказ соблазнительницы застегнуться на все пуговицы, поправился и ровно через десять минут вышел наружу с тыльной стороны господского дома. Меня удивила несвойственная праздничной атмосфере гробовая тишина. Я шел по вымощенной речным булыжником аллейке, приближаясь к шатру и не подозревая, что до кардинального изменения моей непутевой, в чем-то даже бесшабашной жизни остаются считанные десятки метров.

* * *

Когда я дошел до сборища гостей, мне стало ясно — я попал вовсе не из-за того, что не перестраховался насчет «Камеди». Теперь мое положение было намного серьезнее, в том смысле, что только теперь его можно было без преувеличения назвать безнадежным. Все, что произошло со мной и именинницей десятью минутами раньше в каминном зале с потолочным гобеленом, стало достоянием гласности — сюжет без купюр транслировался на огромном проекционном экране, вмонтированном в сцену, и гости с суровыми лицами возмущенно комментировали реплики пассии Вадика и мои неловкие движения. Причем оправдываться было бесполезно — настолько очевидным выглядело предательство. В голове зашевелились панические мысли бывшего легкоатлета, побуждающие к немедленному бегству, но они отступили под воздействием элементарной гордости и опасений за девушку, так необдуманно окунувшую меня в скоропалительный рай… или неосознанно утопившую в бурлящих водах греха? Волна надвигалась на меня, словно на персонаж "Всемирного потопа", не взирая на запоздалые стоны и бесполезные мольбы. В одну секунду я ощутил себя героем старого гобелена. На мгновение мне стало легче, так как превращение из человека в картину как способ спасения в момент беспорядочной работы мозга не выглядело невероятным. Просто других путей отхода уже не было — вооруженные охранники господина Гараева все до единого смотрели на меня.

Казалось, с минуты на минуту все взорвется. Да, все поглядывали на меня, как на мишень. Я же в эти растянувшиеся до пределов бесконечности секунды искал взглядом Олю, в глубине души надеясь, что ее способность находить решение даже в явно проигрышной ситуации проявится чудеснейшим образом и сейчас.

Сначала я увидел Вадима. Он отрешенно взирал на экран, и совсем не смотрел на меня. Рядом с ним на коленях сидела Оля. Вся левая сторона ее лица распухла как взмокший беляш. Из ее губы струилась кровь. Рядом валялся костыль-канадка, видимо, этим инвалидным приспособлением Оля и получила удар. После окончания теле-версии настольного секса под гобеленом она начала слезно выть и ползать у ног олигарха, вымаливая прощение и выкрикивая взаимоисключающие фразы типа "Ты меня именно такую полюбил!" и "Я больше не буду!". Моя надежда на непобедимость блондинки в миг исчезла, она была обычной женщиной: капризной, слабой и глупой. Да, это была не Жанна Д'Арк, что означало только одно — сейчас виноватым будут делать меня. Почему? Я оглянулся — крайних больше не было.

Сразу после «кинопремьеры» Вадик подкатил ко мне, нарядному как денди, но испуганному как воробей, и плюнул мне в лицо. Не дожидаясь, когда я вытрусь своим салатовым, старательно подобранным в тон галстуку платком, он ткнул указательным пальцем в сторону девушки и скомандовал своим телохранителям:

— Тащите эту суку в каминный зал. Снимем там вторую серию с участием массовки!

Олю, так и не вставшую с колен, поволокли в направлении замка. Ее тащили за волосы, словно неодушевленную чушку, а она безропотно повиновалась и уже не издавала ни звука, потеряв последнюю надежду на великодушие своего благодетеля и смирившись с незавидной участью безропотной твари.

— Давайте, давайте, все, кто свободен от предрассудков! Все, женатые, холостые, вперед, в замок! Возьмите эту блядь на столе. Там ей комфортнее, чем на водяном матрасе моей спальни. Вместо хора Пятницкого она получит хор Вадима Гараева, рогоносца, который вместо благодарности поимел еще одно разочарование в этой гребаной жизни. И найдите мне цирюльника — пусть обскубает эту нимфоманку под лишайного бобрика. Так поступали с немецкими шлюхами после освобождения от оккупации. Пусть сделает из нее Шанет О'Коннор! А вместо микрофона всуньте в ее бездонную глотку то, что ей нравится больше всего, чтоб она подавилась!!!

— Вадим, она же тебе не супруга! — не поверите, но это была моя реплика. Мои уста исторгли ее машинально, без всякой надежды на внимание к моей скромной персоне. Мне все еще было страшно за себя, но при виде, что кому-то в данный момент еще хуже, я как-то собрался с духом и выбрал возможно не самый подходящий момент для дискуссии.

Непримиримая процессия не остановилась, но Вадик снова обратил на меня внимание.

— Чо ты вякнул? — поинтересовался он.

— С чего ты взял, что она обязана быть тебе верной, — осмелел я, — Она тебе вовсе не жена…

— Стойте! — крикнул Гараев удаляющейся стае своих шестерок, — Тут один урод чем-то не доволен. Надо разобраться.

В этот момент ко мне неожиданно подскочил кто-то из фанатов Вадика и двинул локтем в солнечное сплетение. Я потерял сознание и рухнул на землю, правда, очнулся спустя пару секунд. Драться против больших дядей Гараева — бывших спецназовцев и чеченских боевиков — было бесполезно, любой из них, не смотря на всю мою резвость и прыть несостоявшегося легкоатлета, мог утрамбовать меня в асфальт без помощи катка. Меня спасало только то, что в близлежащих окрестностях не велись дорожно-строительные работы, однако, я прекрасно осознавал — по желанию Гараева асфальт могут проложить и поверх булыжника на Красной площади. Возможно, у страха глаза велики, но в этот момент я был уверен, что Бог меня не услышит, а с правой рукой мэра Москвы по строительству господином Ресиным Гараев наверняка договорится гораздо быстрее меня. Это я к мысли об асфальте на главной площади страны.

— Итак, я не расслышал, что ты там пробормотал? — не очень-то интеллигентно пожелал уточнить Вадим.

— Я просто имею свое видение на происшедшее, свой взгляд, отличный от твоего, — начал я издалека и получил дополнительный удар в живот. Наносивший удары гоблин с рыжими волосами и лбом шириной в микрон словно берег мой фронтменский фейс, предупрежденный кем-то очень влиятельным, но уж точно не Гараевым, что именно этот фейс есть первопричина моего внушительного гонорара, Альфа и Омега моего благосостояния, именно им я торгую и соблазняю богатеньких заказчиц, которые под воздействием моего стиля и шарма заставляют папиков раскошелиться на высокооплачиваемого шоумена, сопровождающий его оркестр и рекомендуемых им артистов. Кто бы не внушил гараевскому инквизитору быть аккуратным в отношении моего лица, иначе как ангелом-хранителем я бы его не окрестил, ведь это избиение не оставило на моей физиономии и следа побоев.

— Очень интересно, — сосредоточился на моей тираде Вадик, — У тебя есть минута для изложения твоей концепции. В зависимости от твоей аргументации я приму окончательное решение насчет того, кого стоит оттрахать как грязную потаскуху — тебя или Оленьку… Слушаю.

Я с детства прослыл вундеркиндом, а сейчас и подавно ювелирно владел словом, обладал широчайшим кругозором и имел невероятно высокий уровень IQ, однако не смог сымпровизировать на ходу, как это умеет делать только мой друг Паша Воля по прозвищу Снежок. Вспомнив его последнюю трансформацию из шоуменов в хед-лайнера R&B-движения с хитом "Все будет офигенно", я ляпнул первое, что взбрендило мне в голову:

— Я ее люблю!

Эта фраза могла стать той каплей, что переполняет чашу терпения. Но видимо, мое неожиданное признание явилось подобно манне небесной к месту и вовремя. Вадик почесал лысый затылок. Выслушав мое искрометное оправдание, он мог подумать, что Оля и я были знакомы раньше, что мы не такие уж сорвиголовы, чтобы пуститься во все тяжкие с первого свидания, которое, собственно, таковым и являлось.

— Он говорит, что любит тебя! — заржал Гараев как конь, так заразительно, что атмосфера, словно по мановению волшебной палочки разрядилась. Нехотя заулыбался даже избивающий меня рыжий гоблин, расстояние между бровями и чубчиком у которого могла измерить лишь подзорная труба из обсерватории академика Амбарцумяна.

— Да… — коротко подтвердил я, вызвав еще одну волну безудержного смеха всей честной компании. Проститутки, зная всю подноготную своей в одночасье опростоволосившейся коллеги, хохотали пуще всех. Я был в шоке, но мне показалось, что даже на поврежденной мордашке моей псевдовозлюбленной тоже обозначилось некое подобие ухмылки. Но скорее всего это мне только привиделось — уж кому-кому, а Оле сейчас было не до смеха…

— Итак, ты влюбился. И, наверное, готов жениться… И тебя не пугает, что твоя избранница — самая алчная из всех сучек, которых я когда-либо знал… — в момент посерьезнел Вадим, заткнув заодно рты остальным, — Будем считать, что вместо Дня рождения мы априори запланировали вашу свадьбу. Я за ваш праздник расчехлился на миллион долларов — снял замок, накрыл столы, пригласил артистов…

Я понял, куда он клонит. Такие разводы обошли меня стороной в девяностые, а сейчас на них я бы подавно не поддался. Эх, жалко рядом не было моего названного брата, бывшего морпеха и чемпиона Москвы по боям без правил Владимира Ильича по прозвищу Валико, уж он бы раскидал по углам хотя бы половину этой ватаги. Да, ждать помощи было неоткуда, рассчитывать приходилось только на себя. В арсенале моих оборонительных средств был лишь текст: грамотный, продуманный текст, от которого зависело сейчас очень многое, если не все, ведь я общался один на один с мастером по «зацепкам», сколотившим лет пятнадцать тому назад благодаря этому своему таланту целое состояние. Поэтому я ответил:

— Ты и гостей на мою свадьбу пригласил сам? Только с нами список не согласован. Я никого из тех, кого вижу на своем празднике, не знаю. А за такую организацию мероприятия не благодарить надо, а взыскивать неустойку — гости дебоширят, жениха с невестой пинают по чем зря, и артисты на сцене не совсем те, что мне по вкусу. Я бы предпочел Майкла Джексона. Однако, учитывая, что мой любимый певец безвременно покинул этот мир, то сгодятся наши "Бандерос".

— Смотри-ка, уже предъявляет. Как все переиграл! Можно поверить… — на показ восхитился Вадик и продолжил, — Чего захотел! Ладно, Майкла Джексона нам не вернуть, а вот за «бандеросов» и мы сойдем. Это ты меня вынудил старое вспомнить. Я уже давно респектабельный чел, бизнесмен с отмытой добела репутацией, политик, с которым считаются не только в нашей депутатской фракции, но и в исполнительных структурах. Это ты меня снова в грязь окунаешь, память мою будоражишь, методы старые и привычки забытые заставляешь из чулана доставать, потому что с уродами надо по справедливости общаться, а не по закону. Как тебя или эту курицу по закону наказывать? Нет на ваше прелюбодейство кары. А вот по справедливости вы самого сурового наказания достойны…

— Нет ничего справедливее любви, — прервал я Вадика, — Она знала, на что идет, когда изменяла тебе со мной. А я мирился с тем, что делю ее с другим только потому, что прав на нее не имел. Думал, женюсь, и адьос, Вадик. Она только моей будет. Но только после свадьбы…

— И ты хочешь уверить меня в том, что знал ее до сегодняшнего дня? Что она стала бы так рисковать? Ты об этой твари говоришь? Об этой!? Я не ослышался? С ней ты умудрился толковать про любовь?! С той, что не ляжет в постель с мужчиной пока не скалькулирует стоимость часов на его запястье и не просчитает, что выгоднее — сразу объявить прайс или дать бесплатно, чтобы выжать папика по полной? Да она уже больше года у меня под колпаком. Ее прослушивают круглосуточно. Сменная наружка день и ночь. Она только подумает, а мне уже докладывают. Поверь мне — в ее пустой башке нет ничего, кроме лавандоса и шмоток. Она продажна с головы до шпилек своих босоножек «Прада», и за одну пару обуви она обгадит любое чувство, и покакает на самую святую любовь. Ты кому фуфло впариваешь? Она тебя всего-то разок видела, когда со мной в казино приходила. Хочешь, у нее спросим сейчас, спала она с тобой хоть раз до сегодняшнего дня или нет. Да что там спала, разговаривала ли она с тобой? Иди сюда, курица общипанная, скажи правду, чтоб я этого врунишку прищучил по заслугам.

Олю отпустили, и она подошла к эпицентру развернувшейся интермедии. В ее глазах застыл ужас, она напряглась в ожидании вопроса, ответ на который мог вызвать любую реакцию господина Гараева, учитывая непредсказуемость криминального авторитета, превратившегося после череды победоносных гангстерских междоусобиц в легального олигарха.

— Ты виделась с этим окурком от «Беломора» когда-нибудь, кроме двух встреч, о которых я знаю?..

Ее ответ очень многое значил для меня. И для нее. И для Вадика. Он прошерстил ее с ног до головы своим рентгеновским взглядом, и оставшись довольным своим визуальным исследованием, свысока глянул на меня. Господин Гараев был на все «сто» убежден, что услышит от своей облажавшейся протеже то, что ожидает, ведь она продажная девка до мозга костей. Не станет же она подыгрывать «потерпевшему», а я в тот момент выглядел таковым. Даже иллюзия прощения олигарха была куда весомее выгораживания потенциального трупа. Так наверняка думал Вадик, облизнув свои высохшие губы шершавым языком. В этот момент он показался мне коброй, раскрывшей свой капюшон в преддверии броска на беззащитную жертву. Но Оля неожиданно для всех, а возможно и для самой себя сказала:

— Да.

— Что да, дура? — переспросил Гараев, — Ты понимаешь, что сейчас подписываешь себе приговор? Я еще раз спрашиваю — ты спала с этим кексом без изюма до сегодняшней твоей тупости?

— Да, — заплакала Оля, и эти слезы влюбили меня в нее окончательно и бесповоротно, ибо мне, чтобы влюбиться в девушку обязательно надо ее пожалеть.

Может я и ошибся с избранной впопыхах стратегией защиты, но девушка в ущерб себе поддержала меня. Тут я вспомнил слова знаменитого француза, автора одного из лучших жизнеописаний Жанны Д'Арк Шарля Пеги: " Любить — значит признавать правоту любимого человека, когда он не прав". До этого дня, будучи противником слепого чувства, я бы не согласился с подобной трактовкой любви. Но теперь… Если человек готов сжечь за собой мосты, разделить с тобой твою ошибку и твое фиаско, не он ли твоя вторая половина? А ведь все твердят, что не бывает любви с первого взгляда! Тогда зачем она меня выгораживала? То-то. Неужели счастье можно обрести в самый ужасный день своей жизни? Или я как обычно спешил с выводами…

* * *

Что-то не состыковалось в мозгах Вадима. Не срослось что-то. Я заметил это первым. Его даже передернуло. Во всяком случае, задрожали синеющие мешки под его глазами и зашевелились редеющие брови. Мне вдруг показалось, что физическая измена любовницы была для него сущим пустяком до ёмкого «Да», выроненного девушкой в слезах. Только с ним уверенный в своей всевидящей проницательности Вадик получил истинный удар.

Он подъехал к Оле, как подъезжал не раз ко мне, на своей хромированной, с сиденьем из кожи бизона, радиоуправляемой телеге для перевозки VIP-инвалидов, и дотронулся до ее щеки ладонью. Не прикоснулся с нежностью пусть даже беснующегося от ревности любовника, а именно дотронулся, как лаборант-химик, наблюдающий необъяснимую реакцию в заурядной пробирке. Оля не уклонялась. Он в свою очередь не имел намерения ударить ее повторно. Господин Гараев просто щупал окропившую ее щеки влагу и, сделав вывод, что то были искренние слезы, не смог скрыть удивления на своем одутловатом лице. На испещренном морщинами лбу явно читалась фраза "Эти слезы настоящие". Видно, последствия взрыва в конце девяностых распространились и на голову Вадика. Какие же еще? Конечно настоящие.

Вадик быстро пришел в себя. Его неутомимый энтузиазм проявился в резких репликах и четких командах. План изощренной мести предательнице, созревший в его голове несколькими минутами раньше, претерпел некоторые изменения, но они по всей видимости не были столь существенными, чтобы Вадик кардинально изменил тактику своих действий.

— Дура! Заигралась, дура! А я не шучу! — кричал в небо Гараев. — Сценарий — прерогатива режиссера! Из проститутки в героические партизанки — это не мое кино! Я реалист, а не фантаст! У меня реалити-шоу, а не мыльная опера!

О чем это он? Его излияния выглядели сумбуром, в коем я не хотел искать логики. А вот детальные приготовления к церемонии бракосочетания велись со знанием дела. Сперва он приказал доставить в замок сотрудника ЗАГСа и попа для венчания. Потом вызвал по телефону еще пару клерков, включая нотариуса. Из торта именинницы он повелел выковырять свечи, с тем, чтобы кондитерское изделие приобрело свадебный характер. Музыкантам поступил заказ на вальс Мендельсона. Я на удачу попросил доставить в замок в качестве свидетеля моего названного брата бывшего морпеха Валико, но в моей нижайшей просьбе мне в грубой форме было отказано. Зато мне позволили стоять рядом со своей невестой и гладить ее волосы, что пришлось мне по вкусу. В тот момент я уже сообразил, что меня никто не собирается убивать. При стольких свидетелях ва-банк не пошел бы даже Вадик Гараев. А вот насчет отказа устроителей вечеринки от исполнения затеи с массовым изнасилованием моей внезапной невесты я пока сомневался. Мне бы не хотелось, чтобы право первой брачной ночи досталось кому бы то ни было, кроме меня — законного супруга порвавшей с самой древнейшей профессией, а сегодня переставшей быть и содержанкой, многострадальной королеве самопровозглашенной Оляндии.

Не прошло и часа, как подготовка к свадьбе переросла в ее проведение. Мы стояли перед сотрудницей ЗАГСа, разделенные Вадиком, он держал нас за руки, как отец родной, утвердительно ответив за молодоженов на вопросы "Согласны ли Вы взять замуж…" и "Согласны ли Вы стать женой…" Мы поочередно скрепили священные семейные узы своими добровольными подписями и обменялись алюминиевыми кольцами, которые наверняка ничего не стоили Вадику. Батюшка отслужил молебен, осветив брак благословением небес и водрузив на наши головы по всей видимости тоже алюминиевые короны. Нам несправедливо не дали поцеловаться. Карлики в шведских треуголках повели нас к террасе, вид с которой несколькими часами раньше уже успел меня восхитить. По всему периметру озера торчали горящие факела. Каменный мост стал плацдармом для начала масштабного фейерверка, сопровождавшегося лазерным шоу и симфонической сюитой «Шут» почитаемого мной Сергея Прокофьева.

Под занавес вынесли торт. Тут нервы Вадика не выдержали, и он со злостью тролля окунул невесту лицом прямо в изысканное кондитерское изделие. Я дернулся, но был остановлен все тем же рыжим гоблином с едва различимой полоской кожи вместо лба. Пришлось вместо русской свадебной традиции кормить друг дружку тортом, воспользоваться знанием мексиканского обычая и слизать крем с лица новобрачной, что было некой альтернативой несостоявшемуся поцелую. Опасаясь, что мое проявление чувственного эротизма безапелляционно прервут, я вкусил "сладостный нектар" с лица любимой чисто символически. Снова пригодился мой салатовый платок. Ничего, Вадика можно было понять. Я не осуждал его, ведь ему было больно. И я готов был стерпеть унижение, ведь оно открывало в моей жизни и судьбе моей новоиспеченной супруги новую страницу.

Эти грустные размышления разбавил незапланированный пожар — загорелись ящики с неиспользованной пиротехникой, небрежно складированные под каменным мостом. Казалось, загорелась сама конструкция, что в контексте сожжения всех мостов и начала новой жизни выглядело симптоматично. Но на самом-то деле мост не горел, да и мне завтра вечером надо было на работу в мой процветающий на ниве отсутствия конкуренции катран, где мой антрепренер назначил премьеру зрелищного шоу «Жажда». Правда, мне хотелось пить уже сейчас, и нам как нельзя более кстати поднесли поднос с двумя фужерами шампанского…

Я осушил содержимое бокала залпом. Нас посадили на одну не самую мускулистую пони все те же карлики, и бедное животное поволокло нас к белому лимузину.

— Я могу уехать на своей машине, — сообщил я провожатым карликам.

Мою реплику услышал не отстающий от надрывающегося пони на своей каталке Вадик.

— У тебя больше нет машины, — поведал он мне.

После шампанского в моей голове правила какая-то муть, и я почти ничего не соображал, кроме того, что мне явно подсыпали какой-то хрени. Однако, потеря «мерседеса» меня не на шутку расстроила.

— И где же она? — заплетающимся языком я осилил последний перед провалом в бессознательное вопрос.

— Ты добровольно и в здравом уме подарил его мне в присутствии нотариуса, заверившего твою дееспособность. Вот твоя подпись на документе. — Вадик тыкал мне в лицо какой-то бумажкой, но эта неприятная новость уже не могла меня разбудить…

Вокруг меня кружили коломбины и шуты, сменялись маски радости и грусти. Белоснежка играла в прятки с гномами, а может быть, то семенила ножками капризная Мальвина, убегая от печального Пьеро и заманивая меня призывным жестом. Она вела меня лесной тропою Сусанина к большой воде. Я подумал, что там начинается море, но воды было еще больше. Дело пахло бескрайним океаном, и теперь негде было пришвартовать мой одинокий фрегат с белым парусом. Он все шел, ведомый ветром, пересекая Гольфстрим, и держа курс на остров Свободы. Земли все не было, и птицы зловеще верещали, что никакого острова в обозримых пределах мы не найдем, что держать пеленг на мираж не имеет смысла, не стоит себя обманывать — за горизонтом все та же океанская гладь, и мы последние, кто не знает, что мир погрузился в пучину всемирного потопа…

* * *

Меня не отравили. Это плюс. Но голова раскалывалась, словно грецкий орех в голландских пассатижах. Значит, в шампанское подсыпали какой-нибудь транквилизатор с седативным действием. При этом я отчетливо все помнил, все, кроме того, как оказался дома. Индивидуальное пробуждение меня несколько расстроило. После свадьбы я рассчитывал как минимум на "Доброе утро", произнесенное бархатным контральто феи, и на кофе в постель. В том смысле, что я бы с удовольствием приготовил кофе и тосты для любимой — иначе зачем на кухне пылился чеканный поднос со скифским орнаментом, в холодильнике лежал свежий сыр, а в татами моей кровати из ангарской сосны была вкручена не только подсветка, но и вращающийся овальный столик на стальном штативе. На него я обычно ставил поднос с кофе и тостами, когда утро выдавалось не таким одиноким, как это.

Я четко помнил, что вчера женился в замке Майендорфа на красивейшей из женщин. Что меня там унижали, как могли. По приказу оскорбленного изменой олигарха Вадика меня наградили алюминиевым кольцом и лишили «мерседеса». И что, возможно, я заслужил подобное унижение, ведь я сглупил. В силу своей слабости и топовой внешности моей избранницы. Неспособность преодолевать некоторые искушения превращает авто-владельцев в пешеходов. Вот и я остался без новенького «мерса». Я не был буржуем, деньги давались мне с большим трудом, но я не жалел ни о чем. За ошибки надо платить. Чаще всего ошибки сопряжены с удовольствием. Но ведь в случае с Олей удовольствие можно растянуть. А долгосрочное удовольствие… Нельзя ли его рассматривать как счастье?

Пожалуй, одного транша в качестве платы за нанесенное оскорбление олигарху, учитывая вчерашние экзекуцию и экспроприацию, будет достаточно. Хотелось думать именно так. Однако, опыт подсказывал мне, что возможны и другие варианты, ведь чувство собственности распространяется не только на недвижимость, транспорт и землю… Меня, к примеру, очень беспокоило отсутствие моей Оленьки. Моей? Не погорячился ли я? Того комфорта, к которому она привыкла, мне ей не обеспечить, а все остальное она может получить и без меня.

И все-таки, надежда теплилась в моей груди. Все мы говорим, что любви нет, утверждаем эту аксиому с абсолютной гарантией. А сами вновь и вновь пускаемся в путь, вылавливая взглядом в случайной прохожей ту единственную, о которой мечтаем во сне. Разочаровываясь в очередной раз, мы клятвенно заверяем друзей угомониться с поисками идеала, но, сбрасывая маску бесстрастия в своей холодной постели, плачем в подушку от невыносимого одиночества, а на утро готовы снова оседлать своего буйного Росинанта, даже не наладив сбруи, чтобы тронуться в неблагодарный путь за чудом.

Скорее всего, в поисках чуда мы потерпим очередное фиаско, снова наткнувшись лишь на признанные шедевры древнего зодчества. Чудеса света, как то висящие сады Семирамиды, не падающая Пизанская башня, розовеющий в сумерках Тадж Махал, величественные пирамиды — некрополи фараонов, уже не удивят нас, искушенных. Многое повидавших, но не видевших, или не усмотревших, а может быть пропустивших главное в мире чудо — женщину, которая принадлежит только тебе. Не потому, что ты ее купил, а потому, что она не продается…

Я намеревался найти свою жену сразу после шоу "Жажда по-египетски", назначенного на час ночи. Хуже всего было то, что номера телефона новоиспеченной супруги у меня не было. Стараясь не думать об этом, мне пришлось успокоиться мыслью, что она меня тоже ищет. Тут вдруг возникло большое сомнение — как можно искать того, кто не потерялся? Сомнение породило новую тревогу. Но думать о премьере и поисках жены одновременно в отличие от Наполеона я не мог. В этом смысле мне больше импонировал Нестор Махно. Батько одинаково скрупулезно подходил к сапожному делу и к войне на все фронта — с белыми, красными, немцами и самостийцами. Если он штопал сапог, война могла подождать.

Мой антрепренер, так же, как я, возлагал на этот розыгрыш большие надежды. Он уверял, что это шоу — настоящий эксклюзив, за который обязательно зацепится Лас-Вегас. Мой план был куда скромнее — я экспериментировал с шоу с одной только целью — хотел удержаться на плаву. Здесь, в самом большом катране. Куда перекочевали ВИП-игроки всех закрытых казино, была моя новая база — плацдарм для нужных знакомств и место неслучайных встреч с потенциальными ивент-клиентами. Некоторые мои коллеги по шоу-бизнесу подобострастно льстили моему креативу. Иные дальновидно утверждали, что катран может легко превратиться из плацдарма моих надежд в колумбарий моих иллюзий. Один мой приятель даже посоветовал перейти в престижный ресторанный холдинг арт-директором. Денег гораздо меньше, но спокойнее на порядок. Я даже ознакомился с новым местом работы. В тот вечер там бесились скинхеды, выдающие себя за спартаковских болельщиков. После того, как один из них отодвинул от микрофона вокалиста и прокричал «Зик Хайль!», мне пришлось вмешаться. Я вышел на сцену и произнес то, что не мог не сказать: «Россия едина в своем многообразии! Слава великой империи! Нет фашизму!» Скины слишком долго соображали, каким образом меня наказать. Так долго, что я успел вызвать Валико. Ну, да ладно, речь о том, что я предпочел риск спокойствию и остался в казино. Мне хотелось видеть в нем не риски, а трамплин в телевидение. Таков мой характер

Я шел на работу. Честнее сказать, невзирая на отсутствие личного автотранспорта, я все же ехал, на такси. Я самонадеянно рассчитывал произвести фурор на игроков арендованными костюмами, шикарным реквизитом, красочным сценическим задником, но, главное, идеей. Мне было известно, как доказать, что вода дороже денег! Я мог посмеяться над всемогущими купюрами и фишками-кэш не где-нибудь, а в самой что ни на есть цитадели алчности. Мне было приятно осознавать, что мои авторские шоу зиждятся не только на привычном для игрового мира чувстве наживы, но и на эстетике зрелища, на интеллектуальной подоплеке игры. Я уже привык не ждать благодарности, ведь в нашей работе благодарностью является отсутствие упреков.

Ровно в час ночи под фонограмму из мультика "Принц Египта" я объявил из-за кулис:

— Впервые мы представляем самый прозрачный шоу-розыгрыш в Москве, ибо нет ничего прозрачнее чистой воды! Шесть счастливчиков выиграют крупные суммы денег, но мы увидим, как человек может добровольно расстаться с большими деньгами ради одного глотка обычной воды. Он пойдет на это, дабы утолить свою жажду. Здесь жажда имеет иное происхождение, она во многом продиктована азартом. Но наше шоу призвано напомнить людям, что есть на свете вещи, которые дороже денег, и в жизни каждого из нас рано или поздно наступает момент, когда мы это отчетливо осознаем!

Занавес открылся, перед зрителями предстали облаченные в расшитые золотом костюмы жрецов бога Ра и стражников гробницы Тутанхамона аниматоры из Камеруна и Бенина, на троне восседала наследница династии Птолемея царица Клеопатра, и миловидные африканки ублажали ее сандаловыми опахалами из пушистых страусовых перьев.

Посреди стоял «акведук» — мое ноу-хау. На самом деле конструктивно акведук ничем не отличался от "японского журавлика" — полого бамбукового ствола, в который можно было вливать воду ровно до тех пор, пока он не опрокинется.

Вынырнув из глубины сцены под франко-алжирский рэп, я поприветствовал зрителей на одному мне понятном языке и зачитал им их "права":

Бонжорно, арагацо, мучо грациа!

Мотературно микрофильм, редакция!

Международную я представляю фракцию —

Мы продвигаем Акварелаксацию!

Мы проповедуем лишь истинные ценности,

Находятся они за гранью бренности.

Поймешь в пустыне раз и навсегда —

Дороже денег чистая вода!

Землю и небо разделяет горизонт,

И не от всякого дождя спасает зонт…

Бывает ливень все строенья смоет,

Воды лавина всем глаза откроет.

В пустыне не деньгами утолится жаждущий,

Лишь о глотке воды мечтает страждущий.

Первостепенное значение воды поймешь,

Когда на шоу «Жажда» попадешь!

Все шло, как по маслу. Игроки, уставшие от скучной и непредсказуемой рулетки, смотрели на акведук словно завороженные. Я залил в него из кувшинов разного объема непроизвольное, не поддающееся волевому контролю, количество воды. А потом объявил торги. За каждый стакан воды, предназначенный для пополнения бамбукового резервуара, объем которого недоверчивые зрители безрезультатно силились просчитать на глаз, развернулась немыслимая драчка на аукционе. Ажиотаж был столь велик, что многие игроки из VIP-залов прервали большую игру и устремились к сцене. Для них призовой фонд являлся мизерным, но интерес подстегивался неординарностью розыгрыша и желанием вычислить критическую для конструкции массу воды. Для обычных посетителей казино розыгрыш представлял собой вполне объяснимый коммерческий интерес — ведь бамбуковый ствол мог опрокинуться на любом стакане, а того, кому посчастливилось бы это угадать и выкупить стакан с последней каплей светило, ни много ни мало, десять тысяч долларов плюс все средства, вырученные с аукциона.

Надвигалась кульминация шоу. Бамбуковый ствол задрожал под напором, наклонился, будто собирается упасть, но вода так и не хлынула наружу, а ствол вернулся на исходную. Участники не сомневались, что остается влить всего лишь один стакан. Этот стакан был продан за семьсот пятьдесят долларов, что спровоцировало меня на реплику:

— Где это видано, чтобы вода из-под крана продавалась за бешеные деньги! Только в нашем клубе вода дороже денег!!!

Но и на этом стакане с акведуком ничего не произошло. Напротив, он теперь даже не дергался, стоял как вкопанный, отрицая все законы физики. На самом интересном месте, когда люди сгрудились у сцены, произошло незапланированное вмешательство…

Я узнал этого получеловека. Раньше он никогда не бывал здесь, не смотря на то, что работал на господина Гараева. Вчера именно он избивал меня на вечеринке в замке Майендорфа. Этого рыжего исполина с тыквой вместо головы я не спутал бы ни с кем, даже в случае, если бы он выбрил себе лоб. Во-первых, лоб быстро бы зарос, а во-вторых, он наверняка не парился насчет своего лба, так что ему не к чему было его брить. То, что козни вокруг меня продолжаются, стало понятно спустя мгновение…

— Да тут, бля, все подстроено!!! Пидарас! — заорал детина, но не встретил одобрения публики. Всем было наплевать на реплику дегенерата-матершинника, ведь все ждали только одного — когда опрокинется акведук. Хотя, не скрою, моя реакция на прямое оскорбление тоже интересовала клиентов игорного заведения. Интересовала, но совсем чуточку. Никто из них не осудил бы меня, если б я, как подобает артисту, молча проглотил обиду, проигнорировал обзывательство, к тому же умолчание — один из наиболее эффективных методов информационной борьбы. Но мне, как специалисту в этой области, был известен еще один способ словесного противоборства — дискредитация личности источника информационной угрозы. Я мог сделать это красиво. Наемный дебил ничего бы не понял, но окружающие бы посмеялись. Я прибегнул к этому способу спора:

— Человек нервничает — налейте ему воды бесплатно. Пусть освежит свой рот, возможно, он ему пригодится для иных целей.

Публика заулыбалась.

Не встретив поддержки в зале, злоумышленник подбежал к конструкции и, черт возьми, перевернул ее самостоятельно. Шоу было сорвано. Модели и аниматоры разбежались. Затихла и фонограмма.

Стерпеть такое фиаско было выше моих сил. Жизненный опыт уже успел привить мне долготерпение и редкое самообладание, но видимо, не совсем в достаточных пропорциях. Моя ранимая и впечатлительная натура время от времени преобразовывалась, давая волю гневу.

Подскочив к нарушителю спокойствия, чего он, собственно, вовсе не ожидал, я заехал ему локтем справа, вложив в удар всю свою мощь. Внезапность атаки сделала свое дело. Безлобый потерял равновесие и едва не рухнул на пол. Знал бы гоблин, что в свое время я закончил военное училище, где прилежно изучал приемы самообороны без оружия, не был бы так беспечен. Теперь терять было нечего — надо было добивать урода. Иначе он добил бы меня. Думаю, у него это получилось бы лучше, так как все же он был на порядок крупнее меня, хотя явно уступал в расторопности. Однако, завершить начатое мне не дали, служба безопасности подоспела к потасовке, не дав драке перерасти в поножовщину.

…Немного успокоившись в тиши звукорежиссерской, я в последний раз посмотрел на заставленную техническим скарбом комнатушку. В последний, потому что знал — меня обязательно уволят. Шоумена-дебошира, не умеющего управлять своими эмоциями, а значит, не способного манипулировать сознанием зрителей, никто не станет держать. Старые заслуги в шоу-бизнесе, как впрочем в любом мало-мальски прибыльном деле, никого не волнуют.

Я представлял, как злорадствовал сейчас Вадик, организовавший мой провал. Похоже, он не собирался от меня отставать. Он считал меня слепым котенком, не имеющим возможности на адекватный ответ. Он строил мне козни, пытаясь разрушить мою жизнь, уверенный, что останется безнаказанным.

А разве это не так? Что я могу? Мне до него не добраться, мне даже не пробраться сквозь его многоэшелонированную охрану, чтобы проломить ему череп его же костылем. Он лишил меня машины, работы, кто знает, что я там еще подписал… Я в полном дерьме. И не единой мысли, как все исправить… Кризис ведь на дворе. Безработица. Надо было соглашаться на ресторанный холдинг. А что, хорошие рестораны. «Паризьен», «Сухаревка», «Фреско»… Может, еще не поздно. Там на летних верандах можно снимать неплохой куш. И запустить мое кукольное шоу. Мою Ламандию — образцовое королевство. Сказку для взрослых. Царство мечты. Владельцы Олег и Влад меня уважают… Хотя… Дармоедом я никогда не был, а масштабы не те. В «пивняке» не разгуляешься — народ не тот. А рестораны пожирнее — сезонная история. В аккурат после новогодних праздников со мной захотят расстаться. Так всегда случается с высокооплачиваемыми промоутерами ресторанов, а клубы живут недолго. Да и немолод я уже для клубов. Но, признаться, хожу. И как только вхожу, мозги остаются на улице…

Оля, где ты? Может вместе мы бы что-нибудь придумали или смирились со своей участью проигравшей стороны. Готова ли она воспринимать меня слабым, временно безработным и совсем не богатым. Ведь мы с Вадиком из разных весовых категорий, и я не Шаолинь, который умеет сражаться против всех, и тем более не Джин, который может сдуть неприятеля. Я всего лишь бывший успешный фронтмен, чью карьеру так безапелляционно и необратимо втоптали в грязь. Сейчас мне бы понадобилось много воды, чтобы отмыться. На своей несостоявшейся премьере я заявил, что вода дороже денег. Денег у меня негусто, на них можно купить гораздо меньше воды, чем может приобрести грязи мой олигархический соперник. Неужто все на этом свете решают деньги?!

* * *

Резонно предположив, что утро вечера мудренее, я отправился спать. Засыпал плохо. В итоге проснулся в четыре часа дня и долго валялся в постели. Рука машинально потянулась за телевизионным пультом. Пощелкав программами, я наткнулся на… Каспера, прилизанного гелем, и Адика, наверняка тоже прилизанного гелем, однако с бейсболкой на голове. На бейсболке Адика сияла надпись «Продюсер». Наверное, он водрузил головной убор с объясняющей формулировкой, не щадя укладки, с той целью, чтобы его не приняли за обычного городского сумасшедшего из Еревана по кличке Гиж.

Они давали интервью популярной телеведущей Тине Канделаки.

— А почему Вы обратились к жанру черной комедии. Или Вы уверены, что люди деградировали настолько, что иной юмор, к примеру, тонкий английский, или интегрировавшийся армянский, воспринимать уже не могут? — задала свой каверзный вопрос первая красотка телеэфира.

— Делая кино, я руководствуюсь творчеством братьев Цукер, Монти Пайтона и Мела Брукса — людей, создавших жанр черной комедии… — умничал Каспер. Надо признать, его обаяние и козыряние благозвучными, но не известными простому обывателю именами, подкупало зрителей, — Как и в случае с жанром "Стенд ап" в России мы пионеры, я вас уверяю — мы можем делать такое кино лучше всех. Большей части народа то, что мы делаем — нравится, а значит, мы обречены на успех.

— Хочу поддержать моего коллегу, — вставил Адик и задымил сигарой, — Когда мы воплотили в жизнь идею «Камеди», мы и предположить не могли, что стоит нам отдалиться от этно-юмора, дистанцироваться от узких рамок национального менталитета, и рискованный для российской публики брэнд станет самым модным и самым прибыльным шоу-проектом с невероятным рейтингом. С годовым оборотом в десять миллионов долларов. Так что в сфере юмора мы не только профессионалы, но и бизнесмены.

— Мне бы не хотелось, чтобы мое имя упоминали только с привязкой к «Камеди», хотя именно я привез эту идею из Калифорнии, а мои друзья реализовали проект в Москве. — улыбнувшись еще шире, поправил Каспер, — Но и дистанцироваться от жанра, подарившего миру выдающихся комиков Мартина Лоуренса, Адама Сендлера, Эдди Мерфи, Вупи Голдберг, наконец Джима Керри, я не хочу. В нем и в КВНе мои истоки. Я был одним из самых молодых чемпионов Высшей Лиги КВН, завоевав титул в 19 лет. Сейчас мне 30 и я с тревогой думаю, что уже чуточку опоздал с началом дела, которым мечтал заниматься всю жизнь. Кино — это высокорискованный венчурный бизнес, но я готов рисковать, поэтому выхожу из проекта «Камеди» и направляю весь свой организаторский ресурс на продвижение черной комедии. В некоторых странах такие фильмы запрещают, но подобные запреты оборачиваются дополнительным промоушеном, в результате — копий продается еще больше. Меня вдохновляет успех «Бората» с Сашей Бароном Коэном в главной роли. Мы ворвались на российский кинорынок первыми. Нас уже не остановить. А тем, кто попытается нас остановить, сначала придется нас догнать!

— Сами будете сниматься в своих фильмах? Насколько мне известно, по образованию Вы актер… — поинтересовалась Тина.

— Я всегда предпочитал оставаться в тени.

— Этакий серый кардинал черного юмора, — заключила она отшлифованным штампом.

— Если хотите…

"Вот те на, мать честная! Неужели они заставят зрителей есть говно, подобное «Борату»? Хотя, могут. Зритель нынче перевелся… — почесал я затылок, — Хорошо хоть КВН вспомнили, уроды… Так бы и сидели со своей идеей «Камеди», если б я не позвонил вам в один прекрасный день и не предоставил площадку в «Касбаре» на Остоженке. И насчет пионеров черного юмора — тоже туфта собачья. Достаточно вспомнить ночные баталии в сочинской «Жемчужине», где шутили ниже пояса "95 квартал" и "Уездный город". Надо отдать должное Алексадру Васильевичу. Масляков никогда не опустился бы до того, чтобы зарабатывать на мате. По этой причине Барин[3] никогда не посещал "Песочницу",[4] где проходили "черные игры". Но Масляков и не запрещал, будучи самым демократичным из всех президентов. И что вместо благодарности? Украинский клон «Камеди», бездарный и плагиатский, берет на себя право отпускать шпильки в адрес заслуженных кавээнщиков. Они думают, что скандал сделает их смешнее. Нет, братва, тут талант нужен… Касперу и Адику повезло не потому, что они придумали "Стенд ап". Они его не придумали, а стибрили в Штатах. Им просто повезло, что в Москву из Пензы приехал Воля, из Еревана — Марти, из Белоруссии Галыгин, а из Сочи — Ревва… И что всех их подготовил КВН — абсолютно российское ноу-хау, коему нет аналогов во всем мире, КВН с почтенным жюри во главе со словоохотливым Юлием Гусманом, который ставил высший бал не за шутки ниже пояса, а за юмор, заставляющий веселиться сердце и дарящий улыбку разуму.

Мысли о жанровых войнах российского юмора не оставляли меня даже теперь, когда мне было особенно плохо. Настроение ухудшилось еще и оттого, что я был в полном дерьме, а мои кидалы — в шоколаде.

Умывшись и подправив бородку триммером, я наскоро оделся и отправился на поиски любимой. К полуночи, когда я обзвонил всех знакомых стриптизерш и моделей, которые могли знать Олю, я понял, что сей ребус в одиночку не осилить.

Параллельно я названивал своему другу Касперу. Мне не терпелось узнать, что сподвигло его на столь затяжное молчание — дела или прятки вследствие чувства вины. В случае с Каспером были возможны и другие прятки, мотивированные иными причинами, к примеру, висящим над ним дамокловым мечом долгом либо навязчивыми просителями лучших мест у сцены «Камеди» в «Атриуме» или «Голдене». Он умел пропадать на долгие месяцы и появляться в нужный ему момент. Он хорошо знал, что не смотря на недвусмысленное прозвище не числился среди привидений. Следовательно, исчезнуть из города он мог лишь сев на самолет — в Москве мало-мальски публичный человек всегда на виду, особенно если он в один прекрасный момент возомнит себя всемогущим.

Раствориться в московской тусовке почти невозможно — все друг друга знают, бывают на одних акциях, вручениях, премьерах и показах, посещают одни и те же заведения. Из кинотеатров — мультикомплексы. Из ресторанов — новиковские. Из публичных домов — "Секрет Сервис", «Бардо», завуалированный «Дежавю» и внеконкурентное заведение на Спиридоновке для особых эстетов. Из клубов — «Оперу», "Рай", «Крышу мира» и восставший из пепла «Дягилева» и романтики 90-х полузакрытый «Сохо» на Саввинской набережной. По легендарному фейс-контролеру Паше, воспетому и «распиаренному» коронованными им же принцессами гламура, после пожара в «Дяге» уже никто не скучал. Теперь он прозябал во второсортной «Паче». Обитатели ночи не знают сострадания. Для них огонь — лишь атрибут вечного карнавала. В его пламени сияют лики идолов, пожирающих друг друга с расторопностью ящериц и мимикой джокеров.

Форматировать лохов и метросексуалов было кому. Свято место королей клубных турникетов пусто не бывает. Желающих селекционировать клубных вояжеров было хоть отбавляй. Весьма скромная заработная плата не пугала молодых и амбициозных маргиналов, предпочитающих дневному образованию ночную популярность.

Я всегда с интересом взирал на энтузиастов, вершащих свое дело наперекор обидным репликам в свой адрес, угрозам и даже физическому насилию. Однако, героическая стоика фейс-контролера модного клуба зиждется все же на фундаменте материальной заинтересованности — он знает в лицо потенциальных покупателей столиков, а значит ему светит 10 процентов, если столик зарезервируют через него. В довесок, приказ быть стойким фейсконтролерам отдают клубные промоутеры и фронтмены — передовики ночи. Они берут удар обиженных на себя. Вроде как смелые, хоть иногда являются апологетами гей-культуры. Знаменитый «пиарщик греха», «гастарбайтер» из Сербии Синеша Лазаревич и его компаньон Миша Козлов за счет неприступности песика на входе могли втюхать свои клубные карты тем, кто научился выкладывать ими белые дорожки, сказав при этом: «Мы — семья!». За любую из подобных реплик я пустился бы в бой, по крайней мере, ответ за мной не заржавел бы. Наверное, поэтому, никто даже в бытность неприхотливой юности не предлагал мне стать фейс-контролером, доверяя лишь руководство над этими бедолагами в капюшонах.

Решение прошвырнуться по клубам возникло спонтанно. Во-первых, был выходной, во-вторых, Оля не могла не быть тусовщицей и не оказаться в выходной в одном из перечисленных выше клубов. Во всяком случае, со стопроцентной вероятностью под утро она появилась бы на «Крыше», в клубе на набережной Шевченко. Клуб был хорошо известен не только клаберам, но и оперативным работникам Госнаркокантроля. Я априори не любил «аптеки», поэтому побывал там всего однажды. Заинтересовавшаяся мной девица посмотрела на меня словно на инопланетянина, когда я заказал коньяк «Мартель» вместо того, чтобы втянуть ноздрей дорожку «колумбии» на стеклянном столике в чиллауте. С тех пор я не был в списках. Ибо не числился не только в категории «обгашенных», но и в числе олигархов, звезд и перманентных прожигателей жизни.

И разве может без оглядки расходовать свои дни и ночи мечтающий о любви? Среди обладательниц подаренных «верту-сигнэйче» и оседланных за трудоночи порше искать любовь было напрасной тратой времени, но на то в России уже давно придумана пословица про грабли, на которые подобные мне наступают даже не дважды, а в аккурат на каждый зубец…

Итак, попасть на «Крышу» я мог либо заранее подсуетившись, либо будучи в свите кого-нибудь из узнаваемых в ночи персонажей отечественного или зарубежного мажорно-тусовочного сообщества. С моими связями в богемном мире я мог организовать это в три секунды. Один звонок на сотовый — и я на «Крыше». Вспомнив, что на «Крышу» народ подтянется только к пяти утра, я рванул в «Сохо», начитывая рэп собственного сочинения:

Автомат-коробка. На набережной — пробка.

Пятница. Ночь. Знакомая тема.

Могучая кучка, у ВИПа — толкучка.

В «Сохо» стекается богема.

Не только артисты, не только художники,

Рядом контрабандисты и таможенники —

Сливки слоеного московского торта

В сопровождении девушек из эскорта

Из Омска, Казани, Твери и Смоленска

С мечтою: жить на Рублево-Успенском.

Главное правильно бросить кость.

Сразу воздвигнуть волшебный мост.

Клюшкой для гольфа его подпирает

Тот, кто Луну от тебя скрывает.

Сыры, пэры, городские мэры

Поделили страну, но оставили нам Луну…

Хотя и тут они мне наврали,

Похоже, тебя у меня забрали.

От стола к столу шныряет сука,

Тревожная компания угощает самбукой.

Она как всегда голодна,

Самбуку свою осушает до дна.

Все равно я тебя уведу! Только медленный танец нужен!

Я тебя к Луне поведу, как только ее обнаружу…

Я танцую под Луной, я танцую сам с собой.

Представляю на свою беду, что тебя к Луне веду.

Я над пропастью стою, я танцую на краю!

О Луне я песнь пою… На самом деле — на Луну я вою!

Ни на веранде, ни в каминном зале, ни внизу на танцполе Оли не было. Я принял решение не задерживаться и отправился дальше. В «Рай»… Туда, как и в «Сохо» я заходил с ВИП-входа. Фейсконтрольщик Влад окольцевал меня «красным вездеходом», и я поднялся в клуб, рассчитывая увидеть здесь не только Олю, но и Каспера. Просто, в «Раю», вернее в концертном зале клуба по пятницам проводили «Камеди».

Оказалось, что «Камеди» в райском Илюзиуме проходил нерегулярно. Зато здесь я наткнулся на местного промоутера, бывшего военнослужащего Андреаса, обнял его по-братски и поздравил с тем, что он не голубой.

Значит, не гей все же может быть хорошим организатором, что само по себе отрадно. Все-таки военное училище — хорошая школа для воротилы индустрии развлечений. Это я знал по себе. «Райский» бизнес процветал. Цены в баре кусались, а столики все еще «толкали» за приличные деньги. Всюду шныряли мелкие сутенеры. Ну, а народ… А как все начиналось!

Андреаса его бывшие наставники, а теперь конкуренты, до сих пор считали выскочкой. Плевать, он был нетрезв и чекался с красотками, которым в свою очередь тоже было все равно, что новомодный клубный фронтмен начинал разносчиком флаеров у известных погорельцев.

Заведения подобного рода живут не долго. Три года — это большая удача. Затем их надо переносить. Иначе можно прогореть. Даже в буквальном смысле. И не всегда спустя время. Иногда сразу. Пожары в клубах — беда не только для МЧС.

— «Вся столица ждала открытия моего клуба. — сказал однажды, когда сгорело его первое серьезное заведение, Андреас, — Место, где должен был быть клуб, просто необыкновенное: центр столицы, на острове, рядом река, воздух хоть на хлеб намазывай — рядом шоколадная фабрика! Но кому-то все это мешало спокойно спать. Теперь, там где должны были сверкать огни, играть музыка и отдыхать самые красивые люди столицы — пепелище. Зрелище не для слабонервных — дымящиеся обломки остатков здания и надежд. Одна спичка и кто-то спит теперь спокойно. Даже в каменном веке тебя вызывали на бой, громко крикнув твое имя и смотря тебе в глаза. Я не считаю, что война началась, она начнется, когда клуб откроется. А он обязательно откроется ! И тогда бойтесь все, "страдающие бессонницей и играющие с огнем", ибо ваше имя будет выкрикнуто в первую очередь!»

Он сказал это, а спустя год открылся «Рай». Он был в доле. Через полтора года после его гневной речи сгорел «Дягилев». Газеты раструбили версию о поджоге — спасатели якобы обнаружили пустые канистры под сценой… Кто поджог? А может это пресловутый Пи Ар-ход? А может это месть за жесткий фэйс-контроль? А может это сделали конкуренты? А может, это и взаправду просто безалаберность, обычная в России халатность и привычная коррупция. Пожарники не могут потушить аппетиты? Андреасу было все равно. Почему? Потому что он этого не делал. Но он и не расстроился…

Но программы в «Дяге» все же были покруче…. Я саркастически оглядел оба зала и ложи, включая ту, где за гонорар в 150 баксов плавали ущербные русалки-топлесс, и, сделав неутешительный вывод о качестве публики, понял, что искать Олю здесь бесполезно. Хотя, пара классных подруг все же была, но вилась вокруг самого Андреаса. Я ему не завидовал. Нельзя завидовать Карлсону. Пусть радует малышей. При всем моем уважении к гетеросексуальности талантливого коллеги, мне пришлось ретироваться…

В давке «Оперы» мои глаза щупали танцовщиц «гоу-гоу» и выискивали блондинок в чулках с кружевами. Сценическая программа здесь явно не дотягивала до «дягилевских» прейскурантов. Убежденный в том, что Джаконда была трансвеститом, Синеша Лазаревич устраивал у себя мазохистские мастурбации с фриками-трансформерами и ностальгическими пионерскими ремиксами марширующих школьниц. А на открытие «Фэмели» он притащил коня. Я поймал себя на мысли, что каким бы умным я себя не считал — в клубах тупею моментально.

Под воздействием хауса и эклектики полуобнаженного месива, мой мозг определил поиски Оли в дело не первостепенное. К тому же я встретил знакомых девчонок — вице-мисс России Веру Красову и ее подругу Иру Земскову. Вошедшая в топ-файв «Мисс Вселенной» Вера показалась мне ничуть не хуже Оли, и тут я понял, что моя «майендорфская супруга» с таким же успехом может пройти и мимо меня. Мысль о том, что она могла меня забыть, ужаснула меня, и я попрощался с красотками, устремившись к выходу. Часы показывали четыре утра. И тут меня осенило — на after-парти надо ехать к Ташу…

На Голден стрит гремела дискотека в стиле 80-х. Ретро нынче в моде. Правильная тема с рисовой кашей и сырниками в меню, с чаем в совковых кружках, лимонадом собственного приготовления, незамысловатыми кроссвордами, жвачками из неприхотливого прошлого "Love is…" и ностальжи-видео-клипами Бобби Брауна притягивала уставших от пафоса клаберов. Но главное, что манило сотворивших себе кумиров помимо каши, так это присутствие паблик-персон из затухающего «Камеди» и взлетевшей в рейтингах "Нашей Раши"…

Администраторша спросила меня, не собираюсь ли я принять участие в турнире по сборке легендарного кубика Рубика. Я не без ухмылки ответил, что нахожусь здесь исключительно ради этого состязания. Девушка уже принялась меня регистрировать, но на выручку подоспел владелец клуба, а по совместительству совладелец «Камеди» Таш, который проводил меня в чиллаут.

Отведав сладкой каши и закусив ее сырником, мне не оставалось ничего другого, как запить все это лимонадом с мятой, но сырник встал поперек горла — я увидел вошедшего на веранду Каспера. А он увидел меня. Надо же — легок на помине. Наверное, меньше всего рассчитывал на встречу, которая может испортить ему настроение — ведь он как никто ценил свое время. Для меня Каспер, как впрочем и его старший партнер Адик, изначально являлся прочитанной книгой. Я был уверен, что в этой жизни он не смог бы ничем меня удивить. Однако я заблуждался.

То, что поведал мне Каспер после неловкого рукопожатия, сопряженного с опущенным взглядом, не просто удивило меня, буду откровенен, его слова подействовали на меня как красная тряпка на быка.

Его неловкость улетучилась мгновенно, когда он убедился, что я вполне сдержан, абсолютно адекватен и готов слушать. Скручивать собеседника в бараний рог не было никакого желания, ведь как пить дать, у него были способные учителя, более достойные обструкции. Причем здесь заблудший дьяволенок, сперва положено разбираться с «наставником-чертилой». Для запутавшихся — лишь наставление. У меня и мысли не было распускать в отношении худощавого Каспера с печальным взором добровольно подвешенного вниз головой опоссума свои натренированные в Вооруженных силах руки. Мой красноречивый собеседник интуитивно почувствовал мой миролюбивый настрой. Для человека, по щелчку ставшего безработным пешеходом, такое поведение являлось достижением, особенно если учесть, что покорители Москвы из глубинки, те, что вроде меня, звезд с неба не хватают. Просто не желают отдавать свое, горбом добытое.

Текст Каспера был как всегда великолепен. Дар талантливого оратора с каждым новым аргументом, с каждым подкрепляющим очередной довод жестом, чем далее, тем более проявлялся. Усмотрев в моем прищуренном взгляде лишь любопытство, и не уловив иной мотивации столь показного интереса, спич Каспера приобретал характер самоуверенной наглости. С его стороны это было непростительной ошибкой. Однажды, я уже испытал подобное разочарование в друге, когда в пору его нищеты мы и две пустоголовые красотки из «Доллса» отправились в караоке-клуб «Крик» на Страстном. Каспер тогда стал приподнимать свой нестабильный образ, употребив все свое несравненное красноречие для снижения моего рейтинга. Я сделал вид, что не заметил. Нашел перед кем выпендриваться. И вот сейчас… Все словно закрутилось по спирали. Нет, после того, что он сделал, а вернее, чего он не сделал, он имел наглость не оправдываться, а поучать. Он даже позволил себе параллельно болтать по телефону, по странному совпадению у него был «верту» той же модели, что у меня… Но все по порядку.

Спустя пару абзацев приведу его речь почти без купюр. Это был монолог в чистом виде, скорее даже брифинг члена Союза кинематографистов. Мои редкие реплики и риторические вопросы никак не могли прервать сию благочестивую тираду, от которой веяло самыми добрыми намерениями и откровенной ложью одновременно. Надо признать, что на сей раз его хваленое красноречие давало заметные сбои. Он все же нервничал, особенно в начале. Смешивать несовместимое у Каспера выходило не очень профессионально. Было к чему стремиться. В его окружении имелись друзья и даже один уже знакомый читателю олигарх, которые могли оправдать зло куда артистичнее.

Это точно, Каспер не был законченным подлецом. Но и порядочным человеком я бы его не назвал. Но, ведь и я не без греха. А где они, порядочные люди. Остались ли они в столице, куда устремляются честолюбивые мечтатели со всех уголков громадной страны, и где светлые мечты большинства из них разбиваются о мегабилдинги чужой недвижимости? Где рядом с неоновым входом в катран ползает на карачках искалеченный контрактник в голубом берете. Он выпрашивает подачку не у государства, а у вышедшего из подпольного игорного заведения вчерашнего сепаратиста, которого текущий политический момент возвел в ранг героя. Где мерилом успеха являются деньги, и всем плевать на их происхождение. Тебя не осудят, если ты стал подлецом. Как по-другому сделать карьеру? Тебя не поймут, если ты упустил шанс и не подсидел недавнего приятеля, не переполз по его спине к следующей ступеньке. И все же… Все тот же Шарль Пеги утверждал, что на свете полно порядочных людей. Их можно узнать по тому, как неуклюже они делают подлости. Лучше бы они их не делали. Иначе их не пришлось бы наказывать…

— Брат, я тебе собирался позвонить, все объяснить… — доверительно сообщил Каспер, — Я раскаиваюсь. Ты меня поймешь, извинишь… Форс-мажор, понимаешь? Я связан по рукам и ногам. Мне угрожали. Если бы только мне. Ты же слышал про мой новый проект, про фильм? Мы у цели — это будет самый лучший фильм. Вся творческая группа могла оказаться в заднице. Большую часть эпизодов отсняли и озвучили, картина монтируется, а денег на рекламу, на постпродакшен — с гулькин хвост. Прокатчики наседают. Гараев обещал помочь — он дает четыре с половиной миллиона евро. Сам понимаешь — твоя предоплата за «Камеди» несопоставима с моими потребностями в инвестициях. Я разбогатею на порядок быстрее, чем Адик от «Камеди», соберу тридцатку на первых двух уикендах и тогда можно будет философствовать на гамаке в Марбелье, тогда можно будет думать о непреходящем, размышлять о вечном…

— Кажется, я где-то уже это слышал. Ах да, от твоего хрюноподобного гуру Адика, — припомнил я, — Он ведь тоже мечтает заработать так много, чтоб его основной проблемой в будущем стали лишь ужасающие перспективы всемирного потепления и угроза истребления уссурийских тигров. Не лучше ли ему позаботиться о курящих свиньях? Как полагаешь?

