Барбара Вуд

Свитки Магдалины

Чувство вины одного человека не угасает девятнадцать веков и терзает живых.

Эта книга посвящается доктору Уильяму Робертсону, верному другу, хорошему нейрохирургу и выдающемуся скульптору.

Хочу выразить благодарность Марджи Делленберг за поддержку, терпение, веселое расположение духа. Все это придавало мне уверенность в собственных силах.

1

Остерегайся язычника, а также злонамеренного еврея, который может потревожить содержимое этих сосудов. На нем будет проклятие Моисея. Проклят он будет в городе, и проклят он будет на поле, проклят будет плод чрева его и плод земли его. Господь поразит его сумасшествием, слепотой и оцепенением сердца на веки вечные.

«Что это? – изумился Бенджамен Мессер. – Проклятие? – Сбитый с толку, он перестал читать папирус. Всматриваясь в слова, которые чья-то рука вывела много веков назад, рассеянно почесал в затылке. – Разве такое возможно? – снова растерянно подумал он. – Проклятие?».

Эти слова привели Бена в полное недоумение, заставили на мгновение задуматься и спросить себя, верно ли он прочитал их. Все правильно… почерк был достаточно разборчивым. Для сомнений не оставалось ни малейших оснований.

«На нем будет проклятие Моисея…»

Бен откинулся на спинку стула, он был совершенно озадачен тем, что только что прочитал. Молодой палеограф уставился на слова, написанные две тысячи лет назад и резко выступавшие под ярким светом настольной лампы. Он задумался над обстоятельствами, приведшими к такому повороту событий: поздно вечером в дверь неожиданно постучали, явился насквозь промокший почтальон и вручил ему влажный конверт, на котором были наклеены израильские марки. Бен расписался в получении срочной корреспонденции, вернулся в свой кабинет, с нетерпением и волнением раскрыл конверт и прочитал начальную строчку письма.

Первые же слова стали для него большой неожиданностью. И вот Бен сидел, уставившись на фрагмент папируса, будто только что увидел его.

Что же означало это проклятие? Что прислал ему Джон Уезерби? В сопроводительном письме излагались обстоятельства, при которых на берегах Галилейского моря[1] были обнаружены древние свитки. «Возможно, они даже важнее свитков Мертвого моря», – писал старый археолог Уезерби.

Теперь Бен Мессер угрюмо смотрел на арамейские буквы лежавшего перед ним текста. Не может быть… Это не свитки Мертвого моря. Не библейские тексты и не религиозные письмена. Это какое-то проклятие.

Проклятие Моисея. Это утверждение в начале свитка удивило его. Он подобного никак не ожидал. Изумленный Бен подался вперед и стал читать дальше.

Я еврей. И прежде чем уйти из этого мира в иной, я должен облегчить свою нечистую душу перед Богом и всеми людьми. Все, что я сделал, я сделал по собственной воле. Я не утверждаю, что стал жертвой Судьбы или обстоятельств. Я открыто признаюсь, что я, Давид бен Иона, единолично отвечаю за то, что сделал и что на моем потомстве не лежит вина за преступления, совершенные мною. Моему семени не суждено нести клеймо позора за грехи отца. Не моим потомкам судить меня. Это подвластно одному Богу.

Я сам довел себя до столь отчаянного положения. Теперь я должен рассказать о том, что я содеял. Затем, если Бог окажет мне милость, я наконец обрету покой в забвении.

Бенджамен расправил спину и протер глаза. Что и говорить, чем дальше, тем интересней. Вникая в эти несколько последних строчек, Бен сделал два неожиданных открытия, вынудивших его снова прочитать весь отрывок, чтобы убедиться, все ли он перевел верно. Первое открытие заключалось в том, что папирус неожиданно для него легко поддается чтению. Обычно папирусы заставляют ломать голову. В большинстве древних письмен слова сокращались, пропускались гласные, ибо они представляли собой лишь подсказки для тех, кто уже запомнил все содержание наизусть. В таких случаях современному палеографу приходилось изрядно трудиться над переводом. С этим текстом дело обстояло иначе. Второе открытие состояло в том, что свиток оказался не обычным религиозным трактатом, как того ожидал Бен.

«Но о чем же здесь идет речь в таком случае?» – мысленно задался вопросом Бен, протирая стекла очков. Он снова водрузил их на переносицу и подался вперед. Что же Джон Уезерби такое откопал?

У меня имеется лишь один повод, чтобы браться за перо, пока я еще жив, и да смилостивится Бог надо мной, но в этом я испытываю потребность большую, нежели утверждал выше. Я пишу с той лишь целью, чтобы мой сын все понял. Ему должны стать известными факты событий, имевшие место, а также то, что я о них думал. Должно быть, он слышал разные домыслы о том, что произошло в тот день. Я хочу, чтобы он узнал правду.

– Провалиться мне на этом самом месте! – прошептал Бен. – Джон Уезерби, думаю, вряд ли ты отдаешь себе отчет в том, что тебе удалось раскопать! Боже мой, это не просто археологическая находка. Это важнее, чем хорошо сохранившиеся для музея свитки. Похоже, ты нашел чью-то последнюю исповедь. К тому же она несет с собой проклятие! – Бен покачал головой. – Просто невероятно…

Стало быть, эти слова предназначены для твоих глаз, мой сын, где бы ты ни оказался. Друзья знают, что я добросовестный человек, и, совершая этот последний шаг, я останусь верным своей черте характера. Эти бумаги будут храниться для тебя, мой сын, в качестве моего завещания, ибо мне больше почти нечего оставить тебе в наследство. Когда-то я мог бы завещать тебе огромное состояние, но теперь от него остался один прах, и в этот самый мрачный час я могу оставить тебе лишь то, что тревожит мою совесть.

Хотя я знаю, что пройдет немного времени, и мы снова воссоединимся на Сионе в Новом Израиле, я, тем не менее, постараюсь спрятать эти свитки так, точно им суждено храниться вечно. Не сомневаюсь, ты вскоре найдешь их. Однако случится ужасная трагедия, если они погибнут до того, как предстанут перед твоим взором. Поэтому я взываю к Моисею оказать свое покровительство и сберечь их.

«Покровительство Моисея?» – эти слова отдались в сознании Бена. Он снова бросил взгляд на начало папируса, прочел несколько первых строк и смутно распознал проклятие, содержавшееся в Ветхом Завете.

В сопроводительном письме к фотокопиям свитков, обнаруженных Уезерби, говорилось, что он и его команда неожиданно сделали археологическое открытие огромной важности. Однако теперь Бен сообразил, что старый доктор Уезерби, видно, еще не совсем понял, что именно он обнаружил.

Бен Мессер, на долю которого выпало переводить эти свитки, ожидал, что ему придется иметь дело с религиозными текстами – отрывками из Библии. Чем-то вроде свитков Мертвого моря. А это что? Нечто похожее на дневник? К тому же проклятие?

Он был ошеломлен. Что же, черт возьми, все это означает?

Мой сын, сейчас я молю Бога Авраама, чтобы он привел тебя к тайнику этого сокровища, оставленного нищим человеком. Что есть сил я молю всем сердцем и с большим отчаянием, чем бы я молил его смилостивиться над моей душой, о том, чтобы скоро настал день, когда ты, мой сын, прочтешь эти слова.

Не суди меня, ибо это во власти одного лишь Бога. Лучше думай обо мне в трудные часы и помни, что я любил тебя больше всех. А когда наш Мессия явится у ворот Иерусалима, внимательно всмотрись в лица тех, кто пойдут следом за ним, и, если на то будет Божья воля, среди них ты узришь лицо своего отца.

В полном изумлении Бенджамен откинулся на спинку стула. Это совершенно невероятно! Боже мой, Уезерби, ты оказался прав лишь наполовину. Нет сомнений, эти свитки ценны. Они представляют археологическую находку, которая потрясет «цивилизованный мир». Это точно. Но ты нашел и кое-что другое.

Бен почувствовал, что его охватывает волнение. Ты нашел нечто большее…

Чтобы немного размяться и восстановить кровообращение, тридцатишестилетний палеограф встал, подошел к окну и прижался лбом к стеклу. Помимо своего отражения – очки в роговой оправе, светлые волосы и гладкое лицо, – помимо смутных очертаний кабинета, он увидел, как яркие огни западного Лос-Анджелеса мигают ему в ответ.

За окном было темно. Дождь прекратился, оставив после себя прозрачную пелену. В Лос-Анджелесе настал холодный ноябрьский вечер, но Бен не замечал этого. Бенджамен Мессер, переводя какой-нибудь древний текст, как всегда, на время забывал обо всем и с головой уходил в алфавит и синтаксис давно усопших авторов.

Неизвестных и безымянных авторов.

За исключением этого.

Он медленно обернулся и какое-то время пристально смотрел на свой письменный стол. Кольцо яркого света от настольной лампы освещало небольшое пространство, остальная часть комнаты погрузилась в темноту.

«За исключением этого», – вывод крепко засел в мозгу.

«Как удивительно, – подумал он, – что нашлось несколько свитков, написанных не священником, а заурядным человеком, к тому же они оказались чем-то вроде личного письма, а не сводом привычных религиозных проповедей. Разве такое возможно? И если Джон Уезерби действительно нашел давно потерянное письмо рядового человека, жившего две тысячи лет назад, то какой ценностью обладает это открытие? Нет сомнений, «исключительно высокой». Его точно можно поставить в один ряд с обнаружением гробницы Тутанхамона или Трои – Шлиманом. Ибо если эти слова принадлежат обычному гражданину, который пишет, преследуя личные цели, тогда свитки являются первой находкой подобного рода за всю историю!»

Бен вернулся к столу. Черная кошка с лоснящейся шерстью по имени Поппея Сабина устроилась на нем и изучала древние письмена. Эта резкая и контрастная глянцевая фотокопия была одной из тех трех, что Бену и тот вечер доставили с нарочным. Снимки запечатлели свиток, который восстанавливался и находился под охраной правительства Израиля. На каждой фотографии была снята часть свитка, который целиком вмещался на трех снимках. Бену сообщили, что он получит новые фотокопии с другими частями свитков. Каждая фотография являла собой точное воспроизведение оригинала безо всяких изменений и в натуральную величину. Если бы не было гладкой и блестящей фотобумаги, то доктор Мессер, вполне возможно, сейчас разглядывал бы оригинальные фрагменты папируса.

Он снова сел, осторожно опустил Поппею на пол и начал переводить с того места, на котором остановился.

Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един есть. Будь благословен Господь, Бог наш, Царь Вселенной. Ты помнишь Завет, чтишь свою Книгу и обещание, простираешь руку помощи заблудшим, а также желаешь мне только добра.

Он улыбнулся, взглянув на свой перевод: это Шма – молитва и традиционное благословение. И то и другое на иврите. «Barukh Attah Adonai Eloheinu Melekh ha-Оlam».[2] Как раз такие вещи Бен привык переводить. Священные тексты, реестры законов, притчи и эсхатологию. Давид бен Иона, кем бы он ни был, оказался исключительно набожным евреем (он даже не осмелился написать имя Бога, а вместо этого вывел тетраграмму ЯХВЕ) и очень старался не допустить ни малейшей ошибки. Проверяя свой перевод, Бен заметил, что Давид был в высшей степени образованным человеком.

Зазвонил телефон, Бен вскочил, высоко подбросил ручку и стал говорить в трубку, тяжело дыша, будто долго бежал.

– Бен? – В трубке раздался голос Энджи. – Ты только что вернулся домой?

– Нет. – Он широко улыбнулся. – Я все время сидел здесь, за столом.

– Бенджамен Мессер, я так проголодалась, что мне не до шуток. Ответь мне на вопрос, ты зайдешь ко мне или нет?

– Зайду к тебе? – Он взглянул на часы. – Какой ужас! Уже восемь часов.

– Мне это известно, – сухо прокомментировала она.

– Боже милостивый, извини меня. Похоже, я уже на полчаса…

– Ты опоздал на целый час, – насмешливо поправила Энджи. – Моя мать все время твердила, что палеографы постоянно опаздывают.

– Твоя мать так говорила?

Энджи рассмеялась. Она обладала ангельским терпением, когда дело касалось Бена, мужчины, с которым была помолвлена. На него можно было положиться во всем остальном, но когда речь шла о пунктуальности, а точнее об ее отсутствии, ей оставалось только проявить великодушие.

– Трудишься над старинной рукописью? – поинтересовалась Энджи.

– Нет. – Сейчас он нахмурился, вдруг вспомнив о своей главной обязанности. Получив фотокопии Уезерби из Израиля, Бен тут же отложил в сторону рукопись из Александрийского канона,[3] над которой упорно трудился. – Кое-что другое…

– Ты мне не скажешь?

Бен не знал, что ответить. В одном из своих писем Джон Уезерби просил Бена ни с кем не говорить об этой работе. Она находилась на этапе секретности, и до предания ее результатов огласке было еще далеко. Уезерби желал, чтобы некоторые коллеги пока оставались в неведении об этом деле.

– Я скажу тебе за ужином. Дай мне десять минут.

Повесив трубку, Бен Мессер пожал плечами. Разумеется, Энджи не относилась к тем, на кого распространялся этот запрет. Ничего страшного не случится, если она узнает об этом.

Кладя фотографии в конверт, он еще раз задумчиво взглянул на квадратные арамейские буквы. Вот они – черным по белому. Ими говорил человек, усопший много веков тому назад. Этот человек ножом чинил тростниковое перо, разглаживал руками лежавший перед ним папирус, слюной смачивал брусок, чтобы получить чернила. Вот его слова, мысли, которые он считал своим долгом записать перед тем, как испустить дух.

Бен долго смотрел на эти буквы. Словно загипнотизированный древними письменами, он замер у стола, держа в руке глянцевые фотографии.

Джон Уезерби оказался прав. Если обнаружатся новые свитки Давида бен Ионы, то подобная находка потрясет цивилизованный мир.

– Почему ты так считаешь? – спросила Энджи, снова наполняя его бокал вином.

Бен ответил не сразу. Он смотрел на языки пламени в камине и мысленным взором совершал плутовскую одиссею сквозь языки пламени, резвившиеся в камине. В горячем пламени он снова увидел почерк Давида бен Ионы и вспомнил, как раньше, в тот вечер, изумился, обнаружив, что свиток написал рядовой гражданин простым языком. Бен уже готовился переводить религиозный текст, возможно, Книгу пророка Даниила или Руфи, но вместо этого его ждал самый большой сюрприз за всю жизнь.

– Бен? – тихо позвала его Энджи. Таким она уже однажды видела перед Священным Ковчегом в Израиле, где годом раньше они побывали туристами и любовались выставленным для обозрения знаменитым свитком пророка Исайи, найденным у Мертвого моря. Единственная настоящая страсть Бена – потрескавшаяся бумага с выцветшими чернилами – видно, привела к тому, что он замкнулся в себе и утерял связь с действительностью.

– Бен?

– Что? – Он сбросил оцепенение. – Ах, извини. Видно, я задумался.

– Ты говорил мне о копиях какого-то свитка, который получил из Израиля. Ты сказал, что их прислал тебе доктор Уезерби и они свидетельствуют о том, что совершено открытие огромной важности. Почему? Эти свитки найдены у Мертвого моря?

Бен улыбнулся и глотнул вина. В лучшем случае Энджи знала о древних свитках не больше любого другого непрофессионала – она слышала, что таковые найдены у Мертвого моря. Возможно, она также была наслышана о Таците. Но ведь Энджи работала манекенщицей, и для нее такая информация не могла быть важной. Невеста Бенджамена Мессера была высокой, тонкой, гибкой, поразительно красивой. Она имела лишь смутное представление о том, чем он зарабатывает себе на жизнь.

– Нет, они найдены не у Мертвого моря. – Они с Энджи расположились на полу перед камином, оставив недоеденный ужин на столе, и смаковали доброе вино. Бен чуть повернулся, чтобы лучше разглядеть невесту, и медлил с ответом, наслаждаясь ее милым лицом. – Похоже, их нашли под развалинами какого-то древнего жилища – возможно, дома – в местечке под названием Хирбет-Мигдала. Это говорит тебе о чем-нибудь?

Она покачала головой. При свете камина ее волосы напоминали полированную бронзу.

– Так вот, полгода назад Джон Уезерби сообщил мне, что наконец-то получено разрешение от правительства Израиля на ведение раскопок в районе Галилеи. Уезерби интересуется главным образом, как я тебе, наверно, уже говорил, первыми тремя веками нашей эры, видимо, тем периодом, что охватывает Римскую империю, ее упадок, разрушение Иерусалима, зарождение христианства и так далее. Как бы то ни было, сопоставив факты, Джон интуитивно догадался, что один участок раскопок сулит неплохие перспективы, и изложил свои доводы израильтянам. Но я не стану углубляться в подробности. Затем, пять месяцев назад, он отправился в путь из Калифорнии вместе с группой археологов, разбил лагерь у этого Хирбет-Мигдалы и начал копать.

Тут Бен умолк, снова отпил глоток вина и устроился удобнее.

– Я не стану говорить о достигнутых им результатах – отмечу только, что они оправдали затраченные усилия. Однако то, что Уезерби первоначально искал – синагогу второго века, – так и не обнаружили. Он сделал неверный выбор места. Но Уезерби случайно наткнулся на нечто другое, и это с самого начала показалось столь значительным, что два месяца назад он позвонил мне из Иерусалима. Как сообщил Уезерби, ему удалось обнаружить тайник со свитками, который был так герметично закупорен, что рукописи отлично сохранились. Такого везения обычно не бывает.

– Но то, что мы тогда видели – свиток пророка Исайи…

– Окрестности Мертвого моря поразительно засушливы, поэтому свитки не подверглись обычной порче, вызванной влажностью. То же самое произошло с египетскими папирусами. Однако в области Галилеи, где воздух влажнее, шансы на долгую жизнь таких скоропортящихся вещей, как древесина и бумага, практически равны нулю. Выражаясь археологическим языком, разумеется.

– Однако доктор Уезерби все-таки нашел несколько свитков?

– Да, – ответил Бен, словно не веря, что такое возможно. – Видно, так оно и есть.

Теперь у Энджи зажегся интерес, и она тоже вперила взгляд в огонь, резво пляшущий в камине.

– Сколько же этим свиткам лет?

– Пока нам это точно неизвестно. Последнее слово остается за мной и еще двумя переводчиками. Уезерби с помощью химического анализа удалось лишь приблизительно определить возраст глиняных сосудов, в которых хранились эти свитки. С погрешностью в пределах одного или двух веков. Папирус и чернила также подвергли анализу – он тоже не дал определенных результатов. Мне и, как я уже говорил, этим двум парням предстоит внести окончательную ясность.

– Почему он выбрал тебя?

– Нас трое переводчиков, и мы трудимся независимо друг от друга: один живет в Детройте, другой в Лондоне. Эти двое ребят также получают фотокопии и действуют точно так же, как я. Обычно переводчики работают сообща, но Уезерби предпочитает, чтобы мы работали каждый сам по себе и не общались, ибо считает, что таким образом нам удастся точнее перевести свитки. К тому же, мне кажется, он выбрал нас троих потому, что мы умеем хранить секреты.

– А что? В чем тут секрет?

– Ну, секрет главным образом связан с внутренней политикой. Иногда неплохо держать фантастическое открытие под покровом тайны какое-то время, пока все не прояснится, а тогда можно будет огласить результаты. Это открытие вполне может подвергнуться критике, и в таком случае необходимо быть готовым защитить его. В нашем деле не избежать мелочной зависти. – Бену не хотелось вдаваться в подробности. Энджи все равно не поймет. Признаться, те, кто к этому не имеет отношения, не поймут, ибо не так просто все объяснить. Сколь бы безупречна ни была ваша репутация, сколь бы честны ни были ваши методы, все равно кто-то подвергнет все сомнению. Даже свитки Мертвого моря вызвали полемику среди ученых всего мира. Таковы уж эти ученые.

– Ты все еще не сказал мне, что такого особенного именно в этих свитках.

– Видишь ли, они первым делом единственные и своем роде. Никто нигде таких свитков еще не находил. Все остальные свитки, хранящиеся в музеях и университетах мира, по своей природе одинаковы – их содержание носит религиозный характер. Все они написаны священниками и монахами. Рядовой гражданин в древние времена просто ничего не записывал, как это делаем ты или я, а поэтому до сих пор еще не находили ничего подобного свиткам Уезерби. Понимаешь, на этих свитках обычный парень пишет простыми словами.

– Что это за слова?

– Похоже, он писал письмо или вел нечто вроде дневника. Он пишет, что ему предстоит совершить исповедь.

– Значит, эти свитки знаменательны тем, что являются единственными в своем роде?

– Да, по этой причине и, конечно, – Бен насмешливо сощурил глаза, – по той причине, что в них говорится о проклятии.

– О проклятии?

– Это в некотором роде отдает романтикой – найти древние свитки, в которых речь идет о проклятии. Уезерби говорил мне об этом по телефону. Похоже, старый еврей Давид бен Иона, который писал все это, твердо решил сохранить драгоценные свитки целыми и невредимыми и поэтому призвал на помощь древнее проклятие – проклятие Моисея.

– Проклятие Моисея!

– Оно содержится во Второзаконии.[4] В двадцать восьмой главе. Там перечислен ряд ужасных проклятий. Например, Господь поразит ослушавшихся язвами великими и постоянными болезнями. Думаю, старый еврей действительно хотел сберечь эти свитки. Должно быть, он полагал, что этих проклятий достаточно, чтобы отпугнуть кого угодно.

– Все же они не отпугнули Уезерби.

Бен рассмеялся:

– Не думаю, что это проклятие окажет сильное воздействие две тысячи лет спустя. Но если Уезерби начнет покрываться язвами…

– Не говори так. – Энджи потерла руки. – Бррр. От таких слов меня бросает в дрожь.

Оба снова уставились в огонь. Энджи вспомнила пожелтевший пергамент, который они видели в Священном Ковчеге, и спросила:

– Почему свитки Мертвого моря оказались таким потрясающим открытием?

– Потому что они доказали подлинность истоков Библии. А это не пустяк.

– Разве это не важнее того, что содержат свитки Уезерби?

Бен покачал головой:

– Не с точки зрения историка. Мы располагаем достаточным количеством библейских текстов, в которых говорится все необходимое о том, как писалась Библия на протяжении веков. Но у нас мало сведений о том, какова была повседневная жизнь в те времена. В религиозных свитках, подобных тем, что нашли у Мертвого моря, говорится о пророчествах и символах веры, но в них нет ничего о том времени, когда они писались, или о людях, которые их писали. А вот в свитках Уезерби… Боже милостивый! – неожиданно вскрикнул он. – Личный дневник, который велся во втором или третьем веке! Только представь, сколько пробелов в истории он может заполнить! Восхитительно и невероятно!

– А что, если он древнее? Допустим, он велся еще в первом веке.

Бен пожал плечами:

– Такое нельзя исключить, но пока рано судить. Уезерби считает, что он восходит к концу второго века. Анализ радиоактивным углеродом не смог дать более точного результата. В конце концов, мой анализ типа письма позволит выяснить, когда жил Давид бен Иона. А моя сфера деятельности, дорогая Энджи, не относится к точным наукам. Из того, что я прочитал до сих пор, следует, что старик Давид бен Иона мог жить когда угодно в пределах трех веков.

В глазах Энджи отразилась сосредоточенность на чем-то своем. Ей только что в голову пришла какая-то мысль.

– Однако первый век стал бы самой крупной сенсацией, не правда ли?

– Несомненно. Если не считать свитки Мертвого моря, письма Бар-Кохбы[5] и свитки Масады,[6] со времен рождения Христа неизвестно о существовании других письмен на арамейском языке.

– Думаешь, он там упоминается?

– Кто?

– Иисус.

– Вот оно что. Понимаешь, я не… – Бен отвел взгляд. Для него понятие «во времена Христа» являлось лишь инструментом измерения исторического периода. Так было проще, нежели говорить «с четвертого года до Рождества Христова и приблизительно до семидесятого года новой эры» или «после Августа и до Флавия». Это был сокращенный способ обозначения конкретного отрезка в истории. Бен придерживался особого мнения относительно человека, которого люди именовали Христом. И оно отличалось от общепринятой версии.

– Значит, ты по почерку сможешь вычислить, когда это было написано?

– Надеюсь на это. Почерки менялись на протяжении веков. Сам почерк, алфавит и язык являются для меня тремя стандартными единицами измерения. Я сравню свитки Уезерби с теми, которыми мы сегодня располагаем, например свитками Масады, и проверю, насколько сходны почерки. Так вот, после химического анализа самого папируса можно гипотетически считать, что речь идет о сороковом годе нашей эры с допустимой ошибкой в двести лет, а это означает, что папирус был изготовлен между сто шестидесятом годом до Рождества Христова и двести сороковым годом новой эры.

Что такое новая эра? Сокращенно это пишется «н. э.» и означает то же самое, что наша эра. Археологи и теологи пользуются этим выражением. Оставим это и вернемся к вычислению времени. Радиоактивный углерод хорошо подходит, когда приходится определять возраст доисторических черепов, ибо столь значительный допуск ошибки так важен. Но когда дело касается года, в котором что-то происходило ровно два тысячелетия назад, то ошибка в двести лет является серьезным препятствием. Но все же этот период можно взять за исходную точку исследования. Затем мы попытаемся определить точную дату по глубине земли, в которой нашли свитки. Более древние слои находятся ниже, а слои, образовавшиеся за недавнее время, – выше. Так же обстоит дело с геологическими пластами. Но даже после всего этого для определения точной даты нам придется обратиться к самому почерку. А пока, Энджи, наш древний еврей выводит буквы, напоминающие те, которыми написаны свитки Мертвого моря, а это позволяет нам утверждать, что он трудился в периоде между сотым годом до Рождества Христова и двухсотым годом после него.

– Возможно, этот Давид пишет нечто такое, что позволит тебе установить точную дату. Например, упомянет какое-то имя, событие или еще что-то в этом роде.

Бен уставился на Энджи, так и не донеся бокал с вином до своих губ. Как раз такая мысль не пришла ему в голову. И все же, почему бы не допустить подобную возможность? Конечно, первый фрагмент уже доказал, что эти свитки из Мигдалы совсем непохожи на другие находки. Это возможно. Все возможно…

– Не знаю, Энджи, – задумчиво сказал он. – Чтобы он назвал нам точную дату… это все равно что надеяться на чудо.

Она пожала плечами:

– Послушать тебя, то обнаружить эти свитки тоже было бы невозможно. Однако они в наших руках.

Бен второй раз внимательно посмотрел на нее. Способность Энджи столь легко воспринимать самые странные события не переставала удивлять его. «Возможно, дело не в том, как легко она воспринимает их, а как небрежно отмахивается от них», – подумал он, изучая ее бесстрастное выражение лица. Поражала ее способность воспринимать все, будь то текущие события или новость о катастрофе, одинаково объективно. Энджи ни разу не проявила что-то вроде пароксизма, и казалось, что она действительно гордится тем, что является прямолинейной женщиной. Она обладала способностью мгновенно взять себя в руки. Ее друзья любили рассказывать, как она отреагировала на убийство Джона Кеннеди. В тот самый час, когда это произошло и потрясло весь мир, она лишь заметила: «Что ж, жизнь скверная штука».

– Да, найти такие свитки – это просто чудо. По правде сказать, каждый археолог мечтает о подобной находке. Но все же… – Голос Бена угас. Еще столько подводных камней. Доктор Уезерби в своем письме упоминал лишь «свитки». Однако он так и не назвал их количество. Сколько же их? Сколько свитков успел исписать старик Давид бен Иона до того, как ушел из «этого мира в иной»? Более того, в чем же он хотел чистосердечно признаться на этом папирусе?

Сидя вместе с Энджи перед камином и потягивая некрепкое вино, Бен стал погружаться в пучину вопросов и догадок. Подобные вопросы до сих пор не приходили ему в голову.

Да, верно, что же столь неотложно побудило старого еврея доверить факты своей жизни бумаге? Какое важное событие вынудило его взяться за то, на что отважились считанные единицы его современников: описать свои мысли пером и чернилами? Более того, что заставило его прятать эти свитки так же тщательно, как это сделали монахи с рукописями Мертвого моря, сохранив их для потомства? Почему ему захотелось, чтобы его сын прочитал послание отца?

А тут еще это странное проклятие! В этих свитках, должно быть, содержится нечто важное, раз старик Давид делал все, чтобы сберечь их.

Блуждающие химерические мысли Бена вернулись к самой находке. По опыту он знал, что вскоре новость о ней выплывет наружу, а раз такое произойдет, весь мир тут же насторожится. Реклама будет потрясающей. Имя Бенджамена Мессера станет неразрывно связанным с этим открытием, он вдруг окажется в центре внимания, о чем часто мечтал. Он начнет писать книги, давать интервью на телевидении, совершать поездки по всей стране. Он завоюет авторитет и славу, признание и…

В камине раздался треск, и ярко вспыхнули языки пламени. Рядом кто-то тихо дышал. Бен почувствовал, что его лицо стало пылать либо от огня извне, либо от огня внутри. По мере того как разум стал терять прежнюю бдительность и дисциплинированность, ему в голову начали лезть разные мысли, и он как бы невзначай вспомнил послания Джона Уезерби.

Первое из них представляло собой лишь краткую записку, в которой Бену сообщалось о каком-то «замечательном открытии», которое сделал Уезерби.

«Итак, – подумал Бен, когда два с половиной месяца назад прочитал эту записку, – Уезерби все-таки нашел эту синагогу второго века. Что ж, он просто молодец». Однако затем последовал телефонный звонок из Иерусалима, голос Уезерби звучал так, будто он говорил, опустив голову в ведро. Ученый рассказывал о тайнике со свитками, который обнаружил, и добавил, что собирается просить Бена определить возраст этих рукописей и перевести их. Этот разговор состоялся два месяца тому назад.

В следующий раз Уезерби дал о себе знать через месяц, прислав длинное письмо. В нем хронологически излагались события от начала раскопок до обнаружения свитков. Подробно описывалось место раскопок и особенно шестой слой земли, прилагался список артефактов, обнаруженных рядом с сосудами: домашняя утварь, монеты, осколки гончарных изделий. Потом следовало описание сосудов и самих свитков.

Затем пришел отчет о выводах Института ядерных исследований при Университете Чикаго, результаты анализа при помощи радиоактивного углерода, в ходе которого определилось, что монеты восходят к 70 году нашей эры.

Однако три страницы с научными данными говорили о том, что поиск ведется в пределах трехсот лет, сузить этот период пока не удалось.

Вот почему Бену Мессеру прислали фотокопии свитков. Предстояло определить год, когда на них велась запись, а также перевести их содержание.

– Бен?

– Да? – Он задумчиво открыл глаза.

– Ты засыпаешь? – Тихий голос Энджи звучал настойчиво.

– Нет, просто задумался.

– О чем?

– Что у отца Давида то же имя, что и у моего.

– Откуда ты узнал это?

– По имени Давида бен Ионы. Бен в арамейском языке означает «сын такого-то». Значит, его отца звали Ионой. Дело в том, что моего отца тоже зовут Ионой…

От вина он разгорячился. Эти свитки почему-то сейчас казались ему важнее, чем он считал прежде.

Но он ведь начал читать их лишь вчера вечером.

– Думаешь, найдут и другие свитки?

– Надеюсь. Я молю Бога об этом.

Энджи искоса взглянула на него:

– Бен, я не думала, что ты умеешь молиться.

– Ладно, перестань. – Она часто дразнилась, твердя, что никогда не встречала такого верующего атеиста, как он. А он, Бенджамен Мессер, был сыном равнина.

Оба медленно встали и прижались друг к другу, поддавшись сладостному воздействию сумерек, вина и огня в камине. Возможно, Энджи не очень поддавалась душевным порывам, но физически она могла утолить самый ярый, волчий сексуальный аппетит, какой у Бена вдруг начал пробуждаться.

– Забудь о прошлом, – прошептала она ему на ухо. – Вернись к действительности. Вернись ко мне.

Им было незачем идти в спальню – мягкий ковер перед камином их вполне устраивал. И ненадолго Энджи заставила Бена забыть тайны алфавита, которым пользовались две тысячи лет назад.

Позднее, одеваясь перед камином, в котором тлели последние красные угольки, Бен чувствовал, что быстро приходит в себя. Его ждала рукопись из Александрийского канона, которую надлежало перевести. Она представляла собой апокрифическое[7] послание, приложенное к Евангелию от Марка, и, разумеется, еще предстоит читать третью фотокопию свитка Уезерби. А завтра ему проводить занятия.

– Оставайся на ночь, – тихо предложила она.

– Извини, любовь моя, ни дождь, ни снег, ни обворожительная девушка не в силах помешать палеографу взяться за порученные переводы. Это цитата из Геродота.

– Как глупо.

– Правда? Кто он – грек или римлянин? Этот Марк Туллий Глупыш.

Энджи схватила его свитер и швырнула в него.

– Бенджамен Мессер, проваливай отсюда!

Он рассмеялся и показал ей язык. Золотисто-каштановые волосы скрыли лицо Энджи, словно она была маленькой девочкой. Ее глаза маняще сверкнули. С ней было весело. Она ничего не знала о древней истории, но с ней не приходилось скучать. И Бен любил ее за это.

– Чао, детка, как говорят по телевидению. – Молодой человек вышел и стал спускаться вниз, перепрыгивая через две ступени сразу.

Веселое настроение, однако, вскоре растворилось в холодном воздухе, пока он ехал по Уилтширскому бульвару. По радиостанции, передававшей музыку в стиле рок, крутили либо Кэта Стивенса, либо Нила Янга, он не мог определить, кого именно. Бен был одним из тех «отошедших от действительности» парней, который мог сообщить, что его любимый певец – Оливия Элтон Джон, и ему это сходило с рук.

Но он и не обращал особого внимания на музыку, ибо ему снова не давали покоя вопросы, возникавшие при чтении свитков. Действительно, когда они были точно написаны? Второй или третий век не произведет такую сенсацию, как первый. Да и конец первого века не произведет такого большого впечатления, как его начало.

Бен лихо припарковал свою машину в подземном гараже, быстро взбежал по лестнице и вошел в свою квартиру.

А что, если?.. Если эти свитки были написаны в начале первого века? Нельзя исключить, что найдется какое-то упоминание, ключ, малейшая улика, либо доказывающая, либо опровергающая существование человека, которого все называют Иисусом Христом!

«Давид бен Иона, – подумал Бен, возясь с ключом от двери, – когда же ты жил и что такого важного ты хочешь сообщить мне?»

Дома Бен приготовил чашку густого крепкого кофе, открыл банку сардин для Поппеи, сел за стол. Свет лампы выхватил небольшое пространство на фоне ночи, и казалось, что его квартира превратилась в бесконечную пещеру. В круг света иногда попадала Поппея, безграничное любопытство притягивало ее к столу, но, не найдя ничего достойного внимания, кошка ушла совершать ночной обход других комнат.

Сегодня, пока Бен снова раскладывал фотокопии перед собой, кошка тихо запрыгнула на стол, пробралась среди книг, пепельницы, пустых бокалов к одной из фотографий и, источая запах сардин, небрежно обнюхала ее, после чего спрыгнула на пол.

Действие вина, выпитого у Энджи, улетучилось, и Бен наконец начал рассматривать третий фрагмент папируса. Молодой ученый заставил себя вспомнить, как полгода назад вместе с Уезерби гостил в его доме в Пасифик-Палисейдс и обсуждал все детали предприятия, за которое старик собирался взяться.

Уезерби, седовласый, крепкий мужчина, говорил оживленно и многократно излагал свою версию о том, что какая-то синагога второго века погребена под землей где-то близ Хирбет-Мигдалы в Израиле. Тогда, полгода назад, в своей гостиной Уезерби сказал Бену: «Как вам известно, в официальном реестре Департамента древностей Израиля числится более двадцати семи тысяч мест для археологических раскопок в пределах границ, существовавших до 1967 года. В 1970 году велось, как минимум, двадцать пять широкомасштабных раскопок на восьми тысячах квадратных миль территории Израиля. Выходит, что Израиль представляет самое активное археологическое пространство в мире. А я намерен получить кусок этого пирога. Скоро мне выдадут разрешение. Тогда я отправлюсь в Мигдалу, прихватив с собой лопату и ведро, словно ребенок, который собирается отправиться к морю».

Бен долго разглядывал третью фотографию, простой рукописный шрифт, столь непохожий на письмо религиозных текстов, и подумал: «Итак, Давид бен Иона, ты схоронил свое драгоценное завещание в земле Хирбет-Мигдалы, а Джон Уезерби явился туда и откопал его. Однако в те дни ты, разумеется, не знал, что это место называют Мигдалой. В твое время этот город называли Магдалой. Он славился рыбой, ипподромом и женщиной по имени Мария. Мария Магдалина».

2

Третий фрагмент поддавался чтению не так легко, как первые два, ибо папирус местами разорвался у краев и предложения обрывались на полуслове. В нескольких местах на пути чернил оказалось древесное волокно и они расплылись. К тому же этот фрагмент до сих пор содержал длинную молитву и благословение, поэтому старый еврей перешел с арамейского языка на иврит, в котором обычно пропускают гласные буквы. Бен трудился всю ночь, докапываясь до тонких оттенков значения и стараясь заполнить непонятные места.

Бен испытал некоторое разочарование: он привык переводить молитвы и религиозные трактаты, ведь такова была его профессия, и мысленно уже предположил, что свитки Мигдалы будут совсем непохожи на то, что найдены ранее. Но теперь, ближе к рассвету, Бенджамен Мессер уже подумал, что старый еврей «оставил» своему сыну лишь обычное еврейское наследство – священные слова.

Бен снова, и еще больше, разочаровался, не найдя точного указания на время, когда Давид водил пером. Кое-какие улики были налицо – отсутствие лигатур, снизывающих буквы (от чего отказались в середине первого века), знакомые квадратные арамейские письмена, еврейская буква алеф, столь похожая на N, которое писали справа налево – все это было видно невооруженным глазом, однако не позволяло точно определить период времени.

Бен перевел еще не все, оставалось несколько строк, но он так измотался, что даже не стал браться за них. Студенты на занятии, которое ему предстояло провести в десять часов, будут ждать разбора контрольной работы, а на уроке в два часа было запланировано время для дискуссии. Бен должен подготовиться и к тому и к другому.

Со смешанным чувством нежелания и облегчения он вложил фотографии в конверт и решил отложить работу над ними до конца рабочей недели, когда закончит перевод древней рукописи из Александрийского канона.

Бенджамен Мессер являлся профессором истории Ближнего Востока в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе и преподавал три дисциплины: древний и современный иврит, иллюстрированные еврейские манускрипты и языки археологии. Когда Бен не был занят переводом древних папирусов или надписей, он преподавал основы своей специальности любому, кого это интересовало.

Неплохо справившись с утренним уроком, на дневном занятии он почувствовал, что бессонная ночь дает о себе знать. Бенджамен вел занятие по древнему и современному ивриту с шестнадцатью аспирантами, расположившимися около него полукругом. В этот четверг они не могли не заметить, что их профессор явно рассеян.

– Доктор Мессер, вам не кажется, что устные предания повлияли на эволюцию языка больше письменных? – Этот вопрос задал аспирант в очках с толстыми линзами. Он специализировался в лингвистике и увлекался эсперанто.

Бен посмотрел на него так, словно видел его впервые. Сегодня они обсуждали динамику развития иврита, то есть речь шла о том, какие внешние факторы на протяжении веков способствовали изменениям в этом языке. Бен вел занятие небрежно. Он ловил себя на том, что несколько раз отвечает невпопад, поскольку думал о свитках Магдалы.

– Мистер Харрис, что вас привело к такой мысли? Вы считаете, что устные предания для евреев играли более важную роль, чем письменные?

– Я считаю так. Особенно во время диаспоры. Как раз устные предания помогли евреям выжить, ведь тогда они не имели доступа к своим свиткам.

– Я не согласен, – сказал кто-то. Это была Джуди Голден, изучавшая сравнительно-историческое религиоведение. – Мы все еще пребываем в диаспоре, и как раз письменное слово объединяет нас, где бы мы ни жили.

– Как ни удивительно, вы оба правы. Ни одно из преданий, устное или письменное, нельзя рассматривать изолированно. – Он бросил взгляд на часы. Казалось, будто занятие сегодня тянется мучительно долго.

– Хорошо, перейдем к обсуждению изменений, произошедших с письменным и устным ивритом за многие столетия, а также к внешним факторам, вызвавшим эти изменения. Кто хочет поделиться своими мыслями? Как диаспора повлияла на письменный иврит? Мисс Голден, что вы думаете по этому поводу?

Она улыбнулась Бену:

– До появления Талмуда[8] евреям приходилось полагаться на свитки, написанные на иврите, и свою память. Однако в эллинский период, когда евреи перестали изучать иврит, очень многие из них не могли прочитать Тору. Вот тогда-то и появилась Септуагинта – пять книг Моисея, переведенные на греческий язык, чтобы евреи по всей Римской империи могли прочитать священные книги. Однако я полагаю, что Септуагинта в то время не изменила иврит. Она покончила с ивритом окончательно.

Брови Бенджамена Мессера тут же взмыли вверх. Профессор не ожидал ничего подобного. Джуди высказала отличную мысль. Пока она говорила, Бен тут же напряг память, пытаясь воскресить в ней хоть какую-нибудь информацию о ней. Джуди Голден перевелась из Беркли, ей двадцать шесть лет, основным предметом избрала сравнительно-историческое религиоведение. Это была тихая аспирантка с проницательными карими глазами и длинными темными волосами. На цепочке, висевшей у нее на шее, красовалась звезда Давида.

– Вы совершенно правы, – сказал Бен, когда она перестала говорить. – Септуагинта породила две противоположные тенденции. С одной стороны, она снабдила священными книгами евреев, которые не говорили на иврите, а с другой стороны, осквернила слово Божье, поскольку была написана на языке язычников. Перед нами опять-таки хороший пример того, насколько неотделим иврит от еврейской религии. Чтобы изучить иврит, вы должны изучить иудаизм.

Он еще раз тайком взглянул на часы. Бен не припоминал, чтобы урок тянулся так медленно.

– Тогда идем дальше, – сказал он, написав на доске еще одно слово: Масора.[9] Затем он написал период времени: IV век новой эры. – Кажется, первым масоретом[10] был Доса бен Елеазар…

Во время лекции и обсуждения ему приходилось мобилизовать силу воли, чтобы не уйти от темы. Из-за бессонной ночи его мысли постоянно возвращались к свиткам Магдалины.

Бен почувствовал облегчение, когда через час закончилось занятие – впереди целых два свободных дня. На пятницу он задал следующую домашнюю работу: развитие иврита в Талмуде, найти примеры, показывающие разницу между сегодняшним языком и языком того времени. Он также предупредил всех, что следующие две недели не будет проводить занятия по расписанию и время, когда они состоятся, будет объявлено особо.

Прохладный воздух на улице немного освежил его. Уже почти пять часов, вот-вот начнется закат. Студенческий городок затих и почти опустел в промежутке между дневными и вечерними занятиями. Сбегая вниз по лестнице, он кое-что вспомнил: надо отправить сообщение Рендоллу по рукописи из Александрийского канона, позвонить Энджи до шести часов и зайти в химчистку по дороге домой. Но тут его мысли прервал чей-то голос.

– Доктор Мессер? Можно спросить вас кое о чем? Он остановился на последней ступеньке и посмотрел вниз. Джуди Голден была почти на фут ниже него и казалась еще ниже в сандалиях без каблуков. Она была миниатюрной девушкой с хорошей фигурой. Ее густые темные волосы развевал вечерний бриз.

– Простите меня. Вы торопитесь?

– Нет, нисколько. – Бен спешил, но ему было любопытно услышать, что она скажет. С начала четверти он почти ничего не слышал от этой тихой аспирантки.

– Я просто хотела сказать, как мне приятно слышать, что вы пользуетесь выражением «новая эра». Вы ведь написали это на доске?

– Ах, да, да…

– Я удивилась, когда увидела эти слова. Особенно, если их употребляете вы. Так вот, мне просто хотелось сказать, что я думаю об этом. Глен Харрис, тот студент, который избрал лингвистику своим основным предметом, выходя из аудитории, спросил меня, что означают эти слова…

Бен нахмурился:

– Что вы имеете в виду, говоря «особенно, если их употребляю я»?

Джуди покраснела и отошла от него.

– Я сказала глупость. Простите, эти слова просто слетели у меня с языка…

– В этом нет ничего страшного. – Бен состроил улыбку. – Но что же вы имели в виду?

Ее лицо покраснело еще гуще.

– Видите ли, кто-то сказал мне, что вы немец. Говорят, что вы родились в Германии.

– Вот оно что. Так-так. Что ж, я там родился… по… – Бен снова медленно двинулся в намеченную сторону, Джуди подстроилась под его шаг. – Выражение «новая эра» никак не связано с теологической точкой зрения. Это все равно что сказать «мисс». Если бы я назвал вас мисс Голден, это никоим образом не означало бы, что я сторонник феминистского движения.

– Однако выражение «новая эра» встречается не так часто. – Ей пришлось идти в два раза быстрее, чтобы не отставать от него.

– Да, надо думать. – В действительности Бен никогда не задумывался об этом. Еврейские историки и ученые отказались от употребления выражения «наша эра» (ибо под ним подразумевается, что говорящий согласен со значением этого выражения) и предпочли выражение «н. э.» – новая эра, которое более объективно, хотя и обозначает то же самое. – Какое отношение к этому имеет то, что я немец?

– Видите ли, это выражение придумали евреи.

На миг на его лице отразилось некоторое удивление. Он тихо рассмеялся и сказал:

– Теперь мне понятно. Что ж, думаю, что в таком случае все в порядке, ибо я также и еврей.

Джуди Голден застыла на месте.

– Вы правду говорите?

Бен посмотрел на нее сверху вниз – у нее был озадаченный и насмешливый взгляд.

– В чем дело? Подождите, только не говорите мне: я не похож на еврея. Вы так считаете?

– Да нет же, – ответила смущенная Джуди. – Удивительно, что я иду рядом с вами после того, как так оплошала. Я именно так и думала. Знаете, мне самой это не нравится.

Они снова пошли в сторону ближайшей парковки.

– Теперь все ясно, – сказала она.

– Что ясно?

– Что означает «новая эра».

– Боюсь, что не все так ясно. Я прибегаю к этому выражению, потому что оно объективно и ничего не сообщает о вере говорящего. Я пользуюсь им из-за его нейтрального оттенка, а не из-за отрицания веры, которую подразумевают слова «Anno Domini» – год нашего Господа. Однако во множестве книг, которые я сейчас читаю, оно используется. К тому же не один из моих коллег пристрастился к нему. Евреи не имеют на него монопольного права. Если кто-то говорит «наша эра» вместо «новая эра», это еще не означает, что он сионист.

Ее рука машинально схватилась за кулон.

– Знаете, – сказал Бен, пока они подходили к парковке, – вы говорите на иврите как на родном языке. Вы бывали в Израиле?

– Нет, но мне хотелось бы когда-нибудь там побывать.

Они остановились у входа на стоянку автомобилей. Позади них оранжевое небо становилось красным, а впереди оно переходило от лавандового цвета в пурпурный. Бен из вежливости ждал, когда Джуди скажет еще что-нибудь, но надеялся, что она промолчит. Наконец он сказал:

– Таким людям, как вы, которых интересует религия, иврит и наследие иудаизма, следует продать все, что они имеют, и купить билет в одном направлении – в Израиль.

– Я уже пару раз собиралась так поступить, но все время возникало какое-нибудь препятствие. Трудно собрать достаточно денег. Как бы то ни было, спасибо, что, вы уделили мне время, доктор Мессер. До свидания.

– До свидания.

Древняя рукопись из Александрийского канона с укором ждала Бена, пока он, держа бокал с вином в одной руке и незажженную трубку в другой, смотрел на нее. Рукопись (или, точнее, ее фотокопию) прислал доктор Рендолл две недели назад, чтобы Бен сделал более точный перевод. Ее нашли в коптском монастыре в пустыне близ Александрии, а теперь она хранилась и Египетском музее Каира. Это была греческая рукопись, и находилось много черт, обнаруженных в каноне Ватикана, копии Септуагинты IV века, составленной в Египте. Папирус Рендолла назывался «Послание Марка» и содержал в себе много неточностей, и, хотя его, бесспорно, писали много веков назад, он, скорее всего, был подделкой.

Бен поставил трубку на стол и допил вино. Со стереомагнитофона тихо и величественно звучали токката и фуга Баха в до миноре. Эта музыка часто помогала сосредоточиться.

Третий и четвертый века изобиловали подделками, многие из них выдавались за письма и деяния апостолов. Должно быть, это послание высоко почиталось не одно столетие, прежде чем его оставили монахи, покинувшие монастырь. Утверждали, что евангелист Марк создал египетскую христианскую церковь 1900 лет назад. Именно так считают копты.

– Если такой святой Марк вообще существовал, – пробормотал Бен. Он никак не мог сосредоточиться. Вино не помогло, а Бах все больше раздражал. К тому же по пути домой он забыл заглянуть в химчистку.

Послание оказалось длинным и не очень аккуратно написанным. Некоторые слова были неясны, отчего все предложение становилось туманным и лишенным смысла. Бен обратился к ряду других текстов для сравнения и обнаружил, что требуется усилие, чтобы не отвлекаться. Когда через некоторое время Поппея Сабина запрыгнула на стол, чтобы выяснить, что на нем творится, Бен взял кошку на руки и начал ее гладить.

– Ты совершенно права, мой пушистый чертенок. Стоящая работа заслуживает того, чтобы ее сделали хорошо. А я делаю ее плохо.

Он встал, кошка замурлыкала, прижавшись к его груди. Бен вошел в гостиную и уселся на мягкое кресло. Молодой ученый жил в уютной квартире к северу от Уилтшира, поэтому она стоила дорого, но зато была просторной, тихой и уединенной. Бен сам обставил ее мебелью, ибо любил комфорт. В гостиной были мягкие ковры, предметы искусства и мебель, которая так и ждала, чтобы на ней отдохнули. В рабочем кабинете все было из кожи и темного дерева, всюду развешано множество полок с книгами. Кухня и спальня, отдельный вход и балкон. Бену нравилась его квартира, и он всегда находил в ней место, где можно уединиться.

Однако сегодня у него на душе было не очень спокойно.

– Все дело в этом старом еврее, – сказал он Поппее, тыкавшейся мордочкой ему в шею. – Давид бен Иона гораздо интересней, чем это поддельное Послание Марка. Нам хотя бы известно, что Давид действительно существовал.

Бен опустил голову на спинку кресла и уставился и потолок. Он подумал, что скорее поверит в существование Давида бен Ионы, чем в святого по имени Марк, который предположительно написал Евангелие. Бенджамен Мессер допускал, что римский еврей по имени Иоанн Марк, вероятно, жил в Палестине в первом веке и, скорее всего, участвовал в движении зелотов.[11] В конце концов, кого только не было в Иудее в то время! Но утверждение, что он – автор первого и самого краткого Евангелия, вызывало большие сомнения. Все же полное Евангелие, согласно святому Марку, появилось не раньше четвертого века. Что же в таком случае, кроме веры, доказывает, что Евангелие от Марка более «подлинно», чем, скажем, Послание Марка, лежавшее сейчас на столе Бена?

Вера.

Бен снял очки, которые казались раздражительно тяжелыми, и положил их рядом на маленький столик.

Что же такое вера и как ее измерить? То обстоятельство, что Новый Завет был обнаружен не ранее 300 года, никак не повлияло на веру неизвестно скольких миллионов крестьян. То обстоятельство, что история непорочного зачатия, многочисленных чудес и телесного воскресения после смерти дошла до нас в рукописях много веков позднее, чем все это якобы имело место, видно, никак не поколебало веру миллионов. Вот тебе и вера.

Бен на мгновение вспомнил свою мать, Розу Мессер, которая умерла по Божьей воле много лет назад, и тут же забыл о ней. Сейчас нет никакого смысла вспоминать о ней, точно так же Бен давно отказался от попыток представить, как мог выглядеть отец, раввин Иона Мессер, в дни его детства. Он умер до того, как Бен успел познакомиться с ним.

Он погиб в Майданеке. Это место в Польше, где исчезали евреи.

Зазвонил телефон, но Бен встал лишь после третьего звонка.

– Как идут дела? – спросила Энджи. Она все время интересовалась его текущей работой. И не имело значения, был ли этот интерес искренним или нет.

– Потихоньку, – ответил он. – Если честно, то дела совсем не движутся.

– Ты уже поужинал?

– Нет. Я не голоден.

– Не хочешь заглянуть ко мне?

Бен стал думать. Боже, как хорошо было бы отдохнуть у нее! Посидеть перед камином и забыть на время о древних рукописях. И забыться в страстных объятиях.

– Энджи, я этого очень хочу, но я дал обещание Рендоллу. Боже, какая же скверная штука эта рукопись!

– Совсем недавно ты назвал ее трудной и интересной работой.

Бен рассмеялся. Его невеста обладала замечательным даром поднять у собеседника настроение.

– Согласен. Это трудная штука. – Его взгляд вернулся к столу и остановился не на копии рукописи Рендолла, а на коричневом конверте, в котором лежали три фотокопии Уезерби.

Они-то и не давали ему покоя. Не александрийская рукопись или его обещание Джо Рендоллу. А три фрагмента свитка, недавно найденного в Хирбет-Мигдале и последние три строчки, которые он еще не перевел.

– Энджи, я немного вздремну, затем встану и настроюсь на работу. Я обещал Рендоллу, что через две недели он будет держать в руках мой лучший перевод. Ты меня поймешь.

– Разумеется. Послушай, если у тебя заурчит в животе, звони мне, и я прибегу, захватив с собой кастрюлю.

Повесив трубку, Бен продолжал стоять у телефона и не чувствовал, что Поппея устроилась у него в ногах. Кошка то мурлыкала, то мяукала, терлась лоснящейся шерстью о его ноги, уютно напоминая о своем присутствии. Но Бен ничего не чувствовал. Он думал о свитке, найденном в Магдале. За всю свою карьеру он не встречал ничего подобного. А если он получит от Уезерби новые свитки и если Давид сообщит в них нечто интересное, тогда Бен Мессер станет участником одного из самых великих исторических открытий.

Бен уже не владел собой. Ожидание стало невыносимым. Любопытство взяло верх над ним. К черту обязательства перед Джо Рендоллом и эту александрийскую рукопись. Давид бен Иона сказал еще не все, и Бену захотелось выяснить, о чем он пишет в свитке.

Да снизойдет на тебя благословение, мой сын, и, прочитав мои слова, ты, вспомнишь, что ты еврей, сын Завета и член избранного Богом народа. Поскольку я еврей и мой отец еврей, ты тоже еврей. Никогда не забывай об этом, мой сын.

А теперь настала пора рассказать тебе то, что отец должен рассказать сыну: о моем позорном и ужасном поступке – ибо это моя последняя исповедь.

Бен наклонился ближе к фотографии и направил свет настольной лампы на новое место. Сейчас он уже дошел почти до нижней части папируса, но читать текст было все труднее.

Сейчас Иерусалима не стало. Мы рассеяны по Иудее и Галилее, многие из нас бежали в пустыню. Я вернулся в Магдалу, место своего рождения, так что оно станет также и местом моей смерти. Если ты когда-либо попытаешься найти меня, то будешь искать здесь. А пока будешь искать, надеюсь, ты найдешь эти свитки.

Бен захлопал глазами, не веря тому, что прочитал. Эти слова ошарашили его, он застыл на месте. Он протер глаза, наклонился еще ближе к свитку и прочел эти слова внимательнее. «Сейчас Иерусалима не стало». Так здорово, что трудно поверить! Эти четыре слова «сейчас Иерусалима не стало» могли означать лишь одно: они написаны либо в 70 году, либо сразу после него!

– Великий Боже! – громко воскликнул Бен. – Я не могу этому поверить!

Он резко встал и опрокинул стул. Под его взором на расстоянии протянутой руки при свете лампы сверкали яркие слова, слова Давида бен Ионы, написанные 1900 лет назад. Они громко обращались к нему из глубины веков.

– Боже милостивый… – снова прошептал Бен. Затем он поднял стул, сел на его край и коснулся пальцами фотографии.

Бен долго сидел молча и смотрел на свиток, он хотел привести в порядок мысли и успокоить сильно бившееся сердце. Но из этого ничего не вышло. На подобное чудо он просто не надеялся и даже не мечтал о нем. Давид бен Иона только что поставил дату для потомства под своими словами. Казалось, он жирными красными цифрами отметил год.

От волнения у Бена закружилась голова. Надо немедленно сообщить об этом Уезерби. Это настоящая фантастика, в это трудно поверить. Весь ученый мир обратит внимание на это обстоятельство и, стоя, начнет рукоплескать Джону Уезерби, хвалить Бена Мессера. Бен начнет писать книги, читать лекции и давать интервью…

Бен начал успокаиваться. Потрясение стало проходить, страсти Бена подчинялись интеллектуальной выучке. Сначала надо проверить то, что он перевел. Затем обязательно следует отправить телеграмму Уезерби. После этого придется проверить первые две фотокопии и убедиться в том, что перевод совершенно адекватен.

В порыве волнения Бен взял на руки Поппею, поднес ее близко к лицу и пробормотал:

– Не понимаю, как ты можешь вести себя так спокойно. Если только тебе, конечно, не безразлично то, что Давид бен Иона сообщил нам, о чем он писал лет сорок спустя после смерти Иисуса. А это может означать лишь то, – его взгляд снова остановился на свитках, – что Давид жил в Иерусалиме в то же время, что Иисус.

Когда Бен перестал говорить и услышал эхо своих последних слов, ему в голову пришла другая мысль, побудившая его отпустить Поппею и уставиться на свиток. Эта новая мысль появилась столь неожиданно, что он вздрогнул. Ибо эта мысль была не из приятных.

Бен с трудом оторвал глаза от папируса и уставился и темноту, в которую погрузилась комната. Нет, новая мысль ему совсем не понравилась.

Эта неожиданная мысль о том, что проклятие Давида… проклятие Моисея… может быть как-то связано с тем, другим галилеянином. К тому же Давид должен был исповедаться в своем преступлении…

Бенджамен вздрогнул, когда холодное дуновение дурного предчувствия ворвалось в комнату.

3

После ужина Энджи убрала посуду и привела в порядок стол на кухне, а Бен в гостиной играл в «стулья с музыкой».

Сначала он уселся в мягкое кресло и начал барабанить пальцами по подлокотнику, затем встал и сел на оттоманке на корточки. Минуту спустя он сел в конце дивана, но тут же встал и пересел на другой конец. После короткого отдыха он начал разгуливать по комнате, затем сел на табурет для пианино, а когда из кухни снова вошла Энджи, он уже занял первоначальное место в мягком кресле.

– Думаю, нам сегодня вечером не следует идти на представление, – сказала она.

– Почему так?

– Видишь, обычно никто не посчитает тебя невежливым, если будешь сидеть во время показа фильма и…

Она рукой очертила дугу перед собой.

Бен улыбнулся и вытянул ноги перед собой.

– Извини. Мне что-то тревожно на душе.

Энджи села на подлокотник кресла и погладила густые светлые волосы Бена. Его не назовешь красавцем, но на него приятно смотреть. У него очаровательное лицо и мускулистое тело. Бен обладал почти атлетической внешностью и, смотря на него, никто не заподозрил, что все время у него уходит на преподавание и на работу в собственном кабинете.

– Я буду рада, когда ты снова получишь известие от Уезерби.

– Я тоже. Давид бен Иона не имел права вот так оставить меня без дела.

Энджи внимательно наблюдала за лицом Бена: она знала, что под маской спокойствия идет напряженная работа мысли. Она вспомнила, как он заволновался, когда позвонил ей два дня назад и несвязно что-то бормотал в трубке. Бен все время повторял, что Иерусалим разрушен, и ей на мгновение пришло в голову, что арабы начали ядерную войну. Но затем Бен сказал что-то про «времена Христа» и Энджи сообразила, что его волнуют свитки, – ей стало легче.

Тогда она просидела с ним всю ночь, а он снова и снова возвращался к третьей фотографии.

– Только один раз за всю историю Иерусалим был полностью разрушен. Это случилось в семидесятом году повой эры. Тогда евреи рассеялись по всему миру. Давид явно оказался в самой гуще той катастрофы и бежал к свой родной город, ища безопасное место. Думаю, что мое заключение верно. Я уверен, что ничего не упустил. – Затем Бен еще раз взял фотографию и безумными глазами пробежал по ней. – Видишь? Видишь вот здесь? Это слово совершенно понятно. И это короткое предложение вот здесь… – Он пробормотал что-то на иностранном языке, резавшем слух. – В том, что здесь говорится, нет никаких сомнений. Это также означает, что Уезерби ошибся почти на двести лет. Энджи!

Затем он объяснил ей такое странное явление, как полное уничтожение города и гибель почти всех его обитателей после осады римскими армиями. Евреи поднимались против Рима на протяжении многих лет. Восставших часто распинали на крестах. И когда наконец разразился бунт, который историки именуют первым восстанием, Риму потребовалось пять кровавых лет, чтобы подавить его.

Видишь ли, мы считаем, что свитки Мертвого моря спрятали в этих пещерах, ибо римские солдаты представляли серьезную опасность. Монахи ессеев,[12] спрятавшие кувшины со свитками, собирались однажды вернуться за ними. Свитки Масады нашли среди разрушений, учиненных римскими легионами, которые сожгли крепость после того, как захватили ее. А письма Симона Бар-Кохбы, последнего вождя восставших в сто тридцать пятом году новой эры, были спрятаны в пещерах Иудейской пустыни после того, как еврейские патриоты потерпели окончательное и полное поражение. А теперь Давид бен Иона, вынужденный бежать в Магдалу после наступления римских солдат… Видишь, как все сходится в этой последней, полной трагизма картине?

Энджи кивнула и подавила зевоту. Затем Бен объяснил, как падение Иерусалима привело к крушению еврейского государства, которое не могло возродиться на протяжении многих веков.

– До одна тысяча сорок восьмого года. Им потребовалось так много времени, чтобы вернуть себе то, за сохранение чего они отчаянно боролись девятнадцать столетий назад.

После этого Бен погрузился в глубокий сон, в течение которого ни разу не шелохнулся. Утром Энджи позвонила в Калифорнийский университет Лос-Анджелеса и попросила отменить его единственное занятие на тот день. В тот день они отправили телеграмму Уезерби в Галилею. К утру в пятницу Бен почти успокоился, выражался яснее и излагал события в верной последовательности. Как обычно, он провел два пятничных урока и даже дал консультации трем студентам.

Бен думал об этом сейчас, сидя в мягком кресле. Прохладная рука Энджи обняла его за шею… Первые два студента были с параллельного курса, третьей пришла Джуди Голден. Именно встреча с ней воскресла в его памяти…

– Доктор Мессер, я хочу сменить тему своей курсовой работы. – Она села на другой стул в его крохотном кабинете, бережно держа в руках гору книг. Ее блестящие волосы ниспадали ей на плечи и, обрамляя лицо, делали его необычно бледным.

Пока девушка говорила, Бену неожиданно пришло в голову, что она совсем не похожа на Энджи. Собственное наблюдение ему показалось странным и неуместным.

– Вы справитесь с этим? Мне кажется, вы уже провели исследование и работаете над черновым вариантом.

– Верно, так оно и есть. Но я потеряла интерес к этой теме. Точнее сказать, – она посмотрела на него в упор, – интерес я потеряла не совсем. Просто я заинтересовалась совсем другим. Я знаю, как вы сердитесь, когда в середине семестра меняют тему курсовой работы, но думаю, я могла бы оценить ее по достоинству.

Бен потянулся за трубкой:

– Вы не возражаете?

Джуди покачала головой. В самом деле Джуди даже очень возражала, она терпеть не могла, когда ее окуривают, но все же это был его кабинет, а она явилась сюда, скорее всего, потому, что хотела попросить об одолжении.

Бен приступил к ритуалу набивки трубки – от начала до конца на это уходили минуты две – он в это время не любил разговаривать. Завершив эту процедуру, профессор взглянул на нее сквозь серую пелену дыма и сказал:

Я собирался отговорить вас от такого шага, но так вы будете счастливее, а ваши успехи говорят о том, что вы хорошая студентка. Так что давайте я возьму это на заметку. – Он открыл обшарпанную папку размером три на пять, вытащил одну карточку, нацарапал на ней что-то, после чего его ручка повисла над ней. Он ожидающе приподнял брови.

– Новая тема будет звучать так: «Иврит Элиесера бен Иегуды».

Бен записал это, вернул карточку на место и несколько раз выпустил дым изо рта.

– Это не очень легкая тема, хотя она весьма кстати. Ваша первая тема тоже была хорошей: «Язык ашкенази».

– Но она оказалась слишком ограниченной, слишком узкой. И вероятно, не очень подходила для темы курса. О том, что бен Иегуда сделал для иврита, сегодня говорят по израильскому радио и читают в газетах Тель-Авива.

– Эта работа потребует огромных усилий. У вас хватит времени?

Джуди радостно улыбнулась:

– Времени у меня больше чем достаточно.

Бен задумчиво пыхтел трубкой.

– О чем вы собираетесь писать для получения степени магистра?

– Теперь я это точно знаю. Я всегда интересовалась обособленными религиозными сектами, которым удавалось избежать влияния исторических событий и крупных религиозных групп.

– Как самаритяне?

– Да, как они. Только я собираюсь исследовать один аспект из истории коптов. Наверно, я займусь их происхождением.

– Вы серьезно? Мне почему-то казалось, что вы выберете тему, которая ближе привязана к вашей родине.

– Почему вы так подумали? За кого вы меня принимаете, доктор Мессер? За профессиональную еврейку?

Бен пристально взглянул на нее, затем откинул голову назад и рассмеялся. Как ни странно, именно такой он представил себе Джуди Голден – дочь Израиля, ярую сионистку.

– Я даже не ортодоксальная еврейка, – весело сказала она. – Жаль, что я разочаровала вас. Я готовлю еду по субботам.

– Что вы говорите? – Он вспомнил субботние ритуалы и ограничения. Теперь они вызывали у него лишь улыбку. Прошло ведь так много времени с тех пор, как он вспомнил те отчаянно скучные субботы. Как ни странно, сказав ей «я еврей» за два дня до этой встречи, он сообразил, что говорит такое впервые за двадцать три года. Эти слова тогда не удивили его, но сейчас, в присутствии девушки, он с недоумением вспомнил их. – Копты – интересная группа людей, – Бен услышал свой голос, – их церковь восходит к святому Марку, она выдержала огромный напор ислама. Коптский музей, расположенный к югу от Каира, единственный в своем роде.

– Могу представить.

Его трубка угасала, он выбил ее в дешевой стеклянной пепельнице.

– По чистому совпадению я перевожу недавно обнаруженную близ Александрии старинную рукопись. Найден старый покинутый монастырь, последние обряды в нем совершались, наверно, в шестнадцатом или семнадцатом веке.

– Правда?

– Я с радостью когда-нибудь покажу вам эту рукопись.

– О, это было бы…

– Я постараюсь не забыть об этом и захватить ее с собой. Возможно, на следующей неделе. – Он взглянул на часы. К этому времени почтальон уже принес его почту и ушел. Ему хотелось скорее добраться до дома. Возможно, от Уезерби уже пришло что-то, скорее всего, еще один свиток… – Видите ли, это не оригинал, а хорошая фотокопия. Оригинал хранится под стеклом в Каире. А теперь, извините, мне пора идти…

В камине раздался громкий треск, вверх взметнулись искры, и Бен вернулся к действительности. Энджи уже не сидела рядом с ним, она причесывала волосы перед зеркалом. Он стал наблюдать за ней – в волосах бронзового цвета отражался огонь, горевший в камине. Они договорились пожениться между семестрами, но до следующего перерыва в учебном году было еще далеко. Энджи собиралась продать свою мебель и переехать к нему. Сейчас они жили врозь лишь по той причине, что Бен был завален работой. Ему необходимо уединение, покой и одиночество.

