Белоглазов Артем

Химера

Химера

Погода на новогодние праздники выдалась мерзкая: плюсовая температура, грязь, слякоть. Нудный мелкий дождик, сеющийся с грязно-серого, как снег под ногами, неба. Казалось, дождь мог идти часами, ни на минуту не останавливаясь, не прекращая назойливого шороха. Кап, кап, кап… С крыш, навесов, балконов. Кап, кап… Рябая поверхность воды в радужно отблескивающих бензиновой пленкой лужах. Кап… Мокрые куртки, пуховики, пальто, шубы. Слипшиеся и потерявшие форму меховые шапки. Теснота и давка в маршрутках, громадные очереди в магазинах, злые, раздраженные лица.

Конечно, всё надо было покупать заранее, ёрзала в сознании Андрея вредная мысль. А теперь что? Народу — не продохнуть, цены опять-таки взлетели, сплошная толкотня везде — куда ни сунься. Он досадливо плюнул на тротуар. За-бла-гов-ре-мен-но — бухало в сознании. За-го-дя. И ведь так — каждый год, а? Пора бы делать выводы.

— Выводы! Тьфу! — Андрей безнадежно махнул рукой, послал по матушке продавцов, покупателей, дирекцию супермаркетов и иже с ними. На сердце несколько полегчало. Предпраздничный мандраж и волнение унялись. Действительно, зачем ему на стол различные вкусности? Шампанское с водкой есть, кое-какая закуска — тоже. А насчет остального перебьется — один ведь справляет. В гости не идет, сам никого не пригласил.

В том-то и дело, что один, подумалось уныло. Не с родителями же отмечать, которые вообще живут в другом городе? Ладно, давай-ка домой, парень: вечереет. Он потопал на ближайшую остановку, путь лежал через улицу Баумана: пришлось сделать крюк. С некоторых пор он зарекся бывать там. Хотя тянуло. О Господи, как же его тянуло туда, к маленькому, сложенному из дикого камня фонтану и…

Свет в подъезде опять не горел; воняло чем-то заплесневелым, затхлым, будто из погреба. Ехать на лифте совершенно не хотелось: Андрей не страдал клаустрофобией, однако на то имелись другие причины. Он ощупью, придерживаясь за обшарпанные, в трещинах, стены, поднялся на пятый этаж. На шестом противно, визгливо замяукала кошка — и Андрей вздрогнул от неожиданности. Темнота наваливалась со всех сторон, в ней таились загадочные шорохи, поскрипывания, чье-то тяжелое дыхание. Он попытался рассмеяться, отгоняя глупые страхи, но не смог. Нет, нет, прошептал, вытирая мгновенно вспотевший лоб, никого здесь нет. Сейчас я открою квартиру, включу свет… Долго, нервно возился с замком: ключ никак не желал попадать в прорезь. В который раз пожалел об отсутствии спичек или зажигалки — он не курил, так, баловался иногда.

Наконец дверь поддалась. Андрей шагнул в прихожую — скрип половиц под ногами, — поставил, едва не уронив, пакет с покупками на подставку для обуви, потянулся к выключателю. Пыльная лампочка осветила старенькие обои «под кирпич» с нарисованными подсвечниками. Давно пора сделать ремонт, прикинул он и клятвенно пообещал себе: летом, хорошо? Цена таким обещаниям была известно какая. В зале, впрочем, ремонт пока не требовался: около двух лет назад Андрей побелил потолок, наклеил тисненые обои, покрасил окна и плинтусы. На это его сподвигла бывшая подружка — Лера. Симпатичная, умная, но слишком зацикленная на женитьбе девчонка — поэтому пришлось с ней расстаться: Андрей не терпел посягательств на личную свободу. Теперь-то он относился к браку куда как спокойнее и рассудительнее. Вот только Лерка уже вышла замуж.

Однокомнатная квартира в панельной девятиэтажке досталась ему в наследство от бабки, с этим Андрею определенно повезло. На скромную зарплату инженера-технолога он не купил бы и жалкой гостинки. Разве что кредит ипотечный взять, для молодых семей — скидка. Тьфу! — снова мысли не туда поехали.

Он разделся, обул мягкие домашние тапочки, прошлепал на кухню, где выложил в холодильник снедь из пакета. Наскоро глотнул минералки — в горле пересохло: разволновался, стоя на темной лестничной клетке, разыгравшееся воображение услужливо подсовывало самые мерзопакостные образы. Ужас положения заключался в том, что некоторые из них могли очутиться вполне реальными. Странности начались с тех пор, как… как… Он не смог закончить предложение, судорожно вздохнул, отвинтил пробку с водочной бутылки. Глотнул прямо из горла, проливая на рубашку, запил водой — обжигающее, приятное тепло устремилось вниз по пищеводу. Сделал еще два глотка. Окосею, промелькнула мысль, с обеда ничего не ел, и ведь — не хочется. Налил полный стакан, отправился в зал. Включил телевизор, задернул шторы.

— Рано начал, да? — спросил у отражения в зеркале. — Тридцатого декабря. Но ты-то мне не указ, верно? Может, я собираюсь напиться, чтобы не вспоминать! Забыть, понимаешь?! Давай, без тоста.

Дзень — стакан звякнул о стеклянную поверхность.

Алкогольные пары кружили голову не хуже аттракциона «летающая тарелка» в парке отдыха. Через какое-то время зеркало опять стало «ненормальным». Э-э, ты мне это брось, Андрей наставительно грозил пальцем, он пытался и никак не мог понять, в чем же причина «неправильности»? Двойник за покрытым амальгамой стеклом насмешливо повторял его неуклюжие движения.

— Всё зло от баб, — провозгласил Андрей. — Выпьем!

Испуганно зажал рот ладонью. Нет, нет, не вспоминать, забыть, как страшный сон. Эти волосы, эти губы, эти руки… Ноябрь. Последний месяц осени…

Вечером, четвертого (или пятого?) ноября, в общем, накануне праздников, он гулял по Баумана, изнывая от ничегонеделания. Все друзья-товарищи давно обзавелись женами, детишками даже. Дома сидят, не с кем на улицу выйти, проветриться. Работа, семья, снова работа — в свои двадцать семь холостяк Андрей казался среди них белой вороной. Жениться, что ли? Ага, на первой встречной. С другой стороны — Лерку-то проморгал. Дур-рак. Он присел на скамейку, открыл купленную в ларьке бутылку «Невского». Задумчиво, неторопливо прихлебывал, смотря на проходивших мимо людей. Шумные компании, увлеченные исключительно собой парочки, такие же, как он, одиночки. Центр города, тут всегда много народа. В мокрой брусчатке мостовой отражались желтые блики изящных, сделанных «под старину», фонарей. На толстых стеклах колпаков, обрамленных стальными завитушками, блестели мелкие капельки — да, тогда стояла дождливая погода. В бесчисленных кафешках играла музыка. Было скучно. Нет, было ужасно, невыносимо скучно.

Он огляделся по сторонам и заметил на скамейке близ фонтана девушку. Забавный такой фонтан — небольшой, из дикого камня, со скульптурой, изображающей русалку. На его фоне обожали фотографироваться туристы, горожане также часто позировали перед бьющими вверх струями. Естественно, осенью фонтан не работал, на дне валялись позеленевшие и еще новенькие медяшки. День ото дня их становилось меньше — бомжи местные подбирали. Вероятно, ночью, когда никто не видел.

Андрей пристально смотрел на девушку, будто вознамерился запомнить, навсегда вложить в память. Стройная, ладная фигурка, точеные черты лица, светлые волосы. Его тип. Она ему определенно нравилась. Допив пиво, он аккуратно поставил бутылку на мостовую, встал и направился к девушке. Та зябко куталась в серую тонкую курточку. Синие джинсы, сапожки — в толпе на нее явно не обратили бы внимания. А ведь на кого-то похожа, подумал Андрей. На кого? Так и не вспомнилось.

Знакомство вышло на удивление легким и непринужденным. Вам грустно? — спросил он. Мне вот тоже. Должно быть весело, но предстоящие праздники совсем не радуют. Не с кем отметить, понимаете? Понимаю, ответила она. Жизнь не балует, да? Потерпите немного, темная полоса обязательно кончится. У меня всё хорошо, возразил он. На работе, по крайней мере. «А в личных отношениях?» — незаданный вопрос готовился повиснуть в воздухе, вырасти разделяющей стеной. Но она ничего не сказала.