— Я не в курсе, какая кошка между вами пробежала, но это было условие Гараева. Он сказал, чтоб «камедианты» не приезжали на его вечеринку. А деньги, что ты мне передал — для него это пшик. Сам понимаешь. Я краем уха слышал, что там произошло. Видно, ты здорово его разозлил. Нельзя связываться с сильными мира сего — это чревато.

— А я по твоим раскладам — слабый мира сего. Подставлять меня и как минимум еще одного человека — это по-твоему допустимо?

— Ты про Олю? Да она с самого начала во всем этом участвовала. Все, что произошло с тобой в Барвихе — четко отрежиссированное представление, реалити-шоу, как в "Шоу Трумана" с Джимом Керри. В твоем случае гигантской студией стал замок, а твоя фиктивная жена Оля — всего лишь актриса по контракту. У Трумана была такая же. Это жанр. Оля просто шлюха, которая к тому же сыграла эпизодическую роль в моем фильме. Это еще одна причина того, что я обратился именно к Вадику.

— Так это ты все таки к нему обратился, а не он к тебе… — еле сдерживая эмоции вымолвил я высохшими от перенапряжения губами и отхлебнул глоток лимонада.

— Ну, да, меня Адик с ним свел. Он кстати на тебя тоже зуб точит. Помнишь, на съемках «Камеди» в «Голдене» ты на него наехал, когда тебя не захотели за центральный столик посадить?..

— Это он присоветовал Гараеву, как меня проучить? — тушил я гнев ради информации. У меня была злость, но не было плана. И его отсутствие еще больше меня злило.

— Я не буду это обсуждать, вы оба мои друзья. И ты, и он. С ним мы в одном дворе росли. — по-детски наивно захлопал своими бездонными глазами Каспер. Хорошо, что при этом не улыбнулся. Его улыбка могла в тот момент поставить крест на разговоре, подтолкнув меня к непреднамеренному насилию. Благо, я этого не сделал. Драка — удел глупых, а мы уже не подростки. В итоге я изрек:

— Друг моего врага — мой враг. И твой спонсор тоже мне враг. Значит, ты в команде моих врагов. Ты просто в тени. Серый кардинал. Ты ведь любишь, когда тебя так величают?

— Да ладно, брось злиться. — снисходительно выронил он, и тут же среагировал на виброзвонок своего «верту». — Алло, да, да, Каспер слушает… Завтра? Отлично! Во второй половине дня? Замечательно. Только мне все нужно кэшем. Да, вся сумма — Вадим в курсе. Нет, мы обойдемся собственной охраной. Насчет этого не беспокойтесь, и не такие суммы перевозили. O'k, до завтра…

Он снова взглянул на меня, но теперь это был взгляд высокомерного триумфатора Цезаря, взирающего на беспомощного, хоть и непокоренного галла — безымянного, угрюмого и молчаливого. Я действительно онемел, но не от перспективы превратиться в безропотного вассала, а потому что увидел вошедшую в клуб Олю. Яркая, как светофор, она возглавляла ватагу жриц любви из списка Пети Листермана,[5] таких же броско одетых подруг, клонировавших друг друга посредством силикона, коллагена и ботокса. Оля раздавала всем подряд воздушные поцелуи, смеялась и пританцовывала под трек распавшегося в 91-ом английского дуэта «Брос». У барной стойки она чмокнула Таша и заказала себе виски.

В недрах моего подсознания случился неожиданный фейерверк, разбросавший логику и здравомыслие по самым периферийным секторам некогда гроссмейстерского мозга, способного просчитывать ситуацию на несколько шагов вперед, опережая возможные козни явных и завуалированных недоброжелателей. Это было раньше, до того, как десант стрессов высадился на мою голову. Теперь моей инстинктивной реакцией стал тупик. Стопор. Фрустрация.

Куда девать руки? Встать или оставаться в положении сидя? Поздороваться или проигнорировать? Остаться или уйти? Пальцы нащупали в кармане телефон и набрали первый пришедший в голову номер. Валико. Я звонил названному брату, зная, что он уже спит и вероятно не поднимет трубку. Так и есть. Длинные гудки вперемешку со знакомым рингтоном, отобранным бывшим морпехом из тысячи предложенных веб-пиратами мелодий. Я упрямо держал трубку у своего уха, вслушиваясь в марш "Легендарный Севастополь", прервавшийся голосом бодрствующего сейчас только в автоответчике друга: "В данный момент я очень занят или тупо сплю после битвы за урожай с насекомыми, которых я когда-нибудь передавлю всех до единого, если они будут мне названивать по ночам. После короткого сигнала, вредитель, бросай трубку, иначе я вычислю тебя по голосу, а утром прихлопну как колорадского жука…"

Я бросил трубку на стол и отвернулся. За верандой сверкали неоном и дешевой позолотой фасады клубов, суетились парковщики и швейцары, ловили клиентов таксисты — словом, кипела ночная жизнь, манящая своим ярким, но искусственным светом. В ней так легко принять фальшивую монету за раритетный золотой дублон…

Каспер, увидев Олю, рванул со стула и побежал здороваться. Они обнялись как старые приятели, облобызавшись в щечки, пару минут болтали ни о чем, пока она не заметила мою скромную персону. Мое нестабильное состояние можно было охарактеризовать как близкое к последней стадии депрессии, за периметром которой простираются либо монашеский аскетизм, либо суицидальный эгоизм.

— Какие люди в Голливуде! — она именно так и сказала. Эту фразу произнес человек до предела чужой, а ведь у меня хватило глупости принять его за свою вторую половинку.

Точно, она ничуть не смутилась. Но штампы и общие фразы сами по себе не способны были меня расстроить, если б они не были подкреплены отсутствующим выражением лица моей неотразимой собеседницы, на котором, кстати, не было и следа от опухоли. "Гример сработал на совесть, — подумал я, — И актриса талантливая"…

— Мы уже не здороваемся? — выдала она свой скороспелый комментарий огрубевшим до противности голосом, но не договорила — к красотке подлетел какой-то накачанный стероидами и анаболиками брюнет с видом альфонсирующего мачо, и они закружились в неподдельном восторге, вспоминая недавний отдых в большой компании на Гоа.

Я встал, намереваясь ретироваться, но тут вдруг решил сотворить какую-нибудь пакость. Решение возникло спонтанно, а пакость предназначалась не пустышке по имени Оля, а новоиспеченному кинопродюсеру Касперу. Я взял со стола его «верту» и опустил его в свой лимонад. Каспер заорал как ошпаренный, обзывая меня нехорошими словами за то, что я уничтожил все его контакты. А я при этом спокойно положил свою трубку во внутренний карман пиджака и удалился прочь. Оля была так занята, что не обратила на сей инцидент внимания, хотя и проводила меня безразличным взглядом, который прожег мою спину, но не заставил оглянуться.

* * *

Очередное утро, когда я снова проснулся в гордом одиночестве, не сулило мне ничего, кроме головной боли. В планах было отправиться на бесперспективное собеседование к одному старому знакомому, сирийскому арабу-ресторатору, у которого в начале своей промоутерской каръеры я трудился в качестве арт-директора. Бесперспективной эта затея выглядела в моих глазах не потому, что он не взял бы меня на работу. Как раз наоборот, он меня звал. Но платил бы он за мою работу сущие гроши в сравнении с тем, сколько стоит реально эффективный креатив. Если вы думаете, господа, что вы нам платите, то считайте, что мы у вас работаем…

Однако же, мне нужно было место, где удалось бы спокойно пересидеть и собраться с мыслями, попивая арабский чай с корицей вприкуску с тростниковым сахаром. Я склонялся к «Сухаревке» на Проспекте Мира, хоть и знал, что «терпеть» меня там будут только до окончания «новогодних елок». А потом мы с владельцами, как водится, останемся друзьями. Главным аргументом в пользу «пивняка» было то, что в тамошнем меню появились вкусные голубцы, а в «Паризьене», что входил в холдинг, я облизывал пальчики, вкушая пикантный салат от французского повара Кристиана Маурино. При этом я не пух с голоду. У меня уже были сбережения. К тому же, «халтуры» — заказные вечеринки — приносили львиную долю моих доходов даже в период работы в казино. А главное, мне было, где жить… А может, само Провидение уберегло меня от дальнейшей работы в подпольном казино, функционирующем в легальном режиме с помощью всевозможных лазеек в законах. Никак не мог привыкнуть называть игровые аппараты лотерейными машинами, а рулетку — колесом удачи… И почему-то все время думал, что в один прекрасный момент, например во время смены «караула», дяди спустятся с другой «крыши» с ордером от третьей. Ничто не вечно под черепичной кровлей…

Неожиданный звонок никак не повлиял на мой оптимистичный настрой. Я открыл дверь незваной гостье бальзаковского возраста с широкими скулами и миндалевидными бойницами для раскосых глаз. Ее монголоидная внешность смутно напомнила мне одного вероломного татарина, чей образ я запомнил еще со школьной программы по истории. То, что она оказалась лично для меня гораздо хуже нарисованного в книжке воина хана Батыя, я понял только после того, как она всучила мне копию подписанного мной и заверенного нотариусом договора купли-продажи на двухкомнатную квартиру, мою квартиру.

— Я адвокат Московской коллегии. — представилась дама. Она протянула мне свою визитку вкупе с пакетом каких-то бумаг. На одном из бланков с водяными знаками я разглядел собственную, не шибко каллиграфическую закорючку… — Новый собственник этой квартиры больше не в состоянии терпеть сознательное затягивание с вашей стороны процесса вывоза личных вещей и мебели, он настаивает на немедленном освобождении жилплощади. Просим вас принять во внимание это воистину законное желание моего клиента. Указанный в договоре крайний срок вашего выселения истек ровно десять дней назад. А сегодня истекает крайняя дата постановления исполнительного листа. Новый хозяин в последний раз предлагает вам признать его имущественные права в добровольном порядке, без привлечения участкового милиционера и судебных приставов. В противном случае по истечению сегодняшних суток мы произведем опись вашего скарба в присутствии понятых, загрузим вещи на наш транспорт и выгрузим на охраняемой территории конфиската Московской таможни. Это мы сделаем из сострадания к вам с учетом давнего партнерства с таможенным терминалом. Напоминаю, там почасовая оплата. Неявка владельца в течение месяца гарантирует выставление ваших пожитков на открытый аукцион.

Я хотел выпроводить ее без разговоров, но не сдержался, заявив, что хранить на своей карманной таможне Гараев может контрафактные DVD-диски из Китая и порно собственного производства, которое усладит вкусы самых искушенных вуайеристов, и что подпись, добытую мошенническим путем, я опротестую в суде, даже если эксперты - каллиграфисты докажут, что она моя.

Она пожелала мне удачи от имени адвокатов Вадима Гараева и сообщила, что суд уже состоялся одиннадцать дней назад, и я его проиграл:

— Заверенная копия решения суда прилагается к переданному вам списку документов. Там же копия исполнительного листа для Федеральной службы судебных приставов.

— И каким же числом датировано решение вашего суда? — Я инстинктивно искал брешь в несокрушимой вражеской фаланге.

— Тринадцатым июня. — нагло врала мне в глаза мегера, — В суде все запротоколировано. Наши адвокаты и не такие дела выигрывали. Контора "Галкин и Фокс" на протяжении 15 лет обслуживает интересы господина Гараева. Ни одного проигранного дела в арбитражных судах и судах высшей инстанции. Мы специалисты по крупному рейдерству[6] и банкротствам. А такие пустяковые процессы, как ваш, мы заносим в категорию плевых.

— Есть сотни свидетелей, которые подтвердят, что в этот день я находился в казино и курировал проведение шоу-розыгрыша "роллс-ройса".

— Никто не собирается оспаривать ваше присутствие на шоу в незаконном казино. Не думаю, что в интересах его владельцев подтверждать или опровергать ваше алиби. К тому же, Вы были там ночью, а суд, возбудивший исполнительное производство, состоялся днем.

Я поборол в себе искушение, чтобы не послать куда подальше продажную адвокатшу, чья угроза не выглядела такой уж голословной, учитывая историю с моим якобы подаренным «мерседесом», моей потерянной работой и навсегда утраченной верой в девичью честность. Не взирая на то, что мэм-юристка продолжала строчить свои лживые сентенции словно швейная машинка «Зингер», я остановил ее не грубым пинком, а тихим голосом:

— Разрешите с вами проститься, иначе вам придется снимать побои, а это уже уголовная ответственность. К ней я пока не готов, а с гражданским кодексом разберусь. Хотя, скорее всего для вас и вашего патрона Гараева это дело станет уголовным. Так ему и передайте. Мне нечего терять! Ждите моей пресс-конференции! — в завершении своего спича я все же повысил голос и захлопнул дверь прямо перед носом незваной визитерши.

"За меня принялись всерьез, — подумал я и в какой-то мере мне это даже польстило. Подобная реакция была не совсем адекватной. Но мне она неосознанно понравилась. Хотя бы тем, что была далека от паники. По всей видимости, в критические моменты нейроны моего мозга совокуплялись с адреналином, рождая шедевры импровизации, — Война будет неравная. Насчет пресс-конференции я загнул, кому я интересен… Но пусть Гараев поволнуется. Хотя телевизионщики — неплохая идея. Надо позвонить Цирусу"…

Мой старый приятель Игорь Цирульников по прозвищу Цирус работал пресс-аташе российского отделения Интерпола и имел отношение к телевидению — продавал за гроши криминальные сюжеты центральным телеканалам. В случае с Гараевым только ведущие каналы могли спасти меня от окончательного разорения, лишь они могли обеспечить необходимую огласку…

В поисках сотового я безрезультатно перевернул вверх дном всю одежду. Пришлось набирать номер Цируса с домашнего.

— Игорек, привет, нужна твоя помощь. Срочно. На меня наехал очень крутой чувак по фамилии Гараев. Вадим Гараев. Ты знаешь, кто это. Мне не к кому больше обратиться. Он у меня «мерс» забрал…

— Так, спокойно. Что значит забрал?

— Ну, якобы я добровольно подписал дарственную. И квартиру забирают сегодня.

— Что значит забирают?

— Ну, они мошенническим путем добыли мою подпись на договоре купли-продажи и зарегистрировали собственность в регистрационной палате.

— И как ты подобное допустил? Такая щедрость на тебя не похожа…

— Накачали каким-то дерьмом… Слава Богу, не полонием и не диоксином… Я не знал, что подписываю, думал, что это свидетельство о заключении брака.

— Я ничего не понимаю, какого брака? Ты что, женился?

— В том-то и дело, что не по-настоящему. Меня кинули. Помоги со съемочной группой. Я тебе гарантирую — сюжет просто бомба.

— Если это тот Гараев, о котором я думаю, то хочу сразу высказать ряд сомнений… — мгновенно расставил акценты Цирус. — Во-первых, зачем ему нужен твой нетюнингованный «мерседес» с объемом двигателя его инвалидной коляски? Второе — твоя квартира по метражу меньше коридора его домика для обслуги, если, конечно, ему не понадобилась новая будка для любимого лабрадора, и третье — кто эту чушь пустит в эфир, зная, что ее инициировал человек из подпольного казино, а Гараев, ты наверное не смотришь последние новости, являлся одним из главных лоббистов в Думе по закрытию игорных заведений. Вчера он в очередной раз заявил от имени своей фракции, что избиратели с воодушевлением восприняли Указ Президента о закрытии казино, и что он лично собирается инвестировать миллиард долларов в строительство одной из игорных зон, утвержденных правительством. Это большая политика, а мы маленькие люди.

— Я больше не работаю в казино.

— Дай угадаю — это Гараев тебя уволил, но подпись под заявлением об увольнении по собственному желанию ты вывел собственноручно.

— Да пошел ты! — бросил я трубку, но даже в столь неконтролируемом раздражении я вдруг осознал, что Цирус прав — хвататься за телевизионную антенну прайм-тайма бесполезно. Она хоть и напоминала спасительную соломенку визуально, но являлась всего лишь иллюзией, фокусом с двойным дном.

Эти наркоманы телеэфира манипулируют общественным мнением, склоняя его из одной крайности в другую, выстраивая легионы врагов из недавних друзей, и превращая вчерашних изгоев в мучеников. Доверяться повторяющим чужие слова попугаям, которые строят из себя глубокомысленных сов — верх беспечности. Они втопчут тебя в грязь твоими же словами, вырванными из контекста… За деньги Гараева они в два счета превратят в монстра невинного. Что стоит им приклеить кормившемуся многие годы гемблингом функционеру казино ярлык наймита ненавистной игорной индустрии, дав повод прокуратуре привлечь бывшего фронтмена за шантаж политического деятеля, того, что набрал очки на всецело одобряемой народом и Президентом борьбе с азартными играми.

Мозг, словно защищаясь от перманентного негатива, ненадолго отвлекся от действительности, погрузившись в короткие размышления о плюсах и минусах уничтожения в 2009 году игорного бизнеса. Эта популистская война с казино — отдельная песня. Кто на заре закрытия палаток с автоматами мог подумать, что власти доберутся и до крупных залов…

Транжирящие семейные бюджеты наркоманы азарта и их близкие с подачи телевидения стали винить в своих слабостях и бедах не себя, а держателей игорных заведений. Оказывается, в том, что гипотетический Вася зарубил топором собственную мать, чтобы спустить ее пенсию в автоматы, был виноват вовсе не великовозрастный Вася, а хозяин казино.

Поэтому и возникла необходимость запретить все игорные заведения в Москве и перенести их в Краснодарский край, в деревню. А там, в деревне, люди уже другие, их жалко не так, как городского дегенерата Васю. А когда деревня преобразится в город развлечений, то настанет пора запретить и новоявленный полис, снова лишив работы тысячи дилеров и пит-боссов, официантов и поваров, хостес и маниранеров. Чтобы бросить все силы и предполагаемые инвестиции в развитие новой игорной зоны где-нибудь на Алтае, где «конь не валялся» и в течение еще лет пяти не будет валяться.

Не только в Москве научились закатывать деньги налогоплательщиков в асфальт. У чиновников теперь есть повод зарыть бюджетные деньги в сырую землю, из которой никто не станет выкапывать якобы проложенные коммуникации. Счетная палата проверяет объекты точечно. Выборочное правосудие не коснется того, что неосязаемо, не блестит, не манит. И вряд ли заработает в тех объемах, как качало в Москве. Лас-Вегас со времен закладки первого казино с экзотичным названием «Фламинго» от Багси Сигела строился 30 лет. Ну, а зоны? В иллюзорные зоны крупные игроки все равно не поедут, потому что им безопаснее играть в подпольных катранах столицы, чем в Кукуево на задворках Краснодарского края или Калининградской области.

Никто не против российской периферии, но крупному игроку, даже самому большому патриоту, необходима инфраструктура, шоу, аэропорты и дороги, комфортабельные сьюты в пятизвездочных отелях и места для парковки арендованных супер-каров. Все это стоит больших денег, гораздо больших, чем захотел выложить Гараев. Может теперь их дадут иностранцы? На фоне последних дипломатических скандалов и всегда свежих в памяти «кидняков» и даже убийств иностранных бизнесменов в России в это верится с трудом. В Казахстане казиношные оазисы в количестве двух штук позволили возводить хотя бы неподалеку от Алматы и Астаны, двух столиц с их потенциальными VIP-клиентами. Наши же видно посчитали: при стоимости бареля нефти сто баксов налогами от игорного бизнеса можно пренебречь. Про кризис летом 2009-го еще не думали. Про баррель ценой в пятьдесят долларов тоже. Но ведь если по-настоящему крупному российскому игроку указать на дверь, то ему откроют двери в Лас-Вегасе, Нице и Монте-Карло. Там их откроют гораздо изящнее, чем в зоне — в игорной зоне.

К странной способности своего закудрявленного мозга в моменты наибольшего напряжения запускать маховик бесполезных разглагольствований я относился со свойственной мне амбивалентностью. Я ненавидел эту характерную особенность своего мышления за абсолютную абстрактность и полную никчемность. Но я любил ее за то, что в этой наспех сваренной каше из сумбурных мыслей и мелькающих образов, на самом донышке казанка покоился верх сосредоточенности. Самозащита организма от лавины стрессов выталкивала ее наверх. Но до поры до времени сосредоточенность давала о себе знать лишь не всегда эстетичным побулькиванием. Однако в определенный момент наступало озарение. На поверхность всплывало поистине гениальное решение. Из дальних закоулков памяти, из непролазных катакомб подсознания выныривал давно забытый персонаж, способный воплотить в жизнь самую, казалось бы, нереальную комбинацию.

Рыжая физиономия Миши Зеленгольца возникла перед глазами непроглядным бельмом, заслоняющим свет. Нет, здесь я погорячился. Сейчас его образ предстал светящейся кляксой в черной бездне. Миша был креативщиком без принципов, продюсером без вкусов, издателем без подписчиков и предпринимателем, учредившим семьдесят бизнесов в разных странах одновременно, и чтобы о них не думать — коротающим ночи в запрещенных покерных клубах. Бизнес не давал ему денег, а катраны забирали последнее, но деньги у этого пройдохи водились, ибо временами он срывал куш благодаря очередному своему креативу.

Главной заслугой Миши была его политическая неангажированность, которая в преддверии выборов в Думу и Президенты сослужила привезенной им из Штатов идее политического флэшмоба[7] неплохую коммерческую службу. Он снова был востребован и попал в долгожданную струю, химический состав которой его мало волновал. Флэшмобберы Миши могли сорвать любую акцию, спровоцировать дебош на любой демонстрации и превратить в фарс любую идею, в зависимости от сценария, которым Миша снабжал костяк своей незарегистрированной структуры в количестве ста пятидесяти активистов за два часа до команды собраться в какой-нибудь точке Москвы. В этом было основное преимущество его команды скучающих адептов, голодающих студентов, безработных маргиналов и даже идейных мажоров — она стала настоящим десантом, группой быстрого реагирования, а при надлежащем финансировании — росла как гидра.

Оппозиционеры всех толков от националистов до демократов прослышали, что по свистку Зеленгольца количество демонстрантов можно удвоить, даже утроить, стали прибегать к услугам Миши за деньги. Однако Миша готов был утроить состав участников любой демонстрации только в том случае, если это не грозило утроенному составу четвертованием. Спустя какое-то время Миша стал перебирать харчами, позволяя себе иногда отказываться. Так он однажды отказался от "Другой России", выступив при этом с интервью самому себе в собственном журнале о том, что считает Каспарова предателем… шахмат. Кого конкретно предал бывший Чемпион мира — белых или черных, Миша не уточнил, однако заявил, что связавшись с троцкистом Лимоновым, Каспаров играет теперь за красных. После подобных высказываний Миша в определенном смысле потерял привлекательность как идейный гуру для своих аполитичных и пацифистски настроенных приверженцев, да и как независимый игрок на рынке электоральных услуг. Знамя политического флэшмоба перехватили проправительственные молодежные формирования «Наши» и "Молодая гвардия". Но ему уже было все равно. Он успел сорвать на политике куш, проиграть его в «Шангриле» до «июльского зеро», чтобы вновь задуматься над жизнью и попытаться изобрести новый креатив.

"Где же, черт возьми, этот телефон!? — занервничал я, когда собрался позвонить Мише. Я был убежден, что если телевидению не интересен я, то охочие до сенсаций репортеры непременно клюнут на толпу флэшмоберов, которые удивят всех своей беспрецедентной акцией в поддержку игорного бизнеса и десятков тысяч молодых людей, которые остались за бортом после закрытия казино. А я в этой толпе буду пострадавшим фронтменом, кем-то вроде мученика, которому подрезали крылья и не оставляют в покое могущественные лоббисты из Федерального собрания. Сперва привлеку внимание к своей персоне, а затем выложу на стол козырную карту — личную заинтересованность Гараева в моем разорении. Без политического пиара мной никто заниматься не будет.

Надо стать публичным, чтобы на равных воевать с Гараевым"… — Я тешил себя иллюзиями, заставляя себя поверить в то, что меня осенило… В этот момент псевдо-эйфории из кожаной папки зазвонил пропавший телефон. Он верещал каким-то незнакомым рингтоном в стиле фанк-одиссеи Джамирокуай.

Надо ж было воткнуть сотовый в папку. Наверное, я впихнул его туда на автомате, когда открывал входную дверь своего жилища. Да, еще вчера мой дом был моей крепостью, а сегодня здесь уже витала какая-то чужая аура с сопутствующей ей аранжировкой.

Я извлек телефон. «Верту» как «верту», только не мой. Этот сотовый был новехонький, без единой царапины. Вывод напросился сам собой — вчера в лимонаде я искупал собственную «трубу». Ну, и дебил же я. Да еще и воришка. Хорошо, хоть не сознательный. Каспер теперь богат — купит себе новый. Ответить или вытащить сим-карту и утопить ее в унитазе?

— Алло… — ответил я из чистого любопытства, ничуть не сомневаясь, что свою собственность разыскивает Каспер.

— Да, здравствуйте, Каспер, Вас беспокоит Ирина — бухгалтер Вадима Аркадьевича. Не могли бы Вы приехать сегодня на полчасика пораньше? Просто у нас корпоративный праздник, всех пораньше отпустят. И еще одна просьба — все-таки возьмите побольше вооруженных охранников — сумма ведь внушительная и вся наличными, как Вы и просили…

Я не перебивал, припоминая отрывочные фразы Каспера во время его последнего разговора по этому телефону, случайным свидетелем которого мне довелось стать прошлой ночью. Осмыслить сказанное я не успел, так как она спросила:

— Что скажете? Получится у Вас приехать в полдень?

— Хорошо, — буркнул я, поинтересовавшись, — Ирина, уточните, пожалуйста, адрес…

— Первый монетный переулок, дом 23. Пропуск будет заказан на Ваше имя. Скажете, что Вы к Ирине Самойловой, на 5-ый этаж. Я предупрежу вахту, что Вас ожидают. Но помните — после Вашего выхода из здания безопасность полностью ложится на Ваших инкассаторов. Не рискуйте, проявите максимум осторожности. Хотя Вы можете передумать. Наша служба готова сопроводить Вас до любого места назначения.

— Не стоит, действуем по заранее утвержденному плану, — не верил я своим устам, импровизирующим по указке самого бесшабашного и наверняка пораженного участка моего мозга, — В полдень я буду…

— Договорились, — произнесла она с нескрываемым удовольствием, и связь прервалась.

Часы показывали одиннадцать дня — думать было некогда. Провидение толкало меня на действие. Если это была месть, то не мной придуманная. Я был лишь ее орудием, надо признать, орудием не устаревшим, а вполне даже модифицированным и самоорганизующимся. А скорее, мне довелось стать исполнителем справедливой вендетты, легко адаптирующимся в самых тупиковых ситуациях, кромсающим сценарий по ходу пьесы и верящим в чудо. Мистическая тень графа Монте-Кристо накрыла меня невидимым пледом. Я был суеверен — всегда обходил черных кошек и не возвращался домой, даже если забывал телефон. Наверное, я делал это зря, не веря в доминанту молитвы над плохими предзнаменованиями.

Если мне суждено было окончательно провалиться в пропасть, то и к этому меня подготовила безысходность неравной битвы, а больше — горечь разочарования в недавних друзьях и мимолетной любви. Нельзя загонять человека в угол. Из угла бывает только один выход — вперед на врага. На бегу разберемся…

* * *

Бухгалтерша Гараева не запомнила голос Каспера. Ее невнимательность играла мне на руку. Я был на все «сто» уверен, что она никогда не видела этого жгучего брюнета с внешностью исхудавшего Джокера из 52-карточной колоды. А значит, у меня был шанс провернуть самую рискованную в моей жизни операцию, хоть я и был значительно плотнее и на восемь лет старше ее полуденного визави. Правда, сделать такое в одиночку было практически невозможно…

— Вы не могли бы показать какой-нибудь документ, удостоверяющий Вашу личность — паспорт или водительские права? — потребовали у меня секьюрити. Я стоял перед металлодетектором и хлопал невинными глазами, выдавливая из себя необходимую ложь. В последний раз я врал подобным образом лет двадцать назад, когда «отмазывался» перед старшиной в морской роте военного училища за свои неуставные офицерские туфли. Тогда главный корабельный старшина Железняк и курсант-годок Мороз отдубасили меня в сушилке. Это происшествие утвердило меня в двух мнениях. Я убедился в том, что один в поле не воин и в абсолютной неспособности запудрить кому-нибудь мозги.

Ну, не получалось у меня лгать, а ведь иногда это бывает так надо, особенно в наши времена, когда между ложью и правдой размыты все грани, и люди, говорящие правду, думают, что лгут, в отличие от патологических лгунов, которые верят в небылицы собственного сочинения как в Отче наш. В крайнем случае, мне пришлось бы показывать свои документы, и убеждать гараевских сотрудников в том, что Каспер делегировал меня в качестве курьера. Весь мой план был настолько непродуман, насколько дерзок и отчаян.

— Какая незадача, — пробормотал я, пряча глаза, — Оставил документы в машине…

— Все нормально, это ко мне, — высокомерно бросила охранникам проходящая мимо женщина в сиреневой кофте. Первый барьер, на тот момент показавшийся неприступными карфагенскими бастионами, был преодолен.

Мы поднялись на лифте на пятый этаж и, проследовав мимо ресепшена по длинному коридору, оказались в плохо освещенном закутке с бронированной дверью. Меня запустили в святая святых инвестиционного фонда Гараева — в его черную кассу. Дородная кассирша перекладывала с места на место бесчисленные пачки долларов и евро, вороша попутно нескончаемую рублевую массу уведенного от налогов кэша. Денег на столе было столько, что у человека неподготовленного мог замылиться глаз, и тогда он определил бы в машинку для пересчета купюр несоответствующую стопке банкноту. Немудрено, только у опытного кассира глаз наметан, а искушение атрофировано. Ошибка исключена.

— Четыре с половиной миллиона, — пропищала толстуха, — Пересчитайте…

На фоне обозреваемой денежной массы эта сиреневая горка выглядела песчинкой в море.

— Я вам верю, — поспешил ответить я, принимая пачку за пачкой и небрежно бросая выпрошенные Каспером деньги в глянцевый красный пакет с логотипом "Камеди".

— Вы понесете деньги в этом пакете? — не поверила своим глазам бухгалтерша.

— Я ношу деньги только в таких пакетах, — со знанием дела сообщил я, — Чем больше сумка бросается в глаза, тем менее интересно ее содержимое.

Бухгалтерша недоумевая пожала плечами, но убедившись, что складирование миллионов завершено, проводила меня до лифта. Я спустился на нижний этаж и без досмотра вынырнул через стеклянную вертушку наружу. Улыбнувшись видеокамере на фасаде, я поймал такси и тронулся в самое что ни на есть экстремальное путешествие, превратившееся в погоню ровно через пятнадцать минут, когда в офис Гараева явился настоящий Каспер, и служба безопасности доложила о происшествии боссу…

* * *

В это полуденное время Гараев находился на конюшне московского ипподрома и осматривал своего скакуна по кличке Бальбоа. Выслушав экспертов, он высоко оценил шансы приобретенного в Монако за триста тысяч евро жеребца обскакать сегодня хваленую кобылу по прозвищу Джема эмира Абдуллы Сагдифа, учитывая тот факт, что жокей арабского шейха накануне «случайно» отравился несвежими донскими раками. Гараев проявил участие и выразил свое соболезнование эмиру, порекомендовав не выставлять Джему в призовом забеге и отложить их давний спор ценой в миллион долларов до выздоровления наездника. Однако гордый эмир посчитал такое предложение заносчивым и недопустимым. Посоветовавшись с приближенными из своей свиты, он решил посадить на Джему своего племянника, успевшего проявить себя в соколиной охоте. Юный принц Фоад Сагдиф аль Фахриди с радостью принял предложение царствующего дяди, получив уникальную возможность выделиться среди своих многочисленных братьев. Можно было не сомневаться, что после такого решения шейха Абдуллы, добрая половина наследников эмира на призовом забеге, особенно старший сын монарха Надер, будет болеть за жеребца по кличке Бальбоа.

Получив информацию о хищении средь бела дня прямо из офиса четырех с половиной миллионов евро, Гараев не стал паниковать. Во-первых, потому, что уже знал, кто его обчистил, а во-вторых, ничуть не сомневаясь в моей быстрой поимке. В его случае дело касалось только азарта. Вадим Гараев просто посчитал, что в этот день он сделал ставки сразу в двух заездах. Все козыри были в его руках. Но жизнь ведь такая штука — когда у тебя на руках все карты, она начинает играть в шахматы. А я был из тех людей, которые играли в шахматы даже там, где все играли в карты. Без преувеличения. Моим первым и лучшим казиношным шоу по праву считался популярный розыгрыш «Шахматы», финальная песенка которого, сварганенная на скорую руку под трек Андрея Миронова "Белеет мой парус…" из "Двенадцати стульев", как нельзя лучше подходила к текущему моменту этой искрометной истории:

К мечте стремятся ладьи и туры,

Король ведь тоже мнит себя фигурой…

Спокойнее дыши и лучше не спеши,

Не надо думать, что у пешки нет души!

Кругом погони, слоны и кони,

Но если пешка эта чести не уронит,

То скажут все друзья, что пешкой быть нельзя

Той пешке, что похожа на ферзя…

Сегодня остался ты пешкой,

А завтра ты станешь ферзем,

Но главное — быть тебе крепким орешком,

Штурваля своим кораблем!..

* * *

Для бывшего морпеха-черноморца двухметрового Владимира Ильича, с фамилией, созвучной отчеству вождя мирового пролетариата, понятие «братство» не утратило бы свой первозданный смысл, даже если бы все филологи и лингвисты одновременно стали твердить об архаичности данного термина. Ильич, не раздумывая, бросался на выручку любому, кто звал его на помощь и видел в нем своего друга, но вставал на дыбы, если речь шла о чувстве собственного достоинства. Защищая это чувство, он иногда терял контроль и переходил запретную черту.

Только на собственную интерпретацию непреложных в его жизни категорий «честь» и «достоинство» он опирался будучи старшиной 1 статьи десантно-штурмового батальона дислоцирующейся в Казачьей бухте Севастополя бригады морской пехоты. Как-то он сломал нос замкомвзвода только за то, что тот забыл после окончания учений объявить его отделению благодарность за отличную высадку с десантного катера на воздушной подушке «Бора» на плацдарм под Феодосией. После этого инцидента Ильича разжаловали в матросы.

Матросом он прослыл еще более беспокойным, продолжая отстаивать права своих бывших подопечных, да и не только их, наперекор общепринятым принципам флотской годковщины. Однажды годки и старшины сговорились наказать «темной» одного не в меру ретивого грузина — идеолога неподчинения старшим и заступника «духов» из новоиспеченного пополнения. Грузин был не совсем настоящий, эдакий микс мегрела и чеченки. Он хоть и был своенравным кавказцем с присущим детям гор гонором, все же не на шутку испугался и обратился за помощью к человеку с обостренным чувством вселенской справедливости — к Ильичу. Ильич внимательно выслушал челобитную, возмутился предстоящей неравной схватке, больше похожей на избиение младенца, но согласился помочь малознакомому новобранцу с одним условием — если во время разборки ненароком кого зашибет, грузин возьмет вину на себя. Тот не стал возражать.

Итогом явились неожиданный визит Ильича в каптерку, госпитализация трех годков и одного старшины. При этом Валико Габелия отправился, как договаривались, в дисбат на год, а к Владимиру Ильичу приклеился новый псевдоним — Валико. Причиной тому послужило скорее всего не то, что в каптерке Ильич исполнил роль ненастоящего грузина Валико, а тот очевидный факт, что в принципе он действительно мог завалить любого, кто встал бы на его пути, который Владимир Ильич без колебаний считал дорогой справедливости. Всю дальнейшую жизнь эта дорога новоиспеченного Валико будет сопряжена с тропою войны. Такова судьба прирожденных воинов и мечущихся робингудов.

В скромном звании матроса он «дембельнулся» из флота, сколотив на гражданке из своих бывших подчиненных, чью честь и достоинство он так яростно отстаивал, нечто вроде группы быстрого реагирования. Зона ответственности «бригады» простиралась в быстро обрастающей курортной инфраструктурой севастопольской бухте Омега.

Наступили смутные времена безвластия. В начале и середине девяностых новые суверенные государства, коим стала и Украина, еще не сколотили способных противостоять организованной преступности специальных служб. Нишу третейских судей, решающих все споры и конфликты, заняли братки. Охочего до справедливости Валико не надо было приглашать на трон. Ему он был не нужен, ведь у него были друзья. Он готов был на равных обсуждать с ними все проблемы подконтрольной территории.

Поначалу все пошло как по маслу. Денег хватало — Валико даже вернулся в большой спорт, поехал в Москву и завоевал там титул чемпиона по боям без правил, не покинув татами «восьмиугольника» даже после перелома правой руки. Этим волевым поступком он снискал уважение болельщиков. Но вот друзья… Долгое отсутствие вожака привело их сперва к разногласиям, потом к дележке доходов от рэкета, далее — к первому трупу, следом — к чувству вины перед Валико и, как следствие, к предательству лидера…

Валико шел по жизни с чувством собственного достоинства и романтической верой в "бескорыстное братство". Когда он вернулся из Москвы с поясом чемпиона, он удивился, что его никто не встречает. Он не верил, что такое возможно, но это случилось. Крымские папы — севастопольский Женя Поданев и симферопольские братья Башмаки — тогда еще живые и не рассорившиеся окончательно, пришли насчет независимого, а значит неадекватного, Валико к обоюдному консенсусу.

Первым делом они запретили бывшим подельникам назначенного изгоя всяческие контакты с утратившим позиции «узурпатором Омеги». К тому же они выведали, что в Москве чемпиону жал руку сам Отари Квантришвилли. Менторский тон Отари был не по душе гордым и небогатым по московским меркам крымчанам. Надутые москвичи ничего не «порешают» в Крыму без истинных хозяев полуострова, даже если пожмут руки всем выскочкам подряд.

Валико остался в полной изоляции. Появившись на Омеге, он быстро навел справки и понял, что его парни, соблазненные россказнями о роскошной жизни, переметнулись к авторитетным бригадирам Жени Поданева. Мало того, они пали ниже некуда — Папа заставил их дневалить со штык-ножами и «калашниковыми» на крыше своего бунгало на скале в районе мыса Фиолент. Они дежурили в форме морпехов! Патрулировали там, словно цепные псы, уподобившись «мусорам» из «Беркута», унизившись до роли ряженых скоморохов, даже не осознавая своего незавидного положения паяцев.

Видно самопровозглашенный крымский Цезарь, бывший каратист, запугал вконец не только весь город, но и его доселе бесстрашных парней. «Здесь ломают позвоночники» — надпись на фронтоне его бунгало недвусмысленно намекала на силовой вариант правления претендующего на единоличное главенство в Крыму Папы. Валико же строил свои отношения с парнями, как с друзьями. За каждого из них он готов был отдать жизнь. Как же он заблуждался. Кем бы они не приходились Валико, после такого позора следовало поставить на них крест. Разочарование Ильича было столь глубоким, что он впервые в своей жизни ушел в затяжную депрессию. Раньше подобное состояние было для него неведомым, теперь же он понял, что такое разбитое сердце. Выходить из ступора помогала боксерская груша и спонтанные драки с попавшими под горячую руку молодыми повесами.

Участь шестерки была не для него, судьба определила Владимира Ильича в рекетиры-одиночки. В итоге Валико стал в Севастополе чуть ли не единственным по тем временам бандитом, не подчиняющимся признанным авторитетам, продолжая существовать в автономном режиме в районе пляжа Омега и категорически отказываясь от опеки известных в городе бригадиров. А когда на подконтрольную ему территорию явилась практически в полном составе сильнейшая в городе бригада с тем, чтобы сделать Валико предложение, от которого он не смог бы отказаться, бывший морпех встретил их в гордом одиночестве. На ногах «смотрящего за Омегой» были домашние тапочки, а в голове — отчаянная мысль утащить с собой в случае чего на тот свет хотя бы пару-тройку уродов, посягнувших не столько на его землю, сколько на его честь и достоинство.

Ему повезло, что вид грозного "хозяина Омеги" насмешил уверенных в себе и вооруженных до зубов визитеров. Они развернулись, не осмелившись рассмеяться в глаза своему конкуренту, однако после этой истории даже подконтрольные «комерсы» стали воспринимать своего защитника как клоуна.

Данное обстоятельство не могло не задеть нашего героя. Валико не оставалось ничего, кроме разрыва с рэкетирским прошлым. Недолго думая, он отправился в Москву за лучшей долей и образованием.

С выбором времени убытия в Первопрестольную он не ошибся, пусть даже не по своей воле и абсолютно случайно. Начались смутные времена политических разборок, кои не могли не перерасти в гангстерские войны. Лакомый кусок в виде курортов Южного берега Крыма служил отменным катализатором кровопролития.

Севастопольский Папа возжелал примерить на себя политические лавры — благочинный Севастопольского округа протоиерей Георгий Поляков освятил создание Христианско-либеральной партии Крыма. Симферопольские братья Башмаки не отставали — купили дорогой костюм своему кандидату в крымские президенты и развернули борьбу за автономию Крыма, чем вызвали негодование киевских спецслужб. Столкнуть авторитетов лбами — дело нехитрое, особенно когда их много. Дорога траурным процессиям к почетным кладбищенским кварталам была расчищена автоматными очередями. В течение 1994 года крымские бандиты методично перестреляли друг друга. К тому моменту все парни из подразделения Валико тоже лежали в могилах. Их отпевал все тот же протоирей. В те времена поспорить с батюшкой относительно востребованности могли только могильщики да художники-каменотесы.

Держать зло на предавших его ребят теперь было еще более бессмысленным делом. Впереди ждала полная неизвестность, огороженная высотками самого дорогого в мире мегаполиса. Москва уже подарила ему титул чемпиона, и он надеялся обрести в столице России то, что умники называют самореализацией, а простаки не стесняются величать счастьем…

* * *

Моя дружба с Валико зародилась на одной корпоративной вечеринке, куда я приволок кучу артистов. Заказчик праздника — фирма, в которой теперь работал Валико, занималась оптовыми поставками куриных окороков — чуда американского животноводства, и так как часто отдавала товар в магазины под реализацию, то нуждалась в специалистах по вышибанию долгов. Валико проявил себя как профессионал в данной области.

В столице его мечтам «подняться» не суждено было сбыться. Мясники и его воспринимали как заурядное пушечное мясо — он перебивался от зарплаты до зарплаты, ездил на подержанном «опеле» и жил на съемной квартире, отчего терзающая его с севастопольских времен депрессия прогрессировала. К тому же он имел несчастье влюбиться, да не в кого бы то ни было, а в певицу и актрису Алику Смехову, которую видел наяву лишь однажды — в качестве зрительницы на поединке по боям без правил.

Ринг-анонсер представил его тогда как полагается, упомянув все титулы и регалии. Валико «сделал» своего соперника для нее, однако ни этот, ни последующий день ничего не изменили. Тогда он понял, что звезда, скорее всего, не запомнила даже его фамилии. Спустя месяц он смирился с безответностью своего чувства, а через год окончательно понял, что Алика — орешек не для его зубов.

Так вот, Алика выступала на той вечеринке. Валико моргал своими преданными глазами прямо перед сценой, его широченные ладони воспроизводили самые громкие хлопки, но они тонули в гуле и ликовании разгоряченной толпы, в децибелах многокилловатных сабвуферов и мониторов. Он снова остался незамеченным, и оттого со злостью взирал на своих боссов, которые не сообщили рядовым сотрудникам о том, кто из артистов будет развлекать их на «корпоративе». Ах, если б он только знал, что она будет здесь — он бы купил самый дорогой букет и бросил бы его к ее ногам…

Я крутился возле сцены, контролируя процесс. Увидев обеспокоенного здоровяка, я поначалу заволновался за привезенных на вечеринку артистов. Однако, уловив в его взгляде растерянность и смущение, сразу сообразил, в чем тут дело. К тому моменту Алика попрощалась с публикой, никоим образом не выделяя своего самого преданного поклонника.

— Фанат Алики Смеховой? — поинтересовался я.

— Просто нравится! — честно признался исполин.

— Она замужем, — на всякий случай проинформировал я.

— Это меня никогда не останавливало! — отрезал парень.

— Тех, кого это не останавливает, остановит что-то другое, — саркастически заметил я.

— Что, например? — взъерошился мой собеседник, почуяв в моем наставительном тоне нотки угрозы.

— Тормоза — это часть движения. Те, у кого их нет, крайне редко доезжают до финиша… — менторски изрек я.

— Чем учить, как жить, лучше бы помог влюбленному бросить букет к ногам его богини, — посетовал на безответность своего чувства великан.

— С чего бы это я стал тебе помогать? — мой вопрос опустил его взор.

— Просто это тебе ничего не стоит, ты ведь здесь главный по артистам, — безнадежно вымолвил парень.

Никогда бы не подумал, что при росте в 175 сантиметров я способен искренне жалеть двухметровых богатырей. Но так получилось. Возложив всю оставшуюся работу на плечи своих администраторов, вместо того, чтобы расслабиться, я принялся неистово помогать незнакомому воздыхателю знакомой певицы.

Покупать цветы не пришлось. Шикарный букет розовых роз раздобыли в секунду, прямо на сцене — море забытых звездами цветов от этого ничуть не обмелело. Я всучил букет очумевшему кавалеру и потащил его к гримерке Алики. Началось непредвиденное. Поначалу он шел медленно. Я классифицировал эту походку как свойственную увальням нерасторопность. Но после того, как шаг великана сравнялся с неуверенным передвижением по институтским коридорам робкого абитуриента, не обязательно было быть провидцем, чтобы предположить — еще одно мгновение, и герой-романтик попятится назад.

— Мы почти на месте. Без паники. Сам напросился. Как тебя зовут? — спросил я у громилы уже перед дверью гримуборной «дочери Атоса».

— Валико все называют.

— Значит, и у меня нет причин величать тебя иначе, — я постучался и приоткрыл дверь, — Алика, ты не раздета? Это я, Вова, тут у меня дело к тебе. Можно войти?

— Войти можно, но если надо раздеться — тебе придется подождать, — пошутила звезда.

— Сделай для меня доброе дело — прими от одного хорошего парня цветы. Осчастливь своего фаната, поделись улыбкою своей, и она к тебе не раз еще вернется… — попросил я.

— И тогда наверняка… — подхватила она.

— Вдруг запляшут облака! — тянул я за рукав верзилу с цветами.

— И кузнечик запиликает на скрипке… — пропели мы дуэтом.

— С голубого ручейка начинается река… — приняла она букет из рук Валико и улыбнулась герою не ее романа.

— Ну, а дружба начинается?.. — спросил я у парня.

— С улыбки… — подтвердил он, и поблагодарил нас обоих.

На обратном пути Валико поклялся мне в вечной дружбе, и заверил, что сделает для меня все, что угодно…

Тогда я не придал значения этому обещанию. Однако скоропалительно зародившаяся между нами дружба быстро убедила меня в существовании «последних из могикан», для которых обещание или клятва — не пустой звук. Под «все, что угодно» Валико действительно подразумевал все, что угодно. Кому угодно? Это уже второй вопрос. Мотивация моего друга простиралась в плоскости одному ему ведомой высшей справедливости, его ответ злу не всегда был адекватен, поэтому всегда заставал врасплох. Не только врагов, но и друзей.

Как-то в японском ресторане мы обедали втроем: я со своей очередной девушкой и Валико. Какой-то перенюхавший персонаж из «Форбса», трапезничающий по соседству с целой свитой по бутафорски грозного сопровождения, позволил себе излишнее на взгляд Валико внимание к моей спутнице. Мне было неловко выслушивать от самозваного эксперта по части женских ножек хвалебные оды сначала в мой адрес с восхищениями по поводу моего хорошего вкуса, затем в адрес девушки с преклонениями перед ее дивным обликом. Восхваления продолжались довольно долго и, казалось, не имели конца. Валико посчитал сии навязчивые комментарии хамством и беспределом, и грубо предостерег «специалиста»:

— Слышь, братан, мой друг без тебя в состоянии оценить женскую красоту… ты кушать сюда пришел, так кушай спокойно. Приятного аппетита тебе…

«Женский эксперт» оказался обидчивым. Он позволил себе неуместную реплику в адрес Валико:

— А кто мне запретит восхищаться красотой? Ты, что ли? Я в своей стране. В своем городе. У нас свобода слова!

— Восхищайся на здоровье. Оно тебе пригодится. — завелся Валико.

— Ты чо угрожаешь мне?! — холеный дядя скривился словно пассажир, перепутавший вагон.

— Я в отличие от тебя знаю время и место и для того, чтобы угрожать, и для того, чтобы воплощать свои угрозы в жизнь.

— Давай, сообщи мне время и место, — вернулся в 90-ые обнюхавшийся дядя и показательно высморкался в шелковый платок с монограммой.

— Время и место знаю только я, — произнес Валико и встал из-за стола. Он попрощался со мной словами: — Что-то есть перехотелось. Я внизу тебя жду. Не спеши. Кушайте спокойно. Я рядом.

Мы с моей длинноногой спутницей-танцовщицей «гоу-гоу» из «Шатуша», невзирая на нервозную атмосферу вокруг, тщательно пережевывали спайси и суши. «Женский эксперт» доел сашими, запив его изрядной порцией саке, и направился в сторону выхода. Я даже удивился, что напоследок дядя не отпустил прощальный комментарий в адрес моей красотки. Похоже, Валико испортил ему настроение.

На следующий день из телепрограммы «ЧП» я узнал, что в центре Москвы был сожжен «майбах». Фотография владельца автомобиля не оставляла никаких сомнений в том, что им являлся ретивый ценитель женских прелестей, накануне едва не подавившийся сашими. Валико ни в чем не признался мне, своему другу. А ведь я наверняка знал, что именно он автор и постановщик этого происшествия. Выйдя из ресторана, он ждал. Запомнил автомобиль, куда сел его обидчик. Проследил путь кортежа. И осуществил свой план с минимумом реквизита: канистрой бензина и зажигалкой, на переполненном паркинге китайского ресторана, в котором дяде заблагорассудилось отужинать.

В будущем я не раз прибегал к помощи друга. Когда недобросовестные клиенты пытались не выплатить оставшуюся часть гонорара артистам. Когда хозяин одного ночного клуба тянул с возвратом арендованного звукового и светового оборудования. Когда часть учредителей одного телешоу сперва пыталась скрыть истинную плату телеканала за творческий контент и продакшен, а затем захотела пересмотреть условия договора с каналом без консультаций с остальными партнерами. Почти всегда Валико перебарщивал с воздействием на непорядочных людей, и зачастую это воздействие было физическим.

Словом, дружба трансформировалась в деловое сотрудничество. Но новая ипостась наших с Валико взаимоотношений родила в моей мнительной душе тревогу. Удержать безбашенного Валико в рамках не под силу было даже мне. В своих действиях он был неконтролируем. Я молил Бога, чтобы в моей жизни не произошло ничего действительно страшного, что потребовало бы вмешательства Валико в полном объеме, с использованием всего разрушительного потенциала его всесокрушающей силы, признающей верховенство лишь за эфемерным и доподлинно известным только мудрецам понятием высшей справедливости.

Как я не сторонился неприятностей, такой момент все же настал. Я обратился к Валико в самый тяжелый в моей жизни период, опасаясь за себя и за него одновременно, попросив его об одолжении в момент полной своей растерянности. Я знал, что мог ему доверять. Я решил доверить ему четыре с половиной миллиона евро. Мой план был не прост, совсем наоборот — очень даже сложен. Роль, что отводилась в нем Валико, на мой взгляд была второстепенной. Я даже придумал, как сделать ее совсем малозаметной и практически невидимой. Мой друг не должен был пострадать…

* * *

Пробки. Эти чертовы московские пробки, проблему которых никогда не решит мэр Лужков, но возможно решат малюсенькие частные самолеты с минимальным разгоном метров эдак в девяносто и посадочными полосами по всему городу. Хотя до этой идиллии как до туристических отелей на Луне — примерно тридцать один год…

Цифра «тридцать один» возникла спонтанно. В руках я сжимал красный пакет с плетеными ручками и логотипом пока еще самого популярного в стране юмористического шоу. В нем лежали пачки с новехонькими сиреневыми банкнотами номиналом в 500 евро. Я знал, что пачек должно быть девяносто, но пересчитывая, все время застревал на тридцать первой. Можно было и не пересчитывать. Кроме меня к пакету пока никто не притронулся.

Я пытался покинуть Москву с четырьмя с половиной миллионами евро в пятницу днем, когда самые шустрые уже устремляются по всем шоссе из города, в сторону Московской кольцевой. Туда, где вместо режущих слух автомобильных клаксонов пока еще можно услышать журчащую трель свиристеля, вместо апокалипсических прогнозов шарлатана Глобы — не ангажированные тщеславием предсказания кукушки, а вместо долбежки клубного хауса — барабанную дробь неутомимого и без «энергетиков» дятла. Правда, я хотел добраться не в элитный коттеджный поселок на Минском, Калужском, Ново-Рижском или Рублевском направлении с целью увидеть белку, наступить босой ногой на ежика или уличить в фальшивом пении дрозда…

Мой случайный водитель — пожилой азербайджанский мигрант с таджикским акцентом, вез меня по Ленинградке в сторону международного терминала аэропорта «Шереметьево». Топографические познания кавказского «Шумахера» могли бы превратить любую трассу в лабиринт. Это к тому, что мой недорогой водитель не дал волю моей панике. На нее не оставалось времени, ведь приходилось все время корректировать маршрут движения его залатанной-перелатанной колымаги, похожей на «москвич» и «жигули» одновременно.

На скромных госномерах моего извозчика буквы-вездеходы «ЕКХ» могли оказаться, и то ненадолго, только в одном случае — при добровольной передаче Азербайджаном каспийских месторождений нефти начальнику московской ГИБДД. Поэтому, в скорости я мог соревноваться лишь с пешеходами, но никак с уже отправленными на мою поимку джипами с завидными регистрационными знаками, на которых кроме российского триколора красовались по три одинаковых буквы и уж, тем более, не с мотоциклистами из гараевского картежа. Эти ребята могли преследовать меня и по встречке…

Что они, собственно, и делали, пока я плелся по обездвиженной вечным ремонтом дороге. Вадим Гараев направил своих людей, снабженных моим улыбающимся фото, во все аэропорты. Патрульные на железнодорожных вокзалах благодаря связям Гараева в высших эшелонах МВД так же получили нужную ориентировку с моей физиономией. Компьютерные взломщики Гараева уже рыскали по поисковым серверам аэропортов и вокзалов. Их мастерство и сноровка не заставили себя ждать. На радость влиятельному заказчику моя фамилия была быстро обнаружена в списках улетающих из Москвы в Гавану, и из Гаваны в Каракас, столицу Венесуэлы.

К слову, рейс в Латинскую Америку, был выбран мной неслучайно. Мне приходилось бывать в этих странах, к политике Кастро я относился с большим пиететом, считая Кубу островом не только всеобщей Свободы, но и своей мечты. Мало кто, даже в среде ближайших моих друзей, знал, что последние мои каникулы в Гавану сподвигли меня на беспрецедентное транжирство, которое основная масса политизированной толпы, убежденной в призрачности социалистического будущего Кубы после близкой кончины Фиделя, сочла бы недальновидностью.

Сам я, наперекор расхожим доводам политологов, определил свой поступок в разряд прозорливых. Возможно, я ошибался, однако рискнуть приемлемой для моих политических изысков и социальных экспериментов суммой после прошлогодних «новогодних елок» я мог относительно безболезненно для моего бюджета. Присмотрев небольшой домик на берегу Атлантического океана в пригороде Гаваны стоимостью всего в тридцать тысяч евро, я приобрел его на имя своей фиктивной кубинской супруги — скромной девушки из Гуанабо с красивым именем Юния.

Я повстречал прелестницу на гаванском пляже Санта-Мария неподалеку от отеля «Тропикоко». Своими первозданно сочными губами тригенья в оранжевом платье пила кокосовое молоко из только что срубленного ореха. Ее тело привлекло меня совершенством линий и по-младенчески душистой кожей, что бывает только у девушек без изъяна. Она улыбнулась мне и после того, как я увидел ее красивые белые зубы, что сверкнули в лучах щадящего антильского солнца, я твердо решил, что по возвращению в Москву обязательно схожу к стоматологу.

Словом, Юния познакомила меня со своими родителями, и мы обо всем договорились. У девушки была мечта — побывать в Венесуэле — она числилась в Союзе молодых коммунистов и оказалась девственницей, что невероятно меня подкупило. Ее стремление погулять по площади борца за независимость Симона Боливара и прокатиться в каракасском метро совпадало с моим желанием путешествовать по свободолюбивой Латинской Америке, каждый раз возвращаясь туда, где после Эдемского сада свое пусть даже временное пристанище обрел земной рай. Возможно, и в этих своих выводах я был слишком поспешен, и рай на Кубе открывался только тем, кто приезжал сюда с деньгами. По меркам среднестатистических кубинцев я наверняка считался олигархом, арабским шейхом и колумбийским наркобароном в одном лице. Но мне не хотелось думать о бренном.

Покупая билеты на самолет в ближайшей билетной кассе, в аккурат перед визитом в офис Гараева, я точно знал, куда хочу вылететь. Разыскать человека на Кубе такой всемогущий джин как Гараев конечно же мог, но поиски эти, на мой взгляд, чрезвычайно затруднялись тем фактом, что с такими денжищами в Латинской Америке я становился неуловимым.