– Может быть, завтра ты получишь что-нибудь, – сказала она, увидев его лицо в зеркале позади своего отражения.

– Я надеюсь на это. – В тот день после короткого разговора с Джуди Голден он торопился домой но, к своему огорчению, обнаружил, что почтовый ящик пуст. – Возможно, следующий свиток окажется еще важнее.

Бен почувствовал, что его лицо становится хмурым. Как повлияет женитьба на привычный образ жизни? Что придется делать, чтобы не нарушалось привычное для него уединение, когда здесь поселится Энджи? Она обещала не мешать ему и не входить в его кабинет, когда он там будет заниматься переводами. Однако временами в такие вечера, как этот, в его в голову закрадывались сомнения. Энджи настаивала на том, чтобы они ходили в кино. Она говорила, что это принесет ему лишь пользу, даст возможность на время расслабиться и забыть про свитки.

Бен не был уверен, что это придется ему по душе.

К утру в понедельник он снова вошел в обычную колею. Уединение и длительные размышления во время выходных помогли ему трезво взглянуть на вещи. Как никак он был ученым, а не романтиком. То обстоятельство, что первые три фрагмента оказались в весьма хорошем состоянии и дали столь неожиданные сведения, еще не предвещало, что в следующем тайнике среди развалин Мигдалы обнаружится что-либо подобное. Он должен готовиться к малоприятным неожиданностям. Не следует завышать надежды.

Всю субботу и воскресенье ему удалось поработать над Александрийским каноном и отправить Рендоллу убедительное сообщение о достигнутых успехах.

Однако днем в понедельник его внешнее спокойствие и научная беспристрастность рассыпались в прах, когда он открыл почтовый ящик и оттуда ему прямо в руки выпал потрепанный конверт, украшенный израильскими марками.

Бен неожиданно обнаружил, что его ладони потеют, пока он осуществлял небольшой ритуал, прежде чем приступить к делу.

«Я волнуюсь больше, чем ожидал, – подумал он. И рассмеялся. Он понял, в чем дело. – Никто ведь не слышал о Говарде Картере до того, как нашли гробницу Тутанхамона! И никто пока еще не слышал о Бенджамене Мессере!»

Он прошелся по комнате и выключил все лампы, кроме настольной. Воцарилась привычная атмосфера для перевода. Затем он поставил на стереомагнитофон несколько новых записей (Баха и Шопена) и включил его на минимальную громкость. Бен налил себе привычную дозу вина, проверил, находится ли под рукой трубка и табак, и торжественно уселся за стол.

Он вытер ладони о штанины. Бен был известен своим веселым характером и чувством юмора. Он часто улыбался, много смеялся и старался не воспринимать окружающую действительность слишком серьезно. Однако, когда в нем пробуждалась страсть к древним манускриптам, беспечность тут же исчезала. Он уважительно относился к неизвестным людям, над переводом слов которых трудился. Молодой ученый чтил их идеалы, преданность идее и набожность, с какой они писали священные слова. Бен чтил этих безликих и безымянных людей и даже испытывал к ним некоторое благоговение. Он большей частью не соглашался с ними, с их религиозными верованиями и национальным фанатизмом. Он не разделял их символы веры, однако уважал за благочестивость, непоколебимость и всегда, прежде чем начать работу над новым текстом, находил время отдать дань человеку, написавшему его. Фотографии (на этот раз их оказалось четыре) находились во внутреннем запечатанном конверте, к которому было прикреплено неряшливо отпечатанное письмо от Уезерби. Бен начал с него.

Старый археолог рублеными предложениями сообщал, что обнаруживается все больше находок и о том, какое волнение они вызывают. Он писал, что найдено еще четыре кувшина, о плачевном состоянии двух свитков и о своих непрерывных разъездах между Иерусалимом и местом раскопок. Письмо он закончил словами: «Нам жаль, что четвертый свиток сильно поврежден. А когда мы заметили, что третий свиток превратился в кусок дегтя из-за трещины в кувшине, мы уже не сомневались, что нас настигло проклятие Моисея!»

Бен криво усмехнулся, прочитав эту строчку. Найдется немало людей, особенно среди газетчиков, которые сразу ухватятся за проклятие Давида и сделают из этого сенсацию. Только посмотрите, как они воспользовались проклятием Тутанхамона! Бен потряс головой. Проклятие Моисея – надо же такое сказать!

А что произойдет, когда Уезерби получит мою телеграмму! Наверно, сейчас он уже держит ее в руках. Значит, все уже знают, когда писал Давид, а если это просочится в прессу, то больше покоя не видать.

Бен задумался, представляя, как мог бы выглядеть заголовок в газете. «В ГАЛИЛЕЕ НАЙДЕН СВИТОК ВРЕМЕН ИИСУСА». Этого было бы достаточно, чтобы вызвать панику во всем мире. Стоит лишь упомянуть первый век и Галилею, и начнется массовая истерия. А если добавить к этому еще древнее проклятие…

Наконец Бен снял зажим и осторожно вытряхнул четыре фотографии. В верхнем правом углу каждой значился номер, который указывал, в каком порядке следует их переводить. Фотографии были разложены по порядку.

Бен положил три фотографии обратно в конверт и оставил себе первую. Под ярким светом лампы выяснилось, что на ней на сероватом фоне запечатлен потрепанный папирус. Бен сразу узнал почерк Давида бен Ионы. Площадь этого фрагмента составляла шестнадцать на двадцать сантиметров, он относительно хорошо сохранился и был написан на арамейском языке.

Каждый человек обязан знать своего отца, а ты узнаешь меня лишь по тем фактам, которые я тебе излагаю. Тогда знай, мой сын, что твой отец рожден Давидом, сыном Ионы бен Иезекииля, и его доброй женой Руфью из племени Бенджамена в городе Магдала в декабре месяце. То был 20-й год правления императора Тиберия Клавдия Нерона при консульстве Павла Фабия Персика и Ауция Вителлия, и 38-й год правления Ирода Антипы, тетрарха Галилеи и Перэи.

– Боже праведный! – прошептал изумленный Бен. – Давид бен Иона, ты не перестаешь удивлять меня!

Бен положил ручку и стал массировать виски. Началась едва ощутимая головная боль, а он знал, что это он напряжения и волнения. Не веря своим глазам, он снова уставился на первый абзац. Его значение оказалось бесценным.

Своей исключительной педантичностью в вопросах дат Давид, вероятно, окажет человечеству величайшую услугу. Даже если он не сообщит ничего удивительного. Не оставалось сомнений: Давид заложил устойчивые основы не совсем оперившейся науки, лишь рождавшейся в то время. О том, когда написаны другие манускрипты, хранившиеся в музеях по всему миру, оставалось лишь гадать, но теперь можно провести их сравнение с алфавитом и почерком Давида и удастся точнее установить время, когда они появились на свет. Старый еврей сам подтвердил официальный титул Ирода, время его правления и сопоставил его со временем Тиберия. В немногих строчках Давид бен Иона дал понять, что Магдала была более крупным городом, чем раньше предполагалось. Он также намекнул, что является практичным, образованным человеком, а возможно, ученым, хотя и не поддавшимся эллинскому влиянию.

Разве такое возможно? Бен рассеянно протер очки подолом рубашки. Разве мог такой видавший виды еврей не подвергнуться воздействию эллинской среды и сохранить свою еврейскую сущность? Если принять во внимание Гиллеля и Гамалиила,[13] то следует ответить утвердительно. Если принять во внимание Савла из Тарса,[14] то ответ также утвердителен.

Вдруг он застыл. Пока Бен пробегал глазами по строчкам, которые перевел, проверяя, нет ли ошибки в числах, он остановился на годе правления императора Тиберия. Двадцатый год. Тиберий правил почти двадцать три года, с 14 по 37 год новой эры. А это означало, что Давид бен Иона родился 13 декабря 34 года новой эры.

Он родился в 34 году нашей эры и писал эти свитки примерно в 70 году новой эры. Из этого следовало, что ему тогда было около тридцати шести лет.

Бен почувствовал, что головная боль усиливается.

– Он не старше меня! – прошептал Бен. – Мы одного возраста!

Не понимая, почему это откровение на него так подействовало, Бен Мессер медленно отошел от стола и скрылся в неосвещенной части комнаты. Он опустился в мягкое кресло, закинул ноги на оттоманку, закрыл глаза и ждал, когда затихнет головная боль.

То, что Давид был не стариком, а молодым человеком, вдруг по непонятной причине изменило все. Сначала Бен представлял себе старого патриарха с седой бородой, который больными подагрой руками предает свои мысли драгоценным свиткам. Такая картина казалась вполне уместной. Именно набожные старые мудрецы всегда фанатично записывали подобные вещи.

Однако Давид бен Иона, видно, был на самом деле крепким молодым евреем, не старше самого Бенджамена, и им двигала какая-то таинственная решимость запечатлеть историю своей жизни на папирусе.

– Тогда почему он скоро должен умереть? – спросил Бен. Он представил старого еврея лежащим на смертном одре. Но сейчас все выглядело иначе. Как может человек тридцати шести лет знать, что скоро умрет?

В порыве чувств Бен вернулся к столу и снова сел перед свитком. Прищурив глаза, он снова прочел каждое слово и букву. Нет, в этом больше не оставалось ни малейших сомнений. Давид бен Иона родился через два года после того, как, согласно преданию, распяли Иисуса.

Не теряя времени, Бен начал переводить оставшуюся часть первой фотокопии.

Мой отец – твой дедушка, которого ты так и не узнал, – по ремеслу был рыбаком. Ночами он ловил рыбу в Геннисаретском озере, а днем сушил сети. Наша семья жила счастливо – в ней родилось пятеро мальчиков и четыре девочки – мы все помогали отцу.

Так закончился первый фрагмент, Бен проверил перевод, вернул фотокопию в конверт и достал второй фрагмент. Едва он собрался приняться за перевод, как зазвонил телефон.

– Проклятье! – пробормотал Бен, бросив ручку на стол.

– Бен, дорогой, – раздался голос Энджи. – Я все время жду, когда ты позвонишь.

– Сегодня я получил еще один конверт от Уезерби. Целый свиток из четырех фрагментов. Извини, что я не успел позвонить тебе. Мы договаривались о свидании?

Пока она говорила, его взгляд приковало первое слово на фотокопии под номером два. Это слово было «Мария».

– Свидание? Перестань, Бен. С какой стати нам с тобой назначать свидания? Послушай, я готовлю жаркое…

– Энджи, не могу. Только не сегодня.

Наступило молчание.

– Извини, дорогая, я действительно занят. – Так оно и было. На мгновение Бену пришло в голову отложить свитки в сторону на какое-то время и отдохнуть у Энджи. Ее голос всегда завораживал и манил его.

– Я тоскую по тебе, любимый, – тихо сказала она. Бен вздохнул и чуть не сдался, но его взгляд снова застыл на слове «Мария», значившемся на самом верху свитка.

– Правда, Энджи. Я не могу. Я обещал Уезерби.

– А как же Джо Рендолл?

Ну конечно же. Он совсем забыл о Джо Рендолле.

– А как же я? – Ее голос звучал нежно, требовательно. – Разве ты мне ничего не обещал? Бен, ты весь день пропадаешь на занятиях, а всю ночь переводишь. После этого у нас совсем не остается времени.

– Извини, – снова сказал он слабым голосом.

– На перевод уйдет много времени?

– Не могу сказать. Наверно, не очень много. Хочешь, я загляну к тебе после того, как справлюсь с переводом?

– Еще бы! Не имеет значения, в котором часу ты придешь. Не спеши. Я знаю, как важны эти свитки. Договорились?

– Договорились. До встречи.

Бен занялся второй фотокопией. Первая строчка гласила: Мария, Сара, Рахиль и Руфь приходились мне сестрами.

Следующие две фотокопии он перевел быстро, ибо и них содержались лишь списки имен и семейная генеалогия.

Трое из сестер Давида были замужем и жили в разных частях Сирии Палестинской. Одна умерла от кровотечения в двенадцать лет. Все его четверо братьев были старше его и перечислялись в следующем порядке: Моисей, Саул, Симон и Иуда. Трое старших братьев женились и остались в Магдале. Иуда был моложе их и умер во время неожиданной бури, настигшей его на озере…

Наша семья не бедствовала и благодарила Бога каждый день за его щедрость и благословление. Мой отец был набожным человеком и соблюдал закон Моисея как один из самых добропорядочных евреев. Он ходил в синагогу, чтобы поговорить с учеными мужами и читал Священное Писание каждый день. Однако он не был светским человеком. Он жил согласно основной истине, которая гласила: «Ибо знает Господь путь праведных, а путь нечестивых погибнет».

Голова Бена дернулась. Последние слова, которые Бен не так часто читал, зато не раз слышал, вдруг отдались в его сознании таким знакомым эхом, что он тяжело опустился на стул.

– Провалиться мне на этом самом месте, – пробормотал он, не веря своим глазам. Как давно это было? Сколько лет прошло с тех пор, как он слышал эти самые слова, которые повторялись так часто, что стали спутником его детства? Услышав эти слова сейчас, возникшие из темных глубин его памяти после стольких лет, Бен прослезился. И знакомый голос, который он давно забыл, теперь звучал как-то странно – далеко и близко в одно и то же время: «Бенджи, всегда помни, чему учил тебя отец, – знает Господь путь праведных, а путь нечестивых погибнет».

Это была любимая цитата отца, но большинство людей ее не знало – она содержалась в первом псалме – зато она стала неотъемлемой чертой детства Бена, ибо у матери была привычка повторять ее хотя бы один раз в день. В этом изречении заключалась философия жизни отца, и Роза Мессер позаботилась о том, чтобы привить ее сыну.

Вот только Бен за последние двадцать с лишним лет ни разу не задумался над этими словами.

Бен взглянул на арамейское письмо и почувствовал, как погружается в горьковато-сладкую ностальгию. Эти самые слова так сильно подействовали на него – как странно, что давно усопший еврей напомнил ему о них и вызвал воспоминания о давно минувших днях.

Два человека – один умер две тысячи лет назад, а другой тридцать лет назад – держались одной философии, одного расплывчатого наставления из Псалтыря.

Бен долго смотрел на фотокопию свитка – он вспомнил давно забытое время, о котором ему случайно напомнил Давид. Он вспомнил это время лишь на мгновение, а затем, желая избавиться от наваждения, силой воли заставил прошлое отступить в тень.

Бен печально улыбнулся. Такая неожиданность выбила его из колеи, заставила на время забыть о работе. На мгновение он стал беспомощной жертвой влияния Давида – влияния, способного воскресить прошлое. Бен потряс головой и заставил себя возобновить перевод.

Однажды на еврейскую Пасху отец взял нас всех с собой в Иерусалим, и хотя он плакал, когда глядел на храм и слышал звуки шофары[15], однако с радостью вернулся к простой жизни на берегу озера.

Дни моего детства проходили безмятежно и спокойно, они были омрачены лишь однажды, когда мне исполнилось девять лет. Речь идет, о том самом несчастном случае на озере, когда погиб мой брат Иуда. Я сломал ногу и, хотя исцелился, стал хромать, и эта хромота осталась по сей день.

Когда мои братья повзрослели, они вместе с отцом ловили рыбу, однако я избрал другой путь. Я думаю, что отец всю свою жизнь хотел, чтобы его младший сын избрал другой путь. Я часто замечал, как он иногда смотрит на меня со странным выражением лица. Я думаю, что он руководствовался своими тайными причинами, когда в тринадцать лет отправил меня в Иерусалим учиться, сидя у ног мудрецов.

И как раз с этого дня, мой сын, все началось.

4

В ушах Бена громко и раздражающе стучало. Он тряс головой из стороны в сторону – она страшно разболелась. Стук продолжался еще какое-то время и прекратился, после чего раздался дребезжащий звон. Бен простонал. Он чувствовал себя отвратительно.

Послышалось, как открывается и закрывается дверь. По ковру кто-то тихо ступал. Его тут же окутало облако духов. Раздался нежный голос:

– Бен?

Он простонал еще громче.

– Бен, любимый. Что случилось?

С огромным усилием он открыл глаза и увидел Энджи, она стола перед ним на коленях и смотрела полными заботы и любви глазами.

Он хотел заговорить, но казалось, будто его рот набит кроличьей шерстью. Он никак не мог понять, почему лежит на диване и почему у него так страшно раскалывается голова.

– Я стучала и стучала, затем решила воспользоваться своим ключом. Бен, что случилось? Почему ты спишь в одежде?

– Что? – с трудом спросил он, затем произнес: – О боже… Который час?

– Уже почти полдень. Я звонила и звонила, но ты не подходил к телефону. Ты заболел?

Он еще раз посмотрел на нее затуманенным взором, наконец ему удалось сосредоточить взгляд на одной точке.

– Почти полдень! Не может быть! – Затем Бен сел прямо. – Мое занятие!

– Профессор Кокс звонил мне сегодня утром и спрашивал, где ты. Я сказала ему, что ты сильно заболел и не можешь подняться с постели. Теперь я вижу, что сказала почти правду. Что случилось?

– Я уже приготовил для них контрольную работу…

– Он отменил занятие. Все в порядке.

– Но я ведь и в прошлый четверг не провел занятия. Придется взять себя в руки. – Он опустил ноги на пол и обхватил голову руками. – Безобразие, меня мутит. Ты сделаешь кофе?

– Конечно. – Энджи ушла на кухню, и аромат цветов улетучился. – Дорогой, что с тобой стряслось?

– Вчера я перевел весь свиток, а затем… а затем… – Бен протер глаза. Что же случилось потом? Что было не так? Почему не удается вспомнить, что произошло после того, как он закончил перевод свитка? Почему в его памяти наступил провал? Почему не удается вспомнить, что произошло после того, как он закончил перевод, и до того, как Энджи застала его на диване? – Боже… – пробормотал он, все еще держась руками за голову. – Я чувствую себя ужасно. Что же на меня нашло прошлой ночью? – Бен сказал громче, чтобы Энджи слышала: – Должно быть, я страшно устал. Мне так кажется.

Он пошел в ванную, принял холодный душ, привел себя в порядок и появился в свежей одежде, но мысль о странной потере памяти, случившейся во время последнего перевода, не выходила у него из головы. Бен помнил лишь необъяснимое и непреодолимое побуждение, охватившее его, заставившее продолжить работу, несмотря на крайнюю усталость, до тех пор, пока он не свалился от изнеможения. Это было почти сверхъестественное побуждение, с которым он не мог ничего поделать…

Энджи сидела за обеденным столом, она уже разлила дымящийся кофе по чашкам и смотрела, как Бен приближается к ней.

– Энджи, извини, что заставил тебя волноваться. Обычно я сплю очень чутко.

– Я знаю это. Вот, выпей крепкого кофе. Бен, скажи мне, почему ты сейчас прихрамывал? Ты ушиб ногу?

Бен смотрел на нее с некоторым удивлением.

– Почему ты спрашиваешь, Энджи? Я всегда прихрамывал. Ты ведь знаешь об этом. – Он почему-то нахмурился. – С того самого дня, как на озере произошел несчастный случай…

Энджи смотрела на него с минуту, затем, не обращая внимания на его слова, сказала:

– Послушай, мне в голову пришла замечательная идея. Давай покатаемся по побережью. У меня нет никаких дел, да и погода чудесная.

Бен машинально посмотрел в сторону кабинета, где под лучом яркого света разметались листы со вчерашним переводом, будто по ним пронесся ураган. Бен снова вспомнил жуткую атмосферу, окутавшую его, пока он работал. Он неожиданно услышал голос матери, которая произносила когда-то столь знакомые, но давно забытые слова. Жизненное кредо Ионы: первый псалом.

Как они оба похожи – Иона Мессер и Иона бен Иезекииль.

– Мне что-то не хочется…

– Я вчера ждала тебя до двух часов ночи.

Он ничего не ответил и лишь смотрел в сторону кабинета.

Энджи погладила его руки своими длинными прохладными пальцами.

– Ты слишком много работаешь. Давай же покатаемся. Мне казалось, что тебе всегда нравилось кататься. Так ты немного развеешься.

– Не сегодня. Я не хочу отвлекаться. – Бен бросил взгляд на часы. – Через два часа принесут почту. Я дождусь ее.

– К тому времени мы уже вернемся.

– Энджи, – сказал он и встал, не прикоснувшись к кофе. – Как ты не понимаешь? Сейчас я не могу бросить работу.

– Почему? Кажется, ты сказал, что уже перевел свитки.

– Я перевел. Но… – Но что? Что он мог сказать ей? Как объяснить этот неожиданный приказ оставаться рядом со свитками, читать их снова и снова. Слова Давида, это растущее нетерпение, с каким он ждал прибытия следующего свитка. – Дело просто в том, что…

– Перестань, Бен. Пойдем.

– Нет, ты меня не понимаешь.

– Ладно, объясни мне все и, может быть, тогда я пойму.

– Перестань, Энджи! Ты даже не спросила меня, о чем говорится во втором свитке! Боже милостивый, он поразителен, а тебя это даже не интересует!

Она уставилась на него с раскрытым ртом и молчала.

Бен тут же пожалел о том, что сказал. Он засунул руки в карманы брюк и хмуро уставился на пол.

– Ах, Энджи, – пробормотал он.

Она тут же вскочила и обняла его. Бен заключил ее в свои объятия, и оба так стояли некоторое время.

– Все хорошо, – нежно пробормотала она. – Ничего страшного. Я все понимаю, только по-своему.

Энджи прижалась к нему, и он понял ее лучше всяких слов. Бен неожиданно стал целовать ее в уста, щеки, шею. Он действовал торопливо и резко, будто отчаяние вынудило его отдаться любовной страсти. Он держал Энджи так крепко, что ей стало трудно дышать. Бен вел себя как мужчина, движимый слепым вожделением.

Будто по иронии судьбы зазвонил телефон.

– Черт, – прошептал Бен. – Энджи, оставайся здесь. Я быстро избавлюсь от него, кто бы это ни звонил.

Она мечтательно улыбнулась, подошла к дивану и опустилась на него. Энджи сбросила туфли и начала расстегивать платье.

Звонили из-за океана, слышимость была плохой, в трубке раздавался треск атмосферных помех и эхо, по голос на том конце принадлежал Уезерби. В этом не было сомнений.

– Описать не могу, какое потрясение в лагере вызвала твоя телеграмма! – кричал он с того конца. – Затем мы получили из Лондона телеграмму от Дейва Маршалла. Бен, все совпадает. Семидесятый год! Мы достали бутылку вина и отметили это событие! Надеюсь, ты поступил так же. Послушай, Бен, у меня отличная новость. Мы обнаружили еще четыре кувшина!

– Что? – Бен чувствовал, что у него подкашиваются ноги. – Еще четыре! Это невероятно!

– Ты уже получил четвертый свиток? Я выслал его заказной почтой в прошлое воскресенье. Я уже сообщал, что третий свиток безнадежно поврежден. От него остался лишь кусок дегтя. Четвертый в плохом состоянии, но все же читабелен. Бен, ты слышишь меня?

«Еще четыре кувшина, – с восторгом подумал он. – Значит, у Давида бен Ионы хватило времени, чтобы исписать новые свитки!»

– Джон, у меня больше нет сил ждать. Мое волнение не выразить никакими словами.

– Кому ты это говоришь? Газетчики так и шныряют вокруг нашего лагеря. Самые важные люди в Израиле приехали взглянуть на наши успехи. Бен, может быть, мы нашли как раз то, что надо.

– В этом нет сомнений, Джон! – неожиданно для себя Бен прокричал в трубку. Он оживился, его тело зарядилось электричеством. На него нахлынуло новое ощущение радости, какого он раньше и не испытывал. – Джон, пришли мне все эти свитки!

– Кстати, Бен, ты поверить не сможешь, какой переполох в лагере! У нас возникли проблемы с местными рабочими. Услышав о проклятии Моисея, те ночью сбежали все, как один. Нам пришлось нанять новую группу рабочих из Иерусалима.

– Проклятие Моисея… – Бен произнес эти слова и голос его осекся.

В трубке трещало и ревело, будто в нее ворвались волны океана и тысячи голосов звучали одновременно.

– Бен, мне пора возвращаться к раскопкам. Я приехал в Иерусалим, чтобы позвонить тебе и выслать еще один комплект фотографий. На этот раз они хорошего качества.

Когда Уезерби повесил трубку, Бен весь дрожал от волнения, казалось, сердце вот-вот разорвется. В голове роились тысячи мыслей.

«Проклятие Моисея», – снова и снова мысленно повторял он. Эти слова сверлили мозг, оставили странный привкус во рту. Проклятие Давида почему-то больше не казалось странным и забавным. Еще недавно Бен относился к нему с иронией, но на этот раз ничего подобного не произошло, ибо проклятие Моисея по непонятной причине вдруг стало совсем несмешным.

– Бен? Кто это звонил? Уезерби?

«Давид, откуда это проклятие и почему оно такое страшное? Что в этих свитках такого замечательного и ценного, что ты навлек на них чары, дабы сохранить их целыми и невредимыми?»

– Бен?

«Поразит тебя Господь сумасшествием, слепотой и оцепенением сердца».

– Бен!

Он посмотрел на нее отсутствующим взглядом. Энджи уже оделась и держала сумочку в руках.

– С минуты на минуту я получу еще один свиток. – Он услышал свой голос. – Новость об этом попадет в заголовки газет. Не знаю, как долго Уезерби удастся скрывать все это, особенно после того, как пошел слух о проклятии…

– Ладно, я тебе мешаю, а я обещала не делать этого. Так что я ухожу прямо сейчас. Бен?

– Может, я зайду к тебе сегодня вечером…

– Обязательно зайди. – Она поцеловала его в щеку и ушла.

Бен не стал терять время на то, чтобы привести свой стол в порядок и подготовиться к переводу следующего свитка. Он двигался, странно жестикулируя, все его существо дышало энергией, над которой он был безвластен.

Бен поехал в университет и объяснил профессору Коксу причины болезни, вызвавшей отмену двух занятий по иллюстрированным манускриптам. Бен заверил его, что такого больше не случится.

Наконец Бен вошел в свой кабинет, тут же разобрался с неотложной бумажной работой, выбежал из здания и направился к тому месту, где поставил свою машину.

Он уже подходил к студенческому клубу, как натолкнулся на Джуди Голден.

– Привет, доктор Мессер, – сказала она, словно обрадовавшись, что встретила его.

– Привет. – Он остановился из вежливости, но ему не терпелось продолжить путь. – У вас сегодня занятия?

– Нет. Я пришла поработать в библиотеке. – Она протянула книгу корешком к нему, чтобы он мог прочитать ее название.

– Толкование коптских текстов, – прочитал он. – Звучит интересно.

– Не очень. В холодные вечера я больше люблю свернуться калачиком и почитать готический рыцарский роман. Однако в библиотеке по интересующей меня теме больше ничего не было и… – Она пожала плечами.

– Надеюсь, вы найдете в ней то, что ищете. – Он хотел скромно двинуться дальше.

– Я сегодня утром заходила на ваше занятие по рукописям, но его отменили.

– Да…

– Я подумала, что вы принесете ту рукопись… – Джуди умолкла и ждала с надеждой. – Но, похоже, вы ее не принесли.

– Нет. Я совсем забыл.

На ее лице читалось разочарование.

– Завтра постараюсь не забыть об этом. В последнее время у меня появилось столько дел…

– Я понимаю. – Джуди вдруг почувствовала себя неловко. Она еще крепче прижала книги к груди и, рассмеявшись, сказала: – Я не хотела, чтобы вы считали меня назойливой.

Черт подери, но ты ведь действительно назойлива, подумал он.

– Эта рукопись может и подождать. Просто, как это сказать, она не дает мне покоя. Подумать только, увидеть коптскую рукопись, которая еще не переведена. Я хотела сказать, что о ней даже еще нигде не упоминается. Мне хотелось быть причастной к особой тайне. Наверно, я выражаюсь странно.

Бен пытался улыбнуться ей в ответ. На мгновение пронеслось воспоминание, как он сам учился в колледже и как тогда его волновали фрагменты свитков. Его друзья, выбравшие своим главным предметом биологию и математику, все время подтрунивали над его «интеллектуальными» наклонностями. Сейчас больше никого не называют интеллектуалом. Сегодня в моду пошло слово «чудак».

– Я вряд ли вспомню, что ее надо принести, – наконец признался он. – Что и говорить, я ведь никак не могу вспомнить, что утром надо проводить занятия.

– Что?

– Фирменная шутка. Вот что я скажу. – Он достал из кармана небольшую записную книжку, скрепленную спиралью, и что-то быстро записал в ней. – Вы не сможете как-нибудь зайти за ней ко мне? Я дам вам саму рукопись и свои переводы. Вы сможете оставить ее у себя на неделю. Не возражаете?

– Как я могу возражать!

Бен умел проникать в чувства собеседника. «Разве я мог бы возразить против того, чтобы получить еще один свиток из Магдалы?».

– Я хотел сказать, что вы могли бы зайти ко мне. Если вы возражаете, то мне придется напомнить себе о том, что Александрийский канон надо захватить с собой на занятие.

– Нет, меня это вполне устраивает. Когда вам удобно, чтобы я пришла?

– По вечерам я почти всегда дома.

– Что ж, тогда большое спасибо.

– Заходите в любое время. До свидания.

Бен обрадовался, что избавился от нее и снова идет домой. Джуди была настоящей фанатичкой, чтобы ее вынести, требовалось большое терпение. Возможно, его наэлектризованное существо столкнулось с достойным партнером: два человека, энергия которых бьет через край, не могли найти ей выхода. Чтобы быть восприимчивым к чему-либо подобному, надо сохранить беспристрастность. А сейчас Бен не был способен на это.

Почтовый ящик оказался пуст.

Бен подумал, что умрет на этом же месте. Ящик пустовал, но почтальон приходил.

Энджи сказала бы: «Жизнь – скверная штука», но Бен, поднимаясь по лестнице, лишь бормотал: «Проклятье, проклятье, проклятье». Оказавшись дома, он не знал, куда деть себя. Музыка не помогала. Вино показалось безвкусным. А мысль о том, чтобы поесть, ему даже в голову не пришла. Он начал расхаживать по квартире.

И расхаживал целый час.

Джуди Голден постучала в дверь ровно в семь часов. Подумав, что это Энджи, Бен широко распахнул ее.

– Привет, – сказала юная еврейка. На ней были те же голубые джинсы и сандалии, но теперь поверх футболки она натянула мешковатый свитер. – Вы скажете, что я времени зря не теряю.

– Вы времени зря не теряли.

– Я вам помешала?

– Вовсе нет. Зайдите на минутку, я разыщу рукопись. Не помню, куда я положил ее.

Он исчез в кабинете. Джуди продолжала стоять и оглядывала квартиру. Свет проникал сюда лишь сквозь занавески от уличного фонаря. Она последовала за Беном в кабинет.

Бен поднимал то одну стопку книг, то другую.

– Я куда-то положил эту чертову штуку, но сейчас уже не помню.

Джуди улыбнулась и подошла к его столу.

– Со мной бывает то же самое. Я занимаюсь то одной работой, то другой. Не то чтобы у меня была короткая память, но я действительно очень рассеянная.

Пока он искал, взгляд Джуди случайно упал на фотографии, разложенные на столе. Даже не думая, она невольно прочла ту, которая была помечена вторым номером. Затем Джуди быстро прочла всю «страницу» и только тогда сообразила, что это за фотография. Она подошла ближе и вслух пробормотала вторую строчку: «Barukh Attah Adonai Eloheimu Melekh ha-Olam».[16] Заметив, что на остальных фотографиях тексты написаны не на иврите, а на арамейском языке, который она узнала, но не понимала, Джуди мрачно нахмурила лоб.

– Доктор Мессер, это интересные фотографии.

– Вот она! – Он вытащил конверт из-под тяжелого тома. – Я так и знал, что она где-то здесь, рядом. Так вот, эта рукопись и мои записи находятся внутри конверта. Что вы сказали? Ах, эти фотографии. – Он посмотрел на них. – Да… это нечто особенное…

– Можно спросить, что в них? От них невозможно оторваться.

– Да, вы нашли точное выражение. – Он тихо рассмеялся и передал ей александрийскую рукопись. – Это древние свитки, которые я сейчас перевожу. Надеюсь, работу скоро закончу.

– Вот как. Знаете, кажется, они какие-то странные. Но я могу и ошибаться.

– А что, вам что-то известно о древних свитках?

– Только то, что мне попадается в избранном предмете. Вторую фотографию я могу прочитать, потому что она на иврите. Остальные тоже представляют молитвы подобно этим?

– Нет… – задумчиво ответил он. – Нет, это не молитвы. Они больше напоминают… ну, признаться честно, я этого объяснить не в состоянии.

– Нет, я уверена, что раньше никогда не видела таких, текстов.

– Видите ли, – на его губах вдруг появилась улыбка, – это потому, что больше никто их раньше и не видел. По крайней мере, на протяжении девятнадцати столетий.

Джуди посмотрела ему прямо в глаза, соображая, о чем он говорит, но когда до нее дошел смысл сказанного, она прошептала:

– Вы хотите сказать, что их только что обнаружили?

– Вот именно.

У Джуди сделались большие глаза.

– В Израиле?

– В… Израиле.

Джуди громко вдохнула воздух, затем сделала выдох и вымолвила:

– Доктор Мессер!

– Да, конечно, это интересная находка. – Бен пытался говорить спокойно. Джуди начала волноваться, он это видел, он это чувствовал. Ее глаза округлились, голос напрягся. Видя ее реакцию, Бен распалился еще больше.

– Но я ничего не слышала об этом!

– В прессе пока ничего нет. Свитки нашли всего несколько недель назад и пока эту новость держат в тайне.

Джуди повернулась к фотографиям, совсем забыв, что держит в руке Александрийский канон. Тот потерял для нее былую важность. Выражение ее лица тронуло Бена, ибо в нем отражались мысли девушки, ее переживания, связанные с тем, что она только что сказала. Ее настроение удивительным образом сочеталось с его собственными переживаниями.

– Скажите, – в порыве эмоций спросил он, – вы хотели бы прочитать их? Я имею в виду свои переводы.

Она взглянула на него, словно не поверила своим ушам.

– Разве это возможно?

– Конечно. Пока еще это что-то вроде тайны, если мы понимаете, что я имею в виду, но думаю, все будет в порядке, если вы… – Бен уже сомневался, произносит ли его уста те слова, которые он действительно хотел сказать. После того как Бен, взяв записную книгу, отвел Джуди в гостиную, он пожалел о своей опрометчивости. У него были коллеги, другие профессора и специалисты в этой области, из которых кто-то мог оказаться наставником Джуди. Она могла проговориться в их присутствии…

Лицо девушки оставалось непроницаемым, пока она, закинув ногу на ногу, сидела на диване и читала его перевод. Джуди не отрывала глаз от страниц. Выражение ее лица ни разу не переменилось. Она дышала медленно и неглубоко. Джуди подалась вперед и сидела ненапряженно, длинные черные волосы упали ей на плечи.

«Значит, – подумал он, наблюдая за ней, – перевод не произвел на нее впечатления».

Однако когда Джуди Голден наконец оторвалась от записной книжки, ее глаза сказали то, что скрывало лицо.

– Не хватает слов, чтобы описать это, – тихо произнесла она.

– Да. – Он выдавил смешок. – Я понимаю вас. – Если Бен и был объективным ученым, точно переводившим свитки, то только сейчас. В Джуди Голден было нечто такое, что сейчас нарушило его спокойствие. Она реагировала совсем не так, как Энджи, которой эти свитки были безразличны. Нет, эта девушка с наклонной звездой Давида на шее реагировала точно так, как Бен того ожидал.

Он уже не жалел о том, что показал ей свой перевод.

– Позвольте мне рассказать вам о том месте, где их обнаружили. – Бен кратко описал Хирбет-Мигдалу, где велись раскопки, рассказал о том, как Джон Уезерби искал древнюю синагогу и в конце концов чисто случайно нашел целую «библиотеку».

Хранить драгоценные свитки в кувшинах, как вы знаете, было обычной практикой в древнем Израиле. Только до сего дня они были религиозного содержания. Видно, Давид бен Иона считал свои свитки не менее важными, чем Священное Писание.

– В этом нет сомнений! Ему ведь очень хотелось, чтобы его сын прочитал их. – Она уставилась куда-то вдаль. – Только интересно, почему он этого хотел.

– Мне тоже это интересно.

– Только вот печально.

– Что вас опечалило?

– То обстоятельство, что сын Давида так и не обнаружил их.

Бен уставился на Джуди Голден. Ее круглое лицо при свете лампы казалось бледным, а волосы – гораздо темнее и гуще.

– Мне это не пришло в голову, но думаю, вы правы. На двух кувшинах – тех, которые сохранились лучше остальных, – осталась его пометка в том месте, где они были запечатаны, а это означает, что их не открывали. К тому же, если бы его сын прочитал их, он бы не стал снова запечатывать кувшины и прятать их в тайном месте. Разве не так? Думаю, вы правы. Его сын… единственный человек, которому он хотел передать свитки… чтобы исповедаться…

– Как печально. Ведь эти свитки предназначались не нам.

Бен резко остановился, затем обошел комнату, включил несколько ламп, и все кругом озарилось ярким светом. Глупо переживать драму, которая завершилась две тысячи лет назад. Какой толк горевать по человеку, умершему двадцать столетий назад!

– Хотите кофе? – «Давид, но почему твой сын не нашел свитки? Что с ним произошло?» – У меня только растворимый.

– Благодарю, я привыкла только к растворимому.

«Боже мой, Давид, неужели ты не знал до того, как смерть закрыла тебе глаза, что твой сын никогда не прочтет эти свитки? Неужели ты умер, сознавая, что все это напрасно?»

Бен машинально передвигался по кухне – открыл воду, воткнул что-то в розетку, что-то достал ложкой. Вернувшись, он обнаружил, что Джуди снова погрузилась в чтение его перевода.

Он поставил чашки с ложками, сливки и сахар на стеклянную поверхность кофейного столика.

Нет, с досадой подумал молодой профессор, мы не те, кому полагается читать все это. Это должен был читать твой сын. Кем бы он ни был, что бы с ним ни случилось…

– Наверно, мой почерк не очень разборчив. – Он услышал собственный голос.

– Мне все понятно.

– Жаль, что я не умею печатать. Я так и не научился этому. Не представляю, в каком виде я отправлю Уезерби все это.

– Доктор Мессер, я охотно все напечатаю. Откровенно говоря, этим вы окажете мне честь.

Он заметил, как ее глубокие карие глаза засветились гордостью, они глядели открыто и искренне. Бен улыбнулся ей. Сейчас Джуди Голден действовала на него успокаивающе. Бен сам удивился тому, что откровенно разговаривает с ней о свитках.

– Только представьте эти годы, – сказала она, – от тридцать четвертого до семидесятого года нашей эры! Какой отрезок истории! Вообразите, что он может поведать в последующих свитках! – Она взглянула на небрежный почерк Бена. Однако интересно…

– Что?

– Интересно, откуда ему стало известно, что он умрет. Он ведь вроде как не сидел в тюрьме. Может, он болел. А вам не кажется… – Она посмотрела на него. – А что, если он собирался покончить с собой?

Бен закрыл глаза. Ах, Давид. Неужели ты совершил столь тяжкое преступление?

– Вот занятное место. Интересно, что он имел в виду. Бен открыл глаза. Она показывала рукой на страницу.

– «Хранитель врат Иерусалима…»

– И вот здесь. «Ты увидишь лицо своего отца». Доктор Мессер, как вы думаете, Давид не ждал прихода Мессии?

– Это возможно. – Бен сощурился и уставился на собственные каракули.

– А не мог ли он быть…

– Только не произносите это.

– Почему?

– Потому что это банально.

– Что тут банального, если Давид мог оказаться христианином?

– Такая вероятность астрономически мала. Вы же сами знаете, что в первом веке возникало множество религий и странных сект. Иисус в то время был не единственным, за кем шли фанатичные приверженцы. Если ему сегодня поклоняются миллионы, это не означает, что так было в то далекое время.

– Однако Давид был евреем и жил в Иерусалиме.

– В этом городе жили сотни тысяч людей, к тому же там в то время действовало не менее сотни популярных сект. Думаю, что такая вероятность крайне мала. Это все равно, что пытаться найти рехавита,[17] ессея или зелота. Именно таким, скорее всего, и был Давид.

Джуди едва заметно повела плечами. Она продолжала читать.

– Вот и совпадение. Он – член племени Бенджаменов.

– И что?

Джуди подняла голову:

– Разве вы сами не принадлежите к этому племени?

– Думаю, моя семья так и не узнала, к какому племени она принадлежит. Похоже, имя Бенджамен носил один мой дядя, в честь которого меня и назвали.

Какое-то время оба сидели не говоря ни слова и пили кофе. Тут Джуди взглянула на часы и наконец сказала:

– Доктор Мессер, мне пора идти.

Оба встали и виновато посмотрели друг на друга, хотя никто из них не знал причину этого. Бен смотрел на Джуди и думал, что провел вместе с ней приятный час, показал ей нечто личное, поделился с ней тем, чем не мог бы поделиться больше ни с кем. Подумав об этом, он почувствовал себя неловко.

Пока оба шли к выходу, она сказала:

– Дайте знать, когда я смогу напечатать ваш перевод.

– Я буду иметь в виду.

Когда он открыл дверь, она остановилась, посмотрела на него и едва заметно улыбнулась.

– Вы скажете, когда получите очередной свиток из Израиля?

– Разумеется. В ту же минуту, как получу его.

На этом они расстались. Бен закрыл за ней дверь и прислушивался, как в коридоре удаляется шум ее шагов.

Совсем не думая, что он станет делать дальше, Бен тут же решил зайти к Энджи и провести у нее ночь. Все равно сегодня больше делать нечего, да и квартира сейчас показалась какой-то холодной и пустой. Оставив немного еды для Поппеи, которая спряталась, когда пришла гостья, Бен обошел квартиру и всюду выключил свет.

Оказавшись у стола, он взглянул на него и заметил, что Джуди забыла александрийскую рукопись.

Он уже разогревал двигатель своей машины в подземном гараже, когда перед ним вдруг возник сосед, холостой музыкант, живший рядом. Тот помахал руками, затем подошел к окошку со стороны сиденья водителя.

– Привет, старик, – сказал сосед, облокотившись о машину Бена. – Как поживаешь?

– Неплохо. Тебя совсем не видно в последнее время.

– Я уезжал. Вернулся только сегодня утром. Послушай, я уже выходил из дома, как заметил тебя. И решил поймать мгновение, пока это возможно. – Он порылся в кармане куртки и вытащил небольшой листок желтой бумаги. – Сегодня вечером я нашел это в своем почтовом ящике. Почтальон ошибся. Эта штука адресована тебе.

– Вот как. – Бен взял бумагу и взглянул на нее.

– Я подумал, что это важно, – сказал сосед. – Наверно, сегодня днем почтальон принес заказное письмо, а тебя не было дома. На этой бумажке записано, что ты можешь забрать его на почте между девятью и пятью часами.

– Точно. Большое спасибо.

– Не за что. – Музыкант оторвался от машины, небрежно махнул рукой и удалился.

Бен уставился на обратный адрес, указанный на желтой бумажке.

Иерусалим.

5

Первое занятие прошло неплохо. На нем делали упражнение по криптографии.

Бен всегда получал удовольствие, расшифровывая сложные иероглифы, клинопись, и вспомнил: языки археологии всегда были его любимым предметом. Однако урок, который начался в два часа, прошел уже не так хорошо. Поскольку ему между двумя занятиями пришлось выполнять другие дела, а он боялся опоздать или пренебречь своими обязанностями профессора, ведь и так пришлось пропустить несколько уроков, Бен не успел зайти на почту за заказным пакетом. Занятие по древнееврейскому языку и ивриту продолжалось два часа, а часто затягивалось еще дольше, Бен все время следил за тем, чтобы уложиться в отведенные рамки времени.

Темой сегодняшнего занятия был язык ашкенази. Видно, все, как назло, особенно интересовались ей и старались затянуть дискуссию.

Присутствие Джуди еще больше обеспокоило Бена. Хотя та почти не смотрела на него и не говорила, он заволновался. Бен сам не знал причину своего беспокойства.

Она склонилась над бумагой и быстро конспектировала, длинные волосы закрыли лицо. Даже после вчерашнего разговора, когда оба делились мнениями о Давиде бен Ионе, она не выходила у него из головы. Он не мог забыть ее и не мог объяснить, почему так происходит.

– Доктор Мессер, вам не кажется, что возрождение иврита сыграло свою роль в упадке идиш?

Он взглянул на того, кто задал этот вопрос. Но не успел Бен ответить, как другой студент опередил его:

– Вы исходите из того, что идиш переживает упадок. Кстати, я так не думаю.

Оба студента молчали, а Бен снова погрузился в раздумья. Да, присутствие Джуди Голден почему-то действовало на него. Она прочитала слова Давида, ей было известно о свитках Магдалины. Она знала о Давиде не меньше Бена. Возможно, как раз в этом и кроется загвоздка: Джуди уже не была посторонним человеком. Она стала физическим напоминанием, возможно, даже персонификацией переживаний Бена, связанных с переводом свитков. Сейчас он смотрел на нее и воспоминания сразу нахлынули на него: ужасное преступление, совершенное Давидом, мучительная потребность исповедаться, жизненная философия отца, воплощенная в первом псалме, проклятие Моисея и тот невыносимый и бесспорный факт, что сын Давида так и не обнаружил этих свитков.

После того как Джуди вчера ушла, Бен отправился к Энджи. Они отведали экзотический ужин, смотрели фильм по кабельному телевидению, дважды предались любовным утехам, а утром не услышали будильник и проспали. Всю ночь Бен не вспоминал свитки, все его мысли заняла Энджи, и в голове не осталось места для Давида. Он спал сном праведника.

Но теперь, когда Бен знал, что еще одно письмо от Уезерби ждет его на почте и видел Джуди, склонившуюся над бумагой, он не мог вытеснить из головы мысли о Магдале, которые все время не давали ему покоя.

Он бросил взгляд на часы. Уже четыре, и все говорило о том, что занятие сильно затянется. Бен набрался терпения и выделил им пятнадцать минут, в течение которых отвечал на вопросы, писал на доске выражения на иврите и идиш, сравнивая оба языка, и хотел подвести черту.

– Думаю, мы исчерпали тему, – наконец сказал он, не обращая внимания на две поднятые руки. Было уже четверть пятого. Около двадцати минут потребуется на то, чтобы покинуть университет и добраться до почты. Если дорога будет забита транспортом, то уйдет целых полчаса. Времени оставалось в обрез, и на душе у него стало тревожно. – Если вспомните еще какие-нибудь вопросы, мы сможем вернуться к ним в пятницу.

Он наблюдал за Джуди – та продолжала писать, видимо, она с головой ушла в работу. Бена заинтересовало, чем же она так увлеклась и трудно ли ей забыть о Давиде бен Ионе, но он тут же отмахнулся от этих мыслей. Вчера вечером профессор обещал держать студентку в курсе дел относительно последующих свитков и дать ей знать, когда их пришлют. Сейчас он решил не делать этого.

Бен взял трубку, портфель и быстро покинул аудиторию. Уйти далеко он не успел: в коридоре его остановил Стен Фримен, профессор восточных философий и давний друг. Они занимались родственными науками, оба были одного возраста, и, конечно, их объединяли разные интересы. Бен несколько раз отправлялся в горы порыбачить, и Стен составлял ему компанию.

– Привет, дружище! – радостно поздоровался Фримен. – Давно не виделись! Чем ты занимаешься?

– Обычными нехорошими делами.

– Мы редко видимся. Энджи совсем не оставляет тебе времени?

– Да, конечно. Я также перевожу одну египетскую рукопись.

– Ты не шутишь? Мне хотелось бы взглянуть, на нее. – Стен умолк, ожидая, когда Бен скажет что-нибудь, но тот молчал. Стен рассмеялся и добавил: – Вижу, ты все-таки начал вести богемный образ жизни!

– Что?

Стен указал на его ноги.

– Сандалии. Знаешь, за все годы, что мы дружим, я ни разу не видел тебя в сандалиях. Ты всегда говорил, что в них человек выглядит дутым либералом. Сколько помню, ты их страшно ненавидел. Эти сандалии смотрятся хорошо. Где ты купил их?

Бен взглянул на свои ноги. Сандалии, купленные им в то утро, были из грубой кожи, прошитой нитками. В них не было ничего элегантного.

– Я купил их в Вествуде. Мне захотелось чего-то новенького. – Бен вдруг почувствовал раздражение и подумал: – Почему его вдруг так заинтересовали мои сандалии?

В этот момент мимо прошла Джуди Голден, согнувшись под тяжестью книг, и исчезла за углом.

– Послушай, Стен. Я очень спешу. – Бен уже собрался уходить.

– Понимаю. Скажи, когда назначен великий день?

– Великий день?

– День свадьбы! Когда у вас с Энджи свадьба? Ты забыл?

– А! В перерыве между семестрами. Я дам тебе знать. Если будешь вести себя хорошо, сможешь стать моим шафером. – В последнюю минуту Бен решил догнать Джуди Голден и отдать ей александрийскую рукопись, которую он не забыл прихватить с собой. Ему хотелось отдать ее сейчас, на территории университета, чтобы девушка не приходила к нему домой. – Стен, мне действительно пора идти. Я позвоню тебе. Договорились?

– Конечно. До встречи.

Когда он вышел из здания, солнце уже садилось и ему пришлось искать Джуди в толпе студентов, под вечер собравшихся вместе. Вдруг он заметил Джуди – она быстрым шагом направлялась к библиотеке. Он посмотрел на часы. Двадцать пять минут пятого. У него еще оставалось время.

– Мисс Голден! – позвал он и побежал за ней.

Видно, она не услышала его. Хотя Джуди была невысокого роста, она шла поразительно быстро. Черные волосы развевались.

– Мисс Голден!

Наконец она оглянулась, остановилась и повернулась к нему.

– Я сегодня забыл передать вам на занятии вот это, – сказал он, неуклюже возясь с застежками портфеля. – Вчера вы забыли рукопись.

Она пристально смотрела на него.

– Вот. – Он достал коричневый конверт из плотной бумаги и протянул ей.

Джуди взяла конверт, но не спускала с него глаз.

– Ах да. Александрийский канон. Спасибо.

Бен робко улыбнулся ей. «Я не скажу ей, – убеждал он себя. – Забудь о прошлом вечере и больше не возвращайся к теме свитков».

– Если не возражаете, мне хотелось бы получить это обратно примерно через неделю. Несколько последних строк чертовски трудно перевести, а я связал себя с конкретным окончательным сроком.

– Да, понимаю. – Она засмеялась в нерешительности. – Доктор Мессер, можно мне сказать кое-что?

Он вытряхнул давно потухшую трубку себе в ладонь.

– Говорите.

– Кстати, я не согласна с тем, что идиш умирает. Я допускаю, что сфера его употребления, возможно, смещается, а его ценность в жизни евреев изменилась, но идиш не умирает.

Бен уставился на девушку и невольно улыбнулся.

– Разумеется, вы имеете право на свою точку зрения. Вероятно, лишь опрос во всемирном масштабе дал бы нам ответ, а пока мы можем лишь строить предположения. Я об этом знаю столько же, сколько и вы.

Она согласно кивнула:

– Я с детства разговаривала на идиш. Моя мать не знала других языков. Когда я была ребенком, дома все разговаривали на идиш. Возможно, он дорог мне как воспоминание. Как бы то ни было, спасибо за то, что принесли мне рукопись. Я вам признательна.

– Пустяки.

Она помахала рукой и повернулась, собираясь идти дальше. Бен посмотрел на нее и вдруг, уступая порыву чувств, сказал:

– Да, кстати…

– Да?

– Похоже, из Магдалы прислали еще один свиток.

Бен держал в руке бокал, вино казалось теплым, горьким и не доставляло никакого удовольствия. Токката и фуга Баха в до миноре терзали слух настоящей какофонией. Дым из трубки заполнил воздух ядовитыми парами. Бен нетерпеливо встал, выключил стереомагнитофон, выбил трубку в пепельнице и вылил вино в раковину. Затем вернулся к столу и снова сел.

Оставшийся во рту привкус от сандвича с копченой говядиной напомнил ему о том, что он не столько ел, сколько глотал его, словно избавляясь от неприятной обязанности. Так оно и было. Бен проголодался, однако не хотел утруждать себя едой. А теперь, когда в желудке застрял кусок, а во рту остался скверный привкус, он пожалел о том, что ел столь торопливо.

Под ярким светом лампы он снова увидел отвратительно напечатанное письмо доктора Джона Уезерби.

Это была короткая записка, касавшаяся свитка под номером четыре. Его обнаружили в плохом состоянии и сфотографировали под инфракрасными лучами, чтобы буквы были четче видны. В записке упоминался и свиток под номером три, от которого остался один кусок дегтя из-за того, что в кувшине образовалась трещина. Это было все.

Рассматривая обе фотографии, Бен от досады покачал головой. С ними придется повозиться. Поля свитков выглядели так, будто их изодрали дикие собаки. Средние части напоминали швейцарский сыр. Недоставало целых абзацев. Многие слова было невозможно разобрать.

Бен чувствовал себя так, будто его обманули, будто это сделали нарочно. Третий свиток навсегда потерян, а теперь вот еще и этот.

Он с размаху ударил кулаком по столу.

Где-то в тени затаилась Поппея Сабина, она весь день спала, а теперь начала свой ночной обход. Она знала, когда нельзя докучать хозяину, и держалась на почтительном расстоянии от него. Резкий звук удара испугал кошку и заставил скрыться в спальне – оттуда она настороженно вглядывалась в темноту.

– Давид бен Иона, – сказал Бен, склонившись над фотографиями. – Если хочешь, чтобы я прочитал твои слова, если ты решил, что я должен узнать твою исповедь, с которой не смог ознакомиться твой сын, тогда не усложняй мне жизнь.

Он встал, пошел на кухню за новым бокалом вина, вернулся к столу, снова раскурил трубку и приступил к переводу свитка под номером четыре, не сулившим легкой работы.

И случилось так, что я, Давид бен Иона, на четырнадцатом году жизни завершил учебу у раввина Иосифа бен Симона. Эти три года выдались успешными, и я всегда буду оглядываться на них с любовью, как на время моей беспечной юности. Саул оставался моим самым дорогим другом, и случилось так, что мы вместе с ним искали совета у раввина Елеазара бен Азария, который в то время был одним из самых известных и блестящих учителей во всем Израиле.

Эту часть он перевел с удивительной легкостью. Дело в том, что при внимательном рассмотрении оказалось, что это самое разборчивое место на обеих фотографиях. Остальное дастся не столь легко.

На полях перевода Бен сделал несколько пометок. «Свиток номер три – видно, описывает учебу и первые годы в Иерусалиме. Давид учится у раввина Иосифа, наверно, вместе с другими мальчиками. О предмете обучения можно лишь гадать – похоже, учили Тору, декламацию, мнемонику, молитвы и т. д. Сомневаюсь, что он разбирал законы. Скорее всего, он получал образование, подобающее обычному молодому человеку из средних слоев общества. Четырнадцать лет – возраст ученичества и созревания. Друг Саул, обстоятельства их знакомства, вероятно, упоминаются в свитке номер три».

Бен положил ручку и протер глаза. Потеря третьего свитка была весьма досадной. А пустоты в этом свитке просто выводили из себя. Он начал терять терпение и раздражаться.

Бен машинально встал, подошел к окну и посмотрел на улицу. Что-то беспокоило его. Обычно он садился за работу и тут же приступал к ней, но сегодня вечером все происходило наоборот. Читая слова Давида, он терял покой и начинал волноваться.

Тут ему в голову пришла Джуди Голден. Почему он столь необдуманно выболтал ей новость о четвертом свитке, ведь он дал себе слово, что больше не будет посвящать ее ни в какие тайны! Джуди ведь не тянула его за язык, не настаивала на том, чтобы он ей об этом говорил. Это ведь он побежал за ней и задержал ее на минуту. Тогда почему же он все же рассказал ей о свитке в тот момент, когда она собиралась уходить?

Бен некоторое время расхаживал по комнате, чуть прихрамывая. Его также беспокоили и другие вещи. Он с чрезмерным нетерпением ждал, когда получит следующие свитки, его раздражало, что свитки доставляют слишком медленно. Бен завидовал Джону Уезерби: тот находился прямо на месте событий и обнаруживал кувшины в том положении, в каком их оставил Давид бен Иона.

Мучительные раздумья Бена прервал телефон. Он собрался было не обращать внимания на него, но все же решил поднять трубку.

– Привет, любимый, – раздался неясный голос Энджи. – Я тебе помешала?

– Я уже перевожу новый свиток.

– Правда?

– Сегодня от Уезерби пришел четвертый свиток. Переводится с большим трудом.

Энджи тихо рассмеялась:

Не знаю, мне радоваться или жалеть тебя.

– С какой стати?

– Я рада, что ты получил новый свиток, но сожалею, что он трудный. – Она умолкла. – Бен?

– Да?

– Ты говоришь как-то странно? С тобой все в порядке?

– Я чувствую себя хорошо. Я просто думаю.

– Не зайдешь ко мне?

– Не сегодня. Я уже много перевел и хочу закончить работу.

– Разумеется, – пробормотала она. – Я понимаю. Все же если ты проголодаешься или тебе станет одиноко… Я буду на месте.

– Спасибо. – Он уже хотел распрощаться с ней, но передумал и позвал ее: – Энджи?

– Да, дорогой.

– Разве ты не хочешь узнать, о чем говорится в четвертом свитке?

На другом конце наступила тишина.

– Ладно, как бы то ни было, – продолжил он, – все это действительно скучно. Речь идет лишь об учебе Давида бен Ионы в Иерусалиме. Пока, Энджи.

Указательным пальцем он нажал на кнопку приема, затем прислушался, проверяя, действительно ли связь отключена, и совершил такое, чего не делал ни разу в жизни: не опустил трубку на рычажок.

…Ученые-богословы. Мы знали, что потребуется не один год упорных трудов, множество жертв, и даже тогда немногие добьются успеха. Мы с Саулом выбрали раввина Елеазара… самого знаменитого учителя в Иудее… [чернила размазались]… его слава. Мы хотели достичь вершин. Мы знали, что нас будут высоко ценить, если мы выдержим учебу. Однако к нему обращалось так много юношей, а он отбирал из них совсем немногих. Мы с Саулом решили не отступать.

Моя семья удостоилась бы самых великих почестей, если бы я приложил усилия и смог бы стать учеником великого Елеазара.

Я испытывал страх перед возможной неудачей. Я знал многих юношей, которые обращались к Елеазару, но были отвергнуты. Однако Саул не сомневался в успехе. Саул… гордый и счастливый мальчик со смеющимися глазами и… ртом. Каждый день он твердил мне, что у раввина Иосифа мы были лучшими учениками. Однако, когда я услышал, какое множество юношей просят Елеазара взять их к себе в ученики, меня снова охватила печаль. По этой причине… [большой пробел в папирусе]… с Саулом. К празднику опресноков[18] мы… [почерк неразборчив]… и я целыми ночами мучился от страха.

Однако Саул, похоже, ничего не боялся. К тому же у него было много друзей, ибо он умел рассказывать забавные истории и смешить всех. Я восхищался Саулом за его сообразительность и беззаботную манеру поведения и часто жалел о том, что не могу быть столь общительным и откровенным, как он, и быстро заводить друзей. Мы часто бывали вместе…[папирус разорван]… вместе молились в храме. Мы с Саулом стали ближе, чем мои братья, и тут же спешили ()руг другу на выручку. В Иерусалиме он заменял мне семью, он был моим единственным другом, и я искренне любил его. Если бы обстоятельства потребовали, я бы легко отдал свою жизнь за Саула.

Закончив с текстом первой фотокопии, Бен снял очки, осторожно положил их на стол и стал потирать глаза. Он невольно взглянул на теснившиеся арамейские буквы, скопированные под инфракрасными лучами, и почувствовал, будто вернулся к тому времени, когда ходил в нью-йоркскую школу, где крепко сдружился с мальчиком по имени Соломон Лейбовиц.

Эта ортодоксальная еврейская школа находилась в Бруклине, а тогда Бену было четырнадцать лет. Он шлепал по слякотным улицам, неся с собой книги на иврите и идиш. Идя в школу, они с Соломоном постоянно выбирали самую длинную дорогу, ибо прямая дорога вела через католический район, где всегда слонялись забияки, любившие говорить им колкости. Однажды подростки польских иммигрантов с бычьими шеями сорвали с Бена ермолку, бросили ее на землю, начали втаптывать ее в грязь и смеялись, видя, что он плачет.

Но он плакал не от огорчения или гнева, а от досады. Эти goyim[19] и не догадывались, как Бену хотелось выйти из дома без ермолки, как он мечтал учиться в государственной школе и вести себя так же, как и все остальные дети.

Однажды Соломон, который был выше и плотнее Бена, набросился на этих забияк и расквасил не один нос. Унося ноги, сыновья польских иммигрантов кричали, озираясь: «Мы вам покажем! Вы убили Иисуса! Мы вас проучим!»

С тех пор Бен с Соломоном стали ходить в школу по длинной дороге.

К горлу Бена подступил комок. Он оттолкнулся от стола и взглянул на свои руки. За многие годы он ни разу не вспомнил Лейбовица – с тех самых пор, как Бен уехал из Нью-Йорка в Калифорнию, а Соломон решил стать раввином. За семь лет, когда оба жили по соседству и стали лучшими друзьями, Бен полюбил Соломона, как родного брата, и проводил большую часть времени вместе с ним. Затем настала пора расставания – время принимать мужские решения и избирать путь, подобающий мужчине. Детские годы закончились, Соломон Лейбовиц и Бен Мессер больше не могли искать приключений на улицах Бруклина, словно два солдата удачи. Настало время смотреть действительности в лицо.

Бен избрал науку, Соломон – Бога.

В дверь робко, словно извиняясь, постучали. Сначала Бен ничего не услышал, а когда услышал, повернулся в ту сторону, откуда шел стук. Поппеи Сабины, любившей царапать дверь, нигде не было видно, так что проказничала не она. Когда стук стал громче, Бен сообразил, что к нему кто-то пришел.

Он взглянул на телефон – трубка лежала на столе.

– Проклятье, – прошептал он, подумав, что непрошеный гость – Энджи.

Бен покорился судьбе, открыл дверь и, к своему удивлению, увидел, что перед ним стоит Джуди Голден. Ее волосы, всегда прямые и блестевшие иссиня-черным цветом, почти скрыли футболку с ярлыком «Курт Воннегут». На плече сумка, в руках – коричневый конверт.

– Привет, доктор Мессер, – сказала Джуди, улыбаясь. – Надеюсь, я вам не помешала.

– Ну, если честно, то помешали. Чем могу быть вам полезным?

Не говоря ни слова, она протянула ему конверт.

– Вы так быстро управились? – спросил Бен, приподняв брови. – Он ведь был в вашем распоряжении не больше двух часов.

Четыре часа, доктор Мессер. Время уже близится к девяти.

– Неужели?

– А я… – Джуди вела себя со странной сдержанностью. – Я долго не могла решиться, идти к вам или подождать до занятия в пятницу. Но мне так не терпелось прочитать рукопись, а вы назначили мне предельный срок. Поэтому я решила не откладывать дело в долгий ящик.

– Не понимаю.

Джуди протянула ему конверт:

– Он пустой.

– Не может быть! – Бен открыл его и не мог поверить своим глазам. – Ах, ради бога. Входите. Входите же!

Джуди улыбнулась и заметно успокоилась.

– Правда, я не хочу отнимать у вас время, но я…

– Знаю. – Он прервал ее.

Джуди последовала за ним, Бен вошел в кабинет и оглядел царивший кругом беспорядок. Тексты древних арамейских свитков, еврейские апокрифы и тома семитских трудов валялись повсюду вперемежку с крошками пастрами,[20] высохшей кожурой от маринованного огурца, трубкой с неприятным запахом, тремя недопитыми бокалами вина. «Типичное холостяцкое гнездо, – подумал он, мучительно вспоминая, где он последний раз видел александрийскую рукопись. – Эта девушка точно подумает, что я неисправимый грязнуля».

– Я недолго, – пробормотал он, перебирая книги. Одни были открыты на фотокопиях фрагментов пожелтевших папирусов, другие – на таблицах, где сопоставлялись алфавиты, третьи – на длинных текстах. Все это служило Бену подспорьем для перевода свитков Давида бен Ионы.

Пока он рылся в книгах, Джуди рассматривала две фотокопии, оставленные на столе рядом с записной книжкой Бена. Должно быть, это новый свиток, с волнением подумала она и уже собралась незаметно приблизиться к ним.

Но Бен неожиданно обернулся, от досады воздел руки к небу и сказал:

– Мне потребуется вся ночь, чтобы просмотреть эту свалку… – Он умолк, видя, что она разглядывает фотокопии.

– Ничего страшного, – тут же откликнулась Джуди. – я подожду. Извините, что побеспокоила вас.

Комната погрузилась в темноту, если не считать яркую лампу и то место, которое она освещала. В такой обстановке Бену работалось лучше всего, она помогала ему сосредоточиться. Однако сейчас, когда кругом витали неясные тени, он наблюдал за лицом Джуди и жалел, что не слишком светло, ибо не мог прочитать его выражения.

Вдруг его осенило, и он сказал:

– Вам лучше было подождать до пятницы. Или прийти ко мне на урок, который завтра начинается в десять часов. Или оставить сообщение в моем кабинете.

– Да, – тихо ответила она. – Я знаю.

Бен посмотрел на фотографии четвертого свитка.

– Эта сохранилась не так хорошо, как первые две, – сухо заметил он. – Уезерби утверждает, что крыша древнего дома, видимо, рухнула четыре столетия назад и повредила некоторые свитки. Как вам известно, стоит только воздуху попасть внутрь, папирус превращается буквально в липкое дегтеобразное вещество, лишенное всякой ценности. Собственно, так погиб третий свиток.

Джуди раздумывала, она, похоже, взвешивала его слова.

– Доктор Мессер…

– Да?

– Что здесь написано?

Бен снова взглянул на лицо девушки. Бледная кожа, широко раскрытые черные глаза и длинные темные волосы. Красотой она уступала Энджи, но в ее лице было нечто такое, чего не хватало его невесте.

– Что здесь написано? – повторил он. Затем он вспомнил Соломона Лейбовица и годы, проведенные вместе в Бруклине, когда оба были еще мальчишками. Это было так давно, что сейчас напоминало сон. Будто этих лет и вовсе не было.

– Подойдите сюда. – Бен взял свою записную книжку и передал ее Джуди. Та взяла ее и стала читать при свете настольной лампы. Она читала перевод, заметки на полях и пробелах. Она читала и перечитывала. Затем положила записную книжку и посмотрела на Бена.

– Спасибо, – пробормотала девушка.

– Жаль, что мой почерк не очень разборчив.

– Все нормально. Просто замечательно.

– Мой почерк… – Бен покачал головой.

Джуди посмотрела на фотографию и сосредоточила свой взгляд на ней.

– Давид бен Иона был подлинным действующим лицом, – заметила Джуди. – Что бы ни говорилось в этом отрывке, он мог жить и вчера. Мы вполне могли познакомиться с ним.

Бен рассмеялся:

– Я чувствую себя так, будто уже знаком с ним.

– Надеюсь, это не все свитки.

– Нет, не все. Еще их осталось четыре, если говорить точно.

Джуди резко вздернула голову.

– Еще четыре! Доктор Мессер!

– Да, я знаю… – Он резко повернулся и вышел из кабинета, включая на ходу остальное освещение. – Вина хотите? – спросил он, оглядываясь через плечо.

– Только если это недорогое вино, – ответила она, входя в гостиную следом за ним.

– Ну, в этом можете не сомневаться. Присаживайтесь. Я сейчас вернусь.