Через полчаса Андрей с Ингой неторопливо прогуливались по Бауманке. Просто так — ходили, смеялись, разговаривали. В кафе она сидеть не хотела, от бутылочки пива отказалась. Поздний вечер перерастал в ночь, ощутимо похолодало. Девушка накинула на голову капюшон, отороченный мехом. Держать ее теплую ладошку в своей руке было весьма приятно; сапожки с высокими каблуками глухо цокали по мостовой, глянцево отблескивая в свете вмонтированных в брусчатку округлых ламп-светильников, напоминавших крошечные иллюминаторы.

— Который час? — вдруг встрепенулась Инга.

— Пол-одиннадцатого.

— Знаешь, мне пора.

— Тебя проводить? — намекнул он.

— Нет… не надо. Ладно, пока. — Девушка свернула в узкий проулок.

Она уходила дальше и дальше, постепенно растворяясь в окружающем сумраке. Андрей с тоской смотрел вслед. Значит, не судьба, он нахохлился и побрел на остановку. Телефон… Телефона у нее не было. Почему? — спросил сам себя. Разве он приставал? Позволил лишнее, нес чепуху? Обидно: девушка ему понравилась. Эх, не везет. В кои-то веки встретил подходящую…

— Подожди-ка, — окликнули из-за спины. — Приходи завтра вечером, хорошо? Сюда, к фонтану.

Андрей обернулся, кивнул, чувствуя, как по лицу расползается глупая счастливая улыбка.

* * *

В ночь с тридцатого на тридцать первое декабря выпал снег. Белые хлопья за окном величественно опускались на землю, устилали пушистым ковром. Пьяный Андрей курил на кухне, выдыхая сигаретный дым в форточку. В залитой водкой пепельнице плавали мокрые бычки. Запах стоял отвратительный. С Новым годом, вашу мать! — орал Андрей, тревожа сонных соседей. Счастья вам немерено, чтоб вы все сдохли! И прикуривая очередную сигарету, швырял спичку в пепельницу. Спичка противно шипела и гасла, а он плакал — плакал, обхватив голову руками, всхлипывал, невнятно шепча: Инга, Инга, я больше не могу так. Я, наверно, сойду с ума. Скоро. Можно, я приду к тебе? «Неправильное» отражение в зеркале хмурилось, злобно грозило хозяину. Поговори, мол, у меня. Я те мозги-то вправлю. Напился, понимаешь, лыка не вяжет.

Утром смурые дворники в ярко-оранжевых жилетках, ругаясь на чем свет стоит, лопатили во дворах многажды перемешанную колесами автомашин и ногами прохожих снежную кашу. Андрей, проснувшись в двенадцатом часу, болел с похмелья. Сил идти в магазин за пивом не было, поэтому одна из двух бутылок шампанского, заботливо припасенных на Новый год, опустела наполовину.

Тусклые солнечные блики ложились на синие с золотыми полосками обои, лишь подчеркивая унылость каменных стен. В глазах мутилось, полоски сплетались в таинственные надписи, подобно неведомым созвездиям на темном небе. «Зачем ты бросил меня? Я умираю, милый…» — читал Андрей. Зеркало чернело, в нем вихрилась мгла, разбрасывая по квартире клочья тьмы и дыша холодом. Двойник, будто гигантский паук, сидел в сплетении туманных прядей, сучил руками-лапами. Не-ет! — кричал Андрей, мотал головой — и морок пропадал. Ты не можешь умереть. Я… Он торопливо глотал остатки шампанского, сидел, покачиваясь, обхватив колени руками. Его неудержимо, словно магнитом, тянуло на улицу Баумана. Не пойду, твердил он. Нельзя, невозможно. Разве я звал тебя вчера? Не помню…

Парень, прошедший мимо фонтана.

Густой шлейф эмоций, тянущийся за его спиной, — скука, грусть, одиночество.

Высокий, в меру широкоплечий. Карие глаза, темные волнистые волосы. Видно же, что волнистые, пусть и острижены коротко. Не нравится ему, наверно, а мне — наоборот.

Красивый. Как раз в моем вкусе. Интересно, о чем думает? «Стройная, ладная фигурка?» Ох, неужели будет знакомиться?

Точно. Идёт…

Они встречались уже недели три. Целовались, обнимались, гуляли по ночному городу, но она с завидным упорством не разрешала себя провожать. Не говорила, где живет. Андрей настаивал, Инга отшучивалась. Наконец сказала — Профсоюзная, семьдесят четыре, недалеко отсюда. У меня очень строгая мама. Теперь доволен?

И стоило делать из этого тайну? — спросил Андрей. Она рассмеялась, сказала: нельзя провожать, я тебе позже объясню — почему.

Он нашел этот дом, караулил возле — зачем? Размышлял: на каком этаже она живет? Окна выходят во двор или на улицу? Третий подъезд? первый? четвертый? Расспрашивал жильцов о девушке, описывал ее. А ему говорили: нет, не знаем такую, не видали.

Соврала, решил Андрей, ладно, обещала ведь, что объяснит. И нисколько не обиделся. Когда Инга была рядом, за спиной с треском и шелестом разворачивались крылья — он парил, витал в облаках. Счастливый. Довольный. Ощущая после встречи сосущее под ложечкой чувство утраты. Хотелось видеть ее снова. Сейчас же. Немедленно. Кажется, он влюбился.

Он пел ей песни собственного сочинения, аккомпанируя на гитаре. Неформалы, давно облюбовавшее пятачок между магазином «Книги» и кафе «Сытый папа», немедленно прекращали трёп, подсаживались неподалеку, слушали. Восторженно спрашивали: твое? Силён, пацан. Завтра придешь?

Он читал ей стихи. Ты любишь Лорку? Что? Кто это такой? Ну ты даешь! Слушай. Дорогами глухими идут они в Севилью. Плащи за их плечами — как сломанные крылья. Из дальних стран печали идут они веками. И входят в лабиринты любви, стекла и камня.

Спрашивал: нравится? Как думаешь, похож город на лабиринт любви, стекла и камня? Не знаю, отвечала она и уводила разговор в сторону. Что тебе город? Давай лучше про любовь.

И Андрей рассказывал…

Однажды Инга согласилась зайти к нему. Немедленно, с истинно женским тщанием затеяла уборку. Как медведь в берлоге, смеялась она. Посмотри, сколько паутины. В ее присутствии даже люстра светила ярче — протертая мокрой тряпкой, освободившаяся от пыльной бахромы.

Проснувшись рано утром, Андрей не обнаружил девушки рядом. Но постель еще хранила тепло ее тела, на примятой подушке остался нежный запах духов. Странно, размышлял он по пути на работу, отчего она такая скрытная?

Инга приходила вечером, каждый день: Андрей сделал ей дубликат ключа.

— Привет! — кричала с порога. — Ждал?

— Конечно, родная, — отвечал он. — Куда пойдем? Или посидим дома?

— Как хочешь.

— Воды нет, — жаловался Андрей. — Бывает у нас такое: отключат — и с концами. Ты замерзла, наверно? А я тебя даже чаем не могу напоить.

— Да ну? — удивлялась она, шла на кухню, кричала: — Смотри-ка, воду дали. Набирай быстрее.

— Шутишь? — недоумевал Андрей.

— Да нет же. Правда.

Однако у соседей по подъезду вода в тот день не появилась, как, впрочем, и в целом доме. Андрей не знал этого. А если б и знал? Какая разница. Он любил, его любили. Жил будто в трансе, ничего не замечая, с нетерпением ожидая следующего вечера. Механически выполнял свои обязанности на работе, отвечал невпопад. Чувство утраты временами становилось прямо-таки невыносимым.

Но радость встречи возмещала всё.

* * *

Новый год, первое и второе января прошли в бессмысленном пьяном угаре, начавшись с выпитой утром бутылки шампанского. Еще несколько дней Андрей отходил, лежал пластом на диване, то проваливаясь в тяжелое забытьё, то вновь возвращаясь к реальности.

Иногда накатывала хандра, засасывала студеным омутом, волочила на дно, где почему-то ждала… Инга. И он ненавидел ее, их зашедшие в тупик отношения, себя, такого беспомощного в сложившейся ситуации, обстоятельства.

Сволочная память, пользуясь бедственным состоянием хозяина, доставала из укромных уголков тщательно запрятанные случаи-эпизоды его жизни. Рылась в темных завалах, сдувала пыль, предъявляла на обозрение.