А девственная Юния, если она та, за кого себя выдает — бесценный подарок для разочарованного идальго, алчущего только любви. Она та, ведь он нее веяло чистотой и пахло ванилью. Я сжигал за собой все мосты, чтобы отправиться на поиски счастья. Чтобы обрести свою вторую половину.

Но кто твоя вторая половина — твоя противоположность или твое зеркальное отражение? А может быть эхо… Или струна, играющая в унисон? Или мелодия, та самая, что звучит в твоем сердце, но играется другой партией?

Я не любил Юнию. Скорее, мое одиночество разбудило мою страсть. Однако, стыдясь инстинктов, я навязал себе новую веру. Без нее трудно человеку. Я хотел влюбиться. Я был готов влюбиться в чистоту, нетронутость и бескорыстность… В свою оранжевую тригенью. Я слепо верил, что убегал не в никуда, надеялся, что это было бегство в рай… Туда, где живет любовь…

* * *

— Теперь налево и по трассе, никуда не сворачивая, — скомандовал я своему извозчику.

— Спешишь-опаздываешь… — сочувственно пробубнил с акцентом седовласый азербайджанец.

— Да, через десять минут регистрация закончится, прибавь газку, пожалуйста!

Он покорно выполнил мою просьбу, но тут же спросил:

— Далеко едешь? — это был его первый вопрос за всю дорогу, все остальное время я показывал ему жестами, куда именно следует ехать. Только поэтому я решил ответить:

— Туда, где живет любовь…

— А, любовь… — понимающе закивал он, — Мой дед рассказывал мне про мою бабушку… Когда она была девственницей, ей приснился сон: мягкий как пух, твердый как камень, сладкий как тростник и горький как перец. Она не могла истолковать значение этого сна. И тогда во время утреннего намаза она попросила об этом Бога. Аллах всемилостивый и милосердный прислал ей в следующую ночь архангела Джебраила, и она спросила у него: «Что мне приснилось?». «Это к тебе постучалась любовь, — ответил архангел и предупредил, — Только знай, что любовь не приходит одна. Вместе с ней являются ее вечные спутницы — тоска и разлука, и жгучая ревность. Так что ты можешь отказаться, если не хочешь страдать. Можешь не открывать дверь своей любви…»

— И что же бабушка? Отказалась? — наивно спросил я.

— Эту историю рассказал мне мой дедушка, — усмехнулся мой случайный водитель. — Приехали…

Я вышел из машины. Седой кавказец с торчащими бровями филина достал из багажника мою дорожную сумку, и я поблагодарил его за помощь и за дедушкину историю:

— Молодец твоя бабушка. Не испугалась принять свою любовь… Как говорится — не плакал только тот, кто не влюблялся, не падал только тот, кто не летал. Вот и мне пора взлетать. Попробую. Упаду — значит на роду написано. Важно попытаться взметнуть высоко в небо…

— Это, командир, не добавишь чуточку… — опустил меня, почти уже парящего, на землю прагматичный кавказец, и я, конечно же, удвоил его заслуженный спонтанной фольклорной философией гонорар. Он пожелал мне счастливого пути и резко отъехал к шлагбауму, чтобы успеть выпорхнуть наружу до окончания бесплатных минут парковки.

Передо мной был вход в зону вылета терминала «Шереметьево-2», в руках я держал красный пакет с логотипом «Камеди». В нем было девяносто пачек по пятьдесят тысяч евро каждая…

* * *

— Вижу объект. Он входит в здание аэропорта с красным пакетом… — внимательный офицер госнаркоконтроля даже не предполагал, что первым делом его информация об обнаруженном по оперативной ориентировке «подозреваемом» поступит прямиком людям Гараева.

Два черных «рэндж ровера» со скрипом затормозили у главного входа в терминал. За ними подкатили четверо мотоциклистов. По стечению обстоятельств старшим в группе лицензированных боевиков олигарха, прибывших в «Шереметьево-2» был тот самый рыжий садист с узким шрамом вместо лба, привыкший распускать руки в отношении беззащитных и в присутствии гарантированного подкрепления.

— Вадим Аркадьевич, мы возьмем его без шума. — Пес не успел снять мотоциклетный шлем, но уже поспешил набрать номер хозяина с тем, чтобы заверить босса, что держит руку на пульсе.

— Мне все равно, как вы его возьмете! — заорал Гараев, не обращая внимания на своих арабских гостей, занявших всю левую сторону его ложи, — Можете его и не брать, главное — мои деньги. Верните мои деньги!

— Все сделаем — этот придурок несет их в том самом пакете, который запечатлели наши видеокамеры. Красный пакет, мы его видим, Вадим Аркадьевич…

…Ипподром неистово заревел, когда на старте показался фаворит забега — черный жеребец Бальбоа, шедевр селекции и гордость гараевской конюшни. До старта оставались считанные минуты.

Эмир Абдулла заметил тревогу на лице русского миллиардера, но понимал, что менее всего нервозность олигарха связана с предстоящими скачками. Шейх знал, что Гараев ни на йоту не сомневался в превосходстве своего коллекционного жеребца и своего непобедимого жокея. Юный принц Фоад вызывал на лице русского лишь снисходительную улыбку.

Конечно же, Гараев был взбешен чем-то еще. И это что-то происходило прямо сейчас. Шейх дорого бы заплатил, чтобы узнать, что именно так расстроило его соперника, готового на все ради достижения своей цели, попирающего незыблемые правила честных пари, нарушающего главную твердыню человеческого сосуществования — закон о гостеприимстве. Ведь даже у диких монголов трапеза на постое считалась святой, а мусульмане, хвала Всевышнему, издревле без страха вкушали пищу в стане врага. Тот, кто осмеливался отравить доверившегося гостя в своем доме, получал неотвратимую кару Аллаха и осуждение людей… Куда катится этот мир?

Слуга эмира понял знак господина, оторвавшегося от бинокля и едва заметно подмигнувшего своему верному вассалу. Он раздобудет информацию, чего бы это не стоило. К тому же, ее носитель — кичливый русский богатей в инвалидной коляске, не очень-то скрытен и не умеет держать себя в руках. Кричит во всю глотку и срывает зло на халдеях. А вот и очевидная брешь — у одного из его телохранителей дешевая обувь. Возможно, он мечтает о новых туфлях из коллекции «Прада», что стоят около тысячи долларов. Статус мужчины определяется по обуви…

Выстрел… Жокеи ударили хлыстами, и гнедые сорвались из загона. Неопытный принц Фоад почти со старта погнал звезду арабских арен Джему самым быстрым двухтактным галопом. Бальбоа, черный гнедой фаворит с роскошной вьющейся гривой, рожденный от прославленного французского чемпиона, победителя Швейцарского Дерби по имени Дофин де Бурбон, скакал ноздря в ноздрю. На втором круге Джема уступала корпус и была вынуждена догонять…

— Подбеги к нему и вырви красный пакет, — приказал рыжий своим подчиненным, — Остальное я возьму на себя.

Люди Гараева ускорили шаг. Но оказавшись в трех шагах от очереди на регистрацию моего рейса, они столкнулись с неожиданным происшествием. Во всяком случае — неожиданным для них…

Очередь резко «покраснела». В руках у каждого второго в ней чудесным образом возник абсолютный клон моей непрочной бумажной торбы — красный пакет с логотипом известного, но уже не самого модного юмористического шоу. Тут же нарисовались два оператора с видеокамерами и бородатый фотограф со вспышкой.

Пакеты хаотически забегали вокруг моих преследователей. Около ста доселе никак не выделявшихся граждан, мирно стоявших в двух соседних очередях, словно по мановению волшебной палочки, как с цепи сорвались. С округлившимися глазами оголтелых фанатиков они обменивались друг с другом красными пакетами, дарили их незнакомцам и подбрасывали вверх. Пару пакетов всучили людям олигарха.

Не зная, что делать с пакетами и их содержимым — туалетной бумагой, «гориллы» недоумевающее косились на рыжего. Тот и сам застыл в стопоре, не ведая, что происходит, шаря глазами в стихийном красном мелькании, и выискивая в людском муравейнике мою физиономию — искать красный пакет теперь было бесполезно.

Это были проделки моего приятеля Миши Зеленгольца и его флэшмоберов. Перед тем, как нанести визит в офис Гараева, я позвонил и ему. Миша вызвался помочь тем, чем мог — своей «мгновенной толпой».

Лишь в тот момент, когда действительно ценный пакет попал в руки человека, которому я безоговорочно мог доверить его содержимое, Миша подал свой условный сигнал, последствиями которого стало высыпание туалетных рулонов из красных пакетов на пол, надувание пакетов и их демонстративное лопание.

Обескураженные авиапассажиры не на шутку переполошились, но до панического испуга дело не дошло. Спустя пару секунд после последнего хлопка толпа так же стремительно и без столпотворения рассеялась, и господин Зеленгольц не без удовольствия позволил себя пленить сотрудникам правопорядка, по привычке давая прямо на ходу звездное интервью работающим на него операторам и папарацци:

— Эта флэшмоб-акция спланирована и блестяще проведена движением «ПМПМП» в здании международного аэропорта неслучайно. Постыдные для российского телевидения плагиаторские проекты, гоу хоум! Отсюда убраться на родину, в Штаты, легче всего… Мы и впредь будем активно противодействовать негативному воздействию на души наших детей развращающих телепрограмм ряда телеканалов, которые в погоне за бешеными рейтингами, совсем забыли о воспитательной и просветительской функциях телевидения, об ответственности за способствование деградации подрастающего поколения. Следующим шагом движения «ПМПМП» будет массовая подача исков к этим телеканалам.

— Будьте добры, расшифруйте аббревиатуру «ПМПМП». Что это за организация? — вопрошал любопытный оператор.

— ПМПМП — папы и мамы против мата и пошлости! — гордо ответил бездетный Михаил. — Я так же призываю талантливых ребят-резидентов «Камеди» заняться чем-нибудь более общественно полезным. Уходите от своих циничных и алчных продюсеров в самостоятельное плавание! Вы уже звезды и никак от них не зависите! Хватит шутить про письки, жопки, наркош и голубых! Кривляться, паясничать, глумиться, корчить из себя гламурных подонков и светских уродов, отуплять своего зрителя, а значит — не уважать его, тоже хватит. Ваши шутки не ниже пояса, и не выше головы. Теперь они за гранью морали. Вы слишком далеко зашли. В начале вашей карьеры шедевры перемежались с низкопробными скетчами. А что теперь? Уж лучше пусть мудрец заставит заплакать, чем дурак рассмешит… Российский зритель не глуп, он уже разобрался, что находится внутри красочного пакета, который скоро лопнет не потому, что невообразимо надулся, а потому что бессовестно размножается…

Зеленгольца уводили из терминала под белы рученьки два суровых милиционера. Последним его выкриком, который донесся до шокированной публики аэровокзала, была реплика в защиту Евгения Петросяна — самого безобидного для психики детей юмориста.

Финальный лозунг «Слава Петросяну!» никак не увязывался с фабулой зрелищного демарша флэшмоберов, но словоохотливый не в меру Миша был как никогда доволен своей работой.

— Сегодня я произнес свою лучшую речь, — признался он своим провожатым. Если учесть, что за последние двадцать четыре часа Михаил успел предложить стать партнерами по бизнесу как минимум десятку людей, как обычно безосновательно гарантируя стремительное обогащение, распыляясь в темах разговора, перескакивая из одной ипостаси в другую, и, как следствие, теряя логику, то с определением его последнего выступления в разряд ораторских фуроров можно было согласиться.

Согласился с этим и пресс-аташе российского отделения Интерпола Игорь Цирульников, так же предупрежденный о моем внезапном отлете и введенный в курс моего плана прикрытия. Предъявив свою корочку конвоирующим Михаила ментам, он подарил господину Зеленгольцу свободу в обмен на эксклюзивное право продать сюжет об акции флэшмоберов в аэропорту «Шереметьево-2» тетеканалам РТР и НТВ. С ОРТ Цирус не дружил. Для меня это было не важно, главное, что Цирус дружил со мной. Его отношение к «Камеди» меня тоже не заботило. Я просто дал ему возможность подзаработать, прославив прицепом моего приятеля Мишу, и насолив попутно предателям из «Камеди»…

Однако главная роль в моей операции отводилась лучшему другу, Валико. Именно он получил в руки красный пакет с миллионами, переложил его в неприметную серую сумку и вышел из здания аэропорта незамеченным. Открыв багажник своего подержанного «опеля», он бросил туда целое состояние. Но вместо того, чтобы выехать с территории аэровокзала, надежно спрятать деньги и ждать моего телефонного звонка с благословенных берегов самого большого острова Антильской гряды, Валико закрыл автомобиль и пошел обратно.

На возвращение в здание аэровокзала его толкнуло опасение, что мои преследователи могут настичь меня в зоне вылета. Тревога Валико не была такой уж беспочвенной. Люди Гараева действительно почти беспрепятственно проникли в залы ожидания, чего нельзя было сказать о моем друге Валико. Он хоть и бежал за ними следом, явно не обладал «ксивами-вездеходами». Однако ему все же удалось проскочить последний перед зоной беспошлинной торговли кордон — не мудрствуя лукаво, он вихрем промчался мимо увлеченных просвечиванием двух красоток ментов. Его окрикнули, но он, естественно, не остановился.

Пока сотрудники службы безопасности аэропорта оповещали посты и описывали приметы прорвавшегося безбилетника, Валико уже распознал мой силуэт у стойки компостирования посадочных талонов на рейс в Гавану. Краем глаза он так же увидел, что в мою сторону направляется целая команда мордоворотов. Их возглавлял рыжий вожак, который показывал указательным пальцем в мою сторону. Его Валико решил вырубить первым. Рыжий, увлеченный погоней, так и не понял, откуда перед его носом возникло это непреодолимое препятствие. Человек-гора вырос железобетонным столбом прямо из-под ног и… ударил его в нос.

Всучить свой посадочный талон девушке в форме авиакомпании «Кубана» я не смог. Из-за потасовки в непосредственной близости от выхода на посадку, контрольный учет пассажиров временно прекратили. Интуитивно я чувствовал, что эта внезапная драка в центре зала имеет к моему вылету самое прямое отношение. Но по той причине, что я ее не заказывал, и что представлять мои интересы на неравном ристалище мог только уже убывший из аэропорта Валико, я грешным делом подумал, что происшествие могло меня и не касаться — я успел заметить в аэропорту множество молодых парней в белой униформе с красными крестами.

Внимательно разглядеть участников побоища не позволяла оцепившая драчунов группа быстрого реагирования службы безопасности аэропорта. К эпицентру драки приближалась огромная толпа улетающих в Лондон после фиаско в Лужниках английских «хулиганс». Это могло означать только одно — напоследок пьяные «фэны» решили устроить в Москве прощальный дебош.

Английские футбольные фанаты, легко расправляющиеся с итальянскими «тиффози», до прилета в Россию были уверены, что в патриотизме и организованности сравниться с ними могут разве что немецкие болельщики. И то не все, а лишь восточногерманские. В итоге они покидали страну оскалившегося бурого медведя с плохим настроением. Мало того, что они были удручены проигрышем национальной сборной в товарищеском матче. Бурый медведь изрядно помял английского бульдога.[8] Вместе с горечью поражения они увозили с собой многочисленные ссадины и синяки, полученные на двухдневных уличных «батлах» с русскими «фирмами»…[9]

В одном из баров главного терминала сидела пара подростков лет шестнадцати. Деньги на пиво дали старшие. Пареньки были «разведчиками», которым великодушно поручили оповестить главные силы, но только в том случае, если гости с Туманного Альбиона будут нарываться на «батл». Новая банда русских футбольных фанатов хотела заявить о себе, проведя шумную акцию прямо в аэропорту. Название уже придумали, правда, юнцы его не помнили, они смотрели во все глаза на проходящие мимо стаи англичан и с интересом изучали их одежду «кэжуал»:

— Видишь, куртки в основном коричневого цвета. Стайл секи… — вытаращился на английских болельщиков начинающий русский фэн.

— Коричневый цвет — понятная тема! Белое меньшинство. У них и «скины» так ходят. — высказался приятель.

— А чо тогда негр с ними? Оруженосец, что ли?

— Это «суппорты» «Челси» нацисты, остальным цвет кожи по барабану. Главное — организация, понял? А здесь, в гостях они разногласий вообще не имеют. Тут они против русских…

— А как мы определим, нарываются они или нет? — занервничал первый.

— Не боись, разберемся, — успокоил второй. — Смотри, они куда-то бегут! Там месиво! Вызывай братву!

— Чего?!

— Звони, блин, пацанам!!!

По случаю распространившихся накануне приезда английских хулиганов среди наших фанатов слухов об объединении двух сильнейших английских фирм — «Headhanters» и «Inter City Firm»[10] «кони» и «мясо»[11] тоже заключили негласное перемирие… Нашим только повод дай! Как только поступил сигнал из аэропорта, около полусотни бойцов с короткими стрижками выдвинулись к нужному терминалу. Не в правилах «фирм» устраивать батлы в людных местах. Но в данном случае они не были первыми! Дело было правым! И из динамиков авто-магнитол качала правильная тема:

В репу! В репу от бедра!

В репу со старта! Здорово!

В репу! В репу, как всегда!

Турки еще помнят Суворова!

Пушку заряжай! Пушку заряжай!

Стреляй! Пушку заряжай!

А ты куда стреляешь?! России угрожаешь!?

Кто России угрожает — тот в репу получает!

В репу! В репу от бедра!

В репу со старта! Здорово!

В репу! В репу, как всегда!

Турки еще помнят Суворова!

Пока разгоряченные виски, нефильтрованным пивом и русской водкой английские драчуны размышляли, на чьей стороне им вступить в схватку — на стороне двухметрового громилы, который уже выключил своего рыжего соперника с физиономией скрещенного с троллем хоббита, утрамбовав его переносицу одним точечным ударом, или на стороне оставшейся без предводителя команды в мотоциклетных косоворотках и черных приталенных костюмах, за них все решили русские менты.

Милиционеры и секьюрити в грубой форме начали теснить любопытных англичан, у которых чесались руки, параллельно скручивая Валико, который продолжал дубасить всех подряд, зацепив даже английского болельщика. В ответ подданный ее Величества запустил в своего обидчика приобретенную в Moscow Duty Free перламутровую матрешку с лицом президента Медведева. Матрешка разбилась, и из нее выскочил Путин. «Медведев» же попал в милицию… Вернее, в одного мента. Тут-то и понеслось.

Потасовка грозила перерасти в массовые бесчинства. А после того, как откуда ни возьмись перед ментами и англичанами появились доморощенные хулиганы, дело приняло угрожающий характер.

— Щас я на твоем английском пузе свою визитку оставлю! Пацаны, мы «Флинты» или «Клинты»?! — вопрошающе кричал подросток-«разведчик» из-за спин старших, которые методично утрамбовывали туристов, пытающихся по их версии качать права на чужой территории…

* * *

…Выстрел. Я отчетливо слышал выстрел из пистолета. Кого-то подстрелили. Наверняка вылет моего рейса задержат на неопределенное время…

Гараевцы по всей видимости совсем рядом. Погоня даже в кино не всегда заканчивается положительно для беглеца. Иногда его ловят. Хотя здесь, в аэропорту, происходило нечто неординарное. Здесь русские менты гонялись за английскими туристами, а русские фанаты выискивали среди туристов англичан. Это было нетрудно. Сортировка заключалась в вычислении себе подобных.

При всем при этом наши милиционеры вовсе не представляли себя шотландскими повстанцами, а наши хулиганы не подражали ирландским католикам-сепаратистам. Никто не боялся поползновений англичан на колонизацию «Шереметьево». Сие спонтанное бесчинство было сродни стихии. А стихии лучше пресекать заранее. Управлять неконтролируемыми процессами лучше загодя. Иначе придется стрелять…

Сотни испуганных пассажиров устремились к эскалаторам, подальше от потасовки.

— Там стреляют! — доносилось с разных сторон.

Бестактные грубияны протискивались локтями сквозь толпу. Толкучка образовала немыслимый затор у спуска — впору было перемещаться по головам.

— Дайте пройти, у меня ребенок! — кричала обезумевшая дама.

— У всех дети! — не оборачиваясь, ответил дядечка в кашемировом пальто.

— Черт знает, что творится! — прокомментировал раввин с чупа-чупсом во рту, — Это просто финиш!..

* * *

— Финиш! — заорали на трибунах центрального московского ипподрома,

— Бальбоа первый! Жалко, что я поставил на ординар!

— Надо было ставить на все призовые места. Понятно было, что Джема его не одолеет. Наездник слишком юный…

Посыльный шейха поднес Гараеву кейс с миллионом. Перед тем, как открыть на нем замки, человек в арафатке поздравил олигарха с выигрышем от имени эмира и спросил, будет ли победитель пересчитывать призовые.

— Я доверяю эмиру. — Российский бизнесмен исполнил высокомерный и оттого небрежный поклон высокопоставленному гостю. Официантки принесли подносы с шампанским. — Надеюсь, эмир Абдулла разделит со мной мою радость, не взирая на то, что проиграл пари?

Шейх не замедлил подойти:

— Конечно, мой друг, я поздравляю с победой. Но признаюсь, что искренне желаю реванша.

— Это можно легко устроить, — не стал возражать Вадим Гараев. К примеру, через год?

— За год я боюсь остыть. Может быть, Всевышний позволит мне отыграться гораздо быстрее.

Гараев не понял намека и степени раздраженности эмира.

Шейх Абдулла покупал в России зенитно-ракетные комплексы для ПВО нескольких арабских государств, и, следовательно, имел обширные связи не только среди воротил российской оборонки, но и на самом верху дипломатического корпуса, законодательной и исполнительной власти. С Гараевым эмир просто иногда отдыхал — развлекался в клубах с легкодоступными девицами, катался на яхтах, заключал пари… Вопиющее неуважение рядового депутата Думы к главе дружественного государства не должно было остаться безнаказанным. Оно не вписывалось ни в какие рамки. Русский олигарх зарвался. Думая, что нет на него управы. Он возомнил себя всемогущим. Это гордыня. Она передалась и его жеребцу, который галопировал запрещенными зигзагами, нарушая под хлыстом такого же беспринципного всадника все правила забега.

Эмир промолчал. Он умел молчать, когда сильно злился. Но только тогда месть эмира не знала границ, когда ему приходилось улыбаться в присутствии своих врагов. Когда правоверному мусульманину предлагали выпить шампанское, чтобы отметить победу лжи и несправедливости. Когда смертный, пусть даже очень богатый человек, в лоббистских услугах которого эмир не нуждался, ставил себя выше лидера пусть маленькой, но суверенной страны.

В разгар потасовки ко мне подошел незнакомец, облаченный в белый халат и арафатку, и тихо представился:

— Я знаю о ваших проблемах. Мой хозяин имеет счеты с преследующим вас господином Гараевым. Он выразил готовность оказать вам безвозмездную помощь и предоставить свой личный самолет. Надо спешить. Доверьтесь нам, следуйте за мной. Мы пройдем на посадочную полосу через ВИП-зал.

У меня не было выбора. Я согласился проследовать за арабом, предупредив его по дороге, что не полечу никуда, кроме Кубы…

***

Частный самолет «Falcon 2000» с флагом и гербом крохотного эмирата на хвосте и фюзеляже уносил меня в небо… Глядя вниз, я прощался с мечтой…

Самолет уносит меня в облака,

Там я не упаду. Там подхватит меня рука.

К радуге проведет, к раю отведет меня,

Скажет: счастлив не будешь, мечту свою хороня.

И попросит меня любовь мою сохранить

И мечту не губить, как будто она жива…

Мечта, которой больше нет.

«Game over!» — ты получил ответ.

Игрок, которого никто не знает.

Билет, который не сыграет.

Фронтмен, который не вернется,

Тебе не улыбнется,

С мечтой своей он тихо расстается.

Он улетает туда, куда гонит его судьба…

Новый Арбат. Гаснет неон.

Ночь плащом накрывает день.

Листья срывает с раскачанных крон

Вовсе не ветер, а тень…

Я поднимался ввысь, прощаясь со страной, которая дала мне все — любовь родителей, великолепное образование, востребованность и признание. Там, под облаками, я не раз влюблялся, разочаровывался, пребывал в тоске и снова надеялся. Там я верил. В Бога. В искреннюю преданность и бескорыстную дружбу.

И все-таки, я точно знал, я верил, что когда-нибудь вернусь. Домой. Ибо это моя родина, невзирая на то, что я стал гоним. Родину не выбирают, ее любят. Любят вне зависимости от тех, кто пытается сделать тебя чужим в твоем собственном доме.

Я любил мою Россию. Здесь я родился, и никогда не был чужим. И я не понимал, никогда не понимал тех, кто брал на себя право распределять людей на элиту и изгоев, классифицировать их, ранжировать и тем самым унижать. Эти регулировщики не сомневались, что находятся на самом верху собственноручно выстроенной пирамиды. А ведь эта пирамида и не пирамида вовсе, а незамысловатый склеп, колос на глиняных ногах. Это не дом. Это не многонациональная Россия с ее толерантностью, страннолюбием и православной верой в Господа.

Дай Боже вернуться домой, ибо дом там, где ждут тебя твои родные, где тебе комфортно, спокойно и безопасно. Где никто не станет измерять твой череп и вычислять оттенок твоей кожи. Где тебе воздастся по заслугам твоим перед родиной, а не по приватизации…

Французский самолет арабского эмира нес меня в Новый Свет.

Эвакуатор осуществлял похожую процедуру со стареньким автомобилем марки «опель», перемещая его с несанкционированной парковки у центрального входа в аэропорт на штрафную стоянку. Суммы, находящейся в багажнике «опеля» могло бы хватить на покупку всех автомобилей, пребывающих на данной стоянке, а так же на их тюнинг и аэрографию с последующей продажей для съемок художественного фильма со сценой самой масштабной автомобильной аварии века.

Мой самолет благополучно приземлился через тринадцать часов в аэропорту имени Хосе Марти в Гаване. Я вежливо попрощался с пилотами и бортпроводниками, поблагодарив заочно своего неожиданного тайного покровителя. После деликатного досмотра улыбающейся темнокожей пограничницы в оливковой форме я отправился в центр города, чтобы выпить «мохито» в знаменитом баре «Богедита дель Медио», перед тем, как навестить свою мечту в пригороде столицы Гуанабо…

* * *

— Ты, значит, на обувку новую польстился? — вкрадчиво шептал обернутый в белоснежную простыню Гараев, наводя ужас на всех присутствующих в сауне, где он наметил показную экзекуцию над предателем. Юный охранник «сдал» секретную информацию за «копейки» по гараевским меркам.

Изменник хлопал глазами, избрав единственно возможную стратегию своей защиты — изобразить из себя абсолютного кретина, не имеющего ничего общего не только с примитивным прогнозированием ситуации, но и с ее осмыслением. Он предстал перед боссом, сидящим в своей коляске посреди грудастых проституток и ближайших людей, абсолютно обнаженным, но обутым в новые лакированные туфли — арабский подарок за мультимедийное сообщение ММС с изображением беглеца и сопроводительным текстом, что искать его поехали в аэропорт «Шереметьево-2».

— Я думал они из любопытства интересуются, — елейным голоском оправдывался малодушный паренек, стараясь прикрыть срамное место, еще и сморщившееся от страха, от бесстыжих глаз усмехающихся девиц легкого поведения.

— А чего ж они тогда тебе туфельки приволокли в подарок? — уже не глядя на глупца, казавшегося Гараеву жалким подобием человека, продолжал свой допрос олигарх. — Я что, мало тебе плачу? Ты же жрал с моего стола! Телок этих пачками жахал! Чего тебе не хватало? Собаки намного вернее людей, но с ними почему-то не церемонятся… А я чего с тобой вожусь, коль ты хуже собаки?…

— Так они, это, туфли заранее подарили… Я подумал, что для них это все равно, что на пачку сигарет раскошелиться, как знак уважения к нашему брату, — нашелся парень, — И только потом, как бы между прочим, по-приятельски спросили, чего это хозяин, Вы то есть, Вадим Аркадьевич, так злитесь, прям рассвирепели, когда по телефону разговаривали.

— Ну, и ты сказал, конечно?… — незамысловатая хитрость паренька бесила Гараева больше его предательства…

— Ну, да…

— И ММС послал…

— ММС?

…Утечку вычислили все те же друзья Гараева из госнаркоконтроля, славящиеся своей несанкционированной прослушкой. Своей услугой они убивали двух зайцев сразу — давали понять Вадику, что он и его окружение на крючке, и одновременно то, что быть на крючке у госнаркоконтроля намного выгоднее и безопаснее, чем пребывать под опекой непредсказуемых фээсбэшников. Непредсказуемых как в размерах гонораров, так и в непроницаемых, почти обезличенных, персоналиях, которым было страшно предлагать эти самые гонорары.

— Ну да, со своего телефона, а потом стер исходящую картинку вместе с текстом… А ведь я фото этого урода, что кинул меня на четыре с половиной миллиона не для того вам всем приказал разослать, чтоб вы арабам его переслали, а для того, чтоб вора поймали… Ну что? Сколько градусов в бассейне?

— Кипяток, Вадим Аркадьевич! — отрапортовал банщик в войлочной киргизке на голове.

— Тогда опустите его прямо в обуви туда. По колени опустите. Член ему оставьте. Пригодится. А в остальном почти как я будет! Да, а ты старайся терпеть и не болтать ногами, а то яйца ошпаришь!

Люди Гараева привязали парня к канату и с помощью такого же бесхитростного, как ложь жертвы экзекуции, рычага с валиком подтянули к металлической перекладине над кипящим бассейном. Он приказал своим гоблинам опустить уволенного охранника в бурлящую воду. Две девицы в это время приступили по просьбе Вадима к оральной работе в полном соответствии со своей квалификацией. В этот момент Вадим Гараев понял, что испытывает двойное удовольствие. Он смотрел на корчащуюся от жгучей боли беззащитную жертву, на безразличных к чужому страданию алчных «куриц», и осознавал свое полное превосходство и безграничную власть над мелкими людишками. Это чувство показалось ему упоительным, и он, безусловно, захотел бы повторить оргазм от этих неповторимых ощущений еще не раз.

Истошный вопль услаждал слух лучше музыки. Пар и удовольствие слепили глаза. Он уже не видел, как подергивались шлюхи, когда до них долетали горячие брызги.

Поначалу они боялись обжечься, но скоро поняли, что брызги за время своей траектории успевают остыть. А значит, опасаться было нечего. Папочка же, их всемогущий повелитель, ничего не боялся. Его парализованные ноги, соприкасаясь с горячими каплями, оставались обездвиженными. Их нервные рецепторы уснули вместе с чувством сострадания и милосердия еще в девяностых. Эти чувства присущи великодушным королям, но он был королем животных. Одно из которых сварили по его команде.

* * *

Более других в «шереметьевской потасовке», о которой раструбили все СМИ, пострадал Владимир Ильич, 1973 года рождения, попавший в реанимацию центрального военно-клинического госпиталя имени Бурденко с тяжелым огнестрельным ранением в область живота.

Стрелял, скорее всего, кто-то из подельников рыжего. Валико этого уже не видел. В военный госпиталь он попал лишь потому, что в реанимационной машине скорой помощи кричал в бреду одну и ту же фразу: «Морская пехота не сдается!». Правда, отключился он после пяти кубиков обезболивающих, выронив напоследок нечто другое: «Черные береты, на берег!»…

Людям Гараева не составило труда найти моего раненого друга и пройти через контрольно-пропускной пункт военно-медицинского учреждения до зубов вооруженными. Это обошлось им всего в сто баксов. Военным и сторожам платят мало. А военным, подрабатывающим сторожами — еще меньше.

Валико в единственный раз в жизни был абсолютно беззащитным — он лежал под капельницей в неприглядной палате с протекающими стенами. Сердобольная медсестра приволокла в палату к пришедшему в сознание великану мобильный телефон и запылившийся в подсобке телевизор. Валико очень попросил ее об этом. Попросил сразу, как только очнулся — он считал меня звездой и не сомневался, что в «Новостях» обязательно покажут репортаж о его сбежавшем друге. А еще он помнил, что я должен ему позвонить, как только окажусь в безопасности, чтобы сообщить номер счета, куда следует переводить деньги.

Именно об этом мы договорились… Валико должен был переводить деньги не сразу. А постепенно, чтобы не привлечь внимания. С разных счетов. Многочисленными траншами. Оставив себе ровно полмиллиона. Такие деньги ему и не снились. Если б не моя неожиданная афера — он так и остался бы в телохранителях мясников. Хотя, под это дело он подписался бы и без гонорара. Ради дружбы. Но я настоял на хороших премиальных, убедив его, что это не совсем взаимовыручка. Это по-настоящему опасное предприятие, в котором мы выступали еще и как партнеры. Каждый в случае успеха должен получить долю куша, соответствующую доле риска. Я полагал, что в этой операции вознаграждение Валико было достойным и отражало мою искреннюю благодарность за его помощь. Но очень быстро выяснилось, что я недооценил помощь друга.

Валико привык выполнять свою часть договора до конца. Гипертрофированная педантичность не давала покоя. Гнетущая ответственность за выполнение порученного дела растревожила его сильнее беспокойства за собственную жизнь. Хотя за себя он уже не волновался, полагая, что идет на поправку. Он был уверен не только в том, что скоро оклемается, но и в том, что уже завтра постарается сбежать из больницы, чтоб разыскать свою многострадальную колымагу с миллионами в багажнике. Из аэропорта она могла попасть только на штраф-стоянку. А если ее угнали? Валико успокаивал себя мыслью, что самое плохое с ним уже произошло, когда он получил ранение в живот.

На тумбочке кроме пульта от древнего «панасоника» в треснувшей стеклянной вазочке лежала извлеченная меньше суток назад свинцовая пуля диаметром в девять миллиметров. Телефон валялся возле подушки.

Валико покрутил его в руке… Все-таки он был еще очень слаб. Это несвойственное бойцам состояние он победил мыслью о том, что пострадал за друга…

Когда я открывал дверь своего скромного убежища в колониальном стиле на омываемом Атлантикой скалистом берегу Гуанабо, дверь в палату Валико тоже открылась.

Больше всего он мечтал, чтобы здесь чудесным образом очутилась его безответная любовь, его нереализованная мужская мечта — актриса и певица Алика Смехова. Он давно успокоил себя мыслью, что ему ничего не светит. И он был особенно рад, когда узнал от меня о беременности Алики. В его глазах я прочитал странную благодарность за эту казалось бы рядовую новость. Эта информация для всезнающего обывателя, непосвященного в романтическую тайну великана, могла показаться логичной в смысле реализации инстинкта материнства любой женщины. Но Валико и здесь рассудил все по-своему. Ведь для него дочь легендарного мушкетера Атоса, с характера которого он пытался писать свою жизнь, была не просто женщиной, а практически полубогиней.

По сему реакция его была не совсем адекватной — она не может быть с ним не потому, что он ее не достоин. Просто он опоздал. На пути его возлюбленной еще до него появился такой же достойный человек, от которого ей захотелось родить…

Хорошо, что у нее все отлично. И отлично, что она не видит его в таком плачевном состоянии. Хотя больше всего на свете ему сейчас хотелось хоть одним глазком посмотреть на прекрасную фею из его несбыточных грез. Как тогда. В тот день, когда я помог ему подарить ей цветы.

Скрипящая дверь не могла распахнуться. Она распахнулась бы, если б к нему на крыльях любви влетела мечта. Дверь тяжело отворилась. К Валико явился не обретший утонченную телесную оболочку манящий мираж. К нему ворвались незваные гости. Реальность их появления вернула его на землю с ее прозой жизни, никак не стыкующейся с мерцающими голограммами полусонных идиллий.

Секунда, и над ним уже стояли его враги. Правда, один из них, тот, которого прикатил рыжий со сломанным шнобелем, нервно ерзал в инвалидной коляске. Однако именно этот калека показался Валико наиболее опасным. Будь он способен сейчас на противодействие превосходящим силам противника — постарался бы выключить первым делом этого инвалида ударом намозоленных костяшек пудового кулака. Прямо в лоб.

Вообще-то эти люди были моими врагами. Но Валико придерживался собственной градации. Недоброжелатели его друзей автоматически и непримиримо зачислялись им в разряд неприятелей, с которыми в лучшем случае он активно оппонировал.

— А ты живучий парень… — деланно восхитился Гараев, — Смотри-ка, из живота пулю вытащили, а он хоть бы хны. В сознании и доброй памяти. Мы, собственно, пришли напрячь твою память, чтоб ты быстренько вспомнил, куда запропастился твой дружок, и куда вы с ним припрятали мои денежки… Только не говори, что вы их успели потратить. Не горячись с ответом. Иначе у этой пули может родиться мысль перекочевать из разбитой вазочки обратно в твой живот. Пуля ведь — дура.

— Точно, дура. — дрожащим от недомогания голосом вымолвил Валико, — Иначе она предпочла бы моему голодному желудку твое сытое вымя.

Это было грубо. Но грубость была теперь единственным оружием моего друга. Правда, бывший морпех пытался незаметно для визитеров оценить обстановку вокруг. Он хотел отыскать хоть какой-нибудь предмет или подручное средство, которые можно было превратить в оружие и использовать для защиты. В зоне видимости и на расстоянии вытянутой руки не было ничего полезного. Он держал в правой руке мобильник, а левой мог дотянуться до телевизионного пульта или до пули. Он бы конечно запустил все эти предметы во врагов, но они, к сожалению, не обладали той волшебной кинетической силой, которая могла бы скосить негодяев разом. Во всяком случае, в теперешнем своем состоянии он не способен был придать данным предметам убойную скорость.

— О, твой бойцовский настрой — хороший симптом. Значит, у тебя все в порядке с памятью. Ты не спросил, кто мы. Следовательно, ты узнал своего спарринг-партнера, коему сломал нос в аэропорту. А возможно, ты знаешь и меня. Если нет, то я представлюсь. Я тот, чьи деньги тебе придется вернуть.

— Твоей шавке далеко до моего спарринг-партнера. А про твои деньги мне ничего не известно. Валико все же взял в руку пульт от телевизора и нажал на кнопку.

На экране появились радостные до неестественной эйфории наигранного восторга виджеи МТВ. Они шныряли взад-вперед по облинявшей красной дорожке и брали интервью у отечественных звезд эстрады, тех, что почтили своим присутствием церемонию по случаю вручения Серебряной колоши за сомнительные достижения в области шоу-бизнеса. Валико уставился в экран и увеличил громкость.

Он в буквальном смысле ошалел, когда на экране появилась та, о которой он все время думал. Алика давала интервью ведущим. Смысл ее отрывочных реплик был неясен, она говорила что-то о своей последней роли в продолжении популярного сериала. Но Валико вслушивался не в смысл, а в голос красавицы, который был для него краше соловьиной трели. Дослушать ему не дали. Гараев собственноручно прервал трансляцию, разбив экран своим костылем.

Валико уже хотел запустить в вероломного обидчика свой сотовый. И он обязательно бы реализовал свою нехитрую месть, если бы у мобильника не сработал виброзвонок, и Валико на автомате не ответил бы на входящий вызов.

— Привет, брателло, это я — я на Кубе! Как ты?

Используя штамп, реакцию Валико на мой звонок из-за океана можно было легко охарактеризовать следующим образом — он молчал, словно воды в рот набрал. Но я склонен к нестандартным сравнениям и жестким аллегориям. Фрустрация Валико превратила исполина в истукана.

Он не знал, как быть, что делать — враги стояли над душой и могли обо всем догадаться. «Бывший «черный берет» тужился изо всех сил. Надо было быстрее сообразить, как предупредить меня об опасности. Он пытался дать волю импровизации, но понял, что импровизация поддается только Воле. Он так ничего и не придумал. Ну а Гараев, вычислив в два счета причину замешательства раненого великана, быстро смекнул, что явился как раз на «званый ужин», куда его не пригласили, но собирались потчевать гостей приготовленным для него «пирогом».

Гараев улыбнулся уголком рта, не скрывая своего пренебрежения и подчеркивая полное свое превосходство. Он не собирался вмешиваться в разговор, уверенный на все «сто», что в ближайшие сорок минут получит полную стенограмму беседы. Его разрешительный жест ладонью взбесил Валико даже больше, чем состоявшийся мгновеньем раньше неистовый запрет смотреть телевизор. Хотя и за разбитый незваным гостем экран он не собирался никого прощать.

— Чего молчишь, брателло? У тебя все в порядке? Как ты из аэропорта свинтил?..

— Это… — наконец отозвался Валико, решив вдруг, что его осенило… — Я тут не один, но ты насчет этого не беспокойся. Трать наши денежки за двоих! Я нутром чуял, что не светит мне пересесть с моей развалюхи на «бентли». Крестьянин я и по происхождению, и по духу. Ну и хрен с ней, с этой «бентли»! Моя лошадка фору даст всем этим навороченным тачилам! А любовь — она любовь, даже если она безответная…

Гараеву текст не понравился. В нем чувствовался необъяснимый вызов и какое-то кинематографическое сумасбродство, которым режиссеры наделяют своих храбрецов. Он не признавал ни бесшабашное геройство, ни самоотверженную жертвенность, выискивая и в этих качествах эгоистическое начало. А уж жертвенность ради друга он считал фальшивой и неестественной. А по сему подал знак рыжему, чтобы он отобрал у Валико телефон. Рыжий не преминул исполнить приказ, подойдя к морпеху вплотную, чем подписал себе смертный приговор. Не надо быть беспечным в отношениях с ветеранами элитных подразделений.

Валико великолепно помнил, что извлеченная из его живота пуля лежит в треснувшей еще во времена Горби стеклянной вазе. Как только рыжий прихвостень олигарха склонился над ним, чтобы вырвать телефонный аппарат, «черный берет» одним движением разбил вазу и чиркнул по горлу гоблина ее остроконечным осколком. Рыжий завизжал от ужаса, но фонтан из крови, хлынувший наружу, неумолимо уносил его в ад.

Пистолет, что гоблин держал в нагрудной кобуре, чуть ли не чудом, которым зеваки любят называть виртуозную работу профессионалов, переместился в ладонь Валико. Оружие было снято с предохранителя. Оставалось пристрелить инвалида в коляске, того самого, который словно досужий знайка рассуждал давиче о дурости пули. Пуля — дура лишь в стволах дураков!

…В Валико выпустили около шестнадцати пуль. В него стреляли все до единого телохранители Гараева. Раны моего друга, как потом констатировали медики и судмедэксперты, были несовместимы с жизнью. Смерть наступила мгновенно.

Тяжелее всего было осознавать, что Валико погиб из-за меня. Ведь именно я вовлек его в эту поганую историю.

Я не видел его гибели, но я слышал. Все, кроме последнего вздоха жертвы. Грохот, крики, беспорядочная стрельба кровавой разборки проглотили его прерывистое от нестерпимой боли незажившей раны, разгоряченное отчаянной схваткой дыхание. Его заменило учащенное, охваченное паническим страхом дыхание Вадима Гараева. Последним вздохом это жадное, судорожное глотание воздуха можно было назвать с очень большой натяжкой. Он убил моего Валико, и теперь угрожал мне, воспользовавшись телефоном расстрелянного:

— Тебя ждет участь твоего больного на голову дружка! Я тебя из-под земли достану и потом опять в нее закопаю! Заживо! Сперва сожрешь землицы и запьешь ее грунтовой водой! Но сначала я вытрясу из тебя все свои деньги!!!

Короткие гудки были моим ответом. Лучшей местью этому гаду будет то, что он никогда не получит назад свои денежки. Валико не раскололся бы никогда. Даже если б его подвергли пыткам средневековые инквизиторы. У него был стержень. Он жил и умер согласно кодексу чести, известному приверженцам боевого братства. Основным постулатом этой негласной законодательной платформы являлись две вещи: правило первое — ты можешь остаться один, но ты должен остаться мужчиной, и производное от первого правила, правило второе — ты ни при каких обстоятельствах не сдаешь друзей и должен хранить общую тайну. Он унес тайну местонахождения миллионов Гараева с собой в могилу. Так тому и быть…

* * *

Пятнадцать минут. Ровно столько времени занял мой путь на арендованном «пежо» с гаванской набережной Малекон до пригорода Гуанабо. По дороге я наслаждался полным отсутствием пробок и корректностью местных водителей, которые соблюдали правила дорожного движения с особой педантичностью то ли вследствие суровых наказаний за нарушения, то ли в силу законопослушной ментальности кубинцев, привитой почти полувековым правлением братьев Кастро.

Туристические кары с красными номерами бессовестно обгоняли американские олдмобили местных, которые в ответ лишь пыхтели черными выхлопами дешевого горючего. Я приближался к своему бунгало. Хотя, с гораздо большим удовольствием я бы назвал мое латиноамериканское пристанище ранчо. А еще лучше позволить себе в подражание Хемингуэю окрестить свое скромное жилище виллой.

Конечно, моей вилле до особняка Дюпона в Варадеро было далеко. Однако, в доме тоже имелась завидная терраса с видом на океан. А на террасе качался гамак. К тому же, пристанище моих иллюзий, приобретенное в полном соответствии с кубинскими законами, никто не собирался экспроприировать. По документам здание итак мне не принадлежало. На Кубе всегда хорошая погода. А хорошая погода — великолепная социальная гарантия для потенциальных бомжей.

На гараевские миллионы я уже не рассчитывал. На прощение олигарха тем более. Текущий счет моей кредитки позволял мне безбедно просуществовать на Кубе где-то месяц. И это было огромным плюсом. Ибо за месяц я планировал взять фамилию жены и найти работу.

Возможно, я погорячился не только с желанием обзавестись крышей над головой, но и с реализацией исконного права человека на труд. Ведь даже патриотичные кубинцы ищут работу за рубежом. Все верно, иностранцу на острове следовало не искать работу, а создавать рабочие места. А что… Можно открыть небольшой ресторанчик — паладар — кормить в нем туристов и зажиточных кубинцев, а часть дома сдавать в аренду…

Перспективы рисовались довольно радужные. О том, что в Гавану по мою душу уже вылетела группа головорезов, я не имел ни малейшего представления. После моего непредусмотрительного телефонного звонка Гараев точно знал, где я скрываюсь. Он не знал только одного — где его деньги. Но этого не знал и я.

Вечер выдался темным. Ночные фонари на Кубе — редкость даже на главной площади страны «Плаза де Революсион» и асфальтированной еще при Советах «автописты». Из-за этого на главной магистральной артерии острова, связывающей развеселый Сантьяго-де-Куба на востоке с табачным Пинар-дель-Рио на западе, дорожно-транспортные происшествия случаются даже при мизерном транспортном потоке. В основном с участием туристов, в большинстве случаев российских, тех, что могут ненароком сбить велосипедиста, не удосужившегося поставить на спицы и подкрылки габаритные катафоты, или проститутку, выползшую на ночь глядя на обочину и выдающую себя за добросердечного гида.

Я свернул направо возле заправки. За мной ехал какой-то пожилой кубинец-таксист на видавшем виды поцарапанном «хюндай». Когда я припарковался на узеньком колье Кончиты в непосредственной близости от двухэтажного фисташкового дома с колониальным фронтоном, ажурной калиткой и счастливым номером 7, то понял, что водителя «хюндай» интересует тот же адрес.

Меня совсем не удивило, что в доме горел свет. Я, конечно, надеялся увидеть Юнию, но не ожидал, что эта встреча произойдет так скоро. Больше впечатлило неожиданное превращение загадочного кубинского таксиста, вышедшего из подержанного корейского автомобиля, в моего тестя — отца комсомолки, спортсменки и просто красавицы Юнии, достопочтенного дона Анхеля, благословившего наш фиктивный брак и добросердечно принявшего меня в лоно семьи с учетом моего прошлогоднего взноса в улучшение жилищных условий кубинского народа.

— Буэнос ноче, дон Анхель, — поприветствовал я родственника.

— Привет, мой дорогой сын, — поздоровался он по-русски. Язык Пушкина был освоен ветераном латиноамериканских войн и африканских локальных конфликтов на «отлично» в годы учебы в СССР. — Тебе не стоит туда заходить. Тебе незачем это видеть…

После этих слов я был просто обязан как можно быстрее попасть в дом. Интрига рождает любопытство, а любопытство отражается в вопросах, которые предполагают ответы. К чему было расспрашивать дона Анхеля о том, что можно было увидеть самому.

Войдя в дом, я не обнаружил ничего, кроме бардака, сигарных «бычков» и многочисленных пустых бутылок самого популярного кубинского пива «Буканеро фуэрто». Если бы я не услышал мужской смех на верхнем этаже, то не понял бы, почему убеленный сединами ветеран дон Анхель, компаньеро Рауля и бывший разведчик, принявший орден за интернациональную помощь никарагуанским сандинистам из рук самого Фиделя, старается не смотреть мне в глаза.

Я уже бежал наверх, чтобы убедиться в чем-нибудь плохом самолично. Без интервьюирования уважаемого мной человека, дочь которого я и пальцем не тронул. Хотя она, по-моему, была не прочь.

Да, она точно была не прочь. Уж в этом-то я убедился наверняка, когда застал прелестную сеньориту, девственную по отзывам ее родителей еще в прошлом году, за самым что ни на есть инфернальным занятием, ибо мягче секс одной кубинки с двумя канадцами разом не назовешь, а крепкие выражения утомили меня еще в России. В данных обстоятельствах мне было легче через силу изобразить надменную гримасу с брутальной улыбкой познавшего мир кабальеро, чем извлекать из себя огонь ярости ревнивого мачо.

Мое разочарование и взаправду не было беспредельным, из чего я мгновенно вывел утешительный вывод, что в принципе не любил Юнию. Мой вывод подкрепил меня во мнении, что проституция при социализме практически ничем не отличается от проституции при капитализме. Ведь зависть продуцируется не политическим строем. А человеческой сутью. Глянец манит. Легкие деньги привлекают. Блеск куртизанок завораживает. Когда женщина выбирает не тот путь, она почти всегда останавливается на панели.

Папа девушки, почетный кавалер ордена Карлоса Мануэля де Сеспедеса, напротив, был расстроен как католический орган, использованный неотесанными жрецами сантерии в качестве африканского барабана. Его сердце и впрямь билось раскатистым боем ангольской конги. Он с потупившимся взором стоял за моей спиной и горько плакал.

Голые канадцы, несколько ошарашенные внезапным появлением двух странных незнакомцев, не похожих ни на сутенеров, ни на «бандольерос», ни даже на «хинетеро» — торговцев контрафактными сигарами, от греха подальше поспешили одеться и быстро ретировались. Юния же не стала прикрываться ни перед родным отцом, ни перед фиктивным супругом. Она подошла ко мне вплотную, чтобы фыркнуть по-испански:

— Я подаю на развод! Это мой дом!

Фыркнула и шмыгнула неблагодарной кошкой мимо рыдающего отца. Смысл сказанного я понял и без перевода. Понял, потому что увидел в выражении ее глаз взгляд той самой адвокатши-мегеры, что приходила выселять меня из моей московской квартиры.

Считается, что на Кубе нет бездомных. Тогда кем становился я? Ах да, мне можно возразить тем убийственным аргументом, что я не являлся гражданином Кубы. Да, но при этом я все же был здесь бездомным. Сочтите мои доводы логичными — если бомж пребывает в другом государстве, то он не перестает считаться бездомным. Ведь ему негде жить. На родине я жить не мог, на Кубе тоже. Следовательно, мне подходил статус бомжа в квадрате…

— Я мечтал, чтобы вы с Юнией отправились в Венесуэлу. — прервал ход моего оперативного саморазрушения своим отеческим признанием дон Анхель. — Она подавала большие надежды в медицинском институте…

Она готовилась стать волонтером десятитысячного отряда кубинских врачей, что трудятся в пунктах бесплатной медицинской помощи «баррио адентро», в самых нуждающихся районах Каракаса. Раньше бедноту и на порог в больницу не пускали. После революции все изменилось…

Мы с ее мамой очень гордились успехами Юнии. Но в прошлом году, месяца через два после окончания твоего отпуска, моя супруга Брэнда умерла. Только она могла контролировать девочку…

Юния спуталась с этими черными парнями. С этими обезьянами, которые крутятся возле «Ла Пунтийи» и «Касальты». Они все дискотеки превратили в публичные дома. Даже «Кафе Контанте» на площади нашей революции… Только не подумай, что я расист. Просто я пока не встретил ни одного белого сутенера! А ведь революция дала им образование. Плевать они на него хотели! И заставили плевать мою дочь.

Она теперь и слышать не хочет о почетной и святой работе доктора в боливарианской Венесуэле. Говорит, что не поедет работать задаром в гетто Каракаса, не хочет растрачивать свою молодость на лечение нищеты. Берет пример со своих глупых подружек, алчущих лишь незаслуженного комфорта — гаванских путан. Они убедили ее, что надо зарабатывать деньги, пока она молода и красива. Три месяца назад Юния ушла из дома и превратила твой дом в «касу партикуляр» для своих бесконечных оргий с туристами…

— Вы же прекрасно знаете, дон Анхель, что этот дом мне не принадлежит. — вздохнул я, снисходительно погладив рыдающего ветерана по плечу, — А насчет Венесуэлы… Мне кажется. Это была просто мечта.

— Эта мечта могла стать для вас явью. Мой друг Альберто теперь большая шишка в Каракасе. Он не последний человек в службе безопасности президента Чавеса. Ты наверное слышал о Чавесе. Альберто помог бы не только с трудоустройством моей дочки, но и с жильем для вашей молодой семьи. Вам не пришлось бы жить в гетто. И ты мог бы работать.

— Кем, например? — уже шутя спросил я.

Дон Анхель не на шутку задумался, нахмурив революционные брови. Мне понравилось, что он прекратил плакать, сменив упадническое настроение деловитой рассудительностью.

— А чем ты собирался заниматься на Кубе? — неожиданно спросил он, теперь сверля меня взглядом бывшего разведчика, — Ведь когда ты позвонил мне из аэропорта, ты сказал, что приехал сюда навсегда.

— Я думал, что стал очень богатым человеком и что мне не придется работать. Но все обернулось не лучшим для меня образом. В Москве убили моего друга. Меня тоже ищут. А те деньги, на которые я рассчитывал, оказались миражем. Как, впрочем, все в моей жизни.

— Все не может быть миражем, — глубокомысленно изрек кубинец, — Человек, постоянно натыкаясь на мираж, настолько привыкает к иллюзии, что может пройти мимо сияния настоящих алмазов… Вот. Я почти раскрыл тебе свою тайну, но расскажу тебе о ней только после того, как ты согласишься полететь в Каракас.

— На черта мне чужие тайны и чертов Каракас? — недоумевая буркнул я.

— Меня тоже искали враги. — невозмутимо продолжал бывший разведчик. — Контрас в Никарагуа, рэйнджеры в Боливии, бойцы «Унита» в Анголе. И что? Царапина на груди лишь украсила мой торс. Она, кстати, очень нравилась покойной донье Брэнде. А насчет дома не переживай. Я знаю, сколько денег ты угрохал на его покупку. И я не позволю, чтобы человек с таким добрым сердцем, как у тебя, остался с носом. Запрет Фиделя на продажу земли и недвижимости иностранным гражданам хоть и справедлив, но не должен касаться хороших людей. Фидель и сам это понимает. Поэтому позволяет некоторым иностранцам в обход собственного закона приобретать на Кубе жилище.

— Например, Хемингуэю?

— И ему в том числе.

— Он плохо кончил.

— Не на Кубе, а когда перебрался в Штаты.

— Штаты — это хорошо.

— Тебе туда не надо…

— Откуда Вы знаете, куда мне надо?

— Тебе надо полететь в Венесуэлу.

— Зачем?

— Там пока еще есть богачи.

— Я убежал от российского олигарха вовсе не для того, чтобы искать венесуэльских толстосумов.

— В Каракасе тебе не придется ни от кого бегать. Твою безопасность гарантирует мой друг Альберто.

— Так зачем мне сдался этот чертов Каракас?…

Дон Анхель поволок меня за собой, подальше от дома, где даже стены источали запах потливой похоти. Мне показалось, что он не в себе. Но я послушно плелся за ним, индифферентно взирая на потуги моего ненастоящего тестя разбудить мое парализованное стрессом любопытство. Мне было слишком тошно, чтобы воспринимать его заговорщицкий шепот, предваряющий раскрытие какой-то наверняка нелепой тайны.

Наконец, мы пришли в небольшой дом на соседней калье. Он постучал в дверь, и ему открыла пожилая женщина.

— Только не подумай, что я развратник. — без нужды оправдывался пожилой кубинец. — Я очень любил донью Брэнду. Долорес — просто соратница. Она служила со мной в африканском контингенте… Мы съели вместе целый пуд соли.

Понимаешь, в Африке платили сущие гроши, кормили помоями… Мы просто вынуждены были выживать. Поэтому иногда совершали не совсем правильные поступки. Сам понимаешь — война… Ангола ведь всегда была лакомым кусочком для колониалистов. Там нефть. Нефть и алмазы. Алмазы, понимаешь? Четвертое место в мире по добыче алмазов. И все тринадцать районов, где их добывают — в руках Савимби, этого бандита, главаря «Унита», который заставлял четырнадцатилетних подростков убивать людей. А на деньги, вырученные от нелегальной торговли алмазами, Савимби покупал оружие…

Спешить мне было некуда. Однако я выказал свое нетерпение поглядыванием на часы, которые на самом деле тикали по московскому времени, опережая происходящее на восемь часов.

Мой несостоявшийся тесть понял намек и приступил к самой доверительной части своего признания. Пока он излагал суть своей заросшей мхом тайны, пожилая мулатка донья Долорес извлекла из скопища фарфоровых и глиняных статуэток, коими был усеян разложенный в углу афро-христианский алтарь сантерии, белую нефритовую фигурку. Дон Анхель ловко открутил головешку и высыпал на ладонь горстку… невероятно крупных алмазов.

— Вот, — завершил он свое повествование, которое, к сожалению, я совсем не слушал.

Мне потребовался еще целый час, чтобы понять, откуда взялись драгоценные камни, стоящие целое состояние, чего хочет от меня бывший кубинский разведчик и военный консультант, и почему мне надо лететь в Боливарианскую республику Венесуэлу к его старому другу и коллеге по партизанской работе по имени Альберто Корсо.

