Стародымов Николай Александрович

Киднеппинг по-русски

Стародымов Николай Александрович

Киднеппинг по-русски

10.10.1994 г. ПОНЕДЕЛЬНИК

Москва. Улица Докукина. Недалеко от пересечения с проспектом Мира

11.00

— Всем внимание! Объект появился, «Второй», ты как, видишь его?

— Пока нет… А, вон он… Теперь вижу. «Объект» «проверился», идет в мою сторону

— Отлично. Спокойно, ребята! Действуем по плану. Пропускаете его, потом следуете за ним… «Четвертый», ты все слышал?

— Имеющий уши… — буркнул в микрофон Александр.

Он не любил такие напоминания и мелочное руководство в ходе самой операции. По его мнению, это только вносит нервозность.

— Хорошо, — донес между тем эфир голос начальника. — Всем приготовиться!

Александр достал из-под мышки пистолет, сдвинул «флажок» предохранителя, передернул затворную раму. Сзади маслянисто клацнул «Макаров» Олега. Водитель Николай облизнул пересохшие губы и нервно провел ладонями по тонкому обручу «баранки».

— Я «второй». Сушеный прошел.

— Понял, «второй». За ним, ребята. Только не спугните его, не приближайтесь вплотную, держите дистанцию. «Четвертый», готовься встречать «клиента»!

— А мы, как юные пионеры, всегда готовы, — хмыкнул Александр.

— Не зубоскаль, Максимчук. Сушеный подходит к углу… Саня, смотри у меня, без фокусов!

— Вижу его.

— «Второй», вперед! «Четвертый», на старт!..

По тротуару быстро шагал человек лет сорока пяти. Сутулый, в длинном мешковатом старомодном плаще и невзрачной кепчонке. Ни дать ни взять современный «бюджетник», который не сумел найти достойное место в нынешней жизни. По его внешнему виду никак не скажешь, что это матерый преступник, на котором «висит» несколько убийств, разбойных нападений и «громких» ограблений. Подчеркнутая мешковатость одежды скрывает его мощную мускулистую фигуру, создает впечатление грузности и лишнего жирка. Между тем имя этого человека несколько лет назад значилось во всесоюзном розыске. Да и теперь, после своего дерзкого до наглости побега из лагеря, он успел наследить в нескольких, ныне суверенных, республиках. За ним охотился уголовный розыск многих регионов эсэнговии. Безрезультатно. Этот человек обладал, помимо богатого опыта, феноменальным нюхом на засады.

Это был Алексей Сухостоев по кличке Сушеный. Он знал, что, если попадет в руки милиции, ему «светит» «вышка». А потому всегда ходил с оружием и готов был отбиваться до последнего. «Сушеному терять нечего», — передал слова преступника осведомитель.

На некотором расстоянии за спиной Сухостоева из-за угла вырулили двое внешне столь же неприметных мужчин и побрели за ним. Это были ребята из «второй» машины.

— «Четвертый», вперед!

— Рано, Палыч, — обронил в микрофон Александр.

— Смотри, Саня, не передержи…

— Спокойно, Палыч, все будет в елочку…

Полковник не ответил. За операцию отвечал лично он. Но начальник слишком хорошо знал Александра. И потому не давил на подчиненного. Во-первых, чтобы не нервировать группу. А во-вторых, потому, что отдавал себе отчет, насколько это бесполезно — Саша все равно сделает по-своему.

Максимчук опустил радиостанцию в гнездо между сиденьями. Сзади раздался осторожный щелчок — Олег чуть приоткрыл дверцу.

— Сиди спокойно, Ольгерд! Я сам…

— Почему, Саня? Это же опасно.

— Именно поэтому. Мы с тобой только мешать друг другу будем. Ты лучше подстрахуй меня, друзяка.

Время, тянувшееся до сих пор утомительно однообразно, в следующие несколько мгновений раскрутилось, подобно отпущенной пружине будильника.

Александр открыл дверцу и выбрался из салона служебной оранжевой «девятки». С нескрываемым удовольствием потянулся, разминая застывшие от долгого сидения в машине мышцы. Потом повернулся к приближающемуся человеку спиной и низко наклонился, всунувшись внутрь автомобиля, будто собирался доставать что-то громоздкое из салона. Насторожившийся было Сушеный успокоился — в самом деле, трудно ожидать подвоха со стороны человека, который стоит, согнувшись в три погибели и далеко отставив тощий зад в обтягивающих потрепанных джинсах. Между тем расслабляться ему не следовало — оперативник внимательно следил за приближающимся в заблаговременно отрегулированное зеркало. И когда «клиент» уже почти миновал Александра, тот вдруг резко крутнулся на носке правой ноги и ударил его сзади под колени голенью левой.

Потерявший равновесие Сухостоев, нелепо взмахнув руками, повалился на колени и откинулся на бок. Со звяком вывалился из кармана пистолет, который Сушеный сжимал в кармане. Александр ногой ловко отбросил «пушку» в сторону и профессионально выкрутил запястье упавшего, прижимая мужчину к асфальту коленом. В следующее мгновение подоспевшие ребята из «двойки» уже выворачивали Сушеному руки. Громко щелкнули браслеты наручников…

— Вот и все, Алексей Дмитриевич, погулял, хватит, — глядя на возню, проговорил Максимчук.

Всегда после задержания он чувствовал, как гулко колотится о грудную клетку сердце.

Сушеный не сопротивлялся. Понимал, что теперь это бесполезно.

— Только руки крутить не надо, — сквозь зубы процедил он. — Ваша взяла, не хрен силу показывать…

Рядом лихо притормозила черная «Волга». Из нее, как всегда, неторопливо и обстоятельно шагнул на тротуар начальник отдела Управления полковник милиции Владимир Павлович Струшников.

— Саня, Саня, — укоризненно взглянул он на Максимчука. — Ну никак не можешь ты без этих своих штучек… А если б осечка случилась?

Александр самодовольно улыбался:

— Так ведь все в порядке, Палыч. У меня осечек не бывает… Не могли же мы вместе с Олегом ему навстречу двинуться — он сразу прикинул бы и просек, что его в «клещи» берут… А так даже не пикнул, голубчик. Как говорится, получите и распишитесь. Победителям, как известно, даже в милиции выговоров не объявляют.

— А жаль, — обронил Струшников.

Сушеного обыскали. Рядом притормозила еще одна, «третья» машина. Теперь вокруг бандита теснился едва ли не весь отдел.

Он был очень опасен, Алексей Сухостоев. Потому для задержания его были задействованы такие силы.

Вообще-то в отделе были против того, чтобы брать его именно сейчас. Считали необходимым продолжать «разрабатывать» дальше. Не мог же он просто так в Москве объявиться… Но прокуратура настояла на аресте. У прокуратуры, несомненно, был свой резон — если бы только Сушеный заподозрил слежку, мог попросту исчезнуть, как то уже бывало в прошлом не раз. Жди тогда, где и когда обозначится его след. Быть может, даже кровавый…

Максимчук очень не любил суету, которая обычно начинается после того, как преступник обезврежен. Александру нравился риск самой операции, когда нужно было выходить с противником один на один. Ну а когда все заканчивалось, Александр обычно отходил в сторону. Считал, что с поверженным врагом всегда найдется кому побороться…

Вот и теперь Максимчук с чуть иронично скошенным уголком рта посмотрел на привычную картину обыска и отвернулся. Он к своим сослуживцам хорошо относился, знал, что любой из них тоже смог бы — и делал это не раз — выйти на задержание. И все же… Все же не любил, когда схваченного им обыскивали другие.