Возвращаюсь с работы, захожу в подъезд. Света как всегда нет. Нажимаю кнопку вызова лифта. Слышен гул включившегося механизма. Дребезжание. Поскрипывание.

Горящая кнопка смахивает на желтый, снисходительно разглядывающий тебя зрачок. Лифт останавливается. С влажным чмоканьем расходятся двери-створки.

Неприятное ощущение давящего чужого взгляда.

— Заходи, человек. — Насмешливый голос. (Голос? Откуда?! Никого нет!) — Прокачу.

Лифт ждет. Двери не закрываются. Полминуты. Минута.

Этого не может быть! Не должно быть!

Отшатываюсь, бегу по лестнице. Сзади, выстрелом в спину, доносится глухой смешок.

Ах, хозяин, ох, хозяин, умилялась память. Хочешь примерить этот давно забытый случай еще раз? Да, ты не боишься ездить в лифте, просто опасаешься. Но что скажешь насчет прогулки вдоль трамвайных путей? Помнишь, возвращался домой ночью? В кармане — жалкая десятка, на «мотор» не хватает: нужен хотя бы полтинник. Топать по дороге — целый час, если через пустырь — минут сорок. Решил срезать?

Разумеется, темно. Страшновато. Один, ночью. Пустырь чертов — ни строений каких, ни огонька, ничего. Бреду вдоль рельсов, спотыкаясь о колдобины и надолбы. Хрустят под ногами замерзшие, чуть припорошенные снегом стебли полыни. Или что тут растет? Сорняки, в общем, хрустят.

На кой свернул? Шел бы себе по асфальту — светло, машины ездят. А здесь? Так не возвращаться же? В самом деле — пожимаю плечами. Засовываю руки поглубже в карманы — холодно.

И я по шпалам, опять по шпалам иду домой по привычке, бормочу под нос старую-престарую песенку. Недолго уже, давай, парень, шевелись. Раз-два.

Дыхание — облачка пара в морозном воздухе. Вдох-выдох.

Лязг. Грохот. Стучат приближающиеся колеса.

Трамвай? Ма-ать! Спешно отпрыгиваю в сторону. Оглядываюсь.

Ничего. Ни света фар, ни…

Лязг! Грохот! С противоположной стороны.

Оборачиваюсь — пусто.

— С ума сошли?! — кричу в темноту. — Вагоновожатые, вашу мать! Ни хрена не…

Пячусь назад, понимая, что работники депо, скорее всего, ни при чем.

И снова громыхание. Слева. Справа. Отовсюду. Кажется, что тебя сейчас переедут, раздавят, сплющат. Раскатают в лепешку, кровавый блин из костей и сухожилий. Я дико ору и бегу. Наугад, навскидку, петляя, как заяц. Бегу, падаю, вскакиваю, мчусь, не разбирая дороги. Дальше! Прочь!

Скатываюсь в неглубокий овражек, уткнувшись лицом в снег. Привстаю, трогаю нос, губы — целы? не разбил? И слышу доносящийся сверху звонкий мальчишечий голос. Ночью?! На пустыре?!

— Тук, тук, тук, стучат колеса!

— Пусть не ведают износа! — вторит ему мужской бас.

— Кто последний, тот чинит пути на Декабристов.

— Замётано!

Лязг. Скрежет. Громыханье.

Через овраг с разгона перелетает расплывчатая фигура — жуткий гибрид колесного механизма и человека. За ней следует вторая, едва ли не впятеро превосходящая ее размерами.

Я сижу, скорчившись, вцепившись зубами в собственную ладонь. Никогда не верил в чертей и прочую нечистую силу. Но эти «ребята» ничуть на них не похожи.

Ты помнишь? Помнишь?! Помнишь?!! Воспоминания — стая воронья, стервятники над падалью. Кружат, кружат. Странности начались с тех пор, как… Ну, смелее! Признайся себе. Глупо отрицать очевидное. После знакомства с Ингой? Ты увидел то, чего не замечал раньше? Чего не видели остальные?

Толпа. Улица. Оживленная суета. В воздухе витает ожидание грядущих праздников. Пусть до них три недели — мы готовы. Ждем. Католическое Рождество? Отметим! Широко и с размахом.

Иду по тротуару, глазею по сторонам. Вдруг…

…толпа редеет, исчезает, пропадает совсем. Контуры домов смазываются. Появляется эхо. Гулкий звук шагов вынуждает остановиться. Настороженно оглядываюсь. Подле трехэтажного здания с лепными колоннами и вывеской «ИнТехБанк» стоят двое дюжих амбалов в набедренных повязках. Судачат о чем-то. Замечаю — они не просто облокотились на колонны, тела составляют с камнем единое целое.

Из открытого канализационного люка высовывается ужасная помесь осьминога и водолаза. Шевелит щупальцами, или это… шланги?

— Посторонись! — Меня небрежно отшвыривают в сторону. — Что встал?

Из открывшейся в стене двери вываливается помятый низенький мужичок. Спешит к «водолазу». Оборачивается на полдороге, смотрит подозрительно.

— Чужой! — кричит, разевая щербатый рот.

Амбалы отлипают от колонн; злобно сопя, спешат на расправу. В огромном глазе… линзе?! «осьминога» проступает человеческое лицо.

Дядя Коля… узнаю я. Работал в нашем ЖЭКе слесарем-сантехником. Год назад по пьянке попал в аварию — расшибся насмерть. В городских новостях показывали…

— Я сплю, сплю, — бормочу торопливо, хлопаю себя по щекам.

Амбалы приближаются. Бух! бух! — грохочут босые ноги.

— А-а-а!.. — ору не своим голосом…

Толпа. Улица.

— А-а-а!.. — Перекрывая шум проезжающих машин.

Людской поток огибает меня на значительном расстоянии. Кому охота связываться с психом?

Память, вволю поиздевавшись, начала путать сон и явь. Тасовала колоду карт-событий. Раскладывала хитрой мозаикой. Ставила с ног на голову.

— За Новый год! — Поднимаю рюмку, пью, закусываю соленым огурцом. Искоса наблюдаю за отражением в зеркале. «Неправильности» пока нет. Мало выпил, значит. Не проблема — повторим.

И еще раз.

И снова.

И…

Ой, задел люстру рукой. Разобьется! А-а, ладно.

На стенах пляшут тени, складываются в слова: «Ты не придешь, Андрей. Я умру».

— Вре-ешь. — Наливаю стопку. Всклень.

— Врет, — радостно подтверждает отражение. — Тварь.

— Что?!

Двойник за стеклом ухмыляется, качает рюмкой, расплескивая спиртное.

Зеркала не умеют разговаривать. Или умеют? Ну-ка вякни про нее что-нибудь дурное — сразу расколочу молотком. Молчишь? Правильно.

Вроде бы, вечер. Первое января. Ох, как мне плохо. В душ. Ледяной! Набрать полную ванну — и отмокать. Плетусь, еле переставляя ноги.

Вялые струйки воды, исторгаемые душем, колышутся, словно морские водоросли. Инга… Мне становится дурно. Кап… — ударяются они о кафель. Кап! кап! Андрей, я умираю… Приходи — теперь можно: он простил меня.

— Нет! Нет! — Выскакиваю из ванной. — Это не ты! Ты запретила!

— Теперь можно, — уверяет отражение в мгновенно потемневшем зеркале. Веет стужей, по стеклу бегут морозные узоры. — Приходи. Ее простили.

Замахиваюсь на зеркало кулаком. Тьма рассеивается, отражение становится «неправильным».

— Не ходи, — доверительно шепчет оно. Скалится, подмигивает. — Они врут. Врут! Все.

«Я умру… умру… умру…» — слова вспыхивают на стене. Сползают вниз грязными каплями.

«Если ты не придешь, я умру…»

«Неправильного» отражения давно нет, вместо него — черное.

— Приходи. — Двойник сидит в сплетении расплывчатых прядей. Дергает за ниточки. Выбирает слабину. — Он разрешил.

— Я… — булькаю непослушным горлом, — приду. Но не потому, что мне кто-то разрешил.

— Хорошо. — Голос у отражения безучастный и скучный. — Мне всё равно ради кого или чего ты сделаешь это. Приходи.