…Как выяснилось, в 70-е годы дон Анхель был направлен кубинским правительством сначала в Мозамбик военным инструктором революционной армии Фрелимо, потом в Анголу, где бился в составе интернационального контингента против бойцов «Унита» и спецподразделений армии ЮАР на границе с Намибией. Там он сдружился с героическим генералом Очоа, впоследствии расстрелянным Фиделем за нелегальную огранку алмазов и торговлю наркотиками. Именно по причине опалы прославленного генерала дон Анхель так долго держал в секрете тот факт, что за одну успешно проведенную в тылу врага, но не санкционированную высшим кубинским руководством операцию бесшабашный военачальник Очоа премировал любимца горстью увесистых драгоценных камней. Эти алмазы были лишь маленькой толикой экспроприированной собственности промышляющих на подконтрольной «Унита» территории голландских алмазодобытчиков. Продать камни на Кубе не представлялось возможным. Венесуэла — другое дело. Там куча нуворишей, которые с удовольствием обменяли бы свои боливары и доллары на то, что никогда не обесценится.

— Почему вы хотите доверить эти камни мне, по сути чужому для вас человеку? — поинтересовался я.

— Во-первых, потому что чувствую свою вину за поведение дочери, а во-вторых, ты кажешься мне хорошим человеком и у меня есть желание вернуть твои затраты на тот карточный домик, который ты построил на белом кубинском песке, и принял за неприступную крепость.

В этом дон Анхель был прав. «Карточным» в буквальном смысле было не только происхождение денег, потраченных на покупку моей кубинской резиденции. Карточным был и сам дом — его даже не требовалось разрушать, в моих мозгах он рассыпался, как только я понял, что из предполагаемого приюта для любви сделали притон для проституток.

И все же я не сдавался. Мои амплитудные колебания продолжались. До тех пор, пока молчаливая донья Долорес не произнесла слово «пасапорте». Она попросила у меня паспорт, чтобы купить билет до Каракаса. Женщина смотрела на меня с присущей добрым старухам надеждой на чудо. Одновременно она косилась краем глаза на дона Анхеля. Видно было, что в этот миг она больше боялась не моего отказа, а укора с его стороны. Ну, конечно. Между ними было нечто большее, чем отношения соратников по революционной борьбе. Она смотрела на него, наверное, так же, как партизанка Таня на легендарного Че, или как облаченная во френч Селия Санчес на своего монументального Фиделя.

Трогательность ситуации, обнажившей чувства стариков, одолела мою посттравматическую нерешительность и окончательно низвергла мое послестрессовое безразличие. Бесконечно долгие годы одинокая Долорес делила дона Анхеля с его любимой женой Брэндой, так же, как много лет делила с ним и его «драгоценную» тайну.

Она не претендовала на большее, заглушив страсть военного романа сразу по возвращении на родину. Я не знал всего этого, но именно это читалось в ее глазах, и именно это подтвердилось потом из уст единственного человека, кто знал об этой связи все, от дона Альберто из Каракаса.

Она ждала. Все это время ждала, желая своему любимому только счастья и не собираясь разрушать святые узы его счастливого брака, одновременно доказывая, что тоже может любить. Любить не хуже Брэнды. Доказывая тем, что молчала. Тем, что не нарушала его покой. Тем, что осталась одна. Она не выдала его в условиях тотальной слежки. Она хранила целое состояние со времени вывода кубинского контингента из Африки. Больше двадцати лет. Не заложив ни единого камушка, не упрекнув ни разу дона Анхеля за бездействие.

Сейчас я уже не припомню, в какой конкретно момент я проникся к ним состраданием. Мне захотелось стать волшебником для этих погрязших в перманентном суровом быту пожилых людей, у которых не было богатых родственников в эмигрантской диаспоре Майами, и жизнь которых на старости лет могла измениться кардинальным образом только благодаря усилиям малознакомого гражданина далекой, но всегда близкой кубинцам России.

Они не могли позволить себе лангустов, питаясь из-за американского эмбарго в основном конгри — незамысловатой смесью риса и фасоли. Донья Долорес уже давно была на пенсии, а работа таксиста была уже тяжеловатой для человека преклонных лет, коим был дон Анхель. А легкие деньги дочери ее отец никогда бы не принял в качестве компенсации за моральный ущерб.

Я подумал, что в своем теперешнем положении мне не стоит жеманничать. К тому же, деньги и мне бы не помешали. А здесь можно было рассчитывать на внушительный гонорар.

— Как я пронесу камни через таможенный кордон? — заговорил я о деле.

— В Гаване все устрою я, а в Каракасе — Альберто.

— Не хватало мне сесть в тюрьму в Латинской Америке! — воскликнул я.

— Твой риск будет вознагражден. Мы разделим полученные деньги на три равные доли. Одна останется в Венесуэле — у Альберто, вторая вернется ко мне на Кубу, а третья по праву будет принадлежать тебе. Согласен?

— Эти камушки потянут тысяч на сто, — определил я навскидку.

— Один посол в нашей стране озвучил в два раза большую сумму, — тяжело вздохнул дон Анхель.

— Так надо было продать камушки ему, — парировал я на незаслуженное недоверие.

— Легко сказать. Все иностранные дипломаты на особом контроле у спецслужб. Сам столько лет занимался наружкой. Лучше выручить меньше денег за большее спокойствие, чем сорвать большой куш, который потом пойдет на выкуп собственного страха. И если страх велик, то никаких денег потом не хватит. Но хуже, когда страха нет. Тогда деньги останутся, но ты ими воспользоваться не сможешь. Так вышло с генералом Очоа. Он ничего не боялся. Поэтому его расстреляли.

Перспектива расстрела у стены гаванской крепости Кастильо дель Морро меня вовсе не порадовала, но к тому моменту, как я снова засомневался, донья Долорес уже возвратилась, чтобы вернуть мне загранпаспорт. В него был вложен билет на утренний рейс. Утром я должен был лететь в Каракас…

* * *

Вранье, что шанс человеку дается только раз в жизни. Все наоборот. Прав Эминем, выбравший тег-лайном своей «8 мили» жизнеутверждающую фразу, которую хочется процитировать. «Каждое мгновение — это новый шанс». Выражение приобрело характер афоризма для целого поколения рэперов. В нем нетрудно угадать известный библейский призыв о том, что все двери не могут быть закрыты и надо стучаться, чтоб тебе открыли. Надо молиться. Чтобы быть услышанным.

При этом нельзя считать плагиатом осмысленный пересказ своими словами заветов воодушевленных Богом пророков, ибо мудрецы не претендовали на авторские и даже на смежные права. Просто они хотели донести мысль до как можно большего количества людей. Черпающий вдохновение в Библии — вовсе не жертва плагиата, а соучастник высшего творчества.

Когда-нибудь ты достучишься и обязательно куда-нибудь войдешь. А если ты войдешь туда, куда надо, то на всякий случай все же оглядывайся назад, чтобы дверь не захлопнулась, и в нужный момент ты мог свободно выйти. Иначе, то помещение, куда ты так вожделенно стремился, быстро станет для тебя тюрьмой.

Неприятные мысли об особенностях системы исполнения наказаний Кубы и пенитенциарной практики Венесуэлы судорожно лезли в голову во время таможенного досмотра, однако все, как и обещал провожающий меня в аэропорту дон Анхель, обошлось благополучно. Я сел в модернизированный экспортный вариант «Ил-96» с небольшой ручной кладью, которую планировал превратить в большие деньги не где-нибудь, а в революционном Каракасе, где правил не сломленный переворотами, олигархами и янки индеец и бывший десантник по имени Уго Чавес.

Спустя десять минут после того, как я согласно купленному билету занял свое место у иллюминатора в хвостовой части лайнера, в зоне прибытия аэропорта имени Хосе Марти появились русские с прибывшего рейса Москва-Гавана авиакомпании «Аэрофлот».

Основную массу приземлившихся на Кубе пассажиров составляли туристы, посещавшие остров не в первый раз. Эти сразу бежали к пунктам аренды автомобилей, чтобы отправиться в путешествие по городам Кубы своим ходом. Довольно внушительную часть гостей из России встречали представители туристических фирм с табличками, чтобы организованно развести по частным «касам» района Ведадо и отелям Мирамара.

Среди русских была троица налегке. Три парня. Двоих из них, подстриженных под «Битлз» и одетых в модные приталенные костюмы «Пол Смит», кубинцы могли бы принять за итальянцев или пуэрториканцев, ибо о существовании на земле лиц кавказской национальности имели скудное представление. В составе группы был и неброско одетый парень славянского типа с короткой стрижкой и косым шрамом на щеке. Скорее всего, положение лидера в этом грозном коллективе занимал именно он.

Вся троица вела себя на первый взгляд неадекватно, ибо по всему было видно, что кавказцы подчиняются главарю с неохотой. Плюс парни явно куда-то спешили, но не знали точно — куда… Вследствие своего неведения и предусмотрительно объявленного еще в Москве моратория на конфликты, они выливали свою агрессию в злобных взглядах на тех, кто своим видом источал курортную беззаботность и мог себе позволить обращать внимание на скучающих в баре «чик» в коротких юбчонках.

Старший повелел одному из подчиненных нанять таксиста, другому — арендовать джип. Сам же в момент отсутствия попутчиков принялся оценивающе осматривать продажных девок у стойки бара.

Роль главного его явно тяготила, но спонсор экспедиции доверил руководство ему. А значит, и спрос будет с него. И за проездные, и за суточные, а главное, за проделанную работу. Надо найти тут одного урода, шоуменишку, вытрясти из него «четыре со шкуркой ляма евриков» и утопить в Карибах. Плохо, что работать придется с «чуреками», которых он «мочил в сортире» в период своего «контрактного» прошлого. Теперь у него иные контрактные обязательства, а значит «чуреков» придется терпеть и направлять. Хоть они и неуправляемые — эти абреки, дикое племя, уважают только силу.

— Карета подана, сэр, — доложил кавказец старшему, — Может набить ее местными золушками?

— Заметь, не я это предложил, — ухмыльнулся главарь, — Не здесь. Совершим поход по злачным местам ночью. Там получим информацию из первых рук.

— Хорошая идея, босс. Там лучший контингент…

— Это никак не противоречит нашей стратегии поиска. Наш «клиент» по отзывам заказчика — большой любитель красоток…

— А, ты в этом смысле?

— Веди к такси и скажи брату, чтобы ехал на джипе за нами.

— Босс, а на кой нам сдалось такси, если мы тачку купили.

— Ты хорошо знаешь город?

— Понял, шеф.

— Обращение «сэр» меня устраивает больше.

— Это почему?

— В армии контрактной меня так величали, уважение высказывали за то, что я много чехов положил, примерно столько, сколько английский король шотландских горцев. Потому и сэр. Можно еще милордом называть.

— Разрешаешь?.. А мы с братом много контрактников порезали. Как овец вспарывали… Правда один сбежал, мы его не успели дорезать. Только засечку на щеке оставили… Почти как у тебя, только с другой стороны…

— Значит, не зря нас сюда вместе послали.

— Не зря. Вадик знает к кому обращаться.

— И кого назначать старшим. Так что обращайтесь теперь ко мне. Запомнил, как?

— Йес, сэр…

На улице они сели в автомобиль с шашечками и тронулись в путь, к старой Гаване. За такси последовал джип «Лэнд Крузер».

— Амиго! Донде линда мучачас?[12] — спросил пожилого водилу чеченец.

— Можете говорить по-русски, — неожиданно заявил таксист в ответ чеченцу, пытающемуся изъясняться на примитивном испанском.

— О, прикольно, тебя как звать? — не скрывая удивления, спросил старший боевик.

— Анхель…

— Анхель, мы тут одного парня ищем. Нас надо будет сегодня повозить по злачным местечкам. Поможешь? Мы отблагодарим достойно…

— Отчего же не помочь… Только не понятно — ищете парня, а интересуетесь «мучачас». Так вам «чики» нужны или «мариконы»? — «косил» под дурака старый разведчик.

— Мариконы — это, я так понимаю, геи… Мы не по тем делам. Друга ищем, папаша! Он нам кое-что отдать должен. А ты говоришь, зачем нам такси… — бывший контрактник с превосходством гроссмейстера глянул на чеченца, — Потому что такси на Кубе иногда управляют русскоговорящие «водилы».

— Это я его нашел, — напомнил кавказец.

— По моему приказу, — уточнил старший, побудив подчиненного замолчать, сплюнуть и уставиться в окно. Разозлившись на реакцию кавказца, вожак повысил голос… — А ну не мусорить в салоне! Лучше достань фотографию. Может Анхель где видел нашего кореша.

Чеченец извлек мое фото из портмоне. Анхель, конечно же, не успел забыть черты моего гордого лика, ведь не так давно он провожал меня в аэропорту. Поэтому сразу ответил:

— Кажется, я где-то его видел. Он похож на кубинца…

— Да, но он не кубинец, — подозрительно всматривался в таксиста гараевский посланник.

— С таким лицом везде примут за своего, — продолжил бывший разведчик.

— Точно, — поддержал его бывший контрактник.

— Так, где ты мог его видеть? — оживился сидящий сзади чеченец.

— Кажется, в кино… — артистично сконцентрировался на своих воспоминаниях дон Анхель, — В кино про пиратов. Только он там с усами был… Это не Джонни, как его, Депп?!

— Нет, это Орландо Блум, мать его! — главарь вскинул руки вверх, засомневавшись теперь, что в «водиле» есть толк, — Без ножа зарезал!

— Без ножа трудно зарезать… — донесся голос с заднего сиденья.

Подержанный «Хюндай» и черный джип «Лэнд Крузер» уже въехали через спроектированный во времена советско-кубинской дружбы туннель на «Плаза де Революсион», пронеслись мимо здания МВД с барельефом Эрнесто Че Гевары на всю стену и помчались к набережной Малекон, где небоскребы чередовались с обшарпанными зданиями эпохи Диего Веласкеса и конкистадоров.

Глядя на кишащий людской муравейник двухмиллионного города, русские гангстеры поняли, что не так-то просто будет найти здесь «потерявшегося друга». Дон Анхель при этом готов был добровольно примерить на себя лапти Сусанина, чтоб завести пришлых людей в самые дебри безрезультатного поиска. Но, судя по всему, гости из России уже успели разочароваться в своем гиде, подумав, что таких провожатых в Гаване пруд пруди. Теперь они были уверены, что необходим парень помоложе.

Дон Анхель не очень-то расстроился, что не прошел кастинг на роль Сусанина. Уж в чем — в чем, а в большом количестве платных сусаниных в кубинском раю можно было не сомневаться… При этом не обязательно было родиться поляком, чтобы очутится в непролазной топи…

К туристу любой национальности на улице обязательно цеплялся доброжелательный «экскурсовод» — превосходный знаток болотистой местности гаванского дна. За скромный гонорар и непритязательный паек он готов был денно и нощно показывать гостям достопримечательности вроде Капитолия и Кафедрального собора. Правда, с большим удовольствием и неистовой отзывчивостью «хинетеро», в основном чернокожий, опекал именно молодых туристов. Ведь они могли еще и угостить дармовым ромом. «Хинетеро» чувствовали себя в своей тарелке, водя искателей острых ощущений по более востребованным маршрутам от гей-тусовки Малекона через смердящие трущобы Гавана-Вьехи и старого города, где на каждом углу предлагали кокаин, до курсирующих по клубам пятничных вечеринок местных промоутеров — детей высокопоставленных чиновников. Кстати, местная золотая молодежь воплотила в жизнь ноу-хау клубного движения. В Гаване нет непопулярных заведений, все дискотеки в равной степени могут рассчитывать на модную тусовку. Ведь все они принадлежат государству.

«Сдавая» своих пассажиров одному из плохих черных парней из легиона навязчивых «хинетеро», дон Анхель не сомневался, что парень заведет их туда, где они никогда меня не найдут. При этом они останутся довольными в Гаване, а я в Каракасе…

* * *

Ковер. Нет, скорее причудливая дымчатая перина, нескончаемая, устланная Творцом до бескрайнего горизонта на высоте десять тысяч метров. Там не палит солнце, хоть и кажется, что оно совсем близко. Солнце щадит глаза, награждая смотрящего из иллюминатора самолета авиакомпании «Кубана» изумительным видом…

Я наблюдал за снежными холмами облаков в качестве единственного зрителя пассажирского лайнера, ибо остальные были заняты своими делами: кто спал, кто пил, кое-кто ругался с бортпроводницей на кастильском диалекте испанского, выпрашивая добавку ланча, а кое-кто даже строил мне глазки. Это была девушка, колумбийка. Я невольно заметил, что у нее колумбийский паспорт, когда мы стояли в очереди на регистрацию рейса. Красивая «бланка»…[13]

Мы ищем чудо вдали, а оно под ногами. В заоблачной выси я любовался как дитя безумной красотой подножия стратосферы, восторгаясь попутно точеными очертаниями лица соблазнительной колумбийки.

Внешне уроженка страны, поделенной партизанами и «парамилитарес» на плантации коки, была абсолютной противоположностью Оле, но нисколько не уступала московской блондинке в привлекательности. По-видимому, венесуэльские и колумбийские мужчины были от нее без ума. Однако я, хоть и любовался ею, поначалу делал это с какой-то сомнамбулической отрешенностью и даже холодцой. Слишком свежи были воспоминания о женском непостоянстве, независимом от национальностей и рас. Тот факт, что среди мужчин предательство культивируется не меньше, никак не влиял на лавинообразно усилившееся в последнее время разочарование именно женщинами. Здесь хочется ввернуть красивость — еще кровоточил рубец на израненном сердце…

Мой новый статус наводил на неприятные размышления. В Москве моя репутация была под угрозой. Меня успокаивало лишь то, что там после всего случившегося мне итак не светило продолжить карьеру успешного промоутера с плавным переходом в кинодраматурги. Все кардинально перевернулось. Я окунулся в незнакомую мне полукриминальную жизнь кидалы. Да, именно кидалы, ибо как еще назвать продуманную и с Божьей помощью воплотившуюся в жизнь операцию по извлечению такого количества денег из хранилищ, которые не нашли и не вскрыли бы даже налоговики.

Но ведь это не про меня. Какой из меня мошенник… Кидала ведь — это не профессия, а состояние души. Явно не моей, потому что мне было наплевать, где эти чертовы четыре с половиной миллиона евро. К тому же я не наказывал «лохов», как это делали реальные обманщики. Все наоборот, это меня считали безропотным «лохом», об которого можно было безнаказанно вытереть ноги. Считали те, кого я так виртуозно ограбил. Правда, сейчас я вовсе не гордился собой за осуществленную хитроумную комбинацию с привлечением флэшмоберов, Цируса и Валико. Я снова казнил себя за ту жертву, которая была безвозвратной. Погибшего друга мне не вернуть…

Как все могло так обернуться? Я ведь готов был рисковать до конца только собой, но не близкими мне людьми. Но все вышло так плохо, и жизнь завертела меня в новой свистопляске, сверкающей блеском нелегальных африканских алмазов, которые я должен был продать в Венесуэле.

— Вы говорите по-английски? — рядом со мной неожиданно очутилась прекрасная колумбийка, улучившая момент, когда мои соседи отправились в туалет.

— Немного.

— Вы турист или бизнесмен?

— Турист.

— Это хорошо, бизнесменам у нас сейчас плохо приходиться. Революция. Уго Чавес… Слышали?

— Да.

— Он выгнал всех олигархов, национализировал нефтяную промышленность и собрался приватизировать банки. У меня тоже есть сбережения. В «Меркантил Банке». Как вы думаете, я смогу их оттуда забрать?

— Когда Советский Союз распался, бедные люди не смогли спасти свои сбережения. У вас все наоборот. Чавес ведь за бедных. Бедные все получат. Но, наверное, за счет богатых.

— У меня там сорок тысяч боливаров. Это где-то тысяч пятнадцать евро. В депозитной ячейке. Я богатая?

— Во всяком случае, непосредственная. Красивой девушке не обязательно быть богатой, — улыбнулся я.

Она поблагодарила меня за комплимент, тяжело вздохнув:

— Я приехала в Каракас из Колумбии полтора года назад. Это все мое состояние. Оно мне далось нелегко. Я работаю в «Ди Анджело», бывали там?

— Нет, я лечу в Каракас впервые.

— Это самый модный в столице стрип-клуб. Там самые красивые девушки.

— Верю.

— Мне приходится спать за деньги… — ни с того, ни с сего призналась девушка.

— Тоже верю. Здесь вы меня не удивили.

— Но я больше не хочу спать за деньги. Поэтому я хочу получить свои сбережения и вернуться обратно в Боготу. И для этого я готова на все. Спасибо Вам, — Она одарила меня своей обворожительной улыбкой, встала и пошла на свое место.

Мне было непонятно, почему девушка открылась незнакомому человеку, вовсе не похожему на психоаналитика. Непонятно, но приятно… Я не ответил ей на столь животрепещущий для нее вопрос. Но она сказала мне «спасибо». За что? Откуда мне знать, что происходит в Венесуэле, чьи интересы защищает Боливарианская революция Чавеса, и сможет ли девушка легкого поведения убедить опальных банкиров, что ее сбережения подлежат обязательному возврату. Банкиры ведь могут выместить свою обиду на Чавеса на простых людях. Стоит им только объявить о банкротстве, и адьос, амигос! Ой, я не спросил, как зовут красотку… Настал черед подойти мне.

— Я не представился, меня зовут Вова.

— А меня Тиана.

— Будем знакомы.

— Увидимся в Каракасе.

— В «Ди Анджело»?

— Только, если я не верну свои деньги.

— Значит, мне ничего не светит, обидно.

— Вы так уверены, что у меня все будет хорошо?

— Да. И поэтому мне ничего не светит.

— Почему же, а вдруг я влюблюсь?

— Двух чудес за один раз не бывает.

— А какое чудо было первым?

— Когда я увидел одну колумбийскую девушку с прекрасным именем Тиана…

— У меня в Колумбии есть молодой человек.

— Как же он отпустил тебя в другую страну?

— Он из картеля Кали, сейчас сидит в тюрьме за торговлю кокаином.

— Любишь?

— Уже не знаю, но ему очень нужны деньги. Иначе его расстреляют…

Еще пару моих бестактных вопросов и пару ее откровенных ответов, и я подарил бы девушке не принадлежащие мне драгоценные камни. Я поймал себя на мысли, что бессознательно хочу с ними расстаться. Чтобы обезопасить себя от ее чар и не сорвать алмазную сделку на подготовительном этапе, мне надо было долететь до столицы Венесуэлы на своем месте, самоотверженно уткнувшись в иллюминатор. Поэтому я выразил чувствам Тианы к ее бойфрэнду свое уважение и отправился восвояси ни с чем. Вернее, не потеряв ничего.

До Каракаса долетели за три часа. Самолет сел под жидкие аплодисменты пары—тройки пассажиров, включая меня и какого-то мексиканца с усищами Чапаева. Видно рейсы из Гаваны до Каракаса и обратно местные не считают международными. Как вскоре выяснилось, мексиканец аплодировал не пилоту, а мне — за то, что я хлопал пилоту.

После заполнения таможенной декларации я направился к будке пограничного контроля. Меня попросили пройти без очереди. В отличие от остальных меня не шмонали тети-таможенницы с толстенными задами, просвечивающие чемоданы прибывающих пассажиров. Даже больше — двое нарядных гвардейцев в красных беретах и лакированных ботинках с красными шнурками, все время шли за мной, сопроводив меня прямо до выхода, где меня встретил почтенный метис со щегольскими тонкими усиками. Я грешным делом подумал, что это и есть всемогущий дон Альберто, и хотел всучить ему барсетку с камнями. Однако потомок индейцев проводил меня к огромному черному джипу, открыл заднюю дверь и пригласил садиться. Сам же сел за баранку и повез в город.

— А где дон Альберто? — поинтересовался я на плохом испанском.

— Дон Альберто приказал поселить Вас в отеле. — ответили мне на хорошем русском, — Других распоряжений не было. Он не сможет Вас принять ни сегодня, ни завтра…

Всю дорогу от аэропорта до отеля проехали молча. Извилистая трасса, узкая, забитая машинами под завязку напомнила вечно стоящую в пробке Москву. Любоваться было нечем, если не считать настенные творения революционных граффити из союза коммунистов и активистов из «Тупамарос»…[14]

Неподалеку виднелись кварталы гетто — утыканные друг на дружку домики — барриас. Из них были сложены неприглядные трущобы на скалистых обрывах. Здесь не было ни улиц, ни дорог, а у подножия гор смердели свалки. Обитатели барриас имели смутное представление о канализации и водопроводе, не умели писать и читать, но наверняка понимали, что живут плохо. Понимали потому, что работали обслугой в охраняемых поселках богачей у горы Авила, драили полы в офисах и бутиках делового центра Чакао и ровняли травку на гольф-поле Кантри Клаба в фешенебельном Лас Мерседесе. Понимали потому, что ежедневно в барриас погибало в перестрелках по пятнадцать, а то и двадцать человек. А в конце месяца, когда трудяги из гетто получали свои грошовые зарплаты, банды местных «чиканос» убивали еще больше. Убивали друг друга за право «крышевать» люмпенов и чернорабочих, а заодно тех сумасшедших, кто отказывался платить рэкетирам налог. Живущие здесь понимали все. Ведь они не собаки, а люди.

Жить по-человечески. Это было всеобщей мечтой гетто. Вырваться из нищеты можно было разве что подавшись в армию. Когда в 1992 году из ниоткуда возник коренастый подполковник парашютно-десантных войск в красном берете, индеец с примесью негроидной крови по имени Уго, он показался им своим. Он вывел на улицы своих подчиненных, чтобы свергнуть прогнивший режим. У него не вышло, и он взял всю вину на себя. Его посадили, но сочувствие масс не скрылось от глаз нового президента страны. Тот хоть и был точно такой же марионеткой олигархии, все же объявил амнистию из популистских соображений.

Лучше бы Уго сгноили в застенках — его возвращение толпа встретила ликованием, облачившись в знак солидарности с мятежником в красные береты. Он был такой же, как они. Не богач. Он говорил с ними подолгу, простыми словами, а не мудреными фразами. Говорил, не ссылаясь на занятость. Он сформулировал то, о чем они догадывались, но не надеялись изменить. О том, что они живут в ужасающих условиях. О том, что в их стране, в их Венесуэле нефти столько, что хватит на достойную жизнь каждого. О том, что их Венесуэла должна принадлежать им, венесуэльцам. В 1998 году он стал их президентом.

А потом был переворот. Это произошло в 2002-ом. Олигархи купили генералов. Чавеса застали врасплох во дворце Мирафлорес. Он мог отдать распоряжение своим гвардейцам отразить нападение путчистов, но предпочел сдаться, чтобы не пролилась кровь. Однако кровь все же пролилась. Начались облавы и аресты. И тогда он на клочке бумаги написал письмо. Затем смял записку и бросил в корзину. Из мусорного ведра этот комок бумаги извлек сочувствующий узнику солдат — такой же простолюдин, как крестьянин Чавес, такой же выходец из бедноты. Он передал письмо по факсу своему приятелю, и вскоре этот текст читала вся Венесуэла:

«Я, Уго Чавес Фриас, венесуэлец, президент Боливарианской республики Венесуэла, заявляю, что не подавал в отставку и не отказывался от законной власти, данной мне народом…»

И тогда люди вышли на улицу снова. Вышли, чтобы вернуть своего Чавеса, которого свергли влиятельные враги по совету заокеанских кукловодов, тех, что не постеснялись отправить в Каракас своих военных консультантов. Олигархам удалось свергнуть Чавеса, но всего на два дня. Наверное, потому, что он везучий. Или потому, что большинство национальных гвардейцев тоже выходцы из барриас. Парни не забыли своих корней, и то, что Чавес обещал ликвидировать в их районах неграмотность, остановить эпидемии и покончить с преступностью. Они вызволили Уго из тюрьмы в надежде, что он завершит начатое.

Возможно, у него получится. Если его не убьют. Пусть хотя бы попытается, ведь бедноте терять нечего. А терпеть нищету больше нет сил. Да и разгул преступности надоел. Молодежь в барриас при оружии, а полицейские машины вряд ли осмелятся сунуться в гетто. Да и туристы не отважатся прогуляться по темным кварталам…

Обитатели этих кварталов стояли на трассе, по пути нашего следования из аэропорта Симона Боливара в центр города, размахивая нововведением Чавеса — восьмизвездочным желто-сине-красным флагом боливарианской революции, и предлагая зевающим от черепашьей езды водителям чипсы, воду и бейсболки с изображением несгибаемого Че и неутомимого Уго.

Ближе к центру краски граффити были все ярче, а творения — все профессиональнее. Серые бетонные стены, преобразованные руками художников-муралистов[15] в шедевры настенной агитации, могли успешно конкурировать с находящимися в руках оппозиции режиму Чавеса СМИ.

— Скажите мне, кому принадлежат городские стены, и я скажу, кто владеет городом, — произнес я вслух.

Фраза вызвала одобрение моего водителя, который поспешил перевести слоганы на стенах. «Creando futuro» — создаем будущее… «Uh! Ah! Chavez no se va!” — У! А! Чавес не уйдет!

А больше всего меня тронул лозунг, начерченный огромными буквами на стене бетонной коробки по соседству с таким же большим рекламным билбордом, где во всей красе сияла взбалмошная топ-модель с пухлыми от природы губками по имени Наоми Кэмпбел.

«Если Чавеса убьют, он вернется миллионами» — гласила надпись. Глянцевое лицо самодовольной Наоми никак не стыковалось с политическим прогнозом на бетонной стене. Визуальное восприятие этого случайного соседства могло навести неискушенного туриста на мысль о непримиримости картинок. Однако в Латинской Америке, родине карнавалов, смешавшей расы и религии, может ужиться даже несоединимое. Одно можно было утверждать со стопроцентной вероятностью — Наоми не стала бы убивать Чавеса.

Кстати, во время одного частного визита в Каракас, Наоми Кэмпбел несколько часов мирно беседовала с лидером революции за закрытыми дверьми. Чавесу везет. Хотя вряд ли он позволил бы себе лишнее. Да и Наоми не так глупа, как выглядит рядом с русским строительным магнатом Дорониным. Она не стала бы… убивать Чавеса.

…Меня поселили в отеле «Каракас Хилтон» на авениде Либертадор. Здесь было много гостей из Китая. Они организованно кружились подле магазинчиков с сувенирами, чтобы так же коллективно проследовать на ужин. Кто-то из руководства делегацией уже отведал вкусной лапши из японского меню в одном из приквартированных к отелю ресторанчиков. Можно было не сомневаться, что лапшу после столь лестного отзыва авторитетного дегустатора теперь попробуют все члены делегации. Стадное чувство свойственно людям с восточной ментальностью, в довесок воспитанными лозунгами из цитатника Мао. Хорошо известно, что даже в казино китайцы ходят строем.

То, что в Каракасе гостило большое количество азиатов, не было ничего удивительного — Венесуэла стала при Чавесе основным поставщиком нефти для Поднебесной. Даже надписи на указателях вслед за испанским и английским были начертаны замысловатыми иероглифами. Правда, кроме Кубы и Китая Чавес дружил с арабами, Ираном и Белоруссией. Однако арабской вязью и кириллицей в «Хилтоне» незаслуженно пренебрегли.

Мой номер был великолепен. Кровать огромна. В силу своего безудержного воображения я сразу представил на ней наследницу гостиничной империи «Хилтон» — очаровашку с продолговатым носиком, нареченную именем Пэрис. Конечно, я не планировал встретить здесь светскую проказницу, но даже цензор военной газеты не запретил бы мне фантазировать, если я не разглашаю военной и государственной тайны? Моя фантазия продолжилась на лоджии. Перед нами, а в моих иллюзиях мы переместились сюда вдвоем, простирался Каракас-сити.

Зрелище оказалось так себе — я никогда не был фанатом урбании. Для ощущения полного релакса не хватало не столько Пэрис, сколько моря с пальмами. На пляже я бы посадил девочку, не обязательно Пэрис, достаточно было бы какой-нибудь Ксюши, на шезлонг и охотно угостил бы ее коктейлем из рома в кокосе, а лучше и экономнее — коньяком, прихваченным в «дьюти фри»…

С высот моей лоджии я быстро опустился на землю. Времена диктовали умеренность. Глоток коньяка растекся теплым Гольфстримом по жилам наяву, быстро убедив меня в плюсах девушек плебейского происхождения. Тиана из самолета теперь казалась гораздо предпочтительнее Пэрис. А главное — уместнее, возможно, просто доступнее… «Ди Анджело»… Может рвануть туда, пока дон Альберто занят обеспечением безопасности венесуэльского лидера?

Бетонные небоскребы Каракаса, мрачность которых не могло сгладить даже обилие неоновых вывесок, производили гнетущее впечатление тесноты и скуки. Поэтому после душа я спустился в холл, где устроился у пула, пропахшего бензиновой гарью столичного смога, с чашкой ароматного кофе. Только кофе могло сбить запах гари с переполненных «сабурбанами», «эксплорерами» и мотоциклами городских магистралей.

Неприветливый бармен без удовольствия поведал, что отдыхать надо ехать в карибский Варгас, что в тридцати минутах езды от Каракаса, однако там, как и в столице, мне тем более никто не станет гарантировать безопасность от «чиканос», особенно если я заблаговременно не помещу свою золотую цепочку в сейф. Он посоветовал не выходить на улицу после восьми вечера — по его словам там было весьма неспокойно. Он так и сказал: «Гранде пелигро»,[16] а когда понял, что его предостережения не пошли мне впрок, и я все-таки решил отправиться в темнеющий город в поисках приключений, он окрестил меня «Пелигросо кабальеро»[17] и сочувственно улыбнулся мне вслед, порекомендовав все же снять перед прогулкой цепочку с шеи.

Максимум, что я сделал — это поместил сиреневый мешочек с горсткой ангольских алмазов в сейф своего сингла… Теперь ничто не держало меня в отеле.

На выходе вместо очаровашки Пэрис я неожиданно повстречал лидера российских коммунистов Геннадия Андреевича Зюганова, что было любопытно, но почему-то меня не удивило. Вот если бы я встретил Пэрис… А русские коммунисты в Каракасе, овеянном боливарианской революцией смотрелись органично. Дородное тело Геннадия Андреевича великолепно вписывалось в колорит состоявшихся экспроприаций и грядущих национализаций.

В тот момент, когда я из сиюминутно нахлынувшего любопытства поинтересовался у консьержа, в каком номере проживает российский депутат, решив сравнить свой роскошный сингл с его апартаментами, меня проинформировали, что никакой Зюганов в отеле не проживает… Безопасность Зюганова — вещь правильная. Оппозицию в России беречь надо, особенно системную. А-то некому будет народ успокаивать. Под «Вставай, страна огромная!» в исполнении Геннадия Андреевича лично я бы уснул. Хотя, Каспаров с Лимоновым в дуэте ее бы петь не стали, они в России поют на английском. Им это выгодно. Это как корпоратив. Неважно каков размер компании, подкупает размер гонорара. Это вам не концертные сборы.

В моей истории Геннадий Андреевич явился проходным персонажем, эдаким красным ангелом с крыльями буревестника, никак не связанным со стержнем основного сюжета моего повествования, но живописно дополняющим палитру смутных времен. Он появился неожиданно и без сожаления потерялся. Больше я его не встретил ни разу, и от этого мне не стало ни холодно, ни жарко.

* * *

Отправной точкой моей вечерней экскурсии по Каракасу стал примыкающий к отелю парк Лос Каобос. Забетонированные аллейки и революционная наглядная агитация окончательно вытеснили зеленые газоны и большую часть деревьев. Я прошел пешком по вымершему с наступлением темноты парку, остановившись всего один раз перед стендами с фотографиями из недавнего венесуэльского прошлого, когда хунта пыталась утопить восстание бедняков в крови…

На выходе из мрачного парка я увидел табличку метро с надписью «Беллас Артес». Я принял решение спуститься в местную подземку. Просто чтобы сравнить с московским метрополитеном.

Станции метро показались мне ультрасовременными по дизайну, а поезда неожиданно новыми. Из всего этого нетрудно было сделать вывод, что в стране, где столько нефти и газа, по определению водятся большие деньги, часть из которых все же тратится на блага цивилизации.

Мое внимание в вагоне привлекла католическая монашка в синей рясе и белом платке с массивным серебряным крестом на груди. Ее одеяние, наверное из-за синего цвета, не выглядело столь траурно, как черные балахоны вечно скорбящих православных отшельниц. Хотя по ее одухотворенному лицу было понятно, что в своей обители у подножия Анд она живет и молится во Христе не менее жертвенно, чем принявшие добровольный постриг где-нибудь в Киево-печерской лавре или Новодевичьем монастыре. Моя экуменистическая вера в Бога не ограничивалась интервалами конфессий, поэтому я наблюдал за католической монашкой без предубеждений, и как эстет любовался ее распятием. Оно казалось невероятно красивым.

Точно такие же эмоции, но по поводу моей золотой цепочки, испытывали двое «чиканос» в винтажных ободранных джинсах, которых я приметил только потому, что они вышли со мной на одной станции — я хотел прогуляться по бульвару Сабана Гранде, что считался одним из эпицентров ночной жизни венесуэльской столицы.

Эскалатор поднял меня вверх, а плотная толпа пассажиров выплюнула на улицу. Подозрительные «чиканос» с золотыми фиксами остановились у кафе, что меня окончательно расслабило. Правда, ненадолго… Я прогуливался по бульвару с мороженым в руках, которое мне так и не суждено было распробовать.

У одного из перекрестков меня окликнул зачуханный полицейский с явным дефицитом веса, который вынырнул из палатки, наспех оборудованной под пункт охраны общественного порядка.

Неряшливый вид блюстителя закона разительно отличался от образа бравых гвардейцев в красных беретах, что курировали аэропорт. Ассоциации возникли сразу, ведь вид местных сотрудников правопорядка был до боли знакомым и поразительно напоминал слоняющиеся у московского стадиона Лужники парочки патрульных-срочников внутренних войск в форме на два размера больше положенного с неаккуратно пришитыми шевронами. Даже насчет «парного конферанса» я не ошибся. Рядом с первым бойцом мгновенно нарисовался второй, с отвисшей до колен кобурой. Из нее «грозно» выглядывала рукоять личного оружия.

Они потребовали «пасапорте». Я ответил по-испански с английскими вкраплениями и русскими жаргонизмами, что не взял с собой ничего, кроме магнитного ключа от номера в отеле «Каракас Хилтон». Предъявление ключа не убедило патрульных в моей благонадежности. Зато побудило обыскать меня до носков. Принять меня за колумбийского наркодилера было, конечно же, легко. Особенно, если учитывать мою колоритную внешность и плейбойское одеяние, подчеркнутое золотой цепочкой. Ну да, цепочка. Копы, менты, фараоны, или, как их там, гибэдэдэшники с пэпээсниками… Они буквально пожирали глазами мою ювелирную собственность, но оставили ее на десерт. Сперва «легавые» попросили показать содержимое карманов.

Бумажные боливары и кредитная карта «Виза» Сбербанка России их не впечатлили, как, впрочем, и карта ВТБ-24. Фурор произвела салатовая купюра в сто евро! Она была бесцеремонно изъята, на что я ответил русским матом и угрозой расправы с привлечением независимых журналистов — благо я знал слово «периодиста»,[18] и имя Уго Чавеса.

Они мне не поверили, продолжая хвататься за рукоятки своих пистолетов и дотрагиваться до моей цепочки. Делали они это ровно до тех пор, пока в непосредственной близости не затормозили трое мотоциклистов.

Ребята выглядели угрожающе круто. Они были экипированы в пятнистые обтягивающие комбезы и вооружены компактными автоматами. То ли израильскими «узи», то ли «кипарисами» российского производства. Легкие бронежилеты и стальные кони делали их похожими на «коммандос». Старший, седовласый метис, был по «гражданке», с ламинированным бэйджиком на груди. Мои обидчики сразу признали в нем начальство, и нехотя повинуясь, доложили обстановку.

— Подозрительный тип. Говорит, что русский, а похож на пуэрториканца… Или на колумбийца. Русские же — они все светлые и голубоглазые, и нос у них картошкой… Пугает журналистами, — доказывали постовые мотоциклисту, видимо сотруднику венесуэльской спецслужбы, — Может его заслали. Мы четко следуем инструкции, обыскиваем иностранцев на предмет наличия оружия, наркотиков и запрещенной литературы.

— Это не ваша прерогатива, — остановил их главный, — Ваша задача — пресекать противоправные действия со стороны местных бандитов, а в случае несанкционированных сборищ — сразу оповещать свое начальство. Одинокие прогуливающиеся туристы — не ваша забота.

— Но у него нет с собой паспорта!

— Я с этим разберусь, — бросил он напоследок и пригласил меня на заднее сиденье своего мотоцикла.

— Я никуда с Вами не поеду, — отказался я по-русски, — Мне надо в отель «Каракас Хилтон».

— Спешите в номер 242? — поразил он меня своей информированностью и знанием моего родного языка, — Не затем ли, чтобы проверить — не украл ли кто сиреневый мешочек с ангольскими алмазами? Вот этот.

После того, как мне продемонстрировали извлеченный из моего закодированного сейфа знакомый чехол с незадекларированным наполнением, я понял — пререкание с людьми, которым не требуется ордер судьи для проникновения в частные апартаменты, не имеет смысла. Я даже забыл об отобранных у меня несколькими минутами раньше ста евро.

Пришлось потрястись на заднем сидении рычащего на пешеходов и сигналящего стоящим в пробках автомобилям мотоцикла. А еще выслушать ряд наставлений из школы выживания иностранных туристов в городе боливарианской революции. Управляющий байком седовласый рулевой из «сикуритад» оказался даже чересчур разговорчивым. При этом общался он на довольно сносном русском, раскладывая на пальцах особенности текущего момента:

— После восьми на улицу не суйся. А-то чик… — он выразительно провел острием ладони по горлу, — Оппозиция пытается дестабилизировать обстановку. Они спровоцировали войну банд из разных гетто. И не вздумай никого пугать журналистами — большинство из них на службе у опальных олигархов. Чавес только что закрыл самый влиятельный оппозиционный телеканал и собирается закрыть еще один. На площадях митинги, на нефтеперерабатывающих заводах — забастовки, которые спланированы бывшими собственниками нефтяной отрасли. Мы теряем очки, потому что действуем как наши противники, когда власть была у них — вынуждены разгонять демонстрантов резиновыми пулями и слезоточивым газом. Они навязали нам свои правила игры. Только сегодня обезврежены несколько групп колумбийских «парамилитарес», засланных в Венесуэлу для диверсий и политических убийств. Так что с экскурсиями придется повременить. Полиция тебе не поможет — не так давно она тоже была оплотом оппозиции, пока мы их не прижали…

— Кто это — вы? — наивно спросил я.

— Бедняки, армия, Чавес. Те, кто совершил нашу революцию. Те, кто был никем, но стал всем. Те, кто уверен, что нефть принадлежит не кучке нуворишей, а всем венесуэльцам! — сверкнув глазами, ответил мой собеседник словами, похожими на заклинание фанатика.

— А мои камушки теперь тоже принадлежат всем венесуэльцам? — усмехнулся я.

— Они изначально не твои.

— А чьи?

— Они принадлежали одному моему другу, которого я любил как родного брата. Эти алмазы дал тебе дон Анхель.

— Так Вы…

— Дон Альберто.

— А почему Вы говорите о доне Анхеле в прошедшем времени?

— Несколько часов назад его убили. Мне сообщили об этом коллеги из кубинского ГРУ. На месте преступления обнаружен труп одного из убийц. Кубинские разведчики уверены, что это иностранец. Человек из России. Мне почему-то кажется, что он приехал в Гавану не для того, чтобы расправиться с престарелым доном Анхелем. Киллеры явились в Гавану за тобой. И ты мне расскажешь, что ты натворил у себя в России, что от рук наемных убийц погибли мои близкие в Гаване…

* * *

Тот ужас, что произошел в Гаване, и о котором я узнал из уст дона Альберто, профессионального военного, соратника Чавеса и близкого друга моего убитого тестя, мог выбить из колеи даже не особо впечатлительных. Для меня же шокирующие подробности гаванской трагедии были явным перебором. После таких известий впору было завыть волком. Сдерживало лишь то, что моим врагам понравился бы эмоциональный срыв паникующей от беспомощности «мишени».

То, что случилось на Кубе, бесспорно, являлось продолжением московской разборки, учиненной Гараевым. В ней погиб Валико. Черед дошел и до людей, которые жили далеко от Москвы, но пути которых пересеклись когда-то с моими тернистыми исканиями земного рая. И хотя я точно знал, что искать Эдем в пределах МКАД — никчемная затея, я не мог предположить, что калье гаванских пригородов так же способны спустить заблудшего путника в преисподнюю.

…Дон Анхель с возрастом утерял профессиональный нюх. Он оказался не столь дальновидным, когда предположил, что гости из России будут дезориентированы чернокожими хинетеро. Совсем наоборот, сутенер привел их прямо к цели, к его дочери, моей гипотетической супруге с девственным именем Юния.

Несостоявшаяся мать моих детей с подругами вытанцовывала реггетон в клубе «Ла Пунтийа». Как раз в тот момент, когда шустрый гид, сменивший свое немодное имя Реэлвис на звездное Элвис, привел на дискотеку русских. Русские, из которых один родился в столице Мордовии Саранске, а двое других являлись выходцами уважаемого чеченского тейпа, сразу отметили в толпе трех стройных девушек. Переговоры длились недолго. За сто пятьдесят «песо конвертибле» три молодки, включая Юнию, повезли русских в «мой» дом с террасой и гамаком в пригороде Гуанабо. За приличную «кассу» Юния содрала с туристов еще семьдесят пять песо.

Все шло по обыкновению незамысловато. Обычно для местных путан. Они, не теряя драгоценного времени, разделились с кавалерами на пары и рассредоточились по уютным комнатам. Однако, неожиданная находка молодого вайнаха перевернула все с ног на голову. Чеченец выскочил из комнаты словно ошпаренный, позабыв даже о неудовлетворенной похоти. В руках он держал свадебную фотографию.

Дело в том, что все в нашем скороспелом браке с кубинской красоткой Юнией было фиктивным. Все, кроме свадьбы. Я, как педантичный ивент-организатор и дотошный церемониймейстер, не мог допустить, чтобы моя, пусть даже не совсем настоящая невеста встала под венец в дешевом платье и без фаты. Мое эстетическое рвение добросовестно зафиксировал сам дон Анхель, сэкономивший деньги, выделенные на фотографа. Он сфотографировал нас с Юнией на ступеньках гаванского Капитолия.

— Сдается мне, ты знаешь что-то, что и нам хотелось бы узнать, — спросил главарь у моей невесты. Переводчик нашелся быстро. Эту роль взял на себя покорно дожидающийся своих дивидендов за сводничество чернокожий хинетеро. — Кто это?

— Это мой муж, — честно ответила Юния.

— И где же он? — поинтересовался русский.

— Откуда мне знать?

— Придется напрячь всю свою память и рассудок, иначе мой друг навек испортит ножиком твою физиономию. Будешь слоняться по местным помоям с такой же как у меня засечкой на морде. Тогда твой бизнес закончится. — Хинетеро старательно переводил смысл сказанного, рассчитывая как минимум на премиальный бонус. — А чтобы ты не воспринимала мой вопрос как шутку, я докажу серьезность моих намерений с помощью твоей подружки.

Молотобоец со шрамом притащил за волосы подругу Юнии и показательно ударил девушку кулаком по лицу. Та упала без сознания, не успев даже пискнуть. Кровь, брызнувшая из носа фонтаном, окропила плитку пола.

— Что тут происходит? — высунулся из комнаты старший брат наблюдательного чеченца. — Может, скажешь мне?

— Твой брат Мовлади оказался очень внимательным. Он выяснил, что наш клиент хорошо знаком с этой шлюшкой. И она сейчас обязательно расскажет, где нам его искать.

— Это правда, Мовлади? — посмотрел он на младшего брата.

Тот в ответ показал фотографию сияющей счастьем парочки в розовой декоративной рамке, увенчанной красным сердечком.

— Я действительно не знаю, где он. Мы поженились фиктивно, не по-настоящему… Все ради этого дома… — в испуге щебетала Юния, — Может быть мой отец знает… Они с моим папой большие друзья.

После перевода хинетеро «шрамированный» убедительно протянул девушке телефонную трубку:

— Звони…

— Кому?

— Папе, раз он в курсе. Зови его сюда. Только без глупостей и легавых. Мои друзья-чеченцы любят резать людей…

Чеченцы переглянулись. Им не понравились слова старшего. Однако поправок к произнесенному тексту не последовало.

Девушка, повинуясь, набрала номер отца, однако говорить ей не позволили. «Шрам» выхватил из ее рук трубку и передал ее хинетеро:

— Сообщи ее папаше, что если он не явится в течение десяти минут, ее доченьку порежут на ремни. Учти, гаденыш, с нами шутки плохи. Мы здесь туристы. Если мусорков-милиционеров накличешь — тебя первым сдадим. За то, что наркотики нам пытался втюхать и путан подогнал. Сгниешь в кастровских застенках. Понял?..

Хинетеро не надо было объяснять. Дождавшись ответа абонента, он изложил ситуацию «правильно», в том свете, что требовался для скорейшего прибытия отца девушки без сопровождения полицейских.

…Дон Анхель приехал быстро. Он позвонил в дверь, уже зная, что с Юнией стряслось что-то неладное. Но что? Это он и хотел выяснить, так как невнятные объяснения ее очередного дружка по телефону ничего не прояснили. Надо было разбираться на месте. Однажды его дочку уже привлекали за проституцию. Пришлось вызволять негодницу прямо из участка, прибегнув к своему ветеранскому статусу. В тот раз вышло — благо в полиции не перевелись хорошие ребята, которые не утратили уважения к старейшинам вроде него. Не все решается за деньги… Было стыдно, но он не мог не помочь своей девочке…

Открыл дону Анхелю чернокожий парень. Бывший разведчик зашел в дом без задней мысли, приготовившись к нелицеприятной беседе с полицейскими. Парень закрыл за ним дверь. Сей факт навел старика на тревожные мысли, но не остановил. Когда же он увидел свою заплаканную дочь, привязанную к стулу, и узнал трех русских, прибывших в Гавану за его фиктивным зятем, то понял — полиция здесь не причем. На полу лежала окровавленная молодая девушка. Еще одна девица хныкала на тафте. Парни были вооружены. А значит, его дочь была заложницей.

— Какая неожиданная встреча! — удивился Шрам, — Если гора не идет к Магомету… Так значит, у тебя в зятьях числится Джонни Депп?

— Отпустите мою дочь! — потребовал дон Анхель.

— Только после того, как ты сообщишь, где нам искать твоего зятя. Если я услышу слово «Голливуд», то ты никогда больше не услышишь своей дочери.

— Этот старик знает русский получше меня! — вставил хинетеро.

— Ты прав, — согласился Шрам, — Ты нам больше не понадобишься. Мовлади, убей его. Это наглядно докажет серьезность наших намерений.

Мовлади посмотрел на старшего брата Аслана. Тот не возразил ни жестом, и Мовлади извлек пистолет с глушителем. Выстрел и чернокожий хинетеро замертво рухнул, не удостоенный чести последнего слова. Избитая девушка, забыв о боли, вскочила с пола и ринулась к тахте, в ужасе обняв свою подругу. Теперь в доме никто не плакал. Слезы окончательно вытеснил страх.

— Сначала я убью подружек твоей безмозглой дочурки. Одну за другой… Это в том случае, если ты сразу не скажешь, где мне найти нашего «дружка», неуловимого Джека Воробья, — не повышая голоса, вещал Шрам, — Потом мои чеченские компаньоны заколют твою кровиночку. Прямо у тебя на глазах. А следом к праотцам направишься ты… Так что не трать наше время, хорошенько подумав об отпущенном тебе и трем этим соскам сроке.

— Отпустите Юнию и девушек. Я все скажу, — обреченно вымолвил дон Анхель.

— Сначала говори, — потребовал Шрам.

— Я знаю, что он в Каракасе…. Гостит у моего старого друга, Альберто Корсо…

— Адрес!

— Альберто раньше жил на авениде Университад рядом с Эль-Капитолио-Насьональ. Кажется, дом 16. Но сейчас он большой человек в окружении президента Чавеса, так что может иметь апартаменты и во дворце Мирафлорес… Вот визитка с его телефоном. Молю вас, отпустите мою дочь…

Шрам прочитал информацию на визитке, после чего тихим голосом приказал молодому чеченцу:

— Убей их всех…

Мовлади не спешил исполнить приказ. Он посмотрел на старшего брата в надежде прочитать в его глазах совет, как поступить. На сей раз Аслан высказал свое мнение вслух:

— К чему нам столько трупов? У нас ведь есть адрес.

— А ты хочешь, чтобы этот любитель синематографа предупредил нашего хитрожопого «пирата» о том, что мы летим за похищенными сокровищами в Венесуэлу? Или мне самому позвонить, чтобы нас встретили. Нет свидетелей — нет дела… Выполняйте приказ!

— Хочешь мочить всех без разбору — давай. Старики и женщины… Это как раз твой профиль. Мовлади, с тебя достаточно было сутенера. Телок и деда-доходягу пусть сам валит, коль руки чешутся.

— Ага, адат не позволяет?! Тогда какого хрена вы в свои банды эстонок нанимали снайпершами?! Ладно, хватит разглагольствовать…

Шрам подошел к девушкам на тахте и хладнокровно заколол обеих. Именно в этот момент в комнату ворвалась донья Долорес с американской автоматической винтовкой М-14, трофеем, припрятанным в хозяйстве со времен высадки диверсантов в Заливе Свиней.

Автомат оказался в ее руках не сразу. Сперва она побежала за своим Анхелем, растревоженным телефонным звонком. Она следовала за ним без его ведома, не став вызывать полицию. Он бы не одобрил. В дом донья Долорес заходить не стала, а лишь прислонила ухо к двери. Только после этого она вернулась в свою «касу», чтобы достать из чулана хранящийся там автомат. По возвращении у нее был ключ от дома и желание спасти любимого…

Одиночный выстрел в спину стал для Мовлади не только неожиданным, но и смертельным. Аслан выстрелил в старую женщину машинально. Донья Долорес упала к ногам своего Анхеля. Того, кого так безрезультатно пыталась защитить. Дон Анхель ринулся на врагов, но был остановлен проникающим ударом ножа бывшего контрактника.

— А ты говорил, что не убиваешь женщин, — изрек свой комментарий Шрам, вытирая нож о платье своей последней жертвы — несмышленой Юнии, чья жизнь оборвалась так нелепо. Аслан не слышал главаря, он смотрел на труп своего младшего брата, не понимая, как это могло случиться.

Прагматичный Шрам не сбавил оборотов своей деловитости, намереваясь напоследок все сжечь. Он выбежал к машине и скоро вернулся с канистрой бензина. Его желанием было замести следы, заодно превращая в пепел карточный домик, который был выстроен на зыбком песке, и зиждился на непрочном фундаменте человеческих заблуждений.

Стены горели словно бумажные, и впрямь напоминая карты. Шрам не позволил подчиненному вынести тело брата. Это стоило главарю больших усилий, так как обезумевший Аслан начал сопротивляться и винить в случившемся вожака злополучной экспедиции. Шрам успокоил чеченца хуком справа. Он не сбил его с ног, но вернул к реальности. Аслан был вынужден оставить труп брата в прихожей… За руль сел Шрам, и автомобиль резко рванул по узенькой калье в сторону извилистого шоссе с асфальтным покрытием советского качества.

Пожарные и полиция прибыли минут через сорок. Дом сгорел практически дотла. В гостиной нашли пять обуглившихся трупов. Менее всего пострадала прихожая, где оперативники из ГРУ обнаружили шестой труп наполовину сгоревшего человека. Из кармана его куртки торчал заграничный паспорт гражданина России, почти не тронутый огнем…

* * *

— А почему Вы не наказали этих оборотней-взяточников на бульваре «Сабана Гранде»? — спросил я дона Альберто.

— Тот, кто без греха, пусть первым швырнет в них камень… Думаешь, продажа камушков, доставленных в Венесуэлу контрабандно — легальное мероприятие? Ошибаешься, — задумчиво произнес знаток венесуэльской жизни, и я не стал с ним спорить, ибо ничего не понимал в местных нравах и законах.

Вернувшись в номер, я включил телевизор. По всем каналам показывали президента Чавеса, облаченного в красную рубашку. Он несколько часов кряду призывал граждан не игнорировать референдум о поправках к конституции страны, дающих ему право переизбираться неограниченное число раз. В противном случае непримиримый Уго мог строить социализм лишь до 2013 года и следовательно рисковал не успеть всех осчастливить…

Сей факт навел меня на мысль, что в Каракасе назревает крупная заварушка и даже вызвал сиюминутное желание обратиться в российское консульство на улице Лас Ломас с просьбой помочь с депортацией на Родину. Однако в политически стабильной Москве мне светила реальная экзекуция. Так что с отбытием стоило повременить, возможно, и до 2013 года. Я ведь находился хоть и не в розыске Интерпола, но в бегах. И тогда я расслабился, налив себе рюмочку коньяка. В моем положении, когда денег осталось с гулькин нос, я мог уповать лишь на порядочность дона Альберто Корсо и его связи…

* * *

Своей нынешней работой в руководстве службы личной охраны президента дон Альберто был обязан одному человеку…

До недавнего времени этот человек являлся одним из ближайших соратников его теперешнего патрона, бывшего подполковника парашютно-десантных войск, этнического индейца с негритянской примесью Уго Рафаэля Чавеса Фриаса. Но это было до недавнего времени. Теперь один из влиятельнейших людей во дворце Мирафлорес и венесуэльской армии тихонько проводил остаток дней в своем огороженном высоким забором с колючей проволокой особняке у подножия горы Авила. Хотя, слово «тихонько» сгодилось бы для ушедших на заслуженный отдых пенсионеров, но никак для отставных генералов с непомерными амбициями невостребованных вождей. Генерал был отправлен в отставку за то, что прилюдно назвал социалистические воззрения верховного главнокомандующего утопией…

Звали этого человека Диего Кальдерон. Отличительной чертой Диего Кальдерона было то, что он никогда и никому ничего не прощал. Он просто не спешил наносить удар своим обидчикам, улучая наиболее удобный момент для своей сокрушительной мести.