Бен возился на кухне, где в последнее время царило все больше беспорядка. Бен обычно был аккуратен и убирал за собой, но в последние дни почти забросил квартиру. Кухня все больше напоминала его рабочий кабинет. Бен нашел два чистых бокала, налил вина и вернулся в гостиную. Он застал Джуди Голден на диване. Она гладила Поппею Сабину.

– Я не знала, что у вас есть кошка, – сказала она, принимая бокал с вином. – Спасибо.

– Она обычно не показывается, когда ко мне кто-либо приходит. Поппея не выносит людей и никогда не выходит, чтобы завести дружбу с ними. Она не встречает даже мою невесту. К тому же у Энджи аллергия на кошек.

– Как жаль. Эта кошка настоящая куколка.

Бен с удивлением заметил, что, обычно капризная и высокомерная, Поппея свернулась на коленях Джуди и от удовольствия закрыла глаза.

– Вы не забыли, что трубка телефона лежит на столе?

– Да, я сделал это нарочно. Я хотел, чтобы меня не прерывали.

– Как здорово. Хорошо, если бы можно было снять нашу дверь с петель…

Бен тихо рассмеялся:

– Пусть это вас не беспокоит. Кстати, я раньше так не поступал. Разумеется это не очень удачная идея. Ведь я могу кому-то срочно понадобиться.

– Согласна. Спасибо за вино.

– Как оно? Не очень дорогое?

– Если вы заплатили за него более восьмидесяти девяти центов, то оно для меня слишком дорогое.

Бен снова рассмеялся. Странно, но теперь ее общество доставляло ему удовольствие. Обстановка на том дневном уроке, то, как она вывела его из равновесия, – все это теперь было забыто.

– Почему вы назвали ее Поппеей? – спросила она, гладя кошку.

Бен пожал плечами. Он об этом даже не задумывался. Это имя пришло само собой, когда ему два года назад принесли еще маленького котенка.

– Эта та самая Поппея Сабина? – Джуди продолжала задавать вопросы.

– Совершенно верно.

– Жена императора Нерона. Кажется, жила примерно в 65 году новой эры. Интересное имя для кошки.

– Она обольстительная, несговорчивая, высокомерная и испорченная маленькая тварь.

– А вы любите ее.

– А я люблю ее.

Оба некоторое время потягивали вино, прислушивались к темноте, царившей за периферией света настольной лампы. Джуди осматривала квартиру, восхищалась ее обстановкой, видела, что та подобрана с большим вкусом. Ей показалось, будто она нашла в ней фирменный знак Бенджамена Мессера, продолжение этой личности из Южной Калифорнии – беспечной, либеральной. Вдруг ей в голову пришла мысль, ее неожиданно зажгло любопытство. Джуди не решалась задать вопрос.

Она посмотрела на мужчину, сидевшего рядом с ней, на его милое и привлекательное лицо, нечесаные светлые волосы, тело, развитое как у пловца. Тут она сама удивилась, спросив глухим голосом:

– Вы исповедуете свою религию?

Бен не ожидал подобной откровенности.

– Простите?

– Извините. Это не мое дело, но меня всегда интересуют религиозные убеждения людей. Я поступила невежливо.

Бен отвел глаза, чувствуя, как в нем инстинктивно пробуждается защитная реакция.

– Тут нет никаких секретов. Нет, я больше не соблюдаю заповеди иудаизма. Я не исповедую его уже много лет.

– Почему?

Бен снова посмотрел на нее, не понимая, почему он неожиданно для себя рассказал ей о четвертом свитке. И почему он предложил ей вино, почему охотно сидит рядом с ней вместо того, чтобы выставить ее за дверь.

– Иудаизм не может решить мои проблемы, вот и все.

На мгновение их взгляды встретились и застыли. Казалось, это мгновение возникло с целью сблизить расстояние между ними. Бен отвел взгляд и начал медленно вращать в руке бокал с вином. Его начало охватывать чувство крайней неловкости.

– Хорошо. – Джуди сняла кошку с коленей и встала. – Должно быть, вам не терпится скорее получить следующую фотокопию.

Бен тоже встал, он был намного выше ее.

– Я постараюсь не забыть об александрийской рукописи…

– Не утруждайте себя. – Джуди отбросила волосы с плеч, они упали ей на спину и достигли пояса. Затем взяла сумку на ремешке.

Они вместе прошли до двери, Бен остановился, потом открыл и сказал:

– Я дам вам знать, о чем пишет Давид.

Она бросила на него мимолетный вопросительный взгляд:

– Спасибо за вино.

– До свидания.

Сев за стол, Бен снова прочитал первую фотокопию. И сразу принялся за перевод второй.

Было непросто добиться, чтобы раввин Елеазар выслушал нас. Мы с Саулом много дней просидели во внутреннем дворе храма, дабы… [оторван кусок папируса]… Мы сидели на солнцепеке вместе с другими юношами, скрестив ноги. У нас болели ягодицы. Мы не раз испытали голод и утомление, но не смели пошевелиться. Один за другим число ожидавших сокращалось… [здесь оторван край]… Саул и я. После того как мы так просидели целую неделю, ожидая встречи с раввином Елеазаром, нас пригласили на крыльцо, где кругом расположились его ученики.

У меня пересохло в горле, ноги подкашивались, однако я не выказал страха перед великим человеком. Я смиренно опустился у его ног… [предложение невозможно прочитать]… а Саул продолжал стоять с гордым видом. Глаза Елеазара напоминали орлиные. Они пронзили меня насквозь, будто видели, что у меня по ту сторону тела. Мне было страшно, однако я твердо решил не отступать. Мне не хватило сил улыбнуться, а Саул улыбался.

Раввин Елеазар обратился к Саулу: «Почему ты желаешь стать книжником?» Саул ответил: «И все люди собрались, как один, на улице перед водяными воротами; они обратились к Ездре, книжнику, с просьбой принести Закон Моисея, который Господь послал Израилю. И Ездра, священник, принес закон собравшимся мужчинам и женщинам, все они слышали и понимали, в первый день седьмого месяца». Саул сказал: «Раввин Елеазар, я хочу стать тем же, кем стал Ездра и, Неемия до меня».

Затем раввин Елеазар повернулся ко мне и спросил: «Почему ты желаешь стать книжником?» Сначала я не нашелся что сказать, ибо ответ Саула был столь совершенен, что я почувствовал свою неполноценность перед ним. Я проглотил неприятный комок в горле и ответил: «Учитель, мне хотелось бы знать, откуда появилась жена Каина, если ее не создал Бог».

Раввин Елеазар удивленно взглянул на меня и обратился к своим ученикам. Он спросил: «Что это за неофит, отвечающий вопросом на вопрос?» Все ученики рассмеялись.

Почувствовав гнев и унижение, я сказал Елеазару: «Учитель, если бы у меня не было вопросов, тогда бы из меня вышел негодный книжник. А если бы я уже знал все ответы, тогда зачем мне было приходить к вам?».

Елеазар удивился второй раз. Он спросил меня: «Что ты считаешь священнее – Закон или храм Господень?».

И я ответил: «Изучение Торы – деяние более величественное, чем даже возведение храма».

Раввин Елеазар позволил Саулу и мне покинуть крыльцо, и я с трудом сдерживал слезы горечи и разочарования. Я сказал Саулу: «Он не дал мне ни малейшей возможности доказать, что я достоин обучаться у него. Теперь мне придется обращаться к менее ученому раввину и получить наполовину меньше знаний».

В ту ночь я плакал в одиночестве. Я пролил первые слезы с тех пор, как три года назад покинул Магдалу. Я хотел достичь вершины, но мне это не удалось.

[В этом месте папирус разорван с одного поля до другого, вследствие чего пропало около четырех строчек. ]… На следующий день мы с Саулом узнали, что нам надлежит приступить к занятиям у раввина Елеазара.

6

Бен чувствовал себя очень бодро. Он встал рано, принял душ, побрился, плотно позавтракал и воспользовался временем, оставшимся до занятия, чтобы прибрать квартиру. Ему пришлось собрать не менее пятнадцати бокалов и поместить их в посудомоечную машину. Все пепельницы были до краев наполнены окурками. Пришлось сменить подстилку для Поппеи. Бен отворил окна, чтобы выветрить затхлый воздух. В последнюю очередь он привел в порядок кабинет – вернул книги на полки, освободил мусорную корзину от бумаг, убрал крошки и пепел, смыл со стола следы бокалов. Занимаясь уборкой, он тихо напевал про себя.

Бен давно не чувствовал себя так великолепно. Он ощущал себя так, будто получил в наследство кучу денег или известие, что доживет до ста лет. Зарядившись новой энергией, он с песнями носился по квартире, оставляя после себя порядок и чистоту.

Когда в девять часов Энджи постучала в дверь, он обнял ее, впился губами в ее уста, затем рассыпался в извинениях за прошлый вечер.

– Получился скверный вечер, – сказал он, таща ее в квартиру. – Четвертый свиток заставил меня поломать голову, но вчера мне удалось перевести его и заслужить восемь часов сна. Я уже давно не чувствую себя так хорошо!

Энджи просияла от радости:

– Я рада. Знаешь, твой телефон был долго занят.

– Итак, моя любовь, тебя ждет сюрприз. В субботу утром, прямо с рассветом, сядем в мою машину, поедем в Сан-Диего и повеселимся целых два дня.

– О, Бен, как здорово!

– Погуляем по зоопарку, сходим в аквариум, питаться будем в «Сияющей тропинке» Бума Тренчарда, а ночи напролет отдадим любви. – Бен долго и крепко целовал ее. – А может быть… до остального дело и вовсе не дойдет, тогда мы посвятим любви два дня подряд.

Энджи рассмеялась, прижавшись устами к его шее:

– Не говори глупости!

Бен отстранил ее от себя на длину вытянутой руки, наслаждался ее красотой, запахом соблазнительных духов и чувствовал, что возбуждается от ее близости. В это мгновение Бен ощутил такой прилив любви, что ему казалось, будто он взорвется.

– Итак, что тебя привело ко мне сегодня утром?

– Твой телефон был занят.

– Что? Ах да, совсем забыл! – Он щелкнул пальцами. – Вчера вечером я снял трубку с рычага, чтобы меня не беспокоили.

– Кто тебя мог беспокоить? Я?

– Послушай…

– Ладно, я пошутила.

– Послушай, у меня появилась идея! Поехали вместе в университет, подождешь меня часок, и я угощу тебя таким фантастическим обедом, какой твоя хорошенькая головка и представить не может.

– Это просто здорово!

Они поехали в университет вместе, Энджи гуляла по территории, пока Бен вел занятие по иллюстрированным еврейским рукописям. Он также принес студентам глубочайшие извинения за пропущенные два занятия. Энджи бродила по многочисленным дорожкам на территории университета, она давно не чувствовала себя такой счастливой. Приятно видеть Бена в приподнятом настроении, особенно после того, как эти свитки свалились ему на голову.

Он снова стал прежним.

По крайней мере, Энджи хотелось так думать. Она ведь, заметила новые сандалии Бена и то, что он чуть прихрамывает во время ходьбы, а речь жениха сегодня утром показалась ей странной – какой-то высокопарной и неуклюжей. Но она предпочла не обращать на все это внимания и выбросить из головы. Бен просто устал, вот и все.

После занятия они поехали в любимый прибрежный ресторан, который был встроен в скалу и нависал над водой.

Днем они предались любви, к закату солнца поехали в горы, ужинали и смотрели фильм в Голливуде.

За все это время Бен чувствовал себя ближе к Энджи, чем когда-либо раньше. Она умела смеяться и шутить так, что Бен забывал обо всем на свете. Ее красота радовала глаз, а близость волновала. День прошел замечательно. С самого утра, когда Бен встал в неожиданно приподнятом настроении, до страстного поцелуя в полночь, когда он расставался с Энджи. Получился сказочный день. Он долго не забудется.

– Забронируем номер в отеле «Серкл», – обещал он Энджи перед расставанием. – Если хочешь, можем съездить в Тихуану.[21]

Видя такое внимание к себе, Энджи оживилась. Она всегда была красивой, но сейчас просто сияла. Девушку окрыляло счастье, она знала, что нашла идеального мужчину, с которым проведет оставшуюся часть жизни.

В полночь оба были чуть навеселе, очень устали и тихо смеялись, стоя у дверей ее квартиры.

– Давай проведем еще такое времечко, – прошептал Бен.

– Я всегда согласна, мой любимый. Я всегда согласна.

Бен ушел от нее, чувствуя себя так, будто только что побывал в раю.

Настроение оставалось приподнятым всю дорогу домой и начало заряжать Бена волнением, когда он вошел к себе. Целый день, с восхода солнца до этого мгновения, ему даже в голову не пришло задаться вопросом, откуда у него взялось столь отличное настроение. Он даже не задумался о причинах, вызвавших столь приподнятое и радостное расположение духа.

Разумеется, он ни на секунду не вспомнил о Давиде бен Ионе.

Следующее утро началось совсем иначе. От приподнятого настроения предыдущего дня в это пятничное утро не осталось и следа. Им снова овладело лихорадочное волнение, как всю прошлую неделю.

Во время телефонного разговора во вторник Джон Уезерби говорил, что приехал в Иерусалим, чтобы позвонить Бену и «отправить очередную порцию фотокопий, на этот раз в хорошем состоянии». Это означало, что он мог получить их со дня на день – в крайнем случае, в понедельник. Бену не терпелось поскорее взять в руки очередной свиток.

На занятии по языкам археологии ему было нелегко сосредоточиться, он с трудом продирался через древний и современный иврит. Бен все время думал о почте. Если очередной свиток отправлен заказным письмом, тогда ему придется успеть с извещением на почту до пяти часов и со скандалом выбивать его. Иначе он сможет, получить это письмо лишь в понедельник, а тогда выходные будут безнадежно испорчены.

Бен с удивлением обнаружил, что Джуди Голден нет на занятии. Хотя присутствие девушки начинало тревожить его, ее отсутствие вызывало еще большее беспокойство. К тому же на этот раз он даже не забыл принести александрийскую рукопись.

Закончив занятия пораньше, Бен тут же приехал домой и обнаружил в почтовом ящике желтую полоску бумаги. В извещении сообщалось, что он может получить заказное письмо на почте в понедельник между десятью и пятью часами.

Бен не стал терять времени. Он тут же отправился в путь и в четыре часа сорок пять минут выразил желание поговорить с начальником почты. За пять минут настойчивый ученый успел привлечь к себе значительное внимание, ему разрешили дождаться своего почтальона, который вернулся после пяти часов, и неохотно вручили конверт, напомнив, что этим нарушаются правила.

Через пятнадцать минут Бен вернулся к себе, освободил место на столе, запер Поппею в спальне и готовился познакомиться со следующим эпизодом из жизни Давида бен Ионы. Сев за стол, Бен взглянул на телефон и уже не с такими угрызениями совести, как раньше, снял трубку с рычага. Затем он сел за стол, вытер вспотевшие ладони о штанины и открыл конверт.

В нем было письмо от Джона Уезерби.

В письме говорилось, будто весь Кнессет[22] собирается приехать на место раскопок – премьер-министр, американский посол, сам знаменитый Игал Ядин. Упоминались ужасные условия труда – непредсказуемая погода, непрекращающееся нашествие насекомых, скверная еда и холодные ночи. В самом конце Джон Уезерби призывал Бога благословить всех преданных рабочих и добровольцев своей археологической команды.

Бен отбросил письмо в сторону и открыл внутренний конверт. Из него выпали три фотографии.

На одной «без лести» был запечатлен доктор Джон Уезерби, склонившийся над портативной пишущей машинкой. Рукава закатаны, очки в металлической оправе сползли на кончик носа. Уезерби сидел за ломберным столиком, поставленным у входа в палатку.

На второй фотографии были запечатлены доктор Уезерби, его жена Елена и профессор Игал Ядин – вся троица позировала у края места раскопок. Все улыбались, будто выиграли в тотализаторе на скачках; одежда покрылась пылью и пятнами от пота.

На последней фотографии было снято само место раскопок – его площадь оказалась значительно большей, чем на первой фотографии, полученной Беном. На картонных плакатах значились отметки различных уровней, а огороженный веревками сектор, видно, был тем местом, где спрятали знаменитые кувшины. Повсюду виднелись разные люди, занимавшиеся своим делом, – там были и высохшие пожилые ученые, и энергичные молодые студенты, одетые в формы защитного цвета.

Бен еще раз заглянул в конверт. Больше фотографий не было. Он громко стукнул по столу, выругался и пригладил волосы.

Значит, ему придется ждать, когда пришлют свиток номер пять! Еще двадцать четыре часа придется гадать, ходить взад-вперед, ждать, когда Давид снова заговорит с ним…

Поппея Сабина подошла к двери спальни и сердито зашипела. Пришлось ее выпустить. Они оба устроились на диване в гостиной и сидели, не включая света. Поппея дулась из-за того, что на нее не обращали внимания. Бен надул губы, словно обиженный ребенок.

Он с полчаса не мог успокоиться после столь неожиданного разочарования, затем решил отнестись к этому разумно и взять себя в руки. Лучше еще раз проверить свиток номер четыре – он с таким трудом поддавался чтению – и убедиться, не допущена ли какая-либо ошибка в переводе.

Вен проработал за столом два часа, местами внес мелкие правки и пришел к неожиданному откровению.

Закончив последнюю строчку второй фотокопии, он вдруг почувствовал прилив счастья и бодрости духа. Бен вскочил и, напевая что-то, пошел на кухню и уже стал наполнять бокал вином. Однако, не долив его, он услышал, как сам насвистывает какую-то мелодию, и остановился, поставил бокал, бутылку и хмуро взглянул на голую стену перед собой.

Почему он вдруг почувствовал себя таким счастливым?

Бен подошел к двери и встал так, чтобы через гостиную можно было видеть кабинет. Там, где падал свет, он с трудом различил край стола и спинку вращающегося стула. С того места, откуда смотрел Бен, его записная книжка с переводом, лежавшая на столе, напоминала белый осколок.

Бен долго стоял в дверях кухни и смотрел на безмолвную квартиру. Он разглядывал тени, пустоту и чувствовал, как его охватывает жуткое ощущение. Пробежали мурашки, волосы на руках и затылке стали дыбом. В комнату проник страшный холод.

Тут он все понял.

Тихо вернувшись в кабинет и остановившись в нескольких футах от стола, он сначала посмотрел на фотографию потрепанного папируса, затем на перевод, который недавно завершил.

В его памяти воскресли слова: «На следующий день стало известно, что нам надлежит приступить к занятиям у раввина Елеазара».

И он все понял.

Они принесли ему безграничную радость.

– Все почти так, будто это случилось со мной, – прошептал он, обращаясь к фотографии. – Вот почему у меня вчера появилось такое хорошее настроение. Казалось, будто именно меня приняли в школу раввина Елеазара.

Бен крепко зажмурил глаза, когда на него нахлынул странный холод. Он потер ладонями руки – они были холодными и липкими – и начал безудержно трястись. Вчерашняя радость принадлежала не только мне, – подумал он. – Она принадлежала Давиду. Радость Давида…

Бен открыл глаза, взглянул на арамейские слова и вздрогнул – появилось ощущение, будто он перешел через мост на другую сторону, откуда возврата назад уже нет.

Пытаясь стряхнуть с себя это ощущение, ощущение, отдававшее дурным предчувствием, он выдавил из себя смех и громко произнес:

– Похоже, я начинаю сходить с ума.

Но в его голосе слышался металлический оттенок, а смех вышел какой-то дребезжащий.

– Ах, Давид, – пробормотал он и вздрогнул. – Что ты делаешь со мной?

Уже не впервые Бена будил стук в дверь. А этот раз не станет последним. Бен с трудом открыл глаза и пытался понять, который час и где он находится, Бен не мог представить, кому он мог понадобиться в столь неподходящее время. Но ведь он понятия не имел, который теперь час.

Бен выскочил из постели, босиком побрел в гостиную и увидел, что Энджи вошла в квартиру и закрывает дверь. На ней был хлопчатобумажный костюм, волосы она красиво завязала на макушке платком.

– Привет, любимый, – весело прожурчала невеста и бросила свою сумочку на кофейный столик.

– Привет, – сказал он, ничего не соображая.

Она поцеловала его в одну щеку, погладила по другой и пошла на кухню.

– Мне почему-то кажется, что этим утром мы не сможем выехать вовремя.

– Что? – пробормотал он. – Выехать куда?

Энджи остановилась в дверях кухни.

– В Сан-Диего, ты разве забыл? В эти выходные ты собирался обращаться со мной, как с падшей женщиной. Ты ведь обещал. – Она вошла на кухню и начала греметь посудой. – Надеюсь, тебе не придет в голову предсказывать дождь, – раздался ее голос из кухни. – Тогда у нас появится отличный повод, чтобы провести в мотеле сорок восемь часов подряд!

Стоя посреди гостиной, Бен пробормотал про себя:

– Сан-Диего?

В дверях появилась голова Энджи.

– Съешь завтрак здесь или в дороге?

– Понимаешь, я…

– Хорошая идея. Кофе выпьем здесь, позавтракаем в дороге. Как раз это мне так нравится. А может, позавтракаем в Сан-Хуан-Капистрано. Там, у миссии, стоит прелестное кафе в испанском духе… – На кухне снова загремела посуда, затем наконец появилась Энджи. – Вот. Заваривается всего за одну минуту. Прими душ и, когда выйдешь из ванной, кофе будет готов.

– Энджи…

Она остановилась перед зеркалом, чтобы взглянуть на свою прическу.

– Что?

– Энджи, мы не сможем поехать.

Ее руки застыли в воздухе.

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что сегодня, возможно, доставят пятый свиток.

Руки Энджи медленно опустились, она повернулась к нему:

– И что из этого?

Бен шагнул к ней, протянув руки:

– Я хочу быть дома, когда доставят свиток.

– Разве почтальон не опустит его в ящик?

– Нет. Свитки отправляются заказными письмами. Если меня не будет дома, тогда я не смогу подписать извещение о доставке и придется ждать до понедельника.

– И что из этого? – совсем холодным голосом спросила она.

– Энджи, перестань. Пойми меня.

Она глубоко вздохнула и медленно выдохнула.

– Я так ждала этой поездки.

– Знаю…

– Ты ведь раньше отлучался, когда доставляли рукописи. Ты даже целых три дня не ходил на почту, чтобы забрать ту египетскую рукопись. В химчистку ты ходишь гораздо чаще. Что в этих свитках такого особенного?

– Боже милостивый, Энджи! – не выдержал он. – Черт подери, ты ведь хорошо знаешь, что в них особенного!

– Слушай, – спокойно заговорила Энджи. – Не кричи на меня. Я ведь не в другой комнате. Ладно, ладно. Эти свитки очень важны. Ведь они совсем не похожи на те, которые ты получал раньше. Но ты ведь сказал, что пятый свиток может прийти сегодня. Разве нельзя допустить, что он может и не прийти, и поехать в Сан-Диего?

Вен покачал головой.

– Ты поступаешь несправедливо, расстраивая меня, Раньше ты никогда так не вел себя.

– Извини, – робко сказал он.

– Пустяки. Я постараюсь понять тебя. Что ж, тебе придется загладить свою вину за то, что ты так страшно расстроил меня.

– Слушай, Энджи, – торопливо заговорил Бен. – Если я не получу этот свиток сегодня, то завтра утром нам ничто не помешает съездить в Сан-Диего и провести там целый день.

Она печально взглянула на него полными любви глазами.

– Значит, если я выйду замуж за палеографа, то меня ждет вот такая жизнь?

– Откуда мне знать? Я ведь не выходил замуж за палеографа.

Энджи рассмеялась и поцеловала его в щеку. По квартире начал распространяться аромат кофе.

– Иди прими душ и оденься. Я вполне могу подождать вместе с тобой, пока не принесут этот свиток. А если он не придет с дневной почтой, тогда можно отправиться в Сан-Диего сегодня вечером. Что скажешь?

Бен долго стоял под душем, он чувствовал, что ему не хочется возвращаться к Энджи. Хотя он не мог объяснить причину такого настроения, ибо сам не знал ее, ему отчаянно хотелось остаться наедине с собой до тех пор, пока не будет получен пятый свиток. Ему казалось, что он снова желает подготовиться к встрече с Давидом.

Они молча пили кофе. Энджи то и дело посматривала в окно, опасаясь, как бы не начался дождь, а Бен думал об очередном свитке.

Пока он помешивал крепкий кофе, его мысли вернулись к старым временам и местам. Тут перед его мысленным взором возникло лицо Соломона Лейбовица, которого он уже давно не видел: крупный нос и глаза с длинными ресницами. Он был красивым юношей, смелым, сильным, с умным лицом. У него были вьющиеся черные волосы, смуглая кожа, чувственный рот. Люди часто подтрунивали над внешним видом обоих мальчиков: один был смуглым семитом, а другой бледным, голубоглазым блондином. По внешности они отличались как день от ночи, но по умственным способностям и мировоззрению оба отлично подходили друг другу. Полет воображения обоих был безграничен. Они вместе бродили по Бруклину, словно Роланд и Оливье. В школе они были отличниками, соперничали друг с другом, чтобы заслужить похвалу учителей. Оба часто проводили вечера вместе, учились вместе, а позднее вместе ходили на свидания с девушками.

Никто не ожидал, что после окончания школы, став самостоятельными, эти ребята разойдутся столь разными путями.

– Бен?

Он уставился на Энджи.

– Бен? Ты не слышал ни слова из того, что я сказала. Думаешь о свитках?

Он кивнул.

– Ты мне не расскажешь о них? – Энджи наклонила голову в сторону.

Бен никак не мог понять, почему Энджи сегодня утром так раздражает его. Возможно, все дело в том, что она выказывает притворный интерес к свиткам, чтобы угодить ему. Взгляд ее печальных глаз говорил: «Все пройдет. Маленький Бен переживет это, а тогда можно будет пойти во двор поиграть».

– Честно говоря, они довольно скучны, – ответил Бен, отводя глаза.

Хотя небо затянулось облаками, Бен при слабом утреннем свете вдруг заметил, что на лице Энджи слишком много макияжа. А эти проклятые духи перебивали вкус кофе.

– Проверь это на мне.

– Ради бога, Энджи, не пытайся угодить мне. – Он оттолкнул стул, встал и засунул руки в карманы брюк. Начало моросить, окно покрывалось мелкими каплями дождя.

– Бен, что с тобой? Я тебя таким никогда не видела. То ты в хорошем настроении и счастлив, то ты капризен и раздражителен. Никогда раньше ты не вел себя столь непредсказуемо.

– Извини, – пробормотал он, отходя от нее. «Боже! – подумал он. – Я хочу лишь одного – чтобы меня оставили одного! Чтобы я мог подумать. А ты являешься сюда в своем маскарадном костюме, говоришь со мной как с ребенком и…» – Энджи, эти свитки все больше и больше поглощают меня. Я ничего не могу поделать с этим. Они… они… – «Что? Что они делают? Начинают порабощать меня?»

Бен чувствовал, что его обдало духами. Затем он почувствовал, как ему на плечи легли ее изящные руки.

– Дай мне почитать то, что ты уже перевел.

Бен обернулся и посмотрел на нее. «Ах, Энджи, любимая, – с досадой подумал он. – Знаю, ты хочешь понять. Знаю, ты делаешь это ради меня. Только не надо…»

– Ты позволишь мне почитать?

– Конечно, почему бы и нет? Присаживайся.

Энджи сбросила туфли, опустилась на диван и подобрала ноги под себя. Когда он передал Энджи записную книжку, она пролистала ее и воскликнула:

– Вот это да! Так много!

Бен вернулся в столовую и взял чашку с кофе. Теперь он казался вкуснее.

После длительного молчания Энджи бросила записную книжку на кофейный столик и сказала:

– Было интересно.

Глаза Бена сделались большие, он будто не поверил своим ушам.

– Что ты думаешь о Давиде бен Ионе?

– Что я думаю о нем? Ну… – Она пожала плечами. – Ничего особенного. А вот если он упомянет Иисуса, тогда папирус действительно станет важной находкой.

Бен поставил чашку на столик.

– Энджи, – уже тише заговорил он, тщательно подбирая слова. – Давид бен Иона… когда ты читаешь то, что он написал… разве ты ничего не чувствуешь?

Энджи наклонила голову:

– Что ты имеешь в виду?

– Ну… – Бен вытер влажные ладони о штанины. – Когда я читаю его слова, то чувствую себя причастным к тому, что он пишет. Ты понимаешь, что я имею в виду? Я проникаюсь содержанием его слов. Я не могу оторваться. Возникает ощущение, будто он действительно обращается ко мне…

– Бен…

Он вскочил и начал ходить по комнате. Его хромота бросалась в глаза, «Разве такое ощущение бывает только со мной? – словно в тумане мысленно спросил он себя. – Неужели только меня посещают такие чувства, когда я читаю слова Давида? Как это возможно? Что порождает такие чувства? Как это смешно! Только посмотреть на нее. Как она может вести себя столь чертовски равнодушно, когда я мучаюсь от беспокойства!»

– Бен, что случилось?

Он не обращал на нее внимания. Его мысли разбредались во все стороны. Иона, отец Давида, и Иона Мессер, отец Бена, – оба поговаривали: «Не забывай, что Господь знает путь праведных, а путь нечестивых погибнет». Ты из племени Бенджаменов. На тебе проклятие Моисея, и Господь поразит тебя безумием…

– Бен!

Он вдруг застыл на месте.

– Энджи, я хочу какое-то время остаться один.

– Нет! – Она вскочила на ноги. – Не прогоняй меня.

Бен стал пятиться назад, чувствуя себя так, будто его окружают.

– Почту принесут еще не скоро, – сказала Энджи. – Давай покатаемся и на время забудем все это…

– Нет! – закричал он. – Проклятье. Энджи, ты только и думаешь, как отвлечь меня от работы. – «Забудь о ней на время». «Убежим от нее». Тебе не приходило в голову, что мне не терпится заняться ею?

– Мне все понятно, – спокойно ответила она.

– Нет, тебе ничего не понятно. И я тебя ни в чем не виню. Я просто хочу остаться наедине с собой.

– Не стану тебе мешать.

Бен отошел от нее, делая вид, что собирается взглянуть на термостат.

– Здесь холодно, – спокойно изрек он. – Да, ты будешь отвлекать меня. Ты и пяти минут усидеть не сможешь без того, чтобы не болтать.

Бен удивленно взглянул на Энджи. Она сидела на диване так, будто сошла с обложки глянцевого журнала, – высокие скулы покрыты румянами, губы и ногти накрашены кроваво-красным цветом. Как странно, что он именно сейчас так плохо думает о ней, ведь раньше ему ничего подобного и в голову не приходило. Тем не менее его мысли оказались верны.

Эта красивая женщина, сидевшая на диване, с миниатюрным лицом и густыми каштановыми волосами была мечтой любого мужчины. Энджи много смеялась, изящно одевалась, ее тело было молочного цвета, она всегда заводила вежливый разговор. Бену всегда нравилось, что другие мужчины поглядывают на нее, когда они оба шли вместе. Энджи, шедшая с ним под руку, была все равно что медаль на его лацкане.

Но сегодня, пока Бен взглянул на нее в некотором роде как бы заново, ему в голову лезли мысли, каких он раньше не обнаруживал.

– Я не стану тебе мешать, – повторила она.

– И чем ты будешь заниматься? Пока я сижу в темноте и слушаю Баха, чем ты будешь заниматься?

– Ах, Бен. – Она взглянула на него, теряя терпение. – Ладно. Я уйду. Если ты как раз этого хочешь. Я загляну утром. Хорошо? – Она забрала сумочку. – Только не снимай трубку с рычага, пожалуйста. Вчера вечером ты опять так сделал. Разве не так? Я звонила и звонила, но не услышала сигнала, что телефон занят.

– Больше так делать не буду.

Энджи задержалась у открытой двери, будто думая, что еще сказать.

– Бен, я действительно думаю, что эти свитки интересны.

– Хорошо.

– Но ты должен учесть, что я незнакома с еврейскими делами.

– Ты ведь знакома со мной, правда?

– Бенджамен Мессер! – Энджи была по-настоящему удивлена. – Впервые слышу от тебя признание, что ты еврей! Обычно ты всячески стараешься отрицать этот факт.

– Не отрицать, моя любимая, а забыть о нем. Вот в чем разница.

Бен расхаживал по квартире все оставшееся утро и весь день. Он вспомнил, что пора накормить Поппею. Ему удалось решить несколько вертикальных строчек и кроссворде из «Лос-Анджелес таймс». Он прослушал несколько записей, проглотил сандвич с сыром и снова расхаживал по квартире. Почтальон вот-вот должен прийти.

Бен выкурил почти целый пакет трубочного табака. Ровно в четыре часа он решил спуститься вниз и заглянуть в почтовый ящик. Бен ждал, что постучат в дверь и придется расписаться за заказной пакет, но, когда этого не произошло, он усомнился, приходил ли почтальон вообще.

Почтальон приходил.

В других ящиках лежала свежая почта, в его ящик опустили счет за газ, а в мусорную корзину жильцы уже выбросили новые журналы. Однако маленькой желтой квитанции в его почтовом ящике не оказалось.

Только сейчас Бен понял, с каким нетерпением ждал пятый свиток. Теперь он чувствовал себя совершенно подавленным. Свинцовое небо разразилось легким дождиком, омывшим тротуары западной части Лос-Анджелеса. А Бен, словно идиот, стоял и смотрел на почтовые ящики. На свете нет ничего худшего, чем строить надежды, которые не сбудутся. Ему казалось, что он вот-вот расплачется.

– Это невыносимо. Это невыносимо, – бормотал он снова и снова, поднимаясь к себе. Почему нельзя доставить свитки быстрее? Почему ему каждый раз приходится страдать от столь мучительного ожидания?

Вернувшись к себе, Бен включил обогреватель, налил себе большой бокал вина и устроился на диване. Вскоре к нему на колени запрыгнула Поппея, начала мурлыкать и тереться о его живот, будто давая понять, что она рада его обществу.

– Поппея, не знаю, что на меня нашло, – тихо пробормотал он, обращаясь к кошке. – Раньше со мной такого не бывало. Прямо какое-то наваждение. Почему так происходит? В чем причина? Может, виноват Давид? Как может человек, усопший две тысячи лет назад, полностью завладеть мною?

Бен медленно потягивал вино и почувствовал, что в комнате становится теплее. Становилось тепло, будто его накрыли теплым одеялом. Бен погружался в сонное, приятное состояние, от которого ему стало легко. Он откинул голову назад.

Почти тут же на него хлынули воспоминания о днях, проведенных вместе с Лейбовицем. Казалось, будто воспоминания до сих пор держали взаперти по неизвестной Бену причине, и вдруг нашелся ключ, позволивший отпереть эту дверь. И воспоминания о тех днях, о которых Бен давно забыл, обрушились мощным потоком.

В его сознании возникли и другие картинки, не столь приятные, как воспоминания об ортодоксальной школе и Соломоне. В его памяти мелькали картинки из детства, проведенного в Германии, эмиграции в Соединенные Штаты, трудных лет роста под опекой матери.

У Бена не было ни братьев, ни сестер. Даже отца не было. Он помнил только себя и мать. А мать, единственный родитель и товарищ, оказалась почти невыносимым человеком.

Тут в его память ворвался другой образ. Ее запястье. Запястье его матери. Она всегда носила длинные рукава, чтобы не показывать его. Но однажды маленький Бен заметил это запястье и, указав на него, спросил:

– Мама, что это?

На лице Розы мелькнуло выражение ужаса. Она прикрыла другой рукой изуродованное место и выбежала из комнаты. После этого мать плакала много часов до самой ночи.

Когда Бену исполнилось тринадцать, день его Бар-Мицва,[23] мать закатала рукав и показала ему свое запястье. «Теперь ты уже взрослый. – Она сказала ему на идиш. – Теперь ты должен знать об этом».

И она показала ему крапчатые шрамы от укусов злых собак. Это случилось в месте под названием Майданек.

Зазвонил телефон, Бен так резко выпрямился, что Поппея не удержалась на его коленях. Он встал на нетвердые ноги, потер лицо и взял трубку. К удивлению, он заметил, что смахнул слезу со щеки.

– Привет, любимый. Ну, что ты решил?

Он не сразу сообразил, кто это звонит, затем тусклым голосом ответил:

– Энджи, свитки не пришли.

– Странно, – тихо сказала она. – Тогда едем в Сан-Диего?

– Да… Сан-Диего. Но только завтра утром. Сейчас я ужасно устал.

– Отлично. До встречи. Пока, любимый.

Его губы уже сложились, готовясь произнести «пока», но голос пропал. Бен долго стоял у телефона и смотрел на него, будто находился под гипнозом. Он постепенно пришел в себя и догадался, что какое-то время явно вздремнул на диване. Было уже почти семь часов.

Ему сейчас хотелось лишь одного – изгнать эти воспоминания. Забыть про ужасы и страдания матери в концентрационном лагере. Вычеркнуть горестные годы детства. Снова упрятать раввина Соломона Лейбовица за запертой дверью. Копание в прошлом не могло принести ничего хорошего. Кроме несчастья и слез.

Включив почти все освещение и поставив Бетховена, Бен сумел немного развеять мрачное настроение и нарушить тишину. Однако, убедившись, что лица матери и Соломона не собираются оставлять его в покое, он принял решение: нельзя оставаться одному.

Бен набрал три цифры из номера телефона Энджи и повесил трубку. Немного подумав, он пошел на кухню и достал телефонный справочник в надежде, что там может оказаться ее номер. К удивлению, он там значился. Разумеется, если Джудит Голден, отмеченная в телефонном справочнике, та самая, которую он знает.

– Алло?

– Мисс Голден?

– Это Бен Мессер.

Наступила пауза.

– А, привет. Как у вас дела?

– Хорошо. Послушайте. Я понимаю, сейчас субботний вечер и у вас, наверно, есть свои планы, однако возникла одна загвоздка и мне бы очень пригодилась ваша помощь.

Джуди молчала.

– Речь идет о свитках, – продолжил он уже не столь уверенно. – Уезерби просил меня прислать ему отчет о том, как у меня идут дела. А я боюсь, что на это уйдет целая неделя, если я начну печатать свои записки. Я хотел узнать, не будете ли вы так любезны…

– С удовольствием. Печатать на вашей или моей машинке?

– Видите, у меня очень хорошая машинка. Электрическая и…

– Здорово! В котором часу мне лучше зайти к вам? Бен вздохнул с облегчением:

– Вы сможете приехать ко мне за полчаса?

– Конечно смогу.

– Я с радостью заплачу вам.

– Не надо. Позвольте лишь разделить славу вместе с вами. И убедитесь, пожалуйста, чтобы мое имя напечатали правильно. До скорой встречи, доктор Мессер.

– До встречи. Благодарю вас.

Повесив трубку, Бен уже сомневался, правильно ли поступил. По правде говоря, он даже не знал, зачем так поступил. Он принял такое решение импульсивно (похоже, в последнее время с ним такое случалось часто), а теперь было уже слишком поздно отказаться от своей затеи.

Бен зашел в гостиную. Придется смириться с подобной раздвоенностью: в одно и то же время ему хотелось и одиночества, и компании. Поппеи ему было мало, а Энджи стала невыносима. Может, Джуди займет середину между ними. Если она будет печатать за обеденным столом и не станет мешать ему, а Бен уединится в кабинете, вполне возможно, что удастся достигнуть разумного равновесия.

Раздумывая над этим, Бен, однако, упустил одну вещь: потребность в обществе была порождена страхом оказаться в одиночестве. Если бы он понял это и хорошенько подумал, то обнаружил бы, что печатание отчета о проделанной им работе является лишь поводом, чтобы пригласить Джуди к себе. В глубине души, в ее потаенном уголке, о котором даже Бен ничего не знал, росла странная потребность быть рядом с Джуди. Часть существа Бена Мессера, о которой он не догадывался, тосковала по компании Джуди Голден столь неистово, что находила причины и поводы, чтобы разыскать ее.

Но Бен об этом ничего не знал. Его преследовала лишь одна мысль: «Я не хочу оставаться наедине с собой».

Однако Соломон Лейбовиц не собирался добровольно вернуться в место своего заточения. Голос Розы Мессер тоже не унимался. «Бенджамен, они пытали твоего отца! Они замучили его до смерти!»

Бен включил стереомагнитофон – зазвучала седьмая симфония Бетховена – и он начал без слов подпевать ей. На кухне он с грохотом помыл несколько чашек и стал готовить кофе.

«А что они делали со мной! – Из прошлого кричал голос Розы Мессер. – Матери не следует говорить об этом своему сыну. Но я умерла там вместе с твоим отцом. Я умерла из-за того, что немцы сделали с твоим отцом и что они сделали со мной! Бенджамен, я уже давно умерла! Женщина не должна пережить то, что выпало на мою долю! Бенджамен, ты живешь вместе с мертвой женщиной!»

Джуди Голден пришлось стучать изо всех сил, чтобы ее услышали.

Бен встретил ее с деланной радостью. К его удивлению, она сильно промокла.

– Льет как из ведра! – пояснила она. – Разве вы не знали?

– Нет. Я на всякий случай только что приготовил кофе. Вы успели как раз вовремя.

Бен помог ей снять непомерно большой свитер и повесил его на открытую дверь, чтобы он быстрее высох. Затем он пошел на кухню, бросив фразу через плечо.

– Я не слышу вас, доктор Мессер. – Джуди посмотрела на стереомагнитофон. – Как здорово, – прошептала она.

Он тут же вернулся и убавил громкость.

– Извините.

– Могу спорить, что соседи обожают вас.

– У меня только один сосед, слева, к тому же он редко бывает дома. Присаживайтесь. Вы любите кофе без молока, верно?

Джуди опустилась на роскошный диван и положила одну ногу на оттоманку. Со стереомагнитофона уже звучала вторая часть симфонии – спокойная, берущая за душу мелодия, та, что захватывала даже самых безразличных слушателей. Бен принес кофе и несколько кусочков пирога, которые заранее достал из холодильника.

– Надеюсь, вы поели, Я не догадался…

– Да, я уже поела.

– Вам не пришлось из-за меня отменить свидание или еще что-нибудь… – Он не договорил. Джуди удивленно краем глаза посматривала на него.

– Я не очень большая любительница свиданий. Мне достаточно книг и Бруно, больше мне ничего не надо.

– Бруно?

– Это мой товарищ по комнате.

Половину пирога, поднесенного было ко рту, Бен уронил себе на колени. На мгновение он растерялся от такой неожиданности, но тут же расхохотался. Собирая крошки с белого дивана и белого ковра, Бен сказал:

– Если у вас есть такой товарищ по комнате, как Бруно, думаю, свидания вам ни к чему.

Джуди подняла голову.

– Что? – Тут Джуди рассмеялась еще громче. – Ах, доктор Мессер! Бруно – это немецкая овчарка!

– Вот как, – произнес Бен и тоже рассмеялся.

Несколько минут спустя они притихли, устроились удобнее и слушали, как звуки музыки Бетховена сливаются со звуками дождя за окном. Бен откинул голову назад, предаваясь мечтам, и вскоре совсем забыл о том, что Джуди Голден сидит рядом с ним.

В те недолгие минуты, пока звучала музыка, пронеслось столько мыслей. И довлела одна – мысль о любви к немецкой классической музыке – с тех самых пор, как он познакомился с ней в Калифорнии. В Бруклине он ни разу не слышал музыку Бетховена, а если и слышал, то она ассоциировалась с отвратительными злодеяниями. В молодости все немецкое связывалось в его сознании с мерзостью. Или, точнее, каждый немец был плохим. «Фольксвагены», кислая капуста, Бах и металлофоны – все это вызывало отвращение. На всем этом лежала печать смерти. Все это отдавало скотством и злом.

Только все еврейское было хорошим. Евреи были совершенными, святыми и непорочными. А между этими двумя полюсами – отвратительным немецким и священным еврейским – поместился весь остальной мир. В этом восприятии чувствовалось влияние искаженного представления Розы о народах, населяющих мир, и том ранжире, в каком они следовали за евреями. Самое плохое место в нем занимала Германия, ибо эта страна была хуже ада.

– Доктор Мессер?

– Что? А? – Он резко поднял голову.

– Запись закончилась.

– Да, действительно. Наверно, я задумался. Послушайте, вы можете приступить к работе в любой момент. Не знаю, сколько времени у вас уйдет на это.

Оба встали. Бен пошел в кабинет за пишущей машинкой, которая лежала в коробке под столом. Он остановился, снял трубку с рычага. Эту операцию он проделывал не раздумывая, ибо она начала входить в привычку.

В столовой он вытащил машинку из коробки, подсоединил ее к источнику питания и включил. Машинка зажужжала, подавая признаки жизни.

– Как хорошо, – обрадовалась Джуди. – У меня старая черно-золотистая неэлектрическая машинка. Требуется немало сил, чтобы нажимать на клавиши. Работать на этой все равно что умереть и вознестись на небо.

Бен ушел в кабинет, затем вернулся с обычной и копировальной бумагой и записной книжкой со своими переводами. Он раскрыл записную книжку на столе и хмуро взглянул на первую страницу.

– Какое безобразие, – пробормотал он. – Будто курица лапой. Видно, разобраться в этих каракулях вам будет не легче, чем мне давался перевод. А я-то обвинял Давида бен Иону в том, что он неаккуратен! Только взгляните на это!

Джуди улыбнулась, села за пишущую машинку и нажала на клавишу регистра. Бен наклонился над ней и снова нахмурился, видя свой почерк.

– Здесь я очень торопился. Несколько слов слились вместе. Знаете, Давид тоже так писал. Это неприятнее всего. Он был образованным человеком и отлично писал, но иногда волновался или спешил и тогда писал неряшливо, как я в этом месте. Что ж, хотя бы в этом мы с Давидом похожи. Иногда он писал слова слишком плотно друг к другу, и мне потребовалось полчаса, чтобы разобрать их значение. Даже самая незначительная ошибка может изменить значение целого предложения. Как здесь, например…

Бен взял карандаш и вывел ряд букв на самом верху страницы: БОГАНИГДЕНЕТ.

Конечно, это легко разобрать, но привожу как пример того, на какие препятствия я наталкивался, переводя Давида, писавшего на арамейском языке.

Джуди внимательно взглянула на надпись Бена и произнесла:

– Бога нигде нет.

– Вы уверены, что Давид имел в виду именно это? Взгляните еще раз. А может, он хотел сказать, что Бог отсутствует в какой-то определенный момент?

7

Я приступил, к своей учебе у Елеазара с затаенным страхом. Я боялся не трудных лет или жертв, ожидавших меня, провала я тоже не страшился. Одно тревожило меня больше всего – стану ли я достойным учеником.

Раввин Елеазар бен Азария был одним из действительно великих и одаренных законников, к тому же он стал всеми признанным учителем. Он был членом синедриона[24], фарисеем[25] и набожным человеком. Елеазар жил просто и скромно, занимался сыроделием, дабы содержать себя и семью. Он облачался в одежды простого человека и носил тфилин[26] не дольше, чем его соседи. В отличие от некоторых коллег, громко молившихся на улицах, Елеазар вел себя тихо и сердцем общался с Богом. Он знал букву закона лучше любого другого и творил дух закона посредством своего ума и ежедневным поведением.

Ему было суждено стать моим учителем.

Подобно большинству раввинов, Елеазар всегда брал двенадцать учеников. Мы оба были младшими из них. Мне с Саулом дали приют в заброшенном складе за домом, чтобы мы всегда были под рукой. Из оставшихся десяти учеников трое жили в родительских домах, трое – у родственников, а четверо – в комнатах верхнего этажа дома, раввина. Жена Елеазара.

Да, я понимаю, что вы имеете в виду.

– Но ведь это значительно меняет смысл. Ладно, если не сможете разобрать мои каракули, крикните. Тут есть места с очень неразборчивыми словами, но точно такие я встречал в папирусе Давида.

– Похоже, скучать мне не придется.

– Если вам что-то понадобится, кухня рядом, а ванная комната вон там, напротив. Я пойду в свой кабинет, хорошо?

– Хорошо. Желаю удачи.

Бен изучал полки с книгами, ища, что почитать для собственного удовольствия, как в дверь постучали. Это был сосед-музыкант в желтом пончо из пластика. Он весь промок.

– Привет, старик, – сказал он. – У меня кое-что есть для тебя. Сегодня днем я спустился вниз как раз в тот момент, когда почтальон собирался опустить в твой ящик еще одну желтую бумажку. Я догадался, что тебя нет дома, а если тебе принесли что-то заказное, значит, это, стало быть, важно. Поэтому я расписался за тебя. – Он достал тяжелый конверт, который держал под мышкой. – Иначе тебе пришлось бы ждать до понедельника, верно?

Бен ничего не ответил, он лишь смотрел на знакомый почерк и израильские марки.

– Слушай, извини меня за то, что не принес его пораньше, но я торопился в тот момент, когда расписывался за тебя. Ты извинишь меня?

– Что? Пустяки, все в порядке. Просто отлично! Я весь день сидел дома и ждал как раз этот конверт, но, скорее всего, не слышал, как стучал почтальон. Большое спасибо! Я твой должник.

– Забудь об этом. Спокойной ночи.

Дверь уже закрылась, но Бен долго стоял и смотрел на конверт.

Сердце у него билось все быстрее.

Руфь кормила и одевала нас за отработку. Поскольку у нее не было дочерей, на мою долю выпала неприятная обязанность наполнять баки водой из колодцев. На Саула возложили обязанность содержать старый дом в хорошем состоянии. Еще четыре ученика помогали Елеазару в сыроварне, когда мы не находились в храме. Нам пришлось выносить крепостное положение многие годы, ведя жизнь покорнейших слуг безо всякого вознаграждения, ибо такая цена требовалась, чтобы стать законником.

Сначала я спал на циновке, всматривался в темноту нашего крохотного помещения и давал волю слезам. Впереди меня ждала полная неизвестность, широкая и бесконечная пропасть, которая вселяла такой страх, что я, маленький мальчик, в сердцах воскликнул: «Господи, достоин ли я этого?».

Больше всего я скучал по Магдале. Мне снился дом отца у озера. Во снах я помогал отцу растягивать сети под знойным солнцем, слышал его хриплый смех. Мне не хватало объятий матери, сладкого запаха меда и ячменя, витавшего вокруг нее, мне не хватало ее слез, которые появлялись, когда она слишком много смеялась.

Мне недоставало тех летних ночей, когда мы все сидели возле нашего дома, ели рыбу, крупномолотый хлеб, пили молоко от единственной козы. Костры, на которых готовили пищу, озаряли каждое улыбающееся лицо. Мужчины тихо разговаривали, довольные женщины что-то напевали. Перед нами простиралось черное озеро Галилеи, обеспечивавшее нас пропитанием. Позади нас западные холмы доходили до такого огромного водного пространства, что его называли Великим морем, а позади него мир кончался.

Пока Саул дремал на своей циновке, я рыдал от одиночества как ребенок. «Отец, – взывал я с этого далекого от дома места. – Почему ты отправил меня сюда?»

Но мне не полагалось задавать вопросы. Мне полагалось вести себя смиренно и освоить Пятикнижие не хуже, чем Елеазар. Иное меня не устраивало. Однажды я стану великим раввином и буду цитировать Тору наизусть.

Я стану таким, как Елеазар.

Чем больше я взрослел, тем меньше становился Иерусалим. Когда в одиннадцать лет, приехав к сестре, я впервые увидел этот город, он поразил меня. Однако по мере того, как я крепчал и телом, и духом, Иерусалим становился все теснее. Почему так происходило, я не знаю. Но ты, мой сын, видел Иерусалим и понимаешь, что я имею в виду, когда говорю, что этот город является центром мира. Ты ощутил, как притягивает к себе его рынок, как шумит его многочисленное население, как по-разному воняют водосточные канавы. Ты видел и его великолепие, чувствовал присутствие Господа рядом с собой.

С первого до последнего дня мы с Саулом вставали до рассвета, произносили молитвы, клали хлеб, сыр за поясами и отправлялись в храм вместе с раввином Елеазаром. По дороге он разговаривал с нами. Пока большая часть горожан еще спала, мы шли по холодным улицам, плотно закутавшись в плащи, и обсуждали Тору. В обществе Елеазара не было такого времени, чтобы мы не обсуждали закон Моисея. А он проверял нас. Если мы говорили неуверенно, он проявлял строгость. Если мы рассуждали верно, он одобрительно улыбался.

На портике храма я часто замечал, что другие мальчики с завистью поглядывают на нас. Приняв нас с Саулом, Елеазар отказал тридцати семи другим юношам. Я старался не выказывать гордость по этому поводу. Однако это давалось трудно. Мой учитель знал о Торе больше, чем кто-либо, и настанет день, когда я буду знать столько же.

Мы с Саулом не были ему безразличны, как могло показаться с первого взгляда. Другие мальчики преуспели больше нас и, видно, удостаивались его улыбки чаще. И все же, как в притче об одной заблудшей овце, Елеазар оставлял других мальчиков в одиночестве, чтобы, дать нам особое наставление.

Со временем я избавился от страхов и больше не, плакал. Вместо этого я выполнял свои обязанности с твердой решимостью. Только обязанность набирать воду из колодцев казалась мне позорной. Но я чувствовал, что меня испытывают. Если я в чем-то и мог проявить слабость, то только в этом отношении, и если бы я проявил ее, Елеазар выгнал бы меня. Хотя мне было неприятно делать женскую работу, я выполнял ее безупречно и в некотором смысле заслужил уважение Елеазара.

А больше мы ничего заслужить и не могли, ибо раввин обеспечил нас крышей над головой и едой, и мы не нуждались в деньгах.

Все же однажды деньги мне понадобились. Это случилось, когда я хотел написать отцу. Я провел в доме раввина уже полгода и очень хотел рассказать отцу своими словами, как протекает моя новая жизнь.

Но как мне написать письмо, если нет ни бумаги, ни чернили нечем платить курьеру за доставку письма. Я ждал благоприятного случая.

Наши баки заполнялись каждый день как раз перед заходом солнца, так что жене Елеазара Руфи хватало воды для приготовления пищи и для стирки. Однажды мне пришло в голову, что я могу выполнить такое же поручение для кого-то другого и, возможно, получить небольшое вознаграждение. Только вот беда – все время у меня было занято изучением Торы. Остававшееся же время уходило на молитвы, еду и сон, к тому же под зорким глазом Елеазара. Благоприятному случаю было суждено подвернуться у колодца. Однажды так и произошло.

Опустив кувшин в воду и вытащив его, я заметил, что то же самое с огромными усилиями делает старая вдова, с которой я раньше не раз встречался. Я знал, что эта женщина живет одна, без семьи и друзей, и хотя она не бедствовала, но держать слуг ей было не по средствам. Поэтому я заговорил с ней. Я спросил ее: «Если я целый месяц стану носить воду в ваш бак и избавлю вас от необходимости делать это самой, вы заплатите мне один шекель?»

К моему великому удивлению, вдова с радостью согласилась. У нее болела спина, ныли суставы, однако не нашлось никого, кто бы стал черпать воду для нее. Итак, мы договорились.

Теперь оставалось лишь в течение того же времени заполнить баки нашего дома и дома вдовы, ибо раввин Елеазар будет недоволен, если на это уйдет часть времени, отведенного для изучения Закона Божьего.

И вот как я поступил.

Я ходил в два раза быстрее прежнего и нес в два раза больше воды. За то время, которое мне требовалось, чтобы пополнить наши запасы воды, я обеспечивал ею также и вдову.

Первое время я сильно уставал, у меня стали болеть мышцы. К тому же хромота, полученная в детстве, сначала оказалась большой помехой. Но по мере того как шли дни, мое тело привыкло к новой нагрузке, и я понял, что она не так уж тяжела.

В то время мне казалось, что Елеазар ничего не заподозрил.

Через месяц вдова заплатила мне не один шекель, а два, а когда я собирался улечься на циновке, то обнаружил на ней свежий лист папируса.

Через месяц она дала мне еще два шекеля, и я вдруг нашел на своей циновке тростниковое перо.

Прошел еще месяц, я заработал еще два шекеля, и на моей циновке появился брусок черных чернил.

Прошел третий месяц, я получил еще два шекеля, и на моей циновке лежал брусок чернил.

Я написал письмо при лунном свете и отправил на следующий день с разносчиком писем, которого я часто встречал у колодца. В тот вечер после ужина и молитв раввин Елеазар отозвал меня в сторону, чтобы побеседовать с глазу на глаз. Дело касалось меня, ибо он раньше никогда так не поступал.

Он спросил: «Давид бен Иона, ты сегодня отправил письмо своему отцу?»

Я ответил: «Да, учитель», – и удивился.

«Ты считал, что я не знаю о твоем замысле? Думал, что вдова ничего не сказала мне? Что я не заметил, как натружены твои руки?»

«Да, учитель», – робко ответил я.

«Скажи мне, Давид бен Иона, как ты думаешь, кто каждый вечер клал на твою циновку папирус, перо и чернила?».

Я лишь спросил: «Раввин, вы сердитесь на меня?»

Кажется, Елеазар не ждал такого поворота в разговоре. «Сердиться на тебя? За что, Давид бен Иона, я должен сердиться на тебя, если ты единственный из всех моих учеников изо всех сил старался соблюсти пятую заповедь Господа? Ты хорошо чтишь отца и мать своих».

Теперь Елеазар опустил тяжелые руки на мои плечи, и я заметил в его глазах искреннюю любовь. «И чтобы совершить это благое дело, – сказал он, – ты не потерял ни единой минуты, отведенной для изучения Закона Моисеева».

Я продолжал таскать воду вдове и откладывал свои шекели в надежном месте. Когда мы проучились у Елеазара два, затем три года, когда мы покинули склад и переселились на верхний этаж, нам дали немного карманных денег. Мы получали их каждый месяц. К этому времени нам понадобились новые сандалии и новые плащи, так что накопить денег почти не удавалось.

Когда мы повзрослели и детство осталось позади, дружба между Саулом и мной стала даже крепче, глубже и драгоценнее. Мы спали рядом, ели и изучали Тору вместе. Я знал каждую его мысль, а он знал, о чем я думаю. У нас не было тайн друг от друга. Тем не менее люди говорили, что мы столь же непохожи, сколь день и ночь.

Когда Саулу исполнилось шестнадцать лет, он стал самым высоким учеником, он возвышался над жрецами и книжниками во время присутствия в храме. У него были широкие плечи и мускулистая грудь, его руки обладали невероятной силой. Его темно-каштановые волосы вились и были крепкими, как проволока, а борода была даже гуще и длиннее, чем у Елеазара. Многим казалось, что Саул выглядит старше своих лет.

Я же, с другой стороны, хотя и не был слабым, но отличался более хрупким телосложением. Мои руки были тонки, но жилисты, на них играли мышцы, которые я нарастил, таская воду. Тело мое было таким же – сухощавым, но крепким. Из-за этого другим казалось, будто я хилое, к тому же и хромое существо. Мои волосы были черными, чернее дна колодца, а глаза – темными. Елеазар однажды сказал, что у меня большие задумчивые глаза пророка или поэта, и он печально качал головой, будто знал то, что неизвестно мне. Волосы были длинными и вьющимися, они доходили мне до плеч. Растительность на моем лице, однако, была скудной по сравнению с бородой Саула. Я переживал, что моя борода никогда не вырастет столь великолепной.

Жена Елеазара Руфь часто называла нас своими красивыми мальчиками, и мне кажется, что она нас любила как-то особенно. Мы с Саулом никогда не разлучались. Он был шумным, смешливым, а я был тихим и замыкался в себе. Она сравнивала нас с царями Саулом и Давидом и твердила, что наступит день, когда принцессы будут соперничать, дабы привлечь к себе наше внимание.

Это смущало меня, ибо я, в отличие от Саула, посматривавшего на девушек, был так робок, что не осмеливался взглянуть хотя бы на одну из них. Когда мы утром или ближе к вечеру шли по улицам, нам часто встречались группы молодых женщин, возвращавшихся с покупками с рынка. Они улыбались нам и робко опускали глаза, но я всегда замечал, что одна из них с восхищением смотрит на Саула.

Пришло время, когда мне уже не надо было таскать воду из колодца. Я почувствовал и облегчение, и печаль, ибо, хотя мне больше не надо было выполнять унизительную работу женщины, я вместе с тем лишился источника, скромного вознаграждения.

Похоже, Саул не нуждался в деньгах и не думал о них. Он никогда не откладывал свои шекели. Я же, с другой стороны, считая, что деньги вселяют уверенность, не сомневался, что наступит день, когда я порадуюсь своей бережливости. Эта черта характера, разумеется, будет иметь прямое отношение к тому, что случится позднее. Если бы я не был наделен таким образом мышления, возможно, течение моей жизни значительно изменилось бы. И я не сидел бы в Магдале и не писал бы тебе, мой сын. Однако со мной случилось то, что случилось, и течение моей жизни приближало час, о котором я обязательно должен поведать тебе.

Однако сейчас позволь мне снова пережить те божественные дни молодости, которые я провел в Иерусалиме.

Однажды Елеазар высказался о моей бережливости. Он сказал: «Давид бен Иона, если бы я велел тебе пойти на улицу и убрать помет лошадей и ослов, ты нашел бы способ, как превратить это занятие в прибыльное дело». Он сказал это полушутя-полусерьезно.

«Из моих учеников ты лучше всех осваиваешь Тору, – сказал он, – у тебя острый и проницательный ум. И все же я иногда спрашиваю себя, не принес бы ты большую пользу Израилю, став банкиром или маклером».

Подобное предположение привело меня в такой ужас, что я оцепенел, будто он ударил меня.

«Извини меня, Давид, – продолжил он, – но я лишь сделал тебе комплимент и не собирался нанести обиду. Если я обидел тебя, то непреднамеренно. Однако помни, сын мой, что есть и другие пути служить Богу, кроме чтения его Закона. Не все люди книжники, также как не все люди рыбаки. И все же каждый человек служит Богу по-своему, так как он умеет это делать лучше всего. Ты станешь законником, будешь оберегать Закон Господень от опустошительного воздействия перемен».

Тут он умолк и долго смотрел на меня. «И все же…» – начал он, но так и не договорил.

Я припрятал немного серебра, носил сандалии до последнего, штопал свой плащ, точно женщина. Когда Саул купил третью пару новых сандалий, я забрал у него старые сандалии, которые он хотел выбросить, и носил их еще полгода. Саул смеялся надо мной, но я не сомневался, что втайне он завидовал моему умению копить деньги.

Мне было семнадцать, когда я впервые встретился с Ревекой.

Большинство других молодых людей в этом возрасте были уже женаты или помолвлены, однако такое не должно было случиться с учениками раввина, которые не имели права отнимать даже и минуту, отведенную на изучение Закона Божьего. Поэтому мы оба и не думали о браке. Настанет час, когда наш учитель придет к заключению, что мы будем готовы, идти своим путем и сами стать учителями. А когда такое время настанет, мы найдем желанную женщину и возьмем ее себе в жены. Поскольку мы не знали, когда учитель отпустит нас, то и не ведали, когда сможем жениться. Поэтому о женитьбе почти не думали.

Так было и со мной до тех пор, пока я не встретил Ревеку. Она была дочерью брата Елеазара, который в Иерусалиме занимался изготовлением шатров. За первые три года пребывания в доме раввина я ни разу не видел эту девушку. Но однажды случилось так, что Руфь, жена Елеазара, захворала и много недель не могла встать с постели. Брат раввина прислал двоих своих дочерей помочь Елеазару, у которого дочерей не было.

Я встретил Ревеку накануне субботы, она с сестрой пришла готовить нам еду на следующий день. Я никогда не забуду тот день.

Мы все рано вернулись из храма вместе с Елеазаром: мы с Саулом и еще четверо мальчиков, живших вместе с нами. Ревека и Рахиль были заняты приготовлением еды, они торопились, дабы управиться к закату. Я тут же поднялся наверх, чтобы умыться и приготовиться к молитве, но заметил, что Саул не последовал за мной. Немного подождав, я спустился вниз и, к своему удивлению, застал его на кухне.

У Ревеки были необычайно рыжие волосы и бледно-зеленые глаза. Никогда не забуду, как она покраснела, когда Саул представил нас друг другу. Рахиль была на четыре года старше и не столь красива. Она поздоровалась со мной и не стала отрываться от работы. Мы с Саулом всячески пытались угодить Ревеке, однако неловкость и неопытность, конечно, заметно сковывала нас. Ей было шестнадцать, на год меньше, чем нам.

Похоже, Елеазар не возражал против того, что мы проявляем внимание к этой девушке. Видно, это даже забавляло его. Ревека осталась с нами на ужин, но затем ей пришлось вернуться в отчий дом, а Рахиль осталась, дабы позаботиться о Руфи.

Елеазар велел мне проводить Ревеку.

Никогда в своей жизни – ни до встречи с ней, ни после – я не чувствовал себя столь неловким и счастливым одновременно. Ревека была восхитительной девушкой. Она была робкой, но милой, мне нравилось, когда она тихо и забавно смеялась. Идя по темным улицам, мы почти не разговаривали, однако наше молчание порождало не робость, а надежду.

Когда мы вошли в дом Ревеки, который был полон детей и света, она представила меня своему отцу, на которого произвело впечатление то обстоятельство, что я изучаю Закон Моисея. Он пригласил меня остаться, но я сказал, что должен вернуться домой, несмотря на то что мне очень не хотелось уходить от Ревеки. Однако нельзя было пропустить вечерние занятия у Елеазара.

Рахиль пробыла у нас все время, пока болела Руфь. Потом я видел Ревеку не один раз.

8

Бен тут же вошел в ванную и обдал лицо ледяной водой. Вытерев его насухо грубым полотенцем, он вернулся в кабинет и взглянул на часы. Половина седьмого. Солнце уже полчаса как взошло.

В кабинете царил полный хаос. Переводя всю ночь, он завалил стол всеми справочниками, какие у него были, потел над каждым словом и буквой Давида, все проверял и перепроверял. Когда он закончил работу, всюду валялись книги, бумаги, рассыпался пепел от табака.

Потирая затекшие мышцы рук, он, прихрамывая, пошел на кухню приготовить растворимого кофе и, проходя через гостиную, заметил, что пишущая машинка снова положена в ящик, который венчает аккуратная стопка бумаг. Лишь его записная книжка и безупречно отпечатанный экземпляр свидетельствовали о том, что здесь работала Джуди Голден.

Он поглядел в окно на пасмурное небо. На тротуарах еще не высохла вода, деревья мерцали после дождя. Когда же она ушла? Когда же она успела тихо закончить работу и выйти на цыпочках, не вымолвив ни слова?

Бен вошел на кухню. Две чашки и тарелки, которые оставались здесь вчера вечером, были вымыты и убраны. Остатки пирога были аккуратно завернуты в целлофановую бумагу и лежали на полке в холодильнике.

Бен не заметил, как она ушла.

Через полчаса, когда он сидел на диване и пил кофе среди разбросанных повсюду листков перевода свитка номер пять, неожиданно позвонили в дверь. Улыбаясь, он встал и подумал: «Что ж, мисс Голден, вы вернулись сказать мне, какой я негодный хозяин и невнимательный работодатель. Сколько я должен за работу? Я заплачу вам в два раза больше».

К его удивлению, это была не Джуди.

– Энджи! – воскликнул он.

– Привет, любимый. – Она вошла, чмокнула его в щеку и подняла нос кверху. – Неужели я слышу запах кофе?

– Это растворимый кофе, – смущенно ответил он.

– Мне подойдет. – Энджи повернулась к нему, у нее было довольное лицо, глаза радостно светились.

– Эй, ты ведь еще не побрился. Я пришла слишком рано?

– Для чего?

Она рассмеялась:

– Ты шутишь в такую рань! Знаешь, я пыталась дозвониться до тебя перед тем, как выйти из дома. Мне хотелось узнать, встал ли ты, но твой телефон опять оказался занят. Ты трубку снова снял с рычага? Какой же ты скверный мальчишка!

Она направилась к кухне. Смотря на стройную фигуру Энджи, Бен заметил, что она одета в желтые брюки и блузку с цветочным узором. Его осенило.

– Боже мой! – прошептал он. У него окончательно испортилось настроение.