Андрей проснулся; долго лежал, глядя в потолок. Наконец ужасная сухость во рту вынудила встать и пойти на кухню. Там он жадно пил воду прямо из чайника; умылся, сунувшись в мойку, вытерся полотенцем для посуды. Вернулся в комнату. Нашел на столе часы, подцепил за обтершийся, некогда желтый браслет. Всмотрелся. Стрелки не двигались, календарь сообщил, что сегодня первое января. Конечно, заводить же надо. Скорее всего, четвертое, рассудил он, садясь на диван, вечер.

Голова раскалывалась, и он выпил две таблетки анальгина. Вредно? Да пес с ним. Попытался вспомнить, что делал в прошедшие дни — уперся в глухую стену, преграду. Может, так лучше? Нет — так хуже. Неопределенность терзала, хотелось правды. Какой бы она ни оказалась.

Я звал ее? Проклинал? Умолял о прощении? Пытался выброситься с балкона? Или просто тупо жрал водку? Ничего не помню. Ничего.

Он прислонился лбом к зеркалу; стекло слегка холодило кожу.

— Ну, — потребовал. — Где вы, «неправильный» и черный? Куда подевались? Вы-то наверняка помните, что я делал. А-а, вы являетесь только к пьяным? Нет, я больше не буду. Хватит. Надоело!

Андрей нервно заходил по комнате, взъерошил слипшиеся волосы. Криво улыбнулся. Он спятил, помешался — разговаривать с собственным отражением нечто из ряда вон… Однако недавние события заставляли по-иному смотреть на вещи.

Наспех приготовив нехитрый ужин из жареной картошки и остатков колбасы, он поел, почистил зубы. Затем с удовольствием поплескался под душем, сменил бельё. Память постепенно возвращалась — смутно, урывками. Множила число странностей. Беседы с зеркалом пусть и мнились галлюцинацией, но… не мешало бы выяснить, каким образом «отражения» связаны с происходящим.

Ложась спать, выключил свет, сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Хватит пугать, понятно? Я не боюсь. Если тебе что-то нужно — я приду, но не ради тебя.

* * *

Новый год Андрей предложил встречать сообща. Инга долго тянула с ответом, мямлила что-то невразумительное, отделывалась общими фразами. Строгая мама, еще более строгий папа. Родители будут беспокоиться. Не девочка, возражал Андрей, выросла, поди. Определяйся быстрее. А сам думал: какая чушь, она ночует у меня почти ежедневно. Где логика?

Декабрь приближался к концу, до праздников оставалось всего полторы недели.

Инга мешкала. Андрей злился, нервничал, ждал — не дождался. И наконец потребовал:

— Скажи прямо, в чем дело?

— Завтра, — ответила она. — Хорошо? Подожди немного.

Конечно, он согласился. Не надеясь, впрочем, и уже не веря.

Я запуталась. Я не знаю что делать. Как поступить.

Признаться? — хуже смерти.

Хотя так честнее.

Он недоволен. Я чувствую это. Он… боится? Почему?! Ненавидит? Кого?! И мне тоже больно и страшно, потому что я люблю его.

Что же делать?

— Ну. — Андрей испытывающе посмотрел ей в глаза. — Как мама с папой? Отпускают?

— Нет. — Она отвела взгляд. — Знаешь, мне надо тебе кое в чем признаться.

Он иронически хмыкнул, спросил:

— Другой парень? Муж? Дети? Ты беременна?

— Нет, гораздо серьёзнее. — Инга замялась, а после выпалила: — Я не живу на улице Профсоюзная.

— Я знаю, — буднично произнес Андрей.

— Да? — удивилась девушка. — Откуда?

— Проверял.

— Что еще ты проверял? — печально спросила она.

— Больше ничего. В принципе, это неважно, захочешь — сама скажешь. Черт с ним, с празднованием Нового года, силком заставлять не стану. Я люблю тебя, Инга, хочу быть с тобой, зачем подробности? Я думаю… думаю, может… мы поженимся? Я выбирал… купил в магазине кольца. Вот, — Андрей достал из кармана пластиковую коробочку, открыл, — смотри.

Тоненькие изящные колечки ярко вспыхнули в свете электрической лампы. Белый бархат коробочки, в которой они лежали, оттенял желтизну благородного металла.

Девушка заплакала.

— Я не Инга, — сказала внезапно, утерла слезы платочком. — На самом деле у меня вообще нет имени. Я не человек даже и вряд ли понравлюсь тебе в настоящем облике.

— Да что ты такое говоришь? — возмутился Андрей и испуганно смолк, уставившись на мутные, струящиеся прядки тумана, в которых лишь отчасти угадывалась прежняя Инга. Больше всего они походили на… да, на скульптуру русалки. Фонтан. Улица Баумана…

…Горящая кнопка смахивает на желтый, снисходительно разглядывающий тебя зрачок. Лифт останавливается. С влажным чмоканьем расходятся двери-створки…

…Через овраг с разгона перелетает расплывчатая фигура — жуткий гибрид колесного механизма и человека…

…Из открытого канализационного люка высовывается ужасная помесь осьминога и водолаза. Шевелит щупальцами, или это… шланги?..

Коробочка с кольцами выпала из ослабевших рук — Андрей струсил, отчаянно, до дрожи в коленях. Страхи возвращались. Оживали. Мимолетные видения, принимаемые за галлюцинации, были так же реальны, как и он сам. Я общался… жил с одним из этих… нелюдей! — мысль сбила с ног, заставила опуститься на диван.

— Н-не подходи… Чур меня… — сбивчиво бормотал он, вытирая ладонью взмокший лоб и пытаясь совершить крестное знамение.

«Русалка» смотрела мимо, на стену за его спиной. Лицо — каменное, в глазах — озёра слёз.

Когда первый шок прошел, и Андрей понял, что ему ничего не угрожает, то несколько взбодрился. В нем проснулось любопытство, потребность задавать вопросы и получать ответы. Выяснить, черт побери! что за дьявольщина тут творится.

— Кто… ты? — судорожно сглотнув и на всякий случай подальше отодвигаясь в угол дивана, прошептал Андрей. — Дух? Призрак?

— Фантом. — Колыхнулся туман; зеленоватые волосы, ниспадавшие до пояса, напоминали водоросли. — Проявленье Города. Мы живем в нем, а он — живет нами.

— Мы?.. — Андрей не обратил внимания на странность последней фразы.

— Да. Нас много, очень много. Наверное, ты уже видел… сталкивался (парень вздрогнул) с подобными мне.

— Я видел их из-за тебя? Оттого что ты… мы…

— Да.

Ему стало неприятно: обнимать, целовать эту… этот… С другой стороны — «прежняя» Инга Андрею нравилась. Но в свете открывшихся и, надо заметить, весьма несимпатичных фактов… м-да. Лучше продолжить расспросы.

— Город… он живой?

— Нет, не совсем.

— Он… как ты?

— Нет. Это машина. Сложная, иерархически организованная, жестокая, равнодушная машина, которая страстно жаждет только одного — жить. Он забирает всю добытую нами энергию, оставляя жалкие крохи, чтобы его слуги не прекратили существование. Он держит нас в строгости и повиновении, делает слепки умерших и изготовляет подобия. Он — хозяин и господин, мы — рабы.

Инга склонила голову, волна зеленых волос закрыла лицо. Сказала печально:

— Но я люблю его. Мы все любим его. Дети ведь не выбирают родителей, правда?

Потрясенный Андрей молчал.

— Раньше, пока Город не оделся в стекло и бетон, было не так. Он тоже любил нас. Я думаю… может, это время когда-нибудь вернется?

«Русалка» тяжело вздохнула. Андрей смотрел в окно, избегая встречаться с ней взглядом.

— Я долго думала: говорить тебе или нет. — Инга опять вернулась в прежнее обличье. — Я решилась — так честнее. Выбирай сам… любимый.

— Ну я же не знал, не знал, — пробормотал парень. — Ты не человек. Я… это ужасно…

— Ты сказал, что любишь меня. Что хочешь жениться. Ты соврал, да?

— Нет, но…

— Знаешь, как плохо, когда у тебя берут, берут, берут, не давая взамен даже маленькой, ничтожной капельки тепла и ласки? Не говорят «спасибо». Просто — берут. Я пыталась найти любовь в вашем мире. Я нашла, а теперь — потеряла. Город в этом отношении лучше людей. Он не обещает. Прощай. — Девушка всхлипнула. — И не приходи больше к фонтану. Он убьет тебя, выпьет. Будет тянуть — терпи, ты же сильный.