Кальдерон был известен тем, что не поддержал в 2002 году переворот, устроенный коррумпированными генералами против Чавеса, и спустя несколько часов после ареста законно избранного президента выразил решительную готовность освободить главу государства из заточения на острове Орчила, что в ста километрах к северу от Каракаса. В окружении верных спецназовцев, готовых немедленно вылететь на вертолетах к месту содержания под стражей захваченного в плен лидера страны, он дал интервью журналистам. Свое заявление Кальдерон обнародовал в часы, когда провал путча был практически предрешен, однако, пламенная речь популярного военачальника произвела тогда фурор в буквальном смысле. Народ ликовал под спич Кальдерона:

— Не смотря на то, что президент позволил себя арестовать, он сделал это в ответ на угрозу бомбардировки дворца Мирафлорес, где скопились тысячи его сторонников, включая мирных граждан из беднейших слоев населения. Наш президент сделал этот прискорбный для нашего народа шаг, не желая рисковать жизнями венесуэльцев, и без раздумий жертвуя ради них самим собой. Так поступают герои. Так поступил бы наш освободитель Симон Боливар. Венесуэльцы не верят, что их несгибаемый Уго отрекся от них и добровольно сложил с себя полномочия. Мы не верим в эту ложь, пусть даже подтвержденную главой католической церкви монсеньором Веласкесом. Епископ сделал это в присутствии путчистов. Поэтому мы его не осуждаем. Мы ревностные католики и верим в то, что Бог не оставит венесуэльцев без их лидера. Того, кто подарил им надежду. Кто заявил, что не позволит приватизировать стратегические отрасли и ресурсы нашей экономики, кто дал землю бесправным в недавнем прошлом кампесинос,[19] кто печется об образовании и медицинском обслуживании жителей «ранчос»…

Отправлять спецназ на базу ВВС на острове Орчила не понадобилось. Возмущенные бедняки и верные президенту национальные гвардейцы высыпали на улицы. Массовое неповиновение вынудило путчистов пойти на попятную и освободить президента.

Однако Чавес не забыл верноподданнической риторики Кальдерона, хотя и не доверял своему однокурснику по военной академии в Баринасе до конца, ведь в отличие от него, сына сельского учителя, Диего был выходцем из семьи богатейших латифундистов. А значит, ему всегда было, что терять…

При всем при этом Диего всегда претендовал на лидерство. Во всем. В учебе, в законспирированной организации молодых офицеров, в бейсбольной команде… Лидерство любой ценой, для достижения которого в чрезвычайных условиях допустимо предательство. Ведь предательство можно трактовать как угодно. Заказные историки могут вылепить народного мессию даже из изменника.

Как-то в курсантские годы Диего сепаратно договорился с питчером бейсбольной команды соперников, чтобы тот запорол несколько подач кряду. Мнение игроков после выигранного матча разделилось примерно поровну. Половина считала, что победителей не судят, другие предпочли бы выиграть честно. Чавес был в числе последних. Он уговорил команду переиграть. Поединок был проигран. Уго плакал в раздевалке, а Диего победоносно взирал на происходящее со зрительских трибун, надменно торжествуя от своей правоты. Он сказал, что отказался играть в составе сборной по принципиальным соображениям. Уже тогда он частенько цитировал формулу английского лорда Пальмерстона: «У Британии нет постоянных союзников, у Британии есть лишь постоянные интересы», взяв ее на вооружение и сделав руководством к действию…

После возвращения Чавеса во власть в 2002-ом дон Кальдерон занял высокий пост в армии. Однако не прошло и нескольких лет, как он стал яростным оппонентом президента. Почему? Во-первых, потому что Чавес объявил об угрозе вторжения со стороны США и сделал своей опорой неподготовленных резервистов, недальновидно обидев тем самым кадровых военных, а во-вторых, Диего Кальдерон почувствовал слабость своего патрона, ополчившегося на весь белый свет. Почувствовал после того, как Чавес закрыл оппозиционные телеканалы и разогнал митингующих, применив силу. Он оценил действия президента, как агонию и снова вспомнил любимую поговорку лорда Пальмерстона о непостоянстве политического ландшафта.

Диего Кальдерон, пользующийся огромным авторитетом в армии и прослывший в народе сторонником президента, поддержал митингующих против отзыва лицензий частных телеканалов. Если ему не суждено было стать лидером правящей партии, он мог превратиться в лидера оппозиционной элиты, что тоже сулило неплохие дивиденды. В глазах масс, а в представлениях профессиональных политиков народ именуется исключительно массами, Кальдерон стал обиженным, и ни кем бы то ни было, а неблагодарным Чавесом, позабывшим о том, кто вызволил его из лап путчистов.

Сняв с себя генеральский мундир, Диего Кальдерон раздавал интервью теперь уже в окружении людей с туловищами из картонных телевизоров, геев, лейсбиянок и тех, кто не мог смириться с запретом на телесериалы, считая, что отказаться от просмотра мыльных опер может только сумасшедший. Интервью Кальдерона были похожи на программные речи:

— Вы ведь знаете, я всегда защищал президента. Но теперь, когда я вижу его перерождение, я не могу больше молчать. Теперь это другой Уго. Тот Уго, которого я знал, не запрещал инакомыслие и стоически выслушивал критику. Тот Уго не цеплялся за власть. Тот Уго не приказывал стрелять в свой народ резиновыми пулями только за, то, что люди хотят смотреть не передачу «Алло, президент», где вместо профессионального шоумена нас часами развлекает клоун в красной рубашке, которого они выбрали президентом, а историю аристократки, влюбленной в простого рыбака…

Президент слушал телевизионные обращения бывшего соратника, перехватившего инициативу, вынужденно оправдываясь перед населением:

— Приказа применить силу не было. Это было ответной мерой на провокации со стороны митингующих. Министр внутренних дел предоставил мне сведения о готовящихся террористических актах и засылке в страну диверсионных групп из соседней Колумбии для дестабилизации обстановки…

Ситуация накалилась до предела. Нагнеталась истерия. В воздухе пахло гражданской войной. Чавеса вынуждали играть в Наполеона времен агонии и ежеминутно твердить о готовящейся интервенции, не давая сосредоточиться на реформах, путая мирные планы и навязывая имидж непримиримого ястреба с индейским пером в густой черной шевелюре. Это было сделать относительно легко, ибо он был бойцом по природе и всей душой жаждал открытого столкновения, превратившись в воинствующего трибуна обездоленных и глашатая антиглобалистов:

— Венесуэла будет сражаться за свою независимость до последней капли крови, как это делали кубинцы под руководством Фиделя и Че. Родина или смерть!

Сверхдоходы от продажи нефти вместо строительства жилья, школ и мостов тратились в основном на переоснащение армии и полиции, что дало повод для обвинений режима в милитаризации экономики. Прямолинейность президента, отсутствие в характере бывшего десантника дипломатической изворотливости родили несколько реплик и шагов, за которые тут же уцепились правозащитники и оппозиция. Чавес призвал народ готовиться к партизанской войне и штудировать труды Че Гевары, предложил свои посреднические услуги в освобождении заложников из рук колумбийских повстанцев, дискредитировавших себя наркоторговлей и похищениями иностранцев, и … в очередной раз объявил гомосексуализм преступлением против человечества… Правозащитники, казалось, только того и ждали: «Социализм есть химера, противоестественная человеческой сути, Чавес толкает свой народ в бездну кровопролитной войны!» Теперь Чавеса можно было приписать не только к узурпаторам, но и к ксенофобам, гомофобам, параноикам, шизофреникам и людоедам…

Следом за США против Чавеса ополчилась Великобритания, припомнившая венесуэльцу его нелицеприятные высказывания о вооруженном противостоянии на Мальвинских островах и одно его неосторожное высказывание. О том, что случись конфликт на аргентинских Фолклендах сейчас, он бы имел возможность потопить английских флот. Англичане тогда были в бешенстве, в отличие от аргентинцев. Те были в восторге.

Покупка у России многоцелевых истребителей-перехватчиков СУ-30 и диверсификация торговли сырьем с возможностью продажи трехсот тысяч баррелей нефти в день Китаю, не являлись для Чавеса индульгенцией от нападок. Но он, похоже, и не хотел никаких поблажек, вызывая огонь на себя, подобно своему незримому ангелу — аргентинцу Эрнесто Геваре по прозвищу Че, ставшему на Латиноамериканском континенте символом латиноамериканского единства. Чавес, как и Че, не просто не боялся смерти. Казалось, он искал ее. А как военный, он с радостью бы отдал жизнь на поле перманентного боя экс-батрака с экс-колониалистом, войны за идею и вечное утверждение приставки «экс».

Его враги за рубежом и внутри страны были не только многочисленнее его друзей, но и на порядок богаче их. Вернее, они готовы были расстаться с гораздо большим количеством денег, так как в крайнем случае они могли их напечатать. Своим рупором эти ребята сделали подобных сеньору Кальдерону, уважаемому в обществе политику.

— Такой Чавес нам не нужен! — уверял в студии так и не закрытого телеканала убеленный сединами сеньор Кальдерон. Легкая небритость, продуманная американскими политтехнологами, роднила его с неправедно осужденным и вызывающим вечную симпатию узником замка Иф. Резко обозначившаяся худоба — всего лишь итог модных диет — и вовсе превратила бывшего генерала в бедного Эдмона Дантеса, прозябающего в мрачных казематах диктатуры. Правда, не в миле от Марселя, а в элитном особняке, выстроенном в пределах национального парка… На фамильной вилле с высоким каменным забором, вдоль которого по всему периметру патрулировали колумбийские наемники со штурмовыми автоматами. Колумбийцев Кальдерон нанял неслучайно. Они были его преторианской гвардией, готовой выполнить любой приказ хозяина, так же, как срывающиеся с их поводков бультерьеры, лающие на всякое приближение к дому кого бы то ни было.

— Его социалистические эксперименты над населением ни к чему не привели, — строил свою идеологическую платформу Кальдерон, — Они только усугубили инфляцию, напугали инвесторов и обанкротили местных предпринимателей. Крупный бизнес опасается вкладывать деньги, ведь спрогнозировать, что еще выкинет безумный Чавес, не возьмется ни один специалист. Здесь нужен не экономический эксперт, а психоаналитик. Не случайно он дружит с себе подобными иранцем Ахмадинежадом и белорусом Лукашенко. Вместо того, чтобы помириться с ближайшими соседями. Люди боятся высунуться из дома, потому что вооруженные молодчики, именующие себя революционерами или партизанами, убивают беззащитных студентов. Банды стали на довольствие спецслужб. Профсоюзные деятели и признанные умы нации вынуждены искать убежища за рубежом. Имидж страны подорван не только на американском континенте, но и в государствах Европы, с которыми не чурается дружить даже хваленый кумир Чавеса и его наставник Кастро. Похоже, уроки этого старого маразматика не пошли впрок непутевому ученику. Он рассорился со всеми, включая испанского короля и испанского премьера, гримасничая подобно Хрущеву на уважаемой трибуне ООН, и доказывая нам, что самые лучшие друзья венесуэльцев — это русские и китайцы. Уж эти-то продадут нас при первом удобном случае. Вспомните, как русские отвернулись от Кастро в 90-х, и все сразу станет ясно. Чавес должен уйти! Уго уже не тот. Он изменился. Его социализм — обыкновенная диктатура. Ему мало того, что он обманным путем заставляет нас терпеть его до 2013 года, он хочет править неограниченное время, до конца своих дней… Этот референдум, что он нам навязал, обернулся фарсом. Неужели вы думали, что он позволит себе проиграть? Черта с два!.. Диктаторы не уходят сами. Признать поражение для них — хуже смерти…

Ты, кто с пеной у рта кричал о свободе, превратился в каудильо! Свобода — это и свобода для инакомыслия. Это утверждали не реакционеры, это сказала коммунистка Роза Люксембург, критикуя твоего кумира — кровожадного Ленина, тело которого до сих пор не предано земле, не смотря на то, что идея коммунистического рая похоронена раньше него. Ты держишься за истлевающий труп мертвой идеи, за утопию, за дряхлеющего старца Кастро, который сгинет под аплодисменты собственного народа!

Больше всего Чавеса задели не оскорбления в свой адрес. Их бы он стерпел. Уго уже привык к демонизации своего образа, и образа друга по антизападной коалиции, Александра Лукашенко, «последнего диктатора Европы», «отъявленного антисемита» и «адепта гитлеризма», каким рисовали белорусского лидера на Западе. Больше расстроил выпад в сторону патриарха латиноамериканской революции Фиделя Кастро. Чавес позволил втянуть себя в дискуссию, ответив:

— Да, найдутся те, кто будет хлопать и радоваться на похоронах Фиделя. В Майами его вообще хоронят заживо с завидной периодичностью, злорадно делая поводом для карнавала болезнь престарелого человека. Конечно, найдутся такие моральные уроды. Но больше будет тех, кто будет рыдать. А найдутся и такие, у кого ни один мускул не дрогнет на лице. Я имею в виду тех, кто знает, что Фидель будет жить вечно, что социализм — не утопия, что Бог есть!!!

* * *

…Итак, метис Альберто Корсо задолго до этих событий перешел в «личку» Чавеса. Он получил работу не вследствие этнических предпочтений новоиспеченного правителя, а после долгих лет безупречной службы сначала в сухопутных войсках, затем в спецназе и национальной разведывательной службе DISIP. По роду своей деятельности офицеру Корсо пришлось часто бывать не только в соседних Колумбии и Бразилии, с которыми у Венесуэлы имелись территориальные разногласия, но и в далекой Африке. На черном континенте работы тоже хватало — нигерийцы и ангольцы качали нефть в количествах, не приемлемых для ОПЕК[20] и тогда еще олигархической Венесуэлы. Там Альберто сблизился с кубинцами Анхелем и Долорес и многое почерпнул у коллег касательно межплеменных конфликтов, контрразведки и диверсионной работы. Дружба началась с того момента, когда дон Анхель без согласования с Гаваной вызволил венесуэльца из ангольских застенков. Они сразу поняли друг друга. Потому что не спорили об идеологии и прекрасно понимали, что везде и всегда речь идет только о распределении прибыли…

Став в 1998 году президентом страны, Чавес приблизил заслуженного команданте Корсо по рекомендации своего соратника генерала Кальдерона, правда, после тщательного изучения личного дела кандидата. И хотя Корсо был протеже теперь уже бывшего главкома сухопутных войск, отставного генерала Диего Кальдерона, Чавес не уволил Корсо, не раз доказавшего свою преданность и казавшемуся президенту просто хорошим человеком, не способным на предательство.

Дон Альберто очень переживал, что уважаемый им генерал Кальдерон неожиданно перешел в стан оппозиции. Он был благодарен ему за все. И как-то даже имел возможность ответить на благодеяния генерала пустяковой на первый взгляд услугой…

В доме Диего Кальдерона тогда случилось ЧП. На территории ранчо у подножия горы Авила произошло убийство. Причем, произошло оно при весьма загадочных обстоятельствах.

…На вилле генерала в числе многочисленной прислуги трудился один выходец из окраинного района «ранчо». Его звали Энрике. Никто в доме не называл слугу по имени, предпочитая величать его Кике. А ведь Кике очень гордился своим именем. Обитатели гетто, где парень пользовался большим авторитетом за политинформированность, не сомневались, что звучное имя Энрике имеет происхождение от величественного имени с царственным лоском, что украшало метрики венценосных особ. Энрике было производным от Генрих! Соседи давно повадились приходить к Энрике за советом, часами болтали с ним о том, о сем, доверяя его взвешенному мнению и внимая его прогнозам о светлой жизни. Единственное, что они не могли взять в толк, так это двух странностей друга…

Первая заключалась в том, что в дом Энрике каждое воскресенье приходил какой-то бородатый проходимец с палитрой и связкой кистей. Этот живописец, похожий на привокзального бомжа, учил маленького Бачо мазать кисточкой по холсту и получал за свое наставничество приличное по меркам «барриас» вознаграждение. Вторая странность и вовсе казалась непозволительной. Особенно мужчинам, избравшим для подражания образ мачо. Как такой осведомленный парень мог стать подкаблучником?

Его упрямая супруга Мерседес вила из Энрике веревки. А еще эта неугомонная бестия была непреклонна в отношении местных гангстеров, которые всякий раз в конце месяца собирали мзду с их безропотного квартала. Она, пренебрегая бесконечным угрозам и предупреждениям, не позволяла мужу расставаться с весомой толикой кровно заработанных семьей денег, а иной раз, выгоняя вон «сборщиков», даже позволяла себе грубые реплики в адрес уличной шпаны:

— Попробуйте отнять у меня хоть боливар! Я не для того не пошла в проститутки, чтобы не ценить деньги! А если вы посмеете тронуть моего Энрике, вам придется расправиться со всей его семьей! Включая меня и десятилетнего Бачо! Не заставляйте брать грех на душу! Мы тратим последнее, чтобы научить его рисовать, но я потрачу все, если придется, чтобы он научился стрелять. Так он быстрее изменит мир к лучшему!

Как ни странно, рэкетиры обходили стороной хибару Энрике и Мерседес, предпочитая не связываться с «безумной фурией».

Что до Энрике, то у него в свое оправдание всегда была смешная история про чистилище и архангела Гавриила. Он часто пересказывал друзьям этот рассказ о том, как в преисподней архангел построил всех мужчин перед вратами рая и ада. «Те, кто правил в семье, встаньте по правую руку от меня, — приказал ангел Господний, — Те же, кто был подкаблучниками, встаньте по левую руку». Все мужчины переместились налево, и только один осмелился встать у правой руки архангела. Подкаблучники с завистью смотрели на единственного настоящего мужчину, у которого получилось исполнить свое предназначение и стать главой семьи. Архангел Гавриил тоже посмотрел на него с уважением, и все же спросил:

— Ты чего здесь встал?

— Не знаю, мне жена сказала здесь стоять, вот я и стою… — последовал ответ.

Пусть говорят, что он подкаблучник. Если бы люди знали, как любит он свою Мерседес, и как она любит его, то не стали бы трепать языками.

…Это на работе Кике был главным «подай-принеси». В семье Энрике очень уважали. Ведь он был кормильцем, очень любил свою жену и десятилетнего сынишку Бачо. Кике был мастером на все руки, и когда после боливарианской революции новые власти пообещали провести в непосредственной близости от его собственноручно выстроенной хижины канализационную трубу, Энрике поклялся, что скоро его сынишка будет ходить не в выгребную яму, а в самый настоящий унитаз. Все началось именно с той злополучной клятвы маленькому Бачо…

В престижном универмаге в районе Чакао, куда Энрике вместе с сынишкой пришел навестить свою супругу Мерседес, наконец-то устроившуюся на новую работу, было многолюдно. Не смотря на неутихающие митинги оппозиции, спровоцировавшие очереди на бензоколонках и пробки на ключевых магистралях, на всех этажах, лестницах и эскалаторах толпились люди. Здесь было красиво и чисто, не то, что в гетто. Основная масса глазела на витрины больше из любопытства, нежели от желания что-то купить. Все было баснословно дорого, а для таких, как Энрике — и вовсе заоблачно. Бачо же взирал на все с разинутым ртом. Воспринимая люминесцентные вывески и наряды на манекенах словно чудо.

Мерседес взяли на испытательный срок без зарплаты в качестве оценщицы в ломбарде. Ее научили проверять золото на пробу с помощью реактивов и взвешивать лом на электронных весах. Драгоценные камни оценивал огранщик — старик по имени Рикардо, рабочее место которого находилось по соседству с молодой женщиной. В обязанности Мерседес так же входила выплата денег за мелкий лом. Плата за грамм из-за перманентной инфляции была настолько мизерной, что лом почти никто не сдавал. Как, впрочем, и камни. Цена же за ювелирные украшения превосходила все мыслимые границы. Поэтому без работы скучали и продавщицы готовых изделий, и ювелир, дремлющий на стопке жирных каталогов. Здесь рассчитывали только на залетных туристов, шастающих в семизвездочных оппозиционных самбреро на головах с керамическими фигурками Чавеса в руках, вовсе не придавая значения вопиющей политической несостыковке приобретенной сувенирной продукции. Рады были и подпольным миллионерам, которые даже в условиях инфляции и дефицита, все равно любили делать подарки своим женам и любовницам. Не ждали только безденежных и неряшливых по виду жителей гетто, которые могли оказаться здесь либо в ранге полотеров, либо из большой любви.

Мерседес застеснялась, когда увидела мужа у стеклянного входа в ювелирный бутик. Одет он был чисто, но бедно. В лице его читался испуг и угадывалось пролетарское происхождение. Она вышла из магазина и зашипела на мужа:

— Ты чего приперся?!

— Мы с Бачо пришли тебя проведать…

— Проведали и ладно. Ступайте себе гулять — хозяин вот-вот нагрянет. Скажет: не успела выйти на работу, уже родню притащила. Давайте, давайте, и не обижайся… — Мерседес поцеловала Бачо в лобик и юркнула обратно.

Энрике послушно взял Бачо за руку и зашагал к эскалатору. Вдруг сын признался, что уже давно терпит и очень хочет в туалет. Энрике быстро отыскал нужное заведение и провел мальчугана в кабинку. Он ждал Бачо у двери, но сын все не выходил. И тогда Энрике постучался. Дверь была не заперта. Бачо стоял одетый и плакал. Отец спросил:

— В чем дело?

Бачо ответил:

— Здесь так красиво. Я боюсь это испачкать.

Папа расстегнул штаны сынишки и посадил на белоснежный унитаз со словами:

— Давай, мой милый, а то мочевой пузырь лопнет. Я клянусь тебе — у нас дома обязательно будет такой же унитаз.

Бачо, счастливый от все же состоявшегося облегчения и папиного обещания, недоверчиво прищурил глаза.

— Что, ты мне не веришь? — Энрике потрепал сына за щеку, — Ладно, тогда я тебя напугаю. Произнеся свою потешную угрозу, Энрике, спустил воду, и Бачо действительно испугался, но только на секунду. Испуг сменился удивлением, породившем мечту. Когда-нибудь у них дома будет такой же аппарат с водопадом. Так сказал папа.

…Каждый раз, обрабатывая антибактериальными растворами обе ванные комнаты и бассейн сеньора Кальдерона, Кике в тайне любовался унитазом хозяина, а однажды отважился сходить в него по-маленькому. Эта нехитрая процедура привела его в неописуемый восторг. Он подумал, какое удовольствие должен будет испытать его сынишка, когда он пописает в это белое эмалированное устройство с волшебной кнопкой на сливном бочке, на которую достаточно нажать — и нечистот как не бывало! Шипящий поток, уменьшенная в тысячи раз копия водопада Салто Анхель, беспощадно проглотит желтизну и унесет ее в бездну. Канализация — великое изобретение умнейших людей, стала доступна для них, обделенных комфортом обитателей трущоб только в 21 веке, и то лишь благодаря революции.

Трубу в гетто прокладывали медленно. Работы тормозились не вследствие финансирования, а из-за перманентных столкновений банд. Поэтому реализация уже осязаемой мечты откладывалась на неопределенное время, которого Кике, безусловно, должно было хватить на выбор в магазине сантехники добротного унитаза.

Но однажды, проходя мимо туалета хозяина, Кике в очередной раз не сдержался. Им вдруг одолело желание оставить в туалете сеньора более заметный вклад, смыв затем следы своего «преступления». Кто бы мог подумать, что эта ребяческая шалость неискушенного в вопросах комфорта жителя убогой окраины, может спровоцировать… его убийство.

Хотя Кике поплатился не за то, что отважился облегчиться на золотом унитазе дона. За эту «вонючую» выходку его бы просто пожурили. В крайнем случае, уволили бы с работы без выходного пособия… Кике пострадал по стечению роковых обстоятельств…

В тот день он, конечно же, мог потерпеть и не соваться в отхожее место, но что произошло, то произошло. После того, как он осуществил свой бесхитростный план в том смысле, что облегчился не во флигельке для прислуги, а в уборной мраморной гостиной, он себе на горе услышал разговор в зале. Кике замер от страха, сидя на унитазе и не осмеливаясь даже натянуть штаны. Он едва дышал, поэтому четко мог отличить басистый голос дона от несколько прокуренного контральто его гостьи, которое легко могло сгодиться для партии юноши в какой-нибудь итальянской опере.

Речь шла о каких-то белорусах. О том, что эти белорусы обнаглели даже больше русских, которые уже влезли в богатый нефтью район дельты реки Ориноко через нефтехолдинг «Лукойл». О том, что президент Чавес приказал госкомпании Petroleos de Venesuela разделить с этими белорусами долю с добычи нефти на месторождении Гуэра Эста, того, что находится на востоке страны. Что надо любыми средствами сорвать эту сделку, не допустить проникновения в Венесуэлу этих агентов диктатора Лукашенко. Что надо действовать решительно, а не так, как с русскими. Тем более, что русские могут спокойно закрыть глаза на препятствия для белорусов, так как в вопросах разработки месторождений и продажи оружия Венесуэле они скорее не союзники, а конкуренты…

Обладательница низкого женского голоса поучала поддакивающего отставного генерала, критикуя того за отсутствие у оппозиции четко выработанного плана:

— Вы можете сколько угодно негодовать по поводу союза этих диктаторов, но ваши протесты никто не услышит. До тех, пор, пока они не будут подкреплены действием.

— Вообще-то мы ждали действий от вашего ЦРУ, — возразил дон, но семь лет назад Вы почему-то посчитали, что ликвидировать арестованного Чавеса преждевременно. Допрыгались. Теперь уже поздно.

— А вам было бы легче, чтобы он превратился в мученика, второго Че? Нет, сегодня мы работаем по другим сценариям, не таким кондовым.

— Кажется, я догадываюсь, о чем Вы, мисс Браун. Вам нужен хаос в Венесуэле. Примерно такой, как в Ираке, в Афганистане или соседней Колумбии. Тогда нефть становится практически бесплатной. Не так ли? Я правильно Вас понял?

— Не буду с Вами спорить. Вы всегда смотрите в корень. — согласилась американка, — Только хаос нужен и Вам, дон Кальдерон. Вы будете хозяином половины страны, той половины, что рядом с Колумбией, где правит наш верный союзник президент Урибе, чьего отца убили красные партизаны. Той половины, где находится озеро Маракайбо, так богатое месторождениями нефти. Пусть это будет меньшая половина, пусть это будет даже один только штат, штат Селия. Мы быстро провозгласим там независимое государство. Подобные сценарии мы реализуем даже под носом у русских. На Балканах. Здесь нам некому помешать. Война Колумбии с Венесуэлой и Эквадором — лишь дело времени. Вы меня понимаете…

— О”k, я Вас понимаю. Но что Вы посоветуете делать мне? Я ведь теперь на виду…

— Черт Вас дернул дискутировать с Чавесом о социализме! Социализм для Чавеса — это знамя. Поверьте мне, его цель более приземлена — построение Империи, новой латиноамериканской империи в противовес другим существующим в мире Империям. Он в отличие от Вас имеет грамотную стратегию и видит свою цель, хоть и совершает ошибки, настраивая против себя весь белый свет и преждевременно отказываясь от услуг Международного валютного фонда. Одного он не понял. Изоляция хороша, когда нет интернета, когда не с чем сравнивать и не от кого защищаться. Императора Наполеона свалили всем миром. Чавес такой же император. Наполеон тоже был порождением французской революции. Узурпатором он стал позднее. Диктатура — единственно возможное и весьма логичное завершение любой революции, включая его «ноу-хау» — боливарианскую. Он превратится в диктатора с неограниченной властью. Эта трансформация из революционера — вынужденная, но вполне объяснимая вещь. Иначе гражданскую войну не выиграть. Ведь, чтобы подавить сопротивление тех, у кого отняли собственность, надо действовать безжалостно… Да… Будь Вы на должности — Вы были бы гораздо полезнее для нашего общего дела. Ну, да ладно, надо исходить из текущего момента. Нам нужен толчок к мятежу. К гражданской войне…

— Это приведет Венесуэлу к кровопролитию…

— Кровопролитие — это издержки истории.

— Согласен. Он сам инициирует войну. Он сам! Мы только защищаемся!

— Давайте без громких слов. Лучше попробуйте предпринять что-нибудь менее пафосное, но предельно конкретное. Старайтесь репетировать на деле. Проверьте своих соратников и колумбийских бойцов. Надо поставить на место белорусов. Помешайте диктатору Лукашенко. Покажите в конце концов, что не зря получаете из Штатов многомиллионные транши на дестабилизацию обстановки в регионе.

— Вот значит, какова цель Вашего визита, мисс Браун. Вы хотите, чтобы белорусские нефтяники и строители, прибывающие на восток страны, получили должный прием?

— Наконец-то я слышу слова человека действия, а не теоретика! Суха теория, мой друг, а древо жизни пышно зеленеет… Гете наверняка имел в виду доллары. Мы даем их Вам в больших количествах… Деньги правят миром! Даже русские это поняли. Они теперь далеки от идеологии и предпочитают говорить языком цифр даже со своими союзниками. Вспомните, как они торговались с Минском за кубометры своего газа. В расправе над белорусами вполне логичным будет русский след.

— В расправе? Вы имеете в виду террористический акт — расправу над мирными рабочими и инженерами из Белорусской нефтяной компании? Кто же нам поверит, что русские убивают белорусов?!

— А кто еще пятнадцать лет тому назад мог поверить, что украинцы сражаются в Чечне против русских, и что русские пытаются расчленить Украину? Речь ведь идет о месторождении, которое дает пятьдесят тысяч баррелей в день. О венесуэльской нефти, которая сделает диктатора Лукашенко еще более независимым от имперской Москвы.

— Какое коварство, — усмехнулся дон Кальдерон, — Ваша многоходовая комбинация как всегда гениальна. Вы хотите хаоса не только в Венесуэле, но и в отношениях двух своих самых ярых врагов Америки — Москвы и Минска. Да, гениально, но совсем не просто.

— Простые решения мы принимали в 60-ых. Но они превращали мертвецов в великомучеников и клонировали наших противников повсеместно. Мы хотели установить новый порядок, но только теперь мы осознали, что выгоднее всего производить хаос. Мы научились управлять хаосом. Мы делаем это лучше всех. Потому что не боимся его порождать…

Кике, ставший невольным свидетелем этого секретного разговора сотрудницы американского посольства, а по совместительству резидента американской разведки и сеньора Кальдерона, не вовремя приподнялся с тем, чтобы избавиться от судороги в ногах — слишком долго он просидел на унитазе. Он встал очень осторожно, не издав ни малейшего звука. И даже штаны Кике застегнул бесшумно… Но, на мгновение расслабившись, он не запланировано облокотился на бачок. И как назло угодил пальцами в ту самую кнопку, что воспроизводила звук падающего водопада Салто Анхель.

Дон Кальдерон оторопел от внезапного звука. Придя в себя, он постучал в дверь. Кике не осмелился не открыть хозяину.

— Что ты здесь делаешь?! — заорал на лакея Диего Кальдерон.

— Какаю… — беззастенчиво и безнадежно ответил слуга.

Дон Кальдерон вызвал охрану. Колумбийцы выволокли Кике во двор. Дон Кальдерон и американка вышли следом.

— Люди в мире умирают и за меньшее, — бросила мисс Браун на прощание и села в автомобиль с посольскими номерами.

Кике крикнул вдогонку отъезжающему лимузину, что не хотел опорожняться на унитазе дона Кальдерона, что сделал это по глупости, потому что не стерпел, что больше никогда так делать не будет и скорее наложит себе в штаны, чем сядет не на свой горшок…

Дон Кальдерон дал команду колумбийцам пристрелить Кике. После приведения приговора в исполнение генерал позвонил своему протеже Альберто Корсо, известному мастеру по части инспирирования в выгодном юридическом свете всевозможных сценариев и воздвижения стопроцентных алиби для попавших впросак друзей.

Прибывшему по первому зову команданте Корсо из службы охраны президента дон Кальдерон рассказал правдоподобную историю заурядной попытки грабежа и вынужденном вооруженном отпоре несанкционированно проникшему на частную территорию грабителю. Дон Альберто спросил, известна ли генералу личность застреленного охранниками вора. Кальдерон ответил утвердительно, распознав в убитом уволенного днем раньше за халатность сантехника и чернорабочего. Мотивация неудавшегося ограбления была налицо, однако превышение мер самообороны тоже не вызывало сомнения. Дон Корсо вызвался помочь своему покровителю, вложив в руки вора неучтенный ствол — 9-миллимитровую итальянскую «беретту», изъятую при обыске арестованного намедни наркоторговца. Теперь дело было в шляпе — можно было вызывать полицию…

Жене Энрике, тридцатилетней красавице-тригенье Мерседес и его сынишке Бачо сообщили о смерти отца лишь спустя два дня. Хотя они уже на следующий день после убийства их единственного кормильца отправились на виллу дона Кальдерона. Но там их встретил лишь лай свирепых собак с огромными челюстями и без намордников.

Бачо испугался этих злых псов, похожих на крокодилов, но мама крепко держала его за руку. Они дождались, когда из ворот выехал лимузин хозяина. Дон Кальдерон соблаговолил опустить стекло задней дверцы, чтобы спросить:

— Чего тебе надо, женщина?

— Мой Энрике. Верните мне хотя бы его тело… — вымолвила она со слезами на глазах.

— Уходи прочь и уведи своего ублюдка! Не то я натравлю на него своих псов! Делаешь людям добро, а они норовят ограбить благодетеля! Если б его не подстрелили, он все равно бы провел за решеткой остатки дней за разбой! Пошла прочь!

Машина исчезла, сверкнув на солнце хромированными дисками и заботливой полировкой. Пыль от ее колес въелась во влажные глаза. Бачо тоже рыдал, глядя на мать. Он пока не понял, куда пропал его папа, не знал, почему мама все еще стоит у ворот, откуда лают злобные собаки с громадными челюстями. Мерседес простояла так, словно соляной столп, около часа. В глазах щипало от слез и пыли, но она не протирала их, с ужасом представляя, что эта пыль с дороги может быть прахом ее Энрике…

Им пришлось вернуться домой, в гетто, ни с чем. А наутро первые полосы газет уже пестрили заголовками с именем исчезнувшего папы Бачо. В одних заметках говорилось, что муж Мерседес вор. В других — что он наемный киллер, которого подослал в дом оппозиционного лидера кровожадный диктатор Чавес. Еще журналисты писали, что сострадательный даже к убийцам Диего Кальдерон решил похоронить злоумышленника за свой счет. Мерседес никогда бы не приняла подобной подачки от лжецов, которые не позволили ей проститься даже с телом любимого.

На третий день после смерти мужа мама десятилетнего Бачо перестала лить слезы. Заодно она передумала искать правду в столице. Собрав весь свой скарб в один чемодан, Мерседес взяла Бачо за руку и отправилась на юг, в Канайму. Там, у шумного водопада Салто Анхель, жила в индейской деревне ее престарелая мать, которая давно мечтала увидеть внука. Неграмотная бабушка Бачо еще год назад продиктовала местному учителю-кубинцу письмо и отправила его родным в Каракас. В нем она писала, что в Канайме жить намного легче, чем в столице, так как туда, в национальный заповедник, не тронутый цивилизацией, приезжает много туристов, чтобы попить самой чистой в мире воды, насладиться настоящим мате и полетать на самолете вокруг скалистых тепуй. «Там, где есть туристы, — рассуждала бабушка, — можно неплохо зарабатывать…»

Но не возможность заработка толкнула Мерседес на переезд. Она отважилась на дальнюю дорогу по иной причине. Там, в Канайме, никто не скажет Бачо, что его добродетельный отец был вором, убийцей или подлецом. Все эти обвинения были гадкой ложью. Правдой было только то, что ее Энрике убили…

* * *

Альберто Корсо совсем не размышлял на тему, к чьей помощи прибегнуть, чтобы реализовать нелегально провезенные в страну алмазы. Ну, конечно же, самым надежным вариантом было посредничество старого покровителя, который к тому же в известной степени был ему обязан… За тот случай с нелепым убийством лакея.

Из всех знакомых дона Альберто только у сеньора Кальдерона имелись богатые друзья: банкиры, заводчики и латифундисты, которые никогда не отказались бы конвертировать часть своих средств в самую твердую в мире валюту… В камушки.

Корсо многое знал о доне Кальдероне. В частности то, что в его особняке собирались влиятельные господа, которых в прежние времена можно было увидеть на гольф-поле «Кантри-клуба» в фешенебельном районе Лас Мерседес.

Под крышей Кальдерона слетались весьма узнаваемые и почтенные лица. В основном это были обиженные на Чавеса притаившиеся олигархи, лишенные части собственности и поставленные перед выбором — либо заплатить громадные налоги и согласиться с новыми правилами, либо иммигрировать. Бывали здесь и профсоюзные лидеры, дорвавшиеся до публичной политики и стоящие на штате настоящих и бывших владельцев. Навещали отставного генерала и иностранные инвесторы, для которых венесуэльский воздух уже давно запах жареным. Приезжали на поклон и зарубежные эмиссары, обладающие дипломатическим иммунитетом одновременно с типичными физиономиями агентов 007. Корсо знал о таких визитах, но все равно отправился к человеку, которого хоть и не считал своим патроном, но все же очень уважал…

В случае чего всегда можно было дать отповедь на любые возможные вопросы коллег по спецслужбе. К тому же, надзор за лидерами оппозиции входил в его обязанности. И кому, скажите на милость, как не ему, следить за Кальдероном? Кто бы справился с подобной задачей лучше него? Да никто. Все боялись Кальдерона. Его политический вес и влияние были такими же безоговорочными, как его мстительность и коварство… Он через многое прошел и был способен переступить любую черту. Искушенность и решимость — насколько эти качества предпочтительнее простодушия и скованности… Для политика — на сто процентов. И лишь Господь взвешивает души. Спрос со знающих многократно требовательнее. Все считали, что дон Кальдерон так смел именно потому, что знает слишком много…

Дон Альберто тоже так думал. Он боялся генерала, но все же доверял ему, ибо не мог не доверять человеку, за плечами которого люди видели историю. Для народа Кальдерон был хоть и опальным, но чавистом, ведь еще в начале 80-ых Чавес, Кальдерон и еще несколько их сторонников с левацкими взглядами основали нелегальный союз «Комакате»,[21] который затем перерос в Революционное Боливарианское Движение.

Потом в стране разразился небывалый кризис, сопровождающийся объявлением чрезвычайного положения и массовыми расстрелами восставших бедняков. Бедный люд протестовал против повышения цен, отмены субсидий и приватизации иностранцами государственных корпораций. Чавес принял сторону восставших. Что касается Кальдерона, то он тогда предпочел не высовываться и не рисковать военной карьерой. Кто-кто, а Альберто не осуждал своего покровителя за малодушие, ведь случись все иначе — служебному продвижению офицера Корсо некому бы было содействовать.

Вскоре беспорядки были жестоко подавлены отрядами карателей. Городские свалки засмердели человеческими трупами. Более 3000 убитых граждан в столкновениях с регулярными армейскими частями, сотни массовых захоронений, тысячи раненых и оставшихся без крова — таковым был печальный итог восстания. Западная пресса приклеила тем событиям ярлык массовых грабежей и погромов, оправдывая бойню, развязанную хунтой. В Венесуэле потопленное в крови восстание полуголодных обитателей нищих кварталов, уставших терпеть притеснения и не видевших иного способа заявить о своих правах, кроме как выйти на улицу, называют Caracazо.

В 1992-ом чависты отважились на путч. И тогда Кальдерон тоже остался в стороне, соблазненный хорошей должностью. Чависты проиграли. Но проигрыш, как часто бывает в экстремальной политике, обернулся победой. Чавес стал широко известен в народе. Повторив судьбу своего кумира Фиделя Кастро, после очередных президентских выборов он вышел из тюрьмы по амнистии, увенчанный ореолом защитника бедняков. Именно в этот момент Кальдерон напомнил о себе, встретив в числе верных соратников выходящего из застенков «друга».

Выиграв выборы в 98-ом, Чавес поклялся на «умирающей конституции», что вернет страну тем, кому она никогда не принадлежала — венесуэльцам. Во время инаугурации Кальдерон, к тому времени уже получивший генеральские погоны, стоял по правую руку от приносящего присягу президента. Но даже тогда звездный час генерала еще не пробил…

Спустя некоторое время Диего Кальдерон представил офицера Корсо президенту. И Альберто получил свою работу.

…Самым серьезным испытанием для новой власти стала попытка государственного переворота в 2002-ом. Именно в те дни имя Диего Кальдерона, выступившего против мятежников-коллаборационистов, стало широко известно.

Циники утверждают: скромность — прямой путь к забвению. Фраза стала крылатой, но вряд ли она отражает суть истинной популярности. Народ легко может забыть вынырнувших из мутной воды героев, включая истинных, если они не напоминают о себе. Но так же легко люди пресыщаются героическими образами или вечно живущими в телевизоре персонажами, если те светятся на экранах по поводу и без него… Диего Кальдерону забвение не грозило. Он обладал редкой способностью выходить из тени лишь в наиболее перспективное для паблисити время.

Он никогда не надоедал зрителю, так как был интересен, самостоятелен и могущественен… Отсутствие харизмы уровня Чавеса компенсировалось аристократическим лоском, холеностью наследника латифундии и военной выправкой. Невооруженным взглядом в образе дона Кальдерона читалась возможность добыть деньги на любой проект. Политический, экономический, медийный…

Что для дона Кальдерона горстка алмазов? Ничто… Даже неудобно обращаться к нему с таким пустяком. Можно было попросить об одолжении торговцев колумбийскими и венесуэльскими изумрудами, которые без труда взяли бы на свой борт неучтенные камушки и выгодно продали бы их на Тель-Авивской бирже. Есть там один Ицык. Дон Альберто как-то помог еврею с просроченной визой. Но ведь на это потребуется немало времени. А сеньор Кальдерон здесь. В шаговой доступности. Дельце плевое. Альберто был уверен, что выручит хорошие деньги за алмазы друга Анхеля, а главное, что провернет это быстро. Денек-другой, не больше. Вот почему Альберто Корсо явился к дону Кальдерону…

* * *

Альберто высыпал камни на стол в гостиной сеньора Кальдерона, когда они остались тет-а-тет.

— Ты же не думаешь, что я готов купить их прямо сейчас? — лукавый прищур генерала вернул офицера Корсо к реальности.

— Конечно нет, дон Диего. Я все прекрасно понимаю. Если для Вас это обременительно, я обращусь к кому-нибудь другому… Просто я подумал, что сейчас, когда в стране галопирует инфляция, алмазы — самое надежное вложение капитала… — изложил он причину своего обращения к генералу.

— Стало быть, ты действуешь в моих интересах? — почесав подбородок, генерал смерил визитера недоверчивым взглядом.

— По-моему, я уже не раз доказывал Вам свою искреннюю признательность, — заверил Корсо.

— Признательность — да, но я предпочитаю преданность, — не стал скрывать дон Кальдерон.

— Да, но преданность долгу для меня почти равна верности в дружбе.

— Почти? И что же для тебя превыше?

— Превыше всего — честь…

— Это слова кадрового офицера. О’k, амиго, я помогу тебе и в этот раз. Наши долги сведут нас в могилу, но лучше платить по ним, иначе в могилу сведут люди, которым мы должны…

— Я бы не хотел, чтобы моя просьба воспринималась, как выполнение долга, дон Диего.

— Считай это дружеской услугой.

— Так думать приятнее, — Альберто собрался откланяться, но что-то заставило его спросить, — Дон Диего, надеюсь, о нашем разговоре с глазу на глаз никто не узнает?

— Меня ли предупреждать… — понимающе изрек генерал.

— Здесь только часть камней, — сказал Альберто на прощание, — Не спрашивайте меня об их происхождении…

— Адьос, амиго, сегодня в Венесуэле никого не интересует происхождение…

Заведя с пол-оборота свой мотоцикл, дон Альберто запрыгнул на него, словно ковбой Мальборо на гнедого жеребца и помчался в офис, что находился напротив президентского дворца. Надо было дать инструкции ребятам по организации охраны белорусских нефтяников, прибывающих в Каракас на следующей неделе…

* * *

В непосредственной близости от офиса секретной службы по иронии судьбы патрулировала та самая парочка продажных полицейских, которая днем раньше облегчила мои карманы на сто евро. Выволочка на бульваре Сабане Гранде от надменного «чависта» никак их не образумила. Они шныряли глазами в поисках очередной жертвы, за счет которой можно было безнаказанно поживиться.

На радость у дворца Мирафлорес они заметили двух туристов, фотографирующих фасад здания, увешанный красными стягами и революционными транспарантами. Маршрут патрулирования продажные полицейские выбрали по собственной инициативе, поэтому нужно было действовать расторопнее и желательно подальше от посторонних глаз…

— Фоллоу ми, пор фавор[22]… Хиа фото но поссибле…

Парочка местных «копов» не произвела на туристов ровным счетом никакого впечатления, даже после того, как изъяла фотоаппарат, а их «суржик» мог рассмешить не меньше их «грозного» вида. Особенно, если в роли зрителей представления выступает бывший контрактник и бывший боевик, и если оба они вооружены. Русские «туристы» молча проследовали в подворотню, заставленную смердящими контейнерами для мусора, для вывоза которых на свалку, по всей видимости, требовался специальный указ президента.

Гараев, используя свои связи в Госнаркоконтроле, устроил все в лучшем виде. Из Москвы в головной офис родственной структуры в Каракасе позвонил достаточно высокопоставленный чиновник, который уведомил об имеющейся оперативной информации по поводу пребывания в Венесуэле особо опасного российского наркоторговца, находящегося в международном розыске по линии Интерпола. Для поимки преступника в Венесуэлу, отрядили лучших специалистов. Ну, а то, что специалисты без оружия как без рук объяснять коллегам не требовалось. Даже американскому управлению по борьбе с наркотиками ДЭА в Венесуэле не препятствовали, правда, до поры до времени, пока не заподозрили янки в шпионаже. С Россией Венесуэла дружит, покупает у нее самолеты, вертолеты и автоматы. Так что ничего зазорного в том, что по Каракасу недельку-другую погуляют вооруженные русские ищейки, в руководстве анти-наркотического ведомства не нашли. С наркотиками в одиночку не справиться, в Венесуэле — перевалочной базе колумбийского и боливийского трафика — тем паче. Пусть и русские включаются. В аэропорту у русских просто проверили паспорта. Более тщательный досмотр по распоряжению начальства не производился.

Обыск взяли на себя мечтающие стать коррумпированными патрульные, которым суждено было отойти в мир иной мелкими вымогателями. В носках угрюмого русского со шрамом не было ни грамма кокаина. Сей факт не успел удивить блюстителя закона, так как он получил пулю в затылок и замертво рухнул в картонную коробку с нечистотами. Недовольная крыса, лишенная своего уютного приюта, шмыгнула в сторону второго стража законности, словно передавая тому эстафету смерти. Второй выстрел сделал все тот же остроносый брюнет, который никогда не ждал распоряжений насчет отстрела «ментов». Он не любил их ничуть не меньше, чем контрактников…

— Фотоаппарат…

— Что?

— Фотоаппарат забыл, — напомним Шрам собравшемуся уйти Аслану.

Аслан сорвал камеру с шеи убитого полицейского.

— И еще кое-что ты забыл, — Шрам посмотрел на напарника изподлобья.

— Запомни, я стал наемником не от хорошей жизни… — по-волчьи оскалился чеченец.

— И я был солдатом-бессребреником. Но ни твое, ни мое романтическое прошлое — не повод отлынивать от прозы настоящего. Я в последний раз делаю за тебя грязную работу. — Шрам подошел к убитым и произвел по выстрелу в затылок каждому. — А теперь пошли искать этого дона Альберто…

* * *

Количество автомобилей стоимостью от 200 тысяч евро, припаркованных у ресторана на Кутузовском 5, указывало на светский характер мероприятия. Оля припозднилась, и все же не улизнула от объективов самых морозоустойчивых папарацци — на улице было не по сезону прохладно.

Начало презентации новых полотен подающего надежды молодого живописца Даниила Федорова было намечено на восемь вечера. К десяти здесь были все — от промоутера-«погорельца» Синеши Лазаревича до вездесущего Дмитрия Диброва. Фуршетные закуски активно поглощали актеры, драматурги и модные писатели, из которых не было, пожалуй, только Минаева. Автор бестселлера о «телках» с вареникообразными губами не смог оторваться от Интернета.

А зря. Все они были здесь. Очевидцы могли их пощупать… Или договориться с тем, чтобы пощупать их позднее… По залу шнырял легион силиконовых старлеток, с завистью поглядывающих на теснящее их племя юных моделей. Сравнительно недавно обосновавшаяся в квартирах московских мажоров юная поросль из провинции потихоньку осваивалась в столице. Пока они наблюдали. Глядели во все глаза и перенимали опыт искушенных прелестниц: правила, повадки, жесты. Как улыбаться. Что говорить. А главное, когда и кому дать… себя пощупать.

Именитые владельцы клубов, яхт и самолетов общались с харизматичными кино-деятелями, спортсменами-пенсионерами и теледивами-дебютантками, корча из себя потенциальных спонсоров, издателей и продюсеров. Все это выглядело бы смешно до коликов, если б не было продуктивно, и если бы самые большие дела в Москве не решались именно на таких вечеринках. Даже осмеянные анекдотами за глупость чукчи знали, что в Москве водятся деньги. Наверняка им поведал об этом их губернатор Роман Абрамович, после того, как поделился информацией о своем состоянии с присутствующей на мероприятии красавицей Дашей Жуковой, чей портрет художник Федоров заканчивал на следующей неделе.

Акция рассматривалась тусовкой, как престижное pre-party с неминуемым продолжением в «Сохо Румз» и на «Крыше мира».

Выставку в ресторане посетил и высокопоставленный чиновник московской мэрии. Его немодный вид с лихвой компенсировался часами Vaсheron Constantin Patrimony Contemporain Platin, приобретенных им по случаю служебной командировки в швейцарском Базеле. Чиновника вовсе не смущал тот непреложный факт, что часы на его запястье стоят гораздо больше его годовой зарплаты.

Более он краснел от того, что чувствовал неловкость в окружении звезд шоу-бизнеса, оккупировавших заведение, и не знал, что такое или кто такой этот R&B, который звучал в зале и тем паче — когда он закончится. Совсем недавно на одной корпоративной вечеринке, где на сцене пищал какой-то взъерошенный карлик, ему объяснили, что это американский фанк-поп-идол Принц, он же Символ. Его неведение относительно заокеанской знаменитости было воспринято как «полный декаданс».

Уже потом продвинутые сотрудницы мэрии из бывших практиканток поведали ему в сауне, что Принц — это не титул карлика, а имя певца Принца Роджера Нельсона, автора хита «Сэкси Маде Факе», а декаданс — это упадок… В сауне он лишний раз подтвердил сам себе, что упадок ему пока не грозит, и дал себе зарок на будущее — не задавать глупых вопросов на светских раутах, даже если сгорит дотла от любопытства. Все эти «форбсы» по сравнению с ним — нищета голопупая. Пусть видят, что и «мы не лыком шиты»… Подумаешь — Сэкси Маде Факе! И без переводчика понятно, что это негры так ругаются…

На выставке в «Zолотом» чиновник исполнил единственный беспроигрышный на его взгляд финт. Осушив пару бокалов шампанского, он подошел к художнику, спросил, сколько стоит первая попавшаяся ему на глаза картина, и узнав цену, попросил ее завернуть.

Ему пообещали упаковать полотно сразу по окончании мероприятия. При этом великодушно позволили «расчехлиться» на 10 тысяч евро фиолетовыми купюрами у всех на глазах, что дало ему почувствовать некое равноправие и, безусловно, обратить на себя внимание ушлых пираний.

Одна из пухлогубых блондинок — подружек Оли, поздравила выгодоприобретателя с отменным вкусом, имея в виду не только выбранную толстосумом картину, а скорее часы новоиспеченного плейбоя, попавшего в зону ее интересов в этом качестве только по причине ее крайней нужды. Она нуждалась как в кислороде в ювелирных часах Cartier Santos 100 Motif, которые она увидела в журнале Forbes Style и с тех пор не могла спокойно спать. Не могла, потому что точно такие часы сверкали на руке ее закадычной подруги Оли… А вот и эта стерва.

В холле Олю встретила девушка-хостесс. Не терзая опоздавшую посетительницу неуместным вопросом, есть ли та в списках приглашенных, она сразу проводила Ольгу к ВИП-столику в углу, где живописец Федоров рассказывал арабскому принцу Надеру — наследнику эмира Абдаллы Сагдифа, почему лейтмотивом представленной серии полотен стало глянцевое лицо голливудской звезды Одри Хёпберн.

Даниил не успел ответить принцу. Увидев вошедшую Олю, он расцеловал ее и поблагодарил, что она пришла, не смотря на занятость, и украсила его праздник своим присутствием. При этом он по-джентльменски учтиво спросил, не приедет ли Вадим Гараев, купивший по меньшей мере пять его картин, включая огромный портрет своей возлюбленной. Получив отрицательный ответ, он понимающе закивал, затем улыбнулся своей самой доброй белозубой улыбкой и выдал пару дежурных комплиментов в адрес красотки:

— Выглядишь шикарно! Видел трейлер фильма, ты теперь кинозвезда…

— Фильм — дерьмо. Я там — эпизодический персонаж, до Одри Хепбёрн далеко. Она бы даже сценарий читать не стала. Я жалею, честно говоря, что согласилась там сняться. Кстати, а действительно, почему Одри?

— Ну, тебя же я уже написал… А я делаю портреты только самых красивых женщин и самых стильных мужчин…

Ведущий из «Русского радио» объявил о прибывших на выставку родителях Дани, чем вызвал неописуемый восторг тусовки. Все принялись их поздравлять, принц Надер тут же заказал живописцу портрет своего папы, приказав по телефону своему водителю привезти фотографию эмира.

Кто-то пошутил, что эвакуатор забирает припаркованный у входа «бентли» цвета бирюзовый перламутр, после чего никто из владельцев «бентли» почему-то не переполошился. Наверное, волноваться по таким пустякам, самый что ни на есть моветон… А здесь все мнили себя антагонистами моветона, то есть старались выглядеть «комильфо» и соблюдать светские приличия.

— Моя машина другого цвета, — отреагировала на шутку ведущего Оля.

— А я приехала на желтом «Ломбо», — сообщила на ушко ее завистливая подруга, по-настоящему подружившаяся только со своим пластическим хирургом, — Это единственное, что удалось отхватить у моего урода, помнишь его? Представляешь, выяснилось, что он банкрот. Кинул меня. Дезинформация — это ведь тоже кидалово! В следующий раз не куплюсь на фентифлюшки разные, бриллиантики мелкие, подарочки и заверения с обещаниями. Надо быть бдительной. Нанимать детективов и тщательно все проверять. И настаивать на брачном контракте, где будет оговорена сумма. Слышала — хохлушки дают!? Мисс Украины замуж вышла за партнера Дональда Трампа?!

— И что?

— Как что, ему семьдесят два годочка.

— Ну, и что, Бог даст, до ста лет проживет.

— Это если она круглая дура. А хохлушки в этом смысле проворнее нас. Как пить дать, она его отравит.

— И к чему ей лишаться свободы?

— Я имею в виду — по-умному траванет. Старичкам ведь много не надо. Полонием пичкать не придется. Корми их хорошо — жирным, мучным, сладким. Они за год окочурятся. Она ему борщ украинский будет варить и сала шматок на десерт давать. Каждый день заботу свою будет проявлять. А у него желудок уже не работает, нагрузка на сердце и все такое. И никакие вскрытия не страшны. Ни одна токсикологическая экспертиза ничего не выявит…

— Я думаю, она до этого не додумается, если только ты не подскажешь, — бросила на подругу уничтожающий взгляд Оля. — Ты же говорила, что любила своего котика… — не сразу, но припомнила Оля.

— Можно подумать, ты никогда не говорила своему Вадику, что ты его любишь… — парировала губастенькая.

— Ладно, подруга, поймала. Какое-то время я его действительно уважала, но влюбиться — не смогла, он не мой типаж…

— Не хочешь ли ты сказать, что тот шоуменишка из казино — герой твоего романа?

— Не знаю.

— Мать честная! Да ты сомневаешься. Ты случаем после того случая в замке Мейендорфа, о котором судачит вся тусовка, не забеременела?

— А что, если и так?

— Если так, то единственный выход — вакуумная аспирация. На маленьком сроке срабатывает стопроцентно и безболезненно… Сколько — две или три недели задержка?..

— Какой молодец Даня, что родителей привел, да? — неожиданно восхитилась Оля, переводя разговор в другую плоскость.

— Да, я всегда знала… Художники — не мой калибр, — мгновенно переключилась обладательница губок бантиком, — Слишком связаны семейными узами. Я хочу папика, который поможет мне сделать карьеру, а не мальчика, творящего сутками напролет в мастерской, за харчи.

— Я думаю, Даня нормально зарабатывает.

— Не так, чтобы безрассудно подарить девушке Картье, или на худой конец — Patek Philippe Gondolo Gemma. Всю жизнь будет отчитываться перед мамочкой…

— Любимой девушке он подарит и больше. Я бы хотела, чтобы у меня был такой сын…

— Сын!? Ты все-таки беременна… Какие дети? Не смеши, подруга, ты же гулена конченая. Такая же, как я! Пойдем лучше принца разведем на пару граммов реальной «колумбии». Он всегда угощает. От нее улетаешь как с Байконура! И смотришь на себя сверху!

— Тебе это точно нужно — посмотреть сверху на себя, а не на других… Что-то мне здесь душно стало. Тошнит, прям невозможно, — закрыла тему Оля, — Выйду, подышу свежим воздухом.

— Ты чо, реально того? Забеременела…

Оля не попрощалась. В ресторане было сильно накурено, а ее действительно подташнивало. Она знала причину. После нескольких тестов, разговора с бабушкой, совместного просмотра с ней ее любимого фильма «Искусственный разум» Спилберга, воспевающего любовь к детям, тревога сменилась спокойной уверенностью. Похоже, теперь секрет узнают все. Устами разговорчивой подружки новость разлетится словно по сарафанному радио. Не страшно…

Она нырнула в алый «бентли», немного посидела, отдышалась, пришла в себя и решила, что уедет по-английски…

«Бентли» рванул по Новоарбатскому мосту в сторону Кремля. Со Знаменки машина резко свернула направо и помчалась по Остоженке к Садовому. Окна были открыты, свежий холодный воздух ночного города обдувал салон. Но ей почему-то не было холодно. Ночная Москва предстала в каком-то необычном обличье. Не суматошном и гламурном, а величавом и сдержанном. Оля твердо решила, что сохранит ребенка. Рождение дитя — это ведь и твое второе рождение. Ты станешь другой. Совсем другой. Ей нравилось так думать. Ее умиротворяло без наркотиков это сладостное ощущение. Блаженное, чудное, радостное. Это означало начало новой, неведомой доселе жизни. Готова ли она к ней?… Ей хотелось верить, что да, готова… Но готова ли? Опять этот ужасный трек «На дачу!» норовил опустить на землю:

Эта девушка совсем не поет,

Она мало курит и практически не пьет.