Бен встал в дверях кухни, смотрел, как Энджи готовит кофе, и думал, в какие слова облечь свою следующую фразу. Он сумел лишь вымолвить слово «Энджи»…

Этого было достаточно. Энджи уже собиралась всыпать ложку растворимого кофе в чашку, но остановилась, застыла на секунду, положила банку с кофе и повернулась к нему.

– Что случилось?

– Энджи, я еще не ложился. Я работал всю ночь. Я так и не добрался до постели.

– Почему?

Он рассказал ей, что сосед расписался за получение свитка, но принес его не сразу. Лицо Энджи выражало безразличие, голос прозвучал глухо:

– Тогда почему ты мне не позвонил?

Бен совсем растерялся:

– Я сильно волновался. Наверно, я забыл…

Энджи уставилась на пол, она явно боролась со своими чувствами, наконец подняла голову, – в глазах мелькнуло загадочное выражение.

– Ты забыл. Ты все забываешь, когда это касается меня.

– Да, – почти шепотом промолвил он.

– Ладно. – Она начала дрожать всем телом.

– Энджи, я…

– Бен, можешь не верить, но я стараюсь относиться к тебе с пониманием. Видишь, мне это дается нелегко. – Не без усилий она прошла мимо него и, не глядя перед собой, вошла в гостиную. – Бен, раньше такого не бывало, – сказала она натянутым голосом. – Раньше ты всегда, сколь бы важной ни была работа, находил время для меня. Однако сейчас все изменилось. Ты сейчас изменился. Почему твое поведение столь неожиданно стало непредсказуемым?

Он беспомощно протянул руки к ней.

Да, Энджи сейчас размышляет объективно. Бен изменился. Куда-то исчез его ровный, предсказуемый характер, появилась странная нелогичность, он будто не мог сделать выбор среди двух личностей, словно ничего не осознавал и не был хозяином над собой.

Казалось, будто им кто-то манипулировал.

Энджи, прищурившись, смотрела на него. Что здесь еще не так, помимо его странного поведения? Имеются ли физические отклонения? Конечно же, она заметила их раньше, но ей очень хотелось не придавать им значения, не обращать внимания на них. Но на этот раз она решила хорошенько посмотреть на него. На этот раз она изучала Бена другими глазами и видела едва заметные изменения, которые постепенно происходили с ним.

Он вдруг стал носить сандалии. Начал ходить прихрамывая. Говорить высокопарно, словно иностранец, стремящийся изъясняться правильно. Ничего такого с Беном Мессером не случалось до того, как появились эти свитки.

Она подошла к дивану и увидела разбросанные на нем страницы с переводом.

– Это хороший свиток? – тихо спросила она.

– Да. Он очень длинный. Хочешь почитать?

Энджи резко обернулась. Она сердито глядела на него.

– Что в этом Давиде такого особенного, что он значит для тебя больше, чем я?

– Это неправда, Энджи.

– Нет, это правда, Бен! – Она повысила голос. – Из-за него ты забыл про меня! Ты бы предпочел проводить время с ним, а не со мной. – Она перешла на крик. – Какой-то мертвый старик еврей завладел тобой так…

– Боже мой, Энджи! – воскликнул Бен.

– Не говори так! Почему ты произносишь всуе имя того, в кого ты даже не веришь?

– Энджи, ты тоже не веришь в него.

– Откуда ты это знаешь? – Она шагнула к нему. – Откуда ты это знаешь? Ты когда-нибудь спрашивал меня об этом? Мы когда-нибудь разговаривали об Иисусе, Боге или вере?

– Вот тебе на. Нашла время, когда говорить о теологии.

– Почему бы и нет? Другое время тебе тоже не подходит. Ты всегда уходишь от этой темы, будто владеешь монополией над религией. Бен, я ведь знаю, что ты атеист. Но это не означает, что все остальные тоже неверующие.

– Господи помилуй, Энджи. Какое это все имеет отношение к сегодняшнему утру?

Энджи снова посмотрела на диван, и вдруг ее гнев улетучился. На ее лице мелькнуло странное выражение, пока она смотрела на разбросанные повсюду бумаги.

– Не знаю, Бен, – тихо сказала она. – Но тут есть какая-то связь. – Я точно не знаю, что творится, но здесь кроется нечто большее, чем просто археологическая находка. Что-то тут не так. Я даже не могу выразить это словами, но у меня возникло какое-то странное ощущение. Как будто… – Она наконец посмотрела на него. – Как будто Давид бен Иона стал у тебя навязчивой идеей.

Бен растерянно смотрел на Энджи, у него вдруг вырвался нервный смешок.

– Какая нелепая мысль, и ты сама понимаешь это.

– Я не понимаю…

– Послушай, Энджи. – Он снова протянул к ней руки. – Я устал. Я так страшно устал. Давай сегодня больше не будем говорить об этом, хорошо? – Он рассеянно потер правое плечо. – Я не могу ни согнуться, ни разогнуться. Я таскал воду для… я хотел сказать, что мне пришлось ходить в два раза быстрее и таскать в два раза больше… – Бен покачал головой. – Нет, я хотел сказать совсем не то…

– Бен! Что происходит с тобой?

– Черт побери, Энджи, я устал. Вот и все! Я совсем не спал! Я просто хочу остаться один!

– Но как же ты мог совсем забыть обо мне?

«Боже мой, – подумал он, потирая лицо руками. – Я даже не могу припомнить, что было вчера вечером! Я не помню, как ушла Джуди. Я не помню, как переводил свиток. Случился провал в памяти…»

Бен взглянул на нее.

– Извини, – сказал он смиренно.

Энджи отступила на шаг:

– Тогда все в порядке.

Бен протянул руки и хотел подойти к ней.

Но Энджи подняла руку и сказала:

– Нет, Бен. Не на этот раз. Я страшно обиделась. Мне придется все обдумать. Но ответь мне на один вопрос. Ты не собираешься оставить этот свиток в покое хотя бы на один день? Хотя бы на несколько часов?

Бен нахмурился:

– Я не могу, Энджи. Я не могу… бросить его…

– Ты сказал все. Может, я и приползу к тебе на коленях, когда все закончится, и эти рукописи появятся на свет в виде отдельной книги. А до тех пор, надеюсь, вы с Давидом приятно проведете время вместе.

Бен почувствовал, как комната поплыла перед его глазами. В его голове вихрем проносились разные мысли, и он едва расслышал, как Энджи ушла, громко хлопнув дверью. Бен совсем выбился из сил, такой усталости он никогда не испытывал, ночь, проведенная за переводом, полностью лишила его жизненных соков. Он еще долго стоял посреди гостиной после того, как ушла Энджи, и не знал, что делать дальше. Бен чувствовал себя так, будто повис между двумя мирами.

Немного успокоившись, Бен пытался разобраться в своих мыслях и почувствовал, как погружается в жутко подавленное состояние. Все началось под ложечкой – появилось тошнотворное ощущение пустоты и одиночества, оно стало ползти вверх и закончилось приступом печали и депрессии. Он совершенно выбился из сил и хотел лишь одного – лечь спать. Залезть в черную дыру и погрузиться в вечный сон.

Только сейчас было уже светло, почти восемь часов, и с улицы проникал яркий свет. Он методично и плотно задернул шторы и занавески на всех окнах, чтобы не дать яркому свету и назойливой действительности проникнуть в его квартиру, не раздеваясь, тут же рухнул на кровать и погрузился в полное забытье.

Последний сон оказался самым странным. В первом ему снились разные привычные лица – Энджи, Джуди Голден и доктор Уезерби. Действия вихрем следовали одно за другим. Перед его глазами одна за другой возникали искаженные сцены, он видел целый сонм смутных лиц и слышал приглушенные голоса. Однако в конце, ближе к тому времени, когда Бен должен был очнуться, он увидел очень яркий и страшный сон.

Он шел по странной улице в неопределенный час ночи. Не было ни света, ни машин, ни ориентиров, по которым можно было бы определить, где он находится. И дело было не столько в унылом месте, где он оказался, сколько в ледяном страхе, охватившем его разум – он остался совсем один в бескрайнем пространстве, чувствовал себя, как человек, у которого нет ни семьи, ни друзей. Таким вот, совершенно одиноким брел он по незнакомой улице.

Вдруг кто-то появился рядом с ним. Хорошенькая молоденькая девушка с длинными рыжими волосами и зелеными глазами. Ее неожиданное появление не испугало его. Какое-то расстояние оба прошли молча, затем Бен услышал свой голос.

– Где мы? – спросил он.

– В Иерусалиме, – ответила девушка.

– Странно.

– Почему?

– Все получилось не так, как я себе представлял.

Затем, как ни странно, девушка рассмеялась. У нее был высокий, звенящий голос, как у человека, лишившегося разума.

– Давид, – сказала она, – вам не надо представлять Иерусалим!

– Но я не Давид.

– Как глупо! Конечно ты Давид. Кем же еще ты можешь быть?

Не успел Бен ответить, как его охватило странное ощущение. Будто за ним шпионили, следили за каждым его шагом. Страх охватывал его все больше. Девушка, шедшая рядом, представляла угрозу. У нее не было ни имени, ни знакомых черт, однако он боялся ее.

– Как тебя зовут? – спросил он сдавленным голосом.

– Роза, – ответила она и разразилась хохотом.

– Нет! – воскликнул он. – Ты не Роза!

Смех ее оглушал его эхом, со всех сторон сразу.

– Что тут смешного! – закричал он на девушку.

– Мы не одни, – ответила рыжеволосая спутница, продолжая смеяться. – Мы не одни!

Ощущение, что за ним наблюдают, доводило до сумасшествия. Вокруг него царили мрак, холод и запустение. Однако он не сомневался, что чьи-то глаза следят за ним.

– Где? – крикнул он. – Где они?

Девушка, хохоча так, что не могла вымолвить ни слова, указала вниз, на землю.

Бен посмотрел туда. Он стоял босиком на плохо утрамбованной земле. Пока он смотрел, казалось, будто земля пришла в движение. Его охватило жуткое ощущение: земля двигалась и смещалась, будто кто-то собирался выбраться из нее.

– Боже мой, – простонал он, обхватив себя руками. Он дрожал всем телом.

Будто кто-то собирается выбраться из нее.

– Боже милостивый, не может быть! – прошептал он.

Девушка исчезла. Бен в одиночестве стоял на подрагивающем холме земли. Он чувствовал себя так, будто взирал на сотворение мира и балансировал на грани забытья.

Ему не хотелось смотреть вниз. Он знал, что увидит. Он знал, что это до смерти напугает его.

Раскрыв глаза так, что они почти вылезли из орбит, он посмотрел вниз на землю.

Вдруг она разверзлась.

– Боже милостивый! – вскрикнул он и сел прямо. Все тело Бена покрылось потом, смятое покрывало промокло насквозь. Потом пропиталась его одежда и простыни под ним.

У Бена стучали зубы, тело безудержно тряслось.

– Боже мой, Боже мой, – повторял он снова и снова.

В спальне было темно и холодно. Дул ледяной сквозняк. Было слышно, как за занавесками в окна барабанит сильный ноябрьский дождь. Бен быстро включил все освещение и термостат. Судорожными странными движениями он сбросил одежду, нырнул под горячий душ. Тело обожгла мощная струя, Бен отдался ей, пытаясь отделаться от виденного кошмара.

Затем он надел свежую одежду, насухо вытер полотенцем голову и тут же пошел на кухню приготовить кофе. По пути он нажимал на все включатели.

Однако у раковины Бен наконец остановился. Он никак не мог изгнать из памяти кошмар прошлой ночи, видения, которые напугали его почти до смерти. Все передвижения, работа, свет и кофе не помогут ему избавиться от виденной сцены. Теперь она стала явью. Многие годы Бену удавалось загнать ее в подсознание, спрятать под множеством слоев жизни. Он не вспоминал ее шестнадцать лет, но вспомнил сейчас – эту сцену вызвал кошмар, – а теперь от нее уже не было никакого спасения.

Бен закрыл лицо руками и заплакал. Медленно, будто с огромного расстояния, до его ушей постепенно долетел голос матери:

«Бенджамен Мессер, сегодня тебе исполнилось тринадцать лет. Теперь ты стал мужчиной. Твой долг стать таким сыном, какого хотел вырастить отец, ибо он умер, оберегая тебя. Бенджамен, я так и не рассказала, как умер твой отец. Я говорила лишь, что его убили немецкие выродки. Теперь ты должен узнать все».

Бен стоял на кухне у раковины, переживая сцену двадцатилетней давности, на его руку упала слеза. То же горе, та же боль, что и тогда, сдавили несчастного. «Бенджамен, – серьезно говорила Роза Мессер. – Ты должен знать, что твоего отца убили нацисты. Ты должен знать, что он умер, защищая Сион[27] для евреев, где бы они ни жили. Он не шел на заклание, словно ягненок, как это было в Аушвице,[28] а боролся, точно лев Бога. Бенджамен, я видела, стоя за оградой, как немецкие звери вывели твоего отца из барака, раздели догола и заставили рыть яму лопатой. Бенджамен, затем немецкие звери бросили твоего отца в эту яму и сожгли заживо».

Бен знал, что давно не ел, но теперь мысль о пище показалась ему отвратительной. Он заставил себя выпить две чашки кофе со сливками и сахаром и почувствовал себя лучше.

Кошмар сильно подействовал на него. Теперь Бен все пережил снова, вспомнил, что двадцать два года назад, когда мать впервые рассказала правду о смерти отца, ему начали сниться эти кошмары. Видения не всегда были одинаковыми – настойчиво повторялась лишь одна деталь – ощущение, будто что-то шевелится под ногами. Бен несколько раз просыпался в слезах и в холодном поту, а однажды даже кричал во сне. Не только смерть отца превратила детство Бена в кошмар, но и другие рассказы Розы о том, что она пережила в концентрационном лагере. Она считала своим долгом рассказать их своему ребенку. Теперь все это не давало Бену покоя. Он слушал ее рассказы долгими вечерами, представлял творимые в лагере зверства, видел, как мать часами плачет. Все это сделало детство Бена Мессера несчастливым, и он жалел о том, что родился евреем.

Он вспоминал отца и Майданек, когда в последний раз разговаривал с Соломоном Лейбовицем. Тогда ему было девятнадцать лет, тогда он плакал в последний раз.

Бен потянулся к разбросанным страницам перевода и хотел собрать их вместе.

Ему было больно расставаться с Лейбовицем, ибо Соломон был единственной радостью его детства. Он любил своего друга, доверял ему и полагался на него. Однако Бен в то же время понимал, что настало время покинуть места детства и начать другую жизнь в новой обстановке. Старые улицы Бруклина навевали слишком много воспоминаний. Пришлось бежать с этого места.

Перевод свитка номер пять занял много времени – пока это был самый длинный свиток, к тому же не очень аккуратно написанный. Некоторые строчки стерлись. Одни слова были написаны поверх других. Поля оказались исписаны пометками, вторгавшимися в основной текст. Местами почерк становился совсем неразборчивым.

Бен взглянул на телефон, потом на часы. Была половина седьмого. Ему хотелось узнать, дома ли Джуди Голден.

Джуди снова промокла, но все равно улыбалась до ушей.

– Мне это полезно, – сказала она, развешивая свитер, чтобы он просох. – Я могла поставить машину и ближе к дому, но так славно прогуляться под дождем!

На Джуди снова были джинсы и футболка, волосы промокли и прилипли к голове, придавая ей вид кошки, выбравшейся из воды.

– Спасибо, что все бросили и зашли ко мне, – сказал Бен.

– Мне ничего не надо было бросать. Мне не терпится прочитать свиток. И вы говорите, что этот – самый длинный?

Они вошли в гостиную, там было светло и тепло. В такой дождливый вечер здесь было очень уютно.

– На этот раз я приготовил настоящий кофе, – сказал Бен, направляясь к кухне. Джуди опустилась на мягкий диван, сбросила свои ботинки, подтянула колени к подбородку и руками обхватила ноги. Квартира Бена Мессера казалась уютной, совсем не такой, как ее жилище, в котором не было ни порядка, ни чистоты, а кругом носилась огромная собака. К тому же она дышала ртом. По обе стороны жилища Джуди располагались шумные соседи, а этажом выше обитало чудовище в десять футов. Она почти не знала, что такое мир и покой, которыми счастливый Бен наслаждался в полной мере.

Бен вернулся с кофейником, поставил его на низкий столик. Сев рядом с ней, он указал на стопку бумаг, лежавшую рядом с подносом, и сказал:

– Пятый свиток. Во всем своем нечитабельном великолепии.

Джуди улыбнулась:

– Знаете, уходя вчера вечером, я остановилась у дверей вашего кабинета и смотрела, как вы работаете. На это стоило посмотреть – вы были сама сосредоточенность! Я несколько раз откашлялась, но вы даже ничего не услышали. Ваша рука писала со скоростью сто миль в час! Должно быть, свиток целиком захватил вас.

– Почитайте его сами.

Джуди взяла чашку с кофе в руку, положила бумаги на колени и начала читать пятый свиток.

Долгое время тишину нарушал лишь проливной дождь, барабанивший в окна. Было слышно, как включается и выключается обогреватель – термостат поддерживал постоянную температуру. Пока Джуди читала перевод свитка, слышалось ее тихое и спокойное дыхание.

Бен сидел рядом с ней и рассеянно гладил Поппею Сабину, которая устроилась у него на коленях. Бен не мог оторвать глаз от лица Джуди и думал о ней, о том, почему он позвал ее.

Пока ее большие карие глаза медленно пробегали строчки перевода, Бен с радостью догадался, что она переживает давно минувший день в древнем Иерусалиме. Он задался вопросом: «Неужели только ради этого мне необходимо ее присутствие? Чтобы она разделила переживания Давида?»

В теплой и тихой квартире, пока осенний дождь неустанно барабанил в окна, Бен на шаг приблизился к пониманию того, зачем ему здесь нужна Джуди. В тепле и тишине мысли Бена уносились куда-то вместе со звуками ноябрьского дождя. Ему показалось, что в глубинах подсознания раздался тихий голос. Он прошептал: «Джуди здесь, потому что Давид хочет, чтобы она была здесь».

Когда Джуди дочитала до конца, она не шевельнулась, а продолжала смотреть на последнюю, только что прочитанную строчку. Левой рукой она почти у самых губ держала чашку с остывшим кофе и совсем забыла про нее. Рядом с ней сидел Бен, он еле дышал и витал в каких-то только ему видных сумерках.

Наконец она нарушила молчание.

– Как прекрасно, – прошептала девушка.

Бен посмотрел в ее сторону, пытаясь сосредоточиться. О чем он только что думал? Что-то о Давиде… Бен покачал головой и уже отчетливо разглядел Джуди. Его мысли начали блуждать. Он не мог вспомнить, о чем думал. Что-то о Давиде…

Мысли ускользали.

Бен откашлялся:

– Да, свиток замечателен. Знаете, у меня появляется какое-то странное ощущение, когда я читаю слова Давида. Кажется, будто… он разговаривает непосредственно со мной. Вы понимаете, что я имею в виду? Такое ощущение, будто он в любую минуту скажет: «Так вот, Бен…»

– Наверно, вы чувствуете некое родство с ним. У вас есть нечто общее. Тот же возраст, вы оба евреи, знатоки Закона Моисея…

Но сознание Бена уже не воспринимало ее голос. Его взор блуждал по стенам и застыл на акварели пирамид на фоне Нила. Голос Джуди вытеснил другой, он доносился издалека и говорил: «Бенджи, твой отец всегда говорил, что Господь знает путь праведных, а путь неправедных погибнет».

Иона Мессер. Иона бен Иезекииль.

Тут он представил Саула, такого крепкого и сильного, рядом с нежным поэтическим Давидом. Он представил Соломона Лейбовица, который расквасил носы польским забиякам.

«Неужели все это совпадение? – растерянно подумал он. – Я ничего не понимаю, Это выше моих сил…»

Тут снова прорезался голос Джуди.

– Уверена, в Давиде вы видите много своих черт, вот почему его слова столь важны для вас.

Бен смотрел на нее, сощурившись, и пытался сфокусировать взгляд на ее лице. Ему в голову пришла другая мысль… странная… неуловимая… В Давиде я вижу многие свои черты. Что это значит? Что это все означает? Эти совпадения… Давид разговаривает со мной…

Джуди наклонилась вперед, чтобы поставить свою чашку на стеклянную поверхность столика, и это движение, сопряженный с ним шорох вывели Бена из мечтательного состояния. Он опять покачал головой. Странные мысли. «Представить не могу, откуда они появились. Наверно, здесь слишком жарко. Может, я проголодался».

– Перекусить не хотите? – раздался голос Бена, испугавший его самого.

– Нет, спасибо. Мы с Бруно успели перекусить до того, как вы позвонили. – Отличный кофе, спасибо.

Они сидели и прислушивались к тихому стуку дождя и окно за их спинами, представляя замерзшие оголенные деревья и блестевшие от воды тротуары. Тут Джуди как бы невзначай спросила:

– Почему вы стали палеографом?

– Что?

– Почему вы стали палеографом?

– Почему? Ну… – Он нахмурился и думал, что ответить. – Прежде мне никто не задавал такого вопроса. По правде говоря, я и сам не знаю. Наверно, меня это просто интересовало.

– Всю жизнь?

– Насколько я себя помню. Еще мальчиком меня привлекали древние манускрипты. – Бен взял свою чашку и громко отхлебнул глоток кофе. Он сказал правду. Никто раньше ему такого вопроса не задавал, и, следовательно, он и не задумывался над этим. Теперь Бен погрузился в размышления и никак не мог понять, почему он занялся палеографией. – Видно, я просто влюбился в нее.

– Интересно. Но вы должны обладать терпением, какого у меня нет. В детстве вам основательно пришлось изучать религию?

– Да.

– Мне не приходилось. Мои родители следовали традиционному иудаизму. И даже при этом они не очень соблюдали законы. Я даже не помню, знала ли я тогда разницу между Иом-кипур[29] и Рош Га-Шана.[30] – Она отпила глоток кофе и раздумывала над тем, что собиралась сказать. – Вы были очень маленьким, когда покинули Германию?

– Мне было десять лет.

Она смотрела на него большими глазами столь выразительно, неотразимо, что Бен понял, о чем она думает. Джуди думала над тем, что он ни с кем не обсуждал. Он не обсуждал это даже с Энджи и понял, что близко подошел к опасной черте и вот-вот заговорит на эту тему.

– У вас есть братья и сестры?

– Нет.

– Вам везет. Я была лишь одной из пятерых детей. Трое братьев, одна сестра и я где-то посреди них. Боже, какой это был сумасшедший дом! Мой отец работал портным, у него было свое ателье, что позволяло нам жить относительно безбедно. Рахиль, моя маленькая сестренка, все еще живет с родителями. Остальные дети обзавелись семьями. Знаете, – она тихо рассмеялась, – мне так часто хотелось быть единственным ребенком. Вы счастливчик.

– Как сказать, не знаю, – холодно ответил он. Как часто он еще мальчиком жалел, что у него нет братьев и сестер! – Вообще-то у меня был старший брат. Но он умер до того, как я успел узнать его.

– Как жаль. Вы много помните о Германии?

Взгляд Бена застыл на Джуди. Странно, но ему было приятно разговаривать с ней. Он понимал, что его вызывают на откровенность, – как только Джуди расскажет о своем прошлом, ему будет легче поведать о собственном.

– Вам хочется узнать, что означало быть евреем к Германии во время войны, – наконец сказал он.

– Да.

Бен задумчиво посмотрел на свои руки. «Похоже, сегодня первый день, когда придется выдать тщательно скрываемую тайну, – подумал он. – Сначала Энджи, затем кошмар, а теперь еще вот это. Одно откровение за другим».

– Знаете, я ни с кем не разговаривал о том периоде в моей жизни. Даже моя невеста не очень много знает о моей жизни до двадцатилетнего возраста, и она вполне довольна этим. Почему это вас так интересует?

– Наверно, такова уж моя натура. Мне нравится больше узнать о людях. Что ими движет. Что заставляет еврея перестать быть евреем.

– Откуда вы знаете, что я был евреем?

– Вы говорили, что в детстве соблюдали религиозные предписания.

– Да… Я действительно так говорил. Верно? Хорошо, пусть будет по-вашему. Я действительно отказался от иудаизма. Я не родился с ним и отошел от него, как и вы. Когда-то я соблюдал все предписания, затем сознательно отказался от них. В действительности дело было не только в этом. Я убежал от него, громко хлопнув дверью. Вы довольны?

Джуди пожала плечами:

– Ваше поведение не очень достойно человека, изучавшего религию.

– Я и не говорил, что оно достойно. Как бы то ни было… – Он отвел взгляд от Джуди и говорил, не смотря на нее. – Может, мне не суждено было стать евреем. Бог знает, в детстве я усердно изучал его законы. Иврит для меня был столь же естественным языком, что и идиш. Я ходил в ортодоксальную школу, каждую субботу посещал синагогу. Но когда мне исполнилось девятнадцать лет, я решил, что это не для меня. Поэтому я все бросил.

– Вы теперь атеист?

Снова ее вопрос застал его врасплох.

– Ну и ну, вы отнюдь не стесняетесь задавать личные вопросы? А вы атеистка?

– Отнюдь нет. Я верю в иудаизм по-своему.

– Это иудаизм по расчету.

– Как вам угодно.

– Да, я атеист. Это вас удивляет?

– В некотором смысле. Кажется странным, что человек посвящает жизнь изучению религиозного Писания, а сам в него не верит.

– Боже милостивый, Джуди, ведь для того, чтобы изучать энтомологию, не надо быть стрекозой!

Она рассмеялась:

– Это правда. Однако могу спорить, что вы знаете Тору лучше любого раввина.

Его брови взметнулись вверх. Гораздо раньше, еще в далеком прошлом, кто-то сказал то же самое. Сейчас он не мог вспомнить, кто сказал это, однако его мозг среагировал точно так же. Как и тогда, Бен сейчас поймал себя на том, что погрузился в размышления: довольно странно, что я, наверно, знаю о Торе и иудаизме больше, чем местный раввин, но все же налицо огромная разница.

Что же все-таки религия за явление? Это нечто большее, чем знание, нечто большее, чем запоминание. Быть знатоком религии еще мало. Смысл религии в том, что человек ощущает что-то.

И это чувство, обычно называемое верой, в Бене отсутствовало.

– Почему выбор пал на атеизм? – услышал он вопрос Джуди. – Почему не дать христианству шанс? Или выбрать дзен-буддизм?[31]

– Я отверг не иудаизм, я отверг Бога. Есть люди, которым религия не нужна. Видите ли, она не всем приносит душевный покой. Есть люди, которым она приносит горе.

– Да, мне кажется… – Ее взор снова упал на стопку бумаг, лежавших у нее на коленях. – Интересно, как все обернется для Давида. Как вы думаете, он стал знаменитым раввином? Может, даже членом синедриона?

Бен тоже уставился на листы бумаги с переводом. Он вообразил семнадцатилетнего жителя Иудеи с черными вьющимися волосами, ниспадавшими на плечи, и задумчивыми глазами пророка.

«Давид, Давид, – подумал Бен. – Что именно ты собираешься сказать мне? Какое ужасное деяние обнаружится, в котором тебе хватит смелости исповедаться, затем спрятать в кувшинах и оберегать их силой проклятия?

А это проклятие… – У Бена затуманились глаза. – Разве возможно, что оно еще не потеряло свою силу? Неужели оно падет на меня? Может, поэтому мне снятся кошмары? Не поэтому ли я потерял сон? Не поэтому ли я ссорюсь с Энджи? И почему я считаю, что Давид распоряжается моей жизнью? Неужели возможно, чтобы проклятие Моисея продолжало действовать?»

– Доктор Мессер?

Он посмотрел на Джуди. Она еще говорила, а он ничего не слышал.

– Уже поздно, мне пора садиться за пишущую машинку.

«Почему мне в голову лезут такие странные вещи? Почему я думаю о том, что мне никогда не приходило в голову? Будто кто-то внедряет эти мысли в мое сознание?..»

– Да, пора печатать.

Они встали одновременно и начали разминать ноги. Бен взглянул на часы и поразился, заметив, как уже поздно. Куда подевалось это время?

Джуди печатала до поздней ночи, часто делая пятиминутные перерывы. Бен в это время сидел в своем темном кабинете. Стук клавиш мешал ему не так, как паузы. Один раз, когда ему даже показалось, будто она совсем прекратила печатать, он встал и выглянул из кабинета. Джуди сидела за пишущей машинкой, подперев подбородок руками, и смотрела куда-то вдаль. Спустя минуту она, словно опомнившись, снова приступила к работе.

Бен откинулся на спинку стула и сложил руки за голову. Он мысленно вернулся к эпизодам, описанным в пятом свитке, некоторое время провел вместе с Ревекой, представил уроки на портике храма и то, как Давид впервые написал отцу, и дивился тому, откуда Елеазару стало известно, что он таскал воду для вдовы. То были счастливые дни, когда он жил в Иерусалиме в доме раввина. Бен жалел о том, что не может вернуться в прошлое. То были приятные воспоминания…

– Доктор Мессер?

Он опустил руки и сел прямо.

– Да?

– Я все напечатала.

– Отлично. – Бен встал. – Знаете что? Я вдруг проголодался. Вы любите пиццу?

– Ну, да…

– Послушайте, я выскочу на улицу и куплю пиццу со всеми ингредиентами. Похоже, я не прикасался к пище с тех самых пор… как… даже вспомнить не могу, с каких пор. – Он подошел к платяному шкафу. – Я скоро вернусь, пиццерия почти рядом, на этой же улице. Пиццу там готовят очень быстро. Я обычно хожу туда, когда у меня много работы. И еще я куплю бутылку дешевого вина. Что скажете?

– Просто замечательно.

Когда он ушел, Джуди ходила по квартире и рассматривала предметы искусства, большая часть которых отражала культуру Ближнего Востока: тут были археологические артефакты, сувениры, купленные за время туристических поездок, и дорогие безделушки, какие водятся в состоятельных домах. Пока она стояла перед акварелью с пирамидами на фоне Нила, зазвонил телефон.

Джуди тут же взяла трубку:

– Алло?

На другом конце наступила короткая пауза, затем раздался щелчок – повесили трубку.

Когда Джуди отошла от стола, телефон зазвонил снова. На этот раз она ответила иначе:

– Квартира доктора Мессера, – но тот, кто звонил, снова повесил трубку.

Третьего звонка не последовало. Когда Бен наконец вернулся с вином и пиццей, Джуди сказала ему о звонках, но он лишь пожал плечами:

– Если это важно, позвонят еще раз.

Они разложили картонную бумагу на кофейном столике, принесли из кухни бокалы и салфетки и приступили к трапезе.

– У вас много весьма интересных предметов, – сказала Джуди, слизывая ниточки сыра с пальцев.

– Это трофеи, которые я привез из путешествий.

– Мне нравится та картина вон там.

– Пирамиды? Да, это одна из моих любимых картин. Она навевает воспоминания. – Бен тихо рассмеялся. – Знаете, погонщики верблюдов у пирамид проделывают с туристами следующий трюк. Один из аттракционов – поездка на верблюде вокруг пирамид. Стоит всего пять пиастров. Однако пока вы скачете верхом на этом несносном животном, погонщик начинает гнуть трогательную историю о том, как вы ему понравились и ему хотелось бы в качестве подарка разрешить вам совершить еще один круг. Никто не умеет так подмазываться, как араб, и вы, естественно, соглашаетесь. Погонщик едет рядом, пока верблюд, качаясь, уводит вас в пустыню, да так далеко, что вас никто не слышит, а люди у пирамид кажутся муравьями. Тут погонщик обращается к вам, пока вы сидите верхом на его капризном верблюде, и сообщает, что обратный путь обойдется вам в пять долларов.

– Вы шутите! С вами такое произошло?

– Разумеется. И мне пришлось заплатить ему, иначе его бестия могла бы затоптать меня. А возвращаться по песчаным дюнам далековато.

– Ему это сошло с рук?

– Не совсем. Как только мы вернулись, я разыскал полицейского и сообщил ему о том, что произошло. Он тут же исполнил свой долг и заставил погонщика вернуть мне деньги. В Египте повсюду можно найти полицейских, которые следят за тем, чтобы не обижали туристов. Иногда они оказываются весьма полезными.

– Я завидую вам. Самой далекой точкой к востоку для меня стал Бруклин, куда я ездила в прошлом году. Вы бывали там?

– Можно сказать, что бывал. Я там вырос.

– Вы шутите. А где же ваш бруклинский акцент?

– Я очень долго избавлялся от него.

– У вас произношение жителя Калифорнии.

– Спасибо.

– Почему вы уехали? Бруклин вам не понравился?

Бен поставил бокал на стол, вытер лицо и руки свежей салфеткой. Он уже наелся, а вино подействовало. Бен откинулся на спинку стула и посмотрел прямо перед собой.

– Трудно сказать. В некотором смысле Бруклин мне нравится, а в некотором – не нравится.

– Неприятные воспоминания?

– И такое есть. Только часть воспоминаний не доставляет удовольствия. – Бен вспомнил Соломона Лейбовица.

– Там умер ваш брат?

Бен медленно повернул голову и взглянул на Джуди. Мой брат умер в концентрационном лагере в Польше.

– Какой ужас, – едва слышно прошептала она.

Он был еще совсем маленьким и умер от голода. И отец мой тоже умер там.

– Где?

Он закрыл глаза и отвернулся.

– Это место называли Майданеком, оно находилось в Люблине, что тоже в Польше. Там погибло около двадцати пяти тысяч евреев. Двое из них – мой отец и брат.

– А как вам удалось избежать этого? – тихо спросила она.

– Я и сам не знаю. Мой отец откровенно выступал против нацистов и боролся с ними где только мог. Нас предупредили до того, как нацисты пришли в наш дом, и соседи помогли моему отцу увезти меня. Меня взяли в семью, которая сочувствовала нам, а отца с матерью увезли. Та семья не успела спрятать их.

– Что случилось с вашей матерью?

– Она выжила и покинула лагерь, когда пришли советские войска.

– Да… – Джуди тоже поставила бокал на стол и молча вытерла руки салфеткой. Она понимала: признание далось Бену Мессеру нелегко и ему не очень хотелось говорить об этом. Именно поэтому Джуди почувствовала, что на нее легла большая ответственность.

– Во время войны я не потеряла ни одного родственника. Думаю, что она никого не задела – ни кузенов, ни тетей, ни дядей. Я могу лишь сочувствовать вам, насколько это в моих силах.

– Какого черта. Это случилось более тридцати лет назад.

– Но все же…

– Мне было пять лет, когда мать смогла забрать меня. Мы продолжали жить у друзей, которые помогли ей найти работу. Она была отличной швеей и смогла, хотите – верьте, хотите – нет, в те послевоенные годы найти достаточно работы, чтобы сберечь кое-какие деньги. Через пять лет, когда мне стукнуло десять лет, мы уехали в Америку. Мать работала долгие, утомительные часы, чтобы содержать нас. Я помню, как она просиживала днями и ночами за единственной лампой, а у нее лежала куча одежды для переделки. Мать работала умело, добросовестно и недостатка в клиентах у нее не было. Но платили мало, а работать приходилось много и тяжело. Работа состарила ее раньше времени.

Бен снова взглянул на Джуди. Глаза девушки увлажнились.

– И работа, и Майданек.

Джуди молчала, понимая, что открылись незажившие раны. Она сидела тихо, ожидая, когда он продолжит.

– В Майданеке она состарилась и захворала. Когда мы приехали в Америку, ей было тридцать три года, а все думали, что она приходится мне бабушкой. Взрослеть рядом с ней уже само по себе стало испытанием. Она все время без умолку рассказывала о моем отце и брате, часто говорила так, будто они все еще были живы. Нам вдвоем в чужой стране было нелегко. Я думаю, что разговоры о любимом отце и сыне помогали матери не сойти с ума. Она была матерью, любовь которой не знала границ. Она душила меня своей любовью и заботой. Я ни в чем не виню ее. Кроме меня, у нее больше никого не осталось.

Лицо Бена исказила язвительная улыбка.

– Помнится, у меня постоянно развязывались шнурки на ботинках. Но у какого мальчика они не развязывались? Мать ни о чем другом думать уже не могла. Это ее очень расстраивало, и она угрожала пришить шнурки прямо к моим ногам. «Давид, – говаривала она, – если ты зацепишься за эти шнурки и свернешь себе шею, то я останусь совсем одна. Неужели ты не любишь свою мать?» Бедная мать жила в постоянном страхе потерять меня. Удивляюсь, как это она отпускали меня в школу.

Я могу понять ее чувства, – тихо сказала Джуди. Но почему она звала вас Давидом?

– Что? – Он резко поднял голову. – Она не называла меня так. Я – Бенджи. Она звала меня Бенджи.

Девушка откашлялась и отодвинулась к краю дивана.

– Уже поздно, мне пора идти.

– Да, конечно.

Джуди встала и глазами начала искать свою сумку.

– Спасибо за пиццу, – сказала она напряженным голосом. – Вы очень добры.

Бен пошел за ее свитером, который к тому времени высох. Помогая Джуди надеть его, он сказал:

– Я дам вам знать, как только получу шестой свиток.

– Хорошо.

Он открыл платяной шкаф и достал куртку.

– Я провожу вас до машины. Как знать, кто бродит по улицам в этот час.

Они спустились по лестнице, вышли на мокрую улицу, храня угрюмое молчание. Пока они шли, Джуди ногами расшвыривала коричневые листья. Ей казалось, что она провела вместе с Беном Мессером не только один вечер. Стояла легкая дымка. У машины оба остановились и никак не могли распрощаться. Появление Джуди в квартире Бена не стало случайностью: они многое сказали друг другу, обнажили свои чувства. Теперь Джуди знала тайны Бена, в его жизни она перестала быть случайной знакомой.

Ростом он был на голову выше ее, поэтому ему приходилось смотреть сверху вниз, чтобы улыбнуться ей. На его очках собирались капельки воды, затуманивая обзор, но он видел, что она улыбается ему в ответ. Они смотрели друг на друга, и это молчаливое общение имело для них особый смысл.

Наконец она пробормотала: «Спокойной ночи» – и села в машину. Бен отошел, пока она разогревала двигатель, помахал рукой, когда машина тронулась с места.

Наблюдая, как задние фары исчезают в конце темной улицы, Бен пробормотал: «Шалом» – и неторопливо пошел в сторону дома.

9

Бен чувствовал себя ужасно, когда проснулся следующим утром. После того как Джуди ушла, он еще долго не ложился и допил оставшееся в бутылке вино, он закрыл лицо руками и долго плакал. Где-то за полночь ему пришло в голову, что за шестнадцать лет он не пролил ни слезинки, а сегодня плакал уже дважды. Бен погрузился в тревожный сон. Снова ему не давали покоя странные сны. Возникали сценарии, в которых он играл разные роли: сначала он играл сам себя, затем – Давида, затем – покойного отца, затем – погибшего брата. На него нахлынули все более удручающие воспоминания. Чем больше он ворошил прошлое, тем больше наплывало воспоминаний. Вдруг оказалось, что все попытки обуздать и скрыть неприятное прошлое ни к чему не приводят, но по неведомой причине Бен не мог остановить этот поток воспоминаний.

В десять часов он читал лекцию о том, как классический греческий язык может оказаться полезным археологу. Бен демонстрировал слайды и говорил монотонным голосом. Мысли его витали далеко. Он продолжал думать о Давиде, расположившемся у ног Елеазара на портике храма Соломона. Он думал о том, как Давид таскает вдове воду. Об искренней любви Елеазара к младшему ученику, о Ревеке…

Позднее в своем кабинете, закрывшись на замок, Бен размышлял, окутанный облаком дыма, и совсем забыл о времени и нынешних реалиях.

Двадцать один год назад, когда он шлепал по коричневой жидкой грязи Бруклина, дети польских иммигрантов кричали Бену и Соломону: «Мы доберемся до вас, убийцы Иисуса!»

В тот вечер на кухне за скромным ужином Бен спросил мать, что этим хотели сказать польские мальчишки. Роза Мессер отложила в сторону вилку, нож и устало взглянула на сына.

– Бенджамен, гои поклоняются мертвому еврею и утверждают, что мы убили его.

– Где это произошло? В Польше?

Скупая улыбка появилась на сморщенном лице матери.

– Нет, Бенджамен. Евреев в Польше убивали гои. Человек, о котором они говорят, жил много веков назад. Римляне распяли его за то, что он громко выступал против Цезаря. Однако эту историю, – она печально покачала головой, – с годами исказили и виновниками смерти Иисуса сделали евреев.

Бен никогда не слышал эту историю об Иисусе и не мог взять в толк, что в ней такого, раз миллионы христиан верят в это. Роза Мессер знала не очень много и упрощенно понимала события. Поскольку у Бена не было друзей среди неевреев, он стал искать ответа за пределами дома.

– Бенджамен Мессер, ты не должен пятнать себя, прислушиваясь к словам гоев, – говорил один из его учителей в ортодоксальной школе. – Достаточно знать, что они осквернили заветы Авраама и вместо них придумали собственные лживые заветы. С гоями можно бороться, изучая Тору и соблюдая ее законы.

Бен нигде не смог удовлетворить свое горячее желание узнать больше о том Иисусе, которого чтят христиане, поэтому он решил сам прочитать их Писания. Уединившись как можно дальше от еврейских глаз, в поле зрения которых он мог попасть, Бен сидел в публичной библиотеке и читал Новый Завет.

Его учителя и раввины твердили, что Тору можно защитить от гоев, если знать ее наизусть, твердо соблюдать ее законы и не поддаваться заразительному влиянию учения христиан. Но это не удовлетворило Бена. Любопытство толкнуло его на поступок, от которого старейшины пришли бы в ужас. Бен душой чувствовал, что защитить Тору от гоев можно, если знать, что они говорят и во что верят. Врага тоже следует изучать.

Бен, одержимый любопытством и неукротимым желанием понять, что разделило евреев и христиан, одним зимним днем прочитал весь Новый Завет.

В дверь постучали, раздался знакомый голос:

– Доктор Мессер? Вы дома?

Бен вскочил и впустил Джуди Голден.

– Доктор Мессер. Сейчас четверть третьего. Я подумала, что вы можете оказаться здесь…

– Что? – Он посмотрел на часы. – Боже мой, о чем это я думаю?

– Все ждут вас в аудитории…

– Пошли. – Он схватил портфель, и они тут же вышли в коридор.

Рассыпавшись в извинениях перед студентами, Бен как-то нескладно начал читать лекцию. Он был совсем не готов к ней, но природная сообразительность помогла придать ей вид упорядоченного изложения. Его взгляд часто останавливался на Джуди Голден, которая не отрываясь смотрела на него. Говоря, Бен внимательно следил за временем.

Скоро принесут почту. Придет шестой свиток и пролежит на почте, пока он не придет туда с желтеньким листком извещения. И снова с ним заговорит Давид бен Иона.

Давид бен Иона. Вчера Бен видел его во сне. Ему приснилось, что он стал Давидом и вернулся в Иерусалим, где бродит по улицам вместе с Саулом и Ревекой. Ему снились теплые вечера в Магдале, и Роза Мессер жарила рыбу на открытом огне. Во сне у него появилось много братьев, сестер и он наслаждался счастливым детством. Сон о Давиде бен Ионе оказался столь приятным, что, проснувшись этим утром и обнаружив, что это всего лишь сон, Бенджамен был раздосадован.

Наконец лекция завершилась, в течение двух часов молодому ученому никак не удавалось привести свои мысли в порядок. Ему было нелегко, ибо мысли все время возвращались к Давиду, матери или детству в Бруклине. Бену пришлось сильно напрягаться, чтобы не заблудиться в другом времени. И когда лекция все же завершилась, он схватил портфель и выбежал из аудитории раньше, чем студенты успели встать.

Итак, четырнадцатилетний Бенджамен Мессер, стараясь понять, почему гои испытывают к нему ненависть, даже не зная его, прочитал Новый Завет.

Сначала Бен пришел в замешательство, ибо первые четыре части, именуемые Евангелиями, не очень согласуются между собой. Казалось, что между ними много несоответствий. Та часть, которая называлась «Деяния святых апостолов», казалась интересным эпизодом истории. Однако следовавшие затем послания, ведшие к откровениям, не содержали никаких сведений о человеке по имени Иисус. Поэтому Бену пришлось полагаться на четыре Евангелия, но он не смог, хотя искренне пытался, найти в них фундамент одной из величайших религий в мире.

То, что Иисус был хорошим евреем, не вызывало сомнений. Также стало ясно, что он, скорее всего, был раввином. Однако то обстоятельство, что суд над ним происходил по заранее написанному сценарию, было не совсем понятным. Юному Бену показалось, что здесь что-то не так: созыв синедриона ночью, то место, где римский прокуратор обращается к толпе с просьбой вынести приговор, наказание распятием вместо того, чтобы побить камнями до смерти. Он читал и перечитывал эти Евангелия много раз и уже почти знал их наизусть. Бен понимал, что именно они породили антисемитизм среди христиан. Ибо если верить этим книгам, то евреи были виноваты в убийстве своего Христа. А может, все было иначе. Юный Бен инстинктивно почувствовал нелогичность хода суда и вынесения последующего смертного приговора, но он не смог из-за недостатка в знаниях точно определить основные противоречия. Только через много лет, когда Бен учился в колледже, он все же добрался до истины.

В действительности все было очень просто. Евангелия пестрели ошибками и искажениями истины. Сначала возникла проблема синедриона – еврейского высшего суда, якобы созванного ночью. Но в действительности этого не было. Вторая проблема: если еврейские вожди обвинили и осудили Иисуса за богохульство (как это описано в Евангелии от Марка 14:64[32]), тогда его надо было приговорить к смерти забиванием камнями. Третья проблема: казалось, что обвинение Пилата против него носило политический характер и отличалось от обвинения синедриона (Евангелие от Марка 15:1–2). Четвертая проблема: о личности Пилата известно много из описаний древних историков. Однако то обстоятельство, что такой расчетливый и высокомерный человек обратился к толпе евреев, чтобы посоветоваться, какой приговор вынести Иисусу, кажется верхом нелепости. И пятая проблема: распятие являлось исключительно римским видом наказания, которое применяли только римляне за предательство. На виселице над головой Иисуса была прибита табличка с определением его преступления – он был царем евреев. Нет сомнения, что это и было явным предательством.

Итак, возникает вопрос: как же могло случиться, что евреи приговорили Иисуса к смерти?

Еще долго после того, как заглох мотор, Бен продолжал сидеть в своей машине и смотреть в темноту подземного гаража. Если искать решение проблемы в Евангелиях, то его там не найдется, ибо они содержали лишь нелогичные и сбивающие с толку противоречия. Однако ответ можно было легко найти, если рассматривать Евангелия в рамках соответствующих периодов истории.

Евангелие от Марка было написано вскоре после разрушения Иерусалима. В то время в Риме преобладали резкие антиеврейские настроения. Раз никак не удавалось обратить неевреев в новую веру – христианство, раз римский губернатор и убил их мессию, Марк всего лишь снял ответственность с Пилата и переложил ее на евреев. Этот простой выход сделал его Евангелие приемлемым для Рима.

Медленно приближаясь к дому, Бен печально покачал головой. Так кто же убил Иисуса?

К большому потертому конверту, который выпал из его почтового ящика, была прикреплена полоска бумаги, на которой сосед Бена что-то в спешке нацарапал. Почтальон приходил снова с еще одним заказным письмом и уже хотел оставить в почтовом ящике Бена извещение на желтой бумаге, как того случайно заметил сосед. Он снова расписался за получение.

Бен с чувством безграничной благодарности схватил конверт. Он купит соседу самую дорогую бутылку вина, какую удастся найти!

Бен быстро взбежал по лестнице, влетел в квартиру, опустился в кресло и вскрыл конверт. В нем он нашел обычную плохо напечатанную записку от Уезерби и еще один запечатанный конверт – пухлый, должно быть, в нем много фотографий; Бен выбросил записку Уезерби, не читая ее, вскрыл второй конверт и осторожно вытащил фотографии.

Знакомый почерк Давида бен Ионы.

Ревека была робкой и спокойной девочкой, в моем присутствии она часто застенчиво прятала лицо за вуалью. Не знаю, когда я впервые влюбился в нее, но моя любовь постепенно становилась все сильней. Я не знаю, какие чувства Ревека испытывала ко мне, ибо она часто опускала глаза, когда я смотрел на нее. Я считал ее хрупкой, маленькой птичкой, такой изящной и бесценной. У нее были маленькие руки и ноги и крохотные веснушки на лице. Всякий раз, когда я ловил на себе взгляд этих чудесных бледно-зеленых глаз, мне казалось, что я видел в них радость.

Мне следовало быть счастливым оттого, что я люблю нежную Ревеку, однако я таковым не был, ибо мысли о ней мешали мне сосредоточиться на учебе. Елеазар заметил это и дал мне мудрый совет. Но следовать ему было нелегко. Мне было семнадцать лет, и я с радостью взял бы Ревеку в жены. Но что я мог предложить ей?

Я был беден. Поскольку я изучал Тору, то мне приходилось жить скромно и радоваться тому, что мне выпала честь прислуживать раввину. Моя одежда была грубой и простой. Встречая ее, я всякий раз пытался не показывать протертые края плаща или места, которые я заштопал. Похоже, Ревека не обращала внимания на мою бедность, но я все же сомневался, может ли она стать моей невестой при таких обстоятельствах.

Мне предстояло учиться у раввина еще несколько лет, прежде чем я стану сам себе хозяином, и даже тогда, когда я стану знатоком Торы, мне потребуется время, чтобы заработать столь необходимые Ревеке деньги и завоевать уважение.

Я так пишу, мой сын, потому что это имеет прямое отношение к тому, что случилось впоследствии и стало решающим поворотом в моей жизни. Я сам, хотя и невольно, стал причиной следующего события, о котором ты должен знать правду, да и подлинную причину, почему я взялся за эти папирусы.

Но пока я должен рассказать, к чему привели моя бедность и любовь к Ревеке.

Свободное время, которое нам теперь предоставлял Елеазар, мы с Саулом проводили беззаботно. Каждую неделю один день и один вечер мы были свободны от учебы и бродили по улицам Иерусалима, осматривали сады за городскими стенами или ходили в гости к друзьям. Пробиваясь через толпу на рынке, мы чувствовали резкие запахи экзотической пищи, дорогих духов, дубленой кожи и человеческого пота. Мы видели необычные места – рынки невольников, ворота, через которые каждый день приезжали чужестранцы, красивых неевреек в паланкинах, заклинателей змей, уличных музыкантов и римских солдат в красных накидках.

Иерусалим с множеством лиц, голосов и цветов все время привлекал нас. Тем не менее я больше всего думал о Ревеке. Я навещал ее при первой возможности, стараясь не давать повода для сплетен, ибо мы не были обручены. А Елеазар часто говорил мне: «Давид бен Иона, ты не должен допустить, чтобы это страстное увлечение отлучило тебя от Торы. Если ты хоть раз уклонишься от почитания Закона Божьего, если ты отойдешь от него до такой степени, что навлечешь позор на себя, то получится, будто ты плюнул в храме. Ибо знаток Торы стоит выше всех в одном отношении: он живет на этой земле, дабы охранять завет Авраама и следить за тем, чтобы избранный народ не покинул Бога. Если из-за любви к Ревеке ты подведешь людей, то ты подведешь Бога и тебе не будет прощения».

«Но что же мне делать, раввин? Она все время не выходит у меня из головы. А когда я сижу рядом с ней, то чувствую странную слабость в своих чреслах».

Он ответил: «Все Божьи люди не раз в своей жизни испытывают соблазны и должны побороть их. Соблюдать Божий Закон нелегко, и именно поэтому мы стоим выше остальных людей. Смотря на наше поведение, они будут следовать Торе. А Тора должна стоять на первом месте, Давид. Если ты откажешься от нее ради этой девочки, то тебе лучше было не явиться на этот свет».

В моей душе шла борьба. Я не мог пойти на компромисс. Я должен продолжать учебу и забыть о Ревеке. Однако это было выше моих сил. И однажды ночью, мой сын, плоть одержала победу над духом. Мы с Саулом поели оливок в одном из садов за городской стеной у мужчины, который жил один и любил наше общество. Когда солнце начало садиться, этот мужчина попросил нас побыть с ним еще немного, ибо он было одинок, и предложил нам свое лучшее вино. Мы с Саулом пили мало вина, ибо Елеазар постоянно напоминал нам о слабости Ноя. Мы остались, выпили с ним вина, но не собирались долго задерживаться. Однако оказалось, что нам захотелось выпить еще, когда вино разогнало нашу кровь. Мы остались и вкушали вино старого торговца.

Когда мы все же ушли, я уже был навеселе и плохо владел собой. С другой стороны, вино, видно, почти не подействовало на высокого и сильного Саула. Мы пели песни, пока шли по извилистым и узким улочкам Иерусалима и в конце концов случайно набрели на таверну, пользовавшуюся дурной славой. Никто из нас раньше не бывал в подобных местах, и наше любопытство росло, пока мы стояли у входа, смотрели на свет, горевший внутри и прислушивались к радостным голосам. Это Саул предложил войти и посмотреть, что там происходит. Я охотно согласился.

Сначала все удивились, подобных нам здесь не видели – два плохо одетых человека с длинными черными бородами и вьющимися бакенбардами. Неевреи редко видели учеников раввина в своей среде и пригласили нас сесть и поговорить с ними. Они принесли нам кружки, наполненные неразбавленным вином. Сначала мы хотели отказаться от него, но все же выпили. После этого мы начали откровенно глазеть на молоденьких девушек, танцевавших с обнаженной грудью и позволявших незнакомым людям трогать себя. Нас с Саулом это поразило и в то же время зачаровало. В этой битком набитой таверне были погонщики верблюдов, римские солдаты и другие люди, повидавшие мир и многое знавшие. Они рассказывали нам о других народах, живших на краю света, о морских чудовищах и мифических животных, о далеких местах. Мы слушали раскрыв рты.

Я точно не помню, как познакомился с Салмонидесом. Я не мог вспомнить, был ли он с нами все время или подошел позднее. Лишь помню, как я, находясь в состоянии оцепенения, вдруг обнаружил, что он сидит рядом со мной, положив свою длинную белую ладонь на мою руку. У него было странное лицо, по которому трудно определить возраст, седые волосы и бездонные голубые глаза. Он прекрасно говорил на арамейском, будто это был его родной язык.

Должно быть, я горестно поведал о Ревеке и своей бедности, ибо он сказал: «Имеется один верный путь завоевать сердце женщины. – посредством денег. Не стоит бросать учебу, чтобы добиться от нее обещания выйти за тебя замуж. Тебе следует лишь доказать, что ты сможешь хорошо и достойно обеспечить ее после завершения учебы. Тогда она согласится ждать тебя. Я это знаю, ибо женщины везде одинаковы».

Я изо всех сил пытался сосредоточить взгляд на его лице, но у меня из этого ничего не вышло. Сквозь туман я слышал, как Саул смеется вместе с другими мужчинами. Наш стол ломился от вина, сыра и свиных колбасок. Все это было столь вкусно, что я наелся до отвала. Я пил так же много, как и ел, и поэтому обращал мало внимания на свои слова. Наверно, я упомянул Салмонидесу о своих скромных сбережениях, ибо он далее сказал: «Деньги растут так же, как кедры и пальмы. Засей борозду своими шекелями, мой красивый еврей, и ты увидишь, как они дадут всходы в виде множества сестерций».

«Кто ты? – спросил я. – Волшебник?».

«Я торговый посредник из Антиохии, что в Сирии. Через день из Иоппии[33] отчаливает торговый флот курсом на Египет. Там его загрузят огромным количеством зерна для Рима, и если все корабли доберутся до Остии, то прибыли будут велики».

«Чего ты хочешь от меня?»

«Капитану этих кораблей нужны деньги, чтобы выплатить зарплату морякам. За это он поделится своими прибылями. Мой друг, сейчас ты можешь купить долю от будущей прибыли. Дай мне свои деньги, а через полгода ты получишь от меня златые горы».

«А если корабли пойдут на дно?» – спросил я.

«Это риск, которого не избежать ни одному вкладчику. Если корабли пойдут на дно, как иногда бывает, твои деньги пропадут. Если же они довезут зерно до Остии…»

Если бы я был трезвее, мой сын, я бы рассмеялся этому греку в лицо и ушел бы. Но я был пьян. Мне было семнадцать лет, я был пьян и отчаянно желал Ревеку.

Не помню, когда я покинул таверну, но Саул, наверно, не заметил этого, ибо позднее говорил, что не хватился меня. Все же я нашел дорогу к дому Елеазара, спотыкаясь, поднялся в свою комнату и никого не разбудил. Я достал накопленные деньги и, шатаясь, вернулся в таверну. Когда я пришел, грек уже составил какой-то документ в двух экземплярах и, не читая его, я охотно приложил к нему свою печать. Салмонидес забрал мои деньги и взамен оставил листок бумаги.

Больше я ничего о том вечере не помню.

На следующий день Саул сказал мне, что он случайно поднял голову и увидел, что я сплю за столом, за которым остался в одиночестве. Он распрощался с теми, с кем проводил время, отнес меня домой на своих широких плечах и уложил на кровать. Следующий день стал самым плохим в моей жизни.

Позор оказался тяжелей любой ноши, какую я таскал. Я смиренно предстал перед Елеазаром и излил ему свою душу. Пока я говорил, потупив взор, он слушал, не проронив ни слова. Он слушал, пока я рассказывал, как напился у всех на виду, как провел время в обществе нагих девиц и неевреев, пользующихся дурной славой, о том, как без стеснения ел свинину и, наконец, отдал все свои деньги Салмонидесу.

Когда я все рассказал, Елеазар лишь мгновение сидел молча, затем издал такой крик, что я испугался. Он бил себя в грудь, рвал волосы и кричал: «Что же я сделал, чтобы заслужить такое, о боже? Где я совершил ошибку? Разве это не тот мальчик, в которого я вкладывал самые большие надежды, который стал бы моим преемником – самым великим раввином в Иудее? Что же я сделал, чтобы заслужить это, о боже?»

Елеазар упал на колени и всячески демонстрировал, как он несчастлив. В моем проступке он винил себя, утверждал, что был недостаточно хорошим учителем, твердил, что он разочаровал Бога, позволив лучшему ученику сбиться с пути.

Я также плакал вместе с ним до тех пор, пока слезы пропитали мои рукава и иссякли. Из моей груди вырывались лишь рыдания, я посмотрел на Елеазара и по его лицу увидел, какую страшную боль тот испытывает.

«Ты осквернил священный Закон Бога, – мрачно сказал он. – Давид бен Иона, своими деяниями ты плюнул на заветы Авраама и посрамил всех евреев перед Богом. Разве я тебя плохо учил? Как могло случиться, что ты сбился с пути и дал себе опуститься столь низко?»

Саул не напился, отказался от свинины и не отдал деньги греку, но тоже попал в немилость к Елеазару. Однако это было не одно и то же. Елеазар так не гордился Саулом, как мною, он не видел в Сауле ни преемника на столь высокое место, ни продолжателя его традиций. И только поэтому Саула не выгнали из школы.

Со мной поступили иначе. Елеазар смотрел на мои ужасные грехи как на оскорбление, нанесенное ему лично. Я подвел его, я осквернил Закон Бога. Для меня не было прощения.

В тот же день Елеазар прогнал меня подальше от своих глаз и поклялся больше никогда не считать меня своим сыном. Я собрал свои скудные пожитки и покинул дом, не ведая, куда идти или чем заняться.

Когда позади меня захлопнулась дверь дома Елеазара, возникло ощущение, будто сам Господь повернулся ко мне спиной. Оставшись без Елеазара и школы, неся бремя позора, я понимал, что больше не достоин внимания Ревеки, не могу жить среди евреев, и уже собирался наложить на себя руки.

Бен почувствовал что-то на своей щеке и, потерев ее, обнаружил, что это слеза. Слова Давида не оставили его равнодушным, они произвели на него глубокое впечатление и поразили. Будто сопереживая отчаянию древних евреев, Бен чувствовал тошноту и слабость. Он должен перевести до конца. Ему не уйти от чтения последних двух фрагментов шестого свитка. Однако его взор затуманили слезы, из носа потекло. Ему понадобился носовой платок.

Бен встал из-за стола, обернулся и воскликнул:

– Боже милостивый!

В дверях стояла Энджи.

– Привет, Бен, – тихо сказала она.

– Ну и ну! Не подкрадывайся ко мне так! – Он прижал руку к груди.

– Извини. Но я стучалась и стучалась. Твоя машина стоит внизу, и я подумала, что ты дома. Я отперла дверь своим ключом.

– Как давно ты уже стоишь там?

– Довольно долго, я откашлялась несколько раз, но ты не обратил на меня никакого внимания.

– Ну и ну… – повторил он еще раз, качая головой. – Я на время перенесся в Иерусалим… Бен взял лист бумаги, на котором нацарапал свой перевод. – Даже не помню, что писал вот это. Помню только, что был в Иерусалиме…

– Бен.

Он повернулся к ней.

– Бен, где ты был вчера вечером?

– Вчера вечером? – Он потер лицо. Когда это было – вчера вечером? Как давно это было? Сколько дней, недель назад. – Дай сообразить… Вчера вечером. Я был… здесь… А что?

Энджи повернулась и вошла в темную гостиную. Окно не было задернуто занавесками, за ним стояла безлунная ночь, кругом царило холодное безмолвие.

Бен хотел уже пойти за ней, но почувствовал, что его тянет в кабинет и, оглянувшись, увидел под светом лампы непереведенную часть шестого свитка. Внутри себя он ощущал холод и пустоту, слова Давида привели его в уныние. У него не было охоты ссориться с Энджи. Ему надо вернуться в Иерусалим.

– Бен. – Энджи обернулась. – Вчера вечером я тебе звонила, и мне ответил женский голос.

– Что? Это невозможно. Наверно, ты ошиблась номером.

– Женский голос сказал: «Квартира доктора Мессера». Как, по-твоему, сколько докторов Мессеров живет в западном Лос-Анджелесе?

– Энджи, как это глупо… – Он осекся и нахмурился. – Минуточку. Вспомнил. Это была Джуди…

– Джуди!

– Да. Я ходил за пиццей…

– Кто эта Джуди? – Энджи повысила голос.

– Моя студентка Джуди Голден, она пришла сюда кое-что напечатать для меня.

– Как мило.

– Ну перестань же, Энджи. Ревность тебе не к лицу. Она мне кое-что напечатала, вот и все. Я не обязан отчитываться за свои действия ни тебе, ни кому-либо другому.

– Верно, не обязан. – Хотя Бен в темноте и не видел выражения лица Энджи, он мог представить его по тону ее голоса. Она дрожала и пыталась держать себя в руках. Та самая бесстрастная Энджи, всегда владеющим собой.

– Ты явилась сюда ссориться? Я верно понял?

– Бен, я пришла, потому что люблю тебя. Разве ты этого не понимаешь?

– Не надо преувеличивать. Приходит студентка, чтобы напечатать для меня кое-что, и мы уже вынуждены доказывать, что любим друг друга. Боже, Энджи, ты можешь просто поверить мне и больше не говорить об этом?

Неожиданно наступила пауза. Энджи ничего не понимала, она была озадачена. Прежде Бен всегда был таким предсказуемым. Она всегда знала, как он будет реагировать и что скажет. Почему сейчас все изменилось?

– Ты изменился, Бен, – невыразительным голосом сказала она.

– А ты обладаешь даром делать неверные выводы из верных посылок. – Он нервно рассмеялся. – Если кто-то и изменился, куколка, то это ты. Раньше мне никогда не приходилось оправдываться перед тобой. Мне никогда не надо было делать громкие заявления о том, что я люблю тебя. Что на тебя нашло столь неожиданно?

Энджи подошла к нему и очутилась в небольшом пространстве, освещенном лампой из кабинета. Бен заметил ее странный взгляд.

– Вопрос заключается не в том, что на меня нашло, – спокойно сказала она. – Речь идет о том, что нашло на тебя. Или точнее… – Она отвела глаза и уставилась в точку над его плечом. – Точнее… кто вселился в тебя. – Она нахмурилась и между ее бровями появилась едва заметная борозда. – Ты перестал быть самим собой с того времени, как нашли эти свитки. Бен, я знаю тебя почти три года и думаю, что знаю тебя лучше, чем кто-либо. Но последние три дня ты ведешь себя как совершенно чужой человек. Бен, я теряю тебя. Я быстро теряю тебя и не знаю, как вернуть тебя назад.

Видя, что глаза Энджи полны слез, Бен вдруг обнял ее и прижал к себе. В это мгновение его охватил жуткий страх, и он почувствовал себя так, будто стоит на краю огромной черной пропасти. Он посмотрел вниз, но не увидел ничего, кроме бесконечно темной ночи. Прижавшись к Энджи, он чувствовал, будто тонет. Он был человеком, оказавшимся на грани между здравым умом и помешательством, между реальностью и кошмаром. И в то мгновение, когда Бен прижался к Энджи, подчиняясь инстинкту самосохранения, он понимал, что все ближе подходит к этой пропасти.

– Энджи, я не знаю, в чем дело, – торопливо пробормотал он, прижавшись устами к ее надушенным волосам. – Я не могу отказаться от перевода этих свитков… Такое ощущение, будто… Будто…

Она отстранилась и взглянула на него. По ее щекам текли слезы.

– Бен, только не говори это!

– Я вынужден, Энджи. Такое ощущение, будто Давид бен Иона завладевает мною.

– Нет! – воскликнула она. – Ты можешь избавиться от всего этого. Ты можешь, Бен. Позволь мне помочь тебе.

– Энджи, но я этого не хочу. Как ты не понимаешь? С самого начала он постепенно завладевал мной. А теперь я в его власти. Энджи, я не собираюсь бежать от него. Сейчас он уже здесь, и я не могу убежать от него. Я обязан выяснить, что именно он хочет сказать мне.

Черная пропасть уже зияла перед Беном, и он знал: еще мгновение и он бросится в нее.

– Энджи, я больше не собираюсь бороться с ним. Я должен полностью подчиниться Давиду. Ответ кроется в этих свитках, я должен найти его.

Пока Бен погружался в забытье, оставляя действительность далеко позади себя, он услышал голос Энджи, зовущий его издалека:

– Я люблю тебя, Бен. Я люблю тебя так, что готова умереть. Но я теряю тебя и даже не знаю из-за чего. Если бы здесь была замешана другая женщина, вроде той Джуди, я бы знала, как бороться за тебя. Но как я могу бороться с призраком.

Бен отвернулся от нее, чувствуя, что оставшиеся фотографии притягивают его словно магнит. Ему пора возвращаться к Давиду.

– Не оставляй меня, пожалуйста! – кричала Энджи.

Бен был потрясен тем, как ведет себя. Создавалось впечатление, будто он не является хозяином собственного тела. Впервые за время их знакомства Энджи проявила неподдельные чувства. Ее бледные дрожащие губы, глаза, перепачканные тушью, испугали его. Никогда раньше он не видел Энджи в таком состоянии. Он даже не знал, что она способна на такое проявление чувств. И все же она стояла перед ним, умоляла его, была близка к нервному срыву. Это должно было образумить Бена, но ничего подобного не случилось.

– Энджи, я ничего не могу поделать. – Бен услышал свой голос. – Я не способен объяснить, что происходит, но в моей жизни осталось место лишь для свитков. Я должен прочитать слова Давида. Он пытается достучаться до меня.

– Бен, а я пытаюсь достучаться до тебя. Боже мой, что с тобой происходит!

Но Бену пришлось оставить ее. Он покинул Давида бен Иону в тот момент, когда тот был готов наложить на себя руки, погрузился в пучину страданий и отчаяния. Бен должен был вернуться к нему. Его охватывала безудержная жажда прочитать как можно больше из того, что написал Давид. Бен стал пленником воли Давида.

Он снова сел за письменный стол, впился глазами в арамейское письмо и не услышал, как Энджи ушла.