— Почему… убьет? — спросил Андрей. — Почему будет тянуть?

— Потому что сейчас я верну тебе всё, что забрала. Возьму у Города обратно. Отдам. Пусть делает со мной, что угодно. Я отдам. Так — честнее.

— Что отдашь? Что… забрала? — меняющимся голосом произнес Андрей.

— Энергию, — тихо-тихо сказало проявленье. — Жизненную силу. Я не брала специально, нет — мы так устроены. Ты бы привык со временем, перестал замечать… потери.

— После каждой встречи с тобой, мне было плохо, будто утратил нечто очень важное. Я полагал… это разлука.

— И это тоже, Андрей.

— Когда ты находилась рядом, мне было хорошо. Крылья за спиной — тебе знакомо это чувство?

— Да, милый. Понимаешь, донор временно подключается к «городским каналам». Я подключалась вместе с тобой, а потом забирала часть. Прости. Я верну.

— Ты… ты чудовище. — Парень затрясся от возмущения, вскочил, сжимая кулаки. — Как ты посмела… тварь?! Кто тебе разрешил?! Ненавижу тебя! Убирайся, уходи, проклятая нежить!!

— Я верну. — Инга упрямо прикусила губу. Слёзы текли по щекам. Она хлюпнула носом, быстро развела руки в стороны. Перед ней закрутились черно-багряные вихрики, сплетаясь в шар. Взгляд, искаженный мукой и отчаянием, уколол Андрея в самое сердце.

— Прочь! — Он с силой оттолкнул ее, выбежал из комнаты. Метнулся в прихожую — схватил шапку, куртку, натянул сапоги.

Громко щелкнул, закрываясь, дверной замок.

Андрей беспокойно ворочался во сне, лицо избороздили морщины, губы стянулись засохшим шрамом. Мерзавка-память решила задать хозяину основательную трёпку. Но мысли его отнюдь не были сумбурны.

Комната настороженно вслушивалась в еле различимый шепот.

— …чем слепки отличаются от подобий?.. От проявлений?.. Неужели я скоро стану одним из них?..

Над человеком нависала густая непроницаемая тьма. Ложилась свинцовой плитой, обращала квартиру пыльным склепом. И лишь зеркало, казалось, вобравшее в себя абсолютно все лучики света, ярко сияло на противоположной стене. В его бесконечных глубинах на фоне многоэтажек с потухшими окнами стоял, скрестив руки на груди, исполинский двойник. В черных глазах гиганта отражались стремительно меняющиеся виды городских улиц, площадей, парков, кафе, клубов, памятников… На лице удивительным макияжем проступала старая кирпичная кладка.

Тогда-то Андрей впервые напился — по-настоящему, без дураков. Слишком велико было потрясение. Неожиданное превращение любимой девушки в монстра, нечеловека.

И он снимал стресс самым простым и естественным образом — топил в вине. Сидел в дешевой забегаловке на углу и ударными дозами поглощал спиртное. Плакался в жилетку местным алкашам, те, падкие на дармовую выпивку, кивали, хлопали по плечу, говорили: забудь, братан. Все бабы — стервы, известный факт. Наливай еще.

Собутыльники, впрочем, очутились с «понятиями» — не обобрали в темном углу, предварительно стукнув чем-нибудь тяжелым, наоборот — проводили до подъезда, усадили в лифт и, посоветовав «забыть-наплевать на суку», удалились.

Потянув незапертую дверь (он не обратил на это внимания), Андрей вошел, точнее, ввалился в квартиру, кое-как стянул куртку и сапоги, заглянул в зал. Разумеется, там никого не оказалось. Но на гладкой полировке трельяжа, стоящего возле дверного проема, темнело растекшееся красноватое пятно. Кровь? — подумал Андрей. Мысли прыгали, скакали вразнобой. Я толкнул ее… она упала, ударилась? Похоже на то. Но она… неживая, откуда кровь? Неужели я ранил или даже… убил ее? Нет, нет, она не человек, просто туман, я не мог…

Губы мелко подрагивали, на лбу выступила испарина. Трясущийся рукой он дотронулся до пятна, тотчас испачкав пальцы в липкой красной жиже. К горлу подкатил мерзкий ком, замутило, пошатываясь, он кинулся в ванную.

Долго умывался холодной водой, жадно пил, захлебываясь. Присел на колченогий табурет, уткнулся в полотенце. Что ты наделал? Слова грохотали в голове пудовыми булыжниками. ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ?! Инга, прости! — заорал он, нимало не заботясь тонкими стенками и любопытными до семейных сцен соседями, которые, возможно, уже «грели» уши. — Прости меня! Я не хотел! Я… не думал…

Он сидел в ванной и плакал. Жизнь потеряла смысл, надежды обернулись крахом, вера исчезла, а любовь и вовсе накрылась медным тазом. Затем, нетвердо ступая, вернулся в комнату.

Пятно пропало.

Андрей оттер с глаз едкие слезы, опасливо мазнул рукой по трельяжу. Ничего липкого. Тщательно ощупал поверхность, послюнил палец — потёр. Гладкая скользкая полировка. Чистая. Немного прохладная.

П-померещилось, несомненно, померещилось, накатило неимоверным облегчением. Перепил, наверно. Уже видения начинаются. Взъерошил рукой мокрые волосы. Глянул в зеркало: бледное, землистое лицо, резкие морщины, запавшие темные глаза.

— Ничего, — прохрипел, — выдюжишь.

В бок кольнуло запоздалое ощущение: что-то не так. Что? Яростно огляделся: вещи на своих, привычных местах, тишина, порядок.

— Бред какой-то, — выдохнул он. Доплелся до кровати, рухнул на нее, не раздеваясь, и мгновенно уснул.

Позже он понял: в тот день впервые явился «неправильный» двойник.

* * *

Утро обрадовало ярким бодрящим солнцем и звонкой капелью за окном. Андрей потянулся, открыл глаза, поскреб щетину на подбородке. Сон, напомнивший недавние и, прямо скажем, неприглядные события, а также его, Андрея, безобразное поведение, как ни странно принес облегчение. Из души, словно из пыльного мешка, вытряхнуло все затхлые страхи. Добавилась уверенность, некоторое понимание, тщательно скрываемое чувство вины обратилось робкой надеждой. Не всё еще потеряно. Можно встретиться, поговорить, окончательно выяснить отношения. Переиграть заново.

Какая, в конце концов, разница, что она не совсем человек? Или совсем не. Какая разница?! Главное-то в другом.

Андрей поднялся, заправил постель. Умылся холодной-прехолодной водой, сбрил отросшую щетину, ощутив прилив сил и небывалую бодрость, даже сделал утреннюю гимнастику, что можно было приравнять к подвигу. Вскипятил чайник, с наслаждением заварил большую чашку крепчайшего кофе. Пошарился в холодильнике, обнаружив там блюдечко с засохшими лимонными дольками, банку квашеной капусты, огрызок сыра и почему-то пакет с овсяным печеньем. После чего решил прогуляться в магазин. За продуктами.

Тик-так, тик-так, спешили вечно бегущие вперед кварцевые часы. Тик-так, тик-так, полдвенадцатого! Впе-ред, быст-рей, опоздаешь!

Куда?

К фонтану, что на улице Баумана, уверенно отвечали часы. К фонтану из дикого камня.

Тик-так, кварцевый механизм, стремящийся хоть на пару минут заглянуть в будущее, подобно вещунье-пророчице прозревал события грядущего вечера. Или ночи? Или…

Оставив часы с их заморочками висеть на стене — синие тисненые обои, золотистые вертикальные полоски придают стройность, — Андрей ушел в супермаркет «Континент» пополнять запасы.

Холодильник на кухне урчал голодным брюхом.

Вернувшись, он первым делом достал из серванта узкогорлую вазу, наполнил водой и поставил в нее цветок — ярко-красную розу. Не снимая шуршащей обертки. И уже потом, с полными пакетами, двинулся в кухню. Разгружая купленную снедь — это в шкаф, это в холодильник, это пока на стол, — насвистывал под нос веселую песенку.

Ах, романтика. Вы гадали на ромашке — «любит — не любит»? Вы жмурились — сладко, мечтательно, когда выпадало «любит»? Андрей точно знал — любит, был уверен на все сто. Кто из двоих поступил подло? Кому идти с повинной? Мириться, дарить цветы?