Свой номер телефона никому не раздает,

Она его не помнит. А может быть, врет…

На самом деле она вовсе не против

Уехать с тем, кто сидит напротив,

Но ему очень интересны тарифы.

Иногда они заманчивы как коралловые рифы,

Иногда удобны, часто сногсшибательны,

Но у ряда сутенеров они безосновательны!

Какая удача — я уеду с ним на дачу!

Я уеду с ним на дачу! Я!

Отсюда он меня, наверное, точно заберет

И с подругой в «Сохо Румс» проведет!

Фишку бросит на анте, а вторую вручит мне…

Я ее не проиграю, заберу ее себе!

И тут она увидела тот самый пентхаус. В окнах горел свет. Точно. Именно за этим шлагбаумом располагались новые апартаменты Гараева. Дня три назад он сказал, что переедет. И даже привез ее сюда похвастаться испанским мрамором и марокканской чеканкой на стенах. Дальше холла гостиной она не поднялась. Как он ни уговаривал. Что толку дивиться чужому добру…

Неужели она приехала сюда на автомате? Алый «бентли» притормозил. Вчера звонили из фитнес-клуба — сообщили, что истек срок абонемента… У нее были проблемы с кэшем.

* * *

— Вы уже три недели в Каракасе, и талдычите мне про какого-то дона Альберто! — орал из телефонной трубки заказчик. — Меня не интересует этот персонаж из бразильского сериала. У вас совсем другая работа. Вы нашли мальчика?!

— Нашли, босс… — наконец, доложил Шрам, позвонивший в Москву из телефонной будки напротив отеля «Каракас Хилтон». — Он живет в «Хилтоне» в сьюте на имя Альберто Корсо. Только что этот Альберто был у него в номере…

— Что ты заладил мне про этого Альберто!? Где мои деньги!? Мои четыре с половиной миллиона евриков… Где они?!

— Босс, не нервничайте. Мы вытряхнем из них все. Просто этот дон Альберто здесь примерно как в Москве Патрушев… Вы меня понимаете? Не все так просто. Я уже сообщал — я потерял одного «чеха» еще на Кубе. Сложная обстановка здесь… Латиносы — они как чечены, мать их… Неуправляемые они… — не забыл пожаловаться на напарника Шрам.

— Все, не хочу больше ничего слышать. Гонорар брата Аслана поделите. Позвонишь, когда выполнишь контракт. Мальчика отправите бандеролью в Рай… Можно частями. Но только после того, как он вернет мне мои деньги. И запомни, про части я говорю, когда имею в виду мальчика, деньги мне нужны целиком…. Вся сумма!!! Уяснил?!

— Вас понял. Сэр…

— Ну, что он сказал? — спросил Аслан повесившего трубку старшего, когда тот вышел из будки.

— Велел, чтобы мы порезали клиента на части… — передал слова заказчика Шрам.

— И все?

— Все… Но сначала надо вернуть деньги. И гонорар Мовлади обещал разделить между нами поровну.

— Гонорар Мовлади — это гонорар Мовлади. Он не делится, — со всей решимостью сообщил чеченец.

— Не делится — так не делится, — временно согласился Шрам …

* * *

— Чертовы недоумки! — бесновался Гараев, выписывая симметричные виражи на каталке в просторном холле пентхауса на Остоженке.

Свое инвалидное кресло Вадим Гараев давно прозвал электрическим стулом, которого он «не боится, потому что давно на нем ездит». Он и до инвалидности всем разновидностям юмора предпочитал черный. Может быть, поэтому Касперу было легко уговорить его на спонсорство своей черной комедии. Уговорить во второй раз. Да, Гараев, выделил Касперу необходимую сумму вторично. Он не обеднеет. А свои денежки, похищенные мной, Гараев рассчитывал вернуть в ближайшее время.

Фейерверк мыслей заставил Вадима вспомнить о кокаине и красивых девушках. И то, и другое ждало его в кабинете. Он направился к лифту, чтобы подняться на самый верхний этаж своей резиденции. Там его ждала Оля, которая по непонятной причине ограничилась лишь эпизодической ролью в профинансированном им фильме. Дура… Наверное, в очередной раз обнюхалась «белым»… Он оставил ее наедине с «дорожкой» колумбийского кокаина, и не сомневался, что застанет пассию в приподнятом настроении.

Товар был отменный. Еще бы — трафик организован ни кем иным, как наследным принцем Надером Сагдифом, старшим сыном шейха Абдаллы. Пользуясь дипломатической неприкосновенностью, Надер мог переправлять кокаин тоннами на борту собственного самолета. И, что самое главное — беспрепятственно доставлять порошок в Европу и в Москву. В Москве он мог выгодно реализовать «первый». По настоящей цене. По той, которую мог предложить только господин Гараев.

Зачем Вадим в это ввязался? Во-первых, он почти не рисковал, делая все руками коррумпированной группы наркополицейских, а во-вторых, он не любил своего «старого друга» шейха Абдаллу, забывшего, кто поставлял оружие его «верблюжьей» армии в лихие девяностые. Это потом, когда неразбериха закончилась, и власть в России окрепла, шейх нашел себе новых поставщиков… Ничего, все вернется на круги своя. Вадим Гараев никогда не сдавался. Когда шейха Абдаллу на троне сменит его старший сын, тогда и поглядим…

А пока принца Надера следует посадить на крючок. Принц, бесшабашный тусовщик и мот, занялся наркобизнесом от скуки, а больше от обиды. Плюс — решил немного подзаработать сам, не выпрашивая подачки у венценосного папаши. Все вокруг только и говорили, что шейх Абдалла прикипел сердцем к слюнявому Фоаду, что племяннику эмир дарит гораздо больше любви и внимания, чем своему первенцу…

— Ты оставила дорожку мне? — удивился Вадим, обнаружив на своем рабочем столе нетронутую горку порошка. — Спасибо за столь неожиданную заботу. — Он извлек из ящичка приспособленную для наркогурманов хромированную бамбилью[23] с изумрудной инкрустацией колумбийского герба и втянул кокс поочередно обеими ноздрями.

— Явилась попрошайничать? Сколько тебе надо? — краем глаза Гараев заметил, что с телефонного аппарата на его столе снята трубка, а рядом с ней валяется справочник «Желтые страницы». Он не придал этому значения, продолжая глумиться над содержанкой… — Сколько и на что? Смотрю, «первач» тебя уже не интересует, перешла на метамфетамины? На тяжелые наркотики? Захотелось «Белого китайца» или «Блу мэйджик»? Хочешь улететь?

— Что за чушь ты несешь… — ощетинилась она дикой кошкой, — У меня никогда не было зависимости. Я завязала с коксом. Все.

— Все?! — захохотал Гараев, — Ты это мне рассказываешь?! Да брось ты… Ты же королева гламура, звезда подиумов, тусовщица этих помоек, которые не воняют только для тех, кто сам протух. Для таких, как ты и как я, гниющих заживо и не способных к возрождению… Говори, чего тебе или убирайся к черту!

— По ходу я уже у черта, — взбесилась Оля. — И просить я у него ничего не буду! Хоть мне и надо кое-что… Как я могла забыть, что черт за любую просьбу требует одну плату — душу… Мою ты никогда не имел и никогда не получишь! И это ты не способен к возрождению. Я способна! Пошел ты! — Она ринулась к выходу и вызвала лифт.

— Ладно, ладно, крошка. Не кипятись… — примирительно заворковал он вдогонку, — Не обижайся, стой! Давай, нюхни и в «Мост» рванем. Приятель открыл новую тему на старом месте. У меня там персональный столик! Развеемся. Завтра сколько надо — получишь у моих казначеев! Ты где?! Уехала, сучка!..

Гараев отвлекся на телефонный звонок. На сотовом высветился секретный номер его человека из Госнаркоконтроля. «Опочки, легок на помине», — удивился олигарх.

— Вадим Аркадьевич, с Вашего дома на Остоженке десять минут назад был звонок в Каракас…

— Ну и что? Куда хочу, туда и звоню. Что хочу, то и ворочу. Бляха, я те чо, плачу, чтоб ты меня пас!? — закипел Гараев, — Сними, на хрен, прослушку с моего пентхауса!

— Не Ваш звонок, Вадим Аркадьевич, не Ваш. Звонила девушка…

— Куда звонила?…

— Я уже сообщил — был звонок в Венесуэлу, в Каракас.

— В Каракас?… Пришли по факсу распечатку разговора… Немедленно… Я сказал, немедленно! Вырубить лифт! Перекрыть выход из дома!!! — Охранники, встревоженные криком босса, поспешили выполнять приказы…

Спустившись в холл на запасном лифте, он заорал на охрану:

— Что, прохлопали!? Догнать эту тварь!

— Босс, никто не выходил из лифта и не спускался по лестнице… — доложил старший смены.

— Никто? — в очередной раз удивился Гараев, — Она что, телепортировалась!?

Все оказалось гораздо проще. Оля нажала не ту кнопку в кабине лифта и спустилась на нулевой этаж, где находились винные погреба и хьюмидорная комната. Там она провела не менее пяти минут, блуждая по коридорам в поисках выхода. Когда она снова очутилась в лифте, то сразу догадалась — надо нажать на кнопку «L».

Двери лифта раскрылись. Оля вихрем вылетела наружу. Впереди был выход. Однако он был перекрыт телохранителями Вадима Гараева. Да и сам господин Гараев, отложив все свои дела, соблаговолил лично спуститься вниз. Неужто успел соскучиться? Или он уже знает, что она звонила в Каракас?..

— Я согласен платить за твой «Вёрлд класс», но кто заплатит за межгород? — этот вопрос застрял в ее ушах без ответа…

Всему виной любопытство. Оно заставляет людей снимать трубки в чужих кабинетах. Люди ищут утоления жажды знаний, но зачастую находят одни неприятности. Правда, в данном случае дело касалось ее лично. Ведь она наверняка знала, кто принял непосредственное участие в зачатии находящегося в ее утробе плода. Реабилитироваться перед папой ее будущего ребенка, пожалуй, не представлялось возможным. Если только он не обладал сверхъестественной способностью прощать… Да, ее снедало чувство вины. Возможно, не только увещевания бабушки, но и это свойственное лишь людям чувство подтолкнуло Ольгу и к непопулярному решению рожать ребенка, и к спонтанному желанию помочь человеку, который находится в беде.

…Мне угрожала опасность. Я в этом не сомневался. Находясь за тридевять земель от столицы России бдительность, конечно, могла притупиться. Правда, ненадолго. До телефонного звонка в гостиничном номере. Особенно, если из трубки с тобой заговорит голос, который ты ожидал услышать только во сне.

Вдаваться в подробности, каким образом Оля узнала адрес моего нового пристанища, я не стал. Хотя для нее, девушки смышленой и предприимчивой, это оказалось достаточно легкой процедурой. Русское издание "Желтых страниц" лежало на столе Гараева "для мебели". При случае справочник мог пригодиться, однако изначально он предназначался вовсе не для Ольги. Но она этого не знала… Код Каракаса и телефон ресепшен отеля "Каракас Хилтон" она обнаружила на одной странице. Дальше все было делом техники и знания разговорного английского.

Сотрудница отеля быстро соединила девушку с номером, записанным на имя Альберто Корсо.

— Не удивляйся, — тихо начала она, — Это я.

— Кто это? — спросил я, делая вид, что не узнаю ее голос.

— Ольга… Я позвонила предупредить — Вадим знает, где ты… — почти шепотом произнесла пассия олигарха.

— Ну, раз ты мне позвонила — значит, точно знает… — оценил я ситуацию.

— Я потому и позвонила, что хочу тебя предостеречь, — посуровев от моего цинизма, она заговорила заметно громче, — Люди Вадима рядом с тобой. Они вот-вот нагрянут прямо к тебе в номер.

— И что ты рекомендуешь предпринять? — не сменив интонации, спросил я.

— Беги оттуда срочно!

— Хорошо, я так и поступлю, но что на этот раз тобою движет, какая хитроумная комбинация? Зачем тебе меня предупреждать? Уж не влюбилась ли в меня самовлюбленная курица? — позволил я себе обидную реплику в ее адрес.

— Не влюбилась, но собирается снести для тебя яичко… Хочешь верь — хочешь не верь. И поступай, как знаешь. Мне все равно… Почти! Беги оттуда немедленно!!!! — вдруг заорала она и бросила трубку.

«Что это было? — подумал я, — И что за намеки про яйца?» Однако элементарная предосторожность заставила меня набрать номер дона Альберто и сообщить ему о неожиданном звонке из России.

— Срочно выйди из номера и найди себе укрытие подальше от лифта и лестницы… — выдал убедительный совет дон Альберто, — спрячься побыстрее и не вздумай укладывать вещи. Я еду.

В момент, когда я набирал номер сейфа, чтобы прихватить с собой хотя бы документы, мои преследователи, разделившись в гостиничном вестибюле, уже следовали на мой этаж. Один на лифте, другой — по лестнице. Скоро они сошлись у закрытой двери номера 242 и постучались. Испуганный голос горничной, которую бандиты заставили воспользоваться служебным магнитным ключом, я услышал из-за угла длинного коридора. Они вошли в номер, оглушив колумбийскую гастарбайтершу прикладом пистолета по голове, но никого не обнаружили. Разбросанные шмотки и пустой сейф не произвели на незваных визитеров никакого впечатления. Нутром они чувствовали, что я где-то рядом. Виброзвонок мобильного с характерным сигналом смс-сообщения удивил Шрама. «Его предупредили несколько минут назад. Он не мог далеко уйти». Этот текст был набран рукой Гараева. «Папа» держал руку на пульсе.

— Он где-то здесь. Давай вниз к лобби, а я прочешу рестораны и пул. В любом случае встречаемся у того мостика, над автострадой! — скомандовал Шрам.

— Он мог перебежать на другую сторону улицы, туда, где этот огромный театр… — вспомнил Аслан.

— Хорошо, дуй туда, — согласился старший. Аслан устремился к лифту. Шрам на мгновение задержался, посмотрел на лежащую без сознания горничную, немного подумал и хладнокровно выпустил в нее пулю. Выйдя из номера, он захлопнул за собой дверь и устремился к пулу.

Я действительно бежал по мостику над автострадой в сторону грандиозного, почти монументального сооружения в стиле модерн, воздвигнутого сравнительно недавно театра имени Тересы Карреньо. Там можно было затеряться в толпе… А потом поймать такси и довериться дону Альберто.

Людей здесь, во дворике с его многочисленными кафе и офисами, оказалось не так уж много. Тогда я решил пересечь это открытое пространство как можно скорее и ускорил шаг, перейдя на трусцу, чтобы не привлечь лишнее внимание спринтерской резвостью. Но тут меня кто-то одернул вопросом на английском языке:

— You remember me? We together flew in plane.[24]

Я остановился. Ну, конечно же, это была она, колумбийская красавица по имени Тиана, встречу с которой я бы с удовольствием растянул на вечность. Однако сейчас были не те обстоятельства.

— How do you do?[25] — все же забыв на мгновение о погоне, поинтересовался я.

— No changes. My money yet with the bank, in "Mercantil bank". But patience of investors already burst.[26]

Когда я решил с ней попрощаться, меня окликнули уже по-русски, но с явным северо-кавказским акцентом:

— Далеко собрался?

Я не имел ни малейшего представления о маршруте своего незапланированного передвижения, поэтому изобразил удивление от услышанной русской речи:

— Ух ты! Русские в Каракасе!

— Я чеченец, — поправил меня не оценивший мою восторженность человек с ястребиным взглядом. — Давай, иди за мной. И эту курочку прихвати с собой. А то, как бы с ней чего не вышло…

— Она-то тут причем? — испугался я за девушку.

— Шрам разберется. Он поднаторел в общении с женщинами и старухами, — как-то отстраненно буркнул чеченец, но позволил удостовериться нам обоим, что не шутит, показав ствол с глушителем.

Темноволосой Тиане, труженице публичного дома «Ди Анджело», не пришлось ничего объяснять. На родине она уже привыкла к экстравагантным выходкам колумбийских партизан, которые утверждают, что не торгуют кокаином, умудряясь обменивать его на оружие. Верно, они же не торгуют, а меняются…

И здесь, в Каракасе, повсюду были дерзкие «чиканос» из гетто, а на улицах постреливали друг в друга городские партизаны-активисты из «Тупамарос» и конкурирующей «Бандера Рохос». Возможно, поэтому Тиана не оказывала сопротивления и не кричала, взывая о помощи случайных прохожих. Такое поведение могло оказаться контрпродуктивным, подтолкнув террористов к насильственным действиям. Она понятия не имела о «мюнхенском синдроме», но вела себя на редкость спокойно.

Тиана и впрямь не испытывала страха. Она восприняла свое пленение как очередное приключение. Однажды в ее родной Колумбии партизаны выкрали женщину-кандидата в президенты. Ее бойфрэнд рассказывал, что в плену мадам не знает нужды. Да, она до сих пор в заложницах. Но зато стала звездой…

Красивые девушки везде одинаковые. Сначала они думают о карьере и удовольствии, и только потом о безопасности… Конечно же, я не имею ввиду, безопасный секс.

— Я взял его, — сообщил кавказец своему напарнику по мобильнику, приказав нам следовать к проезжей части, — И давай без глупостей, а то пришью обоих.

Спустя несколько минут мы с Тианой расположились на заднем сидении «Линкольна-Навигатора», за рулем которого сидел мордоворот с рубцом на пол-лица. Джип уносил нас на предельной скорости. В глазах засвербило от мелькающих рекламных постеров и дорожных знаков. Уже стемнело. Внедорожник двигался в направлении западной части Каракаса, пренебрегая светофорами.

— Давай сразу о деле. Ты знаешь, зачем мы приехали? — не стал тянуть кота за хвост бугай с отметиной, — Правильно, за деньгами. Где деньги, которые ты украл? Только хорошенько подумай, прежде чем ответишь на мой вопрос. От этого ответа целиком и полностью зависит твоя жизнь и судьба твоей подружки.

Я был не расстрелян сразу только из-за того, что являлся единственной ниточкой, которая могла привести к миллионам Гараева. Откуда им знать, что я не имею ни малейшего представления, где теперь эти чертовы деньги. Валико забрал эту тайну с собой в могилу. Если хотят что-то узнать — пусть отправляются туда же!

— Деньги в «Меркантил банке»… — осенило меня в присутствии очаровательного, но обманутого вкладчика, — Они в депозитарии. — Солгав таким образом, я рассчитывал еще хоть какое-то время оставаться живым и невредимым.

— Меркантил банк… — закивала Тиана словно в подтверждение моих слов.

— Утром ты отдашь нам деньги! — бросил Шрам, не оборачиваясь, словно плюнул через плечо, — И останешься жив. Вторая фраза прозвучала неубедительно и больше походила на приговор.

Застенки, в которых оказались я и колумбийка, были мрачнее ночи и находились в неосвещенной части «барриас», где лаяли голодные псы и ревели мотоциклисты. Собаки и байкеры угомонились почти одновременно, но только под утро.

Стресс не давал уснуть, а теснота кушетки не позволяла сосредоточиться. Соседка по неудобному лежбищу взывала к мужскому подвигу всем своим сногсшибательным видом, но страх перед завтрашним днем убивал робкие поползновения хотя бы на несколько минут превратиться в мачо. Еще и этот бесноватый и монотонный гангста-рэп с вкраплениями реггетона. Владельцы сданной на ночь лачуги без удобств и водопровода не собирались обделять себя еще и в меломанских удовольствиях. Всю ночь напролет они отмечали какой-то праздник на верхнем этаже скворечника, наспех оборудованного под жилище. Как поведала Тиана, неприхотливые хозяева хижины были фанатами групп «Vagos y Maleantes» и «Area 23».

Она почему-то обрадовалась этой «музыке», и сказала, что здесь с ними ничего плохого не случится, так как они в «хорошем» квартале. Что бы это значило? Будучи далек от гражданского противостояния в Венесуэле, я ничего не понял. Но исполнил свой не совсем нравственный, учитывая наличие у нее бойфрэнда, долг перед красоткой. Не очень уверенно и не совсем академично, но все же исполнил.

…Прошедшую ночь можно было назвать ночью любви лишь с натяжкой. Думаю, для девушек-латино секс уже давно не таинство влюбленных. Да и я не только что родился, чтобы воспринимать интимные победы и поражения близко к сердцу. Ни одна, даже самая длинная ночь, не может быть длиннее целой жизни. Как целая жизнь не может быть больше вечности.

Наши тюремщики обсуждали свои действия на завтра и… завидовали нам.

— Нормально они там устроились. — представлял себя на моем месте чеченец Аслан, — Я и предположить не мог, что хлев может стать комнатой шалостей.

— Пусть понежатся напоследок, — заключил Шрам, — Как только получим деньги, избавимся от обоих. — Далее он изложил свой план, — Я так понял, деньги хранятся в ее ячейке. Пойдешь с ней. В банке откроешь свой сейф и войдешь в депозитарий вместе с шлюшкой. Клеркам скажешь, что у вас сделка, типа камушки ей продаешь. Деньги прямо там пересчитай. А этого кекса я для страховки подержу в машине. Потом утопим птенчиков в реке Ориноко — туристы часто опрокидываются на каноэ, и дело с концом. Как говорят итальяшки — устроим им причастие, уберем без помпы и нарочитого публичного эффекта. Согласен?

— Я и не знал, что здесь дебаты…

Утром я был не выспавшимся, но бодрым. Нас затолкали в машину и повезли в банк. В «Меркантил банк». За деньгами, которых там не было. Хотя полная правда заключалась в том, что из нас двоих деньги там хранила только Тиана. Но вряд ли я хотел, чтобы девушка платила по счетам едва не сконфузившегося псевдо-мачо. К тому же, речь шла о несколько иной сумме…

* * *

Уго Чавес даже не пытался дистанцироваться от городских партизан из союза «Тупамарос» — молодых и амбициозных выходцев из бедных кварталов. Не скрывал он и своей симпатии к колумбийским повстанцам. Это было взаимно. Обойтись без тех, и других он пока не мог. Не позволяло брожение в обществе, подогреваемое, как водится, извне… Партизаны были его реальными и действующими союзниками.

Не следует подавлять инакомыслие силами регулярной армии, умные правители используют для этих целей народные массы. Организованные, ангажированные, иногда вооруженные по собственной инициативе. Волонтеры от общества, искренние и убежденные патриоты, сами разгонят толпу несогласных — по велению сердца, по зову убеждений, на благо власти и сохранения целостности государства.

Североамериканские Соединенные Штаты, окрестившие Чавеса диктатором и демоном, совсем близко. Агрессивный сосед колумбийский лидер Урибе ждет от Вашингтона отмашки на интервенцию сопредельных государств. Лишенные собственности олигархи, под контролем которых все еще находятся не только СМИ, но и некоторые алькальды,[27] всегда готовы поменять свой патриотизм на свои миллионы.

Возможно, наступит время, когда власти Венесуэлы поступят с боевиками из «Тупамарос» и их одиозными вождями так же, как российские власти с движением «Наши». Когда нужда в разгоряченной толпе исчерпана, националистическая карта разыграна, а революционные методы политической борьбы начинают грозить стабильности не меньше оппозиции, лидерам прикормленных движений дают должности. Потерявшие функционеров партии быстро хиреют.

Так было во все времена. Сделавший карьеру на революции Наполеон, став первым консулом, посчитал своими главными врагами вовсе не «роялистов», а своих временных союзников «якобинцев». Ленин после победы революции в России расправился с эсерами, Сталин отправил в «одесскую ссылку» даже маршала Победы Жукова, приревновал его популярности в народе. Государство не терпит двоевластия и анархии. Ведь оно должно защищать власть, привилегии и, конечно, собственность.

Что, кроме силы, нужно для того, чтобы уничтожить бывших союзников-потенциальных конкурентов? Мозги и решимость. В какой-то степени цинизм и беспринципность. И в довершение — щепотка страха. Надо просто быть обычным политиком. Не убежденным революционером, не просто хорошим человеком, а самым обычным политиком.

Гипертрофированная форма обычного политика — людоедство. Большинство революционеров превратилось в диктаторов. Выходит, не сможет предать тех, кто поддержал в самые трудные дни, кто верил и надеялся, только истинный революционер или просто хороший Человек. Человек, далекий от расовых предрассудков и националистических стереотипов, человек, способный повторить чудо Фиделя и сконструировать гордую нацию из почти животного сброда. Который сможет подарить достоинство выходцу из гетто, такому же бедняку, как он сам. Не испортиться под воздействием славы и власти, денег и женщин… Который скорее умрет, чем предаст. Таков ли Чавес? Может быть, наконец, наступили времена, когда рушатся концепции Макиавелли о двоевластии, и мир скоро увидит, что эффективный политик может оставаться хорошим человеком? История покажет, опровергнет или оправдает…

Ну, а пока негласная поддержка Чавесом революционно настроенных формирований ощущалась во всем. Движение «Тупамарос» еще не стало для него обузой. В ближайшее время организация была востребована не меньше национальной гвардии. Когда существует угроза вторжения — всегда требуются партизаны. Выкорчевывать «Тупамарос» из политической колоды за ненадобностью было бы политической ошибкой и направило бы силу организации не против оппозиции, а против самой власти. Так что методы борьбы, а так же по большей части несанкционированные выходки активистов движения во дворце Мирафлорес при Чавесе предпочитали терпеть. Во всяком случае, никто не собирался разводиться с толпой своих сторонников, пока ими можно было управлять или договариваться.

Что будет потом? Одному Богу известно. Время для размежевания приходит строго в соответствии с обнаружением непримиримых разногласий. В России это случается аккурат после того, как легитимность выборов уже никого не интересует, и власть «устаканивается», ну а в Латинской Америке — оно наступает, либо когда правитель настолько защищен, что не боится физической расправы, либо никогда…

Массивный внедорожник не смог припарковаться прямо у банка. Сквер перед фронтоном небоскреба оккупировали митингующие вкладчики и держатели индивидуальных сейфов, требующие свои деньги обратно. Представители толпы, изображая из себя делегированных парламентариев, стучались в закрытые двери, вызывая топ-менеджеров. Однако саботажники не спешили выходить к народу, резонно полагая, что толпе бесполезно что-либо объяснять. Что бы они сказали этим неистовым крикунам? То, что виноваты вовсе не акционеры банка, а их любимый Чавес, что именно он разрушает банковский сектор своими популистскими мерами в финансовом сегменте экономики? Попытайся они заговорить с ними менторским тоном, используя профессиональную терминологию — их разорвали бы на куски прямо у позолоченной вывески «Меркантил банка».

Аслан, сопровождающий Тиану, не мог взять в толк, что здесь происходит, и что вообще происходит в Венесуэле… Когда пара подростков, лица которых скрывали черно-красные повязки, разбили обе камеры видеонаблюдения перед центральным входом, и толпа бесчинствующих вкладчиков устремилась вовнутрь, прорвав оцепление секьюрити и вышибив дверь на фотоэлементах, размышлять было поздно. Толпа внесла в помещение и его, и Тиану. Единственное, что сделал Аслан, это позвонил Шраму и сообщил, что ситуация вышла из-под контроля.

Я, вовсе не представляя себя знатоком венесуэльского колорита, все же почувствовал свое превосходство в информированности и в двух словах обрисовал Шраму местную политическую палитру. Это было моей попыткой убедить людей Гараева, что я не имею отношения к этой заварушке, что в стране революция, и что здесь кидают не только олигархов, но и бывших кидал.

Шрам, негодуя от своей беспомощности, вытолкнул меня из машины и под дулом пистолета повел в банк, где у меня не было ни цента, хоть я и выказывал негодование размером в четыре с половиной миллиона.

Толпа уже громила офисы и грузила копировальную технику в пикапы. Полиция как-то вяло противодействовала мародерам — все слышали объявление по радио об отзыве лицензии у этого банка и связях его владельца с контрреволюцией. Лишь когда раздались выстрелы, к зданию подъехали армейские грузовики, и мотоциклисты в бронежилетах.

— Вам что, особое приглашение нужно? — кричал на безвольных полицейских возглавляющий группу спецназа офицер Корсо, — Сами не можете разогнать кучку люмпенов с прутьями и битами. На кой черт у вас оружие!?

— Ага, натворишь дел, скрутишь по ошибке «чависта» из парламента или пришьешь не того — нас потом по головке не погладят, — честно оправдывался пожилой полисмен, не поспевая за Корсо и его людьми, уже входящими в холл, — Сейчас и не разберешься, кто прав, кто виноват. Сами знаете — революция… Газеты считают этих «тупамарос» уличными убийцами и погромщиками, а власти величают левых радикалов авангардом восстания. Вы же меня знаете, дон Альберто, я верой и правдой служу закону. Мне все равно, кто у власти — левые, правые, главное, чтоб порядок был. В стране, на улице, в семье… Чавес вон свою бывшую жену в парламенте терпит. Она его больше всех критикует. А нам как разобраться, кого можно трогать, а кого нет? Мне полгода до пенсии…

— Ладно, Рамиро, провокация это. Самая что ни на есть провокация. Никто не собирается отнимать у богатеев банки. Просто банкиры не желают делиться с нашим многострадальным народом. Они сами все это устроили. Берите всех и бросайте в грузовики. В участке будем разбираться, кто их надоумил. А то, что президент позволяет себя критиковать, доказывает, что он не диктатор.

— По мне, так лучше, чтоб он был диктатором… — сказал он и огрел пробегающего мимо молодчика дубинкой, — Грузите хулигана в грузовик! Проснитесь, сонные мухи! — орал он на своих опомнившихся подчиненных, — Приготовить противогазы. Дон Альберто, основная группа засела в депозитарии! Это в подвале. Предлагаю выкурить их оттуда газом! Подонки! Хотят поживиться за счет нашей революции!.. — Теперь, когда не последний человек в службе охраны самого президента объяснил, что бесчинствующие «чиканос» — обыкновенные мародеры и провокаторы, можно было пустить в ход все остатки прежней удали. При таком раскладе это никак не отражалось на предстоящей пенсии…

Тем временем в депозитарии банка продолжалась незаконная выемка денег и ценностей. Хулиганы, связавшие хранителя, вскрывали ячейки фомками. Далеко не у всех имелись ключи, большинство погромщиков никогда не открывали здесь счета, не делали вклады и не заводили ячейки.

Подступиться к сейфу Тиане помог Аслан, помрачневший от действующей на нервы суматохи. Их продвижению к вожделенной стальной дверце, одной из тысячи в бесконечных рядах сейфов, пытались было помешать. Кому-то из выдающих себя за городских партизан это стоило сломанной челюсти, а одному смуглому усачу, имевшему неосторожность «засветить» мачете, самой жизни. Аслан выстрелил в него дважды, прежде чем увидел, что девушка открыла нужную дверцу и извлекла из ящичка деньги. Аслан побледнел, когда понял, что все содержимое тайника легко уместилось в ее ладони…

— Ну что? — это был вопрос из-за спины и прозвучал он из уст Шрама. Боевик держал ствол наготове, и дуло этого ствола упиралось мне в бок.

— Похоже, нас кинули… — ответил чеченец и посмотрел на меня самым зловещим взглядом, очень жалея о том, что не может убить меня прямо сейчас. Но удар в нос я все же получил. Удар свалил меня с ног. Зря он так, я бы и сам упал — очень хотелось спать…

Густые клубы то ли дыма, то ли газа, повалившие из всех щелей, включая вентиляционные люки, не торопили меня с изложением новой версии о местонахождения миллионов Гараева.

Помещение охватила паника, трансформировавшаяся в давку. Люди бросились к выходу, но дверь с пуленепробиваемым стеклом уже была заперта. Следом за этим опустилась блокирующая решетка хранилища. Мышеловка захлопнулась.

Запахло гарью газовой атаки. Непроницаемая мутная пелена, похожая на серое облако, погрузила все во мрак. Люди теряли сознание, растирая слизистую оболочку глаз и надышавшись едкой смесью спертого воздуха и аэрозоли. Через пару минут в депозитарий ворвался отряд спецназа…

* * *

Грузовики доставили очухавшихся участников беспорядков, облаченных в наручники, в полицейский участок. Народу привезли несметное множество. У людей до сих пор слезились глаза и першило в горле. Мучила жажда — лучшее время для допросов. Вот когда язык развязывается за стакан воды. Никто не говорит о пытках. Революционная Венесуэла — не Чили времен хунты. Просто с водой в некоторых районах Каракаса настоящая напряженка…

Фильтрацию задержанных взяли на себя подчиненные офицера Корсо, имеющего специальную картотеку для выявления зачинщиков. Корсо интересовали только самые интересные персонажи, остальных он сдавал полиции. Дон Альберто вольготно сидел на стуле начальника участка, дымя сигаретой, и, не поднимая головы, что-то записывал. Я стоял перед ним, уставший и небритый, но благодаря ему, живой и здоровый.

— Значит, эти русские и есть те самые подонки, которые лишили жизни моего друга дона Анхеля? — наконец, обратился ко мне Альберто Корсо.

— Вероятно, так оно и есть, — ничуть не сомневаясь, изрек я.

— Не фиксируй этих двоих в числе задержанных, — приказал офицер Корсо одному из своих людей, имея в виду наемников Гараева, — Я сам ими займусь.

— А что с колумбийкой делать? — сержант попросил уточнить дальнейшие действия в отношении схваченной иностранки из враждебного государства. — Может она из заброшенных «коммандос»?

— Кто эта девушка, за которую ты просишь? — этот вопрос снова касался меня.

— Случайная знакомая, которой я тоже обязан жизнью. Не меньше, чем Вам, дон Альберто, и стечению обстоятельств, которые я склонен считать чудом… — выпалил я, — У нее в этом банке были сбережения, и она мечтала их вернуть.

— Похоже, ее мечта осуществилась, — ухмыльнулся дон Альберто, — При обыске у нее нашли сорок тысяч боливаров. Она спрятала деньги в одно очень пикантное местечко…

— Отпустите ее и не отбирайте эти деньги, пожалуйста. А я за эту услугу откажусь от своей доли, — я оглянулся, чтобы убедиться, что нас никто не слышит, — Я отказываюсь от своей доли алмазов.

— Я правильно тебя понял? — не поверил в столь благородный жест ради незнакомки офицер.

— Да… — со всей решимостью произнес я.

— Приведи сюда колумбийку! — приказал дон Альберто конвойному.

Тиана вошла так же грациозно, как если бы она дефилировала по подиуму. Красоту не испортишь бессонной ночью и слезоточивым газом. Она тускнеет лишь под воздействием времени.

— Ты «трансеунте» или «домисильядо»?[28] — спросил он девушку, подойдя вплотную.

— Я здесь нелегально, — честно ответила она. — Работала в «Ди Анджело». Можете проверить.

— Хочешь, чтобы тебя депортировали? — нахмурил брови офицер.

— Только, если мне вернут мои сорок тысяч… — гордо бросила Тиана.

Дон Альберто еще раз посмотрел на меня:

— Не пожалеешь потом?

— Ни в коем случае.

— О'k, это самая дорогая проститутка из тех, что я видел… — согласился он, и, подойдя к сержанту, что-то шепнул ему на ухо.

Примерно через полчаса Тиане привезли билеты на самолет до Боготы, вернули деньги и посадили в такси. Прощание в подобной обстановке не выглядело романтичным, но на ее лице читалась искренняя благодарность. На самом деле мы были квиты. Но мне вдруг стало грустно, я поймал себя на мысли, что бессознательно хочу чего-то большего.

Девушка-мираж…

За нее ты все отдашь! Все отдашь!..

Чистые глаза, добрые слова —

Не забудешь никогда.

И на суше и в воде, и в раю и на земле

Будешь ты искать всегда

Девушку-мираж…

За нее ты все отдашь, все отдашь!

А вокруг все говорят: не бывает таких девчат.

Этим ты словам совсем не рад.

Первое свидание, в любви признание…

Она хотела лишь в золоте купания!

О! Разочарование…

Но ты веришь в предначертанье.

Неужели это блажь,

И нет на свете девушки-мираж?!

Девушки-мираж…

Губу раскатал! Вечный «сольтерон»![29] Что я снова сам себе нарисовал? Я едва ее знаю, а то, что я знаю о ней наверняка, при самом элементарном анализе в спокойной обстановке меня никогда бы не порадовало — она любит секс и деньги настолько, что пренебрегает безопасностью, а следовательно будущим, плюс она несвободна. Я включил в мозгу кнопку благоразумия. Меня даже успокоило, что у нее в Колумбии был бойфренд… Но бойфренд ведь не муж, черт возьми! Видно, кнопку заело… Чтобы не дать себе запутаться, я переключил свои мысли на Россию, куда так хотелось вернуться…

Без конца вытирающий со лба пот полицейский инспектор по имени Рамиро бродил взад-вперед по коридору, в ущерб репутации позволив командовать в свих владениях ребятам из спецподразделения дона Альберто. Но они в этой политической кутерьме и впрямь лучше разберутся. Сам он лишь сделал пару звонков в один особняк у восточного склона горы Авила…

* * *

Голос сеньора Кальдерона офицер Корсо не спутал бы ни с каким другим. К тому же, он ожидал этого телефонного звонка с того самого момента, когда отважился продать генералу ангольские алмазы. Понятное дело, у Диего Кальдерона напряженный график, внимание такой влиятельной персоны сосредотачивается на более важных вещах. И все же, в глубине души, Альберто Корсо надеялся на чудо, заключающееся в том, что генерал соблаговолит снизойти до его нижайшей просьбы и поможет старому боевому товарищу выгодно «спихнуть» алмазы.

Чудо случилось, когда офицер Корсо вознамерился лично «допросить» русских киллеров. Он собирался сделать это в укромном месте, известном только ему и расположенном в живописной сельве в четырехстах километрах от столицы, где в реках еще водились анаконды, а по земле ползали лохматые пауки размером с ладонь. До этих непроходимых дебрей было трудно доехать, но внедорожник, найденный его ребятами неподалеку от банка, тот самый, на котором по Каракасу разъезжали русские, без особого труда справился бы с этой задачей. А заодно автомобиль идеально подходил на роль тленного саркофага для обреченных на смерть пассажиров. Так решил дон Альберто. Не надо было убивать его друга.

Он уже высадил связанных русских и настроился на мысли, которые в народе приписывают праведным палачам, но тут позвонил генерал. Дон Альберто и предположить не мог, что его сотовый поймает сигнал в этих зарослях, что само по себе было не меньшим чудом, чем неожиданный звонок Диего Кальдерона.

— Не отдать ли тебе твоих узников мне? — предложил сеньор Кальдерон.

— О каких узниках Вы говорите, дон Диего? — испугался Корсо.

— О тех самых, которых ты вычеркнул из списка задержанных погромщиков «Меркантил банка»… — показал свою осведомленность генерал.

— На что они Вам, дон Диего? — пришел в себя от первого шока Корсо.

— Привези их в мой дом. Получишь исчерпывающий ответ. Кстати, я нашел покупателя на твои камушки. Цена будет достойная… Я жду тебя вместе с русскими у себя дома. Привези их как можно скорее.

Офицеру Корсо ничего не оставалось, как погрузить пленников обратно и отправиться назад, в Каракас…

* * *

Диего Кальдерон сидел в шезлонге на мраморной террасе своего ранчо и потягивал мате из золотой бамбильи. Он любовался искусственным водопадом, ниспадающим с уменьшенной копии Ауян Тепуя — именно так, Адской горой, прозвали индейцы-пемоны одну из главных достопримечательностей Венесуэлы. На стеклянном столике кроме ног сеньора, вытянутых на манер янки, лежала пепельница, а в ней — крупный алмаз.

Альберто Корсо, приехавший по первому зову генерала, без предвзятости относился к вельможным привычкам и излишествам сеньора Кальдерона. Генерал заслужил безбедную жизнь. Аскетом он не был. Возможно, он не был и героем. Но в офицерском корпусе, особенно среди старших и высших чинов, дон Диего стал невероятно популярен. Мифически популярен…

Мифы рождаются, когда не хватает героев. Мифы развенчиваются, когда они появляются. И тогда они разбиваются о воображаемые скалы. Или живут в легендах. Ибо мираж нельзя сокрушить, потому что его нет…

Альберто Корсо одолевали нехорошие предчувствия. Дизайнеры постарались. Макет Ауян Тепуя был хорош, неотличим от оригинала и завораживал своим совершенством. Адская гора, словно звала его, призывала забраться на самый верх, туда, где она прикасается к облакам. Но нет ничего ниже этой вершины. В реальности этот пик и есть дно мира. Так считали индейцы. После разговора с доном Кальдероном офицер Корсо поймет, что пемоны вовсе не заблуждались…

— Молодец, что прибыл, — похвалил вошедшего команданте Корсо генерал Кальдерон. — Можешь привозить свои камушки. Огранщики из Вашингтона заплатят за них лучшую цену.

Альберто обратил внимание на женщину в деловом приталенном костюме и черных солнцезащитных очках. Она стояла у перил террасы и курила с мундштука, взирая на скалистый обрыв.

— Не волнуйся, именно мисс Браун помогла найти покупателя. У меня нет от нее секретов, — понял замешательство гостя генерал. — И спасибо, что доставил этих русских.

— Благодарю Вас, дон Диего. Но позвольте поинтересоваться, зачем Вам понадобились эти русские? О том, как Вы о них узнали, я, кажется, догадываюсь… Я просто не могу понять, на кой они Вам… — занервничал Альберто, — Мне они самому нужны!

— Уж не для того ли, чтобы зарыть их в джунглях? — вмешалась в разговор леди в очках, и офицер Корсо сразу распознал американский акцент.

— Похоже, сеньора знает не только Ваши секреты, дон Диего, но и мои сокровенные мысли.

— Ты прав, Альберто, сеньора Браун много, чего знает. Но она умеет хранить тайну.

— И все же, просветите меня, дон Диего, связана ли покупка моих камушков с тем, что я лишаюсь законного права распорядиться по собственному усмотрению с убийцами моего друга? — Альберто достал из пачки сигарету и попросил у леди огонька. Она великодушно чиркнула своей перламутровой зажигалкой от Дюпон, и офицер Корсо затянулся. Выпустив дым, он бросил беглый взгляд на окрестности, увидел с террасы стоянку для машин у входа ранчо и людей, которые выводят из джипа его связанных пленников, — О… Я вижу, мое мнение здесь никого не интересует. Вы с сеньорой все решили без меня…

— Этих русских ожидает та самая участь, которую ты им и уготовил, — сообщил дон Кальдерон, — Просто их смерть может не только утолить жажду твоей справедливой мести, но и принести пользу нашему общему делу.

— У нас есть общие дела? — засомневался Альберто.

— Нам понадобиться Ваша помощь, офицер Корсо, — не обращая внимания на саркастический тон Альберто, изрекла американка.

— Я не веду дела с янки, мисс… Браун, кажется. Я в другой команде. Той, что завела собственное дело, — отрезал Корсо. — Когда я решу замарать руки, то не буду спрашивать дозволения Лэнгли. Ваши ястребы кичатся высокоточным оружием, но до сих пор не научились делить людей на вооруженные формирования и гражданское население. Нет, я не паинька. Но на мне нет невинной крови.

— Так ли? — улыбнулась мисс Браун, — Генерал как-то рассказывал мне одну душещипательную историю о венесуэльском офицере, который подбросил неучтенный пистолет ни в чем неповинному служке, имевшему неосторожность услышать то, что не касалось его ушей. Бедного служку не просто убили, его семья до сих пор не может отмыться от позора. Ведь стараниями того офицера подстреленного бедолагу считают грабителем. А еще этот офицер торгует алмазами и дружит с оппозицией, что зафиксировано на видео точно так же, как и момент подбрасывания трупу пистолета марки «беретта».

— Я вижу, генерал действительно Вам доверяет все. Думаю, это ошибка. Но теперь я вижу, что и я допустил роковую оплошность, доверившись ему, — заключил Корсо.

Диего Кальдерон вскипел, услышав эти слова. Он подскочил с шезлонга и запустил калабас с остывшим мате в сторону обрыва, предусмотрительно высунув и отряхнув золотую бамбилью. Собаки дона Диего ринулись вниз за брошенным предметом, а генерал высказал свою позицию четким и холодным командным голосом, не терпящим возражений:

— Итак, Альберто, ты сделаешь то, что от тебя требуется. Не в память о добрых делах, которые я для тебя делал. А просто потому, что у тебя нет другого выхода. Потому, что я размажу тебя до мокрого пятна в подконтрольной мне прессе и выпущу в эфир всех телеканалов сюжет о замаравшем честь мундира офицере Корсо. Если, конечно, ты не исполнишь в точности все, что пожелает моя гостья из Соединенных Штатов… Тебе все понятно?

Офицер Корсо молчал.

— Дон Альберто не станет рисковать честью мундира, — смягчила ситуацию американка, подойдя к Корсо с тем, чтобы еще раз поджечь его потухшую сигарету, — И своей идущей в гору карьерой…

— Что вы от меня хотите? — офицер смахнул со лба пот и выплюнул на мрамор лишь наполовину истлевший окурок.

— Вам не потребуется убивать Уго Чавеса, — посчитала уместным пошутить мисс Браун, — Он сам скоро превратится в труп. Нам от Вас нужна самая малость… Белорусы, безопасность которых доверена вам. Нужно, чтобы на днях они отправились на экскурсию в Канайму. И все. А окурок не стоило бросать на пол, для этого существует пепельница.

— Пепельница занята. Там лежит мой алмаз… — тихо ответил офицер.

* * *

— Сеньор Кальдерон, русские дерутся! — доложил запыхавшийся колумбиец.

Диего Кальдерон не любил, когда его будят среди ночи. Однако попросил подробностей. Охранник доложил, что выполнил распоряжение сеньора снять с пленников наручники, после чего они набросились друг на друга словно кровные враги. Они дрались до тех пор, пока в подвал не спустилась большая часть смены. Усмиряли долго. Многие парни пострадали. Русские не получили особых повреждений и сейчас спокойно спят.

— Никто не умер, а ты меня будишь, — резюмировал дон Диего. — Ну, хорошо… Молодец, что доложил. А этим гладиаторам я устрою ристалище в розовых песках Канаймы. Там же я их и закопаю. Не следовало им меня тревожить…

Аслан действительно подрался со Шрамом. Случай поквитаться с ненавистным контрактником в будущем мог и не представиться. Перспектива или, как говорят люди вроде Гараева, «фьючерсы» не обнадеживали. Аслан не сомневался, что латиносы уже определили место их последнего пристанища. Но как он мог покинуть этот мир, не выразив свое негодование человеку, лишившему его возможности проводить в последний путь младшего брата? Аслан совсем бы не расстроился, если б ненароком пришиб Шрама насмерть. Латиносы не дали. Теперь бывшие подельники снова были пристегнуты к разным батареям…

Утром их бесцеремонно разбудили, отстегнули от батарей, навалили в миски какой то жидкой каши из маниока, и, не дав доесть этой отравы, загрузили в черный «Эксплорер».

Джип тронулся в путь, который оказался неблизким. Колонна из шести внедорожников продвигалась с круизной скоростью на юго-восток. Аслан и Шрам сидели молча. На них обоих смотрели дула короткоствольных автоматов, показательно передернутых двумя «обезьянами» в камуфляже…

…В этом же направлении двигался автобус с белорусскими специалистами нефтяной отрасли. Встречающая сторона решила устроить работягам и инженерам грандиозную экскурсию в национальный заповедник, внесенный в каталог международного наследия Юнеско. Автобус сопровождал один полицейский автомобиль, «Шевроле Тахо» с четырьмя национальными гвардейцами и грозный человек в бронежилете, который ехал во главе колонны на американском мотоцикле модели «Виктори Хаммер» 2004 года выпуска, увешанном ранцами. В ранцах лежала пара автоматов, магазины с патронами, связка гранат российского производства и парашют. Офицер Корсо всегда отличался предусмотрительностью. Особенно, когда в воздухе вполне осязаемо пахло порохом.

— Наш маршрут простирается к югу от дельты реки Ориноко. Мы направляемся прямо к раю. В полдень мы прибудем в кэмпинг «Компаменто Канайма», как следует подкрепимся жареным цыпленком и совершим водную прогулку вверх по реке Рио Каррао на выдолбленных из стволов деревьев индейских каноэ «куриара». Мы сделаем остановку на острове Орхидей и попадем в живописную лагуну с красной водой. Там мы искупаемся, после чего вам представится возможность совершить бреющий полет на пятиместных самолетах «Чессна-206» вдоль скалистого коридора одного из самых загадочных каньонов в мире. Вы пролетите вокруг рыжих столовых гор-тепуй и, наконец, узнаете, где покоятся облака. Но главное, что ожидает вас в Канайме — это чудо света — самый высокий на нашей планете водопад — знаменитый Салто Анхель… — глаза старого гида-мулата блестели, когда он вещал. Он вдруг подумал, как хорошо, что он предпочел автомобильному смогу Каракаса неспешный ритм жизни проводника-отшельника и выучил русский. Он считался одним из лучших в своей профессии. Именно поэтому ему доверили почетную миссию сопровождения столь представительной делегации из дружественной страны, название которой он всегда переводил по-своему. Белла Руссия. Прекрасная Россия… Кашлянув, он с гордостью добавил, — Наш водопад в 20 раз выше Ниагарского, его высота составляет 978 метров…

— А правда, что на тепуи можно сесть на самолете? — спросил покрытый веснушками молодой паренек с оттопыренными ушами.

— История зафиксировала только один подобный случай. Свой моноплан «Фламинго», едва не потерпев крушение, на Ауян Тепуе посадил золотоискатель и авантюрист Джимми Энджел. Самолет простоял на вершине 33 года, пока не был отбуксирован вертолетом в музей воздухоплавания в Маракайбо. Джимми Энджелу пришлось потом долго выбираться через непроходимую сельву. Так что повторять подвиг американского сорвиголовы не рекомендуется. Кстати, водопад и тропа названы в его честь.

— И чего его туда занесло?

— Бес попутал! Кажется, так говорят и в Белоруссии, и в России?

— Так…

— Он просто думал, что на плоской вершине горы есть золото. А там по утверждению индейцев-пемонов обитает дьявол.

— Значит, прав был этот Энджел насчет золота. Там, где золото, там и дьявол, — засмеялся лопоухий паренек, вызвав улыбки на устах коллег и гида.

Ехали весело, хоть и долго. Слушали сальсу, водитель и гид пританцовывали, белорусы в ответ на импровизированный концерт венесуэльцев спели хором «Беловежскую пущу». И гимн Советского Союза… Его пели на бис.

Глаз радовали густые тропические леса, перемежающиеся с саванной и испещренные водными протоками. Населенных пунктов на пути следования колонны встретилось не много. Удивили поселки зажиточных фермеров со стоящими в ряд ухоженными ранчо, плантациями кофе и какао, садами слив и папайи, выросшими посреди пустынной степи. Но самый живой интерес гостей вызвала стая диковинных попугаев с белыми хохолками, вспарившая ввысь из мангровых зарослей болота. И одинокая обезьяна, спрыгнувшая с сорокаметровой лианы. И, конечно, деревня индейцев, кровом которых по старинке являлись хижины с крышами из гигантских листьев маврикиевой пальмы. Некоторые жилища были воздвигнуты на высоких сваях. Невероятно, но кое кто из аборигенов до сих пор строил свои дома по образу и подобию птичьих гнезд, прямо на деревьях.

— У нас такие домики на деревьях называют халабудами, детишки сами клепают эти скворечники, — поведал гиду кто-то из белорусов.

— Они опасаются наводнения. Иначе их хижины смоет в сезон дождей, — пояснил гид.

Транспорта на трассе тоже было не густо. Проехали мимо незначительной аварии на дороге. Надо же, двое бедолаг умудрились «поцеловаться» бамперами на абсолютно свободной дороге. Колонна не остановилась. Никто не обратил внимания на тот факт, что пострадавшие в ДТП не очень-то ждали помощи от проезжающих мимо.

Особого внимания происшествие на дороге не привлекло. Туристы переваривали информацию гида, а полицейские и национальные гвардейцы в джипе не понаслышке знали о венесуэльском правиле не лезть в чужие проблемы. Только офицер Корсо, возглавляющий туристический кортеж, сбавил газ, переместился в хвост колонны и оглянулся.

Один из попавших в аварию автолюбителей разговаривал с кем-то по рации. По армейской рации, а не по телефону… Люди дона Кальдерона были где-то рядом. Офицер Корсо подумал, что лучшим местом для теракта мог бы стать мост через Ориноко в Сьюидад Боливаре. Мост в десяти милях пути…

Корсо был прав, когда заподозрил, что водители, оставленные на дороге вовсе не те, за кого себя выдают. Информацию, ради которой они разбили бампера своих автомобилей, действительно очень ждали у южной оконечности моста в Сьюидад Боливаре:

— Белорусы в автобусе. Сопровождение — "Шевроле Тахо" с красноперыми, полицейский джип и один мотоциклист…

На этот раз чутье не подвело профессионала. В шахматах и в жизни Альберто Корсо всегда готов был признать чью-то заслуженную победу. Так бывает, когда игрок или противник объективно сильнее и расчетливее. Но восхищался он только одной комбинацией — патом.

Загнанная в угол фигура, растерявшая всю свою рать, может оказаться неуязвимой. Для этого нужно сильно постараться, проявить всю свою изворотливость. И тогда враг не сумеет поставить тебя на колени, а друг не осудит за роковую ошибку. Просто обстоятельства оказались сильнее, и если бы ты был чуточку слабее, то потерял бы свое лицо. Оказавшись в ловушке, ты бы предал товарищей, а значит — самого себя.

Но ты не сдался, у тебя был собственный план. Ты не превратился в пешку, сохранив достоинство фигуры. Ты в осаде, но не склонил голову перед неприятелем. И ты вовсе не один, ведь твоя честь при тебе…

Альберто Корсо сжег за собой все мосты. Но на душе было легко, как никогда.

Первым делом он вспомнил обо мне. Перед непредсказуемой дальней дорогой в Сьюидад Боливар, куда он должен был доставить целыми и невредимыми подопечных белорусов и пересадить их на самолет до Каракаса, дон Альберто всучил мне мою горсть алмазов и отправил в Маракайбо. Там я должен был подняться на борт нефтеналивного танкера, который держал курс на Тель-Авив.

Капитан танкера был старым приятелем офицера Корсо, что гарантировало сохранность камней на протяжении всего маршрута и мой беспрепятственный сход с трапа судна на берег. В столице Израиля меня должен был встретить некий ювелир по имени Ицык, связанный с Тель-Авивской алмазной биржей. Его специализацией были колумбийские и венесуэльские изумруды, львиная доля которых из Латинской Америки поступала контрабандно как раз благодаря не слишком щепетильным в отношении закона морякам. Алмазы не были профилем Ицыка, но золотых дел мастера никогда не отказываются от легкой наживы, особенно, когда их просят об одолжении родственники или хорошие знакомые…

По сравнению с красочной венесуэльской визой израильская выглядела черно-белой ксерокопией. Кэп в считанные минуты оформил меня в штат трюмным мотористом и в спешке проинструктировал, как именно мне надо ладить с экипажем, чтобы на меня не смотрели косо на камбузе. Главное — поменьше светиться в кают-компании, даже если там «крутят» порнуху, не показываться на палубе и в жилых отсеках, не заводить знакомств, не пить ямайский ром и не играть в карты. А если станет совсем скучно — открыть иллюминатор в каюте и запустить атлантический ветер. Звезды на небе развеют скуку, а ветер охладит пыл. Обслуживать меня будет личный вестовой кэпа — проверенный боливиец, он будет приносить еду и докладывать капитану о моем самочувствии. Словом, до прибытия в порт мне было велено не высовываться, даже если на борт поднимутся дотошные израильские таможенники или нагрянут африканские пираты…

Дон Альберто проводил меня крепким рукопожатием, хлопнул по плечу и тоже тронулся в путь. Корабль отдал швартовы, продавив водную гладь тяжелой осадкой и беззлобно растревожив морских обитателей неожиданной волной.

Я не успел насладиться новой страной, немного узнал о ее быте и привычках живущих в ней людей. Но не беда. Я и оказался-то в ней случайно. Так сказать, на бегу. Значит, все еще впереди. Венесуэла в лице офицера Корсо уберегла меня от бандитов, а в образе пленительной Тианы убедила в повсеместном присутствии на планете обворожительной красоты. Жаль вот только, что не представилось побывать там, куда стремятся не обремененные погоней туристы — в нетронутых джунглях, сквозь которые невозможно пройти человеку, если только он не пуститься вплавь по течению по извилистой реке с самой чистой в мире водой.

Старожилы заверили, что воду такой чистоты почти нигде не встретишь, и уж точно не обнаружишь в наших водопроводах. Ученые, исследовавшие молекулярную структуру воды венесуэльских водопадов, утверждают, что это чудо. Молекулы воды принимают столь идеальную форму, подобную скрупулезно отрисованным снежинкам, либо под воздействием классической музыки, либо в освященных местах. Что ж, мне не удалось испить живительной воды в Венесуэле, зато Провидение давало мне шанс утолить жажду в святом городе Мира. От Тель-Авива до Иерусалима рукой подать. Я твердо решил совершить паломничество в святой город. Не только из-за воды, а больше вследствие искреннего желания поблагодарить Создателя за то, что я еще жив, и что неистребима моя мечта. Где, как не в Иерусалиме, лучше всего возносить хвалу Вседержителю!