В верхней части следующей фотографии было написано: «Мое горе не выразить словами». Далее Давид описывал свое одиночество и отчаяние, когда он бродил по улицам Иерусалима. У него не было ни друга, ни места, где найти приют, а хуже всего, что Бог покинул его. Когда Бен прочитал слова: «Из-за мимолетной слабости я потерял все, к чему стремился, навлек позор на себя и свою семью, потерял любимую женщину, Бог оставил меня. Найдется ли более жалкое и презренное существо, чем я?» – он опустил голову на руки и заплакал. Он плакал так, будто очутился на улицах Иерусалима один, без семьи и друга. Будто именно он опозорил имя своего отца и настроил против себя тех, кто его любил. Будто Бен Мессер поступил так, что утратил любовь Бога.

У него разрывались сердце и душа, ему стало плохо, холодно и противно. Взвалив на себя горести Давида бен Ионы, Бенджамен Мессер пережил события того ужасного дня, произошедшие две тысячи лет назад.

Но выносить дольше бремя горестей Давида Бен уже не мог, он резко встал и ощупью начал искать телефон, машинально набрал номер и, когда она ответила, сказал не своим голосом:

– Джуди, приезжайте ко мне. Я не могу без вас…

10

Мое горе не выразить словами. Встречалось ли раньше подобное мне жалкое существо, которого стыдились люди. Я повернулся спиной к Торе в миг опьянения и осквернил ее законы. И я заслужил того, чтобы Бог отвернулся от меня. Я бродил по улицам, словно оцепеневший, прижимая к себе небольшой узел со своими скудными пожитками. Я был потрясен и не знал, куда идти. Я не мог еще больше опозорить свою семью, вернувшись в Магдалу, ибо знал, что отец не пустит меня на порог. Я не осмеливался пойти к сестре и навлечь позор на ее домочадцев. У меня не было денег, чтобы остановиться в постоялом дворе или выехать за пределы Иудеи. У меня не было ни навыков, ни ремесла, которые помогли бы заработать на собственное пропитание. Я больше не мог смотреть в лицо милой Ревеке. Хуже всего, что меня оставил Бог. Из-за мимолетной слабости я потерял все, к чему стремился, навлек позор на себя и свою семью, потерял любимую женщину, Бог оставил меня. Найдется ли более жалкое и презренное существо, чем я?

У меня был лишь один выбор из двух возможностей: остаться в городе и просить милостыню или отправиться в сельскую местность в надежде заработать немного хлеба, трудясь на полях. Ни одна из этих возможностей не вселяла радости, и я горестно подумал, что мне лучше было не появиться на этот свет.

Я бродил целый день до самого заката, оказываясь на незнакомых улицах и в кварталах. Когда после захода солнца совсем выбился из сил от хождений, я случайно остановился отдохнуть у колодца, где женщины последний раз в этот день забирали воду. Увидев их, я вспомнил дни, кода наполнял баки Елеазара и в то же время успевал таскать воду в дом вдовы. Шекели, которыми она оплатила мой труд, я так глупо отдал Салмонидесу предыдущим вечером. Эти воспоминания причинили мне нестерпимую боль.

Я сел на край колодца, посмотрел вниз и увидел в темневшей внизу воде выход из своего трудного положения. Умереть ведь так просто, так легко. Поскольку больше не было смысла продолжать жизнь, я найду выход в смерти. Оставалось всего лишь упасть в колодец…

Однако от дальнейшего шага меня остановил голос женщины, оказавшейся рядом. Она уже вытащила воду из колодца и собралась уходить, но задержалась и наблюдала за мной. Она сказала: «Добрый вечер, брат, тебе нездоровится? У тебя усталый вид».

Сначала я оглянулся, чтобы выяснить, с кем она разговаривает и, никого не увидев, с недоумением уставился на нее. Это была пожилая женщина, наверно, старше моей матери, однако очень красивая и хорошо одетая.

Она приблизилась ко мне. «Тебе нездоровится?» – еще раз спросила она.

Я сообразил, что у меня нет причин удивляться тому, что она говорит со мной, ведь откуда же ей знать о моем позоре?

«Мне нездоровится, – ответил я. – И я очень устал».

«Наверно, ты еще и проголодался?» – В ее голосе звучала доброта.

И я сказал ей: «Прежде чем жалеть меня, госпожа, будет справедливо, если я открою тебе, что я опозорен и отвержен собственной семьей. Ни один мужчина не назовет меня другом, ни одна женщина не назовет меня братом».

Но она ответила: «Меня не интересует, что ты сделал, меня волнует лишь то, что ты устал и голоден. В моем доме предостаточно еды и найдется свободная циновка, на которой ты сможешь выспаться. Прошу тебя следовать за мной».

Я возразил второй раз: «Я заклеймен позором, госпожа. Ты введешь в свой дом проклятого человека».

Но она ответила: «Не мне, а Богу судить тебя».

И я возразил третий раз: «Ты привела бы змею в свой дом».

Она улыбнулась и ответила: «Даже змея не охотится на себе подобных».

Я слишком устал, чтобы продолжать спор и, соблазненный предложением еды, последовал за женщиной в ее дом. Там я застал нескольких человек, которые приняли меня как себе равного и разделили хлеб со мной. Это были набожные евреи, одетые в ослепительно белые одежды, с тфилинами на лбах и руках. В тот вечер мне предложили лечь на циновку и оставаться в этом доме столько, сколько я пожелаю. И ни разу, пока я находился среди них, мне не задали ни одного вопроса.

Я пробыл в доме Мириам – так звали эту добрую женщину – недолго, ибо там жили благоговейные люди, они молились до тех пор, пока не грубела кожа на их коленях. А я чувствовал, что мое присутствие порочит их. Ни разу они не спросили о гнусном поступке, который я совершил, и не относились, ко мне как к чужому человеку, а лишь беспокоились о моем здоровье. Когда через два дня я сообщил, что мне пора уходить, они не стали задавать вопросов, а благословили меня и опустили несколько шекелей в мой кошелек.

Вот так у меня появилась возможность начать жизнь заново, ибо в доме Мириам мне больше ни разу не пришла в голову мысль наложить на себя руки. Хотя я никоим образом не считал себя достойным предстать перед лицом Бога или даже жить среди евреев, несколько часов отдыха и хорошая еда придали мне силы и решимость смотреть в неведомое будущее. В тот день, когда я покинул дом Мириам, мне в голову пришла мысль. Я отдал один шекель за лист папируса и отправился на рынок. Здесь я постелил плащ на землю и, сев на него, стал зазывать прохожих, крича, что я умею писать письма. Мне платили жалкие гроши, а сидеть пришлось долгие и напряженные часы, но только так я мог выжить в Иерусалиме после того, как меня изгнали из дома Елеазара. Я потратил шекели Мириам на папирусы, а свое образование использовал для сочинения писем. В конце концов, несколько недель спустя я уже мог снять небольшую комнатку в ближайшем постоялом дворе и питаться один раз в день.

И все же я чувствовал себя несчастным. Я больше не причесывался и носил одежду до тех, пор, пока она не превратилась в лохмотья. Я не мог называть ни одного мужчину своим другом, не мог смотреть в глаза женщине, которую любил. Я завершу свою жизнь на рыночной площади жалким письмовником посреди навоза и мух, забуду, кто я, и стану одним из множества безликих тварей, тоже оставленных Богом.

Однажды, пока я потел на солнце, припекавшем грязь на моем теле, в поле моего зрения попал край знакомого плаща. Подняв голову, я не поверил своим глазам, ибо это был Саул. Он улыбался мне.

«Пожалуйста, уходи», – крикнул я ему и пытался спрятаться от него. Но Саул тут же опустился на колени передо мной и серьезно посмотрел на меня. Он сказал: «Мой дорогой брат, я искал тебя по всему городу. Не было дня, чтобы я не вглядывался в лица встречавшихся мне людей в надежде увидеть моего дорогого Давида. Как мне не хватает тебя!»

Когда он хотел обнять меня, я оттолкнул его и сказал: «Не оскверняй себя моим присутствием. Оставь меня и уходи. Я молился, чтобы ты забыл обо мне, а семья считала бы меня мертвым. Не говори им, Саул, что ты нашел меня!»

Тогда он мрачно произнес: «Воистину они думают, что ты мертв, ибо за три месяца никто не видел и не слышал тебя. Мы не видим тебя на улицах и не встречаем тебя в храме, куда ходим молиться. И сегодня я лишь случайно опустил глаза и узнал своего брата».

«Я не могу пойти в храм, Саул, ибо не желаю осквернить священную землю Бога. Скажи, что мой отец думает обо мне?»

«Давид, он страшно опечален тем, что произошло, и все же он молится каждый день о том, чтобы ты вернулся домой к нему».

По иронии судьбы, не мнение отца легло тяжелым камнем на мое сердце. «А Елеазар?» – спросил я.

«В тот день, когда ты ушел, Елеазар рвал на себе волосы и облачился в траурные одежды. Он не снимает их по сей день, он ни разу не произнес твоего имени. Однако послушай, Давид, сейчас Елеазар молится в два раза чаще, и слышали, как он плачет по ночам. С тех пор как ты ушел, мы живем в доме печали. Давид, я люблю тебя, как брата. Я не могу жить без тебя. Прошу тебя, возвращайся назад».

Однако я знал, что это невозможно, ибо Елеазар был гордым человеком, а я осквернил его Закон.

До того как Саул ушел, я уговорил его дать обещание никому не говорить ни обо мне, ни об этой встрече и никогда не приходить сюда. Он дал мне такое обещание.

Прошел месяц, и ко мне снова пришли. Ревека тоже искала меня по всему городу и нашла среди уличных торговцев, ослов и нищих. Она встала передо мной на колени и умоляла вернуться. Ревека сказала: «Я люблю тебя, Давид бен Иона, и мне больно видеть тебя в таком состоянии. Пойдем ко мне домой, мой отец даст тебе приют».

Однако я знал, что это невозможно, ибо все мои мысли были связаны с Елеазаром, а он оказался гордым человеком, и я осквернил его Закон.

Появление Ревеки, слезы в ее красивых глазах – мое сердце не смогло вынести этого. Я почувствовал себя столь несчастным, что оставил доходное место на рынке и устроился за городскими стенами, где меня нельзя было найти, но где, увы, клиенты встречались так редко.

Однажды, пока я сидел на земле среди жужжавших вокруг меня мух и грыз черствый сыр, передо мной остановился высокий человек в скромной одежде. Он стоял спиной к солнцу, так что я видел лишь его силуэт. Он спросил: «Сколько ты берешь?».

«Шекель за папирус и письмо, господин, и два шекеля за проводника каравана».

«Как далеко ты можешь отправить письмо?» – спросил он.

«Я знаком с людьми, которые держат путь в Дамаск, Александрию и даже Рим. Чтобы отправить письмо еще дальше, например в Таллию или Британию, вам придется найти кого-нибудь другого».

«Мое письмо не придется отправлять так далеко, – сказал он, – к тому же оно очень короткое».

«Все равно оно будет стоить один шекель, господин», – ответил я.

«Пусть так и будет». И он откашлялся, чтобы продиктовать письмо.

Я плюнул на чернильный брусок и потыкал в него кончиком пера. Потом я занес руку над папирусом, готовясь писать.

«Это письмо моему сыну Давиду, который живет в Иерусалиме, – тихо произнес он. – Я хочу сказать ему: «Мой сын, я поступил неверно, я самодовольный и богохульный человек, взявший на себя право судить именем Бога. Не я, а Бог должен был судить тебя, и все же я, поддавшись гордыне, поступил именно так. Я любил тебя больше собственных сыновей, ибо ты был сообразительным и воспылал поразительной любовью к Закону. Я был эгоистичным человеком и думал лишь о том, как ты прославишь мое имя, когда книжником войдешь в храм. Когда ты совершил те грехи, я воспринял их как личное оскорбление, а не оскорбление, нанесенное Богу. Я совершил очень скверный поступок. Я слабый, самодовольный человек и заставил страдать семью из-за своего эгоистичного горя. Из-за своего негодования я вынудил тебя держаться дальше от храма и повернуться спиной к Богу. А теперь, Давид, я прошу тебя вернуться ко мне и простить старого учителя за его гордыню».

Я смотрел на Елеазара раскрыв рот и, растерявшись, не мог вымолвить ни слова. Стоя спиной к солнцу, он казался более худым, чем прежде, и беспомощным. Его голос дрожал, его взор был обращен к небу.

Когда я хотел поцеловать край его одежды, Елеазар наклонился и поднял меня. Мы обнялись как отец с сыном. В моих руках он казался таким хрупким, коротким. Раньше я никогда не обращал внимания на телосложение Елеазара и даже не заметил, что я выше ростом.

«Ты должен пойти в храм вместе со мной, – сказал он, и на его глазах выступили слезы радости. – И снова стать моим учеником».

Но я ответил: «Я вернусь в храм не вместе с тобой, раввин, и не твоим учеником, а как один из паствы. Сделанного не воротишь. В ту несчастную ночь, когда я пал столь низко, у меня открылись глаза и я понял, что не могу быть достойным учеником Торы. Я ел свинину и смотрел на обнаженных девиц. Охваченный жаждой денег, я совсем забыл о Боге и Израиле, и тут ничего не исправишь. Саул хороший ученик, и он любит Тору. Он бы никогда не допустил безрассудства, в какое я впал, ибо он сильней меня. Поставь его, в пример, ибо тогда вы будете достойны друг друга».

Мы долго стояли так и плакали, опустив головы друг другу на плечи. Позднее, когда мы пришли домой, семья и другие ученики очень обрадовались. Когда я надел свежую одежду и омыл ноги всем, кто присутствовал, раввин Елеазар рассказал нам историю о блудном сыне.

На следующий день я встретился с Ревекой.

Бен отворил дверь лишь после того, как Джуди несколько раз громко постучала. Он удивился, когда увидел ее.

– Что-нибудь… стряслось? – спросила она. – Вы здоровы?

– Я… да. Мне хорошо. – Он потер лоб и нахмурился. – Чем могу быть вам полезным?

Джуди была поражена, увидев, как он изможден, как осунулся и устал.

– Час назад вы звонили мне. Вы просили меня приехать.

Он приподнял брови:

– Неужели? – Бен снова потер лоб. – Я просил?..

– Можно я войду?

– Да, конечно! Конечно! – Он отчаянно пытался собраться с мыслями.

Джуди прошла мимо него и затворила дверь. Разве только что сюда не приходила Энджи?

– Который час? – хрипло спросил он.

– Уже десять, доктор Мессер. Я старалась ехать быстрей… – Ее голос угас. Джуди заметила темные круги под его глазами, он был без очков, светлые волосы торчали. – Вы забыли, что звонили мне?

– Я… – Бен потер виски. – Да… теперь вспомнил. Но здесь была Энджи. Нет, подождите, она ведь ушла. Мы поссорились, и она ушла. Но это случилось несколько часов назад! Боже мой.

Бен тут же ушел на кухню, наполнил чайник водой. Чувствуя, что Джуди стоит в дверях и следит за ним, он сказал:

– Даже сказать не могу, как я увлекся последним свитком. Появилось ощущение, будто меня здесь вовсе нет, будто я вернулся на две тысячи лет назад и снова живу жизнью Давида…

– Вы сегодня получили еще один свиток?

Он посмотрел на Джуди. Казалось, что прошло так много времени с тех пор, как он видел ее на занятии. Однако занятие было совсем недавно. С тех пор многое изменилось. Давид терял память и впал в немилость. Он жил как нищий среди черни Иерусалима.

– Да, сегодня я получил шестой свиток…

– Это тот…

Бен взглянул на свои трясущиеся руки:

– Боже, что со мной происходит! Не могу поверить, эти свитки оказывают на меня такое воздействие, что я веду себя так. Боже, мне следует взять себя в руки.

– Почему бы вам не присесть? Я приготовлю кофе. Бен вышел из кухни и отсутствовал несколько минут. Он вернулся, наугад прихватив с собой листы бумаги с переводом, уставился на них и нахмурился.

– Не помню, чтобы я писал это. Помогите мне, Джуди, я не помню, писал ли я это. Однако вот он, окончательно переведенный шестой свиток.

Джуди забрала у него листы бумаги и взглянула на неряшливый почерк. Его можно было разобрать лишь с трудом.

– Я раньше никогда так не увлекался, – продолжил он. – Я был столь поглощен, что не отдавал себе отчет, читаю ли я что-либо. Я действительно жил событиями, о которых читал.

Они взяли кофейник, страницы с переводом, вернулись в гостиную и заняли привычные места на диване. Джуди сбросила туфли и поджала ноги под себя, устраиваясь удобнее и готовясь к длительному и напряженному чтению. Пока она читала, Бен наблюдал за ней. Рядом с ней он чувствовал себя надежней – рядом с Энджи он такого не испытывал. Джуди Голден обладала замечательной способностью чувствовать, что он переживает. А как раз этого Бену не хватало.

Пока она читала, – оба витали где-то между временем и пространством. Наступил момент, когда она оторвалась от действительности, ибо сейчас, пока ее глаза бегали по строчкам, Бен понял, что Джуди уже перенеслась в Иерусалим.

Джуди уронила листы бумаги на колени, уставилась перед собой и прошептала:

– Невероятно… Совершенно невероятно!

Бен осторожно собрал листы бумаги и аккуратно сложил их в стопку на кофейном столике.

– Значит, вы тоже это почувствовали?

Джуди повернулась к нему. Глаза у нее сделались круглыми от видений.

– Да! Как же я могла не чувствовать этого! Такое ощущение, будто две тысячи лет и вовсе не разделяют нас.

– Вы видели Иерусалим? Вы почувствовали Иерусалим?

Глаза Джуди сосредоточились на лице Бенджамена Мессера, и на мгновение в них мелькнула растерянность. Впервые с тех пор, как Джуди стала приходить к Бену, она заметила в нем нечто иное.

– Что вы видите, когда читаете эти слова? – спросила она, пристально наблюдая за его лицом.

– То же самое, что и вы. Оживленные улицы древнего Иерусалима, стены из глиняных кирпичей и высокие здания. На рыночной площади я вижу чужестранцев в цветных одеждах. Изящные улицы, где живут высшие слои римлян, убогие кварталы бедняков. Я слышу гомон множества языков и чувствую запахи тысячи вещей. Я чувствую, как жаркое солнце Иудеи припекает мне шею, я брожу по пыльным закоулкам Иерусалима.

По мере того как Бен говорил, он оживлялся. Его лицо горело, он энергично жестикулировал. Джуди вслушивалась во взволнованный голос Бена и видела, как в его глазах загорается свет. Взгляд его таил нечто новое… какую-то особенность, которую она до сих пор не замечала.

Телодвижениями, выражением лица Бен Мессер напоминал человека, вернувшегося домой после долгого путешествия.

Джуди взяла свою чашку с кофе, прижала к губам и долго не отнимала ее. Аромат горячего напитка согревал ей лицо и наполнял ноздри. Пока она сидела, слушая, как Бен рассказывает об Иерусалиме, и думая о словах Давида бен Ионы, она осознала, что с человеком, сидевшим рядом с ней, произошли определенные перемены.

– О чем вы задумались? – вдруг спросил он.

Да, нет сомнений, он изменился. Его речь уже не такая, как прежде…

– Я представляла картину Иерусалима, которую вы нарисовали. В ваших устах этот город ожил.

– Это заслуга Давида, а не моя. Он пишет так, что я вижу вещи таковыми, каковы они есть на самом деле. – Бен тяжело вздохнул и снова улыбнулся ей. – Знаете, что мне в вас нравится? Вы умеете хорошо слушать. Нет, дело не только в этом. Вы умеете хорошо приспосабливаться к новой обстановке. Похоже, вам все равно, идет разговор или нет. Я мог бы сидеть здесь и молчать, если захотел бы, а вы терпеливо сидели бы рядом со мной. А если бы мне вздумалось поговорить, вы стали бы слушать меня. Знаете, это редкое качество.

Джуди отвела взгляд. Она не привыкла к комплиментам. От них ей становилось не по себе.

Какое-то время Бен рассматривал ее профиль и задавал себе вопрос, не видит ли он ее впервые. Джуди Голден не назовешь хорошенькой девочкой, но у нее было интересное лицо. Большие задумчивые глаза с черными ресницами. Прямой острый нос и маленький рот. Черные волосы были всегда ухожены и блестели. Джуди была спокойной, почти интересной девушкой. И Бен радовался тому, что она сидит рядом.

– Знаете… Мне хотелось бы узнать… – Бен не договорил.

– Что бы вам хотелось узнать?

– Если заглянуть далеко в прошлое, то окажется, что моя семья действительно вышла из племени Бенджаменов. Может быть, как раз название племени, а не имя дяди стало причиной, по которой меня назвали Бенджаменов.

– Возможно. Имена племен продолжают жить в таких фамилиях, как Левайсы, Коэны и Ройбены. Если это так, то вы попали в хорошую компанию. Первый царь Израиля Саул вышел из племени Бенджаменов.

Бен кивнул.

– Саул… – задумчиво произнес он, представляя себе друга Давида. Как похожи их отношения с давней дружбой между ним и Соломоном! Общего было много: Соломон был крупнее маленького Бена, все время улыбался, не знал забот – все это помогало Соломону легко заводить друзей; тот Соломон остался в школе раввина, а Бен покинул ее… – Все так похоже… так похоже… – промолвил Бен.

– Простите?

– Я только что вспомнил друга детства, мальчика по имени Саул Лейбовиц. Наши отношения были очень похожи на дружбу Давида с Соломоном. – Бен вдруг покачал головой. – Нет, я имел в виду Давида и Саула. Соломон был моим другом.

Бен начал рассматривать свои руки. Он размышлял о решении Давида больше не изучать Тору. Он вспомнил последнюю встречу с Соломоном, во время которой говорил о своем желании отойти от ортодоксального направления в иудаизме.

– Знаете, – вслух сказал он, обращаясь сам к себе, – еще в те дни, когда я решил приехать в Калифорнию и поступить в колледж, я все еще хотел остаться евреем. Думаю, в то время я просто вводил себя в заблуждение. Или, возможно, я действительно боялся проявить честность к себе и друзьям. Но я сказал Соломону, что все же останусь евреем, несмотря на то что меня не интересует религиозное образование. Однако это была неправда. Я прикидывался. Оглядываясь назад, я теперь понял, что у меня не было намерения следовать иудаизму. В самом же деле мне хотелось скорее избавиться от него.

Он посмотрел на Джуди затуманенным взором.

– Знаете что? Втайне я всегда радовался, что не похож на еврея.

– Да перестаньте же…

– Это правда. И никто из моих друзей не знает, что я еврей. Это у меня вроде семейной тайны. В чулане спрятан прогнивший, рассыпающийся скелет, который воняет все больше и больше. Боже мой! – Он резко встал и засунул руки в карманы брюк. – Похоже на сумасшествие! Только послушайте, я выкладываю вам самую сокровенную, мрачную тайну. Могу представить себе, что вы должны подумать.

– Нет, не можете, – тихо сказала она.

Бен взглянул на нее. И снова это чувство – необъяснимое желание, чтобы эта девушка была рядом с ним. Это было смутное, мимолетное чувство, он не смог ни объяснить, ни уловить причину его возникновения. Разве он уже не давал себе слово, что не будет говорить ей о следующих свитках? Разве он уже не принял твердого решения не посвящать ее в эти тайны? Теперь он не мог понять, что именно, какое необъяснимое желание взяло верх над его рациональным мышлением и вынуждало все время приглашать ее к себе?

Бен снова покачал головой. Это чувство исчезло до того, как он успел зафиксировать на нем свое внимание. Оно было как-то связано с Давидом…

Бен отошел от нее и большими шагами расхаживал по комнате. Он ходил перед ней, как адвокат перед жюри, его мысли все время перескакивали то на одно, то на другое. Эта быстрая смена настроения была неподвластна ему и непредсказуема. Бен этого не чувствовал, но другие замечали, в том числе и Джуди. Она следила за тем, как его лицо то озабоченно напрягалось, то хмурилось, когда его мысли сосредотачивались на чем-то другом.

В голове Бена происходило что-то новое и отразилось на его лице беспокойством.

– Знаете, мне снятся самые невероятные кошмары с тех пор, как я начал переводить эти свитки. А когда я просыпаюсь, то не владею своими мыслями. – Он застыл на месте и уставился на нее.

Джуди встала и повернулась лицом к нему.

– Быть может, эти свитки вам напоминают о…

– В этом нет никакого сомнения! – выпалил он. – Только представьте себе эти чертовские совпадения!

– Видите ли, бывает…

– Джуди, я понимаю, что это похоже на безумие, но я не могу избавиться от ощущения, что… что… – Он озирался вокруг себя как безумный, скривил губы, собираясь произнести следующее слово.

– Избавиться от какого ощущения? – шепотом спросила она.

Бен прикусил нижнюю губу, словно запрещая себе говорить. Затем он сказал:

– От ощущения, что Давид бен Иона и в самом деле разговаривает со мной.

Глаза Джуди сделались большими.

– Понимаю, это какой-то абсурд, но я верю этому! У меня такое ощущение, что Давид еще жив, что он наблюдает за мной, пока я перевожу.

Бен отвернулся и начал ходить по комнате, словно зверь, угодивший в клетку.

– Хуже всего, что я с этим не могу ничего поделать! Как бы я ни старался, я не могу выбросить Давида из головы. Я ловлю себя на том, что воображаю, о чем он мог бы думать. Я представляю Магдалу, точно вспоминаю собственное детство. Я мечтаю наяву о Ревеке о летнем времени в Иерусалиме. У меня наступают провалы в памяти. Я не помню, переводил ли я свитки. Я часто забываю о том, какое в данный момент время дня.

Вдруг он умолк.

– Вы думаете, что я сумасшедший, правда?

– Нет, я так не думаю.

– Честно?

– Честно.

– Ладно, мне кажется, что эти свитки так или иначе вызывают воспоминания о прошлом. Воспоминания, которые хотелось бы забыть, которые до сих пор удавалось не ворошить. Может быть, даже ощущение вины…

– Вины!

– Вы просили меня говорить честно. Да, вины.

– В чем вы виноваты?

– В полном отрицании прошлого и древнего народа Израиля, В детстве в тебя внедряли ортодоксальный иудаизм, затем ты неожиданно отказываешься от него. Ты зашел так далеко, что почти стал считать евреев не своим народом, а иным видом животных. Ты не задумывался о том, почему тебя всю жизнь тянет переводить древние священные тексты? Ты пытаешься обнаружить собственные истоки. Изучая еврейские рукописи, ты, возможно, хочешь обнаружить утерянные еврейские корни.

– Чепуха!

– Хорошо, но, оставив иудаизм, ты не покинул его целиком, верно? Вместо этого ты подходишь к нему с иного угла. Теперь ты беспристрастный ученый, читаешь древние тексты вместо того, чтобы стать талмудистом. Каким-то уродливым способом ты осуществил ту цель, какую тебе определила мать, – стать раввином. Занимаясь тем, чем ты занимаешься, ты служишь двум господам одновременно – евреям и неевреям.

– Это притянутая за уши идея. Я изучаю древние рукописи, потому что получила хорошую подготовку еще в ортодоксальной еврейской школе. Я могла бы заняться чем-то другим, но тогда я растратила бы приобретенные отличные знания. Вы все еще не ответили на мой вопрос: в чем вы виноваты? Ладно, пусть будет так. Может, виновата ваша мать, а не иудаизм сам по себе.

– Боже, моя мать! Вы представить не можете, каково мне было вынести ее воспитание! Мне каждый день твердили, что евреи самые святые в мире. Что все гои – это зло. Ради всего святого, не одни евреи подвергались гонениям. Не их одних отправляли в концентрационные лагеря. Уничтожали и поляков, и чехов, и других людей, которых немцы считали низшей расой! Какого черта мы должны быть страдающими слугами Бога!

Последние слова Бен выкрикнул так громко, что на его шее и лбу набухли вены. Он неожиданно умолк и, тяжело дыша, уставился на Джуди.

– Извините, – прошептал он.

Он подошел к дивану и устало опустился на него.

– Я никогда так не вел себя. Должно быть, Давид заставил меня излить все свое недовольство. Прошу извинить меня, Джуди.

Она села рядом с ним.

– Все в порядке.

– Нет, не все в порядке. – Бен взял ее за руки и крепко сжал их. – Я приглашаю вас поздно вечером, а затем кричу на вас, как сумасшедший. Правда, я не знаю, что в меня вселилось. Может, я и вправду сумасшедший.

Джуди посмотрела на две пары соединившихся рук, душу ее согрела накатившая волна тепла – незнакомого, неизведанного.

– Я одержим навязчивой идеей, – сказал он. – Я это знаю. Но ничего не могу поделать с этим. Давид не отпустит меня.

Бена снова мучили странные сны и кошмары. Оказавшись во власти сна, он был вынужден стать свидетелем неописуемых ужасов концентрационного лагеря, унизительной смерти собственного отца, пыток, которым подвергали его мать. Всю ночь он страдал за гонения, которым евреи подвергались столетиями. Он видел средневековые массовые убийства и религиозные погромы. Он видел, как убивали евреев в пылу маниакальных приступов христианского рвения.

Однажды он проснулся от бившей его дрожи, его одновременно бросало в жар и в холод. Постельное белье спуталось. Шатаясь, Бен вышел в коридор и включил термостат, затем снова забрался в постель и натянул на себя одеяла. Он обильно потел и дрожал так неистово, что постель тряслась.

– Боже мой, – простонал несчастный. – Что со мной происходит?

Когда Бен снова погрузился в бессознательное состояние, на него обрушились новые кошмары. Он видел, что стоит под виселицей и смотрит на злую толпу, осыпавшую его насмешками. Рядом с ним стоял безликий человек. Он крикнул: «Среди вас есть тот, кто заступится за этого человека?»

Толпа прокричала в ответ: «Кровь его на нас и на детях наших!»

Когда палач накинул петлю ему на шею, Бен закричал: «Нет, нет, вы ошиблись. Все это сочинил Матфей, дабы обратить римлян в христианство. Евреи в этом не виноваты!»

Однако толпа снова прокричала: «Кровь его на нас и на детях наших» – и жестами дала понять, что жаждет его смерти.

Безликий человек прошептал Бену на ухо: «Глава двадцать седьмая, стих двадцать пятый». Затем веревка натянулась, и Бен почувствовал, как платформа уходит из-под ног.

Он вскочил и чуть не закричал. Пот лился с него градом, одеяла промокли насквозь.

– Бесконечные века страданий, – прошептал он в темноту. – И все из-за одной этой строчки. Боже мой, это ведь можно было исправить! – Он закрыл лицо руками и заплакал.

К рассвету Бен совсем измотался и чувствовал себя так, будто не сомкнул глаз. Он хотел привести себя в порядок и подготовиться к наступавшему дню, но воспоминания о ночных кошмарах не выпускали его из своих тисков. Стоя под сильной струей горячего душа, он размышлял о символичном значении своих снов и никак не мог понять, с какой стати они именно сейчас вернулись к нему после столь долгих лет.

Бен не стал убираться в квартире, где царил полный беспорядок, не стал кормить Поппею, требовавшую еды, и в трансе сидел с чашкой прокисшего кофе. Перед его глазами мелькали эпизоды из снов – странно и жутко чередовались сцены смерти, пыток и скотства. Ему становилось дурно, внутренний холод, оцепенение сковывали его. Он чувствовал себя так, будто сам лично за одну ночь испытал боль и унижения каждого еврея за всю историю, насчитывавшую две тысячи лет.

– И все это из-за одной строчки в Библии, – пробормотал он, сидя перед чашкой кофе. – Давид, почему ты так поступаешь со мной? Почему я вынужден так страдать?

Перед его тусклым взором стоял образ Давида бен Ионы – смуглого красивого еврея с серьезными задумчивыми глазами. Он не был сплошным призраком, а туманной, прозрачной фигурой, напоминавшей мираж и пустыне. Бен равнодушно смотрел на него. Говорил без чувства. «Если бы я только знал, почему ты выбрал меня, я, быть может, вынес бы все это. Но я ничего не знаю и, видно, схожу с ума».

Бен медленно встал и прошел в гостиную. Он прилег на диван и сложил руки под голову. Возможно, при дневном свете ему удастся лучше выспаться.

Но выспаться не удалось: снова снились сны. Причем такие яркие, будто все происходило наяву. Бен вернулся в Бруклин вместе с матерью, его рвало в ванной комнате. Мать снова начала рассказывать о концентрационном лагере – она повторяла и повторяла свой рассказ, словно душевнобольная женщина. Она рассказывала о зверствах, о которых четырнадцатилетнему Бену было невмоготу слушать. Эти рассказы уже не в первый раз вызывали у него подобную реакцию. А Роза Мессер все время причитала: «Бенджамен, ради своего бедного покойного отца ты должен стать раввином. Он погиб в борьбе за евреев. Теперь ты должен стать на его место и бороться с гоями».

Бен всегда понимал, что его мать в Майданеке в некоторой степени лишилась рассудка. Он видел, что с каждым годом она все больше теряла душевное равновесие. Но почему ее плач вызывал столь неистовую реакцию, почему Бен открыто стал попрекать мать ее драгоценным иудаизмом, он так и не понял.

– Знаешь, Бенджи, – говорил Соломон Лейбовиц во время их последней встречи, – ты еще не уяснил себе, почему собираешься отказаться от иудаизма.

– Я не говорил, что хочу отказаться от него. Я все равно останусь евреем.

– Но не ортодоксальным, Бенджи. А это значит, что ты совсем не будешь евреем. Ты оставил Тору и синагогу, Бенджи. Я просто не понимаю, почему ты это сделал.

Бен чувствовал, что внутри его гложет странное неверие в свои силы. Как объяснить лучшему другу, дать Соломону понять, что ради того, чтобы уйти от безрадостного прошлого, ему надо оставить иудаизм? Ибо и то и другое для Бена неразрывно переплелось – иудаизм и несчастье.

– Это погубит твою мать, – говорил Соломон.

– Она испытала и более страшное.

– Это правда, Бенджи? Это правда?

Это окончательное расставание с Соломоном стало самым тягостным событием в жизни Бена. А теперь он, лежа на диване, испытывал мучительную боль от непрестанного натиска кошмаров, на него снова хлынули мучительные воспоминания о Розе Мессер и Соломоне Лейбовице.

В последнем сне Бен встретился с Давидом. Этот симпатичный еврей с бородой и в изящных одеждах сказал на арамейском языке: «Ты еврей, Бенджамен Мессер, один из избранных Богом. Ты неверно поступил, бросив свой народ из-за малодушия. Твой отец погиб, борясь за достоинство евреев. А ты бежишь от этого достоинства, будто от чего-то порочного».

– Почему ты преследуешь меня? – воскликнул Бен во сне.

– Я тебя не преследую. Этот ты сам преследуешь себя. Глава двадцать седьмая, стих двадцать пятый.

Бен проснулся, когда зазвонил телефон. Он невнятно буркнул в трубку. Донесся четкий и ясный голос профессора Кокса. Был уже день, а Бен не явился проводить занятие. Это уже третий раз. Что случилось?

Бен слышал, как вполголоса ссылался на болезнь, затем согласился встретиться с профессором в пять часов в его кабинете. Если имеются личные проблемы, если необходимо заменить его другим преподавателем… это очень непохоже на тебя, Бен…

– Да, да. Спасибо. Я приду в пять часов.

Бен повесил трубку и отпрянул от телефона. Мучила головная боль, но еще сильнее заболело в животе. Не обращая внимания на это, он вошел в кухню и стал искать, что бы поесть. Он нашел банку с консервированным супом, вылил его в кастрюлю, поставил ее на плиту и ушел.

Никогда в жизни Бен не чувствовал себя так плохо. Его состояние было хуже физического дискомфорта – тяжело и муторно было на душе. Бен чувствовал себя совсем больным, он заразился жуткими кошмарами, которые только что пережил.

Бен снова тяжело опустился на диван и смотрел перед собой, словно ослепленный. Он невероятно устал. Часы на противоположной стене показывали, что через час принесут почту. Еще один час – и он сможет снова побывать в Иерусалиме, жить жизнью Давида, убежав от настоящего. Придется выдержать мучительный час, пока не принесут следующий свиток. А что, если Уезерби больше ничего не нашел?

Бен протер глаза кулаками. Где-то на прошлой неделе Уезерби утверждал, что найдены еще четыре свитка. Когда это было? Неужели Бен уже прочитал их?

– Боже милостивый, не дай этому произойти, – прошептал он. – Не дай случиться такому, чтобы свитки закончились до того, как я не прочитаю их все. Я должен узнать, что Давид пытается сказать мне. Я хочу знать, почему он выбрал меня.

Час прошел в грезах о древнем Иерусалиме. Закрыв глаза и откинув голову назад, Бен почувствовал, что медленно погружается в другой мир. В западном Лос-Анджелесе шел серый дождь, но в Иерусалиме стояла жара и ярко светило солнце. Улицы покрылись пылью, кругом все время жужжали мухи. Собаки спали под скудной тенью, а попрошаек нигде не было видно. Бен гулял со своим другом Давидом, оба шли к воротам, которые вели в сады за пределами города. Они пойдут по дороге, ведущей к Ветани,[34] перейдут Кедрон[35] и навестят старого торговца на Масличной горе. Возможно, они выпьют вина в тени оливкового дерева и, смеясь, будут коротать часы досуга. Было хорошо провести день вместе с Давидом, и Бену не хотелось, чтобы этот сон наяву закончился.

Но он был вынужден прервать его лишь по одной причине. Скоро придет почтальон.

Бен вдруг оживился, бросился к платяному шкафу и схватил куртку.

– Хорошо, Давид, друг мой. Будем надеяться, что ты не подвел меня.

Он сбежал вниз по лестнице и резко остановился у ряда почтовых ящиков. Быстрый взгляд подсказал, что почту еще не приносили, поэтому он сел на холодную влажную ступеньку и начал ждать.

Минуло пятнадцать минут. Бен сгорал от нетерпения. Он начал ходить взад и вперед по скользкой дорожке, не обращая внимания на мелкий дождь. Чем ближе подходило время доставки, тем невыносимее стало ждать. Пока Бен ходил взад и вперед, сложив руки за спину, он почувствовал, что кто-то стоит рядом с ним.

Это был Давид бен Иона. Он следил за тем, чтобы следующий свиток принесли целым и невредимым.

Когда подошел почтальон, Бен чуть не набросился на него.

– Мессер? Квартира триста два? А ну-ка посмотрим. – Почтальон перебрал стопку, которую держал в замерзших руках. – Наверно, речь идет о чеке. Вы это ждете? Похоже, все, кто околачиваются у почтовых ящиков, ждут чеков. – Он перебрал всю стопку. – Нет. Для Мессера писем нет. Сожалею.

Бен чуть не завопил.

– Оно должно там быть! Посмотрите еще раз. Большой коричневый конверт.

– Послушайте, мистер, вы же сами видите, что его тут нет.

– Боже, он должен быть там! А в вашей сумке? Поищите там!

– Здесь на ваш адрес ничего нет.

– Заказное письмо! – крикнул он. – Заказное письмо!

Почтальон указал одним пальцем.

– Вот как, заказное, говорите. Да. У меня есть одно. Только того парня никогда не бывает дома и за него некому расписаться. Давайте посмотрим… – Он стал рыться в боковом кармане своей кожаной сумки. – Вот оно. Провалиться мне на этом самом месте. Оно точно адресовано вам. Распишитесь здесь, пожалуйста.

Бен взбежал по лестнице, перескакивая то через две, то через три ступеньки, и чуть не ушибся, входя в квартиру. Оказавшись у себя, он прислонился к двери и, тяжело дыша, уставился на конверт. От волнения, радости, дурных предчувствий его била нервная дрожь.

Взглянув на знакомый почерк Уезерби, Бен прошептал:

– Давид. Ах… Давид…

11

Хотя Елеазар настаивал на том, чтобы я жил в его доме, я не мог этого сделать. В этом доме обитали хорошие люди, набожные евреи, а я больше не чувство-бал себя одним из них. Я должен был по-своему примириться с Богом и самостоятельно выбрать себе новый жизненный путь. Когда Елеазар предложил мне пройти обучение в его сыроварне, я отказался. Когда отец просил меня вернуться в Магдалу, приобрести лодку и заняться рыбной ловлей, я отказался.

Однажды я вышел из города и отправился в дом торговца оливками, чье вино пил вместе с Саулом. Я рассказал ему обо всем, что случилось за прошедшие шесть месяцев. И сделал ему предложение. Поскольку он был вдовцом без детей и должен был следить за фруктовым садом, давить масло из оливок, я стану работать на него за плату, которая ниже обычного вознаграждения любого работника. Он обрадовался моему предложению, ибо испытывал ко мне некоторую симпатию и помнил те времена, когда я помогал ему коротать одиночество. Но он не захотел платить мне вознаграждение, полагавшееся рабу. Что сделано, то сделано. Грехи прошлого забыты. Мы не станем оглядываться назад.

Я не без сожаления покинул дом Елеазара и поселился в скромном жилище торговца оливками. Я редко видел Ревеку, но она снилась мне каждую ночь. Однажды, когда мы остались одни, я осмелился взять ее за руки, поклялся ей в своей любви и обещал, что придет день, когда я стану ей достойным мужем. Но до тех пор я должен заслужить доверие Бога и всех людей. Я должен заслужить право снова жить среди евреев.

Я часто встречался с Саулом. Он приходил к прессу для отжима масла, ел сыр и хлеб со мной. Его рассказы о Елеазаре и школе вызывали боль в моем сердце, и казалось, будто мне в грудь вонзили нож. Однако я не хотел, чтобы он молчал, ибо его рассказы служили мне наказанием. Настанет, время, когда Саул получит титул законника и будет ходить среди людей с высоко поднятой головой. И поэтому я завидовал ему, и поэтому я любил его.

Я продолжал относиться к Елеазару как к собственному отцу. Только его одного я любил больше всех, ибо он был мудр, справедлив и милостив. Я изучал Тору самостоятельно, ибо знал, что благодаря Пятикнижию евреи наследовали эту землю. Когда у меня возникали вопросы, я шел в город, сидел у ног Елеазара и слушал его проповеди.

Я испытывал печаль и радость одновременно. Я потел под солнцем в оливковом саду, а ночью ел рыбу и сыр. Вечера стояли теплые и тихие, и мысли мои часто возвращались к милой Ревеке. Возможно, я мог бы довольствоваться таким положением всю оставшуюся жизнь, но этому не суждено было произойти.

Вот что я скажу тебе, мой сын, дабы ты знал, что наши самые великие планы могут легко пойти прахом. Только Бог один определяет нашу судьбу, и она нам неподвластна. Одна пословица гласит, что жизнь подобна реке, она все время в движении, и человек не может опустить свою руку в одну и ту же воду.

И снова моей жизни было суждено измениться. Произошло нечто такое, что стало еще одним шагом навстречу неизбежному часу, о котором я должен тебе рассказать. К преступлению, которое я все же совершил, о котором ты, несомненно, уже слышал, привели изменения в моей жизни. Ни мои намерения, ни сила воли не могли отвратить роковой час.

Моя жизнь изменилась, когда отец отправил меня из Магдалы в Иерусалим учиться, я впал в немилость и был изгнан из школы, следующее происшествие снова отправило меня навстречу судьбе.

Я нес оливковое масло, выжатое на прессе, продавать на рыночной площади. Я стоял у телеги с кувшинами, запряженной пятью ослами, и терпеливо ждал в очереди, которая, неторопливо извиваясь, приближалась к воротам Теннат. Стоя без дела на солнцепеке, я случайно поднял голову и заметил в толпе знакомое лицо.

Это был грек Салмонидес.

В дверь нетерпеливо забарабанили.

– Боже! – крикнул Бен, вскакивая. Он раскрыл дверь. – Джуди!

– Привет, я как раз…

– Рад вас видеть! – Бен схватил ее за руку и затащил в квартиру. – Он нашел Салмонидеса!

– Что?

– Давид нашел Салмонидеса! Идемте, почитаем об этом вместе! – Он потянул Джуди за собой в кабинет и улыбался до ушей. – Вы можете поверить такому? Как, по-вашему, поступит Давид? Надеюсь, он изобьет этого грека до полусмерти!

– Подождите минутку… – Она высвободила руку. Бен остановился, увидев серьезное выражение ее лица. Тут он заметил свернутую газету в ее руке.

– Что это?

– Вы еще не видели этого?

– Не видел этого? Что не видел?

Не без волнения Джуди открыла газету и протянула Бену. Не веря своим глазам, он уставился на первую полосу. Крупный заголовок гласил:

НАЙДЕНЫ СВИТКИ ИИСУСА?

– Что за?.. – Он выхватил газету из рук Джуди. – Свитки Иисуса! Что это, черт подери, за шутка!

– Это не шутка…

– Свитки Иисуса! Свитки Иисуса! Боже милостивый! – Он держал газету на вытянутой руке, уставился на нее, затем опустился на стул. – Найдены Свитки Иисуса! К тому же в конце стоит знак вопроса! Боже мой, какая дешевка!

Под заголовком была помещена фотография, сделанная агентством «Юнайтед пресс интернешнел». На ней – доктор Джон Уезерби у края места раскопок осторожно держит в руках большой кувшин. Текст под фотографией гласил: «Археолог доктор Джон Уезерби из Южной Калифорнии держит кувшин, в котором находился свиток, обнаруженный в Хирбет-Мигдале».

Бен смотрел на газету так, будто в него попала молния. Его взгляд ясно говорил, что он не верит своим глазам.

– Прочтите статью, – сказала Джуди. Она освободила место на столе и уселась на его край. Лицо девушки было бледным и печальным. Ей не хотелось сообщать Бену такое известие.

– Это катастрофа, – пробормотал Бен. – Просто не могу поверить в это!

– Что же, это должно было произойти. Нельзя надеяться, что нечто подобное долго останется тайной.

Бен начал читать статью.

– Только послушайте вот это: «О том, что это открытие значительнее, чем свитки Мертвого моря, сегодня дал понять археолог на месте раскопок. Он сказал: «Вероятно, эта находка окажется важнее свитков Мертвого моря»». – Бен взглянул на Джуди. – Боже, что это за журналистика? – Он стал читать снова. – «Доктор Уезерби воздержался от комментариев относительно содержания свитков, отметив, что текст будет опубликован, когда завершится работа по его переводу. Этими свитками в настоящее время занимаются три эксперта по палеографии в Америке и Британии. Пока можно строить лишь догадки относительно того, что им удалось обнаружить».

Бен бросил газету на пол.

– Строить догадки. Верно. Но подумать только – свитки Иисуса!

– Бен, с таким заголовком легче продать газету…

– Я знаю, что так легче продать газету. Можете мне это не говорить. Именно поэтому заголовок не гласит: «Найдены свитки Давида бен Ионы». Кто слышал о Давиде бен Ионе? Все слышали об Иисусе. Скажите на милость. Вы читали, как они хватаются за такие названия, как Галилея и Магдала? «При жизни Христа». Чем же, черт возьми, так прославился Иисус?

Джуди встревожилась, видя Бена таким расстроенным. Она понимала, какую боль причиняет ему такое продажное отношение, к его драгоценным свиткам. Из Давида бен Ионы делали посмешище в глазах публики. Ее это тоже обидело, но не так сильно.

– Затем они из этого сделают голливудский фильм, – сказал Бен. – Возьмут пару идолов секса на роли Давида и Ревеки. На Медисон-авеню начнут торговать футболками и наклейками для бамперов. Из этого извлекут максимум прибыли. Ах, Джуди… – Бен покачал головой. Казалось, что он заплачет. – Я не могу допустить, чтобы так поступили с Давидом. Его не поймут. Его поймут не так, как мы с вами.

– Я знаю.

Немного успокоившись, Бен поднял газету с пола и стал снова разглядывать ее. Какой постыдный спектакль пресса устроит из этого. Журналисты вцепятся в мельчайшие детали и непомерно раздуют их. На то обстоятельство, что сочинителем свитков был кроткий набожный еврей, который решил лично покаяться перед своим единственным сыном, не обратят ни малейшего внимания. Наоборот, в их сценарии будет фигурировать Галилея, а такие слова, как «Магдала» или «Время Христа» просто выбросят из него.

– Так легче продать газеты, это верно, – печально шептал он. – Наверно, у Уезерби не было иного выбора.

– Я тоже так думаю.

– Взгляните на это. – Он постучал пальцем по газете. – Тут упоминается проклятие. Проклятие Моисея, будто это чертовски смешная штучка. Вот увидите, и завтрашних заголовках будет пестреть слово «проклятие». Им удастся разыскать кого-нибудь, кто ушибся или заболел во время раскопок и объяснить это проклятием. Ах, Давид, как они смеют так поступить с тобой!

Бен устало взглянул на Джуди:

– Я не могу вынести этого. Вчера у меня была ужасная ночь. Самая неприятная в моей жизни. Мне и вправду казалось, будто я умираю.

– Новые кошмары?

Бен согласно кивнул.

Когда Джуди хотела сказать еще что-то, зазвонил телефон. Похоже, Бен ничего не слышал. Когда раздался пятый звонок, Джуди взяла трубку.

Звонил профессор Кокс.

Джуди прикрыла трубку рукой:

– Он говорит, что вы договорились о встрече на пять часов.

Бен взглянул на часы:

– Боже мой. Я не могу уйти. Не сейчас. Слушайте, скажите ему… скажите ему, что в моей семье кто-то умер, я убит горем, меня не будет в городе и меня придется заменить другим преподавателем.

Джуди смотрела на него раскрыв рот.

– Давайте же. Скажите ему так. Скажите: я свяжусь с ним через несколько дней и очень сожалею о том, что случилось.

Джуди ждала, не зная, как поступить. Поскольку у нее не было никакого выбора, Джуди наконец передала профессору Коксу, как могла, слова Бена, повесила трубку и снова уставилась на него.

– Что случилось?

– Ваши занятия…

– Джуди, я не могу пойти на занятия. Не сейчас. Я не могу оставить Давида одного ни на минуту. Давид ходит за мной по пятам, он вселился в меня, он не даст мне передохнуть до тех пор, пока я не прочитаю все, что он написал.

Не говоря ни слова, Бен отвернулся от нее и занялся следующим фрагментом папируса. Когда он стал читать, Джуди пристально рассматривала темные круги под его глазами, глубокие морщины вокруг рта. За последние дни Бен состарился, он очень состарился.

Наконец, после некоторых размышлений, она нежно опустила руку ему на плечо и позвала:

– Бен? – Видно, он не расслышал. – Бен?

– Что такое? – Он поднял голову.

– Когда вы последний раз ели?

– Ел? Не помню. Кажется, совсем недавно. Как раз… в прошлый… прошлый… – Его брови хмуро сдвинулись. – Не помню.

– Тогда нечего удивляться, что вам снятся кошмары. Вы морите себя голодом. Я взгляну, можно ли приготовить для вас что-нибудь на кухне.

– Да, да. Это было бы здорово.

Когда Джуди вышла из кабинета, она почувствовала, что в квартире стало очень тепло. Убавив термостат, девушка заглянула в спальню и увидела, во что он превратил свою постель. К ванной вел след из грязной одежды. В гостиной повсюду валялись страницы с переводом шестого свитка, стояли недопитые чашки с кофе и набитые окурками пепельницы. На кухне было еще хуже. На плите стояла кастрюля с недоваренным и уже остывшим супом.

В одном углу свернулась Поппея Сабина, она смотрела на Джуди сердито и недоверчиво. Кошка скрылась здесь, спасаясь от громкого крика, и хмуро смотрела на пустую тарелку.

Джуди первым делом накормила кошку. Затем вычистила мусорную корзину, в которой лежала гора пепельниц. Затем она хотела приготовить что-нибудь на скорую руку. Но полки шкафов оказались пустыми.

Услышав, как снова зазвонил телефон, Джуди застыла. Телефон звонил три раза, затем слышался приглушенный голос Бена. Вдруг она услышала, что он крикнул: «Оставь меня в покое!» – затем раздался сильный грохот.

Джуди вбежала в кабинет и увидела, что Бен спокойно читает свиток.

Что случилось? – задыхаясь, спросила она.

Ничего.

– Но что тут… – Она все поняла, не договорив до конца. На полу у противоположной стены лежал телефон, который Бен швырнул туда, вырвав провода.

– Больше не придется все время снимать трубку с рычага, – прошептала Джуди, выходя из кабинета, и вернулась на кухню.

Хорошо понимая, что даже самый роскошный пир сейчас не вызовет у Бена аппетита, Джуди решила оставить суп на потом. А тем временем, не желая отвлекать его от седьмого свитка, она занялась уборкой квартиры.

Прошел час, из кабинета не послышалось ни шороха, и Джуди рискнула заглянуть туда. Бен, склонясь над папирусом, правой рукой быстро писал в блокноте, не отрывая глаз от арамейского текста. Но она заметила в его поведении нечто другое, и это зачаровало ее и заставило войти в кабинет. Стоя в нескольких дюймах от него, Джуди смотрела на лицо Бена не отрывая глаз. То, что она увидела, удивило и озадачило ее.

Лицо профессора было напряжено, он сидел в странной позе – в ней было что-то не от мира сего. Казалось, он был прикован к месту подобно человеку, на которого снизошло Божественное откровение. Бледная кожа на лбу напряглась, обнажились голубые вены у висков и на шее. Рот вытянулся в тонкую полоску, губы побледнели. Голубые глаза Бена уставились в одну точку, стали стеклянными, но казалось, что они ярко блестят, будто в них горит огонь. Это были глаза человека, охваченного приступом лихорадки.

Он почти не дышал. Бен застыл. Джуди лишь слышала, как перо скользит по бумаге, пока его рука выводила неразборчивые строки. Он ни разу не взглянул на записную книжку и не отодвинулся от папируса. Это был человек, застывший во времени, попавший в иное измерение, в иной мир. Джуди ничего подобного раньше не видела и застыла, ошеломленная.

Спустя некоторое время – Джуди понятия не имела, как долго она здесь стояла и наблюдала за ним, – она вышла из кабинета и расположилась в гостиной. Поппея тут же запрыгнула к ней на колени, начала благодарно мурлыкать и ждать проявлений внимания. Джуди улыбнулась кошке. Бедняжка Поппея Сабина совсем не знает, что происходит с ее хозяином.

– Я тоже не знаю, – сказала Джуди, когда кошка прижала мордочку к ее длинным волосам. – Я знаю его совсем недолгое время, но вижу, что он изменился. Или, возможно, меняется. Это уже произошло или только происходит? Но с другой стороны… что же происходит на самом деле?

Когда Бен вышел из кабинета, у него было лицо человека, только что подвергшегося Божественному преображению. Это бы уже не тот Бен, который два часа назад сел за стол, чтобы дочитать свиток, хотя эти изменения были еле заметны. Джуди поймала себя на мысли, что после каждого чтения свитка он немного меняется.

– Я рад, что вы еще здесь, – сказал он.

Казалось, будто после каждого чтения свитка Бен Мессер что-то чуточку терял, а вместо этого приобретал нечто другое.

– Я не могла уйти, не прочитав седьмой свиток, – тихо сказала она. Да, нет сомнений, он изменился. Перемена в манере разговаривать сейчас была даже более заметна.

Он сел напротив Джуди за кофейным столиком и уставился на нее блестевшими голубыми глазами. – Спасибо за то, что остались рядом со мной в такой момент.

– Хотите немного поесть?

– Пока не хочу. Сначала прочтите вот это. – Он передал ей бумаги со своим переводом. – Мой почерк становится все хуже.

Когда Джуди взяла листы бумаги и начала их рассматривать, она увидела, как Бен открыл рот, сбираясь сказать что-то.

– Что вы хотели сказать?

Бен ответил не сразу:

– Джуди, в этом свитке речь идет о новом событии. И я опасаюсь, что оно закончится бедой.

– Бедой?

Он вздохнул:

– Не знаю, как, по мнению Давида, мы должны реагировать на него, но я знаю лишь, что все закончится катастрофой, если об этом пронюхают журналисты. Тогда начнется массовое паломничество в Магдалу.

Тут Бен повел себя странно. Едва сказав это, он повернул голову в сторону, будто слушая кого-то. Он уставился на стену позади Джуди, но его глаза, похоже, сосредоточились на чем-то. Бен улыбнулся и покачал головой.

– Давид не желает и намеком обмолвиться, о чем идет речь в седьмом свитке.

– Давид?

– Похоже, нам придется узнать об этом более трудным способом.

Джуди невольно вздрогнула. В голосе Бена появился странный оттенок, от которого ей вдруг стало холодно.

– Ладно, читайте мой перевод и скажите, что вы думаете.

Глядя на Салмонидеса, я потерял голос и даже не смог окликнуть его, ведь я был так потрясен! Тот вечер восемь месяцев назад, вечер моего позорного падения, теперь казался мне каким-то сном. Я не думал, что когда-либо встречу этого бессовестного грека. Я уже порвал соглашение, которое столь безрассудно приобрел у него за все свои деньги. Видя, что он стоит у ворот Геннат собственной персоной, будто я познакомился с ним только вчера, я окаменел и потерял дар речи.

Но в этом не было надобности. К моему великому удивлению, как только Салмонидес заметил меня, он просиял и подошел ко мне, будто мы были давними друзьями.

«Привет, господин!» – воскликнул он и протянул ко мне руки.

Я инстинктивно стал пятиться назад.

«Извини меня, господин, – сказал он. – Я так обрадовался, увидев тебя, что забыл, какой ты благочестивый еврей, ведь тебе противно прикосновение нееврея. Однако клянусь всеми богами, я рад видеть тебя!»

«Почему?» – глупо спросил я.

«Почему? Потому что я, господин, ищу тебя по всему городу. Я принес тебе хорошие новости и прибыли».

«Что?» – спросил я, все еще ничего не понимая.

«Корабли благополучно причалили к Остии, не потеряв ни одного зернышка. Шекели, вложенные тобой в это дело, и в самом деле превратились в сестерции».

Я снова онемел. Салмонидес не только честно выполнил наше соглашение, но также сгорал от нетерпения заплатить мне. Ему пришла в голову мысль, что я тут же сделаю новый вклад, и поэтому неустанно искал меня повсюду. Оставив своих ослов под присмотром друга, я отправился вместе с Салмонидесом на улицу банкиров, где по его письменному поручению мне выдали две тысячи динаров. Оттуда мы пошли к менялам у храма, где под бдительным взором моего спутника-грека внимательно осмотрели и взвесили римские монеты, затем поменяли их на двести сирийских. Пять зузимов я отдал Салмонидесу, и он тут же, виновато пожав плечами, обменял их на драхмы.

Потом мы зашли в лавку с продовольствием, сели в тени и начали обсуждать экономическое положение империи. Салмонидес тут же заметил, что я ничего не понимаю в таких делах, однако проявил ко мне терпение.

Он сказал: «Мой юный господин, ты наделен редким качеством, и это легко увидеть такому опытному человеку, как я. Ты сообразителен, быстро разбираешься в цифрах. Видишь, как легко ты впитываешь финансовые идеи, которыми я завалил тебя. Многие соображают медленно, им тут же становится скучно. Однако ты внимательно слушаешь то, что я говорю, и запоминаешь без труда. Мой юный господин, ты занялся не тем делом. Ты должен изучать не Тору, а банковское дело».

Потом я рассказал Салмонидесу о том, что случилось после того позорного для меня вечера, и он был удивлен тем, что Елеазар так сурово обошелся со мной.

«Более того, – сказал он, – ты чрезмерно строг к себе. Какой же молодой человек не провел хотя бы один такой вечер? Молодые люди проводят множество подобных вечеров. И если немного выпить, разве это такое уж большое преступление? Если ты хочешь увидеть настоящий грех, тебе следует побывать в Риме».

Но я поднял руку. «Евреи смотрят на это совсем иначе, – ответил я, – ибо мы народ, избранный Богом. Поскольку мы должны показывать пример остальному миру, то нам следует проявлять рвение в соблюдении Торы. Какой же мы подадим пример, если тоже предадимся пьянству, разврату и постыдным поступкам?».

Я знал, что Салмонидес, как и множество неевреев, относится к моим словам скептически, ибо не верил, что Бог выбрал нас наследниками этой земли.

В тот день я отдал Салмонидесу сто монет и подписал с ним еще одно соглашение. Речь шла о покупке урожая ячменя, который вскоре предстояло собрать.

Если урожай получится богатым, я продам его с прибылью. Если урожай окажется скудным, тогда мои деньги пропадут. Учитывая такую возможность, я вручил ему лишь половину суммы, а другую половину приберег на случай финансовых затруднений в будущем.

В тот вечер я расспрашивал Елеазара об этической и моральной стороне этой сделки. «Эта прибыль столь же честно приобретена, что и деньги, заработанные тяжелым трудом?» – спрашивал я. И он ответил, что я все равно прилагал усилия, если не собственными руками, то умом. Эти деньги не считались приобретенными незаконно. К тому же они не были получены от других евреев. По этой причине мои действия оправданны.

Следующим утром я снова вернулся в город с целью выполнить одно поручение. За восемь месяцев, которые прошли со дня моего позора, я ни на мгновение не забывал о женщине по имени Мириам, которую встретил у колодца. Она ввела меня в свой дом, накормила и дала мне приют. Восемь месяцев назад из-за набожности и любви к соплеменнику она отпустила меня с полным животом и монетами в кармане. Мириам избавила меня от мыслей о самоубийстве. Сегодня я приду в ее дом и отплачу за добро.

Она сразу узнала меня и ввела в дом. Одна из многих женщин, живших в этом доме, омыла мои ноги и угостила меня хлебом и сыром. Когда я удивился такой встрече, Мириам сказала: «Мы всегда рады видеть брата, который возвращается к нам».

«Я ваш брат?» – спросил я.

В ответ она поцеловала меня в щеку.

Когда я протянул ей кошелек с двадцатью пятью узимами, она робко взяла его и сказала, что эти деньги пойдут на пропитание многих людей.

«У вас такая большая семья?» – спросил я, ибо в ее доме жило множество людей.

Она ответила: «Все, кто ждет возвращения Господа, являются членами моей семьи».

Я хотел задать ей новые вопросы, но она остановила меня и просила остаться на некоторое время, ибо сюда явится человек, который сможет ответить на них.

И случилось так, что моя жизнь изменилась в четвертый раз. Я ждал в доме Мириам, пока не пришел человек по имени Симон.

Джуди отложила бумаги и посмотрела Бену прямо в глаза. Она ничего не сказала, не шевельнулась, не издала ни звука. Они общались глазами.

– Нам ведь не удастся утаить это от газетчиков, правда? – спросил он на всякий случай.

– Когда об этом станет известно…

– Боже! – неожиданно воскликнул он. – Почему так должно произойти? Почему об этом должно стать известно? – Бен вскочил и сжал руки в кулаки. – Давид, ты так задумал! Разве ты не видишь, какие муки ты причиняешь мне?

Бен умолк и уставился на противоположную стену. Он тяжело дышал. В глазах застыло безумие, смесь недоумения и злости. Бен сердито смотрел на пустую стену, затем неожиданно уронил голову и занял позу то ли молящегося, то ли человека, которого мучат угрызения совести.

Когда Бен наконец выпрямился и заставил себя взглянуть на Джуди, он хрипло произнес:

– Я вижу его… но вы не видите его.

Джуди с удивлением взглянула на него.

– Да, вот он, точно, здесь. Давид бен Иона. Он здесь уже некоторое время, но я осознал это лишь вчера. Он не показывался до тех пор, пока не убедился, что я пойму, почему он здесь.

Джуди пробежала глазами по пустой стене, пытаясь разглядеть призрака, которого видел лишь Бен Мессер.

– Как же он может…

– Не знаю, Джуди. Мне до сих пор ничего не понятно. Я лишь знаю, что дух Давида бен Ионы здесь, рядом со мной, и по какой-то причине… – у Бена перехватило в горле, – по неизвестной причине он вернулся, чтобы преследовать меня.

Джуди вскочила на ноги.

– Зачем ему так поступать?

– Не знаю. – Голос Бена звучал совсем тихо. Он говорил невыразительным ровным тоном. – По неведомой мне причине Давид хочет, чтобы я знал то, что он написал. Он хочет, чтобы я узнал, что с ним произошло. Откуда мне знать? Быть может, это проклятие Моисея. Возможно, он так желает потому, что его сын так и не читал этих свитков. Откуда мне знать? Мне лишь известно, что он остановил свой выбор на мне.

«Ах, Бен, – подумала Джуди, отчаявшись. – Дело не в проклятии, дело не в его сыне, дело вовсе не в Давиде! Как ты не понимаешь этого? Это твое собственное прошлое не дает тебе покоя!»

Бен довольно, долго смотрел на Джуди, его взгляд проник сквозь завесу молчания. Он впился в ее глаза, будто на мгновение очутился во власти гипноза. В квартиру проникали шум уличного движения, звон колокольчика велосипеда, голоса детей, зовущих друг друга. Однако ни Бен, ни Джуди не услышали эти звуки, они принадлежали иному времени и оказались в другой действительности.

Наконец Бен тихо спросил:

– Вы же верите мне, правда?

Она на секунду задержала дыхание и прошептала:

– Да, верю.

Бен вздохнул, будто с его плеч свалилось тяжелое бремя.

«Да благословит тебя Бог, – сказал он и опустился наi диван. – Наверно, ты здесь именно поэтому, – подумал он, когда она присела рядом с ним, – ведь Давид знал, что ты будешь мне нужна».

Стараясь хранить спокойствие и не выдавать своей тревоги, Джуди взяла страницы с переводом и громко прочитала несколько строк. Ей хотелось вернуть Бена к разуму, вызволить из пленивших его чар.

– Интересно, как поступят газетчики, когда прочтут эти строчки.

– Так вот, – машинально заговорил Бен, – Мириам и Симон были распространенными именами в Израиле. Ничто в них не указывает на то, что это были Мария и Петр.

– Однако поцелуй в щеку – такой обычай соблюдали лишь ранние христиане, другие евреи к нему не прибегали.

– Да… знаю. Послания Павла. Значит, вы думаете, что эта Мириам и есть та самая Мария, дом которой стал средоточием Назарейской церкви в Иерусалиме. Она была матерью Марка.

– Почему бы и нет?

– Потому что это смешно. Боже правый, свитки ученика Иисуса… – Бен провел ладонью по лицу. – Все свидетельствует не в пользу такой точки зрения… Я отказываюсь поверить, что в наших руках имеется оригинальный христианский документ того времени.

«Судьба сыграла с тобой злую шутку, – подумала Джуди. – Ты отказываешься верить этому, но все же убежден в том, что тебя преследует человек, усопший две тысячи лет назад».

Джуди изучала лицо Бена. Нет, эти чары не удастся рассеять. Его не удастся вывести из такой поглощенности. На чем бы ни сосредоточился его разум, он по известным лишь ему одному причинам не хотел выходить из этого состояния.

– Давайте я сейчас подогрею суп.

Он не ответил.

– Бен, почему вы заставили меня говорить все это профессору Коксу?

– Потому что я не хочу идти на занятия, пока все это не закончится. Давид ни за что не отпустит меня. Мне приходится оставаться здесь.

– Понятно.

Это вызвало тревогу: Бен сам отгораживается от мира, все больше и больше замыкается в себе. Может настать время, когда его уже не удастся вернуть в сегодняшний день.

Создавалось впечатление, будто он почти боится, что соприкосновение с сегодняшним днем разорвет тонкую нить, которая связывает его с Давидом.

12

Навязчивая идея все больше овладевала Беном. Чем бы он ни занимался, тут как тут перед ним возникал Давид бен Иона. Древний еврей приходит к нему во сне в образе стороннего наблюдателя. Пока Бен бился с прошлым в ужасных кошмарах, навеянных Майданеком и его детством в Бруклине, Давид бен Иона просто стоял рядом, словно испытывая предел его терпения.

– Почему я вижу эти сны? – следующим утром пробормотал Бен, которому снова не удалось отдохнуть. – Почему я должен терпеть эти сны? Разве недостаточно, что после всех этих лет прошлое не дает мне покоя, и я не могу больше выбросить его из своей головы? Я не понимаю, к чему эти ужасные кошмары!