Александр достал сигарету, разминая, покрутил в пальцах. После операции ему всегда нестерпимо хотелось курить. Давно уж завязал с этим делом, а вот стоит чуть понервничать — тянет.

Об Александре говорили, что во время задержания он спокоен, как… как танк или слон — более образного сравнения никто придумать не смог. Между тем это было не так. Саша всякий раз волновался. Только изо всех сил старался этого не показывать. Оно, волнение, давало о себе знать потом, когда все оставалось позади. Вот и сейчас мягкая бумажная трубочка крошилась табаком и слегка подрагивала — нервы проявлялись.

И роились мысли.

Сколько же сил, думал Максимчук, времени, средств, столь дорогого ныне лимитированного бензина затрачено, чтобы взять за жабры этого «авторитета»! Сушеного засекли в Москве с неделю назад и с тех пор следили за каждым его шагом. Дважды теряли, но ненадолго, быстро опять находили — благо он все время крутился в этом районе, — скрупулезно отслеживая его связи, контакты, определяя маршруты движения, чтобы вот так наконец взять. Добрый десяток человек готовили операцию. И это правильно, считал Саша. Государство, которое экономит на своих правоохранительных функциях, обречено. Сколько бы для подобных акции ни нужно было задействовать людей, техники и средств, такие преступники, как Сухостоев, обязательно должны попадать туда, где и должны находиться — в тюрьму.

Плохо только, размышлял Александр. что в результате всей предварительной работы не удалось установить, с кем и какое очередное дело готовил Сушеный, почему он постоянно крутился именно в этом районе. Не такой он человек, чтобы просто так здесь объявиться. Сухостоев не мог не понимать, насколько это для него опасно — слишком многие Сушеного тут знают… Правда, оставалась надежда, что его удастся расколоть на допросах. Хотя, отдавал себе отчет Александр, уж очень хлипенькая эта надежда. Слишком много Сушеного допрашивали, чтобы он случайно раскололся. Тут какой-нибудь ход нужен..

И все же, несмотря на легкую досаду, Александр испытывал удовлетворение. Удовлетворение профессионала, хорошо сделавшего свое дело. Он сейчас не какого-нибудь мелкотравчатого щенка поймал. Он взял за загривок такого матерого волчару, подобных которому не много водится на свободе. Пусть теперь следователи-крючкотворы-буквоеды раскручивают этого бандюгу. Он, капитан милиции Максимчук, свою миссию выполнил отлично.

Оперативник решительно сломал совсем уж измочаленную бумажную гильзу, скатал ее в шарик и щелкнул ногтем в урну. Не попал…

Что заставило Максимчука обратить внимание на проезжающую машину, он и сам сказать не смог бы. Очевидно, это и есть профессиональный опыт. Потому что она, данная конкретная машина, ничем не отличалась от легиона других автомобилей, которые во множестве пролетали мимо от проспекта Мира к метро «Ботанический сад» и обратно. И только эта единственная неведомо почему привлекла внимание оперативника. Скорее всего, притормозила слишком резко та «вольвочка», а уж интуиция Максимчука заставила его посмотреть на нее.

Машина с чеченскими, старыми еще, номерами неторопливо проплыла мимо места задержания. Сидевшие в ней смуглолицые ребята внимательно наблюдали за тем, как сажают в машину Сушеного с заломленными за спину руками, как о чем-то докладывают Струшникову…

Все это продолжалось лишь мгновение. Потом водитель «вольво» резко прибавил скорость, и машина исчезла за изгибом дороги.

Что бы это значило? Случайность? В принципе, конечно, не исключено. На процесс задержания посмотреть всегда желающие найдутся. Девчата из пресс-службы Управления рассказывали, что к ним журналисты едва не в очередь выстраиваются с просьбами взять их на операцию. Так что проезжавшие вполне могли притормозить из любопытства. Тем более, что контактов с «чеченской мафией» у Сушеного не зафиксировано… Только не больно-то верил Максимчук в подобные случайности.

— Саня, чего ты там торчишь, одинокий, как тополь на Плющихе? — окликнул Максимчука Струшников. — Ждешь, пока тебе сюда орден привезут?.. Давайте-ка по машинам! Поехали!

Александр быстро направился к нему.

— Палыч, секундочку!

Собиравшийся уже усаживаться в «Волгу» полковник удивленно поднял брови.

— Что случилось?

— Палыч, что-то любопытное, кажется, наклевывается. Разреши мне с вами поехать?..

— Садись, коли надо!

Оказавшись в «Волге», Александр быстро произнес:

— Палыч, только что мимо нас проехала «вольво» с номером… — Максимчук продиктовал. — Надо бы установить, что это за машина.

Струшников тоже был профессионалом. Он не стал расспрашивать подробности, сразу же потянул к себе трубку радиотелефона.

— Поехали! — скомандовал полковник, переговорив с дежурным. Лишь тогда повернулся к Александру. — Выкладывай, с чего это тебя та машина вдруг заинтересовала!

— Черт его знает, Палыч, может, я на воду дуть собираюсь… Просто эта машина мне очень не понравилась.

Струшников ничего не сказал, хмыкнул только. И отвернулся.

Москва. Район ВДНХ. Двор школы №…

12.50

Мощный «чероки» аккуратно подкатил к тротуару и остановился, не выключая двигатель. На другой стороне неширокой улицы уже стояла «вольвочка». Из окошка водителя высунулась рука: мол, вижу тебя, все в порядке.

Какое-то время они стояли без движения. Потом дверца «чероки» распахнулась. Из нее вылез крепкий, спортивный мужчина и, включив сигнализацию, решительно пересек улицу. Сквозь пролом в низенькой выщербленной ограде он ступил во двор школы. Сидевшие в «вольвочке» остались на месте. Смуглые, черноусые, они негромко переговаривались между собой на своем языке.

Спортивный мужчина прошел по дорожке вдоль густых зарослей акации и остановился в тенечке, стараясь особо никому не попадаться на глаза. Только что началась перемена, и детвора гурьбой высыпала во двор. Малышня затеяла беготню и догонялки, девчушки прыгали через резинку, школьники постарше сбивались в кучки, закуривали.

Мужчина поглядывал на них неприязненно. Когда он учился, мальчишки тоже курили. Но старались делать это потихоньку, бегали в какой-нибудь укромный уголок, прятались, чтобы не заметил кто из учителей. А уж чтобы девчонки к сигарете прикоснулись!.. Сейчас — свобода: травись, коль желаешь. Даже совсем малютки в юбках дымят, не стесняясь. Еще и учителки пример подадут. Вон они, кстати, тоже выбрались на крылечко с сигаретами, последним теплом московского солнышка насладиться.

Мужчина, не привлекая ничьего внимания, терпеливо стоял в сторонке, следя за входной дверью.

И наконец дождался.

Рыхлый, полноватый, носатый парень неторопливо вышел во двор, вразвалочку направился в сторону калитки. Спортивный мужчина пропустил его мимо, следуя чуть в сторонке. Он уже третью перемену подходил сюда, поджидая жертву… В принципе, конечно, можно было бы перехватить мальца до или после уроков. Но мешали два обстоятельства. Сына в школу, как правило, привозил на машине отец. Он же, чаще всего, его и забирал. А во-вторых, нужно было обеспечить себе запас времени.