Мечта плыла со мной, разрезая волны, но чаще улетала вперед, опережая мои мысли и движения. Обрученная с фантазией и романтизмом, она рождала восторг и ввергала в трепет. И давала Надежду, которая не позволяла Мечте умереть не только из чувства благодарности. Надежда укрепляла мечту даже тогда, когда мечта разрушалась о время и непонимание, когда она была осмеяна и попрана суетой. Надежда делала это из сострадания. И из глубокой веры в Любовь. В Любовь, которая и есть Мечта…

Перед тем, как отдать все «долги» бывшему патрону, офицер Корсо, вспомнил и о семье бедного работяги из гетто, чья жизнь была оборвана на ранчо дона Кальдерона. Альберто Корсо хоть и не имел к тому убийству никакого отношения, однако сейчас особенно отчетливо осознавал, что физическая смерть — ничто в сравнении с незаслуженно замурованной честью.

У бедолаги наверняка остались близкие, а у них еще живы в памяти совсем иные представления об убитом, отличные от того некролога, который представил дон Диего, и под которым необдуманно поставил свою подпись офицер Корсо.

Альберто не мог реанимировать труп, не мог вдохнуть новую жизнь в уже истлевшее тело. Но он имел возможность реабилитировать имя убитого, и заодно показать лицо истинного лжеца, мог назвать его имя, не опасаясь, что его собственное будет втоптано в грязь…

Он понимал, что не может исправить все свои ошибки. Но… Последний аккорд звучит даже в плохой песне. Его ставят хотя бы для того, чтобы не раздражать публику. Офицер Корсо не рассчитывал на аплодисменты, но хотел извлечь свой гвоздь из крышки гроба убитого бедняка. Свою ошибку он решил исправить единственно возможным впопыхах способом — отправить письмо в газету.

Развалы периодической прессы у станции метро привели Корсо в секундное замешательство. Диего Кальдерон выставлялся героем на первых полосах «Эль Универсаль», «Эль Обсервадор», «Динарио Эль Тьемпо» и еще пары десятков газет и журналов. За исключением разве что эротических. Надо же, похоже Чавесу для наглядной агитации и пропаганды оппозиция оставила только стены домов, заборы и туннели… Лишь в газете «Эль Насиональ» фото генерала разместили на третьей странице. Причем, фото имело маленький размер. Этот факт показался Корсо обнадеживающим, не смотря на то, что именно эта газета публиковала интервью с эмигрантами из Майами, призывающими к насильственному смещению Чавеса. Теми самыми убийцами, которые расстреливали бедняков в дни Caracazo.

Корсо переписал с последней страницы адрес редакции и аккуратно вывел его на конверте. Ближайший почтовый ящик находился в трех шагах. Почтовые служащие по информации дона Альберто в забастовках не участвовали…

Как только письмо оказалось в ящике, офицер Корсо окончательно осознал — все мосты сожжены. Он этого и хотел. Единственный мост, который он предпочел бы оставить в нетронутом виде находился в городе Сьюидад Боливар. Грандиозное сооружение связывало противоположные берега реки Ориноко. Интуиция подсказывала, что главная заварушка ждет его именно там… Он был к ней готов. Альберто Корсо не испытывал угрызений совести, его не съедало чувство вины. Напротив, ощущение легкости окрыляло его. Он сделал свой выбор. И это был свободный выбор свободного человека. Это был выбор венесуэльца.

… На подъезде к городу офицер Корсо остановил колонну у стоящего на обочине белого автобуса «Тойота». Поставив мотоцикл на подножку, дон Альберто подошел к водителю и тепло поздоровался с ним. Это был проверенный в деле сотрудник его отдела. Затем Корсо попросил белорусскую делегацию покинуть насиженные места и пересесть в «Тойоту», мотивировав изменение маршрута форс-мажорными обстоятельствами.

— Придется начать знакомство с Венесуэлой с лагуны Санта Фе… — сожалел Альберто, разглядев на лицах белорусских специалистов разочарование, — В целях безопасности вам надлежит сразу отправиться в штат Ансоатеги. Там тоже есть на что посмотреть. Ваш гид поедет вместе с вами. Надеюсь, он не станет возражать?

Гид понимающе кивнул.

— Национальный заповедник никуда от вас не денется… — успокаивал Корсо, — Вы обязательно побываете в Канайме… Но сперва обживетесь в своем городке, адаптируетесь к местному климату, привыкните к людям — после этого путешествие к тепуям и водопадам будет еще интереснее. Считайте сегодняшние изменения в плане простой корректировкой графика, временной отсрочкой. Так сложились обстоятельства…

— Неужели нам угрожает теракт? — спросил тот самый молодой парень — рупор всеобщего любопытства, и все посмотрели на Корсо.

— Вам ничего не угрожает, — отрезал офицер, — Вы под защитой венесуэльского правительства и нашего народа. — Дверца автобуса закрылась, и дон Альберто махнул рукой водителю. «Тойота» завелась и тронулась в путь. Полицейская машина отправилась следом. Офицер Корсо остался наедине с гвардейцами.

— В чем дело, босс? — спросил его сержант.

— Ребята, дело пахнет порохом. Авария на дороге… У этих якобы бедолаг были армейские рации. Впереди засада. То, что мишенью выбраны белорусы, думаю, объяснять не надо…

— Командуй, босс… — почесал подбородок сержант.

— Опустить шторки на всех окнах автобуса. Доброволец за руль. Дверь кабины открыта. При обстреле выпрыгивать на ходу. Я на мотоцикле впереди, джип в хвосте. Маршрут не изменяем — надо, чтобы «Тойота» благополучно добралась до Ансоатеги. Считайте это отвлекающим маневром. Кто не хочет рисковать — может беспрепятственно уехать. Обещаю, санкций не будет. Разрешаю сослаться потом на мой приказ.

— Обижаете, дон Альберто. Мы красные береты не только для красоты одели… — ответил за всех сержант. — А слова «трус» мои ребята даже не знают… У них со словарным запасом туго.

— Ну, тогда поехали…

Засаду, как и предполагал Корсо, враг устроил у южного спуска на мосту через Ориноко. Противник был предсказуем. Но по большому счету предсказуемость не особенно влияет на уязвимость при подавляющем численном перевесе и превосходстве вооружения.

Два черных джипа, стоявшие у обочины со включенными «аварийками», сделали резкий маневр и сомкнулись у подножия моста. Из окон высунулись смуглые парни с автоматами и произвели несколько длинных очередей по кабине автобуса. Пули просвистели над головой Корсо, он непроизвольно спрыгнул с мотоцикла и начал хаотично отстреливаться.

Спустя мгновение беспорядочная стрельба растворялась в специфическом гуле, который профессиональный военный не спутает ни с чем. Конечно, Корсо не ошибся. Из-под моста появился вертолет — пятнистый Ми-8 со стрелком-снайпером на борту. Инфракрасный луч прервался зловещей точкой на груди водителя джипа. Снайпер спустил курок и «снял» гвардейца. Машина едва не перевернулась, продолжая двигаться по инерции.

Главный удар предназначался пассажирам автобуса. Именно это транспортное средство подверглось массированной атаке. Выстрелы с двух сторон из подствольных гранатометов с интервалом в долю секунды раскромсали автобус в клочья. Для верности в горящую, словно свечка, груду металлолома пальнули из переносного зенитно-ракетного комплекса.

Взрывная волна перевернула и джип с гвардейцами. Пробив ограждение, машина с грохотом свалилась с моста. Выписав немыслимые пируэты, лишь отдаленно напоминающие траектории полета ныряльщика, а скорее схожие с невообразимыми амплитудами хаоса, она почти без брызг упала в Ориноко. Вода поглотила гвардейцев, вычертив на поверхности идеальный круг, словно утверждая, что жертвы не бывают напрасными, и хаос неминуемо сменится порядком.

Корсо не имел желания философствовать. Ребята погибли. Он ненавидел все вокруг, не в силах ничего изменить. Перевернувшись на спину, он открыл прицельный огонь по вертолету. Там находился проклятый снайпер — на данную секунду основной объект его ненависти.

Он понял, что попал, когда с неба свалился толстый парень с винтовкой. Корсо оценил обстановку. Было очевидно, что в живых он остался один. Перегородившие дорогу черные джипы сорвались с места и устремились прочь. Видимо, их отход был связан с завершением операции. Цель была достигнута. На мосту через Ориноко их больше ничего не держало.

Корсо безрезультатно выстрелил вслед уносящимся джипам и вновь сосредоточился на вертолете. Есть. Винтокрылую машину занесло на правый крен. Она начала снижаться. Корсо не сомневался, что ранил пилота.

Истекающий кровью колумбийский наемник сумел посадить вертолет на мосту. Корсо выбросил его из кабины и сел за штурвал. Он до предела потянул его на себя и поднялся ввысь в надежде обнаружить убийц. Он летел миль двадцать. Гигантские кроны тропического леса не оставляли ни малейшего шанса на обзор. В этих дебрях можно было без труда спрятаться от самого современного спутника-шпиона, напичканного высокоточными и всепроникающими дивайсами. Через час Корсо смирился с мыслью, что его преследование неэффективно.

Ему стало невыносимо грустно. Оттого, что в любых сводках всегда одинаково называют потерями, и что на самом деле является разными человеческими жизнями. Уникальными, неповторимыми, бесценными. Ему было неприятно от того, что враг, приняв его за изменника, проявил несвойственное негодяям великодушие в отношении прикормленных предателей. У наемников был четкий приказ оставить его в живых. Слегка поразмыслив, он легко нашел этому объяснение. Они еще не определили его в отработанный материал. Дон Кальдерон и его американская партнерша наверняка считают, что из манго выдавлены еще не все соки… Недаром леди обмолвилась в разговоре о его приближенности к главе государства.

Однако примитивная мотивация врага не успокоила офицера Корсо. Его не радовало даже наивное поведение колумбийцев. Их действия после обстрела колонны явно свидетельствовали о том, что хитрость сработала и противник введен в заблуждение. Но цена. Удручала цена, которую пришлось заплатить за то, чтобы обвести дона Кальдерона и цэрэушницу вокруг пальца. Плата казалась слишком высокой.

Душу рвало на части, подобно раскромсанному автобусу. Душа влекла на юг, к Канайме, куда он должен был доставить белорусских нефтяников. Теперь за него это сделает кто-то другой. Более надежный… Тот, у кого не будет обязательств ни перед кем, кроме родины.

В этот раз вертолет зафрахтовали для частной экскурсии. Билет до Адской горы был оплачен кровью национальных гвардейцев. Парни остались там, на мосту, приняв лучшую из возможных для воинов смерть. Он не заслужил такую честь, так как в погоне за карьерой и достатком иногда закладывал в ломбард свою доблесть. Он летел в Канайму выкупать роковой залог…

* * *

Мерседес не спрашивала у Бачо, каково ему вдали от друзей. И мальчик не осмеливался признаться маме, что скучает по своему двору. Вернее, по маленьким лазейкам в трущобах, где он с друзьями самозабвенно играл в прятки. А еще ему не доставало бородатого художника, который не выходил из образа достопочтенного идальго даже, когда складывал кисти в баночку и отправлялся за угол к выгребной яме — ведь у них в доме не было туалета.

По возвращении наставник обязательно мыл руки, лишний раз подчеркивая, что к холсту надо приступать с неоскверненными помыслами и чистыми руками. Занятия живописью тогда не очень нравились мальчишке. Но теперь, когда папы не было рядом, его тянуло к холсту. Прикасаясь к нему, он дотрагивался до мечты. Мечты о том, что его папа жив. Мешая краски, он аккуратно наносил их на загрунтованную поверхность. Когда-нибудь у него получится нарисовать своего папу. И тогда может произойти чудо — папа сойдет с картины и снова поведет его в район Чакао, туда, где работает мама. А она не станет их выпроваживать. Они обязательно возьмутся за руки и погуляют вместе по шикарному магазину, поглазеют на блестящие витрины и что-нибудь купят. Но это произойдет только тогда, когда портрет будет неотличим от оригинала.

Пока получалось плохо. Он злился на свою лень, жалея о прежней невнимательности и непослушании. А когда краски закончились, он стал ходить кругами вокруг своей мамы, но так и не отважился спросить, когда они вернутся домой. Хотя бы для того, чтобы раздобыть несколько тюбиков с масляными красками, на худой конец, с акварелью. Маме было не до него. Она обстирывала туристов и готовила им еду. Она зарабатывала на хлеб, и ей нельзя было мешать. Ему было жалко свою маму. Она ведь тоже скучала. И не меньше, чем он.

Когда кончились краски, Бачо нашел себе новое развлечение. Он рыл канавки у красной лагуны и строил песочный город. Здесь он проводил все свободное время, когда не надо было помогать маме и бабушке по хозяйству. Они разрешали ему ходить к водопадам собирать камушки и ракушки. Но только, если Бачо уже выучил уроки, которые задал ему учитель-кубинец, присланный по разнарядке в заброшенную индейскую деревушку из столицы.

В тот день Бачо немного соврал, когда сообщил бабушке, что выполнил все упражнения и выучил стихотворение Хосе Марти, кубинского вождя, похожего на венесуэльского Симона Баливара. Бабуля не стала возражать, а маме было некогда проверить его тетрадку. Бачо как всегда побежал к лагуне. Ему было безумно интересно, что произошло за ночь с его сооружениями и оросительным каналом, и не смыло ли его искусственный водопад, наполняющий его собственную маленькую лагуну, украшенную по всему периметру миниатюрными пальмами и аккуратными тропинками из стекляшек и разноцветных камушков.

…Повезло! Его творение сохранилось в первозданном виде. Он хотел достроить главный дворец и посадить в него фигурку Чавеса до наступления темноты. Важно было успеть до того, как на каноэ до дворца доберутся заговорщики. Он смастерил их из тонких веточек и колючек еще вчера. По представлениям Бачо, они не знали человеческого языка, зато злобно рычали и громко лаяли. Во время своей игры, сидя в песке в полном одиночестве, он то и дело озвучивал гребущих к берегу злодеев, пытаясь как можно быстрее воздвигнуть из увесистой гальки высокий забор вокруг дворца. Конечно же, он успеет. К тому же злодеи не знают его секретного оружия — за забором их уже поджидает его папа. Он сидит в вертолете, заправленном бомбами. И он вот-вот поднимется в небо и разбомбит всех врагов.

Наконец, момент настал. Вертолет поднялся в небо. Он пролетел над водой и начал метать бомбы. Они разрывались в луже, имитирующей лагуну. Каноэ из листьев переворачивались, опрокидывая фигурки с колючими головами. Теперь наряду со свистом и разрывами бомб, Бачо кричал и от имени своего отца, победоносно поражающего неприятеля. Вертолет совершил пике словно реактивный истребитель, и вновь пронесся над водопадом…

* * *

Ми-8, изъятый Корсо у колумбийцев, был не первой свежести. Хвостовой винт тарахтел как сверла в шахтерском забое. Постоянно пищал какой-то зуммер, показывая критические углы крена. Однако маневренность винтокрылой машины от этого не страдала, а лопасти главного винта работали мягко, словно смазанный вентилятор.

На сиденье второго пилота лежал допотопный кассетный магнитофон с радиоприемником, «плюющимся» грязью в адрес Чавеса:

— Диктатор признал свое поражение на референдуме, посвященном продлению его полномочий! — триумфально провозгласил о победе оппозиции ведущий, — Не помог даже откровенный подкуп и популистские обещания избирателям! Люди оказались не такими глупыми, как их представляли в карманном парламенте. Народ разобрался и предпочел не принимать подачек, дойдя своей головой до сути проблемы. И когда народ понял, что Чавес не хочет ничего, кроме неограниченной власти, то высказался против! Это наша победа! Это триумф свободной Венесуэлы!

На другой частоте сокрушительная победа оппозиции не выглядела столь впечатляюще. Голоса разделились примерно поровну. Противники изменений Конституции оказались в большинстве с перевесом в один процент. Чавес признал поражение. Его речь по радио звучала с надрывом. В голосе слышалась дрожь. Офицеру Корсо даже показалось, что в конце своего спича Чавес заплакал.

— Сегодня на референдуме большинство народа сказало «нет» предложенным мной поправкам в основной закон страны. Я признаю поражение. Но это поражение сегодня не означает, что мы будем проигрывать всегда. В этом поражении — кузница нашей победы. Несмотря ни на что, долг перед венесуэльским народом и мой собственный перед своей честью будет исполнен…

«Перед своей честью…» — невольно повторил про себя офицер Корсо и посмотрел на небо. Ему было наплевать на этот референдум, итоги которого сегодня — одни, завтра — другие. Народная любовь как флюгер на ветру. Ее тоже можно подкупить. Или затуманить. Не подвержен колебаниям только истинный кабальеро, он разглядит солнце при любой видимости.

День был погожим, но не безоблачным. Солнце словно смеялось над неугомонными тучами, пронизывая их насквозь своими лучами. При этом оно не слепило в глаза, на него было приятно смотреть через этот естественный фильтр. Так же дело обстоит с восходами и закатами. Ими приятно любоваться. Но как только светило займет точку на своей полуденной орбите, оно не только палит, но и нещадно слепит.

Корсо наслаждался окружающим видом. Обзор с высоты птичьего полета умилял. Воображение выключается, когда сталкивается с совершенством. Но человек в том состоянии, в котором пребывал Корсо, не способен надолго остаться в плену восторга и умиления, ибо отыскивает в недрах собственного подсознания нечто более важное, чем сама жизнь…

Ми-8 шел с крейсерской скоростью над рекой Рио Чурун, вьющейся змеей среди джунглей. Он летел к радуге, выгнувшейся разноцветной подковой у падающей воды.

Лес оборвался. Перед взором предстали величественные скалы-тепуи, преграждающие путь в неизведанное… Эти магические барьеры, воздвигнутые по преданию самим сатаной, не преодолеть без хитрости. Корсо нашел брешь в неприступных скалах. Он устремился к лагуне, чтобы сделать свой последний маневр и вернуться к Адской горе. Там его «ласточка» развернется к водопаду, подлетит к нему и нырнет в арку радуги, которая и есть врата Света.

Пролетая над лагуной, пилот достал из кармана сиреневый мешочек. Он высыпал на ладонь горсть увесистых алмазов. Его доля… Он без сожаления бросил их вниз и вновь взялся за штурвал. Бортовые приборы зашкалило. Горючее находилось на исходе. Долететь бы до радуги…

— Мама, я видел, как вертолет пролетел под радугой и врезался в скалу! — кричал запыхавшийся мальчик, на всех парах примчавшийся с новостью в деревню.

Люди слышали взрыв. Бачо рассказал, что видел, маме и бабушке. Его повествование было по-детски сумбурным и чересчур эмоциональным:

— Вертолет сначала пролетел прямо над моим дворцом. Песочным дворцом. А потом пронесся сквозь радугу и вдребезги разбился о скалу. Все, кто там был, погибли, мама. После взрыва обломки упали вниз…

…Бесформенные куски обшивки фюзеляжа с грохотом упали в воду, к подножию Ауян Тепуя. Но останки пилота никто не найдет. Альберто Корсо реализовал свой хитроумный план, проникнув в параллельный мир сквозь неприступную стену… Он не взял в новую жизнь ничего, кроме чести. Он оказался по ту сторону света, не обремененный залоговыми обязательствами.

— Ложись спать, Бачо… — настоятельно потребовала Мерседес, когда история Бачо окончательно утомила, — И не думай о плохом.

Бачо покорился и скоро укрылся пледом в своей кровати, но когда мама пришла обнять его на ночь, он посмотрел на нее как-то по-взрослому загадочно, словно хотел сообщить что-то очень важное, но не знал с чего начать.

— Мама, я тоже сделал из древесной коры вертолет. Вот он. — Бачо показал свое незамысловатое изделие, достав его из-под подушки, и добавил, — Это военный вертолет. Я бомбил из него врагов. А вместо бомб я бросал в лужу камни… Иногда не очень большие — это когда я расстреливал их из пулеметов.

— Всех разбомбил и расстрелял? Вот и молодец. Поделом им. А теперь спать, завтра подробно расскажешь о своих подвигах…

— Один камушек попал прямо в каноэ… Прямо во флагманский каноэ с их боссом, — не унимался Бачо. — Только те камни, которыми швырялся я, не блестели так, как эти. Мне кажется, эти упали с неба, когда надо мной пролетал настоящий вертолет…

Бачо раскрыл свою ладонь. Мерседес увидела невероятно крупные стекляшки, очень напоминающие алмазы. Она видела такие, только гораздо меньшего размера, когда работала помощницей оценщика в ювелирном магазине.

— Мама… — почти шепотом произнес Бачо, — Обещай мне, что не будешь смеяться.

— Почему ты просишь?

— Просто в Каракасе мои бывшие друзья сказали, что мой папа был грабителем, и что его за это убили. Поэтому я с ними больше не дружу и совсем по ним не скучаю… Но здесь мне тоже не очень нравится. Даже бабушка мне не верит, что папа жив и скоро вернется. Мама, ведь это папа разбомбил всех врагов с моего вертолета. Не веришь?

— Верю, — ответила мама. — Спокойной ночи, сынок.

— Спокойной ночи, мама. Возьми, пожалуйста, эти камушки. Они такие красивые. Эх, если бы мы вернулись в Каракас, я наверняка смог бы обменять их на пару тюбиков с краской…

* * *

Джипы недаром увязли в розовом песке прямо на заброшенном пляже. Наемники хотели искупаться, а еще они ждали обещанного зрелища… Боевики с надеждой смотрели на генерала, уверенные, что сеньор пребывает в отличном расположении духа. Еще бы — операция прошла успешно. Цель уничтожена и потери минимальны. Двое убитых и ветхая посудина советского производства с гудящим как трактор хвостовым пропеллером. Если дон Кальдерон пожелает — ему из Штатов тут же доставят звено новехоньких «Апачей».

— Дон Диего, неужели вы и впрямь пойдете на поводу у своих головорезов и устроите это первобытное зрелище? — недоумевающее посмотрела на него мисс Браун.

— Только не стройте из себя гуманистку, — одобрительно кивнул колумбийцам генерал, и парни с радостью вывалили русских на песок, приступив огораживать территорию для санкционированного гладиаторского ристалища.

Ограждение оказалось зловещим — растяжки с гранатами по всему периметру. Русских поставили в противоположных углах. В центре круга положили автомат Калашникова. Один на двоих. «Ринг анонсером» и «рефери» в одном лице выступил единственный из боевиков, кто знал по-русски слово «Вперед!» Он показал жестами правила поединка. Сперва Шраму, затем Аслану. Правила были простые. Надо было добежать до автомата и выстрелить в соперника в упор. Оставшегося в живых обещали отпустить на все четыре стороны. Таков был приз.

Боевики устроились на капотах и крышах джипов, взяв русских на мушку, на всякий случай. Мисс Браун с доном Кальдероном не стали исключением, любопытство превратило их в зрителей.

— Вот и хорошо, — дон Диего поднес спичку к сигарете мисс Браун, и она с удовольствием затянулась, — Вам не идет маска филантропа. Можно подумать — это я придумал перебить мирных белорусов! А с вашим президентом соперничать в кровожадности смог бы только колумбийский Эскобар. Но его уже давно нет на белом свете.

— Делайте, как знаете. Потешьте низменные инстинкты своего отребья, — выпустила дым американка.

— Узнаю вас. Сначала вы толкаете на преступление и оправдываете любые беззакония, но как только дело сделано — вы вновь вспоминаете о своей демократии. Это отребье, между прочим, из бывших «парамилитарес». Тех самых, которых вы бросили на произвол судьбы, как только поняли, что они сделали всю грязную работу. А ведь они могли бы сделать еще много чего полезного, если бы им просто сказали «грасиас».

— Давайте лучше побыстрее покончим со всем этим! — мисс Браун открыла люк на крыше джипа и высунулась из него по грудь, — Мы все равно планировали покончить с русскими. Просто я думала, что это случится без театрализованных представлений. Без лишнего шума. Заурядная ликвидация заказчиком исполнителей и все…

«А сама вылезла поглазеть», — подумал генерал, отрезал гильотинкой кончик доминиканской сигары и поднес к ней спичку.

— К чему это притворство. Назовем вещи своими именами. Вы представляете империю. Подобную Риму. Патриции умели устраивать для себя зрелища, предаваться оргиям и наслаждаться смертью… себе подобных, — генерал вышел из машины, и ему вынесли шезлонг.

— Тогда кто вы, дон Диего? — спросила мисс Браун с высоты люка.

— Я всего лишь вассал Рима… — ответил он, после чего упал в кресло и выпустил кольцо сигарного дыма. — Но меня это устраивает…

— Начинайте же! — потребовала мисс Браун и поднесла к глазам бинокль.

Сеньор Кальдерон махнул жезлом с наконечником в виде льва и «ринг анонсер» под смех и улюлюканье зрителей объявил:

— В правом углу ринга — чеченский террорист по прозвищу Шамиль Басаев! В левом углу ринга — русский Иван по прозвищу Полоний! Посередине — дедушка Калашников! У дедушки был только один внук. И остался только один патрон! Самозванец будет расстрелян! Русско-чеченский конфликт сегодня разрешится в Венесуэле! Либо полная независимость, либо беспрекословное подчинение! Вперед!!!

Из всего сказанного Аслан и Шрам разобрали только имена собственные и команду «Вперед!». Надо было бежать, и они побежали… Расстояние до оружия одинаковое. Жизнь гарантирована выжившему.

— Ты веришь их гарантиям! — выкрикнул на бегу свой вопрос Аслан. До автомата оставалось метров сорок.

— Эти чучмеки все равно нас завалят! — заорал Шрам, продолжая бежать.

— Мой дед Брестскую крепость защищал! — вспомнил со слезами на глазах Аслан, — А вы вместо того, чтобы ему героя дать, депортировали его семью.

— Я и тебя сейчас депортирую! — до автомата Шраму оставалось тридцать метров. По песку было трудно бежать. Он скрипел под ногами как крупная гречневая крупа и заглатывал ступни по щиколотку.

— Дурак! Русский дурак! — обиделся Аслан и прибавил ходу. Он был в десяти метрах, опережая Шрама на шаг. — Только и можешь женщин резать, баран!

Дон Кальдерон, колумбийцы и мисс Браун с неподдельным интересом наблюдали за происходящим. Они не сомневались, что русские изливают друг на друга проклятия и осыпают оскорблениями. Они были уверены, что один из них через мгновение выпустит в соотечественника пулю. И что сделает он это, конечно же, не вследствие этнической подоплеки русско-чеченских противоречий, а исключительно из инстинкта самосохранения, спасая свою шкуру и получая минимальную отсрочку от неминуемой казни.

— Тех сук эстонских, что моих ребят в Аргуне положили, я бы еще раз зарезал! — зарычал Шрам.

— Лучше б ты эту суку завалил, что на тебя в бинокль смотрит и ждет, когда я тебя продырявлю… — задыхаясь, процедил сквозь зубы Аслан и прыгнул на автомат. Последний бросок сделал и Шрам. Но к финишу он пришел вторым. Аслан уклонился от летящей туши кувырком вправо. Оружие было в его руках, он снял его с предохранителя и передернул затвор.

— Нам нечего делить! — вдруг бросил он лежащему сопернику, — А некоторых женщин, особенно тварей, которые любят наблюдать в бинокль за чужой смертью, я бы и сам с удовольствием завалил…

Шрам встал, отряхнулся от песка, и выставил широкую грудь, рассчитывая только на расстрел.

— Муэрте! Муэрте! — орали колумбийцы, показывая характерный жест большим пальцем вниз и требуя от чеченца немедленно выстрелить в русского громилу.

— Чего медлишь? — поднял глаза бывший контрактник.

— Я просто знаю, что ты стреляешь лучше… И что женщин ты не любишь больше, чем я. — Аслан бросил взгляд на американку с биноклем, а следом бросил автомат в руки Шрама.

Шрам поймал оружие на лету. Колумбийцы не успели среагировать. Аслан закрыл Шрама своим телом и подставил плечо для прицельной стрельбы. Шрам вмиг сориентировался и изготовился для стрельбы. Он прижал приклад в свойственной снайперам манере, плотно вдавив ее в мускул, положил цевье на плечо чеченца, не забыв шепнуть Аслану на ухо:

— Предохранитель надо было поставить на одиночный режим, придурок. Шептало одиночного огня не зря в автомате предусмотрено…

Шрам спустил курок со словами:

— А это лучшее стрелковое оружие в мире…

Пуля пробила линзу бинокля одновременно с тем, как многочисленные пули изрешетили тело Аслана. Мисс Браун замертво упала в салон джипа, оставил на крыше свою не выкуренную сигарету.

Спустя мгновение от пуль пал Шрам. Его теперь никто не прикрывал, и в магазине не осталось пуль. Они лежали рядом, как боевые товарищи, павшие за общее дело, не отягощенные в своем последнем бою ни политикой, ни корыстью. Они пали вместе, сбросив многовековой балласт ненависти за одну единую секунду и заплатив за собственные грехи своим последним выбором…

Расстроенные колумбийцы сняли растяжки и рассредоточились по машинам. Шезлонг дона Диего бросили в багажник. Сам он сел в другую машину, приказав тайно доставить труп мисс Браун в американское посольство. Джипы один за другим, пробуксовав на старте, тронулись в путь.

По прибытию в Каракас дон Диего расстроится еще сильнее, когда узнает из новостей, что диверсия на мосту через Ориноко провалилась благодаря коварству его неблагодарного протеже Корсо. Приятное известие было только одно — Чавес действительно проиграл на референдуме. Эта временная победа ничего не давала, но она могла окрылить оппозицию и сплотить всех недовольных режимом еще больше. К тому же появился мало-мальский повод хоть что-то отпраздновать…

* * *

Персона Вадима Гараева всегда была небезынтересна для ребят с Лубянки. Яркий субъект, неугомонный пассионарий, сует свой нос во все дыры… Но девяностые были временем раздрая и дележа кормушки… Временем или безвременьем, когда Корпорация ослабла. Когда без таких, как Гараев властьпредержащим было трудно обойтись.

Оружие нельзя было продавать легально. Открыто воевать в горячих точках на территории бывшего СССР — в Приднестровье, в Абхазии, в Южной Осетии государство не могло. Отряды добровольцев — другое дело. Но добровольческую армию надо кому-то вооружать. Кому-то, кто не сидит в Кремле, но хорошо знает тех, кто там сидит, а еще лучше знает, где что лежит и как это взять. Гараев знал и брал. Продавал и откатывал.

Сначала он всех устраивал — не сдавал партнеров и своевременно им заносил. Потом стал более избирательным в выборе крышующих структур. Скоро нашел кураторов на самом верху и указал на дверь рыцарям плаща и кинжала. В то время это было сделать достаточно просто — толпа чуть не снесла железного Феликса на Лубянской площади, а нескольких отщепенцев из ФСБ вообще попутал бес, и они переприсягнули Березовскому. В те времена тот еще не был клоуном, и им не пугали детей словно чучелом.

Через пару лет Гараев обнаглел и стал продавать оружие обеим противоборствующим сторонам. Затем вышел на зарубежные рынки, обзавелся собственным парком транспортной авиации. А однажды заключил сделку на поставки оружия, и не только стрелкового, с откровенными террористами. Причем, не спрашивая разрешения ни у кого. Просто у тех, у кого надо было спрашивать, к тому времени выросли аппетиты. А Гараев привык заносить столько, сколько не жалко. Зарабатывал он все больше — поэтому не жалко ему становилось все меньше. Тогда-то ему и указали на место в первый раз.

— Ты враг! — так и сказал высокопоставленный дядечка с одутловатым лицом в форме генерал-полковника ГРУ, — Ты вооружаешь врагов России. Нашего вероятного противника. Сепаратистов. Понимаешь?! Ты меня подставляешь. А я патриот!

— Сколько? — догадался Гараев.

— Как минимум на две единицы больше…

Так он поработал еще год, но потом полностью переключился на дальнее зарубежье. Там были заказчики пожирнее. Их интересовали комплексы ПВО, самолеты, вертолеты, танки и подводные лодки. Все шло как по маслу, но стрелки часов Спасской башни щелкнули, и куранты отбили мелодию двухтысячным.

Корпорация обрела второе дыхание. Обойденные вниманием бойцы невидимого фронта, затаившие обиду на кинувшего их оружейного барона, устроили ему аутодафе, сорвав на финальной стадии крупную сделку с арабским клиентом. Причем, как водится, все было сделано чужими руками. Машина Вадима взорвалась. С тех пор он пересел на кресло-каталку и слегка образумился.

Только после покушения он понял — элита сменилась. Обуржуазившуюся номенклатуру заменили вышедшие из тени чекисты. Рентабельные отрасли экономики возвращались в лоно государства. Жуткие гиганты госмонополий пожирали частный сектор. Выкупались целые империи. У дураков и жадных, что впрочем, часто одно и то же, они отнимались. Оружием и водкой теперь дозволялось торговать только госкорпорациям.

Таким, как Вадим Гараев, оставалось либо смириться, либо направить усилия в неосвоенные сегменты рынка — кино, вино и домино… И не пачкать свои руки нефтью, не дышать газом, не трогать электрические провода. А то убьет!

Как же все это мелко для людей, привыкших не ходить, а летать. Старые клиенты вроде шейха Абдаллы, латиноамериканские команданте и африканские принцы нашли себе более надежных поставщиков. Государство выставляло новые образцы военной техники напрямую, минуя посредников, предпочитая выигрывать тендеры в открытой конкурентной борьбе. Цена на нефть позволяла не сильно расстраиваться в случае проигрыша.

…Олигархия паниковала. Она мечтала смыться, но боялась. Корпорация пометила все территории полонием. Когда олигархия поняла, что смываться бесполезно и накладно, она попыталась подстроиться. Курам на смех! Народу на потеху! Ничего не выходило. Они не могли купить власть, зато власть теперь могла выкупить у них то, что они купили у прежней власти.

Оружейным баронам не повезло пуще других. Если акции и другие ликвиды можно было продать, подарить, потерять… То связи, каналы и трафики в нынешних условиях оказались фикцией. Только одна ниша была незанята — партизаны, повстанцы и террористы. А вторая ниша всегда шла прицепом — наркотики. Если государство запрещает вести дела по-крупному, это не означает, что легион желающих рассеится.

Гараев не насытился и не сдался. Ведь он был далеко не пешкой, а непркосновенным депутатом с заслугами перед Родиной, трансформировавшимися из заслуг перед самим собой. И куда, спрашивается, деть наработанный ресурс, инфраструктуру, штат сотрудников, товар, запылившийся на складах, как быть с лазейками на заводах в сопредельных с Россией странах, с прикормленным генералитетом Министерства обороны, куда девать деньги и наркотики, которые платят за товар изголодавшиеся по власти наркобароны, племенные вожди и обделенные лаской престолодержателей наследники. Гараев сидел на этой игле и не собирался с нее слазить.

Адреналин для такого, как он, больше, чем деньги. Больше, чем женщины. Адреналин возвышается над властью. Вот где собака зарыта! Гараев не уважал власть, памятуя о ее происхождении из мелких клерков прежней элиты. Он не желал признать аксиому — люди меняются под воздействием среды и обстоятельств. Иногда слабые становятся сильными и наоборот. Меняются. Правда, не все. Гараеву подобные метаморфозы и перерождения не грозили. Он не помнил себя не великим…

Возможно, и на Лубянке этого не помнили. Поэтому хотели посмотреть на не всемогущего Вадима Гараева. Мечтали сбить спесь с зарвавшегося олигарха. Считали, что он это заслужил. Быть великим в великой стране чревато. Ведь великому не дано стать невидимым. Невидимый фронт — удел подготовленных бойцов, которых учили не быть величественнее своей страны…

— Неужели есть зеленый свет на старого знакомого? — диалог двух старших офицеров ФСБ начался именно с этого вопоса.

В просмотровом кинозале в известном здании неподалеку от ремонтирующегося «Детского мира» шел фильм, главным героем которого был депутат Государственной Думы Вадим Гараев. На сеансе присутствовали двое. Интрига фильма и его фабула мало их интересовали. Они знали всю подноготную главного героя и могли спрогнозировать с вероятностью, на порядок превосходящей астролога Глобу, чем все закончиться.

— Давно пора, — ответил лысеющий собеседник с крючкообразным носом, — Оперативная информация подтвердила, что он не внял нашим предостережением восьмилетней давности и продолжает нервировать шейха Абдаллу своими выходками. Шейх слишком важен для нас в финансовом, а особенно в геополитическом смысле. Мы должны оградить его от всех внешних раздражителей. Если информация о связях Гараева с наследным принцем дойдет до прессы, эмир может расценить это, как нашу слабость. Посчитает, что мы не в состоянии утихомирить этого субъекта. Мои доводы были услышаны.

— Молодец, а что с контактом Гараева в госнаркоконтроле…

— Арестован в аэропорту. За него уже ходатайствуют. Пресса рвет и мечет. Вынесли весь сор из избы.

— Что мы?

— Подключили своих барзописцев. Но думаю, надо заканчивать эту непозволительную войну компроматов спецведомств…

— Ничего страшного. Это перестройка закончилась, гласность пока осталась… Пусть пишут, что хотят, мы уже этого не боимся. В Сорбонне, знаешь, какую надпись прочитал на фасаде университета… «Запрещено запрещать»…

— Значит, они все-таки запрещают… Запрещать.

— Ну да, представляешь. Значит у нас демократии больше — даже запрещать не запрещено.

— Только не всегда запреты действуют. Запретный плод сладок…

— Лучше скажи. Неужели Гараев свой нос и в Венесуэлу запустил. Наш резидент шифрограмму прислал, что люди Гараева там целый фейерверк пытались устроить?

— Там дело темное. Но наемники его там действительно ошивались. Причем под прикрытием все того же наркополицейского. Но тот молчит, как рыба. А шум в Каракасе нешуточный был. Там местные спецслужбы сорвали покушение на белорусских специалистов, инспирированное ЦРУ и оппозицией. Заказчиками хотели выставить Россию. Бред какой-то. У них там, в Лэнгли с головой что-то не того.

— Не скажи. Умысел в этом есть и продуманный. Холодная война питается мифами. Надеюсь, ты в курсе, что она опять идет? А кто, как не лучшие друзья быстрее всего становятся кровными врагами… Прецедентов сколько угодно. Гараев… Он и в Венесуэлу, стратегический наш партнер, свой нос засунул. Или он совсем нюх потерял! Может он и впрямь на американцев работает? А мы проморгали? Может этот из Наркоконтроля знает что?

— Не думаю — там заурядная прослушка и крышевание трафика. Со свиным рылом да в калачный ряд — не по адресу. Да и, я уже говорил, молчит, как грузин у батареи.

— Уверен, шельма, что отпустим. Я б эту систему сдержек и противовесов — ко всем чертям!

— И гласность туда же…

— Не посягай на святое…

— Ладно, что с Гараевым будем делать? Будем брать?

— На кой он нам… Международными преступниками Интерпол занимается.

* * *

— Снаряжай мой самолет! Через два часа я буду в Домодедово! — Гараев орал на помощников по сотовому, выезжая на своей каталке с тыльной стороны здания Государственной Думы, — На месте скажу, куда летим! Да не бойся ты, это пока частный аэропорт! Проблем с воздушным коридором не будет… Если за эти два часа его не национализируют. Надеюсь, что доберусь, только б Каширка не стояла!

Он заехал на Остоженку собрать чемоданы и отдать последние распоряжения казначею и управляющему делами. Во всех офисах Гараева и подконтрольных ему фирмах шла выемка документов. В банках временно заморозили счета. Даже в его думский кабинет вломились фээсбэшники в сопровождении сотрудников аппарата по безопасности федерального собрания с тем, чтобы изъять из компьютеров жесткие диски. Депутата уведомили, что он проходит по делу о коррупции в госнаркоконтроле в качестве свидетеля. Благо, ни ордера на арест, ни вызова в прокуратуру они с собой не захватили. А значит, нет и подписки о невыезде. Он пока вольная птица, и может лететь, куда угодно. В отпуск, черт побери, он давно не отдыхал!

— Где она!? — прошипел он на охранника.

— Кто? — не сообразил верзила с плешью в виде ермолки на затылке, самый медлительный из всех телохранителей.

— Где она!? — повторил Гараев.

— А, вы об Ольге. Там, в служебном помещении на нулевом этаже.

— Тащи ее сюда!

Ольгу привели минут через пятнадцать, когда вещи были практически собраны. За три дня заточения она несколько исхудала, но выглядела не менее потрясающе.

— Собирайся, летим на юга! — велел Гараев. — Только не будь черепахой, как этот Шрэк, который тебя привел и которого за смертью посылать…

— Мне с тобой не по пути! — заявила девушка, — Неужели не понял!?

— Слышишь ты, кончита, твой путь определяю я! — в момент закипел опальный олигарх, — Давно ли ты с этим не спорила и пользовалась всеми благами цивилизации?

— Есть вещи на порядок выше!

— Есть, дура, это мыши! — срифмовал Гараев, — мыши, которые тебя сожрут в погребе на моей загородной даче в Архангельском, если ты не образумишься!

— Думаю, в Архангельском мне будет лучше, чем с тобой на югах, — сгримасничав, призналась девушка и подкрепила свое отвращение, изобразив рвотный рефлекс.

— Логичное завершение биографии потаскухи. — откомментировал Гараев, — Родилась в Архангельской области, приехала в Москву продаться подороже, сдохла в подмосковном Архангельском…

— Мне тоже нравится, — съязвила Ольга.

— Сучка, небойсь прослышала, что у меня проблемы?! Вот и решила соскочить… Ну, хоть бы пожалела новоиспеченного изгоя. Надо же. Они не оставляют мне выбора! Мне! Тому, кто лучше, умнее и достойнее этих маленьких тараканов! Считают меня ничтожеством… Они, эти наносекомые лилипутные, которых я просто вовремя не придавил! — Пены у уголков рта не было. Зато слюна обильно выделялась и разлеталась брызгами.

— Не рой другому яму. Совсем недавно ты тоже кому-то не оставил выбора и сделал из него изгоя. Он для тебя до сих пор ничтожество, а я его люблю… — слова прозвучали до простоты наивно, но более других взбесили Гараева.

— Кого?! Этого клоуна. И неделя не пройдет, как ты сделаешь аборт. Особенно, когда узнаешь, что у тебя ничего нет. Ничего! Жалко, времени мало, чтобы удостовериться воочию, как ты выскребываешь эмбрион этого кривлялы из своей колхозной утробы. А то бы я поприсутствовал на процедуре преждевременного прерывания беременности в элитной клинике. И принес бы цветы в твою отдельную палату с телевизором!

— Я три дня без телевизора и отлично себя чувствую! — гордо закинула голову Ольга.

Гараев метнул в нее костыль и заорал кинконгом, брызжа слюной и извергая гортанные звуки:

— Уберите ее отсюда! Блядь! Сука! Тварь! Все забрать! Все! Отнять все! Оставить на бобах! Ни с чем! Езжайте с ней в ее квартиру, вычистите все оттуда. Ювелирные украшения, деньги, шубы, все шмотки, все, что я ей подарил, что она на мои деньги купила! Все, выполнять!

— А с ней что делать, шеф? — поинтересовался флегматичный охранник.

— Завали ее! Замуруй! Утопи падаль!.. Отпустишь тварь голой, как только изымите все ценное из моей квартиры!

— Вашей квартиры? — не понял охранник.

— Дебил, ее, ее квартиры! У вас что, свои квартиры есть?! Тупари! — не на шутку рассердился олигарх.

— У меня есть, мне еще в армии дали… — невозмутимо ответил медведь.

— Пошел вон отсюда!

Гараев спешил. Истерика мешала сосредоточиться. Самолет прошел технический контроль на взлетной полосе. Разрешение на взлет было получено. Он поднялся по трапу на борт и оглянулся. Россия… Его никто не провожал. У него были деньги в Цюрихе, Базеле, Женеве, Нью-Йорке, Париже, Лондоне и еще в двух десятках банков и оффшоров. У него были дома в Марбелье, Сен-Тропе и ранчо в Патайе. У него был свой самолет, пятипалубная яхта и пару катеров, куча автомобилей и зарегистрированных в Европе и Юго-Восточной Азии фирм. Не было только времени…

— Куда летим, командир? — спросил пилот.

— В Таиланд, — неуверенно приказал бывший оружейный барон. — В отпуск…

* * *

Иерусалим. Город мира. Здесь пересекаются все пути. Христиане уживаются мирно с мусульманами, а старинные каменистые улочки, по которым передвигаются толпы паломников, охраняют иудеи. Я мечтал побывать там, чтобы увидеть Святыни, намного больше, чем продать там свои алмазы. Вместо того чтобы греть мое сердце, они уже давили на грудь.

Танкер пришвартовался в порту. Ко мне в каюту постучался капитан и попросил отдать алмазы ему. Он гарантировал, что так они быстрее попадут к ювелиру. Я повиновался. Капитан строго настрого предупредил меня, чтобы я не огрызался на досмотре в терминале — израильские пограничники в этом смысле дотошнее всех.

На пирсе он вручил мне тысячу шекелей наличными и мобильный телефон с местным номером. Номер я не знал, но по нему на меня должен был выйти Ицык. Тот самый Ицык, которому кэп обязался доставить мои камни.

Меня обшмонали в щадящем режиме. Наверное, потому, что я улыбался. А чего нервничать, когда ты пустой!

На ресепшене «Шератон Мориа» в Тель-Авиве я попросил консъержа отыскать таксиста, готового немедленно выдвинуться в Город Мира. Несмотря на позднее время, водила быстро нашелся. Он выразил готовность отвезти пассажира в Иерусалим и обратно за четыреста шекелей, заранее отказавшись от доплаты в случае, если мне вдруг вздумается посетить Вифлеем. Место рождения Христа располагалось всего в нескольких километрах от Иерусалима, но находилось под контролем палестинцев. История и Провидение распорядились так, что место рождения непризнанного иудеями Мессии в отличие от места его мученической смерти, было открыто для всех народов и наглухо закрыто для тех, к кому он приходил.

— Меня там разорвут! — признался рыжеволосый ашкинази-выходец из России.

Я согласился. Не с тем, чтобы его разорвали, а с тем, что его функция ограничится доставкой меня в Иерусалим и обратно. И мы поехали…

…Старый город. Городская стена с бойницами, воздвигнутая воинственными турками. Высокая и величественная. Мы остановились у Яффских ворот. Я оставил водителя на условленном месте, попросив его по моему возвращению с ночной прогулки отыскать таксиста-араба — я все же решил увидеть и Вифлеем. Он недовольно поморщился, но пообещал выполнить мою просьбу.

В городе, уместившемся на одном квадратном километре, было тихо и пустынно. Но только на первый взгляд… Из-за угла у «третьей остановки» скорбного пути, где Иисус упал в первый раз, вынырнул кучерявый низенький арабчонок, сразу распознавший во мне русского паломника. Он представился Мишей и собрался провести меня к Святой гробнице, где в одиннадцать ночи начиналась служба. Говорил он на русском отменно, знал о том, что мне интересно, очень много, а попросил за свою работу всего двадцать шекелей. Я и раньше слышал, что треть Израиля — русскоговорящие выходцы из СССР, но сейчас поразился вдвойне, подумав, причем здесь арабы. Оказалось, мама Миши была украинкой…

Я не спешил. И мой гид-волонтер меня не торопил. У «четвертой остановки» скорбного пути, где Иисус встретил Маму, и где был высечен барельеф этой трогательной и трагической встречи, я задержался.

«Как она хотела его спасти, — подумал я, — Но не могла. Как трудно было ей признать свою немощь, поверить, что жизнь ее чада не оборвется после смерти… Мать не может видеть страдания сына, даже если знает, что Он сам выбрал свой путь, и что Отец не оставит Его…»

— Место агонии Девы Марии в Храме. Я покажу алтарь… — сказал Миша, — У нее сдали нервы, когда она увидела его на кресте.

Я удивился. Мусульманин хранит христианское предание… Это подтвердило мое мнение о мусульманских завоевателях султане Сулеймане Великолепном и могущественном Салладине. Они не разрушили христианские святыни, а в Храме Гроба Господнего установили четкий порядок между враждовавшими конфессиями христиан.

— Ты не найдешь в Храме благоговения и покоя… — пророчески изрек Миша, покупая в лавке шаурму. Его действия и жесты никак не роднились с его глубокими словами.

Я не придал его словам значения, но осознал их смысл внутри храма, когда ключник открыл двери и впустил толпу паломников.

На входе я купил свечи у армянских священников, удивившись, что они продаются, а затем испугавшись — что они сразу затухли.

Сквозняк… Огонь свечей гас от ветра. Люди хотели успеть помолиться у всех алтарей, и не знали, куда податься первым делом. К армянам, грекам, католикам, коптам, сирийцам или абиссинцам? Конфессии поделили Храм на сантиметры и нарушали, к счастью весьма редко, устоявшийся статус-кво нелепыми конфликтами вследствие смешных причин.

В эту ночь у гробницы дежурили греки, на которых косо посматривали армяне. Греки-ортодоксы разбивали верующих на четверки и пропускали в тесную Гробницу по очереди. В этом был порядок. Но не было умиротворения. Душа здесь металась. Возможно, потому что для священников эти места стали обыденностью. Хотя произойти этого не должно было по определению…

Я вышел из гробницы, пытаясь отыскать в себе просветление, но с мысли сбил Миша. Он снова рассказывал что-то из вечного, опираясь на самые простые слова, но при этом, не забывая намекнуть на повышение своего гонорара. Я слушал его с трепетом, но теперь, после того, как увидел в Храме глаза служителей, не без подозрения в алчности.

Точно, для местных жителей все это бизнес. Для большинства из них эти обильно орошенные кровью крестоносцев и мусульман и пропитанные духом Мессии улочки превратились в торговые площади, а знание деталей Святого Писания — в способ изъятия денег у платежеспособных паломников. Что они при этом чувствуют?

Вот тут-то и пришло успокоившее меня просветление. Меня словно осенило. Какая разница, что они чувствуют! Даже, если ничего или только инстинкт наживы… Значит, это их удел. Их поведенческие мотивы неважны. Не беда, что они кормятся сувенирным бизнесом. Главное, что они здесь живут, а с ними живет и процветает Город.

Став естественными проводниками Откровения, они передают из уст в уста Святое Предание, пестуют легенду, которая правдивее любой исторической летописи. Становясь самозваными гидами, они делают великое дело — несут Свет Учения, им все равно какого — христианского, мусульманского или иудейского, и они даже не осознают, что возложили на себя мессианскую ношу. Они не ведают о своем высоком предначертании и оттого не возгордятся. И может быть, вследствие именно своего незнания они делают свою работу легко и непринужденно… Как всё чудесно устроено!

— Жалко, ты не попал на процессию монахов-францисканцев по Виа Долороза от Конвента Бичевания к Голгофе. А у евреев завтра шаббат. Если хочешь, можно сходить к Стене Плача и оставить в ней записку, — порекомендовал Михаил.

Я согласился, и арабчонок привел меня к иудейской святыне. Обглоданный карандаш и листочек он раздобыл так же быстро и неожиданно, как вынырнул из-за угла у «третьей остановки». А затем деликатно оставил меня наедине с моими мыслями. На самом деле, Миша заприметил еще одного разинувшего рот туриста-американца. Но откуда мне было это знать.

«Что попросить? — подумал я, — что написать на этом клочке бумаге? Чего я больше всего хочу?»

Больше всего я хотел счастья. Что это такое? Для кого-то это всего лишь алый «Бентли»…

Чего это я вдруг вспомнил про «Бентли»? Зачем Ольге Волгаевой понадобилось предупреждать меня об опасности? Она не солгала. Значит, искренне хотела помочь. Она говорила как-то странно, полунамеками… Надо бы позвонить обладательнице алого «Бентли». Обязательно…

Да… На чем это я остановился? Ах, да. Для кого-то счастье — сидеть за рулем «Бентли», для кого-то это двести пятьдесят тысяч квадратных метров на острове Фиджи, для кого-то — катер «Уинди Торнадо» или ранчо на Лазурном берегу. Для кого-то — показывать свое превосходство над себе подобными и унижать слабых. Есть те, для кого счастье — творить добро. А для меня? Сейчас, на данную секунду счастье для меня трактовалось однозначно. Счастье — это возможность вернуться домой, туда, где тебя есть, кому ждать и где тебя любят…

Я черкнул: «Боже, прости меня за мои грехи. Я благодарен Тебе за то, что жив и нахожусь на Святой Земле. Мне здесь хорошо, но позволь мне вернуться домой».

Я омыл руки, надел кипу и подошел к Стене Плача. Свою записку я просунул в неглубокую щель между тесаными каменными глыбами — ровесницами разрушенного Храма Ирода. Я знал, что никто, кроме Бога не посмеет прочитать мое послание. Оно вместе с тысячами таких же сокровенных просьб, молитв и желаний, изложенных в письменном виде на разных языках, будет напрямую доставлено в Небесную канцелярию. Почтальон придет ночью, соберет все записки и сожжет их на Масличной горе, а мне придется с нетерпением ждать ответа…

— Вы еврей? — поинтересовался у стены хасид в широкополой шляпе.

— Нет, — честно ответил я.

— Почему? — спросил он, хитро прищурив глаз.

— Так получилось, — поведал я нейтрально, без тени сожаления и одновременно без зависти.

— Вы знаменитый артист? — оценил он мою аккуратно выровненную триммером бородку, мою обувь и гламурный пиджак.

— Так, — пожал я плечами, — Скорее, мечтатель…

— Не пожертвуете сто шекелей на синагогу?

Я дал десять, и ему показалось достаточно.

Мы с моим гидом вышли наружу через Навозные ворота, и Миша указал мне путь через долину Кедрон, к Масличной горе, туда, где Иисус провел последние часы на свободе.

Кроны олив за тысячи лет искривились настолько, что приняли причудливые формы застывшей лавы. Здесь, в Гефсиманском саду, возможно, у этого самого дерева, на этой самой скале предавался агонии Спаситель, когда будущие апостолы мирно спали. Здесь Сын молил Отца, чтобы миновала его сия чаша…

И сказал в завершении своей молитвы: «А впрочем, на все Твоя воля»…

Он был и есть сильнее всех, и эта невероятная сила, основанная на Вере и Любви, подвигнула его стать слабее всех, предстать безропотной жертвой для заклания… Здесь, у тысячелетних олив, я впервые за все время моего бегства заплакал.

Миша и тут проявил деликатность. Не стал меня беспокоить, пока я не вытер слезы. Наверное, я был не прав относительно местных. Не такие уж они неисправимые коммерсанты. Просто в Иерусалиме столько всего намешано и другой работы нет. Невольно станешь экуменистом и пронырой…

На условленном месте меня ждал таксист-палестинец. Я попрощался с Мишей, бесцеремонно вытребовавшим у меня премию за ожидание в Гефсиманском саду и напомнившем мне одного пожилого таксиста-азербайджанца, и направился в Вифлеем. Туда, где Дева Мария родила Сына.

Те дома, что мы проезжали при въезде в Палистинскую автономию были наверняка дешевле, но намного красивее большинства особняков на Рублево-Успенском шоссе. На перекрестках стояли многочисленные группы полицейских с палестинскими орлами на беретах и флагом Автономии на шевронах. В руках они держали автоматы. На подъезде к базилике рождения Христа у меня проверили паспорт. Русский герб вызвал уважение.

В базилику не войти не согнувшись. Слишком мал вход. Метр двадцать в высоту. Врата замуровали общинные христиане в период турецкого владычества, дабы всадник не мог въехать внутрь. В итоге и поныне склоняет голову паломник, желающий попасть в грот, даже пеший. И только самые маленькие дети проходят через врата покорности беспрепятственно, ведь они еще не успели согрешить.

Проследовав мимо величественных византийских колонн, подпирающих мозаичные своды с фресками средневековых зодчих, я спустился в грот и увидел место, где родился младенец…

Здесь не торговали свечами. И огонь здесь не тух. Вифлеемская звезда, сверкающая серебром под светом пятнадцати лампад, исторгала тепло. Не прикасавшийся к ней не поверит. Здесь находит радость верующий праведник и не стесняется пасть на колени кающийся грешник. И слезы умиления одинаково льются по их щекам, ведь и те, и другие надеются на Бога…

Я вышел через монастырский дворик Святого отшельника Иеронима, автора «Вульгаты», латинского перевода Библии, потратившего на свой титанический труд 35 лет затворнического уединения, и нашел своего таксиста. Ночь наступила в Городе Хлеба. Пора было возвращаться в Тель-Авив.

Вернулся я глубокой ночью. На ресепшене отеля мне заговорщицки подмигнул консъерж. Я подошел к стойке, и он показал мне портфолио с проститутками.

— Предпочитаете «русских» или «сабра»?[30]

— Предпочитаю «сабра», но денег нет ни на тех, ни на других… — в каждой шутке есть доля юмора. С сожалением признавшись в своей бедности, я побрел в номер спать.

— Новая партия девочек прибыла по пустыне Негев! Очень хорошие украинки… Есть «хагигат»[31]… — расширил вдогонку свой прейскурант предприимчивый консьерж.

— Спасибо, конечно, но за украинками я поеду в Киев, а «колеса» я не глотаю — непреклонно изрек я, и оставил парня без клиента. Удивительно, на Святой земле вовсю предлагают шлюх и наркотики прямо в отеле. А на любвеобильной Кубе даже провести девушку в отель весьма проблематично. А за наркотики там расстреливают даже генералов. Святой землю могут сделать только люди…

Как все-таки чудно спится после посещения Иерусалима и Вифлеема! На свежих простынях. Без животного соседства. Как легко дышится! И как сладостно пробуждение от нежного прикосновения средиземноморского бриза.

Чашечка кофе и лососевый сэндвич в лобби взбодрили меня окончательно. После завтрака ко мне подошел сотрудник службы приема гостей и сообщил, что меня искал господин по имени Ицык. Он с поклоном вручил мне конверт и получил свои чаевые.

В конверте были авиабилеты до курортного Эйлата и отдающая тревогой записка:

«Тель-Авивская алмазная биржа сегодня сгорела. Вынужден срочно вылететь в Эйлат. Жду Вас в отеле «Роял Бич». Номер на Ваше имя забронирован».

Наутро я вылетел самолетом авиакомпании «Аркия» на побережье Красного моря, в город, с любой возвышенности которого без бинокля можно было разглядеть и иорданскую Акабу и египетскую Тобу. Как же все-таки тесно евреям!

Первым человеком, которого я увидел в холле отеля, был… Березовский. Я сразу вспомнил, как повстречал в каракасском «Хилтоне» Зюганова. Березовский почему-то показался мне хорошим знаком. Он раздавал автографы русскоязычным туристам. Остальные понятия не имели, кто это такой — актер, певец, задорный акробат или грустный шарманщик.