Он шагал по квартире на отяжелевших ногах, туманный призрак Давида следовал за ним по пятам. Бену не хотелось есть. Ему не хотелось делать ничего, кроме одного-единственного, – прочитать очередной свиток. Сегодня его доставят не раньше четырех, и Бен страшился часов, которые придется провести в ожидании.

Думая, что это поможет ему уснуть, Бен налил полный бокал вина, выпил его залпом и в полном изнеможении лег на диван.

На этот раз Джуди не пришлось стучать, ибо, к ее удивлению, дверь была приоткрыта. Было уже восемь часов вечера, машина Бена стояла на парковке, но в окнах его квартиры свет не горел.

Она настороженно заглянула внутрь:

– Бен? Вы не спите? Это я.

Кругом царила тишина.

– Бен? – Она вошла и тихо затворила дверь за собой.

В квартире было темно и холодно. В воздухе витал ощутимый запах спиртного. Джуди напрягла зрение, стараясь привыкнуть к темноте. Когда что-то теплое коснулось ее ноги, она ахнула.

– Ах, Поппея! – воскликнула она. – Как ты напугала меня. – Джуди взяла кошку на руки и пошла дальше.

Она застала Бена на полу гостиной, он лежал без сознания. Рядом с ним стояли две пустые бутылки – одна из-под вина, другая из-под шотландского виски. Из опрокинутого бокала по ковру расползлось темно-красное пятно от вина.

Опустившись на колени рядом с ним, Джуди тихо позвала:

– Бен? Бен, просыпайтесь. – Она стала трясти его за плечо.

– Гм? Что такое? – Он мотал головой из стороны в сторону.

– Бен, это я – Джуди. С вами все в порядке?

– Все в порядке… – промямлил он. – Все в порядке…

– Бен, просыпайтесь. Уже поздно. Просыпайтесь же.

Он с трудом поднял одну руку и опустил ее себе на лоб.

– Я чувствую себя ужасно… – пробормотал он. – Я умираю.

– Слушайте, – прошептала Джуди. – Нет, вы не умираете. Но вам пора вставать. Какой тут беспорядок!

Наконец он открыл глаза и пытался разглядеть ее.

– Знаете, во всем виноват Давид, – прошепелявил Бен. – Он довел меня до этого. Я ждал у почтового ящика два часа, а свиток не принесли! Он сделал это нарочно. Джуди, он следит за мной. Все время. Чем бы я ни занимался, этот проклятый еврей тут как тут.

– Прошу вас, вставайте.

– Не вижу смысла. Свитка нет. Как же мне протянуть ночь и следующий день?

– Вы выдержите. Я помогу вам. Идемте. – Она обняла его рукой и помогла сесть. Сев, Бен посмотрел ей в лицо, которое оказалось почти рядом, и пробормотал:

– Знаете, я раньше не думал, что вы хорошенькая. Но теперь я так думаю.

– Спасибо. Вы сможете встать?

Бен обхватил голову руками и воскликнул:

– Давид бен Иона, ты никчемный человек! Да… похоже, я смогу подняться.

Джуди простонала, помогая Бену встать. Рубашка пропиталась вином. Без особых усилий ей удалось отнести его в ванную комнату. Она включила яркий свет и решительно приказала ему забраться в душевую. Как ни странно, Бен не стал возражать, и тут же смиренно подчинился. Когда он начал раздеваться, Джуди открыла воду и оставила его одного. В спальне она нашла полную смену белья, просунула ее в полуоткрытую дверь ванной и крикнула: «Не спешите!» Затем она вернулась в гостиную и, как могла, убрала ее.

Когда через полчаса появился Бен, он выглядел немного лучше. Не говоря ни слова, он подошел к дивану, сел и начал пить крепкий кофе, приготовленный Джуди. Прошли долгие пять минут, прежде чем он наконец взглянул на нее.

– Извините, – тихо сказал он.

– Я понимаю.

– Просто не знаю, что со мной творится. Я раньше никогда так не поступал. Ничего не понимаю.

Он сидел, качая головой, а Джуди старалась представить, что он переживает. Она видела состарившееся лицо, давно не бритую бороду и задалась вопросом, каково мужчине вдруг лишиться своей индивидуальности, не обретя ничего взамен. То есть ничего, кроме ужасных воспоминаний.

– Помнится, – хрипло заговорил он, – помнится, как мы с матерью когда-то сидели каждую субботу в темноте и она все время твердила мне: «Бенджи, твоя цель в этой жизни – стать главой среди евреев. Единственная цель твоего существования – стать великим раввином и учить евреев, как использовать Тору в качестве щита».

Он выдавил сухой смех.

– Ей всегда хотелось побывать на Эрец-Исраэл,[36] но вместо этого приехала в Соединенные Штаты. Она все время твердила, что однажды отправится в Израиль вместе со своим сыном, великим раввином. – Он задумчиво посмотрел на чашку с кофе. – Я, наверно, совсем испортил ковер?

Джуди взглянула на большое пятно вина, расползшееся по ковру:

– Его легко удалить шампунем.

– Ничего страшного, мне ведь все равно. – Бен посмотрел на Джуди своими голубыми глазами – в них затаилась большая тревога. – Я больше в этом не сомневаюсь. Это просто случилось. Кто знает, почему так случилось? Возможно, тут причастно проклятие Моисея. Но мне все равно. Сейчас Давид рядом со мной, он слышит, что я говорю вам. Не знаю, чего он ждет. Думаю, когда это случится, я все узнаю.

Бен отхлебнул кофе и снова уставился на пятно вина на ковре. Наконец, поставив чашку, он тяжело и долго вздыхал, затем сказал:

– Ах, Давид… Давид. – Его глаза наполнились слезами. – Что тогда случилось с тобой? Как ты умер? И откуда ты узнал, что умрешь? Однажды ты уже собирался наложить на себя руки, когда тебе стало невыносимо жить дальше. Неужели так и произошло? Неужели ты хотел найти утешение в самоубийстве?

Джуди коснулась его руки. Очень долго они сидели, глядя друг на друга.

Джуди вернулась на следующий день. Она ушла от Бена в полночь, позаботившись о том, чтобы ему удалось немного поспать. Она вернулась домой и нашла человека, который присмотрит за ее собакой Бруно. Чутье подсказало Джуди, что настанет день, когда ей придется отлучиться из дома надолго.

Посетив два занятия в университете, девушка заглянула в супермаркет, а в три часа вошла в квартиру Бена. К ее удивлению, Бена не оказалось дома.

Постель была аккуратно застелена, в гостиной было некоторое подобие порядка, чашки вымыты и разложены на кухне. Однако в кабинете Джуди увидела знакомый беспорядок. На заваленном книгами и бумагами столе лежала почта, прибывшая днем раньше. Джуди заметила нераспечатанное письмо от Джо Рендолла, того самого, который ждал перевода рукописи из Александрийского канона.

Поверх этого завала лежал листочек бумаги для записок, украшенный цветочным узором. На нем женской рукой были выведены несколько строк. Это была записка от Энджи. Она получила предложение из Бостона поработать моделью. Она пока думает, стоит ли принимать его. Если согласится, то ее здесь какое-то время не будет. Если Бен хочет поговорить об этом, ее можно найти дома до вечера следующего дня. Затем она уедет.

Кусочек липкой ленты на обороте говорил о том, что Бен, наверно, обнаружил эту записку на двери.

Джуди накормила Поппею, убрала остальные продукты и спокойно направилась туда, где можно было найти Бена. Она точно знала, что застанет его здесь.

– Привет, – сказала она, спускаясь по лестнице. Он сидел на нижней ступеньке и караулил у почтовых ящиков.

– Привет, – безрадостно откликнулся он.

– Прошлой ночью спалось лучше?

– Нет. Меня мучили те же ужасы. Казалось, будто земля уходит из-под ног. Массовые убийства и гонения. Боже, почему Давид так поступает со мной?

– Я видела письмо от Рендолла. Эта рукопись вас больше не интересует?

Бен отрицательно покачал головой.

Джуди присела рядом с ним и кивнула. Ей тоже эта рукопись стала безразлична.

– А записка от Энджи?

Бен ничего не ответил.

Почтальон явился сорок пять минут спустя, и, едва расписавшись за письмо, Бен устремился вверх по лестнице, оставляя Джуди далеко позади себя. Едва оказавшись в квартире, Бен вскрыл конверт, достал из него фотографии, а остальное бросил на пол.

Когда Джуди вошла в кабинет, она застала Бена за тем, что он одной рукой освобождал место на столе, сметая все на пол. Его лицо пылало, глаза сделались большими и выступили из орбит. Он облизывал губы, будто собираясь проглотить лакомый кусочек.

Джуди подобрала с пола лист бумаги:

– Это письмо от Уезерби. Не хотите прочитать его?

Бен резко покачал головой. Его перо уже быстро скользило по чистому листу бумаги. Бен приступил к переводу.

– Он пишет, что еще остался всего один свиток.

– Хорошо, хорошо, – нетерпеливо откликнулся Бен, продолжая писать. – Это означает, что завтра все закончится.

– И он пишет… – Джуди умолкла. Она решила пока не говорить Бену, о чем далее пишет Уезерби. Теперь он испытывал лихорадочное счастье и вернулся туда, где так отчаянно желал оказаться.

Симон был одним из тех набожных аскетов, которые жили в общине у Соленого моря, недалеко от Иерихона. Он носил сверкавшие белизной одежды и совершал знаменитые подвиги исцеления, которыми славятся ессеи. Он сразу произвел на меня большое впечатление, и, хотя его голос звучал тихо, а речь была размеренна, слова имели большой вес. Все, что он говорил, было очень ценно.

Когда Мириам познакомила нас, Симон поцеловал меня в щеку и объяснил, что таково их приветствие, означавшее: «Мир тебе, брат».

Затем он помыл руки и ноги и разделил со мной хлеб.

В Иерусалиме часто можно увидеть людей, принадлежащих к разным религиозным сектам – от ярых назареев[37], следующих примеру Самсона, до опоясанных мечами зелотов, которые приносят на алтарь Торы кровь врагов Израиля. Хотя я провел много лет в Иерусалиме, общаясь с Елеазаром и изучая Закон, мне так и не подвернулся случай побеседовать хотя бы с одним из благородных ессеев.

«Мы дожидаемся последнего часа, – сказал мне Симон, – он может настать в любой миг. Хотя некоторые мои братья остались в монастыре среди пустыни и в других уединенных общинах, я со своими друзьями иду в народ и молюсь о втором пришествии».

Далее он объяснил философию своей секты, которая заключалась в том, чтобы сохранить непорочность до прихода Царя Израиля. Симон и его многочисленные друзья не сомневались, что это возвращение неизбежно и может произойти неожиданно для нас.

Он говорил ясно и умно, проявил необычайные познания Закона и Книг пророков.

«Вы раввин?» – спросил я его.

«Я лишь член Бедняков, Сынов Света, которые унаследуют эту землю».

Большинство евреев ждет того времени, когда Бог пришлет свое доверенное лицо и установит верховенство Израиля над всеми другими народами. Симон не был исключением. Во многом он напоминал мне Елеазара, который был фарисеем и тоже ждал прихода Мессии.

Однако они расходились в одном: Елеазар говорил, что на это уйдет век, а Симон утверждал, будто уже встречался с новым Царем.

«Где он? – спросил я. – Как его зовут?»

«Он не здесь, он готовится. Его имя не имеет значения. Но он царских кровей, он последний в роду Хасмонеев. Он потомок Давида. Ты узнаешь его, когда он вернется».

Мы с Симоном говорили до поздней ночи. Я покинул дом Мириам в Старом городе со смешанными чувствами. Я не мог заставить себя поверить Симону, пророчествовавшему, что наше царство может наступить в любой день. Однако он говорил столь убедительно, что в последующие дни я не мог думать больше ни о чем. Елеазар удивил меня, не приняв на веру слова Симона. Он сказал: «Эти монахи благочестивые люди и оберегают чистоту Закона. Однако в своем рвении увидеть вновь восстановленное Царство Израиля они стали фанатиками. У них не хватает терпения, Давид, они ошибаются в своих пророчествах. Всем известно, что из рода Хасмонеев никто не уцелел, ибо последнего из них казнили в Риме много лет назад».

«Разве никому не удалось скрыться?» – спросил я.

Если бы законный наследник трона жил сегодня, мы узнали бы об этом, ибо все евреи сплотились бы вокруг него. Как я уже говорил, последнего распяли еще перед тем, как ты появился на свет.

Я верил Елеазару, однако слова Симона хотя и не убедили, но заинтересовали меня, и я отправился в дом Мириам.

Однажды вечером я взял Ревеку с собой, и ее тут же обратили в новую веру. Симон убедил мою любимую, что Мессия уже был среди нас и вернется снова.

Я спросил Симона: «Если он уже был здесь, то почему оставил нас?»

«Потому что первый раз он явился, дабы возвестить о своем приходе. Он явился, чтобы дать нам время приготовиться. В следующий раз он появится на улицах Иерусалима как доверенное лицо Бога, и все, кто не успеют подготовиться, будут валяться на обочине».

«Куда он ушел?» – спросил я.

И тут Симон дал мне удивительный ответ. Он сказал: «Римляне распяли нашего Мессию на дереве, но Бог снова воскресил его и доказал, что он действительно является нашим новым Царем».

Ревека полностью согласилась с этим и вступила в новую секту, члены которой именовали себя Бедняками. Но я не смог поступить таким образом. И я в третий раз заговорил об этом с Елеазаром.

Он сказал: «Давид, этих людей ввели в заблуждение. Их вождь не умер распятым на дереве, ибо провисел на нем всего несколько часов. Всякому известно, что на кресте человек умирает несколько дней. Его сняли люди в белых одеяниях, которых невежественные очевидцы назвали ангелами и увели в монастырь у Соленого моря. Ты знаешь, что они могут чудесным образом исцелить людей, чем занимаются уже сотню лет, и что слово «ессей» означает «целитель». Я не сомневаюсь, что их вождь уцелел и живет в пустыне».

«Давид, они фанатики. Им отчаянно не терпится свергнуть римское иго, поэтому они слепо верят в чудо, которого не было».

Елеазар убедил меня во второй раз, и я ушел, считая Симона хорошим евреем, которого ввели в заблуждение.

На праздник опресноков я не навестил Елеазара и его семейство, как поступал раньше, а вместе с Ревекой и торговцем оливок, на которого работал, отправился в дом Мириам. Я поступил так по двум причинам: таково было желание Ревеки, и я сгорал от любопытства взглянуть на ритуал религиозных людей, переставших молиться в храме.

Сначала я не заметил особых отличий. Во время первого Седера[38] Симон задал четыре вопроса. Но затем все изменилось, и ритуал перешел в традиционное «пиршество любви», которое ессеи соблюдают сто лет. Оно заключается в том, что все делятся хлебом и вином, предвкушая день, когда ими можно будет поделиться с новым Царем Израиля. Хотя Песах[39] они отмечали так же, как любой другой добропорядочный еврей, этот праздник отличался тем, что среди нас присутствовал символический Мессия.

Я встретился с Елеазаром в третий раз и почувствовал, что начинаю раздражать его. Я сказал: «Этот Симон говорил о пророчествах Исайи и Иеремии. Он утверждал, что они сбудутся и Мессия придет». Но Елеазар ответил: «Они используют Исайю, чтобы доказать, будто их ложные проповеди истинны. Мессия Израиля еще не явился, ибо мы не достойны этого».

«Но они делают все, чтобы стать достойными этого, – возразил я, – они помогают другим обрести состояние непорочности. Раввин, это необычные евреи. Быть может, нам следует прислушаться к ним».

Теперь Елеазар рассердился. «Они не соблюдают Закон так строго, как я, однако я все же не достоин того, чтобы встретить Мессию».

Впервые я заметил гордость в его смиренном облике, точно Елеазар гордился своим смирением.

«Но они действительно скромные евреи, – ответил я, – их поведение безупречно. Елеазар, они живут не столько по Закону, сколько ради него, а именно таков был завет Бога».

На это Елеазар ничего не ответил, и в тот день я, не промолвив ни слова, ушел от него.

Я продолжал наведываться в дом Мириам и однажды тоже поверил ессеям. Во время ритуала посвящения в секту Бедняков меня погрузили в купель с водой. У них это называлось крещением. Они так поступают уже сто лет. Хотя я не стал ессеем, еще не носил белые одежды, не научился их искусству исцеления, меня приняли в ряды Бедняков. Все без исключения обращались ко мне, называя «брат». Я согласился поделиться своим мирским богатством с новыми братьями и сестрами, помогать им в трудный час, хранить непорочность в рамках Закона с тем, чтобы быть готовым к возвращению Мессии.

Вот так, мой сын, я стал членом Нового Завета и оказался среди самых набожных евреев. Не проходило и дня, чтобы я не задавался вопросом, достоин ли я своего нового положения.

Однажды Салмонидес снова разыскал меня и вручил деньги из прибыли за урожай ячменя. Я дал ему щедрое вознаграждение, остальное разделил с Мириам и Бедняками, немного денег вручил торговцу оливками, на которого работал, а часть, по мудрому совету Салмонидеса, вложил в караван, направлявшийся в Дамаск.

Когда через два месяца торговец оливками умер, завещав все состояние мне, ибо любил меня, «как сына», я вдруг стал довольно состоятельным человеком.

И я почувствовал, что теперь достоин взять Ревеку в жены.

Она сидела под балдахином в доме Мириам среди друзей, которые угощались и желали нам благополучия. Скоро придет Мессия, возможно, уже завтра, и мне хотелось, чтобы Ревека была рядом. Мужем и женой мы встретим нового Царя у ворот Иерусалима.

Елеазар больше не желал разговаривать со мной. Я словно исчез и больше не существовал. В его глазах я нанес Богу ужасное оскорбление, но я считал, что становлюсь непорочным перед лицом Господа. Елеазар был консервативным раввином, он жил прошлым и ради законов прошлого. Его нельзя было убедить в том, что действительно наступают последние дни, предсказанные Исайей и Даниилом, и что старому миру нужен старый Закон, а новому веку – новый. Им стал Новый Завет, который не отменял Тору, но дополнял ее. Мы не отвернулись от Закона книг Моисея, а начали соблюдать его с еще большим рвением. Однако мы ввели два новшества: мы больше не считали храм необходимым для сохранения святости Завета Господа, ибо сейчас мы молились в своих домах. Более того, у нас сейчас наравне с субботой был второй священный день, в течение которого мы отмечали пир любви ессеев, сидели и слушали Симона или одного из двенадцати[40], пока он говорил о грядущем Мессии.

Расставание с Елеазаром причиняло мне боль, но это была совсем другая боль, чем та, которая подтолкнула меня на мысль о самоубийстве. В тот мрачный день Елеазар с позором выгнал меня. На этот раз я сам оставил его ради цели, которая была священнее той, которую он проповедовал.

Наша дружба с Саулом продолжалась. Хотя он отнюдь не соглашался с моей новой верой – он ведь все еще находился под влиянием Елеазара, – он уважал мое право выбора. А я пообещал Саулу, что в тот день, когда Мессия вернется в Иерусалим, я замолвлю словечко за него и засвидетельствую его достоинство, хотя он и не станет членом Бедняков.

Все это случилось за шестнадцать лет до того времени, о котором я должен тебе рассказать. И хотя еще далеко до того дня, о котором я должен тебе поведать, минувшие годы решающим образом предопределили грядущие события. Воистину, если бы не предшествовавшие им события, этот день позора никогда не наступил бы.

Мою жизнь ждал еще один поворот, после которого я устремился навстречу неизбежной судьбе. Мой сын, теперь мне кажется, что я сейчас сидел бы в Магдале, ожидая конца своих дней даже при всем том, что со мной случилось, если бы можно было предотвратить это событие.

Однако его никак нельзя было предотвратить, ибо мы, простые люди, не наделены даром заглянуть в будущее. Поэтому я никак не мог знать, что одним летним вечером, пока я сидел у своего дома среди оливковых деревьев, моя печальная судьба будет бесповоротно решена. Ибо в тот вечер Саул привел ко мне Сару.

В полночь Бен закончил переводить свиток. Джуди читала его по мере того, как Бен исписывал очередной лист. Она придвинула стул, села рядом с ним и жадно читала каждую строчку. Когда была переведена последняя строчка, Бен отбросил перо и схватился за запястье, почувствовав, что руку вдруг свела судорога.

Через некоторое время Бен и Джуди посмотрели друг на друга, их лица озарял резкий свет настольной лампы. Оба впервые провели время вместе в древнем Иерусалиме, и от осознания, что девушка разделила с ним те же впечатления в то же время, Бен почувствовал к ней близость, какую раньше никогда не испытывал.

– Я оказался прав, – наконец прошептал он. – Давид был образованным и богатым человеком. Я знал это с самого начала. Его богатство будет расти, я знаю это. В следующем свитке он расскажет, что его прибыли все время множатся…

Бен откинулся на спинку стула и поморщился от боли в нижней части спины.

– Вы что-то говорили… про письмо от Уезерби? Будто очередной свиток будет последним?

Джуди не ответила. Это мгновение было таким прекрасным, таким хрупким, что его нельзя было нарушать плохими новостями.

– Тогда он будет последним. Давид скажет, что за ужасное преступление он совершил, и его история на этом закончится. Затем он покинет меня, оставит меня в покое.

Пока Бен говорил, Джуди почувствовала, как у нее появляется ощущение тошноты. У нее возникло ужасное предчувствие, и эйфория от пребывания в Иерусалиме улетучилась. Внутреннее чутье подсказывало, что положение вот-вот обретет еще худший оборот.

– Я приготовлю кофе, – наконец сказала она. – Думаю, вам пора немного поесть.

– Я не голоден, – бесстрастно сказал Бен.

– Вы худеете.

– Правда? – Оба поднялись и уставились на последнюю фотографию. Было трудно оторваться от Иерусалима, от евреев, любивших друг друга, от христосования и тихих летних вечеров.

– Вы и так были, худым, – сказала Джуди. Затем она взяла его за руку. – Пойдем.

Джуди повела Бена в гостиную, оставила его там и ушла на кухню. Но здесь она застыла. Стоя перед раковиной, почти повиснув над ней, Джуди не могла привести в движение свои мышцы. Она мысленно представила симпатичное лицо Давида и хорошенькую Ревеку. Казалось, она почти знакома с ними лично. Джуди вообразила собрание в доме Мириам, трапезу ессеев из вина и хлеба, растущие надежды на то, что в будущем наступят лучшие дни.

Когда Джуди почувствовала, что Бен стоит в дверях, она подняла голову. Они посмотрели друг другу в глаза.

Бен тихо спросил:

– Давид ведь был христианином, верно?

– Похоже на то.

Бен неожиданно повернулся и ушел в гостиную. Джуди пошла за ним и спросила:

– А что в этом плохого? Почему вы не можете допустить такую возможность…

– Джуди, дело не в этом. Дело совсем в другом. Об этом я вам еще не рассказывал.

Она ждала, что он скажет дальше. В квартире было темно и холодно, но у них не возникло желания включить обогреватель или свет.

– В чем же тогда дело? – шепотом спросила она.

– В то время процветали сотни культов.

– Но среди них не было ни одного, в который мог бы вступить такой благочестивый еврей, как Давид. А как же тот духовный глава, распятый римлянами, о котором говорили, что он воскрес из мертвых? И кто же эти двенадцать, которых упоминает Давид?

– Ладно. Он был христианином. Или, точнее, назареем, как мы их называем. «Христиане» жили в Риме и Антиохии. Назареи были только в Иерусалиме. Видите, в этом и заключалась разница.

– Похоже, я кое-что знаю об этом. Иерусалимская церковь и Римская церковь. – Джуди села на диван рядом с Беном. Она села близко, почти касаясь его, и говорила полушепотом. – После разрушения Иерусалима лишь Римская церковь уцелела.

– Вот именно. В основном. Значит… Давид принадлежал к одной из них.

– И что тут плохого? Честно говоря, я думаю, что это здорово. Эти свитки заполнят белые пятна в истории, докажут, что многие теории достоверны, а другие – ложны. Они расскажут о том, как зародилась церковь. Только вспомните о просвещении, Бен. Что в нем плохого?

– Ничего, – ответил он.

Джуди задумалась:

– Чего вы боитесь? Что эти свитки могут поведать о том, что существовал человек, которого вы считали вымышленным?

Бен вдруг повернулся к ней:

– Да нет же! Я не этого боюсь! И я никогда не считал Иисуса вымышленным, ибо нет сомнений, что Евангелия появились не просто так. Нет, Иисус жил, но он не был тем, за кого его все принимают. Он был просто странствующим харизматическим евреем. Но если даже так, Давид все равно не расскажет ничего, о чем мы не знаем. Нет сомнений, что до семидесятого года новой эры существовало мессианское движение и вполне возможно, что ессеи и зелоты участвовали в нем. Давид это подтвердил, и не более того.

– Бен, тогда что же вас беспокоит?

– Что меня беспокоит? – Он отвел взгляд и тяжело вздохнул. – В четырнадцать лет меня снедало неутолимое любопытство. У меня была скверная привычка подвергать все сомнению. Мать и преподаватели называли Тору защитой от скверны, распространяемой неевреями. Но что это за скверна? И почему нас называют убийцами Христа? Так вот, одно порождало другое, и я решил успокоиться лишь после того, как выясню, чем мы отличаемся от неевреев. Конечно, я знал, что у нас есть Тора, а у них ее нет. Однако для маленького Бена Мессера этого было мало. Если у христиан нет Торы, что же у них есть и что в этом плохого? Мне хотелось выяснить это.

Оба продолжали сидеть в темноте несколько долгих минут. Бен переживал страшное прошлое, а Джуди терпеливо ждала, когда он заговорит снова.

– Я стал ходить в библиотеку, чтобы читать Новый Завет. Он привлек меня. Я не верил тому, что в нем было написано. Но мне было интересно. Я читал его снова и снова, пытаясь найти объяснение тому, почему люди ему верят. Я занимался этим, сколько хватило сил, затем, наконец, поступил безрассудно и принес его домой. Я прятал эту книгу в своей комнате целую неделю, но мать нашла ее. Джуди… – Он умолк. – Она лупила меня до потери сознания. Она била меня так, что моя жизнь повисла на волоске. Я не помню даже половину того, что она говорила мне, ибо я страшно боялся за свою жизнь. Но она вела себя как сумасшедшая. Она бредила, словно лунатик. Будто рассказов об ужасах и концентрационном лагере было мало, будто прославления героизма моего отца было мало, ей еще надо было избить меня до полусмерти, чтобы вдолбить в меня хотя бы толику иудаизма. Боже милостивый!

Бен согнулся и опустил голову на колени.

– Героизм? Бог ты мой! Почему все осуждают евреев за то, что в Аушвице они шли на смерть, словно овцы? Что же, черт подери, им было делать? Что же они могли поделать? Значит, мой героический отец плюнул в лицо офицеру СС и назвал Гитлера свиньей, за что его похоронили живым. А поскольку моя мать была женой этого «героического» еврея, ее травили злыми собаками. Боже мой, что же это за героизм!

Джуди опустила руку Бену на спину и ждала, пока он плакал в темноте. Затем она тихо сказала:

– Бен, с тех пор, прошло более тридцати лет.

– Да, конечно. – Он выпрямился, вытер слезы на щеках. – А Давид бен Иона жил две тысячи лет назад, только посмотрите на него – он стоит вот там. Взгляните на него!

Джуди сощурилась и стала вглядываться в бесконечный мрак комнаты.

– Да, разумеется. Вы его не видите. Он показывается только мне. Точно так же вы не слышите, как мать говорит мне, какой же я маленький грязный ублюдок, раз читаю Библию неевреев. Что я мог ответить ей? Как мог я объяснить ей, что я выявил не силу, а слабость неевреев, пока читал их Библию.

Бен вытер нос и успокоился.

– Если мне предстоит сразиться с врагом, то я должен знать о нем хотя бы что-нибудь. Я должен знать, с кем сражаюсь. Но мать не понимала этого. Ей в голову не приходило, что я стараюсь быть добропорядочным евреем, что я хочу стать раввином, чего она так желала. Но из этого ничего не получалось. Она перестаралась. В ту ночь внутри меня что-то надломилось. Пока я лежал в постели, избитый так, что не хватало сил на слезы, я почувствовал, что мои глаза открылись впервые. И, Джуди… в ту ночь, лежа в постели, я понял, что иудаизм может сделать с человеком. Я видел, что из-за него в течение всей истории убивали миллионы евреев, из-за него в нацистских концентрационных лагерях были уничтожены бесчисленные евреи, из-за него погиб мой отец, из-за него мучили мою мать. Мы все чувствовали себя несчастными, потому что были евреями. Не христиане виноваты. Виноваты мы сами. Все беды заключались в нас самых. Нет иного способа избежать бед, пыток и безумия, как перестать быть евреем.

– Бен…

– Я знаю, о чем вы думаете, – сказал он. – Вы думаете, что моя мать оказалась не единственной сумасшедшей в семье. Возможно, это так. Но я хотя бы счастлив в своем безумии.

– Правда?

– По крайней мере, я был счастлив несколько дней назад. С тех пор как шестнадцать лет назад я забыл о прошлом, я счастлив. И лишь потому, что я не еврей. Что произошло бы, если бы я поступил так, как хотела мать?

– Не знаю, Бен. – Джуди вдруг встала и включила свет. – Скажите, почему вас расстраивает то, что Давид был христианином? Я все еще не понимаю, почему это должно вас беспокоить.

– Потому, – заговорил он, тоже вставая с дивана, – потому что я до сих пор чувствовал родство с Давидом. Свитки он писал в девятнадцать лет, а я до девятнадцати лет был добропорядочным верующим евреем. А теперь он перевернул эту картину. Он вступил в тот же конфликт, из-за которого давно начались все мои беды, – безвыходное положение, возникающее от противостояния христиан и евреев. Хорошие ребята и плохие ребята. Одни непорочны, другие осквернены. Я хотел примирить это незначительное противоречие, когда мне было четырнадцать лет, и чуть не погиб из-за этого. А теперь Давид, мой дорогой Давид, фактически стал христианином. Только он сейчас еврей и христианин в одном лице.

– Но во времена Давида христианами были евреи. Какая разница?

– Слабое утешение.

– Хотите поесть?

– Да… – Бен начал ходить по комнате.

Подойдя к двери комнаты, Джуди остановилась и обернулась.

– Кстати, – осторожно начала она, – что касается следующего свитка…

Бен остановился посреди гостиной и подал плечи вперед.

– Спасибо Господу за следующий свиток. – Он устало покачал головой. – Поскольку это будет последний свиток, то все мои тревоги закончатся. Мы получим ответы на все вопросы. После этого всему конец. Боже, не могу… дождаться…

– Бен…

– Что? – Настороженная нотка в ее голосе встревожила его. – Это ведь последний свиток, правда?

– Да, конечно. Свиток, который мы получим, будет последним. Но это не последний свиток, который написал Давид.

– Что вы имеете в виду?

Сердце Бена сильно забилось.

– Это последний свиток, который пришлет Уезерби. Но последний свиток, написанный Давидом, не удалось спасти. Он превратился в кусок дегтя.

13

Бен читал письмо Уезерби уже десятый раз, но ничего нового не узнал. Все равно это было скверное известие. Как и третий свиток, десятый кувшин сильно пострадал, и стихия добралась до папируса. Две тысячи лет разложения сделали свое дело. Последний свиток погиб.

Плакать уже не было сил. Наступил самый скверный день в жизни Бена. Предыдущим вечером, когда Джуди сообщила ему эту весть, Бена охватила такая ярость, что он начал швырять вещи о стену, и она в страхе выбежала из квартиры. Обессилев, он погрузился в глубокий сон праведника, почти в кому, и проснулся утром, чувствуя себя так, будто провел какое-то время в царстве мертвых.

Значит, последний свиток Давида погиб навсегда и уже никак не узнать, что на нем было написано. А это означало, что теперь все зависит от девятого свитка. Бен отчаянно молился, чтобы тот оказался длинным и неповрежденным папирусом, на котором Давид расскажет достаточно много для прояснения тайны. Иначе…

Бен уставился на призрак, возникший перед ним, призрак Давида бен Ионы.

Иначе… он никогда не уйдет. Он не догадается, что последний свиток не придет, и никогда не отстанет от Бена.

Джуди робко постучала и, открыв дверь, Бен тут же обнял ее и нежно поцеловал в лоб.

– Извините меня за прошлый вечер, – пробормотал он, прильнув устами к ее волосам. – Я действительно очень сожалею об этом. Я швырялся вещами в вас, бесился. Даже не пойму, что…

– Пустяки, Бен, – сказала она, опустив голову ему на грудь. Тот вечер и для нее был нелегким. Решение вернуться потребовало от Джуди огромных усилий. По любовь помогла преодолеть все опасения.

– Я бы ни за что не обидел вас, – сказал Бен.

– Подождите. – Она коснулась его уст кончиками пальцев. – Не говорите об этом. Мы больше не станем возвращаться к этому. Договорились?

Он кивнул, но ничего не сказал.

– Я зашла вместе с вами дождаться следующего свитка.

Джуди приготовила обед. Они ели не разговаривая, затем стали наводить порядок в кабинете – он был усеян листами бумаги с переводом. Их предстояло собрать, разложить по порядку и напечатать для Уезерби. Мысль о том, что он, вероятно, получает отличные переводы от остальных двух палеографов, им не пришла в голову. Они даже не подумали о том, что большая группа археологов в Иерусалиме работает над подлинными листами папируса. Для Бена и Джуди это была особая встреча, в которой участвовали только они и Давид, и мысль о том, что сотни других людей работают над свитками Магдалы, даже не возникла у них.

Бен твердил, что они должны спуститься вниз в два часа, хотя почту всегда исправно приносили в четыре. Они сидели на ступенях, ждали, и оба по разным причинам молились, чтобы последний свиток принесли сегодня.

Когда свиток доставили, Бен чуть не потерял сознание от напряженного ожидания. Он так сильно дрожал, что Джуди пришлось расписаться за получение и помочь Бену подняться в квартиру.

– Вы потеете, – сказала она, когда они вошли. – А там ведь было холодно.

– Я боялся, что свиток так и не придет. Я боялся, что его никогда не принесут.

– Сейчас он здесь. Последний свиток. Бен, давайте прочтем его.

На этот раз фотографии пришли без сопроводительного письма, и, к безграничной радости Бена, беглый взгляд подтвердил, что папирус длинный и в довольно хорошем состоянии.

– Вот тут разорваны края, но мы, вероятно, сможем довольно точно угадать, что здесь было написано. Хуже, когда не хватает целых кусков. А теперь почитаем. Боже мой… я подумал, что никогда не получу его. – Бен ощупью нашел руку Джуди и крепко сжал ее. – Молитесь, Джуди. Молитесь, чтобы с этим свитком все закончилось.

«Я надеюсь на это, – отчаянно подумала она. – Боже, как я надеюсь на это!»

Мы с Ревекой были женаты уже месяц, наслаждались блаженством новобрачных и открывали друг в друге все новые черты. Она была нежной любящей женой и лежала в моих объятиях, как послушный ребенок. Ревека каждый день благодарила Господа за свое везение. Я тоже выражал Богу удовлетворение, думая, что буду так жить вечно, рядом с застенчивой Ревекой. А оливковые деревья всегда будут приносить плоды.

Но однажды вечером, когда мы были женаты уже месяц, к нам в гости на ужин пришел Саул. Я пригласил его несколько дней назад, а он сказал, что нас ждет приятная неожиданность, когда он придет.

Эта неожиданность заключалась в следующем: Саул был помолвлен. И он привел с собой свою будущую жену.

Мой сын, тогда я никак не ожидал, что подобное случится. Ни один мужчина не может подготовиться к такому заранее. Как это однажды случится с тобой, точно так же произошло со мной в тот вечер, когда я отворил дверь перед своим другом.

Я тут же потерял дар речи. Меня будто громом поразило. Глаза Сары встретились с моими и тут же пронзили меня насквозь, разбили мою душу на кусочки. Я не стану даже описывать чувства, охватившие меня в то мгновение, ибо это не смогут сделать никакие слова. В то самое мгновение, как Саул приветствовал нас и гордо показывал свою невесту, я влюбился в Сару. И когда ее глаза погрузились в мои, а лицо застыло и уста приоткрылись, я догадался, что Сара влюбилась в меня.

Такое мы узнаем из мифов и легенд, но никогда не думаем, что и с нами может произойти нечто подобное. Я вымыл руки и ноги друга и разделил с ним бурдюк вина, разбавленного водой, а Сара и Ревека трудились на кухне. Саул все время рассказывал о том, что происходит в городе, а я не слышал и не видел его. Мои мысли были поглощены Сарой, красотой и тайной, которые являются мужчине лишь в сновидениях.

В тот вечер я чувствовал себя неловко, но Саул и Ревека ничего не заметили. Мы ели, разговаривали, смеялись и радовались, что дружно собрались вместе. Я боялся взглянуть на Сару, ибо понимал, что превращусь в огненный столп, если сделаю это. Однажды или дважды наши взгляды встретились, и мы тут же застыли во времени и пространстве. Она смело глядела на меня, ее влажные уста чуть раскрылись, будто пытаясь безмолвно передать мне что-то.

Когда Саул и Сара наконец ушли, я онемел всем телом. В ту ночь я не прикоснулся к Ревеке, притворившись, что сплю.

Всю ночь пред моими глазами стояла Сара: большие испытующие глаза, полные губы, лоснившиеся черные волосы и грациозное тело. Она была не просто красавицей – она стала таинственной девой, явившейся нарушить мой покой.

Я долго не мог выбросить Сару из головы. Я почти забыл свою работу, часто с первого раза не слышал, когда со мной заговаривали. Если Ревека и заметила это, она ничего не сказала. Но ведь Ревека была тихой и послушной женой, она никогда бы не стала подвергать мои действия сомнению.

Однажды мне все это стало невыносимо. Вместо того чтобы отправить своего управляющего к банкирам, я оставил его дома присматривать за садом. Я надел лучшую тунику и плащ, надушил бороду и в приподнятом настроении отправился в Иерусалим.

Учеба Саула близилась к концу и поэтому он больше не жил в доме Елеазара. Он снова вернулся к отцу и будет жить у него с новой женой до тех пор, пока не сможет приобрести собственный дом.

Саула не оказалось дома, но его семья тепло встретила меня.

Когда через некоторое время Саул вернулся из храма, он обрадовался, увидев меня, и в своем рвении не заметил, как на моем лице мелькнула тень разочарования. Сары здесь не было.

И чего же я ожидал? Разумеется, до свадьбы она не часто будет проводить время в его обществе. Мне пришлось пойти на хитрость.

Вот что я придумал: я снова пригласил обоих на ужин в субботу и предложил переночевать у меня.

Я сказал: «Ревеке одиноко в доме у фруктового сада, ибо она редко встречается с молодой женщиной своего возраста. Ей будет приятно провести это время в обществе Сары».

Саул охотно согласился.

Мой сын, я прибег к обману и использовал друга для достижения собственных целей. Сгорая от желания снова увидеть Сару, я даже не подумал об этом. Мужчина, оказавшись в сетях любви, сгорающий от всепоглощающей страсти, теряет разум. Мне показалось, будто я устраиваю Ревеке нечто особенное.

Когда до заката пришли Саул и Сара, я был вне себя от радости. Я наблюдал, как они приближаются по дорожке. Я слышал, как среди деревьев звенит смех Сары. Я видел, как в ее роскошных, развевающихся на ветру волосах, отражаются блики солнца. Однако, подойдя к дому, она снова начала вести себя робко и скрытно. Ее черные глаза сверкали, глядя на меня, и я чувствовал, как у меня подкашиваются ноги.

Никто не способен объяснить чувства влюбленного, откуда они являются, почему они нужны и что их порождает в роковое время. Известно лишь, что это самые возвышенные чувства.

Твои губы, о моя возлюбленная, раскрываются, словно медовые соты. Под твоим языком тает мед с молоком, а запах твоих одежд подобен ароматам Ливана.

Не знаю, что чувствовал Соломон, когда писал эти строки, ибо в присутствии Сары меня охватывала слабость, я весь горел в огне и думал только о том, как заключить ее в свои объятия.

На следующий день Саул вернулся в город, дабы посетить храм, но я не пошел с ним, ибо настал день после субботы. А мы, из Бедняков, молимся именно в субботу. Я вызвался показать Саре фруктовый сад, дабы она могла взглянуть на все, чем я владею, и подышать утренним горным воздухом. Ревека предпочла остаться дома, а мы с Сарой углубились в оливковые заросли.

Сначала мы не разговаривали, между нами царило напряженное молчание. Но пока мы гуляли под ветвями и восхищались теплым днем, я догадывался, что Сара чувствует то же самое, что и я.

Вскоре мы подошли к последнему дереву, остановились у края сада и любовались прекрасным видом. Цвели кроваво-красные анемоны, озаряя все вокруг своими яркими соцветиями. Воздух был насыщен ароматом халебской[41] сосны, а трава пестрела белыми лилиями, похожими на спящих голубок.

Наконец я не выдержал и рассказал Саре о том, что творится у меня на душе. Я признался, что не чувствую за собой вины, что я только что стал мужем, но не могу больше думать о жене, ибо моя смертная душа бессильна обуздать огонь, пожиравший меня.

К моему удивлению и восторгу, Сара поведала мне то же самое – с нашей первой встречи она потеряла покой и чувствовала, как у нее болит сердце.

– Как это могло произойти? – вопрошала она. – Разве возможно, чтобы такая любовь расцвела мгновенно? Разве могут двое, взглянув друг на друга, безнадежно угодить в сети такой великой страсти, что воды Силоама[42] не способны охладить ее?

Я сказал, что пусть оно так и будет, если подобное случилось с нами. Я был готов тут же поцеловать ее, но во мне еще сохранилась толика здравомыслия. В Пятой книге Моисея заповедано, что мужчина должен увеселять невесту один год. Я еще не выполнил эту заповедь. А я ведь человек Закона.

Мы тихо разговаривали, стоя на вершине холма, и когда легкий ветер сдул покрывало Сары, освободив ее волосы, мне показалось, будто мое сердце возопит собственным голосом.

Я очень люблю Саула. За восемь лет, прожитых в Иерусалиме после того, как я покинул Магдалу, Саул стал моим братом и другом. Клянусь перед Богом, нет ничего такого, чего я бы не сделал ради него. Вот почему я воздержался и не приблизился к Саре. Моя любовь к Саулу взяла верх над моей любовью к его невесте. Я из тех, кто хранит верность.

Я также человек Закона, однако, по иронии судьбы, не Закон обуздал меня в тот день. Я знал, что меня побьют до смерти камнями в наказание за то, что лягу с невестой другого мужчины. А если невеста придет к мужу, потеряв девство, и он обнаружит это в первую брачную ночь, ее могут побить камнями до смерти. Как бы строги и грозны ни были Законы Пятой книги Моисея, именно дружба Саула вооружила меня силой духа.

В последующие дни я стал другим человеком. Когда Салмонидес явился ко мне с новыми прибылями и сказал, что боги благоволят мне, я пропустил его слова мимо ушей. Мою грудь разрывала боль, которую нельзя было унять. Моя любовь к Саре разгоралась с каждым часом.

Мы с Ревекой продолжали навещать друзей в доме Мириам в Старом городе, а поскольку они были набожными евреями, я всячески старался проявить к ним внимание.

Я еще не сказал тебе ни слова об Иакове, которого ты знаешь. Теперь я расскажу о нем.

Иаков был назареем, человеком самых твердых убеждений, давшим самые строгие обеты. Находясь рядом с Симоном, он помогал руководить Бедняками. Оба постоянно были в трудах, ибо им не терпелось умножить ряды сторонников до возвращения Мессии. Иаков часто повторял: «Нам велели пойти и собрать заблудших овец Израиля и проповедовать им о том, что скоро наступит Царство Божье».

Но этой причине Симон и его сторонники ходили по стране, проповедуя свой Новый Завет и провозглашая возвращение нашего Царя. Пройдет немного времени, старые пророчества осуществятся, и Израиль займет заслуженное место правителя мира. Для того чтобы это произошло, все евреи должны подготовиться, а задача Симона и Иакова заключалась в том, чтобы, выполняя свой долг, побывать во всех домах Израиля.

Однажды я спросил их: «Куда вы идете, братья?».

И Иаков ответил: «Мы должны побывать во всех городах Израиля и поговорить с каждым евреем. Нам велено избегать путей неевреев и не входить в города самаритян. Ибо грядущее царство предназначено только для евреев».

Тут возник спор. Симон и Иаков получали из Антиохии письма от своих братьев, которые читали проповеди евреям. Они рассказывали об одном человеке, Сабле из Тарса[43], который утверждал, будто разговаривал с Мессией на дороге, ведущей в Дамаск. Тот якобы получил наставление проповедовать неевреям.

Однако Симон и Иаков, руководившие Бедняками во всем, настрого велели им не общаться с необрезанными, ибо те, пока не станут евреями, то есть не пройдут обряд обрезания и не дадут обещания соблюдать Тору, не смогут, подобно нам, следовать Новому Завету.

В этом месте возник еще один спор, который сначала казался несерьезным, но в последующие годы был непомерно раздут. Ты знаешь, что Симон был лучшим другом Мессии и его первым апостолом. Ты также знаешь, что Иаков приходился Мессии братом. Из-за этого произошло некоторое расхождение во взглядах. Между Симоном и Иаковом разгорелось соперничество из-за того, кто из них получит верховенство над Бедняками. Если они в чем-то не соглашались, возникал горячий спор, и каждый боролся за право сказать решающее слово. Сначала это не создавало больших трудностей, однако позднее, когда взгляды Симона и Иакова стали расходиться, борьба за верховенство над Бедняками обострилась.

Однако в то время Симон и Иаков были очень заняты. Вот-вот должен был вернуться Мессия. Это могло произойти на следующий день, и оба боялись, что не сумели убедить достаточное количество евреев до того, как наш Мессия пройдет через ворота как Царь. Симон и Иаков выступали против того, чтобы допустить неевреев в свою секту. Между обоими шло соперничество за то, кто овладеет абсолютной властью над общиной.

Как ни печально, но как раз в это время мы взялись за мечи. Зелоты в Галилее и Иудее все больше нагнетали политическое напряжение, выступая против римских повелителей, и мы, опасались, как бы не разгорелся большой конфликт еще до того, как вернется наш Мессия.

Симон сказал: «Господь велел нам – у кого нет меча, тот должен продать свои одежды и купить его».

Те времена, мой сын, не были столь опасны, как те, которые наступили позднее. Но ты знаешь об этом. Зарождались лишь редкие семена сопротивления, подули недобрые ветры. Когда тлевшее недовольство вырвалось наружу, ты стал свидетелем этого события.

Моя любовь к Саре разгоралась. Я не мог укротить ее. Когда наконец посчитали, что Саул готов к тому, чтобы самому преподавать Закон, и когда Елеазар даровал ему звание раввина, Саул решился назначить день свадьбы. Моя душа опустошалась, будто в ней бушевали голодные львы.

Ревека так волновалась, будто сама стала невестой, и провела несколько дней вместе с Сарой, готовясь к предстоящему событию. Саул и Сара часто приходили в наш дом, ибо мы были их лучшими друзьями. Мне стало плохо, точно захворавшему щенку. Я томился по ней. Никогда раньше я так не желал ни одну женщину, как ее. Моя любовь переросла в страсть, затем в похоть и, сколько бы я ни потел под солнцем в своем фруктовом саду и сколько бы ни молился, стоя на покрывшихся мозолями коленях, непреодолимое желание овладеть Сарой лишь росло.

Но ее глазам было видно, что она страдает не меньше, чем я. И однажды, когда наши руки случайно прикоснулись, я заметил, как ее щеки залились яркой краской. Я мечтал о ней далеко за полночь, я беспокойно метался в постели, как больной лихорадкой. Молился, чтобы ко дню ее свадьбы я смог бы очистить свое тело и душу от этого наваждения.

Случилось так, что однажды Ревека отправилась в Иерусалим навестить свою мать и сестер, а я остался давить оливки. Я знал, что Саул уже находится в храме, ища учеников, чтобы создать собственную школу. Мой управляющий отправился в Иерусалим со свежевыдавленным оливковым маслом, а несколько моих рабов устроили сиесту в тени.

Видно, в тот день сама судьба привела Сару в мой дом. Будто наши звезды были нерасторжимо связаны с первых часов рождения. Я вышел из тени под ярким солнцем, с трудом веря своим глазам. Казалось, будто ко мне приближается видение.

Лицо Сары прикрывала вуаль, она опустила глаза. Сара пожелала мне хорошего дня и объяснила, что принесла корзинку с медовыми коврижками для Ревеки и меня. Она их только что испекла, коврижки еще горячие.

Когда я сказал ей, что Ревеки нет дома, а я остался один, Сара взглянула на меня, и мое сердце возликовало.

«Возьмите коврижку», – сказала она, протягивая мне корзинку. Коврижки были выпечены с медом, пудрой робинии и вкусными орехами.

Но я не мог есть. У меня пересохло во рту и перехватило в горле. Мое сердце билось, словно у юноши.

«Присядем в тени», – предложил я и взял у нее тяжелую корзинку.

Мы шли некоторое время, наслаждаясь жарким летом и свежим воздухом. Временами мы останавливались, наблюдали за птицами и вдыхали аромат цветов.

«Здесь так тихо, – сказала Сара, когда мы прошли уже довольно большое расстояние. – Здесь не так, как в городе, где полно народу и шумно. Здесь, среди деревьев, так спокойно».

Мы решили немного посидеть в тени сосны, тяжелые ветви которой опускались низко и распростерлись, словно руки, протянутые к небу. Когда мы сели, я заметил, что отсюда дом не виден.

«У Саула уже появился один ученик, – сказала Сара, опустив глаза. Она сидела, скромно подобрав маленькие ножки под себя. – Это сын бедного торговца, которому не по карману отправить своего отпрыска к более известному раввину».

Я ответил: «Все знаменитые люди начинают скромно. Придет время, когда Саул станет не менее известным, чем Елеазар».

Какое-то время мы сидели молча.

Я спросил ее: «Сара, на какой день назначена свадьба?»

«Она состоится через два месяца, когда Саул сможет купить небольшой дом в городе. Это скромный домик, но он будет принадлежать нам».

«Через два месяца, – подумал я. – Станет ли мне легче бороться с этой страстью, когда она выйдет замуж, или же это ничего не изменит?»

Пока мы наблюдали, как резвятся белки, Сара рассмеялась и у нее соскользнула вуаль. Когда я увидел ее черные волосы, ниспадавшие на плечи и грудь, моя страсть разгорелась еще больше.

«Сара, – сказал я, – мне трудно бывать с тобой вместе вот так».

«Мне тоже», – ответила она.

«Саул – мой лучший друг и брат, я не могу предать его».

Она прошептала: «Знаю».

Несмотря на это, я ничего не мог поделать с собой. Я весь дрожал, в моей душе шла отчаянная борьба с вожделением, завладевшим мною. И я не мог противостоять. Уступая порыву чувств, я взял красивые волосы Сары и поцеловал их.

В ее глазах выступили слезы. Вдруг она натянутым голосом сказала: «Саул ни о чем не догадается».

Меня словно громом поразило. «Однако, моя любовь, – возразил я, – ты должна пойти к мужу девственницей. Закон не допускает двух мнений. В нем также ясно сказано: если будет молодая девица обручена мужу, и кто-нибудь встретится с нею в городе и ляжет с нею, то обоих их приведите к воротам того города и побейте их камнями до смерти».[44]

Я сказал: «В Законе все ясно сказано. Не за себя я боюсь, а за тебя, моя любовь».

Она коснулась моей руки, и вся верность Саулу испарилась. Сара присела ближе ко мне, она вся дрожала, ее уста раскрылись.

И я сказал: «В Пятой книге Моисеевой также говорится: если же кто в поле встретится с остроковицею обрученною и, схватив ее, ляжет с нею, то должно предать смерти только мужчину, лежавшего с нею».[45]

Но Сара ответила: «Нет, моя любовь! Если нас застигнут, тогда мы будем наказаны вместе. Забудь про Закон, город и поле. Выхода нет. Мы должны покориться своей судьбе. Если нас уличат, то справедливость восторжествует. Если все обойдется, тогда нам придется вечно жить с тем, что у нас на совести».

Никто нас в тот день не видел, и никто ничего не узнал. В то мгновение я будто в рай заглянул. Но затем проходили вечера и дни, приводившие меня в отчаяние. Не было более низкого и презренного в своем обмане существа, чем я. Я предал свою жену Ревеку, я предал лучшего друга Саула, и я предал Бога. Моему поступку не было оправдания, да я и не пытался оправдаться. Я украл у своего лучшего друга то, что ему принадлежало по праву. Я никогда не смогу посмотреть ему в глаза без чувства глубокого стыда.

Я уже два раза за свою жизнь осквернил Тору. Как же я мог рассчитывать на то, что окажусь среди избранных, когда вернется Мессия, если я нарушил священный Закон Бога? На Сионе в любой день появится Царь, а я стал недостойным его.

Испытывая душевные муки, я отправился к Симону за советом. Я не раскрыл подробности, а всего лишь признался в том, что совершил преступное деяние. Я бросился на колени и спросил, что мне делать. К моему удивлению, Симон ответил: «Уже тем, что ты ищешь очищения, ты, стал чистым, ибо Бог видит в твоем сердце. Если ты искренен в своем раскаянии, тогда прощение придет незамедлительно». Тогда я сказал: «Как еврей я не заслужил права встречать Мессию».

Симон ответил: «Вспомни притчу о свадебном пире. Не садись на почетное место, ибо может случиться так, что хозяин уже пригласил человека более важного, чем ты. Тогда он может сказать тебе: «Пожалуйста, освободи ему это место». И ты будешь опозорен, тебе придется занять не столь почетное место. Если тебя пригласили, то занимай менее почетное место, дабы хозяин мог сказать тебе: «Мой друг, подойди и садись здесь, ближе ко мне». Так тебе окажут честь в присутствии других гостей. Ибо всякий, кто хочет возвеличить себя, будет унижен. А всякий, кто ведет себя скромно, возвеличится».

Я долго размышлял над советом Симона, и, хотя мне казалось, что он, возможно, прав, это не избавило меня от отчаяния.

А беды мои множились, ибо, хотя я добился, чего так желал, и после этого стал несчастным, я все еще любил Сару всем сердцем и душой.

Мой сын, это изменило меня. Хотя Симон успокаивал меня, говоря, что мне всего девятнадцать лет, я слишком строг к себе и со временем смогу простить себя, я все время чувствовал себя недостойным перед Богом. Случилось так, что я заставил себя дать зароки: молиться в два раза чаще и в два раза дольше, чем того требует Закон; носить тфилин на руке и лбу; чтить и Ветхий Завет, и Завет ессеев; удвоить усилия, дабы стать достойным этого Мессии.

Только так мог я примириться со своей жизнью. Я продолжал тихо и тайно любить Сару, но я также стал проявлять больше любви к Ревеке, чтобы она не страдала из-за моей слабости. Я не изменил своего отношения к Саулу, но всегда испытывал неловкость в его присутствии и старался не встречаться с его женой наедине.

Сославшись на болезнь, я не пошел на их брачный пир и отравил туда Ревеку вместе с ее матерью и сестрами. После женитьбы у Саула и Сары уже не оставалось времени приходить к нам в гости, как бывало раньше. А я всегда находил отговорки, чтобы отказаться от приглашений наведаться к ним.

Однажды, ко мне пришел Салмонидес и предложил купить соседнее хозяйство, которое обеднело и не давало прибыли, и превратить его в процветающее дело. Я по достоинству оценил это предложение, которое могло отвлечь меня от тяжелых дум, и тут же нанял новых работников, купил крупный пресс для отжима оливкового масла и придумал лучшую систему орошения. Салмонидес оказался прав, ибо соседнее хозяйство вскоре начало окупаться, а затем приносить прибыль. Пока мои оливковые деревья плодоносили сочными оливками, а мой пресс выжимал лучшее масло Салмонидес увеличивал мои доходы посредством вложения денег и другими способами.

К началу следующего года, когда мне исполнилось двадцать лет, из города пришел посыльный с письмом от Саула. Сара собиралась родить их первенца.

Спустя восемь дней мы пришли на обряд обрезания. Я увидел Сару впервые после ее свадьбы и поразился тому, как у меня тут же стали подкашиваться ноги, сердце забилось быстрее. Сара была бледна и слаба, ибо роды получились трудными, но столь же прелестна, какой запомнилась мне. Пока могэль совершал обрезание и произносил необходимые в таких случаях слова, я видел только Сару.

Они назвали первенца Ионафаном, ибо он был сыном Саула. Я стану его дядей, а он станет моим племянником. Мы произнесли особые молитвы над новорожденным, и я тайно позавидовал Саулу. У меня до сих пор не было своего сына.

Я благословил Ионафана, пожелал ему долгой жизни, затем безмолвно в своем сердце молился, чтобы он дожил до возвращения Мессии. Тогда он возмужает в подлинном Царстве Израиля.

Джуди ушла на кухню, готовить гамбургеры. Она занималась этим машинально, не думая. Хотя Джуди телом находилась в этой кухне двадцатого века, где все приводилось в действие при помощи электричества, ее мысли все еще пребывали в Иерусалиме.

Бен неподвижно сидел за столом. Он целиком погрузился в чтение свитка, переживал жизнь Давида бен Ионы. Неожиданное осознание того, что больше свитков не будет, оставило его с таким чувством, будто он витает в воздухе.

«Этого не может быть, – безрадостно подумал он. – Не может быть, что это все».

Бен опустил руки на фотографии и растопырил, пальцы. Он сидел неподвижно, ощущая слова Давида бен Ионы под своими ладонями, чувствуя дышащее жаром лето Иерусалима и мгновение любовной страсти, испытанной под халебской сосной. Он слышал шум и ощущал давку на космополитическом иерусалимском рынке. Здесь пахло рыбой, привезенной из Капернаума, Магдалы и Бетесды. Он пробовал на ощупь шелка из Дамаска, льняное полотно из Египта, слоновую кость из Индии. Он вдыхал экзотические благовония, слышал крики лоточников и торговцев. Он слышал лязг мечей римлян в ножнах, когда те проходили мимо. Он вдыхал пыль, запах животных, горячий воздух и пот Иерусалима…

– О боже! – вскрикнул Бен, вскакивая на ноги. Джуди тут же подбежала к нему, вытирая полотенцем руки.

– Бен, что случилось?

Он смотрел на подрагивавшие кончики своих пальцев.

– Что произошло?

– Давид… – начал он. – Давид был…

Она обняла его за плечи.

– Пойдемте, Бен. Вы совсем не жалеете себя. Я скоро приготовлю обед, затем можно будет передохнуть. А что, если нам пока выпить немного вина?

Джуди повела Бена в гостиную, затем, обходя пурпурное пятно на ковре, подвела его к дивану. Как только он сел, Поппея запрыгнула ему на колени, стала мурлыкать и тереться о его грудь. Но Бен не обращал внимания на ласки кошки. Он опустил голову на спинку дивана, открыл рот и уставился на потолок.

Что же тогда случилось в кабинете? Нечто новое, совсем другое. Будто Давид был…

– С чем вы обычно едите гамбургер? – спросила Джуди, заглянув в дверной проем.

– Что? – Он резко поднял голову. – С горчицей…

Пробормотав что-то, она скоро появилась с тяжелым подносом в руках. Девушка поставила поднос перед ним на кофейном столике, положила салфетку ему на колени и открыла огромный пакет с картофельными чипсами. Гамбургеры получились пухлыми и сочными.

– Давайте же. Вы обещали, что будете есть.

– Я обещал?.. – Он оттолкнул Поппею от тарелки и поднес гамбургер к губам.

Что же именно Давид собирался делать в кабинете?

Оба некоторое время ели не разговаривая. Тишину временами нарушал хруст картофельных чипсов. Съев почти все, Бен сказал:

– Меня приводит в замешательство то… что Давид все еще находится здесь.

– Почему это приводит вас в замешательство?

– Я подумал, что он уйдет, когда мне нечего будет переводить. Видно, я ошибся. А что, если он будет терзать меня всю оставшуюся жизнь, ведь ему неведомо, что последний свиток так и не придет?

Они доели гамбургеры, вытерли руки и губы, сели удобнее и принялись за вино. Поппея начала подбирать крошки.

– Эта кошка настоящая сучка, – сказал Бен. – Она строит из себя классную и разборчивую девочку, но в душе она все равно блудница.

– Наверно, как и ее тезка.

Время текло медленно, в тишине и раздумьях. Затем Бен задумчиво сказал:

– Знаете, он смотрит на вас. Давид смотрит на вас. Джуди подняла глаза и уставилась на тусклые тени в глубине комнаты. Она не видела ничего, кроме очертаний мебели, растений и картин, висевших на стенах.

– Почему? Как вы думаете?

– Не знаю. Может, вы напоминаете ему Сару.

Джуди тихо рассмеялась:

– Вряд ли!

– Ну… я не знаю…

Джуди почувствовала себя неловко. Она сказала:

– Итак, больше свитков не будет.

– Да, похоже на то. – Бен перестал смотреть вдаль, его лицо стало серьезным. – Думаю, мы многому научились. – Его голос звучал монотонно и совершенно бесстрастно. – Давид подтвердил подлинность некоторых изречений Иисуса, что может лишь порадовать. Подтвердились и слова, сказанные Симоном. И цитаты Иакова. А также притча о брачном пире.

– Вы говорите об этом без особой радости.

– Мне не до радости. Меня волнует лишь одно – что именно произошло с Давидом. – Бен то сжимал кулаки, то разжимал их.

Джуди наблюдала за ним с растущей тревогой. Она уже привыкла к его непредсказуемому поведению и распознавала признаки, предвещавшие, что наступит неожиданная перемена настроения. Однако ей это не нравилось. Такая неуравновешенность тревожила ее.

– Что это за страшное преступление, в котором Давид хотел исповедаться перед сыном? Он имел в виду то, что произошло между ним и Сарой?

– Вполне возможно. В восьмом свитке он пишет, что день его позора настанет лишь через шестнадцать лет. Он считал, что связь с Сарой неизбежно приведет к тому, что этот день наступит в семидесятом году новой эры.

Бен заволновался. Джуди заметила, что он снова теряет власть над собой.

– А это значит, что в последнем свитке, которого мы не увидим, говорится о причине, по которой он вообще взялся за эти папирусы. Вероятно, он написал о том, как и почему он собирается умереть так скоро. В этом свитке охвачены шестнадцать лет…

– Бен!

Бен вскочил:

– Я больше не вынесу этого! Моя жизнь лишится смысла, если я не узнаю, что произошло с Давидом. Я сойду с ума. Он отнимет у меня разум! – И Бен укачал на незримого еврея, будто стоявшего перед ним. – Думаете, он теперь оставит меня в покое? Только взгляните на него! Видите, он стоит там и смотрит на меня! Почему он молчит? Почему он застыл на месте? – Голос Бена перешел на пронзительный крик. Он трясся всем телом. – Боже правый! – завопил он. – Не стой же так! Делай что-нибудь!

Джуди схватила Бена за руку, пытаясь усадить его на диван.

– Бен, пожалуйста. Бен, умоляю вас…

– Взгляните на него! Боже, жаль, что вы не видите его. Если бы я только мог сразиться с ним! Если бы только я мог бы добраться до него! Боже! Он доведет меня до безумия! – Руки Бена сжались в кулаки. – Иди сюда, проклятый еврей! А ну-ка посмей! Скажи, чего ты добиваешься?

Бен вдруг умолк. Он дышал тяжело и покрылся потом, глаза вылезали из орбит. Нервная дрожь пальцев прекратилась. Бен напоминал кадр на ролике кинопленки – он застыл в тот момент, когда перестал работать проектор.

Джуди уставилась на него, она не могла вымолвить ни слова.

И вдруг тихо, едва слышно зазвучал его голос:

– Постой, постой… Похоже, теперь я знаю, чего именно ты добиваешься…

14

Если бы Бен узнал, что подобное творится с кем-то другим, он бы предложил этому человеку обратиться к психиатру. Но поскольку такое случилось с ним, поскольку именно Бен переживал и чувствовал все это, он поверил в происходившее.

Когда Джуди ушла, он метался по квартире, как человек, готовый вот-вот взорваться. Он кричал что-то непонятное, часто на идиш, бил кулаком одной руки в ладонь другой, швырял книгами о стену.

– Не может быть, что это конец! – кричал он, не владея собой. – Я еще ничего не испытал, не выстрадал, и все повисло в воздухе! Это несправедливо! Это совсем несправедливо!

В полночь от изнеможения он опустился на постель и до утра витал, охваченный сумраком. Бен потерял связь с действительностью, не ощущал настоящего, но и не погрузился в сон. Он метался в постели, истязаемый нашествием кошмаров и галлюцинаций. Он видел тех же действующих лиц: Розу Мессер, Соломона Лейбовица, Давида, Саула и Сару.

Бен дважды вставал и блуждал по квартире, не осознавая этого. Он искал что-то, но не знал, что именно. Черные тени воплощали зло и ужас, холодные и пустые комнаты олицетворяли прожитые им годы. Если он заговаривал, то на идиш, арамейском языке или иврите. Он вертелся и метался на постели, пот стекал с него ручьями, лицо исказила злобная ухмылка. Глаза Бена часто открывались, но он ничего не видел. А если и видел, то это были образы из другого времени. В комнате с низким потолком собрались назареи и ждали, когда вернется их Мессия. В субботу Роза Мессер включила тусклую лампочку. Остальная часть жилища производила мрачное и угнетающее впечатление. Соломон поступил в еврейский религиозный университет, чтобы учиться на раввина. Давид бен Иона стоял па вершине холма, ожидая Сару.

Когда забрезжил рассвет и проник в квартиру, разогнав мрачные тени, Бен чувствовал себя так, будто прошел сквозь сотню пыток. Ныли все мышцы тела. На руках и ногах появились синяки от ушибов. Бен обнаружил, что его вырвало прямо в постели, а он лежал на ней.

Передвигаясь с трудом, тихо бормоча, Бен заставил себя придать квартире видимость былого порядка. Он с трудом вспоминал, что пережил за прошлую ночь, в его памяти замелькали разрозненные эпизоды из кошмаров. И он понял, почему так случилось.

– Теперь с этим ничего не поделаешь, – сказал себе несчастный, снова заправляя постель. – Если я продолжу бороться с этим, то погибну и однажды утром проснусь мертвым. Почему мне просто не сдаться и не избавить наконец себя от боли и мук?

Бен говорил больше для Давида, ибо ему хотелось, чтобы этот еврей знал, к какому выводу он пришел.

– Я тебе не соперник, – сказал Бен. – Ты бессмертен и наделен божественными силами, с которыми мне не совладать. Например, ты способен воскресить мое прошлое. Это ведь дело твоих рук, правда? Это ты заставил меня предаваться воспоминаниям. Даже не представ передо мной, ты заронил в моем сознании эти мелкие неотвратимые ужасы. Боже, как же ты коварен, Давид бен Иона!

Бен решил выйти на прогулку и собраться с мыслями. В западном Лос-Анджелесе стояло серое, холодное утро, дул пронизывающий ветер, но Бен на надел куртку. Стоило ему ступить на тротуар, как он оказался на пыльной дорожке, которая извивалась среди доживших до глубокой старости оливковых деревьев. Воздух был теплым и тяжелым, кругом летала пыль и жужжали мухи. Но на душе его стало хорошо, ибо эта дорожка вела в город, а в городе он мог найти развлечение.

Идя по бульвару Уилтшир, Бен стал добродушно кивать прохожим, шедшим ему навстречу. Земледельцы шли на рынок, законники – в храм, стайки учеников – в школу, римские солдаты по двое патрулировали улицы. Он то и дело останавливался, чтобы полюбоваться изделиями ремесленников, трудившимися в тесных палатках, которые выходили прямо на узкую улочку. Бен отошел в сторону, освобождая дорогу паланкину, в котором сидела богатая особа. Стало так хорошо и вольно на душе, пока он бродил по городу, сидел у колодца, ел купленный хлеб и сыр, рассматривал товар торговца тканями, желая подыскать небольшой подарок Ревеке.