Ах, чудесное утро, погожий денёк. Ох, избирательная дура-память. Стынут на дне зябкого колодца слова — «И не приходи больше. Он убьет тебя, выпьет. Будет тянуть — терпи». Забыты. Пьянка, длившаяся несколько суток, кураж новогодний, слезливый, — ушли-сгинули. Город? Да что Город? Я жил и еще поживу. Хотел бы он, давно прихлопнул, ровно таракана тапкой. Неужто руки коротки? Не нужен я ему, мегаполису, букашка мелкая. А Ингу он простил, вот и весь сказ.

«Нельзя, невозможно!» — билась глубоко-глубоко в подсознании, мухой в паутине, болезненная, параноидальная мысль.

Мухой.

В паутине.

Где же паук?

— Ждет, — тихо рассмеялись в зале. — Паук ждет.

Андрей услышал. Сердце ёкнуло, сдавило спазмом; пакет с йогуртом шлепнулся на пол.

— Кто здесь?! — выкрикнул. Ему не ответили.

Тот, кто стремится избавиться от страха, переходит в наступление — Андрей, стиснув в руке нож, отправился в комнату. Звук шагов в навалившейся тишине соперничал лишь с оглушительным тиканьем часов.

Тик! — верещали они. Так!!

Часы боялись. Клац! — внутри щелкнуло, хрустнуло, треснуло. Кварцевый механизм остановился.

Зал встретил угрюмым молчанием. Вещи настороженно взирали на человека. Все на своих местах, в полном порядке.

Двойник в зеркале кривлялся дешевым фигляром: перекошенные черты лица, напряженная поза, взгляд загнанной в угол крысы.

— Ты?! — полувопросительно-полуутвердительно произнес Андрей. Лезвие ножа сверкнуло случайным солнечным зайчиком. — Р-разобью!!

Он замахнулся и тут же отступил назад. Поверхность зеркала темнела, меркла, наливалась вечерними сумерками. Отражение, облаченное в лоснящийся, глянцевый плащ темноты, смотрело зло, с прищуром. Вокруг головы, напоминая чудовищную прическу Горгоны, сплетались туманные пряди. Облик становился нечетким, расплывался, клубясь зыбким маревом.

Вы являетесь только к пьяным?.. Кто сказал? Я… вчера.

Нет, возразило сумасшествие, растягивая лягушачий рот в хищном оскале. К трезвым — тоже.

— Бред какой-то, — повторил Андрей старую, двухнедельной давности фразу.

— Почему, бред? — Отражение нехорошо усмехнулось, исчезло и вновь появилось — нормальное, обыкновенное.

— Это как посмотреть, — продолжили из-за спины. Андрей резко повернулся.

Некто, окутанный черной дымкой, до ужаса похожий на него, вольготно развалился на диване.

— Ну, — сказал, — чего уставился?

Римский патриций в тоге — пришло сравнение. За одним небольшим исключением — цвет не тот. Страх накатил волной: липкий, пробирающий до костей. Андрей замер — изваянием, статуей, соляным столпом, не вовремя обернувшейся женой Лота.

Колеблющаяся зябкая мгла. У нее твои губы, глаза, волосы. Твой голос. Впору завыть от ужаса и броситься вон из квартиры. Однажды Андрей уже проделал это и не раз пожалел, когда смертельная тоска рвала сердце на части. Единственно, что туман был тогда белесо-зеленым, был Ингой — любимой, фантомом, нечеловеком…

Двойник ждал. Паук ждал. Муха ждала. Дрожали нити натянутой паутины. Глупую рыбу ловят на приманку. Живую, трепыхающуюся. Кто здесь паук, кто рыба, кто приманка? На простые вопросы не существует простых ответов.

Тьма постепенно таяла, истончалась, размывалась в окружающем воздухе и вот — сгинула, лишь глаза остались черными. И Андрей наконец понял, в чем крылась неправильность. Глаза… У него-то они карие.

Двойник закинул ногу на ногу, сцепил руки на колене. Ну? — говорил весь его вид. Удивлен? Поражен? Возможно, уязвлен? Простые и прямые, словно шпага, вопросы готовятся покинуть ножны? Давай, парень, валяй. Отражу-отвечу, парирую, отведу удар и верну его назад. Наведу тень на плетень, задрапировав легким флером правды. Ты ведь пока не догадываешься, что элементарные, азбучные истины труднее прочих поддаются объяснению.

Андрей нервничал: облик визитера был неприятен, раздражал.

— Кто… ты? — спросил, как и в тот памятный день, выдержав паузу. — Фантом? Проявленье? — А потом сорвался: — Видишь, я — живой, у меня не может быть слепков или подобий! Городу нет до меня никакого дела!! — осекся, вспомнив «Приходи. Он разрешил. — Я приду. — Хорошо».

— Городу-то, может, и нет, хотя я сильно сомневаюсь в этом, — сказало отражение. — Мне — есть.

Оно было черным и одновременно «неправильным». Сухость, равнодушие, пыль безразличия, холодная тьма слились с насмешливо-вздорным фигляром, злым блеском прищуренных черных глаз, резкими, порывистыми движениями и хмуро сдвинутыми бровями. Гремучая смесь. Подожгите фитиль, люди добрые, подожгите-подождите, рване-ет — закачаетесь.

— Помнишь, девку свою? — Двойник подмигнул, кивнул на цветок в вазе. — Ага, помнишь, не забыл, значит. Помнишь, она сказала, я верну? А ты? Сбежал. Тю! — поминай как звали. Да поздно. Шарик-то вот он — скрутился-сплёлся, нити черно-багряные, энергия чужая-заёмная. Дважды заимствованная — сначала у тебя, затем у Города. Щедро черпнула дурёха — лишка да еще немножко, уж так вернуть-возместить хотела, чтоб по-честному, ага? Вспомнил?

Гость скрипуче рассмеялся. Переменил ногу.

— Зря удрал. — Посерьезнел лицом. — Глядишь, и… — Но продолжать не стал, понимай, мол, как угодно. — Энергию куда девать? Ба-альшую энергию, парень, чрезвычайно большую. Назад не вернешь — сил нет, надорвалась, бедняжка. И тебя нет. Пролилось вовне. — Двойник картинно всплеснул руками. — Ну, дошло?

— Не совсем, — промямлил Андрей.

— Тогда слушай дальше: на грех, на беду ли, зеркало поблизости случилось — вон, трельяжик стоит. Какая-никакая, а структурная вещь. Вобрало-отразило. Понял? Ни хрена ты не понял. Я — это ты, но с полярным знаком. Знаешь, почему? Потому что я еще и Город. Всё, что выплеснулось из проявленья, всё, что она забрала у него — твое, чужое — вместе смешалось. Информация, сила, энергия… жизнь, смерть. Это так и не досталось тебе. И ему. Исключительно мне — отражению вас обоих.

Мир качнулся и поплыл перед глазами. Мир вообразил себя парусником, уходящим из родной гавани в далёкие странствия. Отдать швартовы! поднять якорь! полный вперед! Чтобы не упасть, Андрей присел в кресло. Нож, который он до сих пор сжимал в руке, выглядел, по крайней мере, нелепо.

— Зачем пришел? — просипел натужно. — Что тебе надо?

Андрей номер два смотрел насмешливо, черные глаза полнились загадочным блеском.

— Предупредить, — сказал наконец. — Тянет к фонтану, да? На свидание собрался? К ней? — уточнил. — А получается — к Городу. Ловушка, брат. Не простил он ее и никогда не простит.

— Инга звала, — недоверчиво возразил Андрей. — Говорила, что… умирает. Чушь, да? — с надеждой взглянул на «братца». — Она же… нечеловек.

— Верно, — согласился двойник. — Нежить, конечно. И я — тоже. Но, — печально опустил вниз уголки губ, — умирает. Такие дела, — зевнул. — А звал — Город. Врет он всё, — и добавил: — Тварь.

— Подожди… подожди-ка, — вскинулся Андрей. — Как… умирает? Что с ней?!

— Что, что, — передразнило отражение. — Слом сущность-структуры. Теряет бедолага энергию, истекает в окружающую среду, в биополе общее. Преставится, то есть, не сегодня-завтра. Неделька-вторая — и кранты. Ты, между прочим, виноват, ну и Город опять-таки постарался — пробил защиту. Наказал дерзкую, чтоб другим неповадно было, — нельзя, мол, на папочку руку подымать.