Борис Абрамович слонялся без дела по отелю с единственным охранником, не опасаясь за свою жизнь, с бесстрашием неуловимого Джо, которого никто не ловит. Я вдруг подумал, что если б опальный олигарх действительно интересовал наши спецслужбы, то пару спецназовцев из ГРУ, шпионов из СВР или оперативников из ФСБ без особых усилий скрутили бы живчика и доставили на транзитный иорданский берег с последующей экстрадицией в Москву…

Мои мысли насчет неуловимого Джо подтвердились ночью. Куцым фейерверком, устроенным олигархом в честь своей супруги. Даже катерок, с которого запускались в небо над бухтой ракеты, выглядел убого, не говоря о самом салюте, весьма далеком от московских представлений о роскоши, шике и блеске… Наши олигархи мельчают на чужбине. Видно надо жестко экономить, когда нет прихода.

Второй раз я увидел Березовского в лучшем рыбном ресторане города «Last refuge» — в переводе с английского «Последнее убежище». Он ел с удовольствием, выглядел бодро и любящими глазами смотрел на жену.

Я поедал лангуста и проглатывал устриц с не меньшим удовольствием, и случайное соседство со столь влиятельной в прошлом персоной российской политики и бизнеса не производило на меня никакого впечатления. Времена меняются, рокируются элиты, низвергаются правители. И только жизнь вечна. Именно за нее надо держаться, не творя себе кумиров и не надеясь на людей. Сильных только при деньгах. Слабых без них.

Ох, уж эти деньги! Мои суточные, выданные кэпом, закончились. А Ицык все не объявлялся. Его номера телефона я не знал. Похоже, трубка вообще оказалась бесполезной. Судя по всему, она была сломана, так как зарядное устройство проявило полную беспомощность в вопросе реанимации севшей батарейки. А ведь мне надо было звякнуть в Москву.

Решил позвонить из отеля. Номер мобильного Оли я не знал. Но человек, который мог помочь в этом вопросе, имелся. Я вспомнил о Цирусе.

— Игорек, это я, привет, дружище… В Израиле. Все пучком. Слушай, я по делу. Найти надо одну девушку. Ольга Волгаева. Та самая, что с Гараевым. Але… Але… Да что с этой чертовой связью!?

Стук в дверь прервал мою обличительную тираду в адрес телефонных кампаний Холилэнда.

— Я Ицык, — представился загорелый человек с благородными чертами лица, больше похожий на испанского короля Хуана Карлоса, чем на еврейского ювелира Ицыка. В руке он держал небольшой кейс.

— Слава Богу, а то я уже не знал, как я буду завтра харчеваться, — признался я.

Ицык сел за столик и попросил меня рассказать, зачем я поехал в Иерусалим, когда должен был ждать его в «Шератоне».

— Я не мог упустить возможность посетить святые места, — оправдывался я, — К тому же я ведь был на связи. Я подумал, раз мне дали телефон, значит, обязательно позвонят. Только этот телефон не фурычит. Не работает он.

— Работает… — возразил Ицык и попросил, чтобы я его показал.

Я протянул ему трубку, а он достал из своего кейса отвертку, микрометр и несколько оптических приспособлений.

Он ловко разобрал телефон и высыпал на стол алмазы. Оказывается, все это время камни находились при мне. Он колдовал над ними со своей лупой минут двадцать. Так самозабвенно, что я не решился его отвлечь. К тому же зазвонил телефон. Это был Цирус.

— Как ты нашел мой номер?

— Ты забыл, где я работаю.

— Игорек, помоги отыскать Волгаеву Олю…

— Это я расслышал. У меня есть более существенная информация. Гараев для тебя больше не опасен. Можешь возвращаться домой.

— Ты меня разыгрываешь?

— Я просто в силу своей служебной осведомленности узнаю о таких вещах как минимум на сутки раньше телевизионщиков. Хотя они уже знают, что мое ведомство арестовало бежавшего из страны Гараева в Таиланде. Ему инкриминируется незаконная торговля оружием по всему свету. Экстрадиции требуют Штаты. Его сдали с потрохами!

— Мать честная! — не верил я своим ушам, но вспомнив свободно разгуливающего по Эйлату Березовского, спросил, — Но он же может откупиться?

— Только, если все отдаст. В этом случае он совсем не будет тебе страшен.

И я снова вспомнил Березовского. Он и впрямь не выглядел таким страшным, как его малевали у нас. Я поблагодарил Цируса за радостное известие и положил трубку.

— Вы богатый человек, — наконец изрек Ицык. В ответ я спросил:

— Есть ли здесь русскоязычный телеканал?

— Девятый, но мне нравится RTVi… — поведал ювелир, и я включил телевизор.

Все каналы освещали факт задержания в Таиланде русского оружейного барона, и этим арестованным бароном был не кто иной, как Вадим Гараев. Моя задница была спасена.

— Мне бы домой? — жалобно посмотрел я на Ицыка.

— С такими деньгами я бы поехал на Карибы… — заверил мой визави.

— Я там уже был… А сколько Вы дадите мне денег.

— Хватит на роскошную свадьбу, свадебное путешествие и месяца три безбедной жизни. Тысяч тридцать. Не шекелей. Американских долларов. Вы довольны?

— Доволен ли я? Я счастлив… Тридцать одна, — неожиданно даже для самого себя отрезал я, памятуя, что нахожусь на торговом Востоке, и беря пример со своего иерусалимского гида-арабчонка Миши.

— Согласен, — незамедлительно принял мое предложение Ицык, — Мазаль у-браха, что в переводе с иврита означает «Удачи и благословения». Скрепим нашу обоюдно выгодную сделку рукопожатием.

Мы пожали друг другу руки, после чего я добавил:

— А жениться мне незачем. Уже женили один раз. Даже кольца были. Алюминиевые. Такие же бутафорские, как и сама свадьба. Если и надумаю создать настоящую семью, то предпочту свадьбе венчание. Обязательно в Иерусалиме.

— А вы, молодой человек, никого не ищите. Мы все время ищем чего-то, а камушки, вот такие чистые, как эти, прямо под ногами валяются. И мы их не замечаем. Так я повстречал свою Рахель. Спустя три года совместной работы на бирже. Мы просим Бога явить чудо, а сами ведь не поверим в него, даже если увидим.

— Почему не поверим?

— Потому, что нам его уже явили. И не один раз. А мы все не верим.

— Вы правы.

— А желание обвенчаться в Иерусалиме я приветствую. С меня подарок — обручальные кольца с бриллиантами. Это мой бонус и свадебный подарок. Мазаль у-браха! — повторил он.

— Спасибо. Где здесь ближайшая авиакасса?

* * *

Алый «Бентли» притормозил у центрального терминала аэропорта. Из него вышла скромно одетая блондинка. Ее простенькая одежда никак не стыковалась с роскошным видом ее автомобиля. Просто человеку, проводившему изъятие всех ее пожитков и выселение ее из квартиры, ничего не сказали о «Бентли», а дозвониться до Вадима Аркадьевича, чтобы не городить лишнего и уточнить действия, он не мог. На связь не выходили и приближенные босса. Поэтому исполнитель решил повременить. Лишить молодку транспорта можно было и позднее. Для этого понадобилось бы пара смышленых грузин и одна линейка…

К девушке подбежал промышляющий на аэровокзалах цыганчонок, сделал в ее честь акробатический кувырок, пожелал здоровья, счастья, семейного благополучия и ребеночка.

Ольга всегда проходила мимо попрошаек, но тут не стала скупердяйничать и всучила цыганчонку сто рублей. Мальчишка почесал свои слипшиеся кучеряшки, отбежал в сторону и сделал сальто. Девушка ему очень понравилась, а у цыган только с поздним прерыванием беременности никак, с ранним половым влечением там все в порядке.

…Россия встретила пасмурным небом, что особенно порадовало после пекла Каракаса и зноя пустыни Негев. На выходе в зоне прилета атаковали легионы таксистов, от которых пришлось отбиваться. Я был дома!

Меня никто не должен был встречать. В целях экономии я собирался добраться на попутке до центра, заехать на прежнее место работы, в казино с тем, чтобы повидать старых приятелей и спросить насчет работы. У меня хоть и были деньги, но называть эту сумму баснословным состоянием я бы не стал, особенно учитывая среднюю стоимость квадратного метра в Первопрестольной. Мне бы хватило только на прихожую в хрущевке. С ковриком и ложкой для обуви на гвозде. На зеркало я бы уже не потянул, а шкаф-купе уполовинил бы мою суверенную территорию.

Кто бы мог подумать… Ольга Волгаева собственной персоной. Она шла навстречу. Нет, она самоотверженно бежала. Не меня ли она так спешила встретить? Так спешила, что пробежала мимо…

— Куда путь держишь?! — крикнул я ей в след, и девушка сошла с дистанции.

— Тебя встречаю, — сказала она.

— Приятная неожиданность, — без фанатизма произнес я.

— Ты мне не рад?

— Но почему же…

— Могу тебя подвезти, — предложила она.

— Надеюсь, бесплатно?

— От платы я бы не отказалась. Осваиваю новые профессии.

— А что со старыми, завязала?

— Люди меняются.

— Когда ломаются…

— Или когда собираются сделать новых людей…

— Для этого нужно как минимум обзавестись единомышленником.

— Иногда это получается у людей с противоположным мировоззрением.

— По пьяне?

— Да нет.

— Значит, по глупости…

— Иногда самая большая глупость в жизни оборачивается самым мудрым поступком.

— Какие метаморфозы, надеюсь, они произошли не под воздействием метамфетаминов…

— В моем положении это неприемлемо.

— Во даешь! Ладно, вези, разберемся.

Мы вышли из здания, и она вдруг занервничала.

— В чем дело? — спросил я.

— Машины нет. Блин, Гараев…

— Угнали, что ли. Ты где ее поставила? И причем здесь Гараев?

— При том, что он распорядился перед отъездом оставить меня ни с чем.

— То-то я смотрю — у тебя в руках нет привычного "Верту — сигнече".

— Внимательно смотришь?

— Да, и признаков будущей мамы пока не наблюдаю.

— Молодец… — обиделась Оля.

— Значит, мы теперь оба нищие. Но у меня хоть есть телефон и я могу заявить об угоне по 02…

— Тетенька! — выскочил из ниоткуда шустрый цыганчонок. — Я знаю, где ваша машина. Красная «Бентли» — это же ваша машина?

— Где? — синхронно выпалили мы.

— Ее забрал эвакуатор и отвез на штрафстоянку. Вон туда! — показал мальчуган, и мы двинулись в указанном направлении.

Мы быстро отыскали «алую красавицу», но лично меня поразило, что она присоседилась с «белым уродцем», до боли знакомым стареньким «Опеле». Без сомнения, номера на бампере и потрепанный вид колымаги, явно свидетельствовали о том, что это машина принадлежала Валико. Моего брата. Человека, который меня спас и которого из-за меня убили.

Я не подал виду, когда к нам подошли сотрудники стоянки с сонными лицами опоссумов, скрещенных с коалами, и потребовали сперва оплатить штраф в отделении милиции, а потом забрать свою собственность.

— Не горячитесь, ребята. Запишите данные владелицы, а я оставлю вам три тысячи. Думаю, вы договоритесь с ментами без нашего участия. А мы поедем — просто очень спешим… — предложил я, не представляя, как уеду отсюда в отделение без осмотра машины Валико.

На удивление, коррупция за время моего отсутствия не исчезла. Сторожа пошли навстречу, и Оля отправилась к ним в будку расписываться в получении транспортного средства.

Ее не было минут пятнадцать. Этого времени мне хватило, чтобы обнаружить в салоне «Бентли» стальную клюшку для гольфа и вскрыть с ее помощью багажник «Опеля»… Когда я увидел блестящий глянцем красный пакет с логотипом «Камеди», то понял — я сказочно богат.

Оля подвезла меня до Нового Арбата. Я поблагодарил ее за проявленную заботу и вышел из машины. Движение было плотным. Машины сзади сигналили. Давили своим авторитетом два «Ауди» с мигалками. Краем глаза Ольга смотрела мне вслед, но вынужденно утапливала педаль акселератора. Расстояние между нами увеличивалось. Скоро мы потеряли друг друга из виду. Судьба разъединила нас на безденежную обладательницу «Бентли» и пешехода-миллионера.

Никогда не был миллионером… Каковы ощущения? Первый позыв — спрятать деньги. Второй — потратить деньги. Третий — приумножить капитал. И нет даже мысли вернуть чужое состояние. Это мои деньги! Я шел по Новому Арбату, бывшему московскому Лас-Вегасу, где теперь не горел неон, и вывески бывших казино источали запустение. Проходя мимо бывшего места работы, я неожиданно запел свою коронную песню:

Я иду, я бреду, я по Новому Арбату

Я брожу, нахожу, захожу в казино, ребята!

Здесь застывает в жилах кровь,

Здесь не выиграешь любовь!

А что дальше?

Ты не услышишь ничего, кроме фальши.

Снег ложится, простудится,

Можно даже на Арбате заблудиться.

Если бродишь ты один.

Адреналин — теперь мой господин.

А что дальше?

Ты не услышишь ничего, кроме фальши.

Ждет удача-госпожа, иль зарежет без ножа,

В ее объятьях согревается душа,

Ты с ней выигрываешь вновь

И незаметно удаляешься от станции «Любовь»…

* * *

Памятник из гранита «габбро» с барельефом друга появился на Ваганьковском кладбище не сразу. Только теперь, когда я вернулся, художники-каменотесы отшлифовали массивную глыбу, в считанные дни, исполнив заказ нетерпеливого богача.

Надгробие само по себе чем-то напоминало Валико. Большое, мощное и несокрушимое. Под зеленой мраморной плитой с белыми прожилками лежал мой брат. Он мирно спал. И стоит только его позвать, он моментально встанет, отшвырнув и плиту, и надгробие. И, возможно, обидится, что я не поместил на памятник его дивный портрет.

— У меня просто не было фотографии… — попросил я прощения и сообщил другу приятную новость, — Я не случайно не захватил букет. Ты бы меня не понял. Но сам знаешь — женщины своевольны. Если они что-то задумали — их не особенно остановишь…

Со мной к могиле пришла одна певица. Она держала в одной руке букет, а в другой маленькую ладонь своего ребенка. Машина ждала на обочине. Там, в салоне, плакал новоиспеченный гражданин — недавно появившийся на свет ее второй сынишка.

Известная певица положила на плиту букет из алых роз, постояла минутку, попрощалась со мной и с Валико и пошла к мужу.

— Пока, Алика. И спасибо, что нашла время, — поблагодарил я.

Мы остались вдвоем с Валико. И тут я ощутил мини-землетрясение, спровоцированное большой претензией немаленького человека.

— Так значит!? Для тебя ведь старался! Не надо на меня наезжать, — отбивался я, — Она сама напросилась, когда я рассказал, что ты временно переместился в лучший мир… Прости меня, брат…

Я погладил надгробие и поправил букет. Как мне хотелось разделить свою радость и поделить наше состояние…

* * *

— Мне сказали, ты на третьем месяце… Еще не делала узи? Уже можно определить пол будущего ребенка почти со стопроцентной гарантией. Почему интересуюсь? Насколько я помню, ты сама утверждала, что это мой ребенок. Не отказываешься?! Это радует. Сын говоришь? … Если не возражаешь, мне надо с тобой встретиться, кое-что обсудить. В двух словах не получится. Ну, хорошо, если ты настаиваешь. Мне надо утвердить с тобой имя будущего ребенка. Я бы хотел назвать мальчика именем друга. Не могу этого требовать? Это почему же? Жена должна слушаться мужа. По закону — ты моя супруга. Свадьба уже была, на нее тратиться не надо. Это кто скупердяй? Я?! Я готов потратиться только на венчание…

Чартерный «Боинг» поднялся в небо. Большая часть его пассажиров поддалась моим уговорам отправиться в Иерусалим, повинуясь желанию убить двух зайцев разом и совместить мое венчание в Вифлееме с православным рождеством. Некоторые соблазнились возможностью развеяться большой кампанией в древней Яффе и курортном Эйлате, другие ехали не столько на венчание, сколько на грязи Мертвого моря. Были и те, кто летел исключительно на работу — пиротехники, световики и специалисты саунда. Звезды и свадебные генералы откликнулись на приглашение благодаря перспективам будущих совместных проектов. Настоящих друзей было раз-два и обчелся. Но главное — рядом была моя мама. А в салоне лайнера витал веселящийся дух моего покойного отца. Ведущим вечеринки после церемонии венчания я видел только Валеру Закутского — закадычного друга еще по КВНу и коллегу по «лотерейной мафии».

Сюрпризы начались уже в Тель-Авиве. Флэшмобер Зеленгольц не рассчитал с креативом, а вернее застопорился на старой идее, и долго доказывал сотрудникам службы безопасности аэропорта имени Бен-Гуриона, самого безопасного с точки зрения защиты от терроризма, что его чемодан, забитый под завязку воздушными шариками с изображением Ахмадинежада, не имеет отношения к его политическим взглядам.

Это-то и насторожило… Солдаты ЦАХАЛа[32] не вняли поручительствам сотрудника российского отделения Интерпола Цируса и препроводили возмущенного Зеленгольца в специальную комнату, где раздели до трусов, с удивлением обнаружив и на них тот же портрет. Вызволять Мишу из рук подозрительных секьюрити было бесполезно. Неизвестно, каких трудов ему стоило доказать Моссаду[33] свою принадлежность к ортодоксальному еврейству и лояльность к государству Израиль в целом, но шарики ему так и не вернули.

Его затея пристроить свою акцию, приуроченную без моего ведома к моему венчанию, в самые посещаемые интернет-блоги за счет тысяч лопнувших шариков с одиозным ликом Ахмадинежада, с треском провалилась. Это порадовало не только израильские спецслужбы, но и меня. Я никак не планировал превращать свое венчание в промоушен чужих идей, от которых веяло душком плагиата. О’к, назовем это кавер-версией. Слава Богу, на венчании в Вифлееме Миша Зеленгольц не мог оказаться по определению и по материнской линии.

Венчание прошло без него. Хотя ювелир Ицык почтил нас своим присутствием. Возможно, потому что его внешность, аристократический лоск и осанка истинного кабальеро роднила его с представлениями палестинцев об испанских рыцарях, запечатленных на мозаичных фресках самых древних христианских церквей. Стражи порядка обеих противоборствующих сторон не требовали у него паспорт ни при въезде, ни при выезде из зоны отчуждения. Хотя вряд ли бы он признался местной полиции, что имеет двойное гражданство — Нидерланды были второй родиной Ицыка. Именно из Голландии он доставил обещанный во время моего первого визита подарок — обручальные кольца из белого золота с бриллиантами, отшлифованными огранщиками в стиле «раунд» и закрепленные в матовых крестах из желтого металла.

Русские церковники не смогли отвлечься от подготовки своих помпезных риз, золоченых омофоров и куколей к крестному ходу. Предлагать деньги в такой день мы не осмелились. Понятное дело — предпраздничная суматоха, теле-трансляции, толпы паломников… А тут мы со своей проблемой. Мы не обиделись, Нас с супругой короновал скромный греческий священник.

Базилика рождения Христа в этот день была переполнена. Но нам повезло, что наткнулись на сердобольного монаха по имени Николас, вошедшего в наше положение. Помогли и палестинские полицейские — провели батюшку и молодоженов прямо в грот вместе с мамой и посаженным отцом.

Святой отец молился и возвещал на греческом, но смысл был ясен.

Я поклялся сохранить верность своей избраннице во все отпущенные мне дни, чего бы это мне не стоило, быть рядом с ней и в радости, и в печали, во здравии, и в болезни. Да не разлучит нас людская зависть. Да не будет под силу злодею разъединить сердца, скрепленные на небесах. Поклялась и она. Батюшка окропил нас святой водой из Иордана, мы обменялись кольцами, поцеловались сначала сами, а затем поцеловали руку освятившему наше осознанное решение батюшки.

На вечеринке в сказочной Яффе, облюбованном не только крестоносцами, но и Наполеоном, по признанию старожил, давненько не было мероприятия масштабнее нашего. Узкие улочки с захоженными до идеальной полировки ступенями и факелами вместо фонарей, видели филистимлян, мамлюков и англичан. Но в качестве завоевателей. Русские просто гуляли. Яства, раскинутые по столам под шатрами на вымощенной площади, не уступали гастрономическим изыскам бежавшего из Яффы французского императора. А наш фейерверк, на который гости и местные любовались с набережной, по зрелищности не уступил бы праздничному салюту в честь дня независимости.

Ночью мы поехали в Город Мира. Там мы поднялись вдвоем на самую высокую точку обзора из церквушки францисканцев Доминус Флавит. Золотой купол мечети Омара, колокольни городских церквей, кварталы Иерусалима — мы смотрели на все это великолепие, осознавая, что счастливы, но помня слова Иисуса, произнесенные именно в этом месте:

«… и не оставят в тебе камня на камне, потому что не признал ты момент, в который тебя посетили».

И разрушен был Храм. И разбиты стены великого города. И снова выстроен и сызнова сравнен с землей. Расколоты воздвигнутые из камня и покрытые золотом мощные стены. Как надеяться на их крепость? Не подобны ли они непрочным основаниям карточного домика? Он легко падет от слабого ветерка и сгорит от спички.

Но ведь Иерусалим — не карточный домик. Не колос на глиняных ногах. Не хрупкая башня на зыбком фундаменте. Не изваяние на размытом песке. Город стоит до сих пор. Он вечен как необъятно прощение Бога.

Может ли человек уподобиться Создателю хотя бы в прощении? Скорее всего, нет. Есть на Земле вещи, неподвластные силе человека. Есть города, которые не может разрушить никакое оружие. Там не обязательно жить, там просто нужно строить свои дома. Дома не из кирпича и бетона, и уж конечно не из игральных карт. А из веры в чудо — материала, несгибаемого временем и не имеющего цену. Кто-то скажет — мечтатель… Я соглашусь, ведь мечтать — значит планировать!

— Что-то мы совсем заблудились, — взял я за руки свою жену. — Может нанять проводника?

— Достаточно карту купить… — придумала она.

— Думаешь, карты будет достаточно? — усомнился я, но тут же вспомнил слова из песни собственного сочинения, открывающей мое «Честное шоу» — гордость моего покерного креатива. В этой песне были строчки с призывом к игрокам:

Мы любим развлечения, ходим в кино,

Играть тоже, слава Богу, не запрещено!

Но главное, чтобы покерная комбинация

Не ввергла в социальную изоляцию…

Играй, отдыхай! Но помни о любви,

Лишь она может реально мир спасти!

Не тревожься, время «Ч» наступает,

Карта твоей судьбы сыграет…

Однако к текущему моменту больше подходили другие строки из той же песни:

Не надо спешить никогда,

Ведь жизнью управляет судьба…

И только она знает наперед,

Что будет с тобой —

Падение или взлет.

Поэтому многие на судьбу ссылаются,

Даже у сильных руки опускаются…

Мы думаем ничего нельзя изменить —

Неправда! Достаточно карту купить!

Кто бы мог подумать, что произнося речитатив о том, что достаточно купить карту, речь могла идти о карте Иерусалима. Теперь я в этом не сомневался.

Эпилог

Менеджер ресторана выездного обслуживания «Фламинго» потирал руки. Он прикидывал в уме проценты, светившие ему от выручки с масштабного барбекю в долине у подножия горы Авила.

Фуршет на природе был рассчитан на тысячу приглашенных и по слухам имел весьма политизированный повод. Сторонники генерала Диего Кальдерона — заказчика банкета, собирались широко отметить фиаско Уго Чавеса на последнем референдуме. Никому не хотелось думать о том, что Чавесу ничего не мешает назначить еще один, такой же плебисцит и выиграть его.

Продукты — не проблема. Мясо и овощи доставили одномоторным самолетом из Парагвая. Сложнее дело обстояло с обслугой. Официанток пришлось рекрутировать в авральном режиме. Позвали даже тех, кто не имел опыта работы. Брали буквально с улицы, обещая достойное вознаграждение и гарантированные чаевые.

— Приходилось когда-нибудь работать официанткой? Хоть в "Макдоналдсе"? — спросил очередную кандидатку менеджер-очкарик.

— Кем только не работала. И официанткой тоже… — ответила красавица-тригенья.

— Вот и отлично! — обрадовался исполнитель симпатичной работнице, — Будешь разносить блюда и напитки ВИП-гостям на террасе и в доме.

— У меня проблема. Не на кого оставить ребенка… — посетовала молодая женщина.

— Сколько лет ребенку?

— Скоро одиннадцать. Совсем уже взрослый мальчик. Он будет вести себя тихо. Позвольте взять с собой — будет помогать поварам на мангалах.

— Если б не такая запарка, и ты не была такой красоткой, в жизни бы не разрешил. А так — пусть едет. В автобусе сядете на заднее сиденье. Наша фирменная одежда тебе пойдет. У гостей слюнки потекут не только от нашего гриля, но и от нашего персонала!

Бизнес-элита, зарубежные мажоритарии нефтяных месторождений, акционеры СМИ, раскручиваемые ими профсоюзные деятели и студенческие лидеры, алькальды нескольких штатов и даже бывшая супруга Чавеса — здесь были те, кто так или иначе боролся за возвращение минувших в Лету времен.

Марки автомобилей на паркинге возле ворот и целый батальон секьюрити свидетельствовали о принадлежности прибывающих гостей к сливкам общества. Очевидно было и то, что привилегированные классы сплотились перед угрозой ползучей национализации. Когда людям есть, что терять, они обычно не высовываются. Но так происходит только до поры, до времени. Перед лицом экспроприации собственники сколачивают фронду.

Играла музыка. На гриле жарилось мясо. Вдоль забора по периметру рва с прозрачной водой бродил настоящий лев. В бассейне плавали громадные морские черепахи вперемешку с маленькими акулами — «литл шаркс», скатами и людьми. Пловцы, нанятые в барриас, старались не прикасаться к морским животным, ведь им приказали плавать с улыбкой. А как улыбаться, если тебе ненароком оттяпают палец? Пловцы находились в воде в качестве спасателей, готовых выловить и вытащить не в меру «принявшего на грудь» гостя, если пьянчужка умудриться свалиться в бассейн или окажется в нем с посторонней помощью.

На помосте танцевали победительницы карнавала в Рио-де-Жанейро. Бразилианки устроили «самбодром» прямо у воды и не забывали строить глазки богатым сеньорам в смокингах. Они не хуже венесуэлок разбирались, чем отличаются владельцы вилл от жителей фавел. Официантки разносили подносы с чилийским вином, мексиканской текилой и ямайским ромом…

Сеньор Кальдерон как радушный хозяин встречал гостей. Кому-то кланялся, кого-то обнимал, всем улыбался и подмигивал. Он был в генеральском мундире с бесчисленными рядами наградных колодок, в белых кожаных перчатках, с изящным жезлом в руках. Львиная голова была его родовым знаком. На фронтонах всех его ранчо, на крышках его сигарных хьюмидоров и на наконечнике жезла огнегривый лев демонстрировал свои острые клыки. Противостоять Чавесу могла только сила. Оппозиция, вожди и авторитеты которой собрались под крышей Диего Кальдерона, видели цементирующую силу пока только в генерале. Сломить ее «чавистам» не удастся! От голи из гетто генерал и сам отобьется. А со спецслужбами он договорится, а не договорится — станет мучеником, знаменем борьбы, поводом для гражданской войны! Гости пребывали в эйфории, повторяя про себя: "Чавес не вечен…"

Каждому из них было куда бежать, но большинство надеялось, что бежать будут от них. Окрыленные успехом и перманентными финансовыми подачками молодые «вожди» студентов и «глашатаи» рабочих без устали слонялись между кружками собеседников на вилле генерала, соревнуясь друг с другом только в цифрах. Студенты заверяли спонсоров, что в случае необходимости выведут на улицы сотни тысяч, а профсоюзные бонзы грозились согнать на авениду маршала Сукре миллионы.

Публикация письма сумасшедшего команданте Корсо, покончившего с собой в тепуях канаймы, никак не повлияла на рейтинги Диего Кальдерона. Ангажированность газетенки ни у кого не вызывала сомнения, а почерк всегда можно подделать.

К тому же обвинения в убийстве слуги на ранчо генерала были косвенными. Автор предсмертной записки был наверняка уверен лишь в том, что убитый парень по имени Энрике не имел злого умысла, а так же в том, что собственноручно подбросил ему оружие. Какая чушь! Ни мотивации, ни подозреваемых, ни свидетелей. А Корсо мог себя и оговорить, а заодно подставить уважаемого сеньора Кальдерона. На какие только ухищрения не идут чависты, чтобы опорочить лидеров оппозиции!

На фоне признаний в и укрывательстве преступления, откровения Альберто Корсо по поводу причастности Диего Кальдерона и ЦРУ к диверсии на мосту в Сьюидад-Боливаре выглядели еще более бездоказательно. И только вдове Энрике красавице Мерседес все было ясно, как белый день. Она зачитала публикацию до дыр и пересказала ее смысл маленькому Бачо:

— Здесь говорится, что твой папа не был грабителем, что его убили ни за что. Он был самым хорошим на свете человеком, а убили его плохие люди…

— Я знаю, — отвечал Бачо, и на его глазах наворачивались слезы.

У Мерседес было что продать — алмазы оказались очень ценными. Огранщик Рикардо заплатил ей за камни приличную сумму. С этими деньгами она явилась к тем самым бандитам, которых всякий раз грубо выпроваживала из своего дома в дни зарплат.

— Чего тебе, женщина? — спросил ее король квартала, золотозубый гангстер с наколкой «Мало Ноче»[34] на всю шею, уже успевший отсидеть и при старых, и при новых властях. — Совсем недавно ты прогнала моих «чиканос» и оскорбила при них меня, а теперь пришла просить помощи, хочешь, чтобы я отомстил за твоего мужа?

— Я пришла по делу, — в ее словах не было и толики заискивания, — Продай мне сильнодействующий яд и пистолет с глушителем.

— Ты сама хочешь расправиться с убийцей Кике? Ты знаешь, кто это сделал?

— Моего мужа звали Энрике. А я пришла не на допрос, а по делу. У тебя есть то, что мне надо?

— А у тебя есть, чем за это заплатить?

— У меня есть больше, чем для этого нужно…

— Пистолет, яд — дело нехитрое… Тебе понадобится профессионал. Не заключить ли нам контракт? Если тебе не хватит денег, мы сможем договориться. Ты ведь теперь вдова…

— Предлагаешь обручиться?

— Почему бы и нет. Мы подходим друг другу — Бони и Клайд, бесбашенная пара гангстеров!

— В твоем рту слишком много золота — я все время буду думать, как бы его продать. Достаточно маленькой сделки. Ну что, ты согласен.

— Амиго, принеси пушку и цианид… — приказал мафиози.

…Время на вечеринке тянулось медленно. Куда-то запропастился Бачо. Мерседес предупредила сына, чтобы он никуда не отходил от мангалов и сторожил мамину сумку…

Генералу представили нового сотрудника посольства США взамен мисс Браун, которая по официальной легенде была переведена на другую ответственную работу в госдеп. Дон Кальдерон высказал свою точку зрения по поводу эмансипации, против которой ничего не имеет против, но признался, что предпочитает женщин, далеких от политических ристалищ.

— Генерал, а что Вы думаете по поводу планов Бразилии вступить в военный союз с Чавесом. Не считаете ли Вы это попыткой создать противовес Североатлантическому Альянсу? — изрек свое предположение янки.

— Я Вас умоляю. Не смешите меня… — ухмыльнулся сеньор Кальдерон, — А если в военный блок к Чавесу попросится Лукашенко, Штаты что, вывесят белый флаг?

— Аргентина точно попросится. Это дело времени. — дополнил свой многозначительный прогноз американец.

— Вот и я говорю, надо было не Багдад бомбить, а Каракас! — резюмировал генерал.

— Весьма не патриотично…

— Зато прагматично.

Во время непринужденной беседы с американским эмиссаром к генералу подошел человек с гарнитурой в ушной раковине, он что-то сообщил сеньору на ухо, после чего дон Диего немедленно оставил гостей на зеленой лужайке и направился в сторону дома.

— Мои собачки, мои крошки… — приговаривал он, ускоряя шаг, и в конце концов, перешел на бег.

У крыльца лежали две бездыханные собаки — гордость его питомника.

Генерал склонился над отравленными тушками, снял перчатку и провел ладонью по складкам вокруг собачьей шеи.

— Найти, кто это сделал, — тихо вымолвил он, закатив глаза. Его взгляд устремился не ввысь, а внутрь, в глубину его сути, туда, где покоилась месть, обрученная с неуемной жаждой власти. Колумбийские «парамилитарес» и секьюрити бросились в мониторную. Генерал проследовал за ними.

— Этих павлинов ряженых мне не надо показывать. — злился Кальдерон, — Обслуга. Незаметные халдеи… Стоп. Вот эта официантка. Чего она так суетится? Только тихо… Приведите ее ко мне. Тихо, я сказал.

Мерседес, обезумевшую от исчезновения Бачо, окликнул тяжелый мужской бас:

— Вы забыли поднос с фуагрой…

— Да, — только и ответила женщина. Но ей не велели беспокоиться, взяли под руки и препроводили в ранчо.

Она стояла в просторном холле одна. Вскоре в комнате появился генерал Кальдерон и попросил охрану оставить их наедине. Колумбийские наемники обыскали Мерседес, подали знак боссу, что она чиста, и удалились.

— А я ведь узнал тебя, женщина. Это ты приходила со своим ублюдком на другой день после того, как твой муженек попытался меня ограбить.

— Энрике под страхом смерти не покусился бы на чужое… — Мерседес вытерла руки о форменный фартук и добавила, — На всем белом свете не было ни одной причины, по которой мой Энрике должен был умереть сейчас, когда в нем так нуждается его сын и его жена.

— Этот придурок вечно мешался под ногами. Это свойственно необразованной черни.

— Поэтому он хотел выучить своего сына, чтобы надменный убийца не смел называть его чернью!

Дон Кальдерон ударил Мерседес жезлом. Он рассек ей глаз, но она выпрямилась как гутаперчивая гимнастка и плюнула сеньору прямо в лоб.

Бачо все слышал. Он хотел защитить свою маму, но очень боялся выйти из туалета. В его руках был пистолет с какой-то насадкой на дуле, но он не знал, как правильно им воспользоваться и выстрелит ли он, если изо всей силы нажать на курок. Он посчитал себя трусом. Потому что не вышел, когда злой дядя ударил его мать. Но больше — потому что он фактически наложил в штаны от страха. Но совсем чуть-чуть. Так как основную часть своего страха он все же выложил в белоснежный унитаз.

— Тварь! — генерал смахнул плевок со лба и заорал, — Ты хочешь узнать, как все было?! Только учти — твой Кике тоже поплатился за то, что слишком много узнал! Все случилось здесь, на этом самом месте. Он решил сходить на мой унитаз и услышал не предназначавшуюся для его ушей информацию. Мои люди открыли дверь… Вот так! А это еще кто!? — удивился сеньор Кальдерон, уставившись на мальчугана без штанов.

Это выражение лица сохранилась на лице генерала и после глухого выстрела из пистолета. Бачо нажал на курок только один раз, попав в то самое место, которое его мама пометила плевком. Во лбу Диего Кальдерона образовалось бардовое пятнышко, и он рухнул на пол. Охрана никак не отреагировала на звук, предполагая, что дон Диего усердно «обрабатывает» своим жезлом отравительницу своих собак.

— Мама, это я подбросил собакам отравленное мясо и украл пистолет. Я не хотел, чтобы ты стала убийцей…

— Тихо, мой маленький. Ты чего без штанов? — плакала Мерседес.

— Мамочка, только не ругайся, я чуть-чуть обкакался, — с дрожью в голосе прошептал Бачо.

— Я поняла. — Она мигом сняла с сына испачканные трусы, засунула их в фартук бумагу и застегнула пуговицы на его брюках. — А теперь пора отсюда выбираться. Выйдем через террасу. Там есть спуск, по тропинке прямо к нашему гетто.

— Постой, а куда девать пистолет? — уже успокоился Бачо, почувствовав себя героем. В его глазах появилась наивная удаль.

Мерседес взяла в руки оружие и бросила в воду с переработанной пищей Бачо.

— Сейчас, мама, — остановил ее Бачо, — Папа говорил, что за собой надо обязательно смывать. — Он нажал на кнопку, и вода из сливного бочка поглотила нечистоты, закрутив их юлой в занимательном водовороте. Бачо даже засмотрелся, забыв о том, что секундой раньше единственным его желанием было отсюда выйти.

Мерседес потянула его за руку, и они помчались к террасе. Они продвигались сквозь толпу, не обращающую на них внимания, и скоро очутились у спуска.

— Ты куда?

Мерседес в испуге оглянулась. Это был менеджер ресторана.

— Домой.

— Ты чего, у нас рук не хватает, а ты домой? Ничего не украла?

— Мне чужого не надо. Просто устала.

— Что мне с вами делать!? — покачал головой менеджер, — Уже третья бежит с продуктами. Вы что, голодаете, что ли? Или клептоманки?

— Да пошел ты! Я же сказала, что мы не воры!

— Ну, и черт с тобой.

— Со мной только маленький чертенок, — посмотрела она на Бачо с любовью, и они побежали вниз через долину к своему убогому гетто.

— Мама! Теперь меня будут ловить? — спросил на бегу запыхавшийся мальчишка.

— Ты ничего плохого не сделал, — отрезала мать.

— А может нам спрятаться? — все же предложил Бачо. — Например, у бабушки.

— Лучше вернуться домой, — заключила Мерседес. — В гетто наша крепость. Сам знаешь, там полицию днем с огнем не сыщешь. — Это наш дом.

— Хорошо, когда есть куда вернуться… — вздохнул маленький Бачо.

Спустя год к их кварталу подвели выделенную линию электричества. Жителям больше не было нужды подсоединяться к городскому кабелю. А к рождеству в доме Мерседес и Бачо заработал водопровод.

И через год, и через два, и даже через много лет не было в гетто мальчугана авторитетнее маленького Бачо. Его уважали за то, что он лучше всех рисовал граффити. А еще его побаивались. За то, что его боевая мама наводила ужас даже на местных «чиканос». Стукачи поговаривали, что убийство генерала Кальдерона — ее рук дело. Но кто в барриас верит стукачам?!

От автора

Есть ли герой рядом? Свят ли на самом деле юродивый? Действительно ли не продажен политик? Только гипертрофированный комикс с полярными злодеем и героем даёт однозначный ответ. Реальность насыщена полутонами. Зло зачастую коллективно, так же как система, его побеждающая. Но как же хочется повстречать героя-одиночку, когда садится солнце, и мы попадаем в

Город теней, город разбитых фонарей…

Наступает ночь, время закрытых дверей.

Страх гонит людей от царствия тьмы,

Страх прячет сердца от необъявленной войны…

Долго ждали люди рождения героя,

Который планы тьмы в одно мгновение расстроит.

По преданию герой появится один,

Он за рулем, автомобиль «Астон Мартин».

Люди боятся мегаполиса безумия,

Банды негодяев выползают в полнолуние!

Коррупция — их союзник единственный,

У них появился противник таинственный.

Это Бетмен, народа друг? Нет!!!

Это человек-паук? Нет!!!

Может, это Буратино? Нет!!!

Значит, это Чиполино? Нет!!!

Кто же новый супермен, а? Фронтмен!!! Фронтмен!!!

Законы жанра диктуют литераторам и кинематографистам мыслить в плоскости характерных персонажей, харизматичных и не склонных к компромиссам «бетменам», не чуждых трогательной любви и переполненных состраданием к беззащитным. Я называю таких героев «фронтмены». Фронтмен всегда впереди. На сцене, в политике, на войне…

Мужчина на фронте — это и есть фронтмен. Он может иметь статус мелкой сошки, популярность шоумена или привеллегии главы государства, но так или иначе он ввязался в Игру под названием Жизнь. Он в эпицентре событий. За шоу наблюдают зрители! Их не проведешь, они разберутся, даже если сначала запутаются. Люди расставят по местам все экспонаты, присвоив каждому заслуженный ярлык. Им поможет время. История, которая делает тайное явным.

Моей первой книгой была «Леди-гангстер». История гангстерского передела Крыма в 90-е. Тогда я жил в Севастополе. Мне было 25. Книга имела бешеный успех, была замечена и перепечатана 20-тысячным тиражом крупным московским издательством. Но как же неприятно мне было, когда какой-нибудь нереализовавшийся в глобальном бывший вассал убитого крымского папы, пытался рассказать мне, как все было на самом деле. И я всякий раз говорил такому, что писал не документальную летопись разборок, а литературное произведение, делая упор на просветительской составляющей своего труда.

Дотошный критик при этом продолжал педантично копаться в деталях, оставаясь в абсолютном меньшинстве наедине со своей завистью. А книга живет до сих пор и зачитывается до дыр.

Живет, потому что в ней действуют герои с поистине фантастической судьбой. И все же перипетии их вымышленного жизненного пути нанизаны на стержень реальных событий. Это завораживает читателя, делает его соучастником сюжета. Ведь он в курсе, о чем идет речь, и он не поверит тебе, если только… не полюбит твоего героя.

Мой фронтмен вступает в неравную схватку со злом. Демоническая сила может разбиться о везение маленького ребенка. «Так не бывает!» — вставит педантичный критик, и я отправлю его читать свою диссертацию. Пусть выучит ее наизусть, может тогда созреет до приключенческой литературы.

Тогда и для него откроются страницы, которыми я горжусь. Мои «90 миль до Рая»… И он не спросит меня, способен ли шестилетний кубинец вести себя как взрослый герой. И может ли героический Фидель Кастро заплакать, как ребенок. И правда ли, что под именем Джованни Вертуса автор имел в виду Версаче. Ведь Кутюрье убила не женщина, а его бой-френд или мафия из Калабрии…

И все-таки я оправдываюсь… Ничего страшного. Великий русский философ Владимир Соловьев не чурался оправдывать даже Добро. Почему же мне не оправдаться? И в этом уж точно не будет высокомерия. Я действительно и хочу, и могу наделить сверхъестественной силой малое дитя, чтобы вооружить добро кулаками! Пусть мой ребенок будет таким же сильным духом, как Гаврош Виктора Гюго, пусть одолеет он самого демона! А каждая моя книга — это мой ребенок…

Антиутопия «Суфлер» для тех, кто верит в чудеса. Современный Фауст ставит свою подпись на чистом клочке бумаги только для того, чтобы утолить единственную жажду, что гложет его тело. Свое тщеславие. Должно ли быть оно в творце? Должен ли истинный художник превозносить свое имя? Или за него это сделают благодарные зрители, читатели, слушатели? Есть ли силы ждать, когда тебя оценят по достоинству? И что сильнее — агрессивный и дорогостоящий пиар, или людская молва? Прямая надоедливая реклама ангажированного телеканала или робкое слово уважаемого старца? Важнее ли сладких звуков медных труб одобрение главного архитектора Вселенной, который мог заставить чтить только одно свое Имя, но позволил называть себя разными именами? Здесь выбор и он нам дан. Каждому и без ограничений…

Да, я признался тебе, мой друг — более всего не люблю буквоедов. Въедливый читатель не ищет смысла. Он ищет ошибки. Иногда, слава Богу, только грамматические. Это еще полбеды. Хуже, когда он начинает копаться в элементах описанных интерьеров, архитектурных стилей и дамских туалетов. Как данность — он не стремится к достоверности, он заживо закапывает себя в суете мира и даже не подозревает, что вымысел тоже может стать историей. Более правдоподобной, чем сама правда.

Только истина с ее генеалогией добра и зла одна на все времена. Хотя возникают то и дело ницшеанцы, переворачивающие все с ног на голову, убеждая своих адептов в матричности сознания, в том, что нравственные начала зависят только от потребности в них общества.

На это у меня всегда один ответ — назови Луну Солнцем, она все равно не согреет. Представь, что поедая траву, вкушаешь сладкий плод, все равно тебя стошнит! А потребность общества всегда одна — выжить. Поможет в этом только истина, где верховодит любовь. Иначе — саморазрушение. В случае с Ницше оно закончилось слабоумием.

Правда в отличие от истины действительно разнится. Особенно, если трактуется кровными врагами. История зиждется на фундаменте разной правды. Поэтому часто бывает предвзятой и нередко переписывается. Ведь историки ангажированы.

И только мифы, рожденные потребностью в истинных героях, остаются в веках. А когда они завоевывают умы, то становятся реальностью.

Стихотворение фронтового корреспондента Константина Симонова «Жди меня» приумножало веру бойцов в Победу. Художественный вымысел, сделавший из неприметного полицейского Элиота Несса супермена, бросившего вызов чикагской мафии, заставил Америку поверить в силу Закона. Легенда о трехстах спартанцах, дошедшая до нас из глубин древнего мира, тоже полна иносказательных гипербол и метафор, но убеждает лучше любых телехроник в сокрушительной силе духа.

Созданный Мэлом Гибсоном вождь шотландцев Уильям Уоллес тоже фронтмен. Возможно, он совсем не похож на свой реальный прототип и на самом деле ни разу не целовался с французской принцессой. И все же… Ты веришь, сопереживаешь, любишь вместе с ним. Ты любишь его Шотландию, подразумевая свою Россию. Страну, где ты родился и вырос, и которую ты готов защищать, как гражданин и патриот. И из простолюдинов рождаются вожди. В душе самого обычного человека есть место Подвигу…

Кто есть фронтмен без сострадания? Как запустить без него немеханическую шестеренку, ту, что выталкивает поршень самопожертвования? Самопожертвование ради сохранения чести, достоинства… В моем «Фронтмене» оно присуще даже не совсем законченным негодяям.

И пусть многое из вышесказанного пристрастный читатель отнесет к категории громких слов, провозгласит фантазией и миражем…

Есть люди, которые верят. И ждут своего героя. Ждут Мессию, зная, что он придет. Они не проморгают чудо, потому что бдительны.

Играйте, но не заигрывайтесь, друзья!

1

over draft — превышение кредитного лимита (пояснение для тех, кто не снимал деньги из банкомата, авт.)

2

game over — игра закончена (перевод для тех, кто в школе учил немецкий, авт.)

3

Барин — прозвище популярного телеведущего Александра Васильевича Маслякова, распространенное в кулуарах Клуба Веселых и Находчивых. (авт.)

4

"Песочница" — так называет кавээновская тусовка бар в гостинице «Жемчужина» (г. Сочи), где в период ежегодных Фестивалей КВН «Кивин» проходят закрытые игры по черному юмору. В них участвуют команды Высшей Лиги, так называемые "старики, с которых сыпется песок". Только на этих состязаниях допускаются шутки "ниже пояса", которые никогда не попали бы в телеэфир Первого канала. Сам Масляков не препятствует проведению подобных игр, делегируя туда в качестве смотрящего своего сына Александра Маслякова-младшего и редакторов КВН. Барин не позволяет присутствовать на "черных играх" начинающим кавээнщикам. Данное обстоятельство во многом подстегивает интерес новичков к мероприятию, окружая его ореолом тайны и слухами об особой степени посвящения старых членов телевизионного Клуба. Запретный плод сладок. Вкусив его прилюдно, резиденты «Камеди» обрекли себя одновременно на признание за талант и порицание за откровенную пошлость и негативное влияние на подрастающее поколение. (авт.)

5

Петр Листерман — самый известный российский сутенер, выдающий свою деятельность за модельный бизнес, поставщик "телок на тусы". Популяризатор элитной проституции и содержанства как разновидности потребительской идеологии. Под благовидным предлогом ни к чему не обязывающей встречи или знакомства с целью создания семьи подыскивает состоятельным бизнесменам и коррумпированным госчиновникам девушек с топовой внешностью, прельщая моделей роскошью и баснословными гонорарами. Выдает эскорт-услуги и заурядное сводничество за сватовство, часто дает интервью в глянцевых журналах и телепрограммах низкого пошиба, имеет собственную программу на радио. Обладает незаурядным обаянием, легко втирается в доверие (автор испытал способности Петра вызвать симпатию на собственной шкуре, когда на одном из кастингов моделей для работы на выставке яхт Петр предложил мне, малознакомому ему человеку, сделать с ним бизнес). Противоправный характер деятельности Листермана практически недоказуем в силу особой пикантности и полной конфиденциальности встреч олигархов и топ-моделей, которые проходят на абсолютно добровольной основе. Правоохранительный иммунитет Листермана зиждется на особом покровительстве отдельных представителей власти, достаточном для мелких взяточников финансовом ресурсе и отсутствии свидетелей. Возможно, индульгенцию Листерману обеспечивает осведомительство, иными словами «стукачество», обладание им компроматом на известных политиков и предпринимателей.

Мелкий даже по словам бывшей супруги аферист Листерман сегодня приобрел репутацию раскрученного брэнда, став прототипом главного героя в фильме Андрея Кончаловского «Глянец». Вымышленная история о продаже собственной жены олигарху была положена в основу фильма как реальная.

В свое оправдание Листерман заявляет, что в отличие от других модельных агентств не учит девушек прыгать в постель к олигархам сразу, а обучает их искусству более долговременного высасывания инвестиций. Само по себе это означает всего лишь желание продать тело красивой девушки дороже, не продешевить. Только доказательство того, что Листерман имеет свой процент от каждого проданного тела сделает его сутенером в терминологии правосудия. А пока он может спокойно почесывать лысину в «Сохо» и поправлять дорогую оправу своих знаменитых очков, наставляя юных искательниц приключений, и не опасаясь привлечения к уголовной ответственности за сводничество.

6

рейдерство — процедура умышленного инициирования банкротства сельхозпредприятий или убыточных производств с целью приобретения сельхозугодий и промышленных объектов для нецелевого использования или последующей перепродажи. Ярким примером рейдерства является скупка крупным бизнесом подмосковных территорий, недвижимости, разорившихся фермерских хозяйств для строительства элитных коттеджных поселков, возведения поместий для возродившегося сословия финансовой олигархии, чиновничьего и политического истеблишмента, звезд шоу-бизнеса и генералитета силовых структур. Юридически преступный характер рейдерства недоказуем, однако неконтролируемость данного процесса может привести к ликвидации сельского хозяйства как такового, а в условиях надвигающейся конкуренции, обусловленной скорым вхождением России в ВТО, рискует обернутся катастрофой для национального сельхозпроизводителя (авт.)

7

флэшмоб — молодежное течение, исповедующее теорию "умной толпы". Способны устроить массовую акцию в течение короткого времени после сигнала, полученного из Интернета или по сотовому телефону от своего лидера. Поведение толпы флэшмобберов обусловлено общим сценарием, окончание акции происходит так же по сигналу вожака. Возникновение движения изначально не носило политического характера, однако ряд социологов усматривают истоки движения именно в запретительных мерах на свободу волеизъявления со стороны недемократических правительств и на трудность получения санкций на проведение шествий и демонстраций. Наибольшее распространение на постсоветском пространстве политический флэшмоб получил в Белоруссии и на Украине. Отследить место и время для несанкционированного митинга молодежи правоохранительные органы способны только при наличии провокатора в недрах движения. По этой причине при оповещении участников акции посылаются ложные сигналы, используются шифры и кодовые слова, толпа делится на автономные группы, траектории маршрутов которых до окончательного места сбора выглядят хаотичными и известны только вожаку (авт.)

8

Английский бульдог — символ английских фанатов, наряду с логотипами околофутбольных банд является излюбленным персонажем для татуировок на телах хулиганов (Прим. автора).

9

«фирма» — банда футбольных фанатов. Прием в «фирму» новых членов осуществляется строго по рекомендации старожилов организации. Каждая банда имеет лидера, принимающего стратегические решения по выездам группы, забивании «стрелки» и использовании оружия. (Прим. автора).

10

«Headhanters» и «Inter City Firm» — «Охотники за головами» и «молотки» ICF, самые известные банды английских футбольных хулиганов, болеющих соответственно за команды «Chelsea» и «West Ham» (Прим. авт).

11

«кони» и «мясо» — распространенное среди фанатов прозвище болельщиков московских команд «ЦСКА» и «Спартак» соответственно. Наиболее известные московские «фирмы» — спартаковские «Union Firm», «Gladiators», «Fratria», армейские «Ярославка», «Gallant Steeds», «Борзые кони». В Санкт-Петербурге функционирует «Невский фронт» (ФК «зенит»). Некоторые члены группировки «Fratria» и ряда других «фирм» неоднократно участвовали в демаршах нацистов. «Болеть» за темнокожих спортсменов в составе команд допустимо. Легионеры подпадают в категорию «рабов», развлекающих «братство» (Прим. автора).

12

Амиго! Донде линда мучачас? — Друг! Где красивые женщины? (исп.)

13

бланка — девушка европеоидной расы (исп.)

14

тупамарос — члены революционного движения, подпольщики-террористы из леворадикального движения марксистского толка «Тупамаро», имеющего ячейки во всех странах Латинской Америки. Название организации происходит от имени вождя индейцев Тупака Амару Второго, возглавившего вооруженную борьбу с испанцами в 18 веке. В отличие от маоистской группировки «Сияющая тропа» (Сендеро Луминосо — исп.), так же избравшей методы террористической войны с властью и активно функционирующей в большинстве стран Латинской Америки, «тупамарос» известны не только политическими убийствами, нашумевшими экспроприациями и похищениями дипломатов с целью обмена на захваченных спецслужбами соратников, но и так называемым «выдавливанием компромата». «Бескровные акции» были призваны обеспечить неправительственные СМИ дискредитирующей правящий класс и коррумпированную хунту информацией. Боевики в масках врывались в особняки и виллы богачей с целью пристрастного допроса владельцев роскошной недвижимости без применения прямого физического насилия. Зачастую они добивались своей цели, беря жертву «на пушку», но в отличие от маоистов, оставляя ее в живых. Эти бескровные акции, не сопровождавшиеся взятием заложников, требованием выкупа за них, а также раздача добытых грабежами банков, олигархов и латифундистов средств беднякам, апеллирование к СМИ, придали боевикам-тупамарос ореол эдаких Робин Гудов.

В Венесуэле, как и в других странах континента, где власть ныне принадлежит левой оппозиции, революционное движение «Тупамарос» легализовано и считается национально-освободительным. Оно занимается проведением акций в поддержку действующего президента Чавеса. В частности, в мае 2007 года «тупамарос» участвовали в альтернативном многотысячным акциям протеста оппозиции шествии, выражая свое согласие с решением президента о закрытии частного телеканала RCTV, поддержавшего неудавшийся путч против Чавеса в 2002 году и передачей имущества и оборудования данного канала общественному телевидению (Примечание автора).

15

мураль — произведение настенного изобразительного искусства, монументальной живописи (толковый словарь Ожегова)

16

Гранде пелигро — большая опасность (исп.)

17

Пелигросо кабальеро — рискованный мужчина (исп.)

18

periodista — журналист, издатель (исп.)

19

кампесинос — бедные фермеры (пояснение автора).

20

ОПЕК — организация стран-экспортеров нефти, основанная в 1960-ом году рядом нефтедобывающих государств с целью координации действий по объему продаж и установлению цен на сырую нефть. Благодаря тому, что ОПЕК контролирует примерно половину мирового объема торговли нефтью, она способна значительно влиять на уровень мировых цен (По материалам библиотеки «Полка букиниста»).

21

Комакате — испанская аббревиатура из первых двух букв воинских званий старших и младших офицеров: команданте, майор, капитан, теньенте, то есть лейтенант (пояснение автора).

22

Фоллоу ми, пор фавор… Киа фото но поссибле… — Следуйте за мной, пожалуйста… Здесь фото невозможно… смесь анг. и исп.

23

бамбилья — приспособление в виде трубочки, прямым предназначением которого наряду с тыквенным калабасом в Латинской Америке является распитие мате.

24

You remember me? We together flew in plane. — Помнишь меня? Мы вместе летели в самолете (англ.)

25

How do you do? — Как дела? (англ.)

26

No changes. My money yet with the bank, in " Mercantil bank". But patience of investors already burst. — Никаких изменений. Мои деньги все еще в банке. Но терпение вкладчиков вот-вот лопнет (англ.)

27

Алькальды — в Испании и ряде стран Латинской Америки председатель муниципального совета, городской судья (авт.)

28

«трансеунте» (transeunte) — иностранец, временно находящийся на территории республики Венесуэла. На этом, первом этапе натурализации, иммигрант имеет право открыть счет в банке, зарегистрировать фирму или устроиться на работу. Рабочая виза оформляется на основании приглашения венесуэльской фирмы или заключения контракта о найме сроком на 1 год с возможностью ежегодного продления. «Домисильядо» (domicillado) — иностранец, получивший вид на жительство в Венесуэле. Для этого необходимо прожить в республике не менее 3 лет в статусе «трансеунте». Через 5 лет в статусе «домисильядо», а следовательно, спустя 8 лет проживания в стране иностранцу позволено ходатайствовать о получении венесуэльского гражданства (авт.)

29

«сольтерон» (solteron) — холостяк (исп.)

30

сабра — израильтяне, родившиеся на Святой земле вне зависимости от расы. Однако, часто под понятием «сабра» рассматриваются антропологические характеристики евреев с четко выраженной семитской внешностью. Темноволосые «сабра» имеют эллипсоидную форму черепа, смуглый цвет кожи, утонченные черты лица и большие красивые глаза. Их облик резко отличается от евреев ашкиназийского происхождения — выходцев из Восточной Европы, сефардов — представителей Восточной Алии и афро-евреев, прибывших из Эфиопии. При этом сабрами считаются все евреи, родившиеся в Израиле, не обремененные психологией угнетенного изгоя, изначально воспитанные в духе патриотизма и гордости от принадлежности к своей нации. Исходя из этого сабра почти не встретишь в тель-авивских барделях и стрип-клубах, где в основном трудятся русскоязычные израильтянки (комментарий автора).

31

«хагигат» — «праздничек», наркотическое средство с активным веществом катинон, расфасованное в таблетки. Запрещено для свободной продажи министерством здравоохранения Израиля. Входящие в состав препарата растительные ингредиенты пользуются спросом в йеменской общине Израиля, многие представители которой жуют листья «гат» подобно тому, как индейцы Боливии жуют «коку» (Комментарий автора).

32

ЦАХАЛ — армия обороны Израиля (авт.)

33

Моссад — спецслужба Израиля (авт.)

34

Мало Ноче — Ночь дьявола, название организованной преступности выходцев из Латинской Америки.

Content

Владимир Ераносян
Фронтмен

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Эпилог

От автора

1