Его земельные владения теперь были велики, а деньги, которые он с умом размещал, быстро приносили хорошие прибыли. В это время Давид жил благополучно и радостно, ожидая лишь того дня, когда Ревека принесет ему сына, тогда он действительно станет мужчиной, сидящим «в тени своей смоковницы».[46] А когда этот день настанет, он устроит большой пир под оливковыми деревьями, пригласит как можно больше народу, наймет музыкантов, чтобы все могли петь и танцевать. В тот день будет царить большое веселье и Давид станет самым счастливым человеком на земле.

Через несколько часов он решил вернуться к своим землям и проверить, как там идет работа. Давиду повезло, что у него есть надежный управляющий, следящий за его рабами, и Салмонидес, честный грек, что редко встречается в наши дни.

Давид прошел через ворота и выбрал дорогу, ведущую к Ветани, с которой он свернет и по тропинке направится к своему дому. В пути он встретил множество людей, устремившихся к городу: земледельцев и ремесленников, несших товар на продажу, отряды римских солдат, убравших свои знамена, чтобы изображенный на них цезарь никого не обижал, красивого центуриона, махавшего ему, сидя верхом на резво шагавшей лошади. Он сразу узнавал влиятельного еврея и иностранцев, явившихся со всех концов земли. Давид никогда не переставал удивляться множеству людей, сотворенных Богом, причем разных, говоривших на своих языках, красочно одетых.

Давид шел вверх по дорожке и предвкушал, как выпьет чашку холодного молока в тени смоковницы. Быть может, Ревека выпекла медовые коврижки. Выдался хороший день.

Войдя в свою квартиру, Бен пришел в недоумение. Джуди тут же встала с дивана и подошла к нему.

– Я волновалась. Где вы были?

– Где я?.. – Лицо стало хмурым и покрылось морщинами. Он изумленно, ничего не понимая, смотрел перед собой. – Я… не… знаю. Что я здесь делаю? Я был в своей спальне.

– Нет, вас там не было. Вы куда-то выходили. Я приехала сюда и вошла. Дверь была не заперта. Я жду здесь уже три часа.

– Три часа… – Бен потер лоб. – Боже милостивый? Который час?

– Скоро полдень.

Тут он начал вспоминать. Холодное серое небо на рассвете, на улице ни одной машины, кругом странная тишина. И вдруг оживленные улицы Иерусалима.

– О Боже, – простонал он. – Наверно, я долго отсутствовал!

– Куда вы ходили?

– Не знаю. Боже, я ничего не помню.

Бен провел рукой по подбородку.

– Я… не… Джуди! Джуди, произошла самая невероятная вещь!

– Ну, успокойтесь же. Вы весь дрожите. Бен, я боюсь за вас.

– Слушайте, я должен рассказать вам, что произошло сегодня утром. Это очень жутко. – Его голос перешел на шепот, затем он уставился перед собой отсутствующим взглядом. – Ну конечно… видно, я бродил по улицам и разговаривал сам с собой. Боже, хорошо, что меня не забрали.

– Бен…

– Я не могу прийти в себя от всего, что со мной происходит.

– Бен, послушайте меня. Я хочу, чтобы вы поели.

– Потом.

– Нет! Вам нездоровится. Только взгляните на себя, вы бледны и еле держитесь на ногах. Боже мой, вы выглядите ужасно.

– Я не могу прийти в себя от всего, что со мной происходит.

– Бен, слушайте меня. Посмотрите, я хочу показать вам кое-что. – Отчаянно пытаясь вывести его из состояния оцепенения, Джуди сунула ему под нос газету, которую собиралась показать не сразу. И ей это удалось. Стоило Бену увидеть заголовок, как он тут же очнулся. Он прочитал заголовок.

– Что за черт? Это серьезно?

– Прочитайте статью. Я приготовлю вам кофе. Бен пробежал глазами первую полосу, внимательно рассмотрел фотографии места раскопок и с отвращением бросил газету.

– Джуди, послушайте! Они меня достали! Это точно! – Он подошел к кухне, встал в дверях и наблюдал, как Джуди наполняет кофейник и включает его в розетку. – Еще одна выходка желтой прессы. Черт возьми, только взгляните, как они ставят вопросительные знаки в конце заголовков! – Бен оглянулся на газету, валявшуюся на полу, и с того места, где стоял, разглядел заголовок:

НАЙДЕН ДОКУМЕНТ Q?

– Они точно достали меня! – крикнул он. – Как Уезерби допускает такое?

– Бен, не думаю, что он может повлиять на них.

Бен качал головой, лицо его перекосилось от отвращения. Да, журналисты и в самом деле зашли слишком далеко. В заголовке содержалась ссылка на ныне несуществующий документ, имевший хождение, как полагают знатоки Библии, после смерти Иисуса и до того, как было написано первое Евангелие. Опираясь на ряд ссылок в Евангелиях от Матфея, Марка и Луки, полагают, что еще одно собрание изречений Иисуса имело хождение среди назареев до того, как Марк написал свое Евангелие. Это предполагаемое собрание немецкие ученые девятнадцатого века назвали «Quelle», что означает «Источник». В наши дни это название сократили до буквы «Q». Этот документ пропал бесследно.

– Неужели люди думают, что Уезерби заполучил этот документ?

– Джуди, так думают не люди, а журналисты. И дело не в том, что они думают, а в том, что журналисты хотят, чтобы люди покупали их проклятые газеты! И только потому, что Уезерби мимоходом привел несколько цитат, которые якобы мог сказать Иисус! Вряд ли можно полагать, что свитки Магдалы лежат в основе Евангелий от Матфея или Луки!

Джуди радостно улыбнулась. Она обрадовалась тому, что Бен снова стал самим собой, историком, анализирующим факты.

– Знаете, – сказала она, пока закипал кофе. – Я думаю, что Давид вообще не слышал о непорочном зачатии или Рождестве Христовом.

Бен скрестил руки на груди и прислонился к дверному косяку.

– Мифология возникла гораздо позднее. Ведь у Иисуса не было намерения создавать всемирную церковь. Даже в Евангелии от Матфея, в главе десятой, сказано об этом. Если бы вы спросили Давида бен Иону, он не смог бы ответить, что такое христианин или даже церковь. Он и все другие, кто ждал возвращения Иисуса, были набожными евреями, соблюдавшими Песах, постившимися в Иом-кипур. Они не ели свинину и считали себя народом, избранным Богом. Мифология и ритуалы появились значительно позднее, когда к христианству примкнули неевреи.

Джуди выключила кофейник и налила дымящегося кофе в две чашки.

– Вот так. Давайте присядем. Мне действительно очень жаль, что последний свиток погиб. Возможно, он прояснил бы кое-что из того, о чем вы только что говорили.

Бен пнул газету ногой, затем сел.

– Подумать только, документ Q! Какая чепуха! Что они в этом понимают?

Джуди неторопливо смаковала кофе.

– В том месте, где Давид упоминал монастырь у Мертвого моря, он имел в виду Кумран, разве не так?

– В древности это море называли Соленым. По всей вероятности, он лично знал человека, который спрятал рукописи Мертвого моря в этих пещерах.

Джуди невольно вздрогнула:

– Боже, как это удивительно. Все это просто поразительно. – Она повернулась к Бену. – Что вы собираетесь делать? Написать книгу?

Но он молчал. На его лице появилось странное выражение, то самое, что вызывало у Джуди беспокойство.

– Это еще не все, – будто издалека прозвучал его голос.

– Что? Почему вы так думаете?

– Я это чувствую. Джуди, помните вчерашний вечер, когда вы были на кухне, а я вдруг вскрикнул? А вы прибежали? Я так и не сказал, что произошло. Произошла самая невероятная вещь… – Глаза Бена застлала пелена, когда он вспомнил жуткое ощущение, охватившее его во время путешествия в прошлое. – Это не описать никакими словами. Это было… нечто сверхъестественное! Я сидел за столом, опустив руки на фотографии, как вдруг я почувствовал, что со мной что-то происходит. Нечто весьма странное. Я не владел собой. Меня приковало к месту. И пока я сидел здесь, я почувствовал… почувствовал…

– Бен, что вы почувствовали?

– Я почувствовал, что воздух вокруг меня становится другим. Это был воздух из иного мира и другого времени. Затем перед моими глазами замелькали картинки. Такое даже трудно вообразить. Эти картинки мелькали, будто на экране телевизора, когда возникают помехи. Они были то туманными, то отчетливыми, затем все стали четкими и оказались в фокусе. Все без исключения. И вдруг я очутился среди настоящих запахов, звуков и достопримечательностей Иерусалима. Джуди, я на мгновение действительно очутился в Иерусалиме времен Давида!

Она уставилась на него и не верила своим ушам. На его лице появилось странное выражение, оно дергалось. Глаза снова горели. А слова, которые он только что произнес…

Джуди встревожилась. Настроение Бена менялось слишком быстро, он становился все более непредсказуемым.

– Вы мне не верите, – резко сказал он.

– Нет, не верю.

– Но то, что я видел…

– Бен, вы ведь уже много раз бывали в Израиле. И вы читали о том, как те места выглядели в прошлом. У вас разыгралось воображение!

– Нет, не разыгралось. А сегодняшнее утро. Я пять часов ходил по улицам западного Лос-Анджелеса, и все это время – каждую секунду этого времени я находился в Иерусалиме. И это не фантазия!

– Что же в таком случае вы хотите сказать? Что Давид пытается забрать вас с собой в Иерусалим?

– Нет, – спокойно ответил Бен. – Я вовсе не это имею в виду. Вчера вечером я смело посмотрел Давиду бен Ионе в глаза и прикрикнул на него. Я сжал руки в кулаки и сказал ему, пусть он только посмеет двинуться с места. Что ж… – Бен посмотрел на Джуди. – Давид принял мой вызов. И теперь я знаю, что он тут делал все это время. Я думал, что он явился сюда ради того, чтобы стоять рядом со мной, пока я перевожу свитки. Но он явился не ради этого. Нет, он явился сюда, стоял рядом и наблюдал по совсем другой причине. Он дожидался того мгновения, когда я сломаюсь, что и случилось вчера вечером.

– Почему? Что ему надо?

– Джуди, ему нужен я. Нет, точнее, ему понадобилось мое тело.

Джуди невольно отшатнулась и с подозрением уставилась на него.

– Не может быть! – хрипло прошептала она.

– Нет, может. Это правда. Джуди, Давиду наплевать на меня. Он хочет переселиться в мое тело, чтобы вернуться в Израиль.

– Перестаньте, Бен! Это просто безумие!

– Черт возьми, не говорите так! Я вполне здоров! Все в порядке!

Джуди заметила, как надулись вены у него на шее, как изо рта потекла слюна, когда он закричал. Поэтому она сказала:

– Послушайте, Бен. Такого просто быть не может. Давид не станет причинять вам зла. Он ведь… ваш друг.

– Как же вы не понимаете? Тут нет никакого зла. На самом же деле все прекрасно. – На устах Бена появилась озорная улыбка. – Он показал мне, как это приятно – вернуться в древний Иерусалим.

«О боже праведный», – с ужасом подумала Джуди.

– И что же вы будете делать? – спросила она сдавленным голосом.

– Не знаю, Джуди. Я об этом особо не думал. Может, я предоставлю Давиду решить этот вопрос.

– Вы хотите сказать… Вы хотите сказать, что собираетесь… отдать ему свое тело?

– Почему бы и нет?

Джуди стало муторно на душе.

– Но, Бен, вы ведь сами себе хозяин! Что станется с вами, если Давид завладеет вашим разумом? Что останется от Бенджамена Мессера?

– Бенджамен Мессер может убираться ко всем чертям вместе со своими помешанной матерью и героем-отцом. Мне до него нет никакого дела. Видите, вчера, когда вы ушли, я сильно изменился.

– И что дальше?

– Благодаря Давиду я узнал, кто я на самом деле. Какое же действительно жалкое существо этот Бен Мессер, бросивший свою мать и стыдившийся вспоминать отца! Я с самого начала был испорченным ребенком и скверным евреем.

– Но, Бен, вы ведь не виноваты в этом. В том, как вас воспитали…

– Думаю, с Давидом мне будет лучше.

Она отвернулась от него, отчаянно заломив руки.

– А как же я?

– Вы? Ну конечно же я возьму вас с собой.

Джуди резко обернулась. Ясные голубые глаза смотрели проницательно. Напряжение с его лица спало, на губах играла улыбка. Бен напоминал человека, собирающегося отправиться за город на пикник.

– Возьмете… меня с собой?..

– Разумеется. Давиду как раз этого хотелось бы, и именно этого хочу я. – Бен взял Джуди за руку, нежно пожал ее и тихо сказал: – Вы же не подумали, что я покину вас, правда?

Джуди не могла сдержать слез. Она уже полюбила Бена и пришла в отчаяние, видя, что с ним творится. Девушка раз и навсегда решила больше не покидать его. Джуди переедет к нему, и ей вместе с ним придется испить эту чашу до конца. А если конца не будет…

Как раз в это мгновение в дверь постучали, и Джуди почувствовала, что Бен поднимается с дивана. Она не видела, кто пришел, но услышала, как чей-то голос сказал:

– Доктор Мессер, вам телеграмма из-за океана. В таких случаях мы обычно звоним, но у вас испорчен телефон. Вы знаете это?

– Да, да. Спасибо. – Бен расписался за телеграмму, дал посыльному чаевые и тихо затворил дверь. – Телеграмма от Уезерби, – сказал он.

– Видно, он пытался дозвониться до вас, но не смог. Могу спорить, он хочет узнать, почему вы не прислали ему ни одного перевода.

– Да, вы правы. – Не открывая телеграмму, Бен бросил ее на кофейный столик. – Затем взял пустую чашку Джуди. – Хотите, я налью еще?

– Пожалуйста. На этот раз добавьте больше сливок.

Когда Бен ушел на кухню, Джуди посмотрела на скомканный конверт коричневого цвета, лежавший на кофейном столике. Она похолодела от дурного предчувствия. «Нет, – с печалью подумала она. – Тут нечто другое. Иначе Уезерби ограничился бы обычным письмом».

Съежившись от страха, Джуди взяла конверт и вскрыла его. Когда она прочла краткое сообщение, у нее замерло сердце.

– О боже, – прошептала она и стала дрожать.

Теперь она не знала, как сообщить эту новость Бену.

И сообщать ли вообще. Но ведь он все равно скоро узнает об этом. Тогда пусть Бен лучше узнает это от нее.

Джуди устало поднялась с дивана. Сейчас она никак не могла разобраться в своих чувствах – радоваться этой новости, печалиться или сердиться. В ней боролись сейчас все три чувства.

Появился Бен, насвистывая что-то, и, увидев выражение лица Джуди, застыл на месте.

– Что случилось?

– Эта телеграмма от Уезерби, – сдавленным голосом произнесла она. – О, Бен…

Он тут же поставил чашки на кофейный столик и протянул руку к телеграмме.

Джуди сказала:

– Бен, не знаю, кричать мне, смеяться или плакать. Доктор Уезерби обнаружил еще три свитка.

15

Для Бена и Джуди время тянулось невыносимо медленно, пока они ждали одиннадцатый свиток. Джуди потребовалось полчаса, чтобы примчаться домой, собрать немногочисленные вещи, оставить Бруно на попечение соседки и вернуться назад. После новости о том, что больше свитков не будет, Бен стал неуравновешенным, а после известия, что придут еще три свитка, он совсем лишился душевного покоя. Она следила за ним, пока он метался между тремя временами. Бен то переживал настоящее – тогда он вел себя хорошо и много разговаривал; то возвращался в Бруклин бедным и страдающим мальчиком; то в облике Давида бен Ионы наслаждался трапезой из сушеной рыбы и сыра, сидя под оливковым деревом; то снова оказывался в настоящем, не помня ничего, что происходило несколько минут назад.

– Я с этим ничего не могу поделать! – однажды вечером вскрикнул он, поддавшись отчаянию. – У меня нет мочи сопротивляться. Когда Давид завладевает мной, тогда он заставляет меня видеть то, что хочет!

Когда Бен находился в подобном состоянии, Джуди убаюкивала его, качала до тех пор, пока он не успокаивался.

В тот вечер она растворила снотворное в теплом вине, и Бен спал спокойно впервые за многие дни. Только Бен крепко уснул, его лицо стало умиротворенным, а дыхание – спокойным, Джуди взяла подушку, одеяло и устроилась на диване. Она долго лежала с открытыми глазами, наконец уснула.

На следующее утро после крепкого сна Бен выглядел значительно лучше. Он принял душ и поменял одежду. Хотя внешне он казался радостным, Джуди заметила признаки душевного беспокойства: его руки подергивались, он бросал быстрые взгляды, смеялся через силу. Она знала, что Бену не терпится получить очередной свиток. Она понимала, что его тревога будет расти с каждым днем.

Джуди тоже волновалась. Еще один свиток… Точнее, еще три! Итак, эти свитки расскажут о том, что происходило с Давидом на протяжении шестнадцати лет, расскажут о том, как росло количество людей, ждавших появления Мессии, расскажут о том, какое страшное деяние совершил Давид, за что его ожидала смерть. Джуди тоже не терпелось получить эти свитки. Как же ей хотелось, чтобы все закончилось до того, как Бен лишится остатков разума!

В воскресенье она занимала его разговорами и просмотром перевода. Он сидел и много часов подряд смотрел на папирус, испещренный арамейскими письменами, Джуди знала, что он находится на расстоянии двух тысяч лет от нее и наслаждается спокойным днем в жизни Давида бен Ионы. Она даже не пыталась вызволить его из того мира, ибо он, казалось, обрел душевный покой и был очень доволен собой. Джуди решила, что пока лучше оставить его в спокойном времени мира Давида, нежели возвращать в тревожное настоящее. Когда он становился самим собой и существовал в реальном мире, то начинал нервничать и метаться по квартире, А если Бен возвращался в детство и снова переживал ужасные мгновения, проведенные вместе с безумной матерью, он начинал плакать, сердито кричать на идиш и носиться по квартире.

Поэтому Джуди не пыталась вызволить его из мира Давида и надеялась, что он пробудет в нем до тех пор, пока не придет очередной свиток.

В понедельник он получил письмо от Уезерби. До этого момента Бен целых пять часов жил в настоящем и ни разу не покинул его. Он мыслил трезво и полностью владел собой. Если не, считать сильного беспокойства, он вел себя почти нормально.

Джуди пришлось удерживать Бена, когда тот хотел наброситься на только что пришедшего почтальона, а потом успокаивать, когда его постигло огромное разочарование. Он пребывал в настоящем достаточно долго, и Джуди успела прочитать ему письмо.

– Уезерби пишет о том, как они нашли последние три кувшина. – Джуди пересказывала содержание письма. – Видно, после того, как им показалось, будто новых свитков не будет, рухнул пол дома, и под ним обнаружилось какое-то вместилище или склад. Там стояли еще три кувшина. Уезерби кажется, что у Давида, видно, не хватило места в первом тайнике и поэтому он спрятал остальные свитки здесь. Как бы то ни было, с тех пор, по словам Уезерби, они обыскали всю территорию и больше ничего не нашли. Он уверен, что это действительно последние свитки.

– Уезерби пишет о том, в каком они состоянии и когда он выслал их?

– Нет, но он пишет, что ему не терпится поскорее услышать от вас.

– Ха! Вот это поворот! – Бен отвернулся, и в это мгновение им тут же завладел Давид. Знакомый Джуди флегматичный взгляд, когда древнее прошлое, словно занавес, опустилось на лицо Бена. Он отошел от нее, не сказав ни слова, прошел в спальню и рухнул на постель.

Джуди решила провести это время с пользой, принесла в столовую пишущую машинку и начала печатать перевод свитков.

Одиннадцатый свиток пришел на следующий день. Бен изнывал все время, расхаживал по квартире, нервничал, словно попавший в клетку зверь. Временами Джуди, сидя в столовой, слышала, как Бен спорит с Давидом или с матерью. Иногда она слышала, как он спокойно беседует с Саулом о различиях в учениях Елеазара и Симона. Бен говорил так, будто пытался обратить Саула в мессианизм. Временами Бен разговаривал с Соломоном, бормотал, будто иногда жалеет о том, что не пошел вместе с ним учиться на раввина.

Джуди слышала, как Бен кричал на Давида, приказывая тому покинуть его тело и забрать с собой мрачные кошмары. В другой раз Джуди расслышала, как он плачет и говорит на идиш. Она поняла, что теперь Бен снова вернулся к матери.

Джуди стала свидетелем постепенного умопомрачения Бена, и это разрывало ей сердце. Услышав, как он кричит о Майданеке, девушка не раз опускала голову на пишущую машинку и плакала. Но она не имела права вмешиваться. Бен должен выдержать эту битву. Обрести себя человек может в одиночестве, к тому же она знала, что ее вмешательство лишь испортит все.

Когда принесли одиннадцатый свиток, Бен выхватил его из рук почтальона и побежал наверх. Джуди расписалась за получение и извинилась за поведение Бена. Когда она вошла в квартиру, Бен уже сидел за своим столом и быстро писал в записной книжке.

Когда все же наступило время расставания, я был опечален, но до этого пребывал в волнении и с большой радостью предвкушал свое путешествие. Ожидание такой поездки всегда отодвигает далеко на задний план мысли о том, что покидаешь родных людей, или опасности, сопряженные с ней, – до тех пор, пока настает пора подниматься на корабль, и тогда думаешь о месяцах одиночества, ожидающих тебя впереди.

У Ревеки было жалкое выражение лица. Ни разу за все время с тех пор, как я заявил о своем намерении ехать, она не впадала в отчаяние, ибо Ревека была сдержанной и послушной женой, она понимала, что мое решение к лучшему. И если даже Ревека не хотела, чтобы я уезжал, или у нее возникло дурное предчувствие, она не сказала ни слова. Ревека отнеслась к моему желанию с большим уважением.

Однако многие не сумели удержать языки за зубами. Откровеннее всех говорил Саул. Он несколько раз приходил к нам домой, сидел вместе со мной долгие вечера и пытался отговорить меня от поездки. За это я любил его еще больше.

Он сказал: «Тебе придется плыть через огромное и опасное море, то и дело пожирающее множество людей. А если ты преодолеешь его, кто защитит тебя от коварного нападения в грешном Вавилоне? И если ты по странной случайности останешься там живым, то снова предстоит плавание домой, и снова через это опасное море!»

«Ты, оптимист, брат мой, – сказал я, чем заставил его улыбнуться. – Ты ведь знаешь, что у меня в этом городе финансовые интересы, и хотя бы раз в жизни я должен побывать там, чтобы проверить, как складываются дела. Рядом со мной будет старик Салмонидес. Он опытный путешественник и знает, как справиться с опасностями в твоем Вавилоне».

Мои друзья из Бедняков тоже отговаривали меня. Они боялись, что во время моего отсутствия может явиться Мессия, а такой возможности нельзя было упускать. Но мой старый наставник Симон отправился в Рим, и мне не терпится снова увидеть его. А поскольку я слышал такое множество безумных рассказов об этом городе с миллионным населением, то мне захотелось увидеть его собственными глазами.

Из всех, кто пытался отговорить меня, лишь один человек мог бы сделать это. Однако моя любимая Сара хранила молчание. Хотя я привык видеть ее рядом с собой с тех пор, как она стала одной из Бедняков, я все равно чувствовал знакомую боль в сердце и слабость в коленях всякий раз, когда наши взгляды встречались. С той встречи на вершине холма утекло много воды, но я все равно любил и желал ее, будто все это случилось только вчера.

В день моего отъезда ко мне пришли все друзья. Жена стояла рядом со мной, когда наши братья и сестры христосовались со мной. Сара тоже коснулась губами моей щеки и прошептала: «Бог Авраам будет оберегать тебя». Однако она не посмотрела мне в глаза. Саул еще не был членом Нового Завета и не верил, что Мессия может вернуться в любой день. Он обнял меня и не стеснялся своих слез, ручьями струившихся по его щекам.

Последним со мной прощался Ионафан, мой дорогой племянник, которого я любил всем сердцем. Он обнял меня за шею и сказал, что ему не хочется, чтобы я уезжал.

Я сказал ему: «Ионафан, ты старший сын Саула, точно так же звали твоего тезку, старшего сына первого царя Израиля. Тот Ионафан был прославленным воином и храбрым мужчиной. Ты помнишь, что наш предок Давид сказал о своем лучшем друге Ионафане? Записано, что Давид сказал: Саул и Ионафан прожили свои жизни красиво и делали добро. А ты, мой брат Ионафан, ты добр ко мне. Твоя любовь ко мне чудесна, она превзошла любовь женщин!».

Ионафан обрадовался этим словам и немного повеселел. Поэтому я не сказал ему, что Давид произнес эти слова во время плача на горах Гелвуйских по убиенным Саулу и Ионафану. Поскольку он тоже был членом Бедняков, ибо Сара все время водила его на собрания вопреки желанию Саула, Ионафан христосовался со мной.

В тот день мы с Салмонидесом отправились в путь вместе с караваном и на следующей неделе прибыли в Иоппию. Оттуда мы сели на красивый финикийский корабль, готовый к отплытию в Крит. Плавание прошло удачно, корабль все время держался близко к берегу. В порту недалеко от города Аасея мы нашли места на римском судне, прочно державшемся на воде под единственным тяжелым парусом квадратной формы. Мы были уверены, что во время бури корабль не наскочит на рифы.

Погода стояла благоприятная, и мы отплыли к Риму. Все время с юга дул тихий попутный ветер, и, хотя римский капитан благодарил капитолийских богов за помощь, а Салмонидес воздавал хвалу греческим богам, лишь мне одному было ведомо, что как раз благодаря стараниям Бога Авраама наше плавание идет столь приятно.

Впервые я мельком увидел Италию у Регия, где причалил корабль, чтобы высадить пассажиров и взять новых. Отсюда мы направились по побережью к Остии, порту Рима.

Здесь мы наняли ослов и через день путешествия добрались до этого города накануне праздника, известного под названием Сатурналии. Праздник совпал с днем рождения императора.

В этих коротких свитках я не стану, мой сын, описывать отвратительные зрелища, которые я видел, пока мы с Салмонидесом въезжали в город. Мне осталось мало времени, и каждый час, который я посвящаю этому папирусу, приближает меня к смерти. Я не стану подробно описывать распутную жизнь Рима или ужасающее поведение его населения. Я буду писать только о себе, ибо достаточно сказать, что Рим верно называют вавилонской блудницей.

Мы с Салмонидесом поселились в отдельных комнатах приличного постоялого двора, и, отправив его в качестве доверенного лица проверить мои финансовые вклады в Риме, я желал лишь одного – встречи с Симоном.

Видишь ли, мой сын, Симон покинул Иерусалим несколько лет назад, но ты не знаешь и не поймешь, пока не станешь взрослым, почему Симон покинул Иерусалим. Помнишь, я писал тебе о его разногласиях с Иаковом и борьбе за главенство над Бедняками. Наша секта росла, шли дни, а Мессия не возвращался, и Иаков все яростнее стал оспаривать право Симона на верховенство. Отстаивая свою правоту, Симон ссылался на то, что он брат Мессии.

Но случилось так, что Симон, лучший друг Мессии, наконец поддался давлению и покинул Иерусалим вместе с женой, дабы в других городах проповедовать возвращение Мессии. Почему он отправился именно в Рим, я не знаю. Может быть, потому, что здесь росла мессианская община, а он желал помочь ей.

Я уже писал тебе, что после моего обращения у двенадцати вызвал большой страх человек, именуемый Савлом из Тарса, – тому на дороге в Дамаск явилось видение Мессии, якобы велевшее обратить неевреев в новую веру. Со временем этот Савл из Тарса создал большую общину Бедняков в Антиохии, затем был обвинен в уголовном преступлении и отправился в Рим с намерением оправдаться перед цезарем. Он был одним из тех, кто обратил многих евреев Рима в нашу веру. Когда я пятнадцатого числа декабря, римского месяца, прибыл в Рим, мне было нетрудно найти дома, в которых люди, подобно мне, ожидали возвращения нашего Мессии.

Они меня приняли, христосовались и называли братом. Вот тогда-то я впервые услышал слово «христиане», и оно немало озадачило меня. Мои еврейские собратья в Риме тоже говорили о Мессии по имени Иисус, что является латинизированным вариантом его подлинного имени[47], и это тоже заставило меня задуматься.

Когда меня в конце концов отвели к Симону, мы обнялись и пролили много слез, радуясь встрече. Я прижал старика к своей груди, будто собираясь больше не отпускать его, а он выдал такой поток слов на арамейском, что мне показалось, словно его язык с удовольствием смакует их. Потом мы сели за трапезу из острого сыра, хлеба и оливок и предались воспоминаниям о прошлых днях.

Он спросил меня: «Иаков преуспел?».

И я ответил: «Да, он обрел влияние. Наша община теперь насчитывает тысячи людей, все ждут возвращения Мессии. По мере того как растут выступления против Рима, все согласны в том, что близятся последние дни, а как раз об этом говорил Мессия. Скоро он появится у ворот».

Затем я взглянул на лица людей, пришедших на нашу встречу, увидел ожерелья, которые они носили, и понял, что это неевреи. Поэтому я сказал: «Когда вернется Мессия, в Израиле на Сионе появится Царство Божье, и избранный народ станет править миром».

Тут Симон опустил руку мне на плечо и сказал: «Я знаю, что у тебя на сердце, мой сын, и мне хотелось бы развеять твою тревогу. Когда твой Мессия покинул эту землю тридцать лет назад и снова воскрес, я был еще молодым человеком и с нетерпением ждал его возвращения. Поэтому я всем твердил, что оно произойдет завтра. Но теперь я уже очень стар и в некотором смысле наделен даром предвидения. Сейчас я знаю, что он вернется лишь тогда, когда еще больше правоверных будут готовы встретить его».

Я ответил: «Симон, его ждет весь Иерусалим».

На что он сказал: «Там живут одни евреи. Мы не можем забывать о неевреях».

Для меня эти слова были страшным ударом, и я потерял дар речи. Симон так сильно изменился за годы нашей разлуки, что стал совсем другим человеком. После длительного молчания я обрел дар речи: «Ты хочешь сказать, что проповедуешь возвращение Мессии здесь, в Риме?».

Он ответил: «Я проповедую это, и они верят».

«Но ведь они не прошли ритуал обрезания!» – возразил я.

«Обрезание – это ритуал Ветхого Завета, – ответил Симон. – Мы собратья Нового Завета».

«А они соблюдают священные законы Торы?».

«Они их не соблюдают».

«Они ходят в синагогу и постятся в день искупления?»

«Они этого не делают».

«Они воздерживаются от употребления свинины в пищу?»

«Они этого не делают».

Я пришел в ужас. Возможно, мое потрясение возросло многократно потому, что я услышал это из уст Симона, который был когда-то самым набожным евреем.

Я спросил его: «Что это за символы, которые они носят на шее?».

Он ответил: «Это знак рыбы, символ нашего братства. Он появился в Антиохии, где люди говорят на греческом языке».

«И ты позволяешь им носить вырезанные образы?».

«Сейчас не время навязывать наши законы, неевреям, ибо Мессия вернется в любой час. Быть может, даже в то время, пока мы разговариваем, он подходит к воротам города. Эти добрые люди верят в него, они спасены. Если бы я настоял на том, чтобы они сначала стали евреями, они не смогли бы приготовиться и остались бы в стороне в то время, когда Царство Божье уже близко».

Но это не успокоило меня. Поэтому я сказал: «Симон, в Иудее великое множество евреев готовятся к битве с римлянами. Те, кто приходятся тебе братьями, вооружаются в ожидании грядущей битвы: А ты здесь обращаешь римлян в новую веру. Что случилось? Такое впечатление, что мы с тобой стоим по разные стороны».

«Нет, не стоим, – возразил он, – ибо мы оба на стороне Бога».

Я не мог согласиться с ним В Иерусалиме, где раньше проповедовал Симон, евреи ждали возвращения своего Царя. В Риме неевреи ждали того, кого не смогут признать.

«Почему они называют тебя Петром?» – спросил я.

«Потому что Мессия однажды сказал, что я столь прочный и надежный друг, что напоминаю ему скалу».

«Но они курят фимиам, а этим занимаются язычники».

«Это происходит потому, что эти люди раньше были язычниками, но сейчас они поклоняются Богу. Таким способом они почитают его».

«Они не почитают Бога, – с горечью возразил я, – они просто назвали своих богов другими именами. Никто из них не откажется от старого, а лишь внесет небольшие изменения в него. В душе же они по-прежнему останутся язычниками. Ты даже называешь день своего Господа днем Солнца, ибо так он именуется среди поклонников Митры».

Он ответил: «Их много среди нас. К тому же мы обратили в свою веру поклонников Исиды, Ваала и Юпитера».

Однако я возразил: «Симон, это не обращение, ибо все они не сделали ничего, кроме как заменили старые названия новыми. Они все равно остались теми же язычниками».

Мы расстались грустно. Навсегда. Мне уже стало известно, что Савл из Тарса изменил свое имя на Павла, точно так же поступил Симон, став Петром, дабы угодить римлянам. Я также узнал, что мало кто из евреев Рима слышал о Мессии, а ждали его в основном необрезанные язычники.

Я долго плакал и проклял тот день, когда покинул Иудею. Сидя в зловонной комнате постоялого двора, я тосковал по своим оливковым деревьям и хотел скорее почувствовать землю Израиля под своими ногами. Я видел красивое лицо Сары, слышал голос дорогого Саула, чувствовал, что мою шею обвивают руки Ионафана. Как я жалел, что не послушался их, ибо это путешествие не принесло мне ничего, кроме боли и страданий.

На следующий день нам предстояло отправиться в Остию. Салмонидес пытался уговорить меня задержаться в Риме некоторое время, твердя, что я слишком быстро и резко осудил этот город. Однако я остался глух к его словам. В Риме царили жажда наслаждений и пренебрежение к Богу. Я чувствовал себя так, будто стал порочным. Поэтому я сказал ему: «Мой родной очаг – Израиль, ибо я еврей. Там стоит гора Сион и земля, обещанная нам Богом. Разве еврей способен соблюдать законы Торы среди этих грешных людей?».

Салмонидес лишь пожал плечами и покачал головой. За одиннадцать лет нашей дружбы он так и не понял меня.

Случилось так, что вечером, перед закатом, я вышел погулять вместе с Салмонидесом, ибо у меня было тревожно на душе. Улицы запрудили толпы народа, там было множество мужчин и женщин, говоривших на языках, которые я не понимал. В дверях стояли женщины легкого поведения и зазывали меня. Торговцы толкали перед собой тележки, груженные кусками разрубленной свинины. Кругом стояли статуи, колонны и стены украшали резные изображения. Это был многолюдный, перенаселенный город, гораздо хуже Иерусалима даже во время Песаха.

В одном месте нас вдруг подхватила людская волна, когда толпы сомкнулись и устремились вперед. Мы с Салмонидесом пытались выбраться, но не смогли, ибо людское течение оказалось сильнее нас. Из массы людей вырвался громкий крик, точно из одного горла, и тогда толпа вдруг расступилась, словно Красное море, разделенное Моисеем. Мы с Салмонидесом оказались во главе толпы, перед нами открылась улица, а вторая часть толпы оказалась напротив нас.

И вот что мы увидели: перед нами в ярких красных накидках и блестящих доспехах проходили когорты римских солдат, неся знамена императора Нерона. Позади них играли фанфары; солдаты шли рядами и трубили в трубы, обращенные к небу, и подняли такой шум, что мне пришлось заткнуть уши. За ними шел полк преторианской гвардии, личной охраны императора. Гвардейцы шагали гордо, высоко поднимали ноги, их надутые лица выражали осознание собственной важности. Следом за ними ехал сам император на золотой, запряженной четырьмя великолепными лошадьми колеснице. Императору было двадцать шесть лет, он отличался крепким телосложением, его шея почти вросла в плечи, голову украшали густые локоны рыжих волос. Проезжая мимо, он улыбался и махал нам крепкой рукой. Я зачарованно смотрел на этого молодого человека, правившего миром. Этот молодой человек приходился мне почти ровесником.

Когда проехал император, мы увидели зрелище, которое мне запомнится надолго. Собственной колесницей, запряженной двумя лошадьми, управляла жена императора Поппея Сабина.

Могу откровенно признаться, что столь великолепной женщины я никогда не видел. Ее голову венчали светлые волосы, которые скрепляли крохотные ленточки и заколки, украшенные драгоценностями. Ее прекрасное лицо, очень похожее на те, какие я видел у статуй, сверкало белизной, оно отличалось бледностью и изяществом, свойственным фарфору, глаза были небесного цвета, а губы – нежно-розовые. Обнаженная шея и рука шокировали, но в то же время восхищали. Она стояла в колеснице так неподвижно, что можно было подумать, будто это изваяние. Ее одежды были из чистого шелка цвета столь естественной лаванды, что мне показалось, будто я вдыхаю ее запах.

Толпа замерла в безмолвии, пока проезжала императрица, а когда она появилась передо мной, я почувствовал, что у меня перехватило в горле. Во всей империи не могло быть женщины прекрасней, чем она.

Я услышал, как голос прошептал мне в ухо: «Она столь же влюблена в себя, сколь и богини, но зубы у нее такие же, как у змеи».

Эти слова произнес Салмонидес, заметив, что на моем лице появилось выражение восхищения.

Он сказал тихо, чтобы больше никто не расслышал: «Каждый день она купается в молоке и втирает в свои руки слизь крокодила. Она ведет себя подобно аристократке, но в душе остается блудницей. Это из-за нее Нерон разделил судьбу Ореста и Эдипа».

Я знал, что имеет в виду Салмонидес, и пытался избавиться от чарующего видения. Он был прав. Сколь бы красивой и соблазнительной ни была Поппея, она олицетворяла дьяволицу, предназначение которой – губить мужчин.

Вот что я скажу тебе, мой сын, дабы ты знал, что от Рима нельзя ожидать ничего хорошего. На поверхности он кажется привлекательным и соблазнительным, но в его чреве заключено зло. Мой сын, я это говорю тебе также, чтобы ты смог выбрать праведный путь.

Когда я пишу эти слова, тех, кто жил в Иерусалиме, уже нет, а все, кто знал Мессию при его жизни, ушли в небытие. Но те, кто в Риме, все еще живут, но они так и не узнали его. Человека, которого они называют Мессией и чьего возвращения ждут, не существует, его никогда не было на свете, и они будут ждать его вечно.

Однако ты, мой сын, еврей и обязан дождаться человека, который вернется и объявит Царство Божье на земле. Он придет только к евреям, ибо он еврейский Мессия.

Следовательно, не рассчитывай на Рим, ибо там избрали неверный путь, ведущий к лживости и забытью.

Была полночь, и в квартире Бена горела лишь лампа на его письменном столе. Бен и Джуди сидели близко друг к другу. Бен переводил, а Джуди читала то, что он писал, – она вместе и одновременно переживали события, происходившие в жизни Давида.

Оба долго не разговаривали, продолжая смотреть на последнюю строчку, которую написал Бен. Время для них остановилось, они застыли в далеком прошлом между мечтами и явью. Казалось, будто оба боялись, как бы это состояние не развеялось.

Наконец, после долгого молчания, Бен бесстрастно сказал:

– Просто невероятно. – Он говорил машинально, безо всякого чувства. – В этом свитке заложена мощность бомбы в пятьдесят мегатонн, а если она взорвется… – Он уставился перед собой. Глаза у него становились стеклянными и смотрели будто издалека. Джуди задалась вопросом: «Бен, где ты сейчас?»

Постепенно, точно человек, пробуждавшийся от очень глубокого сна, Бен начал шевелиться и подавать признаки жизни. Он выпрямил спину, потянулся и простонал. Затем посмотрел на Джуди и слабо улыбнулся.

– Многим этот свиток не понравится. Ватикан уж точно не обрадуется, ведь один из первых сторонников Иисуса осуждает Римскую церковь.

Он сухо рассмеялся, на лице его отразилась горечь.

– Не знаю, как остальные свитки, но этот им точно захочется уничтожить. Уничтожить Давида…

Наконец Джуди через силу встала и обнаружила, что еле держится на ногах.

– Ну, вот еще! Бен, пойдемте в гостиную. Я хочу выпить кофе.

Он не ответил.

– Бен?

Он склонился над одной фотографией и уставился на расплывшееся слово. Джуди заметила, что он без очков и не надевал их весь вечер. Она взяла очки Бена и протянула их.

Он отстранил ее руку и сказал:

– Очки мне не нужны.

– Понятно. – Она стала вертеть тяжелые очки в своих руках. – Кто вы сейчас?

Бен поднял голову:

– Что?

– Кто вы? С кем я разговариваю? С Беном или Давидом?

Его лицо на мгновение стало непроницаемым, затем он криво усмехнулся:

– Я… я не знаю… – Он пригладил волосы. – Я не знаю. Ничего не могу сказать…

– Пойдемте, я приготовлю вам кофе. – Джуди протянула руку, и, к ее удивлению, Бен молча взял ее. Он смиренно последовал за ней в гостиную и опустился на диван. Его лицо выражало недоумение. Джуди включила свет и ушла на кухню.

Прислушиваясь к звукам текущей воды и хлопанью дверей шкафов, Бен все время, ничего не понимая, оглядывался вокруг себя. Его охватило странное чувство, какого он никогда раньше не испытывал.

Вернувшись с кофе и пирожками, Джуди увидела, что Бен сидит на диване, обхватив голову руками. Джуди села рядом, тихо положила руку ему на спину и шепотом спросила:

– Что случилось, Бен?

Он посмотрел на девушку. Она вздрогнула, заметив страх и смятение в его взгляде.

– Мне не по себе, – сказал он сдавленным голосом. – Этот свиток… с ним что-то… – Затем Бен повернулся к кабинету, и казалось, будто он сквозь стену видит фотографии на своем столе. – Поппея Сабина… – пробормотал он, будто пытаясь в чем-то разобраться.

– Бен, давайте же. Съешьте пирожок и выпейте кофе. Вам станет лучше, если вы кое-что объясните мне.

Он флегматично взглянул на нее:

– А мои очки…

Джуди с трудом поборола желание закричать и шлепнуть Бена, чтобы вернуть его в действительность, и, храня деланное спокойствие, налила в чашку кофе и вложила ее в руки Бена. Он послушно выпил ее, смотря куда-то отсутствующим взглядом.

– Мне с этим свитком не все понятно, – громко сказала Джуди, пытаясь вывести из задумчивости. – Когда он был написан?

Он ничего не ответил, пил кофе и смотрел перед собой.

– Бен? Когда был написан этот свиток? – Она коснулась его руки. – В каком году Давид отправился в Рим?

Наконец их глаза встретились, и Бен постепенно стал различать ее лицо.

– Что?

– В каком году Давид был в Риме? Когда он отправился туда? У нас возник пробел между девятым и этим свитком, ибо утерян десятый свиток. Мы опередили время. В последнем свитке Давиду было двадцать лет, а сын Саула только что родился. Теперь оба старше…

– Тут нет ничего особенного, – деловито откликнулся Бен. – Это легко вычислить. Сколько лет было императору? Давид ведь писал об этом.

– Двадцать шесть.

– А в каком году родился Нерон?

– Не знаю.

Будто они обсуждали этот вопрос весь вечер, Бен встал с дивана, ушел в свой кабинет, а через минуту вернулся с книгой в руках. Сев на диван, он начал пролистывать ее.

– Нерон… Нерон… Нерон… – бормотал он, листая страницы. – Вот, нашел. – Он хлопнул ладонью по открытой странице. – Он родился в тридцать седьмом году новой эры.

Бен протянул книгу Джуди. Она взяла ее. Книга была открыта на главе «Луций Домициус Агенобарбус (Нерон)». В первом абзаце сообщалось, что император жил с 37 по 67 год нашей эры.

– Прибавьте двадцать шесть к тридцати семи, тогда получится шестьдесят три. Вот тогда-то Давид и находился в Риме, то есть в шестьдесят третьем году нашей эры. А это означает, что десятый свиток, вероятно, охватывает те восемь лет. Должно быть, за то время много воды утекло. Сару приняли в секту Бедняков, Давид приумножил свое богатство. Однако похоже, что Саул пополнил ряды назареев. Интересно почему…

Джуди вопрошающе взглянула на Бена. Вдруг он стал самим собой, будто до этого ничего странного не случилось. Она следила за ним, пока он наливал себе вторую чашку кофе и доедал пирожок.

– Десятый свиток, – продолжил он, говоря с полным ртом, – охватил те недостающие годы. Я не могу смириться с тем, что его у нас нет.

– Но у нас впереди еще семь лет.

Бен кивнул. Теперь он казался спокойным, отдохнувшим и безмятежным. То, чем была занята его голова минуту назад, исчезло и забылось.

– Следующие два свитка заполнят эти семь лет. Они расскажут нам, какое ужасное деяние совершил Давид. Он также поведает нам, почему ему скоро суждено умереть.

Джуди задумчиво кивнула и уставилась в свою чашку. Ей было трудно привыкнуть к неожиданным капризам в поведении Бена. Было нелегко понять его, справиться с ним и угадать, чего ожидать в следующую минуту.

– Я ужасно устал, – наконец сказал он, поставив свою чашку.

Джуди испытала громадное облегчение.

– Я ложусь спать. Завтра настанет новый день и придет еще один свиток. – Бен встал с дивана и потянулся всем своим длинным сухощавым телом. Потом он задержался и, взглянув на Джуди, обратил внимание на то, какой миниатюрной она кажется. – Хватит, – тихо сказал он, – уже поздно. Нам пора спать.

Но Джуди покачала головой. Возможно, самое худшее в резких переменах настроения Бена заключалось в том, что он и не догадывался о них. Ей хотелось спросить: «Что случилось с вами несколько минут назад? Что вынуждает вас забывать о действительности?» Но девушка промолчала. Джуди знала, что он ответит и какую реакцию это вызовет. Бен все равно не вспомнит, как странно он вел себя после того, как прочитал свиток. И было тщетно пытаться что-либо объяснить ему.

– Я хочу посидеть немного, – сдержанно сказала она.

Бен положил руку ей на голову.

– Знаете, – сказал он глухо. – Я так и не поблагодарил вас за то, что вы переехали ко мне. После вашего приезда все изменилось.

Джуди не взглянула на него и не шелохнулась. Она чувствовала, что Бен гладит ее по голове, затем он быстро убрал руку. Она услышала, что он вышел из гостиной и закрыл за собой дверь спальни.

Джуди сидела некоторое время, затем встала с дивана и подошла к окну. Занавески были раздвинуты, за окном стояла темная ночь, в нее врывался свет, горевший в квартире. Джуди увидела свое отражение в стекле окна, она почти не походила на себя: лицо, и так бледное, вытянулось от тревог. К спящему городу были обращены пустое, лишенное выражения лицо и безжизненные глаза. Джуди совершенно лишилась способности чувствовать, мотивировать свои поступки. Она лишилась всего. События прошедшей недели отняли у нее всякую уверенность, силу характера, силу воли. Ибо Джуди, как и Бен, стала всего лишь игрушкой, которой забавлялись неведомые силы.

Что же это за силы, которые перевернули все вверх дном в этой спокойной квартире на западе Лос-Анджелеса? Это сверхъестественные силы или же энергии двух личностей начали взаимодействовать?

Она прижалась лицом к прохладному стеклу. «Почему я здесь? – беспристрастно задала она себе вопрос. – Как это могло произойти, что я впуталась в перипетии личной жизни Бена Мессера? Неужели так распорядилась судьба? Такое чувство, будто нас свели вместе из разных концов вселенной, чтобы разыграть эту странную пьесу. Ради чего?».

Больше не думая об этом, Джуди отстранилась от окна, прошлась по комнате и выключила свет. Свет стал неприятен, ей хотелось побыть в темноте. В темноте легче потеряться, легче забыться.

Когда Джуди вернулась к окну, в нем больше ничего не отражалось. Она видела лишь похожие на скелеты деревья, росшие вдоль улицы. Деревья гнулись на ветру. Похоже, на улице было холодно. Холодно и неприветливо.

«Как же ветер может выглядеть холодным? – рассеянно подумала она, снова прижавшись лбом к стеклу. – Как можно судить о том, чего не видишь? Разве можно взглянуть на ветер? Так же и с Давидом бен Ионой. Я не вижу его, и все же…»

Джуди задумчиво отвернулась от окна, голых деревьев и уставилась в темноту, окутавшую комнату.

Она не видела Давида, но знала, что он здесь.

Ее взгляд остановился на двери спальни, задержался на некоторое время, пока она думала о странном человеке, который спал за ней.

Как сильно изменился Бенджамен Мессер за эти три недели! Какое испытание выпало ему! И ради чего? Неужели все дело в иудаизме? Джуди погрузилась в размышления, а перед ее глазами возникли пески и пальмы. Или он никак не может обрести себя? Или, возможно…это одно и то же. Все дело в том, что он еврей. Неужели католики испытывают то же самое? Или быть евреем значит нечто особенное, не сравнимое ни с чем: иудаизм и собственное «я» неразрывно переплелись.

Джуди смотрела отсутствующим взглядом, не сознавая, что в ее блуждающем воображении рисуются дороги, высохшие под солнцем, и многолюдные рынки. Разумеется, Бенджамен Мессер во всем этом не единственный важный фактор. Может быть, он вовсе не главный фактор. Ведь был еще Давид бен Иона. Нельзя забывать и долго страдавшую Розу Мессер. И ее мужа, ставшего мучеником. Да и Джуди не стоит сбрасывать со счетов.

Похоже, мысли сосредотачивались вокруг одного фокуса, ибо она стала погружаться в себя, забывая о сушеных финиках, пеньковых сандалиях и белых одеждах, которые рисовала в своем воображении. Джуди приближалась к крохотному темному уголку в недрах души.

И то, что она там увидела, стоя на самом краю пропасти и глядя вниз, встревожило ее. На краю огромного бездонного кратера Джуди казалось, что ее охватывает огромное ощущение пустоты. Ощущение непонятного одиночества. Холодной пустоты. Джуди охватило отчаяние, ей вдруг захотелось громко кричать. Огромный черный кратер, заполненный мрачным холодом и превзошедший своей глубиной все границы воображения, захватил существо Джуди. Это отдавало смертью, проклятием – здесь не оставалось места для жизни.

Погрузившаяся во мрак квартира, ночь, стоявшая по ту сторону окна, и бездонная пустота в душе Джуди слились воедино – все это олицетворяло отсутствие надежды.

Перед ее глазами поплыли новые видения. Халебские сосны на фоне чрезмерно голубого неба. Запах девясила, витавший в воздухе. Жаркое солнце, припекавшее пыльные дороги.

Джуди отвернулась от этих видений. Повернулась спиной к соблазнам древнего Иерусалима. Как было бы здорово сбежать туда, на мгновение забыть обо всем, оказаться в прошлом и не смотреть в лицо действительности. Как раз это и происходит с Беном…

Джуди снова взглянула на дверь спальни и в миг прозрения почувствовала, что Бен ведет себя неестественно тихо.

Силой воли она заставила себя отвлечься от погружения в собственную душу и видений прошлого, сделала несколько шагов в темноте и отворила дверь спальни.

Бен крепко и мирно спал поверх одеял. Он не снял с себя одежды, тело его полностью расслабилось, он дышал спокойно и ровно. Джуди осторожно приблизилась к постели и разглядела его лицо. Выражение лица Бена удивило ее. На умиротворенном лице играла еле заметная улыбка, и казалось, что Бен обрел наконец полный покой.

Не веря своим глазам, она уставилась на него. Если не считать вечера, когда она дала ему снотворное, Бен ни разу не спал так крепко. Бодрствовал ли Бен или спал, она не видела столь тревожного выражения лица. Внимательно всматриваясь, она стала понимать, что под этим выражением таится нечто более глубокое и ясное.

Это выражение означало покорение своей судьбе. Полную капитуляцию.

Джуди резко подняла голову и оглядела комнату. Здесь что-то не так. Здесь что-то было совсем не так.

Не понимая, что ее встревожило, Джуди тихо вышла, затворила дверь и подошла к прежнему месту у окна. Ее бросило в жар и захотелось прижаться лбом к холодному стеклу. Она заметила, что сегодня на небе нет звезд, по нему плыли неспокойные облака.

Джуди должна была радоваться тому, что Бен спит так крепко. Однако девушка не чувствовала радости. Выражение его лица, такое зловещее…

Наблюдая за проплывавшими над головой тяжелыми облаками, Джуди подумала: «Почему ты так поступаешь с нами? Почему ты явился сюда? И кто ты, Давид бен Иона – друг или враг? Ты стоишь рядом и наблюдаешь за ним, чтобы оберегать его, или ты ждешь, когда он окажется во власти слабости…».

– О боже! – прошептала Джуди. Она поднесла руки к устам. – Что со мной происходит?

Джуди резко обернулась, глаза вылезли из орбит, пока она вглядывалась в темноту.

– Что я хочу увидеть? Что я ищу? Неужели я тоже теряю рассудок?

Она пристально смотрела перед собой, а перед глазами возникли новые видения. Мрачная квартира вдруг озарилась ярким светом, перед Джуди возник зеленый холм, заросший белыми лилиями и красными анемонами. Она видела финиковые и оливковые деревья, мальчика, пасшего небольшое стадо коз.

– Боже мой, я хочу помочь тебе, Бен, – хрипло прошептала она. – Я хочу помочь тебе, потому что я люблю тебя. Но я не знаю, как это сделать. Я не знаю, как с этим бороться. Как же мне бороться с призраком!

Джуди почувствовала запах оливкового масла в горевшей лампе, вкус острого сыра на языке.

– Бен, он сильнее меня. Ты ведь смирился с судьбой, точно так же и я покорюсь ей.

По лицу Джуди текли слезы. Она дрожала всем телом. Огромная пустота в ее душе разрасталась, грозя поглотить тепло и жизнь древнего прошлого.

Ее видение прервали раскаты грома. Она снова была одна в темной квартире. В окно забарабанил дождь.

Джуди посмотрела на улицу. Снова гремел гром. Сверкнула молния. При ее вспышке она увидела купол храма и мрачные стены крепости Антония.

– Где идет дождь? – грустно спросила она. – Здесь… или там.

Джуди простояла у окна бесконечно долго. Ее одолевали вопросы, на которые она не находила ответов. Не находилось решений проблемам, которые порождал ее мозг. Возникали все новые и новые головоломки. Заглянув в пустоту своей жизни, Джуди не могла понять, что привело ее к столь невероятному часу, раз она подвергает сомнению все свое существование.

И что заставляет ее разум видеть вещи в таком разрезе, какой ей никогда и не снился? Неужели она тоже в некотором смысле начинает поддаваться влиянию призрака Давида бен Ионы?

Джуди пришла бы к какому-нибудь выводу, если бы прямо перед рассветом ее вдруг не прервали. В этот тихий час перед восходом солнца, пока шел мелкий дождик и она чувствовала, что разрешит свои проблемы, случилось нечто, отчего страх сковал ее. Не послышалось ни шума, за окном все оставалось по-прежнему. Лишь мрак окутал Джуди. Сам воздух стал другим, и она вдруг почувствовала, что произошла какая-то перемена. Жуткое предчувствие, что назревает беда, заставило ее обернуться.

Дверь спальни была распахнута, Бен неподвижно стоял у нее и молчал.

По телу Джуди пробежал ледяной холод, она невольно вздрогнула. Ее глаза сделались большими, уста чуть раскрылись. Неведомое раннее внутреннее чутье навело на нее внезапный, жуткий страх.

Что-то стряслось.

– Бен… – прошептала она.

Бен сделал несколько шагов в ее сторону, затем протянул руку и включил свет.

В это мгновение Джуди догадалась о причине своего страха. Увидев его глаза, она пронзительно закричала.

Она кричала очень долго.

16

С Беном не произошло новых изменений, вот только глаза – раньше они были бледно-голубыми, теперь стали темно-карими.

Он стоял перед ней, смотрел почти с состраданием, с улыбкой на устах.

– Джудит… – произнес он тихо, повелительно. Когда Бен приблизился к ней еще на шаг, она подалась назад.

– Джудит, почему ты боишься меня?

– Я… – Она судорожно искала подходящих слов. Но они не нашлись. Она могла лишь удивленно качать головой. Джуди чувствовала, как колотится ее сердце. От крика у нее заболело в горле. А теперь, вслед за первым потрясением, страх уступал место изумлению.

– Как же ты можешь бояться меня, если мы вместе провели так много времени? – тихо спросил он. – Джудит… – Бен протянул к ней руки, и она снова отпрянула. – Разве ты не знаешь, кто я?

– Кто… ты?

– Я Давид, – ответил он, подбадривая Джуди улыбкой.

– Нет! – ответила Джуди, энергично тряся головой. – Не говори так!

– Но это правда.

– Где Бен?

– Бен? Но ведь он никогда не существовал. На свете не было никакого Бенджамена Мессера…

– О боже, – простонала Джуди. Из глаз ее хлынули слезы. Бен обрел расплывчатые очертания. – Я хочу, чтобы Бен вернулся. О боже, что же произошло?

Его лицо стало озабоченным.

– Умоляю, я не хочу пугать тебя. Джудит, не бойся меня.

– Ах, Бен, – воскликнула она. Слезы текли по ее лицу, она пыталась сдержать рыдания. – Что случилось… с твоими глазами?

Он умолк и задумался, затем улыбнулся и спросил:

– Разве не интересно, что они меняют цвет? Мне трудно объяснить, но, кажется, это имеет большое значение.

Джуди с ужасом смотрела на человека, стоявшего перед ней, и ожидала, что в любую минуту этот кошмар улетучится.

Бен продолжил:

– Бенджамен Мессер никогда не существовал, ибо я всегда был Давидом бен Ионой. Я спал такое множество лет. Свитки пробудил меня ото сна, напомнили мне о том, кто я. Теперь я снова вернулся к жизни. Тебе понятно?

Нет, Джуди начала осознавать, что дело не только в его глазах. Внешне изменились лишь глаза, но произошла и другая, скрытая перемена, которую она заметила только сейчас.

Изменилось его поведение, его отношение. Этот человек вел себя спокойно и уверенно, уже не нервничал, как прежде, не тревожился, как это случилось всего несколько часов назад, когда он пожелал ей спокойной ночи. Этот светловолосый незнакомец с темно-карими глазами вел себя непринужденно и уверенно. Он казался беззаботным и говорил тоном человека, не знающего угрызений совести, уверенного в себе.

– Я знаю, тебе, должно быть, трудно, – говорил он. – Пройдет время, пока ты привыкнешь ко мне. До сих пор ты считала, что я всего лишь призрак.

К тому же он говорил с едва заметным акцентом. Немецким? Еврейским?

– Бен вернется? – шепотом спросила она.

– Он не может вернуться, ибо никогда не существовал. Видишь ли, когда я был Бенджаменом, мне сначала казалось, будто Давид преследует меня. Затем мне показалось, будто Давид намерен завладеть мною. Но я ошибся. Ведь я с самого начала был Давидом. Это Бенджамена Мессера никогда не было.

Почувствовав дурноту, она резко отвернулась и схватилась за живот.

– Почему ты отвергаешь меня? – спросил он почти с мольбой в голосе.

– Я… я не отвергаю тебя, – услышала Джуди свой голос. – Я не верю тебе.

– Со временем поверишь. Видишь, вот это объясняет почти все. Вчера вечером, когда мы читали свиток… – Он спокойно прошел мимо нее и уселся на диван. – Пока мы читали свиток, я обратил внимание на то странное место, где говорилось о Поппее Сабине. Помнишь?

Обнаружив, что ей трудно говорить, Джуди прошептала:

– Помню.

– Там было нечто такое, что я никак не мог точно понять. Но теперь, конечно, я знаю, что это было. Мою кошку зовут Поппея Сабина, это я назвал ее именем императрицы. Когда я два года назад купил эту кошку, она напомнила мне жену Нерона, которую я видел в проезжавшей колеснице.

Джуди крепко зажмурила глаза.

– Не может быть, – едва слышно промолвила она.

– А ты протянула мне эти очки, но они мне не понадобились, ибо уже вчера я больше не был Беном. Дорогая Джудит, я видел, как тебя беспокоит мое состояние, но причин для тревоги нет, ибо то была последняя стадия моего превращения в самого себя.

Джуди открыла глаза и уставилась на него, будто перед ней находилось чудовище.

– Пожалуйста, иди сюда и сядь рядом со мной.

– Нет.

Он наклонил голову и озабоченно посмотрел на нее.

– Ты заболела?

– Нет.

– Прошу тебя, не сторонись меня. Я не хотел тебя обидеть. Я подумал, что ты обрадуешься.

Пока он грустно качал головой, из кухни вышло крохотное существо черного цвета и уставилось на этого человека настороженными глазами, зрачки которых расширились до предела. Поппея осторожно сделала несколько шагов в его сторону, а когда он наклонился, чтобы погладить кошку, та изогнула спину и зашипела на него.

Но Бен лишь тихо рассмеялся.

– Она ведет себя так, потому что я сейчас для нее стал чужим. Со временем она привыкнет ко мне и мы подружимся.

Не веря своим глазам, Джуди раскрыла рот и уставилась на кошку. Шерсть Поппеи встала дыбом, кошка прижала уши. В следующее мгновение, будто испугавшись, она убежала на кухню. Было слышно, как животное пытается где-то спрятаться.

– Со временем она привыкнет, – тихо говорил Бен. – И ты тоже, моя милая Джудит.

Она снова взглянула на него и увидела на его устах нежную и грустную улыбку. Отношение Бена, все его существо будто выражали чувство вины, мольбу простить, принять его как неизбежное. Видя его таким, Джуди всем сердцем тянулась к нему.

– Я боюсь тебя, – наконец сказала она.

– Ты не должна бояться меня. Я никогда не причиню тебе зла.

– Я не знаю, кто ты. Я не знаю, кем ты станешь завтра или даже через час. И это пугает меня.

– Джудит, но все уже позади, разве ты не видишь? Мне больше не надо мучительно думать, кто я. Не надо пытаться обрести себя. Страдания, через которые прошел Бенджамен Мессер, кошмары, слезы и мучения – все это муки моего рождения. Ему, то есть мне, надо было выстрадать все это, чтобы родиться заново. Все это осталось в прошлом, моя дорогая Джудит, ибо сейчас я нашел свое лицо и у меня спокойно на душе. Я надеялся, что ты поймешь меня.

Джуди долго пристально смотрела на него, затем медленно и осторожно приблизилась к дивану. Она села на край подальше от него и не выпускала его из поля зрения. Тошнота все же прошла, внутреннее напряжение начало ослабевать. Первое душевное потрясение миновало, изумление тоже угасало. Зато появилась неуверенность, и она не знала, как поступить дальше.

Когда он протянул руку, будто вручая подарок, Джуди взяла ее и еще больше успокоилась.

Он улыбался, подбадривая ее, и своим видом излучал полное самообладание и уверенность. Его рука была теплой и нежной, его голос успокаивал.

– Что изменилось, то изменилось, пути назад нет. Что было вчера, никогда не вернется. Бенджамена Мессера больше нет. В той жизни я был лишен счастья. Но в этой я счастлив.

Джуди почувствовала, что он сжимает ей руку и притягивает ее к себе. Сначала она сопротивлялась, постепенно сдалась и позволила ему усадить себя ближе к нему. Он обнял ее, но легко, словно боясь сделать ей больно. Он говорил ласково.

– Ты ведь не могла любить меня в облике Бена, ибо он никогда не знал покоя. Он был человеком, отвергнувшим свое прошлое, свой древний род. Он всегда хотел быть тем, кем не был. Бенджамен Мессер был лишь одним из проявлений моей личности, и мне жаль, что ты стала свидетельницей этого. А теперь, когда я стал Давидом бен Ионой… – Он притянул Джуди к себе и прижал ее голову к своей груди. – Но теперь, дорогая Джудит, когда я наконец-то стал Давидом бен Ионой, я, возможно, найду любовь в твоем сердце.

Проснувшись, она обнаружила, что лежит в постели. Хотя на ней была вся одежда, она лежала под одеялом, а туфли аккуратно стояли у постели. Приятный дневной свет струился сквозь окно, на стеклах сверкали оставшиеся капли дождя. За ветвями деревьев виднелись белые облака и кусочки голубого неба. Джуди слышала, как за дверью кто-то ходит по соседней комнате.

Она начала лихорадочно вспоминать. Хотя в памяти тут же воскресли не очень приятные события прошлого вечера, она не могла вспомнить, чтобы ложилась спать и уснула. Джуди лишь помнила, что сидела на диване, Бен обнял ее, и она слышала его нежные, страстные признания в любви.

Она не решалась встать, со страхом думала о том, что увидит в соседней комнате. Безумие Бена могло закончиться чем угодно, его можно вывести из себя одним словом. Было очень трудно сейчас встретиться с ним, и в то же время очень хотелось оставаться рядом и заботиться о нем. Она оказалась под гнетом раздвоения, утраченной цельности поступков: ей хотелось и бежать из этого сумасшедшего дома, и помочь Бену пережить кризис.

Джуди тихо встала, незаметно прошла в ванную, избежав встречи с ним, и раздумывала о том, как поступить дальше.

Под прохладной струей воды зловещие эпизоды прошлого вечера, казалось, куда-то улетучивались, девушка начала анализировать создавшееся положение. Сонливость прошла, неприятные ощущения от прошлого вечера постепенно разгладились, Джуди стало лучше, и она подумала, что справится с положением.

Как-никак Бен в новом образе Давида не подавал признаков, будто собирается прибегнуть к насилию. И если он не изменится, пока будет читать последний свиток, тогда она со всем справится.

Джуди понятия не имела, что произойдет, когда последний свиток будет переведен. Да ее это и не волновало. А пока они с Беном как-нибудь переживут еще один день.

Бен поднял голову, когда она вошла, и дружелюбно улыбнулся.

– Доброе утро, Джудит. Тебе лучше?

– Да, спасибо. – Она внимательно изучала его.

– Ты заснула в моих руках, и я отнес тебя в постель. Ты такая легкая, будто я держал маленького ребенка.

Он говорил, а Джуди смотрела на него, словно зачарованная. Если не считать карих глаз, то человек, находившийся перед ней, ничем не отличался от Бенджамена Мессера. Только вот…

Он подошел к ней и взял ее за руку. Затем повел ее к обеденному столу.

Нет, это определенно другой человек. Хотя он выглядел как Бен, его поведение было совсем другим. Эти жесты и манеры принадлежали другому человеку. Он вел себя просто и естественно. Новая личность казалась старше, более зрелой и поразительно уверенной. Этот человек полностью владел собой, и было заметно, что он привык властвовать.

Он усадил ее за стол перед чашкой с дымившимся кофе, тарелкой с яйцами и гренками с маслом. Сев напротив нее, он сказал:

– Я уже поел. Ешь, пожалуйста. Тебе станет лучше.

Джуди вдруг почувствовала, что у нее просыпается аппетит, быстро проглотила завтрак и завершила его двумя чашками кофе. Пока она ела, ее тревожил пристальный взгляд Бена – Давида, который он ни разу не отвел от нее, и едва заметная таинственная улыбка, не сходившая с его губ. Дважды она пыталась заговорить, и он каждый раз останавливал ее, поднимая руку.

– Сначала поешь. Говорить будем после этого. – И она подчинилась.

После завтрака оба вошли в гостиную, и Джуди с удивлением заметила, что там старательно прибрано. Даже пятно от вина на ковре казалось бледнее. Кругом царила чистота, вещи были аккуратно расставлены. Она уже заранее догадывалась, что в кабинете и на кухне столь же идеальный порядок.

Когда они сели на диван, Бен сказал:

– Ну вот, тебе уже лучше. Ты немного привыкла ко мне?

– Не знаю, – неуверенно ответила она. – Ты все еще?..