Когда рыхлый парень оказался закрытым кустами, мужчина приблизился к нему.

— Леонид Яковлевич Губерман?

Глаза у парня стали круглыми, когда он взглянул на подошедшего.

— Да, — робко ответил он.

— Вы нам нужны на несколько минут.

Мужчина поднес к глазам Леонида раскрытое удостоверение. Увидев «корочку», парень вздохнул облегченно.

— А я уж испугался… — И вдруг нахмурился: — А что случилось? Что-то с папой?

— Нет-нет, с папой все в порядке. — Мужчина торопился. Попасться кому-нибудь на глаза он не желал. — Можно вас на несколько минут? Нам нужна ваша помощь…

И он увлек Губермана за собой. Тот растерянно оглянулся, но сопротивляться не стал.

Вдвоем они скорым шагом подошли к «вольво». Дверца у машины распахнулась. Оттуда выглянуло смуглое черноусое лицо.

Леонид рванулся, пытаясь освободиться. Но мужчина ловко прижал к его лицу влажный платок. Обмякшее тело парня легко втащили в машину.

Поодаль по тротуару медленно катила коляску молоденькая женщина. Похитители ребенка переглянулись: заметила она, что произошло, или нет? Похоже, что нет. Но, когда по округе пройдет слух о похищении, может что-то вспомнить…

— Езжай, Серега, — сказал один из черноусых спортивному мужчине. — Мы тут без тебя управимся. Готовь ящик и документы. Мы скоро подъедем.

В сумраке салона тонко блеснуло лезвие.

— Лучше бы без крови, — нерешительно проговорил спортивный.

Черноусый засмеялся:

— Не боись, все обтяпаем, как мамка учила.

И добавил что-то по-своему. Его земляки рассмеялись.

Потоптавшись, спортивный направился к своему джипу. Он досадовал: только «мокрухи» ему не хватало…

Между тем черноусый быстро догнал женщину с коляской. Подгадав момент, когда она приостановилась у перехода, легко провел отточенным лезвием ножа по висящей у нес на плече сумочке. Женщина ничего не заметила. Мужичина поторопился обратно.

Теперь, даже если она что-то и заметила, этот фрагмент начисто забудется на фоне того, что у нее взрезали сумочку, хотя ничего и не вытащили.

Через несколько секунд «вольво» взвыла мотором и, круто развернувшись, растворилась в потоке машин.

Москва. Управление. Кабинет Максимчука

13.00

В кабинете Александра встретил настойчивый зуммер телефона. Оперативник перегнулся через стол, дотянулся до аппарата и поднял трубку:

— Слушаю, Максимчук.

— Саня, это Коваленко.

— Здорово, земляк. — Чтобы не обходить стол, Александр уселся прямо на столешницу. — Что новенького слыхать с неньки-Украины?

— Да ничего хорошего, пане добродию. Хреновенько у нас, як оце москали кажуть. Даже сало — и то дорожает. А это уже, как ни говори, национальная трагедия.

Они посмеялись.

— Как шутит наш друг Аркаша Семеняко, с августа девяносто первого слово «родина» следует писать с маленькой буквы, а «сало» — с буквы большой… Ну ладно, слушаю тебя. Ты чего позвонил?

— Я дежурю сегодня.

— А, так ты по поводу машины!

— Твоей прозорливости можно только позавидовать, — не преминул подколоть Коваленко. — На лету мысль хватаешь… Кстати, Саня, знаешь, меня всегда интересовало, как вы вот с ходу номера машин запоминаете? Для меня чей-то телефон в памяти удержать — и то проблема. А ты секунду всего цифры видел…

— Черт его знает, — Александр об этом никогда специально не задумывался. — Запомнился как-то… Тут вот в чем теперь будет проблема. Пока еще большинство машин бегают с номерами, на который посмотришь — и сразу по буквам видишь, из какого она региона. А по цифровому коду, что сейчас внедряют, и не сообразишь, откуда она прикатила. Вот и получается, что если раньше нужно было запомнить только собственно номер, то теперь надо стараться в памяти удержать и цифры кода… Ну ладно, это проблемы ГАИ. Так кому, ты говоришь, машина принадлежит?

— «Вольвочка» твоя принадлежит некоему Шапти Галаеву. Это чеченец, в настоящее время постоянно проживает в Москве. Не слыхал про такого? Напрасно. Личность по-своему уникальная. Он с самим Сулеймановым начинал…

— Да у нас кого ни возьми — один уникальнее другого, — усмехнулся Максимчук. — Хотя, конечно, если с Сулеймановым — это о чем-то говорит.

— О чем-то… Это уже само по себе много значит. Галаев проходил у нас по какому-то делу, подробности, правда, не помню. Он явно нечист, этот Шапти. И по мелочам не действует. Впрочем, за подробностями обратись лучше к кому-нибудь из отдела по этническим группировкам, у них обязательно что-нибудь на него имеется.

— Дякую, друже!

— Нэма за що…

Не успел Александр положить трубку, телефон загудел вновь.

— Слушаю, Максимчук.

— Саня, это Струшников. Коммен цу мир зи битте, геноссе гауптман!

— Срочно-обязательно?

— А ты что, очень занят?

— Очень — не очень… Дело любопытное наклевывается. На чеченца, которому принадлежит машина, похоже, у нас кое-что имеется. Я собирался заглянуть к ребятам из «этнички», поинтересоваться, по какому делу он у них проходил. Коваленко уверен, что это наш клиент.

— Ну, это полчасика подождет. Загляни-ка все-таки ко мне.

Максимчук положил трубку и произнес несколько слов, которые обычно произносят, когда отвлекают от дела ради незапланированного визита к начальству.

— Что случилось? — Олег оторвался от бумаг.

— Струшников успел без меня соскучиться.

— Ничего удивительного — ты же у нас сегодня работаешь героем дня.

— Почему только сегодня? И почему только дня? Можешь называть меня просто героем…

В кабинете Струшникова сидел какой-то майор-армеец, длинный, худой и нескладный.

— Познакомьтесь: старший оперуполномоченный по особо важным делам капитан милиции Максимчук, Александр Григорьевич. А это корреспондент газеты «Красная звезда» майор Воркал Станислав Николаевич.

Саня пожал журналисту руку. «Принесла же тебя нелегкая на мою голову», — подумал тоскливо он, не забывая старательно изображать приветливую улыбку.

— Станислав Николаевич по поручению редакции готовит публикацию о нашем Управлении, — продолжал Струшников. — Сегодня мне уже звонили, просили оказать посильную помощь. Все-таки «Красная звезда» не какая-нибудь бульварная газетенка, мы с армией пусть и разные, но все же погоны носим… Короче говоря, я попрошу тебя, Александр Григорьевич, возьми прессу на себя. Поговори с человеком, ответь на интересующие его вопросы…

— Так у нас в Управлении, если не ошибаюсь, специально для такого общения пресс-служба имеется, — перестав притворяться, хмуро буркнул Александр. — Они за это деньги получают. Пусть сами и корячатся.

— Мне Елена Яковлевна порекомендовала обратиться именно в ваш отдел, — вмешался армеец. — Александр… Александр Григорьевич, я понимаю, что у вас нет времени, что нашего брата, журналиста, не очень-то привечают… И все же прошу вас, давайте пообщаемся. Я постараюсь не слишком отвлекать вас от дел.