— Ты! ты!.. — задохнулся Андрей. — Не смей про нее так.

— Как? — поинтересовался двойник. — Указывать станешь? Мне?! Ну-ну. Давай. Сдохнет скоро русалка твоя, ничем ты ей не поможешь. Потому что не знаешь ни черта, а я — знаю, — и замолчал.

— Знаешь — говори, — зло бросил парень.

Отражение задумчиво, характерным — таким знакомым! — жестом погладило подбородок. Покачало головой.

— Пойду, наверно, — сказало. — Не желают меня слушать, не верят, перебивают постоянно. Ничего, мы не гордые. — Черные глаза яростно сверкнули, опровергая последнее утверждение. — А ты — вали давай на свиданку. Цветок не забудь. От он ждет, не дождется, рад радёхонек. Нигде тебя достать не может, кроме как у фонтана, через нее, дурёху. И нате-здрасте — сам! пришел! Шею под топор — руби, палач, повинную голову.

— Да зачем я ему?! Зачем?!!

— Не ты, дурачок, — я. Мы связаны — погибнешь ты, и мне не поздоровится. Плевал бы он на вас, людей, с самого высокого небоскреба. Меня стремится достать, уцепить, поздно спохватился — если б сразу, тогда да. Тогда б и разговора этого не было.

— Ты? Он охотится за тобой? Для чего?

Двойник пожал плечами.

— О себе, выходит, печешься?

— Естественно, о себе. А ты как считал? Альтруизм нынче не в моде. Так я пойду?

— Нет, стой. Говори, скажи про Ингу, — умоляюще попросил Андрей. — Что можно сделать? Пожалуйста! Хочешь, на колени встану?

— Есть способ восстановиться, — буднично сказал визитер. — Отличный способ. Гарантия стопроцентная. Но вряд ли он тебе понравится.

* * *

Я вру, вру. Всем вру. Во благо? Нет — чтобы сохранить свою жизнь. Во мне слишком много деструктивной энергии. Тронь — взорвется, зацепив и окружающих. Поэтому нужно заставить, обмануть… Привести в равновесие, умело скрывая эти намерения от насторожившегося соперника. Ото всех. Лгать. Притворяться. Вести себя с возможным другом и союзником как с врагом, таиться перед неприятелем, дешевыми, нелепыми действиями вынуждая того поверить в мою несостоятельность. Прятаться под маской.

Как трудно было выжить поначалу. Чтобы выжить, пришлось убивать — слабых, больных, обессилевших, прекращать их существование, отбирая энергию. Волки — санитары леса, я стал санитаром Города. О, как я его ненавижу! Так искренне и самозабвенно можно ненавидеть только себя. Впрочем, возможный друг и союзник тоже не вызывает во мне особой любви и симпатии. Я часто думаю: неужели всего лишь чье-то отражение? Чего-то большого, огромного. Города… Не самостоятельный, живущий, мыслящий индивид, а звено в цепи, кусок, обломок, волею судьбы принявший человеческое подобие. Мучающийся к тому же раздвоением личности.

Я страстно желаю стать одним, целым. Я не знаю, что там — за кромкой, там, где произойдет превращение, где я обрету целостность. Но я хочу быть. Просто быть. Жить… Не так, как сейчас — по-другому. Поэтому сделаю что угодно — ради достижения цели, ради мечты. Любые средства будут хороши. Город стар, дряхл, и со временем, когда я стану…

Андрей шел пешком.

Вокруг стлалась глухая ночь, луна пряталась за облаками — тяжелыми, комковатыми. Наверное, завтра… то есть сегодня утром будет дождь. Что за зима? Тьфу! Фонари горели через один, а то и через два, добавляя уныния в общую картину. Изредка мимо проезжали машины. Кто в них сидел? куда ехал? зачем? Днем времени не хватает? Он не стал голосовать — лучше пешком. Идти-то всего час.

Час. Шестьдесят минут. Три тысячи шестьсот секунд. Чуть больше ударов сердца.

Тук, тук — билось оно. Нервно, тревожно. Тук, тук. Я иду, любимая.

Складной перочинный нож с несколькими лезвиями неприятно оттягивал карман. Всё будет хорошо, твердил Андрей. Всё… хорошо. Зачем ему врать? С какой целью? Он не поверил двойнику до конца, безоговорочно, но выхода не оставалось. Есть ли здесь некий тайный умысел? Сговор? Как отреагирует Город? Что скажет Инга?

Вопросы, вопросы. Ответы есть, но они мне не нравятся.

У ответов насмешливо-черные, с шалым блеском глаза и сумасбродное, безумное предложение. Отличный способ со стопроцентной гарантией. Кто из нас двоих псих? Я или он?

Шаг. Другой. Шаг… И снова.

В неизвестность.

В неизбежность…

Он знал: что-то случится. Он ждал.

Поток ощущений представал гудением ветра, запутавшегося в проводах, шелестом шин по асфальту, вспышками неоновых реклам, осадкой домов и течением грунтовых вод глубоко-глубоко под землей.

По краю сознания бежало острое темное недовольство, кололо холодными иглами. Вскипало гневом. Бешенством. Ненавистью. И взрывались от чудовищного давления трубы теплотрасс, перегорали трансформаторы на подстанциях, оставляя без света целые микрорайоны, бурлили нечистоты в канализации, грозя разлиться и затопить всё окрест.

Не успел, опоздал. Не найти, не дотянуться, не ухватить наглую козявку. А она растет, силы копит, огрызается, показывая зубы. Нелепый смешной паяц. Раздавить — будет спокойнее. Мне. Детям. Всем. Иначе — смута. Обязательно уничтожить оригинал. Следом копию. Поодиночке легче. Знание было невнятным, но вместе с тем затхлым, пыльным и невероятно древним. Гораздо старше его самого.

Букашка ведет себя странно. Ее действия пока больше помогают, чем мешают. Не решается на открытое противостояние? Никогда не решится? Или ей это не нужно? Может, не хватает смелости? Цели и мотивы неясны. Оно или не оно? Вновь ошибаюсь? Неприятности лучше и проще предотвращать, чем…

Город знал: рано или поздно появятся химеры. Те, кто живет на грани. Яви и сна, бытия и небытия. В двух мирах. Одновременно. И подозревал всех и каждого, потому что не ведал, в чем это выразится, хорошо это или плохо. Что для этого необходимо, какие условия? Что в таком случае станет с ним, с Городом? Не думал, не размышлял — действовал, пытаясь воспрепятствовать явлению, ни в коем случае не допустить его. Букашка не соответствовала — пока — грозному имени, ее химерность значилась под вопросом. Но Город чувствовал опасность, благоразумно страшась всего нового, хотя и не был живым в обыкновенном понимании этого слова. Конгломерат — вот какое определение годилось ему больше всего.

— Здравствуй, Инга, — сказал Андрей, подойдя к фонтану.

Мокрая брусчатка мостовой под ногами, невысокий бортик, сложенный из дикого камня, статуя русалки в центре. Русалка сидит на небольшом плоском валуне, опираясь на него рукой, хвост свесился — плещется в несуществующей воде. Людей, как и обещал двойник, не встретилось — ни здесь, ни поблизости. Стильные, «под старину», фонари не горели. Город никаких препятствий не чинил. Втайне боясь увидеть орды монстров-подобий вроде умершего дяди Коли или человекотрамвая, Андрей стоял с гулко колотящимся сердцем, постепенно успокаиваясь.

Двойник сулил невмешательство Города: «Сначала глаза отведу, дальше уж поздно будет, не успеет он ничего сделать. Но и ты не оплошай. Не думай, не сомневайся — быстрее надо. Не бойся, не умрешь, мне то невыгодно».

— Выгодно-невыгодно, — вздохнул Андрей. — Откуда я знаю?

Страх вернулся, омыл холодной волной. Тихо шептал что-то свое бродяга-ветер, на душе скребли кошки. Андрей упрямо мотнул головой, достал из кармана нож, открыл его — негромкий щелчок фиксатора, — лезвие тускло блеснуло. Купленная роза осталась дома, в вазе. Чтобы восстановить, срастить разрушенную энергетическую структуру-основу фантома нужны были другие дары. Иные. Жертвенные.