Он приятно рассмеялся:

– Да, я все еще Давид. Вчера я говорил, что Бен исчез и больше не вернется. Но я вижу, что уйдет время, пока мне удастся убедить тебя в этом. Ничего страшного, ибо я терпеливый человек.

Джуди опустилась на спинку дивана. После завтрака она чувствовала себя лучше и уже обдумывала, что сказать.

– Если ты Давид бен Иона, – осторожно начала она, – тогда скажи, о чем идет речь в следующем свитке.

Его улыбка стала еще шире.

– Джудит, ты проверяешь меня. Ты выказываешь недоверие, а я хочу, чтобы ты мне верила. Ты веришь мне?

– Не уходи от ответа.

– А ты не хочешь отвечать на мой вопрос.

Джуди устроилась так, чтобы хорошо видеть его лицо.

– Бен, я не собираюсь затевать игру в слова. Я хочу лишь понять, что произошло. Ты говоришь, что перевоплотился в Давида. Это верно?

– Если тебе это слово нравится, пусть будет так. Но речь идет не просто о перевоплощении или возрождении, ибо, понимаешь, я никогда не исчезал. Я присутствую здесь все время в облике Бенджамена Мессера.

– Понимаю…

– Мне кажется, что ты не понимаешь.

– По крайней мере, я стараюсь понять. – Она откинулась на спинку дивана и снова уставилась на Бена.

Да, с этой новой личностью определенно легче иметь дело. С Бенджаменом Мессером, когда тот находился в другом состоянии, было очень трудно ладить. Когда он становился самим собой, прошлое терзало его. Когда в него вселялся Давид, он становился тихим и замкнутым. Однако его новое состояние – превращение в древнего еврея – почти доставляло удовольствие, ибо он мыслил трезво, разговаривал любезно и проявлял достаточную устойчивость характера.

Если он не будет подвержен неожиданным сдвигам времени или провалам в памяти, если его не начнут охватывать внезапные приступы гнева, как это раньше случалось с Беном, тогда, видно, новый поворот к лучшему. Хотя бы на какое-то время.

– Что будет дальше? – тихо спросила она.

– Вот этого я не знаю. Будущее так же неведомо мне, как и тебе.

– Но ты ведь точно не сможешь жить дальше подобно Бену Мессеру.

– Почему бы и нет? До сих пор мне это не причиняло неудобств. Я могу пользоваться его обликом до тех пор, пока прояснятся мои намерения. Но как бы там ни было, дорогая Джудит, – он взял ее руку, – ты станешь частью моих намерений.

«Ах, Бен, – совсем растерявшись, мысленно воскликнула она. – Я хочу, чтобы ты навсегда включил меня в свои намерения! Я даже выразить не могу, как сильно люблю тебя. Но кто же ты сейчас? И кем ты станешь завтра?»

– Джудит, почему ты так опечалилась?

Она отвернулась:

– Потому что я любила Бена.

– Но я ведь тот же самый человек.

– Нет, – тут же возразила она. – Ты не тот самый человек.

– В таком случае… – Он умолк. – Разве в твоем сердце не найдется место также и для любви ко мне?

Джуди резко обернулась. Его лицо выражало тоску и легкую грусть. Она чувствовала, что он кончиками пальцев поглаживает ее щеку, слышала его нежный голос. В ее глазах это был Бен, который неуклюже пытался затеять с ней любовную игру, но в душе она понимала, что имеет дело с другим человеком. Пытаясь обрести себя, Бен, видно, проиграл битву и странным образом присвоил облик еврея, написавшего свитки. Каковы бы ни были невысказанные и тайные причины, он решил стать Давидом просто потому, что больше не мог жить в шкуре Бена.

– Я хочу, чтобы ты вернулся, – прошептала Джуди, делая последнее усилие достучаться до него. – Бен, отправь Давида туда, где ему полагается быть, и возвращайся ко мне.

Но человек, который все загадочно улыбался ей, чьи задумчивые темные глаза нежно смотрели на нее, не был Бенджаменом Мессером.

Не верилось, что сегодня придет очередной свиток, но он пришел. Двенадцатый свиток лежал в заказном письме, и за него, как и прежде, надо было расписаться. Однако на этот раз свиток встретили совсем по другому. Бен с волнением ждал каждый из предыдущих свитков, однако двенадцатый удостоился спокойной реакции и лишь некоторого проявления радости.

Он без спешки поднялся наверх и вошел в квартиру, неторопливо достал записную книжку и ручку, долго искал удобное место для настольной лампы. Подставка для трубки, кисет для табака и пепельница исчезли со стола. Их нигде не было видно, нужда в них отпала.

Поппея Сабина свернулась на вращающемся стуле, но тут же изогнула спину и зашипела на Бена, когда тот приблизился. Затем кошка спрыгнула со стула и выскочила из кабинета. Бен лишь покачал головой.

Джуди нерешительно стояла в дверях и смотрела, как он неспешно готовится приступить к переводу очередного свитка. Это был не тот Бен, которого она знала раньше. Тот уже достал бы фотографии, швырнул бы конверт на пол и успел бы перевести начальные слова, едва его ягодицы коснулись бы стула.

Подняв голову, он увидел, что Джуди не решается войти.

– Тебя это не интересует? – спросил он.

– Нет, интересует…

– Тогда заходи же и присаживайся рядом. Читай, пока я буду переводить. Мы вместе станем переживать мое прошлое.

Придвинув стул и сев рядом, Джуди шепотом спросила:

– Разве тебе неизвестно, о чем идет речь в этом свитке?

Но он ничего не ответил.

Двенадцатый свиток оказался в плохом состоянии. Он состоял из шести фрагментов с ободранными краями, дырой посередине и неразборчивыми местами. Но значительная часть свитка уцелела и заключала в себе нужную информацию.

Я вернулся в бурлившую Иудею. Мои соотечественники больше не могли вынести присутствия римских господ. Я повсюду видел признаки недовольства. Мы с Салмонидесом с ужасом взирали на множество распятых людей вдоль дороги к Иоппии и подивились тому, сколь мощным стало движение зелотов за время нашего отсутствия. Мы также заметили, что на дорогах римских легионов стало больше прежнего, большинство из них были вооружены до зубов, их недавно снарядили из Рима. И мы поняли, что нас ждут неспокойные времена.

Однако после многомесячного отсутствия было приятно оказаться среди друзей и снова обнять родных. Они все собрались в моем доме: Саул и Сара с маленьким Ионафаном, Ревека с нашими друзьями из секты Бедняков. Пришел даже Иаков в белых одеждах, но он стоял в стороне и хранил аскетическое молчание.

Саул омыл мои ноги, когда я вошел, и увидел слезы на моих глазах. Он сказал: «Воистину этот день вернул моего брата домой. Давид, нам тебя не хватало, мы каждый день молились за твое благополучие в городе порока».

Я заметил, что он надел лучшие одежды и отменил свои уроки Закона, чтобы провести этот день вместе со мной.

Ревека обняла меня и поцеловала, она, не стесняясь, плакала, опустив голову на мое плечо. Если у нее на сердце было неспокойно, она не сказала об этом ни слова. Она не говорила мне об одиночестве, которое испытывала за мое отсутствие. Ревека была хорошей женой и знала, что я должен был сделать то, что задумал.

Я отстранил ее от себя на длину вытянутой руки и сказал: «Моя дорогая, я в Рим больше не поеду, ибо насмотрелся достаточно».

Следующим меня приветствовал маленький Ионафан, он не мог сдержать волнения. Мальчик обнимал меня и целовал в щеки, и все Время не переставал рассказывать о том, что происходило, пока меня не было. Я смеялся, слушая его и глядя на него, ибо всем сердцем любил маленького Ионафана. От Саула он унаследовал дар легко заводить друзей, от матери – красивое лицо. Но в глубине души я знал, что люблю Ионафана так сильно, потому что у меня нет собственных детей. Последнее обстоятельство приводило меня в отчаяние.

Когда подошла Сара, чтобы приветствовать меня с благополучным возвращением домой, у меня стали слабеть ноги, заныло сердце, ибо она была той женщиной, которую я любил больше всего. Все бесконечные ночи, проведенные на море, перед моими глазами возникал ее образ. С тех пор как она вступила в секту Бедняков, проводила время в обществе Мириам и других женщин, ждавших прихода Мессии, Сара стала еще красивей и жизнерадостней. Вера в Бога и вера в возвращение Царства Израиля дали ей особую внутреннюю красоту и спокойствие, и это отражалось в ее глазах.

С того дня во фруктовом саду мы ни разу не говорили о любви. Однако есть другие способы общения, кроме слов, в тот день по ее лицу и глазам я видел, что она все еще любит меня.

Иаков, предводитель Бедняков, ждал, пока все не поприветствуют меня, затем подошел и стал христосоваться со мной. Потом он сказал: «Брат, за время твоего пребывания в Вавилоне[48] мы очень тревожились за тебя, ибо знали, что Царство Божье вот-вот наступит. Возможно, уже завтра Иисус появится у ворот Иерусалима, а мы боялись, что ты не успеешь вернуться к этому славному дню. Но теперь ты здесь и не пропустишь второго пришествия».

Взгляд суровых глаз Иакова проник в мою душу, и в них я увидел твердую веру в грядущее возвращение своего брата. Он стиснул мои руки и больше не сказал ни слова, но все остальное я прочитал по его лицу.

Он дал мне понять, что действительно наступили последние дни, о которых говорили пророки, ибо повсюду неспокойно и все недовольны. Сбывались видения Исайи, Иеремии и Даниила: близилось время, когда наступит мерзость запустения[49] и возродится Царство Сиона.

В мое отсутствие виноградники и пресс для отжима оливкового масла сделали меня еще богаче, так что по денежной наличности я превзошел многие аристократические семейства Иерусалима. Я доверил ее своему другу Салмонидесу, который не старел с годами и всегда хранил трезвый ум. Он остался честным и верным мне, брал себе лишь то вознаграждение, которое ему полагалось. Так он накопил целое состояние. Когда я хвалил его, он возражал, что это я оказался проницательным, а он является лишь моим доверенным лицом. Как бы то ни было, я, Давид бен Иона, достигнув возраста, когда мужчины гордятся, если им удается завести небольшую лавку или рыбацкую лодку, прославился своим богатством и стал влиятельным человеком.

Будучи членом секты Бедняков, я отдавал значительную часть своего состояния многочисленному религиозному братству, которое не переставая стремительно разрасталось. Кроме Иакова и двенадцати, и другие сторонники сейчас проповедовали в городах и селах о грядущем Царстве и возвращении Мессии. И когда евреи повсюду видели мечи римлян и распятых зелотов, они душой чувствовали, что это действительно последние дни.

Итак, наши ряды росли, и вскоре уже насчитывали десятки тысяч.

И пока во многих домах соблюдалось причастие с хлебом и вином, пока все больше евреев стали креститься и принимать символ веры Нового Завета, мой друг и брат Саул все еще оставался в стороне.

Многие годы наших споров напомнили мне давние разговоры с Елеазаром в то время, когда Симон пытался убедить меня. А теперь я говорил с Саулом словами Симона, а его возражения напоминали речи Елеазара.

– Богу еще рано, – говорил Саул, – возрождать Царство Израиля. Ты превратно истолковал то, что читал в Книге Даниила. До времени, когда среди нас появится Мессия Израиля, еще очень далеко.

Тогда я цитировал ему из Книги пророка Исайи, из Книги Ездры и Книги плача Иеремии, считая верным свое толкование пророчеств.

– Но это ведь последние дни, мой брат Саул, и это видно повсюду. Вот-вот разразится буря.

Саул лишь качал головой. Точно так же было во времена Маккавеев, – ответил он. – Но Мессия так и не явился.

А я ответил: «Но это самые плохие времена».

Вот так мы спорили. Саул был хорошим раввином и в храме пользовался большим успехом. Он был набожным евреем и знал букву Закона лучше любого человека. Меня огорчало, что он не верил в возвращение нашего Мессии. И тогда наступит славный день, и Сион возродится снова.

Случилось так, что до нас дошла новость о пожаре в Риме, уничтожившем большую часть города и принесшем болезни и голод. Мы также узнали, что наш друг и брат Симон был казнен на арене по обвинению в поджоге Рима.

Мы, из секты Бедняков, собрались в доме Мириам, возносили молитвы, пели псалмы в память о человеке, когда-то бывшем лучшим другом Христа и первым признавшем его Мессией.

В ту ночь мы тоже молились, ибо знали, что смерть Симона, изменившего свое имя на Петра, и его друга Павла является лишь предвестником последних дней. Теперь, когда лучший друг Иешуа стал мучеником за его дело, как это раньше случилось со Стефаном, Иаковом и Зеведеем, наш Мессия должен вернуться к своему народу и вести его к победе над угнетателями.

Однако впереди нас ждали худшие времена.

Многие из секты Бедняков были зелотами. Они сейчас принялись вооружаться. Даже ессеи, в прошлом бывшие пацифистами, взялись за мечи, ибо верили, что близится сражение меж Светом и Тьмой.

Они говорили: «Мессия Израиля уже почти у ворот, и мы будем к этому готовы. Он ушел, дабы мы могли молиться и распространять эту весть. Но сейчас он в пути к городу и мы должны быть готовы сражаться за Сион».

Хотя я с этим не согласился и не взял в руки меч, я не отказал своим братьям в праве вооружаться. Ибо это были последние дни.

По иронии судьбы, Саул теперь носил меч, ибо слышал вести о восстаниях, охвативших всю Галилею и Сирию. От Данна до Бэер-Шевы евреи поднялись на борьбу с римским гнетом.

Весной следующего года прокуратор Гессий Флор осквернил сокровищницу храма.

У нас больше не было ни часу покоя.

Джуди смотрела на беспорядочный почерк и не могла вспомнить, читала ли она перевод. Бен с вечера до глубокой ночи разбирал арамейские письмена, и Джуди читала каждое слово, которое он записывал. Но теперь папирус закончился, была написана последняя строчка, и ей вдруг показалось, будто она впервые смотрит на эти листы бумаги.

Казалось, что Бен тоже в полном недоумении смотрит на то, что он только что написал. Его ручка застыла над страницей, рука была готова писать дальше. Но конец шестого фрагмента подошел так скоро, что они с Джуди чувствовали себя так, будто повисли в воздухе.

Прошло некоторое время, пока они не пробудились от состояния оцепенения, причем Джуди шевельнулась первой. Она вдруг почувствовала боль в спине, суставах и медленно изменила положение, в котором пребывала столь долго, взглянула на часы.

Было уже за полночь, и Джуди несколько минут разглядывала освещенный циферблат, прежде чем поняла, что она видит.

– Боже мой, – пробормотала она и с трудом пошевелилась. – Мы сидим здесь уже восемь часов! – Затем она взглянула на Бена.

Он все еще склонялся над фотографией, его тело застыло, будто в ожидании. Перо еще нависало над бумагой. Бен смотрел на последнюю строчку арамейского письма. Бисерные капли пота выступили у него на лбу и стекали по вискам на шею. От пота его рубашка промокла насквозь, а кожа стала необыкновенно белой.

– Бен, – тихо позвала Джуди. – Бен, все закончилось. Свиток закончился.

Когда он не откликнулся, она спокойно забрала у него ручку и решительно взяла его за руку.

– Бен? Ты слышишь меня?

Наконец он повернул голову. Карие глаза стали еще темней из-за того, что зрачки расширились до предела. Он смотрел глазами, которые ничего не видели и ни на что не реагировали. В его глазах собирались крохотные слезинки.

– Бен, ты смертельно устал. Мы сидим здесь уже восемь часов. Только взгляни на себя. Тебе надо прилечь.

Спустя мгновение, когда оцепенение начало рассеиваться, Бен с трудом сглотнул и сухим языком облизал губы.

– Я забыл, – хрипло сказал он. – Я забыл, как это было. Я забыл о том, сколь тяжкими были те дни.

– Да, они были тяжкими. Бен, пойдем со мной. Хотя он смог подняться, ему пришлось опираться на Джуди, чтобы устоять. Она обняла его рукой за талию и почувствовала, каким холодным и липким стало его тело. Джуди с трудом отвела его в гостиную. Она ласково уговорила его лечь на диван и опустить голову на подушку. Девушка села рядом, смотрела ему в лицо и осторожно вытирала с него пот.

– Остался только еще один свиток, – прошептала она. – Только еще один. Затем это кончится.

Бен закрыл глаза, с лица струился пот, стекая даже в уши. Из груди вырывался тихий звук, перешедший в громкие рыдания.

– Мы ждали Мессию, – плача, произнес он. – Мы ждали и ждали. Он сказал, что вернется. Он обещал…

– Бен…

– Я не Бен! – вдруг громко крикнул он и отшвырнул ее руку. – Я Давид бен Иона. К тому же я еврей. Мессия обязательно придет, и Сион непременно возродится, как предсказано в древних книгах.

Джуди застыла. Она пристально глядела на него и решила не поддаваться страху.

Спустя минуту Бен провел руками по лицу и пробормотал:

– Извини. Прости меня. Во всем виновато напряжение, я переутомился…

– Я знаю, – тихо откликнулась она.

Бен вытер слезы и посмотрел на Джуди: озабоченные глаза, полный любви взгляд. Он сказал:

– Мы на какое-то время перенеслись туда, правда? Мы вернулись в Иерусалим?

Она кивнула.

– И ты все время была вместе со мной. – Он протянул дрожавшую руку и погладил ее длинные волосы. – Я все время чувствовал, что ты рядом со мной, и это радовало меня. Джуди, тебе, наверно, хочется знать, что это все значит.

– Да.

– Мне тоже хочется, но истина не открылась передо мной, я не знаю, ради чего все это происходит. Так решила судьба, мы смиримся с ней. Скоро я получу последний свиток, он и в самом деле будет последним. Из него мы узнаем, что задумал Бог.

Джуди выпрямилась и отвела глаза. Ее взгляд блуждал по темной комнате, она хотела разглядеть то, чего в ней не было. Она помнила, каково было провести время в Иерусалиме, находиться рядом с мужчиной, которого она любила, окончательно связать себя с его верой, являвшейся, по ее мнению, самой сутью всех верований.

Именно в это мгновение у Джуди открылись глаза. Пока Бен гладил ее волосы и ласково говорил с ней, ей стало ясно, что она не уверена, желает ли вернуть Бена в прежнее состояние, хотя еще вчера отчаянно желала этого.

Взглянув на него, на лицо, принадлежавшее Бену, и чужие глаза, она знала, что вчера любила его так сильно, что не желала его превращения в Давида, сегодня она любила его так сильно, что не желала его возвращения в прежнее состояние.

– Ты доволен, правда? – шепотом спросила она, уже зная, каков будет ответ.

– Да, я доволен.

Как же я могу в таком случае желать, чтобы тебя снова постигли страдания Бена? Разве не милосерднее оставить тебя в этом положении?

– Джудит, ты плачешь.

– Нет, нет. Это от напряжения. Восемь часов… – Она резко встала и отошла от дивана.

Любить этого человека и остаться с ним означало лишь одно – ей тоже придется отказаться от действительности и разделить с ним безумие.

– Я хочу выпить кофе… – произнесла Джуди сдавленным голосом и убежала на кухню.

Там, в темноте, она прижалась к стене и стала думать, какое решение принять. Можно было остаться с Беном и терпеть его сумасшествие лишь в том случае, если самой разделить его.

Пока она смотрела в темноту, снова возникли видения. Показались пальмы, пыльные дороги и узкие улочки. На рыночной площади кричали лоточники, чувствовался запах летнего Иерусалима и вкус разбавленного водой вина.

Это ведь так легко…

Джуди стряхнула наваждение и включила свет. Больше не оставалось сомнений в том, что она быстро теряет рассудок, связь с действительностью. Сейчас осталось лишь решиться: плыть по течению или немедленно спасаться бегством и никогда не возвращаться назад.

Для раздумий не осталось времени, ибо из мечтательного состояния ее вдруг вывели звуки, донесшиеся из соседней комнаты. Она вышла из кухни и огляделась вокруг себя.

В спальне горел свет. Джуди настороженно подошла к ней и остановилась в дверях. Бен рылся в ящиках своего комода.

– Что ты ищешь? – спросила она.

– Паспорт.

– Паспорт?

– У Бена есть паспорт, но я не помню, куда я положил его.

Джуди подошла и хмуро взглянула на него.

– Зачем тебе понадобился паспорт?

Не поднимая головы, он пробормотал в ответ:

– Мне надо поехать в Израиль.

Глаза ее округлились.

– Израиль!

– Он где-то здесь. – Он начал вытаскивать кучи одежды и бросать ее на пол.

– Бен. – Она коснулась его руки. – Бен, почему ты хочешь ехать в Израиль?

Он не ответил, начал быстро и отчаянно жестикулировать.

– Я знаю, что он здесь!

– Бен, ответь мне! – крикнула она.

Наконец он выпрямился, и Джуди испугалась – его глаза гневно сверкали.

– Мне надо в Израиль! – крикнул он в ответ. – Там начнется восстание, и я обязан быть вместе с восставшими. Я не могу оставаться в этой чужой стране, пока враг убивает моих братьев.

– Убивает! О боже. Бен, послушай меня!

Он снова принялся рыться в ящике. Джуди схватила его за руку и крикнула:

– Но ты не можешь поехать в Израиль! Там тебе нечего делать. Это восстание произошло две тысячи лет назад. Оно уже закончилось.

Дважды Бен пытался вырваться, в третий раз он схватил руку Джуди и отбросил ее в сторону.

– Женщина, не мешай мне!

– Но, Бен…

Джуди хотела схватить его еще раз, теперь уже двумя руками. Бен вдруг повернулся к ней, взял ее за плечи и с силой отшвырнул от себя. Джуди отлетела назад, зацепилась ногой за кровать и с грохотом растянулась на полу. Лежа у ног Бена, она удивленно глядела на него.

Бен тут же застыл на месте. Он не мог шевельнуться и смотрел на нее, будто не веря своим глазам. Затем, не говоря ни слова, он опустился на одно колено и распростер руки в беспомощном жесте.

– Что я наделал? – прошептал он.

Джуди не шевелилась и лежала в прежнем положении. Ее тело дрожало, губы чуть раскрылись.

Бен в полной растерянности смотрел на нее.

– Единственная женщина, которую я любил больше всего, она была мне дороже всего, однажды я предпочел ее Торе… – Его голос звучал хрипло и сдавленно.

Бен взглянул на свои руки, желая понять, что происходит. Пока он так стоял перед молчавшей девушкой, им овладела безумная страсть. Бен знал, что эта страсть в тысячу раз сильнее той, которую он так давно ощутил во фруктовом саду. Страсть поглотила его, жгла ужасным огнем, ему вдруг захотелось еще раз войти к Саре, еще раз отречься от законов Торы и от дружбы Саула. Бен стоял перед ней на коленях, Джуди пристально смотрела на него и дрожала, точно воробей, и ему захотелось еще раз пережить тот великолепный день из древнего прошлого, выбросить все из головы и овладеть этой женщиной.

«Но я не должен так поступать, – сопротивлялся его разум, – ибо она не свободна, и я тоже не свободен. Это ведь прямое нарушение Закона Бога и осквернение дружбы с Саулом. И все-таки…»

Бен все еще рассматривал свои руки, заставил себя потупить взор, ибо знал, что потеряется в ее бездонных глазах, если хотя бы раз взглянет на Сару.

– Бен, – послышался слабый голосок – он был столь же слабым и хрупким, сколь и тело, из которого исходил. Голосок принадлежал женщине, которую он так непристойно оттолкнул от себя.

Бен не ответил. Тело измученного мужчины содрогалось от страсти, он, как мог, сопротивлялся желаниям, пожиравшим его.

Тут снова послышался слабый голос:

– Давид… – Голос почти уговаривал. Он приглашал нежно, повелительно и робко.

Наконец, не выдержав, Бен посмотрел ей в глаза. Увидев это бледное личико, длинные черные волосы, он почувствовал, что его сердце готово разорваться на части. С трудом сглотнув, Бен слабым голосом выдавил:

– Сара, милая, мы не должны так поступать. Того единственного раза не должно было…

В ее глазах отражалась безграничная печаль, грусть, озадачившая его. Казалась, будто она желала его, но боролась сама с собой. Но Бен об этом не догадывался.

Откуда ему было знать? Откуда ему ведомо, что она сильно любит Бена, но понимает, что не сможет принадлежать ему, и только поэтому готова отдаться Давиду. Желая получить Бена, она предложит себя незнакомцу и притворится другой женщиной.

– Это было так давно, – прошептала она, протягивая к нему руку.

Он взял руку Джуди и прижал ее к своим губам. В его ушах раздался шум, подобный грому. Видно, разум совсем оставил его. Бен подхватил Джуди на руки, сильные и нежные, отнес к постели и осторожно опустил на нее.

– Сара, не плачь, – растерянно пробормотал он. – Я оставлю тебя, если твое желание таково…

Но маленькая рука Джуди потянулась к нему, и он почувствовал, что она вся горит. И снова преданность Саулу и строгие законы Торы остановили Давида. Он навис над ней, испытываю мимолетную нерешительность.

Джуди с мольбой посмотрела на него, она была изумлена не меньше его. Она чувствовала, как ее плотское желание вытесняет все другое. Джуди отбивалась от множества сомнений.

Наконец она сдалась и пробормотала:

– Если не Бен, то Давид… – А человеку, стоявшему над ней, она сказала: – Не медли, мой милый, пока этот час в нашем распоряжении.

Он тут же набросился на нее, гонимый собственным отчаянным желанием, и стал целовать ее уста со страстью, потрясшей обоих. Джуди чувствовала, как соленый вкус ее слез смешивается со вкусом его языка. Она чувствовала, что его уста пожирают ее, и пыталась подавить вырывавшиеся из нее рыдания.

Жадность, с какой Бен накинулся на нее, свидетельствовала о страданиях Давида бен Ионы, о страстной любви, которая ждала две тысячи лет, чтобы найти свое воплощение.

17

Следующие два дня оба витали между настоящим и прошлым, они создали себе царство теней, осознавая тщетность собственных усилий. Бен терпеливо ждал тринадцатый свиток. Он спокойно сидел долгие часы, безмолвно уставившись на фрагменты папирусов, которые у него накопились. Он пристально изучал каждую фотографию, будто переживая сладкие воспоминания.

Джуди была менее уверена в себе, хотя и отдалась чувству, которому невозможно было сопротивляться. Она любила Бена – Давида так сильно, что больше не задумывалась о том, что с ними станется. Джуди не задумывалась о будущем, ибо верила, что все случившееся до сих пор предопределено судьбой и следующие дни в их жизни наступят столь же неизбежно, а изменить уже ничего нельзя.

Они еще трижды предавались любви, и каждый раз все происходило так же бурно, как и в предыдущий. Когда оба посреди ночи лежали в объятиях друг друга, наслаждаясь ощущением разгоряченных обнаженных тел, Бен тихо рассказывал на древнееврейском диалекте о чудесах Иерусалима, ожидании добра и непреклонной вере в возрождение, охвативших сердца людей того времени.

– Я был неправ, – сказал он на этом древнем языке, который Джуди большей частью понимала. – Я был неправ, когда хотел уехать в Израиль. Ибо браться за оружие и сражаться с врагом – значит поступить вероломно перед Богом. Разве он не обещал прислать Мессию, Помазанника, который избавит Израиль от угнетения? В миг слабости я потерял терпение и был готов подвергнуть сомнению решение Бога. Ты оказалась права, моя любовь, когда пыталась остановить меня.

Джуди прижалась к Бену и опустила голову ему на грудь. Не было часа чудеснее, чем этот, когда она лежала в объятиях Бена и наслаждалась видениями, которые вызывал его нежный голос: прогулки по берегу озера в Галилее, красные анемоны, цветущие весной, радость от обильного урожая оливок, мир и спокойствие на вершине холма в Иудее. Она хотела, чтобы эти мгновения стали вечными.

Но это была несбыточная мечта.

Утром в субботу в дверь постучал почтальон – он принес заказное письмо, отправленное из Израиля.

Они прочитали записку от Уезерби – в ней говорилось что-то об издателях, музеях и официальном объявлении – и Бен сел за перевод последнего свитка.

Казалось, что он невозмутим, не торопится, а, наоборот, желает растянуть мгновение. Но Джуди забеспокоилась. Она не могла оторвать глаз от маленького конверта, вложенного в большой. В ее голове уже роилась тьма вопросов.

Что произойдет с нами после того, как мы прочтем последний свиток? Джуди взглянула на Бена, увидела умиротворенное выражение на его лице, по которому угадывала душевное спокойствие Давида. Куда бы ни отправили Бенджамена Мессера, где бы ни обосновалась его неспокойная и преследуемая чувством вины душа, человек, находившийся рядом с ней, был счастливей. А ей больше ничего и не надо.

«А что, если эти свитки, – подумала она, чувствуя гнетущий страх, – представляли лишь тонкую нить, связывавшую его с нынешним обликом? А что, если в последнем свитке обнаружится нечто такое, из-за чего эта тонкая нить оборвется?»

В последующие четыре года распри в городе неизмеримо умножились.

В день, когда прокуратор Гессий Флор разграбил сокровищницу храма, сотни евреев взялись за оружие. Дабы подавить восстание, прокуратор разместил римские войска по всему городу. Это были жестокие люди, готовые пойти на все, чтобы сокрушить восстание. В результате многие евреи были убиты и ранены. Когда новость об этом распространилась по всей стране, все новые и новые организованные отряды зелотов восставали против угнетателей и убивали римлян повсюду, где те встречались им.

Если раньше время от времени устраивались засады и саботаж, то теперь началась открытая война.

На подавление восстания император Нерон отправил своего лучшего полководца Веспасиана. Во всех городах Иудеи, Сирии и Идумеи всколыхнулись сражения. Поскольку Галилея стояла на пути римского наступления, она пережила самый мощный удар и разрушения. Мои братья оставили свои семьи и встали в ряды мятежных сил. Мне говорили, что они погибли, сражаясь за Сион.

Я так и не узнаю, что случилось с моей матерью и отцом.

В то время в Иерусалиме царили страх и ненависть, пахло кровью, но больших сражений не было. Мы ждали, что произойдет с удаленными городами, когда римляне пройдут через них и направятся в нашу сторону.

Нам рассказывают о множестве доблестных поступков, совершенных во время тех битв, когда тысячи евреев, причем половину из них составляли зелоты, сражались как могли, дабы восстановить верховенство Израиля.

Однако в душе я знал, что они ошибаются, ибо именно Царь Израиля освободит нас от цепей рабства, а он еще не вернулся к нам.

Я сказал об этом Саулу, который однажды поздно вечером пришел к нам в дом и, вложив мне в руку меч, сказал: «Врат, настал твой час вооружиться!»

Но я отказался от меча и ответил: «Если бы я взял оружие сейчас и выступил против врага, то проявил бы вероломство перед Богом. Я верю, что Мессия придет. Я верю тому, что Бог обещал своим детям. И я верю, что в тот день новый Царь Израиля освободит нас».

– Ты упрямый глупец, – ответил Саул. Его слова обидели меня до глубины души.

Вот как случилось, что мы с Саулом полностью разошлись во мнениях.

Новость о смерти императора Нерона заставила Веспасиана вернуться в Рим, чтобы принять участие в гражданском перевороте, который случился в то время, пока трон пустовал. Однако мы на Востоке не получили передышки, ибо вместо себя он прислал своего сына Тита, жестокого и целеустремленного человека.

С покорением каждого города и приближением римской военной машины Иерусалим начинал охватывать страх.

Наши братья, обитавшие в монастыре у Соленого моря, покинули свою обитель и рассеялись по всей стране. Нам говорили, будто они закупорили свои священные свитки в кувшинах и спрятали их глубоко в пещерах у Соленого моря. Так слово Божье будет спасено от завоевателей-язычников, а монахи, однажды вернувшись, снова вытащат свитки на свет.

Час Иерусалима близился. Когда в Иерусалим в поисках убежища хлынул поток ограбленных уцелевших людей из Тивериады, Иотапаты, Кесарии и мы слышали рассказы о мощи и жестокости римлян, я понял, что настало время перевести жену и рабов в безопасное место за городские стены. Мы вернемся в свое прежнее жилище, когда минует опасность. Ревека плакала, но вела себя храбро, и я гордился ею. Мы взяли с собой самое необходимое, остальное имущество оставили в складе, надеясь скоро вернуться.

Мириам радостно встретила нас в своем доме, где мы с Ревекой поделились своим мирским имуществом с другими членами Бедняков, Иаковом, Филиппом и Матфеем и проводил дни в молитвах.

Свой прежний дом мы больше никогда не увидели.

Веспасиан стал императором Рима, а его сын Тит наконец появился на подступах к Иерусалиму.

Я не могу описать словами тот леденящий страх, который охватил наши сердца при виде римских легионов. Десятки тысяч легионеров приближались к городу и именно в это мгновение я, глядя вниз с храма в сторону Масличной горы, понял, что наступают последние дни.

Именно в это время в городе случилось печальное событие. Видя громадное римское войско, отделенное от нас лишь долиной Кедрон, многие граждане громко заявляли о своем желании сдаться прямо сейчас и таким образом спасти свои жизни. Однако зелоты не хотели допустить такого, ибо верили, что наступают последние дни, предсказанные в Священном Писании, и они выполняют веление Бога. Так жители Иерусалима разделились. Главы города, саддукеи[50] и фарисеи, считали, что римляне не нападут и удастся достигнуть мирного соглашения. Мы из секты Бедняков верили, что осталось лишь молиться и Бог, видя нашу преданность, пришлет к нам Мессию. Итак, Иерусалим остался разделенным и мы не могли выступить против врага объединенными силами.

Наступил день, когда Тит устал от противостояния и, желая приступить к решительным действиям, приказал сровнять всю близлежащую землю и заполнить ею долину Кедрона. Римляне спилили все деревья, снесли все ограды и сровняли с землей все здания. Так было уничтожено мое хозяйство. Я смотрел, как пламя поднимается к небу, но скоро сжигать уже было нечего.

Затем Тит распорядился, чтобы построили огромный скат. Он выбрал самое удобное место для наступления напротив гроба Иоанна Гиркана[51], ибо здесь первый ряд крепостного вала находился ниже, отсюда можно было легко добраться до третьего вала, через который он собирался захватить Антонию, Старый город, где находился храм.

Даже сейчас, когда враг подошел столь близко, в городе не утихала борьба. По мере того как все больше и больше людей впадало в панику и собиралось переметнуться к римлянам, грозные зелоты взяли бразды правления в свои руки и даже слышать не хотели о сдаче города.

Я не мог поверить своим глазам – мы сами шли к гибели, пока внутри города евреи сражались между собой, а за его пределами римляне, точно стервятники, дожидались своего часа.

Для всех наступили горестные времена, никто не знал покоя. Если какой-то еврей хотел сдаться римлянам, зелоты убивали его прямо на улице в назидание другим. Они стали фанатиками. Эти зелоты, столь горячо верившие в Верховенство Сиона, совсем помешались, когда римляне загнали их в угол. Мы все попали в ловушку и знали, что нам устроят резню. Дошло до того, что эти радикальные евреи помешались на своих идеях. В то время как среди нас были такие, кто предпочел бы рабство без кровопролития, зелоты, предпочли смерть унижению.

Иерусалим никак не мог объединиться перед лицом врага. Я не знаю, помогло бы объединение или нет, ибо скоро начался кошмар невиданных масштабов. Никто из нас не мог предвидеть ту беду, которая скоро выпадет на нашу долю, но когда мы по-настоящему осознали серьезность положения, было уже поздно.

Я молился вместе со своими братьями из Бедняков до тех пор, пока мои колени не покрылись мозолями. Легионеры Тита возвели скат до самой крепости Антония. А в городе противоборствующие группы евреев вели междоусобную войну.

Но грозный враг – более страшный, чем мои братья, Тит или зелоты могли ожидать, – коварно просачивался в город.

Как раз из-за этого врага, а не соперничающих евреев или стоявших в долине Кедрона римлян, из-за этого последнего врага, развязавшего войну против нас, дни Иерусалима были сочтены.

Ибо никому не дано устоять перед нашествием голода.

Каждый день у городских стен шли бои.

Саул снова хотел уговорить меня взять меч, но я не поддавался, ибо верил, что Бог спасет нас до того, как римляне преодолеют городские стены. Я не мог проявить вероломство перед тем, что наказал Бог.

Саул сказал: «Пока ты, стоя на коленях, молишься о приходе Мессии, римские копья убивают храбрых евреев. Разве ты не видишь этого? Разве ты не слышишь? Стены города обагрены еврейской кровью, крики евреев доносятся до самых отдаленных холмов. Где твой Мессия?»

И я ответил: «Бог выберет час».

Мы спорили в последний раз, и слова Саула причинили мне сильную боль. Саул был хорошим раввином и самым лучшим из евреев. Куда подевалась его вера в Бога?

Скат Тита ширился с каждым днем. И когда Иерусалим ощутил первые муки голода, многие горожане сами приняли решение бежать через городские ворота. Перебегая к врагу, они спасали свои жизни, но это продолжалось недолго.

Ибо несколько хитрых людей перед бегством решили прихватить с собой драгоценные вещи и проглотили столько золотых монет, сколько могли, потом забрались на стены и спрыгнули к римлянам. Сначала к беглецам отнеслись хорошо и дали им приют, но, когда один римский солдат заметил, что старый еврей извлекает золотые монеты из собственных фекалий, по римским лагерям тут же пронеслась весть, что беглецы глотают свои деньги.

В ту ужасную ночь и в последующие ночи всем евреям, оказавшимся среди римлян, вспороли животы и начали потрошить внутренности в поисках золота.

Мой сын, я все еще слышу вопли тех, кого убивали в ту ночь, ибо ветер разносил их крики по всему городу. Тех несчастных, кто по незнанию или недостатку веры перебежал к врагу, чтобы спасти себя, постигла самая ужасная судьба. Наверно, в ту ночь убили четыре тысячи человек. Римляне вспарывали животы мужчинам, женщинам и даже младенцам из-за неутолимой жажды человека завладеть золотом. Мой сын, говорят, что у этого множества людей, убитых сотнями легионеров, нашли не более шести кусков золота.

Я старался не поддаваться отчаянию, как это происходило со многими вокруг меня. Голод быстро побеждал город, когда осталось совсем немного зерна и иссякли запасы воды. Нам, из секты Бедняков, повезло больше, чем другим, ибо те, у кого было много, делились с теми, у кого осталось мало. Мы каждый день молились о возвращении Мессии, как это было обещано сорок лет назад. Настало время, о котором он говорил: это были последние дни.

Сражение ожесточилось как внутри города, так и за его пределами. Евреи, которые продолжали перебираться через стену, ища спасения у римлян, были распяты на вершинах холмов, где по распоряжению Тита висели много дней в назидание другим. Он хотел, чтобы мы сдали город, но мы не собирались пойти на это.

Те из нас, десятки тысяч из нас, кто остался в городе, поняли, что голод стоит у порога. Когда мы выходили на улицу, нас окружали голодные маньяки и рвали нас на куски из-за одного припрятанного кусочка хлеба.

Как быстро разум отступает перед лицом голода!

Тит окружил город и не ввязывался в крупные сражения, ибо предоставил голоду вести войну вместо себя.

Пока шли недели и надежды угасали, мы, из секты Бедняков, непрерывно молились о том, чтобы пришел Мессия и спас нас. Это могло произойти сегодня днем, вечером, завтра утром, и тогда мы услышим трубный глас нашего Господа и узнаем, что избавлены.

Все это время Ревека не отходила от меня. Дом Мириам был переполнен народом, семьями, чьим жилищам грозила опасность. Мы пытались накормить всех, но запасы еды скудели. Мы все еще пели гимны из Нового Завета и ожидали, что Иешуа окажется среди нас.

Сара с Ионафаном всячески ухаживали за больными и ранеными, поднимали дух тех, кто слабел. Она помогала раздавать таинственные лекарства, которые приготовили монахи в монастыре у Соленого моря. Иаков и двенадцать использовали эти лекарства в своем целебном искусстве. В это время я любил Сару больше прежнего, хотя она побледнела, исхудала и казалась вдвое старше своего возраста. Сара ни разу не оспаривала наказ Бога, как теперь поступали многие. Я считал ее святой среди женщин.

Теперь мне пора рассказать о самом горестном времени.

Мы получили известие, что Саул ранен и лежит дома у друга в Новом городе. Мальчик, принесший эту весть, был не старше Ионафана. Это был еще подросток, в изодранной в клочья тунике, его глаза говорили об ужасах, которые им довелось видеть. Он набросился на крохотный ломтик хлеба, который мы ему дали, и поперхнулся, пока пил воду из чашки. Видя это, я встревожился, ибо подумал, что Саул, наверно, тоже остался без еды.

Поэтому я завернул свою небольшую долю еды и спрятал ее за кушак вместе с мешочком с белым порошком, который Иаков часто давал в небольших дозах, чтобы облегчить боль. Я сказал Ревеке о том, куда иду, но Саре ничего не сообщил, ибо не хотел, чтобы она узнала плохую весть о муже. Вечером я отправился в путь.

Разве я мог приготовиться к тому ужасу, который увижу на улицах? Как же я был слеп! Как мало я знал о подлинных бедах нашего города! Пока я месяцами преклонял колени в доме Мириам, молясь Богу и поддерживая дух собратьев, Иерусалим превратился в кладбище.

Везде лежали опухшие трупы, источая такое зловоние, что меня вырвало бы, если бы я что-то съел. Жалкие существа, когда-то бывшие уважаемыми гражданами, теперь рылись в помойках, чтобы проглотить кусочки коровьего навоза, и обыскивали трупы мертвых. Вокруг себя я видел впалые, изможденные лица людей, будто вышедших из могил. Женщины, похожие на скелеты, прижимали мертвых младенцев к своим увядшим грудям. Беспризорные собаки разрывали на части слабых и беззащитных, лежавших на обочине.

Меня точно дубинкой огрели, я понял, что Саул в последние месяцы говорил правду. А я повернулся спиной к своим соотечественникам.

Я тоже пострадал. Несколько раз, пока я шел по темным переулкам, на меня набрасывались и за мою одежду хватались дикие существа, от которых несло смрадом. Однако я оказался сильней, чем они, сильней десятка подобных существ, ибо последние дни я ел хотя бы немного, а они голодали. Мне не без труда удалось отбиться от нападавших и добраться до места, где скрывался Саул.

Саул лежал на каменном полу, а рядом по каждую сторону от него были его два товарища. Единственным источником света в этом мраке, навевавшем мысли о смерти, была луна, ее серебристые лучи проникали через небольшое окошко высоко над головой. Я не знаю, что это было за место, но здесь пахло мочой и гноем. Два человека, сидевшие рядом с Саулом, напоминали призраков с провалившимися глазами, которые бродили по улицам, ища места, где можно было бы лечь и умереть. Как и мой дорогой Саул, они были в лохмотьях, невероятно грязны и забрызганы кровью. Увидев меня, они безмолвно встали и оставили нас.

Я стоял некоторое время, склонившись над своим другом, затем опустился на колени рядом с ним. Его вид поразил меня. Где тот красивый, смеющийся человек, которого я так давно называю братом? Кто этот жалкий несчастный, который едва дышал и валялся в собственной грязи?

Я не смог сдержать слез. Выдавив из себя улыбку, милый Саул сказал: «Брат, тебе не следовало приходить ко мне – в городе опасно. Тебе было бы надежнее остаться дома хотя бы еще какое-то время».

«Я был неправ! – воскликнул я, терзаемый угрызениями совести. – Как я был слеп. В тот день, когда ты пришел, мне надо было взять меч, тогда твоя смерть не стала бы напрасной! Саул, Иерусалим погибнет, и мы исчезнем навсегда!»

Но он покачал головой и сказал: «Нет, мой брат, это я неправ, а ты был прав. Однажды в Израиль придет Мессия и Сион снова будет править. Но я выбрал неудачный день. Давид, взявшись за меч, я отказался от веры в Бога. Это ты своими молитвами хранишь заветы Господа. В своем тщеславии я подумал, что в моих силах спасти Иерусалим. И испытал Бога, хотел вынудить его проявить себя. Однако теперь я вижу, что мы не можем угадать тот час, который он назначил своему народу. Мы можем лишь ждать, молиться и доказывать, что мы достойны Господа.

Мой брат Давид, ты достойнее всех, а я нет. И только по моей вине и по вине мне подобных, выказавших неверие в Бога, день прихода Мессии отодвинут назад. Если бы я тоже молился с тобой, как я и должен был поступить…»

Саула стал душить приступ кашля, он начал сплевывать, и это напугало меня.

Затем, все еще улыбаясь и превозмогая боль, он прошептал: «Мой брат, я люблю тебя больше всех и хочу воспользоваться последним дыханием, чтобы попросить тебя кое о чем».

Я лишился дара речи, я мог лишь плакать.

Он сказал: «Позаботься о Саре и Ионафане, когда меня не станет. Я не знаю, где они сейчас. Я потерял их. Найди их и любым способом избавь от судьбы, которая уготована им теми, кто стоит за стенами города. Мне невыносимо думать, что римляне могут завладеть ими. Давид, обещай мне, что ты защитишь их!»

И я дал Саулу обещание, что спасу их ценой своей жизни.

«А теперь, – прошептал он, – есть еще кое-что, о чем я скажу тебе. Я скажу тебе об этом, потому что умираю, а ты будешь жить. Я скажу тебе об этом, потому что люблю тебя. Давид, мне уже много лет известно, что ты любишь Сару. Я говорю это, потому что мы братья и у нас нет секретов. Я это видел по твоим глазам, я это видел по ее глазам. Вы влюблены с того дня, как я впервые познакомил вас. И вы любите друг друга до сего часа. Я не таю зла против тебя, да никогда и не таил, ибо Сара добрая женщина. Я вижу в ней то же самое, что видишь ты, а ты хороший человек. Я знаю, почему она любит тебя.

Однако я подозреваю, дорогой брат, что ты ничего не ведаешь об Ионафане. По правде говоря, Сара не знает того, что я знаю о нем. Она считает, что только она все годы хранила эту тайну. Но мужчина разбирается в подобных вещах, и ты тоже должен это знать. Ионафан – твой сын».

Голова Бена опустилась на стол. Он громко заплакал, орошая фотографии слезами. Джуди тихо заплакала, нежно положив руку ему на плечо.

Прошло много времени, прежде чем они смогли перейти к следующему фрагменту. Когда они занялись им, Бен не стал делать письменный перевод, а вместо этого начал громко переводить вслух.

«Как это может быть?» – воскликнул я.

Саул ответил: «Стоит тебе лишь открыть глаза, и ты увидишь себя в Ионафане. Он родился на два месяца раньше, однако ты об этом не догадался, мой дорогой бестолковый друг. Я тогда сообразил – ты познал Сару и она больше не девственница. Сначала я был уязвлен, но я так сильно любил ее и тебя, что превозмог обиду и принял Ионафана как родного сына.

Но когда я умру, Сара не станет скрывать правду и скажет, что ты его отец, и Ионафан признает тебя.

Давид, разыщи их прямо сейчас, иначе будет поздно!»

Саул умер на моих руках с той же улыбкой на губах, и с этого времени я завидовал ему.

Но смерть всегда сторонится тех, кто ищет ее. Хотя я, не глядя перед собой, бродил по улицам без оружия и все еще хранил кусок хлеба за кушаком, меня никто не тронул.

Вернувшись к дому Мириам или к тому, что от него осталось, я застыл на месте, бледный как смерть. Я окаменел и ничего не чувствовал, видя, что от дома остались одни развалины.

Здесь устроили кровавую бойню! Как могли ни в чем не повинные люди стать жертвами подобных зверств! Кто мог зарезать беззащитных женщин и детей, искалечить их и столь непристойно надругаться над ними.

Будь я в то мгновение в своем уме, меня охватил бы безумный гнев. Но я стоял неподвижно. Последние несколько часов так притупили мои чувства, что я лишь мог безучастно взирать на следы опустошения и жестокости, оставленные повсюду. Этих добрых и кротких евреев, чье единственное преступление заключалось в том, что они ждали своего Спасителя, убили за несколько крох хлеба. И это преступление совершили не римляне, а их соотечественники – евреи.

Милая Ревека лежала под телом Матфея, который, видно, пытался защитить ее. Волосы Ревеки слиплись от крови, сочившейся из ее головы.

А разве не ты, дорогой Матфей, часто говорил, что те, кто возьмется за меч, от него и погибнут?

Как ты ошибался! Как вы все ошибались! Словно во сне я шагал по развалинам и переступал через тела своих дорогих братьев и сестер, однако не обнаружил ни Сару, ни Ионафана. Если они спаслись, то куда им бежать? Ведь в городе не осталось безопасных мест.

Я встал на колени и прочитал скромную молитву. Здесь я уже ничем не мог помочь, битва была проиграна. Взглянув на тела жены и друзей в последний раз, я почувствовал, как во мне закипают ненависть и гнев, во рту появился вкус горечи, будто я выпил яд. Я стоял перед этой братской могилой, тряс кулаком в сторону неба и с неведомой мне решимостью навеки проклял Бога Авраама.

Оставшиеся до рассвета часы я искал Сару и Ионафана. Но их нигде не было.

Кто знает, что с ними произошло? Какая печальная участь настигла их? Я мог лишь молиться, чтобы они к этому времени были мертвы и больше ничего не видели.

Случилось так, что за час до рассвета, когда войско Тита вело последние приготовления к штурму городских стен, я вышел к дому знакомого человека.

Я часто встречал его у Мириам. Он был добрым евреем и фарисеем, верившим в возвращение Мессии. У него собралось много людей. Сидя в темноте, они прижимались друг другу, от страха выпучив глаза. Он узнал меня и пригласил в дом.

Он сказал; «Мы сохранили один ломтик хлеба на всех и немного вина для причастия. Сейчас мы причастимся и помолимся. Ты останешься с нами?»

Я сказал, что останусь, и, поскольку когда-то учился в храме, вызвался вести молитву.

Я разломал ломтик хлеба на крохотные кусочки и передал их присутствовавшим, сказав: «Хлеб символизирует тело Мессии, который однажды разделит причастие вместе с нами».

Затем я разлил сохранившееся вино по нескольким чашкам и посмотрел на их лица. Передо мной сидели грустные, изголодавшиеся люди, смотревшие перед собой ничего не понимающими глазами. Смотря на них, я видел тела Ревеки, Иакова, Филиппа и всех остальных, которые когда-то надеялись так же, как эти люди. Тут я вспомнил про мешочек под своим кушаком, прихваченный для Саула. Воспользовавшись тем, что они не смотрели на меня, я высыпал все содержимое в чашки. Затем я пододвинул к ним чашки с вином, чтобы каждый мог отведать его, и сказал: «Это вино символизирует кровь Спасителя, который однажды разделит причастие вместе с нами».

А человек, владевший этим домом, спросил: «Брат, ты не разделишь с нами хлеб и вино?»

Я ответил: «Я выпью из чашки своего Мессии».

Он озадаченно посмотрел на меня и вскоре спокойно умер.

В этом доме собралось восемьдесят девять человек – от стариков до шестилетних детей. И все умерли. После этого я вышел. Меня окутал холодный воздух раннего утра.

Я не помню, как долго бродил по улицам, спотыкался о трупы, поскальзывался на крови. Я не знаю, почему остался целым и невредимым. Наверно, Господь определил мне такое наказание. Если смерть равнозначна проявлению милосердия, тогда жизнь не что иное, как смертная казнь. Такой приговор мне вынесли за мое преступление – прожить остаток дней под тяжелым бременем вины за то, что я содеял.

Пока я на рассвете бродил по темным и холодным улицам, на меня снизошло откровение. Осознав истинный смысл преступления, совершенного мною в ту ночь, я понял, что обречен на забытье.

Ибо суть моего преступления заключалась не в том, что я убил этих восемьдесят девять человек, а в том, что лишил их последней надежды увидеть Мессию.

Я преклонил колени на мостовой, рвал на себе одежду и громко плакал.

Из-за того, что я, Давид бен Иона, на одну ночь перестал верить в приход Мессии, я отнял у этих добрых людей последние несколько часов надежды! Пока они жили, он мог прийти. Если я потерял веру, это еще не означало, что Мессия не придет.

Вот в чем, мой сын, заключается страшное преступление твоего отца – он совершил ужасное деяние, после которого стал недостойным человеческого общества.

Я барабанил кулаками по земле до тех пор, пока из них не потекла кровь, я начал бить камнями себя в лоб и в грудь. Но смерть обходила Давида бен Иону стороной. Она не примет его после того, как он непростительно погубил жизни восьмидесяти девяти назареев.

В следующий миг я уже знал, что мне предстоит делать. Мне казалось, будто я больше не владею собой, а повинуюсь незримой силе.

Я должен был покинуть Иерусалим. Сейчас мне не позволят умереть, ибо сам Бог, которого я проклял, решил отомстить мне.

Я сообразил, каким образом удастся вырваться из Иерусалима. Это был замысел Бога, и я покорно следовал ему.

Чтобы покинуть Иерусалим, мне надо было выйти за ворота, после чего я наткнусь на римских солдат. А благополучно пройти через их ряды был лишь один способ – сделать вид, будто я прокаженный.

Эта мысль явилась мне словно во сне, ибо меня совсем не волновала моя безопасность или жизнь. В самом деле, я жаждал смерти, и все же мне пришло в голову, что я должен выбраться из города таким способом. Поэтому я догадался, что этот план придумал Бог.

Как гласит тринадцатая глава Третьей книги Моисеевой, я разодрал одежду, обнажил голову, закрыл уста. Затем я шел по улицам и кричал: «Нечист! Нечист!» Так написано в Законе.

Когда я приблизился к воротам Геннат, недалеко от дворца Хасмонеев, то заметил, что люди отворачиваются от меня. Я шел точно во сне, не спеша, не тревожась ни о чем, ибо жизнь совсем покинула меня, мое тело одеревенело, однако путь передо мной был свободен. Никто не осмеливался преградить мне дорогу. Передо мной распахнулись ворота, охраняемые зелотами. Они представляли собой сборище грубых и изможденных людей с неухоженными бородами и перепачканной кровью одеждой. Зелоты смотрели на меня с презрением и, пока я проходил мимо них, отпускали в мой адрес оскорбительные замечания.

Когда ворота затворились за мной, я увидел перед собой огромные лагеря римлян, ряды палаток, и утренние костры тянулись так далеко, насколько видел глаз. Я крикнул: «Нечист! Нечист!» И прошел через них. Пока я шел к дороге, ведущей в Дамаск, два мрачных солдата начали с подозрением разглядывать меня и размахивать недавно отточенными мечами. Поскольку они говорили на распространенном греческом диалекте, я понял, что речь идет обо мне. Вот какие намерения занимали их головы.

Один хотел вспороть мне живот и поискать золото в моих внутренностях, но второй боялся приблизиться ко мне. Первый сказал, что я, видно, притворяюсь, но второй ответил, что ему не хочется подвергать себя опасности.

Вот так я целым и невредимым вышел на дамасскую дорогу, ибо даже римляне не стали трогать прокаженного.

Я так и не помню, как долго я шел, но из Иерусалима в Галилею лежит долгий путь. Я видел не один восход солнца и не один закат. Спустя некоторое время мне захотелось утолить голод. Я сбросил свой наряд прокаженного и стал, ходить по селам с протянутой рукой. В одном месте мне дали початок кукурузы, в другом – корку хлеба и немного воды из оказавшегося на пути колодца.

Вокруг себя я видел опустошение, причиненное римлянами.

По пути я понял, что являюсь даже более низким и презренным существом, чем мне казалось раньше, ибо я совсем забыл о Саре и Ионафане после того, как столь легко вырвался из Иерусалима и бездумно шел к северу. Тем самым я нарушил обещание, данное умирающему другу.

Какие бы ужасы не испытывали Сара и Ионафан, они страдают из-за меня, ибо я спас бы их, если был бы человеком слова…

Я все же добрался до Магдалы, хотя никогда не вспомню, как это произошло. Мною руководила чужая сила, ибо я бы лег у обочины и давно бы умер, если бы все зависело только от меня. Но моя жизнь от меня не зависела, как и путь, приведший меня сюда. И все же я пришел сюда, в опустевший дом отца, в деревню, познавшую войну и грабежи.

Я забрал эти свитки из покинутой синагоги, ибо уже тогда знал, в чем заключается моя цель. Господь Бог сохранил мне жизнь лишь по одной причине – я должен предать бумаге все, что произошло. Почему на меня выпала такая доля – я не знаю. Ионафан, Бог распорядился, чтобы, ты стал моим сыном, и, должно быть, он также решил, что ты должен знать жизнь отца во всех подробностях.

И я поведал тебе все. Возможно, ты разыщешь меня, если Сара расскажет тебе правду. Пока ты будешь искать меня, ты найдешь эти свитки. И не забывай, мой сын, что все решает Бог, а не ты. Именно Бог предопределил судьбу, постигшую Иерусалим.

Ибо пророк Исайя сказал: «Смотри, Господь сотворил землю пустой, он сотворил ее безвидной, перевернул ее вверх дном и вследствие этого рассеял ее жителей. Земля будет опустошена и лишена всего, ибо так сказал Бог». В городе осталась мерзость запустения, его врата рухнули.

Никогда не забывай, мой сын, что ты еврей, я еврей и мой отец был евреем. Ты будешь ждать Мессию, и я знаю, что Сара так будет наставлять тебя. Однако должен предостеречь тебя: не полагайся на Рим. Мы в Иерусалиме были теми, которые знали Иисуса при его жизни, а теперь нас больше не стало. Симон мертв, Иаков мертв, все двенадцать апостолов мертвы. Не осталось живого человека, знавшего его.

Я боюсь, что по молодости и неопытности ты обратишь свои взоры к неевреям, ибо они тоже произносят слово «Мессия». Но никогда не забывай, мой сын, что они лишь подражают нам. Пока Иерусалим ждал одного человека, Рим предавался мечтам.

Всегда помни эту притчу: «Росло сильное и могучее дерево, однажды оно заронило в землю семя. Из него вырос новый побег. Но в большое дерево ударила молния и сровняла его с землей. Новый побег не пострадал и продолжал расти, однако он отделился от своего родителя и рос иначе.

Однажды, когда новое дерево вырастет, мимо него пройдет человек и скажет: «Вот могучее дерево». Но ему неведомо, что почти рядом стояло более могучее дерево».

Слушай, Израиль, Господь Бог наш, Господь един есть! Неужели в Давиде бен Ионе сохранилось нечто достойное, дающее ему право на милость Бога Авраама? Наверно, я вижу сон! Наверно, это лишь очередной день! Неужели я лишился разума, или же я сегодня утром разговаривал со своим старым другом Салмонидесом, который возник точно призрак из прошлого! И какую невероятную историю он поведал мне!

Старый грек так обрадовался встрече со мной, что бросился на колени перед столь презренным человеком, как я, и утверждал, что повсюду искал меня. Я пришел в крайнее изумление и рассказал, что заслужил презрения, жду суда Божьего и своей смерти.

Но мой самонадеянный приятель сказал: «Тогда ты ошибся в своем Боге, господин, или же он так занят уничтожением Иерусалима, что забыл явиться на встречу с тобой, ибо ты не умрешь и не заслуживаешь презрения. Еще остались те, кто любит тебя».

Затем он поведал невероятную историю о том, как ночью выбрался из Иерусалима, прошел через римский лагерь, отдав состояние, которое заработал у меня за все прошедшие годы. К тому же он спас еще две жизни.

Разве мог я поверить своим глазам, когда увидел перед собой Сару и Ионафана?

Бен вскрикнул, упал со стула и с грохотом растянулся на полу. Все его тело безудержно тряслось и дергалось, точно в припадке. Джуди тут же опустилась на колени и хотела поднять его, но он пробормотал:

– Нет… должно быть продолжение. Я… обязан прочитать.

Пот ручьями струился по его пепельно-бледному лицу. Его глаза сделались большими и уставились в одну точку. Казалось, он забыл о девушке, которая ухаживала за ним. Видно, он не отдавал себе отчета в том, что сумел как-то подняться и прислонился к столу, ища точку опоры. Рубашка на Бене промокла. Он дышал тяжело, будто пробежал много миль.

– Обязан закончить… должен прочитать…

– Бен, ты должен остановиться. Вот до чего ты довел себя!

Услышав ее голос, он перестал дрожать и как-то странно посмотрел на нее.

– Джуди, – прошептал он, затем упал на стул и закрыл лицо руками.

Джуди опустилась перед ним на колени, вытерла пот, который струился по его лицу и шее. Джуди почувствовала слабость, она побледнела и выбилась из сил. Они вместе пережили трагедию Иерусалима.

– Джуди… – сказал он, не отрывая рук от лица. – Я помню. Я все помню.

– Что ты помнишь?

Наконец он посмотрел на нее. Его глаза казались ледяно-голубыми и изумленными.

– Я помню, что вообразил себя Давидом. О боже, что нашло на меня? Что случилось с нами?

Ее губы шевелились, но с них не слетело ни звука.

После долгой паузы Бен с грустью в голосе сказал:

– Все закончилось. Давида больше нет.

– О Бен… – Она вздрогнула от чувства облегчения.

– Не знаю, как я узнал это, но я узнал. Я не могу тебе ничего объяснить. Возможно, мы однажды все поймем. Интересно… – Бен взял ее за руки и посмотрел ей в глаза. – Джуди, как ты стала причастна ко всему этому? Нежели это случилось бы, если бы я не встретил тебя? Ты стала причиной этого или просто ускорила события?

Джуди уставилась на него. Они вернулись к исходной точке, к тому моменту, когда четыре недели назад все началось.

– Неужели Давид и в самом деле был здесь? – пробормотал Бен. – Или это был всего лишь я? А эти совпадения… – Он притянул Джуди к себе, поцеловал ее в губы и тихо сказал: – Я люблю тебя.

Она улыбнулась и поцеловала его.

– Джуди, я хочу разобраться в этом. Я хочу понять, что случилось. Мы потом сядем за мой стол и еще раз пройдемся по этим свиткам. Посмотрим, нет ли какой-либо разгадки, какого-то ключа. Я… я уже не тот самый человек. Давид изменил меня. Как тебе кажется, это, возможно, все равно однажды… случилось бы?

– Не знаю, Бен.

– Джуди, я должен все выяснить. Но на этот раз ты можешь помочь мне. – Он снова поцеловал ее, но дольше первого раза. – А теперь… остался еще небольшой кусочек. А затем…

– Что затем?

– Затем напечатаем хороший перевод и отправим его Уезерби. События начнут развиваться стремительно, и мы должны быть готовы к этому. Продолжим, посмотрим, что Давид написал в самом конце.

Они вместе прочитали заключительные строчки последнего фрагмента.

Сейчас, когда я сам обо всем рассказал Ионафану, у меня не поднимается рука уничтожить эти свитки или смыть письмена с папирусов, ибо они стали частью меня самого, они стали моим завещанием. Но кому? Грядущим поколениям?

Я тщательно заверну этот свиток и спрячу его в том же надежном месте, где хранятся и первые двенадцать. И если какой-нибудь еврей вдруг найдет их в далеком будущем, разве он тогда все же не придется мне сыном?

Примечания

1

Галилейское море – озеро в Палестине. Еще оно называется Геннисаретским озером, Тивериадским морем, Соленым морем. – Здесь и далее прим. пер.

2

Первое предложение на иврите из выделенного выше курсивом письма.

3

Александрийский (египетский) канон – обширное собрание библейских книг, появившихся в Александрии в III в. до н. э. Еще имеется Палестинский канон, датируемый 1 в. до н. э.

4

Второзаконие – Пятая книга Моисеева в Библии.

5

Симон Бар-Кохба – вождь еврейского восстания против римлян в 132–135 гг. н. э.

6

Масада – последний оплот восставших, окруженная римлянами крепость, защитники которой предпочли смерть рабству.

7

Апокриф – произведение, автор и подлинность которого вызывают сомнения.

8

Талмуд – сборник правовых, религиозно-философских, моральных и бытовых предписаний.

9

Масора – собрание критических и пояснительных примечаний на еврейские тексты Ветхого Завета, составленные с VII по X в. н. э. и традиционно принятые в качестве авторитетного руководства по толкованию, главным образом в вопросах произношения и грамматики.

10

Масореты – писатели или составители Масоры.

11

Зелоты – воинственная патриотическая секта, призывавшая к свержению римского господства и сопротивлявшаяся попыткам Рима превратить иудеев в язычников.

12

Ессеи – члены одноименной секты, существовавшей со II в. до н. э. вплоть до II в. н. э. Они проповедовали физическую и духовную чистоту, набожность и исцеление души.

13

Гиллель и Гамалиил – еврейские законоучители.

14

Савл из Тарса – апостол Павел.

15

Шофара – рог барана, используемый в качестве духового инструмента во время религиозных праздников.

16

См. комментарий в начале 1-й главы.

17

Рехавиты – члены библейского семейства, придерживавшиеся крайнего аскетизма.

18

Опресноки – пресный неквашеный хлеб. Праздник опресноков начинался на второй день Пасхи и продолжался вместе с Пасхой до семи дней, в течение которых нельзя было приносить в жертву в храме и употреблять ничего заквашенного.

19

Goyim – гой, нееврей.

20

Пастрами – копченая говядина типа бастурмы.

21

Тихуана – город в Мексике.

22

Кнессет – израильский парламент.

23

Бар-Мицва – так называют мальчиков, достигших возраста тринадцати лет и одного дня. С этого дня они ответственны за свои поступки.

24

Синедрион – еврейский верховный законодательный совет, высший религиозный и светский суд (с V в. до н. э. до 70 г. н. э.).

25

Фарисеи – члены еврейской секты, выступающие за строгое соблюдение религиозных церемоний, верившие и жизнь после смерти и приход Мессии.

26

Тфилин (также филактерии) – две полые кожаные коробочки с ремешками, внутри которых на кусочках пергамента хранятся стихи из Второзакония. Во время утренней молитвы одну коробочку прикрепляют к левой руке, другую – ко – лбу.

27

Сион – гора, на которой, согласно Библии, был построен Иерусалимский храм.

28

Аушвиц – немецкое название Освенцима.

29

Иом-кипур (Судный день) – в этот день Бог отпускает грехи как одного человека, так и всего народа.

30

Рош Га-Шана – религиозный праздник, во время которого отмечается наступление нового года и завершение года уходящего.

31

Дзен-буддизм – разновидность японского буддизма, проповедующая медитацию, созерцание и интуицию как путь к достижению гармонии с окружающим миром.

32

Евангелие от Марка 14:64 – первая цифра обозначает главу, вторая – стих.

33

Иоппия – ныне город Яффа.

34

Ветань – местность к югу от Иерусалима.

35

Кедрон – название долины и ручья.

36

Эрец-Исраэл – историческая родина евреев.

37

Назареи – члены одноименной секты, принявшие строгие обеты. Они служили примером самоотвержения и святой жизни.

38

Свдер – церемониальный ужин.

39

Пвсах – еврейская пасха.

40

Имеются в виду двенадцать апостолов.

41

Халеб – город в Сирии, еще известный под названием Алеппо.

42

Силоам – источник на юго-восточной стороне Иерусалима.

43

Тарс – Главный город древней Киликии (на территории нынешней Турции), место рождения апостола Павла.

44

Из Второзакония – 22:23–24.

45

Там же – 22:25.

46

Библейское выражение, означающее мир и благосостояние.

47

Иисус – греческая форма еврейского имени Иешуа, сокращенного от Иегошуа, которое означает помощь Иеговы, или Спаситель.

48

Рим называли Вавилоном, вавилонской блудницей, намекая на то, что этот город является средоточием порока.

49

Мерзость запустения – из Евангелия от Матфея 24:15. Имеется в виду предсказание разрушения храма, войны и гонений.

50

Саддукеи – секта, существовавшая со II в. до н. э. до I в. до н. э. Представляла интересы аристократии. Саддукеи искали союза с правящей властью.

51

Иоанн Гиркан – сын Товии, положивший в сокровищницу Иерусалимского храма большую часть своего богатства.

Content

Барбара Вуд
Свитки Магдалины

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Примечания