— Да я ничего… — Максимчук вздохнул, поняв, что от беседы не отвертеться. — Надо, значит, надо.

Пошли…

— Вот и отлично, — явно обрадовался Струшников. Очевидно, он и сам не прочь был избавиться от газетчика, но не хотел ссориться с красавицей Еленой Яковлевной. — Если я понадоблюсь, — расшаркался он перед корреспондентом, — сможете меня найти в этом кабинете.

Вернувшись к себе, Максимчук познакомил Воркала с Самопаловым. Предложил гостю кофе. Тот согласился. Александр включил кипятильник и опустился на стул.

— Так что вас интересует?

— Сейчас в Москве много разговоров ходит о так называемой «чеченской мафии». Расскажите, пожалуйста, об этой группировке подробнее.

Александр не выдержал, усмехнулся. Что-то везет ему сегодня на все чеченское.

— Я что-то сказал не так? — удивился Воркал. — Я в вашей работе не очень-то разбираюсь. Поэтому, вполне возможно, могу ошибиться.

— Да нет, все в порядке. Это я так, о своем… Вы просто не в тот отдел попали. Чеченцами занимается другой отдел, не наш.

— Тогда просветите меня по поводу структуры вашего Управления.

— Что ж, давайте от печки. Управление состоит из нескольких отделов: вымогательства и захвата заложников, нетрадиционных методов работы — речь идет о криминальном автобизнесе, игровом бизнесе, всяких подпольных казино и так далее; отдел, который занимается преступными лидерами и «авторитетами»; коррупция в органах власти и управления; экономический отдел и, наконец, отдел этнических группировок. Мы работаем в первом отделе…

— Но ведь в вашем деле вычленить только одно направление, наверное, невозможно. На мой взгляд, они должны быть все тесно переплетены между собой.

— Так оно и есть. Поэтому, как правило, мы между собой действуем в самом тесном контакте. Тем не менее внутренняя специализация по отделам необходима. Поэтому информацию по этническим группировкам вам квалифицированнее всего дадут в отделе майора Сунцова Михаила Васильевича.

— А нужно ли такое подразделение в вашем Управлении, по этническим группировкам? Получается, что все отделы изначально ориентированы по профилям, видам, направлениям преступной деятельности криминальных группировок, и только этот один — по признаку национальной ориентированности. Не получается ли, что они толкаются локтями вокруг одних и тех же дел?

— Ну, толкаться нам не приходится, чаще наоборот, рук и голов на все попросту не хватает. Но разницу вы уловили очень точно. Тем не менее это подразделение не просто нужно. Оно крайне необходимо! Обычный человек не может себе даже представить, насколько разнятся между собой по сферам криминального бизнеса различные преступные национальные диаспоры, насколько их стиль, так сказать, работы отличается от традиционных русских группировок! Хочу только особо для вас, журналиста, подчеркнуть… С вами ухо востро надо держать, а то еще процитируете неточно выраженную мысль… Так вот, хочу подчеркнуть: именно преступные, криминальные национальные диаспоры. Потому что далеко не все представители, если можно так выразиться, «нерусских» наций, проживающие в Москве, в том числе, как сейчас ваш брат, журналист, пишет, «лица кавказской национальности», обязательно являются преступниками. Но поскольку мы говорим о национально-криминальных объединениях… Короче, у каждого из них имеются свои особенности. Скажем, азербайджанцы специализируются на наркотиках, заказных убийствах, скупке квартир у алкоголиков и контролируют овощные рынки Москвы. У грузинской мафии можно за деньги купить звание «вора в законе». Ингуши мастера по махинациям с золотом…

— А чеченцы?

— Чеченцы — беспредельщики. Они поднаторели в деле выколачивания долгов из просрочивших выплату должников. И поскольку чеченские боевики одни из самых жестоких, им это удается неплохо. Их часто и охотно нанимают коммерческие банки или другие фирмы. Занимаются они и похищением детей с целью вымогательства выкупа… Поначалу чеченцы действовали только самостоятельно. Но сейчас начинают пускать корни в Москве, а значит, вынуждены активнее сотрудничать с русскими и другими криминальными группировками. Но главное, повторюсь, они безжалостно жестоки.

Олег поднял голову:

— Извините, вмешиваюсь. Дело в том, что все остальные группировки сложились у нас еще в период горбачевских новаций. А чеченцы опоздали к дележу пирога. Вот и пришлось им свое место под солнцем отвоевывать с оружием в руках. Так что настрелялись они попервости всласть. Сегодня чеченская мафия — одна из самых сильных в столице.

Очередной вопрос гость задал немного замявшись:

— Извините, если вас обижу. Вы знаете, всякий раз, когда приходится писать о вас, мне товарищи и читатели задают вопрос: если у нас такие мощные и профессионально подготовленные правоохранительные структуры, почему же они не могут совладать с преступностью?

Максимчук и Самопалов переглянулись. Ответил, усмехнувшись невесело, Александр:

— Если сказать откровенно, мы сейчас вполне можем взять за одно место очень многих преступных «авторитетов», на какие бы высоты в государственной и коммерческой иерархии они ни забрались. И материалы на многих имеются. Только нам нужна команда «фас!»…

Разговор, наверное, продолжался бы еще долго. Но вновь прогудел звонок.

— Саня, журналист еще у тебя?

— А где ж ему быть?

— Черт, невовремя… Короче, передай его кому-нибудь, бери Олега — и на выезд!

— Извините, Станислав Николаевич, — с некоторым облегчением освободился от журналиста Максимчук. — Нужно бежать. Олег, вперед!

— Что-то интересное?.. Можно с вами?..

Делая вид, что не расслышали вопрос журналиста, они сорвались с места и быстрым шагом вышли в коридор. По пути Александр заглянул в соседний кабинет. Сказал коллегам:

— Ребята, там у меня журналист военный сидит, проводите его… — Еще и пошутил напоследок: — Подписку о невыезде брать не нужно.

И устремился по коридору, чтобы не услышать в свой адрес теплых слов «ребят», на которых он «спихнул» журналиста.

В фойе их нагнал Струшников.

— Что случилось, Палыч?

— Похищение ребенка.

На улице уже журчала двигателем оранжевая «девятка». Николай прогревал «движок».

— Какой идиот придумал все десять машин на Управление выделить одной марки и одинакового цвета? — проворчал Струшников, плюхаясь на переднее сиденье. — Как будто кто специально…

Тема была не нова, оперативники плевались по этому поводу давно. Потому развивать ее не стали.

— Так что случилось, Палыч? — Максимчук поправил под мышкой кобуру. — Расскажи-ка подробнее.

Москва.

У входа на станцию метро «Шаболовская».

19.30

Вечером Александр с Олегом уходили домой вместе. До метро прошли пешком — благо недалеко. Вечер выдался не по-осеннему теплым. Да и вообще осень в этом году была хороша. Деревья облететь еще не успели, они чуть трепетали пожелтевшими листьями в призрачном свете уличных фонарей.

Не хотелось спускаться в замкнутую, специфически пахнущую прохладу метро. Поэтому друзья решили еще постоять, пользуясь немногим оставшимся теплом, попить пивка. Взяли по парочке «Трехгорного», отошли от пристанционной толчеи и пристроились под линялым зонтом-тентом.