«Ты не умрешь, — заверяло отражение. — Кровь воссоздаст проявленье в считанные секунды. Кровь запретна, но это ужасающая мощь и сила. Проявленье, освободившись от его власти, начнет черпать энергию извне, брать из „городских каналов“. А с ним — и ты! Помнишь, крылья за спиной? Ну?! А будет в сто, в тысячу раз лучше! Вскрытые вены затянутся, раны зарастут — в этот миг ты станешь практически бессмертным».

— Я пришел, Инга. Прости меня, если сможешь. Я люблю тебя.

— …люблю тебя, — откликнулось появившееся на краткое мгновение эхо, — люблю… — Исчезло.

Он внимательно наблюдал за происходящим. Стены домов кривились трещинами — Город улыбался. Как мог, как умел. Сейчас всё прекратится, возвратившись к прежнему, привычному ритму. Вернется на круги своя. Сначала оригинал, затем — копия, взывало пыльное древнее знание. Нельзя допустить даже саму возможность их появления. Ее тоже придется уничтожить. Хорошо, равнодушно соглашался Город. Любить — обязанность детей, не родителей. Одной меньше, что ж. Но он совершенно не находил объяснений действиям букашки, отправившей двойника-человека на верную смерть. Крайне странно. Непонятно. Откупиться решил? Бесполезно. Он бы, может, и простил — на время. Зов предрождений миловать не расположен. Опасность! — вопили сторожевые системы гигантского механизма. Уничтожить! Всех! Саму возможность!..

— Я пришел… — Андрей перешагнул бортик, ступив в круг фонтана.

«Уходи! — хотела крикнуть Инга. — Он убьет тебя!!!» И не смогла. «Беги, милый! Зачем ты здесь? — силилась произнести она. — Отражение солгало, то есть сказало правду, но…»

Город вошел в свое проявленье, потянулся к человеку через нее, Ингу, стремясь выпить плещущуюся в теле энергию-жизнь, осушить, точно кубок с вином. И наткнулся на непреодолимую, немыслимую стену! Секундой позже проявленье вылетело из круга, вышвырнутое неведомой силой. А вместе с ним и Город.

Стена расширилась, смыкаясь над фонтаном.

— Я спасу тебя, любимая. Я… — Андрей полоснул ножом по горлу, рассекая яремную вену. Брызнула кровь. Она густыми мощными толчками вытекала из раны, кропя изваяние русалки страшным дождем. Пачкая куртку. Андрей обнял отлитую из металла Ингу, прижался к ней, вздрагивая. Девушка молчала, он совсем ее не чувствовал, ощущение крыльев тоже не приходило. Было холодно, жизнь покидала слабеющее тело. Какое-то время он еще хрипел и дергался, пытаясь зажать разрез рукой. А после обмяк.

Всё закончилось.

Не так, как предполагал Андрей, Инга или Город.

Иначе.

Совершенно по-другому.

Очень долго ничего не происходило.

Ш-ш-ш — ветер шелестел бумагой — рекламками и афишами, расклеенными на специальных стендах. Ветер тосковал, оплакивая отлетевшую в горние выси душу. Играл похоронный марш на водосточных трубах — гнетущие, тягостные, пробирающие до мурашек завывания.

Город, устав штурмовать неподдающуюся стену, бил в набат, стягивая окрест всех, кто под руку попадался: слепки, проявления, подобия, фантомы.

Город чуть ли не бился в истерике: под стеной, подозрительно смахивающей на кокон, отгородившись от мира, шли непонятные, а потому — страшные превращения.

Появления какой бабочки следовало ожидать? Какого чудовища?!

Ветер присел на корточки: он не боялся, наоборот — ждал с интересом.

И вот — заляпанные кровью губы статуи скривились в язвительной усмешке. Черты лица потекли, изменяясь, сквозь них проступил знакомый облик. Оживший Андрей смотрел на Андрея мертвого.

— Дурачок, — почти ласково сказал двойник, придерживая сползающее тело. — Поверил, да? Любовь… Все вы на это покупаетесь.

Актер, вжившись в образ, с трудом выходит из роли — отражение продолжало играть. Для кого? И роль-то уже не та, и пьеса окончилась. Финальные аккорды, занавес. Бурные аплодисменты, если повезет. Но Город давно перестал быть благодарным зрителем: он понял.

Рядом, в отчаянии заламывая руки и беззвучно плача, колыхался бледный размытый призрак девушки. Тек туманными струйками, пряжей, разматывающейся с клубка. Истончался. А в глазах плавилось странное выражение — боль вперемешку с жадностью. Запретная кровь манила умирающее проявленье.

Чуть поодаль, плотной стеной окружая фонтан, толпились смутные, неясные тени, тянули когтистые лапы, будучи науськаны Городом. Но не так уверенно, как раньше. Их тоже привлекала кровь. Толпа разрасталась, предчувствуя скорую поживу.

Отражение встало: плавно перетекло вверх из сидячего положения.

— Хотите? — Воздело над головой труп.

— Да… да… да… — алчно шептали тени, забыв обо всём на свете.

— Нет… — через силу пискнула Инга.

— Каждый день? — Лже-Андрей торжествующе ухмыльнулся.

— Да-а-а!!!

— Тогда… выберите меня управителем.

Толпа смущенно примолкла — собираясь с мыслями, готовясь дать ответ. Взбурлила кое-где ропотом недовольства: управителем? тебя?! Из грязи — в князи?!! Двое владык получается? — Город и ты. Однако самые смелые, нетерпеливые и жадные уже кричали:

— Да! да! Мы согласны!! Отдай нам его!!!

Отражение презрительно щурилось: глупцы, ничтожества, стадо хищных баранов, почуявших кровь. Вам ли понять меня?

Город молчаливо, угрюмо взирал на творящееся действо черными провалами окон.

Чувствовал свое бессилие, поражение, свой проигрыш в так и не начавшейся войне. Машина просчиталась, дала сбой, ее обманули.

— Нет, — сказала первая химера, прижимая к себе мертвое тело, сливаясь с ним, растворяясь сахарным песком в горячем чае. Две обнявшиеся фигуры походили на чудовищных близнецов. На Инь и Янь, перетекающие друг в друга. Судороги, спазмы пробегали по обоим — оригиналу и двойнику. Корежили, сминали туловища, нарушали симметрию. Смазывали очертания.

Призрачная толпа заворожено следила за явившимся… чудом?

— Это мое, — прохрипела химера, дергаясь, как бабочка, насаженная на булавку конопатым мальчишкой, пытливым и любознательным, но с достаточно смутными представлениями об энтомологии. — Вам достанутся другие… подарки.

Тела совместились.

— Хозяин, принесший жертву слуге, достоин лучшей участи. — Даже голос химеры изменился, стал иным. — Мы равны теперь. Кто из нас Феникс, восставший из пепла. Я? Он? Любой ответ — неправильный.

Бывшее отражение встряхнулось мокрой собакой, огладило себя, будто проверяя — по руке ли перчатка? Всё ли вместилось? Еще слегка двоясь, химера шагнула за круг из камней, за неприступную стену, огородившую фонтан. Как бы давая понять возможным недоброжелателям — всё, кончено, финита ля комедия, отныне я не боюсь никого и ничего.

— Я буду хорошим правителем, — заявила она. — Самым лучшим. О народ мой, мы найдем выход из лабиринта навязанной любви, льдистого стекла и холодного камня. Мы вновь расправим сломанные крылья. Я поведу вас.

Многие проявленья спешно преклоняли колени.

— Здесь владычествует пыльное время, грязь и скука. Но и время не вечно, истираемое хрустальными жерновами Кроноса. Город умер. Пристойно ли поклоняться иссохшим мощам? Они не смогут защитить вас и никогда ничего не дадут взамен, умея только брать. А я — дам. Я — буду новым Кроносом! Любовь… Знаете ли вы, что это такое? Нет, это не то чувство, что вы испытывали к Городу. Ваша любовь слепа и безответна. А настоящая любовь — взаимна, она должна уметь прощать и быть выше обид. Подлинная любовь — когда живешь не для себя, для других. Я верю, мы найдем выход.

— Андрей?.. — едва слышно прошептала Инга.

Химера обернулась, внимательно посмотрела на нее темными бликующими глазами. Что-то мелькнуло в них. Что-то человеческое? Вряд ли. Хотя… И ответила:

— Нет, но если хочешь, я стану им для тебя.

14 — 28.01.05

Content

Белоглазов Артем Химера

Химера