Говорили, как чаще всего бывает у мужчин в такие минуты, о работе.

— Слыхал? Семенов из второго уходит…

— Да ну! — удивился Максимчук. — Куда?

— Где больше платят, — усмехнулся Олег.

— Это-то понятно. Семенов своего не упустит. А куда конкретно?

— Не знаю. Не говорит. Ты же его знаешь — молчит и важно надувает щеки… Куда наши обычно уходят? Либо в коммерческие структуры…

— Либо к тем, кто «пасет» и «доит» коммерческие структуры, — подхватил, ухмыльнувшись, Александр. — Наш брат, оперативник, и у тех и у других в цене. Чего не скажешь о любимом государстве… Дома сегодня, значит, опять скандалец намечается.

— Не понял.

— Так ведь моя супружница дружит с Семенихой. Значит, нонче опять начнется промывание мозгов: бросай свою милицию, иди в коммерцию…

— Не говори, — вздохнул Олег. — Сам последний раз приношу домой получку, жена села и заплакала. У нее сапог нет, дети растут — не успеваем обновы покупать… Обо мне уж и речи не идет: единственная более или менее нормальная одежка — костюм свадебный да еще форменный мундир парадный…

Из-под сени деревьев со стороны Пятницкой присеменила бодренькая старушенция. Остановилась рядом, умильно уставилась на друзей.

— Сынки, бутылочки оставите?

— Оставим, только дай спокойно попить, бабка! — резко ответил Максимчук.

— Пейте, пейте, сынки, — с готовностью закивала бабка и подалась в сторону. Пристроилась неподалеку, зорко поглядывая, чтобы заветную стеклотару кто из конкурентов не перехватил.

Александр почувствовал, как напрягся Олег. Он культурный, он вежливый… Конечно, осуждает сейчас Максимчука за резкость.

— Достают ведь, — оправдываясь перед другом, сказал Александр. — Видит же, что стоим, разговариваем, никого не трогаем, примуса починяем — так рядом надо торчать и в рот заглядывать…

Самопалов во всегдашней своей манере, мягко, будто извиняясь, возразил после паузы:

— Мне, Саня, и самому это неприятно. Только она ж, бабка эта, не виновата, что ее в такое положение поставили…

— С одной стороны, конечно, не виновата. Но я так рассуждаю. У меня в Белоруссии бабушка живет. Всю жизнь вкалывала, как папа Карло. Или как Золушка до того, как принца встретила. Ей тоже сейчас несладко — сам знаешь, какова жизнь в Белоруссии. Но у нее хозяйство, она по-прежнему вкалывает, хотя уже почти девяносто лет ей. И она бутылки собирать ни за что не пойдет.

— Погоди, Саня, ты прав, конечно. Но не забывай, что бабушка твоя в деревне живет, где всю жизнь прожила. А где вот эта бабка, московская, сможет заработать себе на хлеб?

Тут уже Максимчук промолчал. Кто ж может рассудить, кто, в чем и в какой мере виноват?.. Есть резон и в словах Олега. Но только очень раздражало всегда Александра, когда кто-то вот так подходил и от употребления пива отвлекал. А отвлекали, чем дальше, тем чаще. Иной раз едва не драки из-за оставленной им бутылки вспыхивали.

— Это сколько уже за последнее время от нас ушло людей? — спросил наконец Максимчук, меняя тему.

— Хрен его знает, не считал, — охотно откликнулся не любивший ни с кем обострять отношений даже в мелочах Самопалов. — Всех не упомнишь. Главное — замены нормальной нет… К нам в отдел, кстати, прикрепляют курсанта-стажера… Раньше, помнишь, в МУРе целый конкурс существовал, по всей стране отбирали лучших из лучших кандидатов. А сейчас что в МУРе, что к нам в Управление берут всех подряд, лишь бы прописка московская была, чтобы квартиру не нужно было у мэрии выпрашивать. Вот курсанты желторотые и начинают стажироваться на должностях старших оперуполномоченных по особо важным делам… — И Самопалов непривычно для себя выругался.

На такой минорной ноте и разошлись. Оставив довольной бабульке аж целых четыре посудины.

Основной поток вечерних пассажиров уже схлынул. В полупустом вагоне метро Александр уселся на свободное место. И прикрыл глаза, вспоминая сегодняшний день. Длинным он получился, этот день, напряженным, даже для всегда насыщенных будней Управления… Парня жалко, которого похитили. Ладно, взрослые в свои жестокие игры играют. Но куда страшнее, когда за грехи взрослых должны отвечать дети. Сколько подобных случаев сейчас на родной Руси бывает! Будь моя воля, рассуждал Александр, именно за киднеппинг (слово-то уже прочно в лексикон наш вошло, а еще недавно и не знал обыватель, что это такое) меру наказания определил бы максимальную, вплоть до статьи подрасстрельной. Ребенок не должен страдать из-за наших, взрослых, грехов… Хотя, с другой стороны, нынешние всевозможные проповедники, мистики и миссионеры различных религий и сект, которых что-то уж слишком много расплодилось в последнее время, утверждают, что дети всегда отвечают за прегрешения родителей. Причем не только дети, но и внуки, и далее все потомки до седьмого колена… Не хотелось в это верить. Саша никогда не мог согласиться с тем, что Бог может наказывать детей за проступки мам и пап, дедушек и бабушек и так далее. Это сколько ж предков набирается у человека до седьмого поколения? Шестьдесят четыре, прикинул Александр. Это что ж с человечеством станется, если на каждый невинный комочек жизни будет проецироваться хотя бы по одному греху от каждого из них?.. Человек за свои грехи должен отвечать только сам. Бог, который поступает иначе, наказывая невинное дитя за дела, которые оно еще не успело совершить, не может считаться милостивым и всеблагим.

— Кобуру спрячь…

Александр встрепенулся. Очевидно, он придремал и проснулся от этих негромких слов.

Действительно, куртка на левом плече чуть съехала, и под ней явно стал виден наплечный ремень кобуры. Оперативник поддернул ее. И только тогда обернулся. Рядом, привалившись к поручню, стоял крепкий молодой мужчина и насмешливо смотрел на него.

— Ты что, с «Шаболовской»?

Максимчук кивнул.

— Понятно. Со службы? Притомился?

— Есть маненько.

Тот понимающе передразнил:

— Маненько… Я сам ведь до недавнего времени в органах служил. Выматывался, как собака. Еле до дому добирался.». А толку — чуть. Жена каждый день мозги компостировала: бросай ты свою службу к чертовой матери! Твоя тебя как, тоже небось пилит?

— Есть такая буква.

— Ну а ты?

— Держусь пока.

— Ну смотри. Сейчас наш брат нарасхват.

— А ты где устроился?

— Охранно-детективная фирма «Пандж-шер». Слыхал про такую? «Афганцы» организовали. Это на Красногвардейской…

Александр неопределенно передернул плечами:

— Черт их все сейчас упомнит… Как будто бы слыхал что-то.

— Наверняка должен был слышать. У нас там много ребят из милиции. Даже из «Вымпела» один есть.

— Так ведь «Вымпел», говорят, разогнали.

— Потому Володька к нам и пришел.

Вспомнив разговор с Олегом о Семенове, Александр поинтересовался:

— Ну и как, стоит к вам переходить? Материально, имею в виду. Получаете хоть нормально?

— Да уж побольше твоего…

— А работа в чем состоит? Чем заниматься приходится? За женами бизнесменов следить, чтобы «налево» не бегали?

Парень усмехнулся:

— Бывает и такое. Кстати, неплохо платят ревнивые «новые русские», если его жену с кем-нибудь застукаешь, да еще если фотографии принесешь… Но не это для нас главное. Такая работа — для пацанов. У нас профессионалы работают экстракласса. Мы и финансовую надежность коммерческих партнеров проверяем, и личной охраной бизнесменов занимаемся… Да мало ли. Работа интересная. А главное — платят за работу нормально… Ты вот сейчас каким делом занимаешься? Не секрет?

— Да какой секрет… Киднеппинг.

— Понятно. И получишь ты за спасение этого ребеночка бизнесмена свой оклад да плюс благодарность в приказе. А если бы родители обратились к нам, мы и ребеночка освободили бы не хуже вашего, да еще и получили за работу по высшему разряду. Так-то… Ладно, счастливо оставаться, мне выходить. Держи мою визитку — надумаешь увольняться из «конторы», звони. — И добавил вполголоса, ухмыльнувшись: — И кобуру больше не выставляй.

— Ладно тебе, советчик…

Александр был смущен. Так опростоволоситься… Но визитку взял, сунул в карман. На всякий случай. А случай, как известно, может быть всякий…

Московская область.Военная авиабаза.

21.00

К вечеру поднялся ветерок, начал меленько сеять дождь. Резво снующие «дворники» размазывали по стеклу водяную пыль, сливая ее по извилистым дорожкам, тянущимся от углов полукружий, раз за разом пробиваемым резиновыми очистителями. Встречных машин было немного, и они еще издалека начинали дробить в дождевых каплях дальний свет своих фар.

За рулем сидел спортивный мужчина. Тот самый, который заманил в ловушку Леню Губермана. Рядом с ним бесстрастно глядел в темноту Шапти Галаев, чеченец, владелец «вольво», на которую обратил внимание Максимчук.

— Давай я тебя все-таки за воротами оставлю, — безнадежно повторил спортивный.

— Я сказал: нет!

— Да пойми ты: если на КПП обратят на тебя внимание, запомнят обязательно.

— Плевать. Я должен четко убедиться, что груз улетел.

— Да улетит он, куда денется.

— Я в этом должен убедиться.

— Ты что же, не веришь мне?

Шапти не ответил. Глядя в темноту, произнес:

— Жаль, что Сушеного взяли…

Спортивный промолчал.

Слева мелькнуло дерево, все увешанное ленточками. Сейчас цвет было не разглядеть, но мужчина знал, что они выцветшие.

— Что это? — заинтересовался Галаев.

— Здесь офицер погиб, который год назад на защиту Белого дома своих подчиненных вел, — пояснил спортивный. — В память об этом дерево и украсили.

Вскоре справа показался бесконечный бетонный забор авиабазы.

— Так не останешься?

Галаев промолчал.

К центральному входу не поехали. Остановились у ворот боковых. Ежась под порывами мокрого ветра, к машине подошла женщина в форменной плащ-накидке. Спортивный опустил стекло, молча показал ей свое удостоверение. Галаев отвернулся к окошку.

Дежурная внимательно прочитала фамилию.

Кивнула:

— На вас заявочка имеется. Проезжайте!

Шлагбаум скользнул вверх.

Асфальтовая дорожка тянулась вдоль ярко освещенного летного поля. На нем ровнехонько стояли стройные пассажирские лайнеры и могучие «транспортники» с яркими щитами, закрывающими воздухозаборники. Откуда-то доносился резкий свист продуваемого двигателя.

Машина свернула на автостоянку и притормозила.

— Сиди здесь…

Водитель выпрыгнул под дождь и, ссутулившись, торопливо перебежал под навес аккуратного двухэтажного здания. Прошел в стеклянную дверь. Галаев остался сидеть, равнодушно глядя сквозь стекло на нудную морось дождя.

Через некоторое время спортивный появился вновь. Забрался на свое место.

— Все в порядке. Груз оформлен. Вылет через час. Можно грузиться.

— А погода?

— Ничего, авиация у нас всепогодная, — усмехнулся спортивный, заводя мотор. — «Борт» взлетит, а в порту прибытия — «ясно».

Машину они подогнали к самому «борту». Вдвоем перетащили большой, но не слишком тяжелый, перевитый проволокой с дисками пломб и с бордовой сургучной печатью ящик в брюхо «Ил-76». Галаев тут же вернулся в машину. Спортивный мужчина остался оформлять бумаги.

С неба мелко сеял нудный осенний дождик. Ежившиеся от сырости пассажиры самолета и предположить не могли, чту именно находится в столь официально выглядевшем ящике.

Москва. Квартира Максимчука.

21.00

— Папка пришел!

Аленка повисла на шее.

— Папка, почему ты так долго? Мы уже поужинали, тебя не дождались. Женька сегодня кроссовку порвал и в лужу упал… Папка, ты мне про Миттерниха расскажешь? А то по истории спрашивали, а я не знаю, кто это такой. По геометрии контрольную писали, я все решила, а в ответе ошиблась и четверку из-за этого получила. Это несправедливо — в решении ведь все правильно… На труде мы учились передники шить, у меня получился он такой перекошенный, что, наверное, только в какой-нибудь дом инвалидов можно отдать…

— Погоди, дочурка, ты меня совсем затараторила. И про инвалидов не надо так говорить. Это несчастные люди…

Жена выглянула с кухни:

— Голодный?

«Уже знает», — понял Александр по взгляду Людмилы.

— Конечно, — ответил бодро вслух. И добавил: — Денек сегодня выдался трудный…

Жена ничего не сказала, молча удалилась на кухню. Оттуда донесся раздраженный грюк посуды. Александр понимал, что это лишь легкое предвестие того грома, который собирается разразиться.

Переодевшись в домашнее и умывшись, Максимчук прошел на кухню. Попытался по пути чмокнуть жену в щеку, но она молча отстранилась. Александр решил не обострять раньше времени отношения и события не форсировать. В душе теплилась нереальная надежда: вдруг проблема сама собой рассосется, как та беременность в анекдоте? Протиснулся мимо стола и забился в свой обычный угол, смиренно отдав инициативу в руки жены.

Но она упорно молчала.

— Случай сегодня произошел, — заговорил он, так и не дождавшись от нее первого хода. — Парня похитили, семнадцатилетнего. От отца миллион долларов за него требуют…

— Просто так, ни с того ни с сего, «лимон» баксов требовать у кого ни попадя не станут, — ответила жена, помешивая что-то в кастрюле. — Значит, мафия знает, что папаша «бабки» имеет.

— В том-то и дело, что этот бизнесмен не очень богат. А похищение проведено профессионально. Не вяжется все это как-то.

— Значит, вы так работаете, господа-товарищи сыщики. Мафия лучше знает, у кого «капуста» водится… Так что же, этот бизнесмен платить не хочет, раз к вам обратился?

— Ну, во-первых, у него действительно нет таких денег. Во всяком случае, он так утверждает. Дело у этого папаши не Бог весть какое прибыльное. Он владеет небольшой авторемонтной мастерской. А во-вторых, боится, что, даже если он внесет выкуп, мальчишку все равно убьют. И в этом он прав, такое вполне возможно.

Жена выключила конфорку. Решительно села к столу. В упор уставилась на него.

«Сейчас начнется», — с тоской подумал Александр и взял из соломенной корзиночки ломоть хлеба.

— Ты в курсе, что Семенов уходит?

— Угу, — промычал Саша, откусив шмат побольше.

— А куда, ты знаешь?

Саша неопределенно пожал плечами, тщательно пережевывая пищу.

— Естественно, откуда ты можешь знать, куда умные люди идут работать, — съязвила жена. — Он теперь будет получать столько, что тебе и не снилось. А ты по-прежнему этим самым бизнесменам будешь самоотверженно сыновей спасать за большое спасибо.

— Кто-то и этим должен заниматься…

— Кто-то должен… Это ты правильно сказал. Так вот этот кто-то пусть и занимается, — оборвала жена. Она теперь говорила жестко, зло, с надрывом. После такого тона, по опыту знал Александр, обычно следовали слезы. — Я, Саша, к твоему сведению, еще молодая, я еще пожить хочу, а не в обносках десятилетней давности ходить. А на твою получку даже полушубок более или менее приличный не купишь. Ладно, самому тебе ни хрена не надо, так обо мне, о детях подумай! Ты вот пришел на ночь глядя, ужин тебе разогревай и подавай! И не поинтересуешься, сколько что стоит в магазине и сколько чего на твое пособие по нищете, которое ты по привычке денежным довольствием называешь, купить можно. Мне семью кормить не на что, понимаешь ты или нет? Яблоки несчастные купишь — а потом глядишь, чтобы детвора их в один присест не умяла… А тебе на это чихать с высокого места, «жила бы страна родная — и нету другихзабот»… Вот только платить тебе не хочет ни твоя страна, ни твой любимый народ. Мне ведь стыдно где-то говорить, что у меня муж работает в милиции. Ты-то не знаешь, что люди вас всех считают ворами, взяточниками и мастерами только демонстрации нищих старушек разгонять.

— Я свое дело честно делаю…

— Ax-ax-ax, поглядите на него, он свое дело честно делает!.. Да кому она на хрен нужна, твоя честность, объясни? Что я, суп из нее буду варить, что ли, твои любимые вареники с картошкой лепить? Так сообщаю тебе: навара из честности не бывает. При социализме она, честность твоя, как-то еще ценилась. А теперь — посмотри вокруг! — все хапают где только можно.

— Ну, а мне что хапнуть? Хочешь, завтра с работы пачку скрепок и дырокол принесу?

— Тебе все шуточки! — всхлипнула жена. — Дырокол… Вон Семенова недавно платье себе новое купила — закачаешься. Что, тоже за пачку скрепок?

— Что-то я тебя не пойму, мать, — нахмурился Александр. — Что ты мне предлагаешь?

— Ой-ой-ой, какой мы страшный! — сквозь слезы зло засмеялась Людмила. — Какой мы принципиальный! Да ни на какое преступление я тебя не толкаю, успокойся. Не надо взяток брать, такого дурака, как ты, тут же поймают и посадят. И мне же придется тебе передачки носить… Но я так понимаю, что ты у нас в семье мужчина, глава семьи, если можно о тебе так выразиться. Так будь добр, как мужчина и так называемый глава семьи, обеспечь своей семье хоть сколько-нибудь приличное существование. Вон Семенов…

— Да отцепись ты от меня со своим Семеновым! — не выдержал Максимчук. — Тоже мне, идеал нашла!.. Посмотри вон на Самопалова. Он и получает меньше меня, и жена не работает, и ребенок маленький… А ему жена не тычет на каждом шагу тем, кто и сколько имеет.

Александр раздраженно поднялся и начал протискиваться из кухни.

— Нашел кого мне в пример ставить, — опять зло хохотнула Людмила. — Да на Жанку Самопалову посмотришь — три ночи кошмары будут сниться. Конечно, она будет за своего Олега обеими руками держаться…

— Да, Жанна не так красива, как ты, — стоя на пороге кухни и едва сдерживаясь, проговорил Александр. — Но о своей семье она думает не меньше, а то и побольше твоего. Ну а по доброте и заботе о муже тебе с нее пример надо бы брать. Во всяком случае, скандалы мужу она не устраивает, пока не даст ему поесть.

В комнате он сел в кресло и невидяще уставился на экран телевизора, по которому крутили какое-то, как выражался Александр, «очередное мыло». Сзади неслышно подкралась Аленка. Ласкаясь, мягко прижалась к плечу.

— Не сердись на маму, — тихо сказала она. — Тетя Аля Семенова сегодня специально приходила похвастаться своим платьем. И сказала, сколько дядя Семенов теперь получать будет. Вот мама и расстроилась.

— Ладно, доченька. Не буду.

Аленка сунула руку в карман и достала комочек пережеванной жвачки.

— Ты хочешь кушать? На вот, пожуй…

— Спасибо, не надо. — Александр почувствовал, что на глаза наворачиваются предательские слезинки нежности к дочурке. — Если кого-нибудь начнешь обманывать, потом всем только хуже будет.

— А кто кого обманывает сейчас?

— Если жевать сейчас эту резинку, мы будем обманывать желудок. И ему кушать еще сильнее захочется.

— Какой ты у нас умный, папка. Так ты мне расскажешь про Миттерниха?

После таких слов Александру стыдно было признаться, что он и сам про Миттерниха знает лишь то, что такой когда-то где-то что-то делал.

— Хорошо, доченька, обязательно расскажу. Только не сейчас. Хорошо?

А сам пытался сообразить, где бы срочно прочитать об этом таинственном Миттернихе хоть что-нибудь.

Сзади прошелестела открывающаяся дверь.

— Пошли ужинать, дуралей принципиальный.

— Спасибо, язва завистливая.

Мир был восстановлен.

11.10.1994 г. ВТОРНИК.

Москва. Неподалеку от станции метро «Шаболовская».

8.30

Утро выдалось на редкость красивым. Ярко сияло меж редкими облачками небольшое октябрьское солнце, обогревая последним теплом влажные от прошедшего ночью дождика улицы, густо устланные ковром опавшей листвы, которую дворники не успевали убирать. Максимчук словно предчувствовал, что в ближайшие несколько дней будет не до любования природой, а потому от метро до Управления решил прогуляться пешком. Настроение было прекрасным. Его радовало солнышко, тепло, листья, как опавшие, так и цепляющиеся пока за ветки… И он не обращал внимания сегодня даже на то, что обычно раздражало — когда приходилось временами сходить с узкого тротуара на проезжую часть, обходя загромоздившие пешеходную дорожку автомобили.

Золотая осень… Бабье лето… Александр любил это время года. Сейчас бы в лес, по грибочки! Опенков в эту осень уродилось — косой коси! А у Максимчука были свои заветные местечки к северо-востоку от Москвы, на Лосином острове, за прудом у Опытного поля. Когда удавалось вырваться туда, привозил грибочки ведрами. Но только редко такие выходы удаются. Работа…

Управление располагалось чуть в стороне от улицы, за крошечным сквериком. Чем ближе подходил к нему Александр, тем острее чувствовал, как воспоминания об опенках вытесняются размышлениями о Сушеном, о похищенном мальчике, о других делах, поток которых становился все гуще.

Начинался новый рабочий день. И, как и подсказывало чутье, события стали раскручиваться, едва он переступил порог, с калейдоскопической быстротой.

Едва Александр миновал широкий экран стеклянных дверей, небрежно взмахнул пропуском и хотел было пройти мимо столика дежурного, как тот его окликнул:

— Саня, тебя Струшников уже два раза спрашивал. Срочно к нему.

— Не к добру, — вздохнул Максимчук. — Верная примета. Утро должно начинаться с красивой женщины. В крайнем случае, с приглашения на пиво. Но такое, увы, почему-то случается очень редко.

Дежурный усмехнулся, развел руками:

— Что ж поделаешь, Саня, такова «селявуха».

Струшников действительно ждал его. Едва Александр переступил порог, нетерпеливо указал на стул напротив.

— Значит, так, Саня…

— Утро доброе, Палыч!

— Здравствуй, здравствуй, Саня, извини, закрутился, забыл… Так вот. У Сушеного при аресте был изъят блокнот. Записей там до хрена и больше. Многие зашифрованы. Их сейчас прорабатывают. Но это к слову. Главное — имеется там один адресок, отмеченный восклицательным знаком. Как ты думаешь, чей?

Александр, немного ошарашенный напором обычно выдержанного начальника, привычно передернул плечами:

— Надеюсь, не нашего Управления?

— Брось свои шуточки! У Сушеного выделены адрес и телефоны, рабочий и домашний, Губермана!

Максимчук присвистнул:

— Ни черта себе!

Губерман был тот самый коммерсант, у которого накануне похитили сына.

— Вот тебе и «ни черта себе»! Не свисти, кстати, в моем кабинете. И без того денег нет… К слову о деньгах! Ты в курсе, что Семенов уходит?

— Палыч, меня уже достали этим Семеновым!

— Ну ладно тебе, не гоношись… Так вот я и подумал… Вспомни, в каком направлении шел Сушеный, когда мы его взяли за одно место.

Александр быстро прикинул направление движения Сухостоева.

— Погоди-ка… Это ж выходит, что он направлялся к Губерману!

— Вот и я о том же. В том направлении. Представляешь, какая выстраивается картинка, если мы с тобой правильно рассуждаем?

— Так-так-так, — пробормотал Максимчук. — Значит, Сушеный должен был принимать участие в похищении… Вот это новость!.. Следовательно, через него можно узнать, кто это сделал.

— Оптимист, — усмехнулся Струшников. — Так он тебе и признается… У него и предыдущих преступлений на «вышку» хватит. Чего же ради он станет признаваться в соучастии в подготовке похищения с целью вымогательства, в котором он реально не участвовал?..

— Эх, знали бы мы заранее!..

— Да, Саня, если бы нас прокуратура не торопила с его арестом или если бы мы отложили арест хотя бы на один день… Ну ладно, если бы да кабы — во рту выросли грибы… В общем, на откровенность Сушеного, думаю, нам с тобой особенно рассчитывать не приходится. А вот другое меня заинтересовало. Твоя машина вчерашняя… Ничего тебе это не навевает?

— Погоди-ка, Палыч! А ведь точно! Этот самый Шапти Галаев ехал в том же направлении, куда двигался Сухостоев. Второе: Губерман-отец говорил, что к нему за несколько дней до похищения приезжали в мастерскую смуглые ребята с совершенно пустяковой неисправностью в машине, которые интересовались его графиком работы. Третье: чеченская группировка похищениями детей занималась и раньше…

— Все это верно, Саня. Но только пока что вилами по воде… А вот тебе козырь: осведомитель ребят из «этнички» подтвердил, что несколько дней назад видел нашего друга Сушеного в компании с Галаевым.

— Так чего же он раньше молчал?

— Он Сушеного в лицо не знал. Сегодня утром опознал по фотографии.

Александр лихорадочно соображал. Дело получало совершенно неожиданный поворот. Пусть даже все данные лишь косвенные, прямых улик против кого-либо нет. Но «рука Чечни» в этом деле, похоже, прослеживается. Как тогда, во время расстрела нескольких членов «дагестанской группировки». Или при убийстве «авторитета» из Подмосковья по кличке Султан. Да и самого Сулейманова, скорее всего, тоже свои же «замочили»… Во всех перечисленных случаях тоже никто не сомневался, что чеченцы к этому руку приложили, хотя доказательств ни разу обнаружено не было.

— Как бы то ни было, без разговора с Сушеным не обойтись, — произнес он раздумчиво.

— Несомненно. Вот ты с ним и побеседуй. И вообще, бери-ка ты это дело на себя. И Олега подключи. Ты у нас больше привык кулаками работать, зато он буквоед. Вот на пару и действуйте. Не против?

— Насчет Олега не против. А вот насчет дела… Всю жизнь мечтал, Палыч, с чеченцами поссориться, — хмуро обронил Максимчук. — Ведь их группировка, что амазонские муравьи-кочевники: кто бы ни оказался на их пути — сожрут и спасибо не скажут.

— Работа у нас такая, Саня. Кто-то должен и этим делом заниматься.

«Вот кто-то пусть и занимается», — вспомнил Максимчук слова жены. Но ничего Струшникову не сказал.

Александр тут же, от начальника, созвонился со следователем прокуратуры, который вел дело Сухостоева. Договорился о том, что прямо сейчас подъедет в СИЗО. И пошел в свой кабинет.

Олег уже сидел за своим столом.

— Саня, тебя здесь уже все обыскались.

— Кому и на кой дьявол я необходим?

— Не поминай нечистого без необходимости, — привычно одернул Олег.

— Если ты к месту и не к месту поминаешь чьих-то матерей и женщин легкого поведения, в этом греха не наблюдаешь? Ладно, давай выкладывай.

— Струшников…

— Только от него. Дальше.

— Жена…

— Потом. Дальше.

— Пономарев из прокуратуры…

— Что сказал?

— Побеседовать с Сушеным ты сможешь часиков в одиннадцать. Устраивает?

— Отлично. Ты едешь со мной. Дальше.

— Губерман. Утром опять звонили его «друзья» и требовали уплату выкупа. Сообщили, что парня вывезли из Москвы.

— Разговор записан?

— Естественно. Говорил русский, во всяком случае, без акцента. Звонок был из автомата, из центра, район Китай-города. Речь правильная, грамотная. Дал три дня на размышление и на то, чтобы приготовить деньги. Выплата выкупа в субботу.

Александр призадумался:

— Три дня, говоришь?.. Давай-ка прикинем, что мы можем сделать, с чего начнем.

— Погоди-ка, Саня… Давай сначала с Сушеным поговорим, а потом уже начнем план составлять.

— Ольгерд, дружище, от тебя ли я это слышу? Это я, что тот ковбой: сначала стреляю, а потом думаю. Но ты-то у нас бумажная душа. Ты же всегда заранее составляешь тридцать три плана, а потом начинаешь подбирать, по какому из них действовать!

— Не иронизируй, тебе это не идет. Поехали лучше, а то можем опоздать. Тем более машины нет, придется добираться на своих двоих…

Москва. СИЗО.

11.00

Сухостоев держался спокойно и независимо. Он свободно откинулся на спинку стула, положил ногу на ногу и с любопытством разглядывал вошедших оперативников. Весь вид его говорил: немало вашего брата я на своем веку повидал, со многими общался, вряд ли вы сможете мне сказать что-нибудь, чего я еще не слыхал, а впрочем, кто знает, послушаем, что скажете умненького, теперь мне особо торопиться некуда, мое дело сидеть и слушать, ваше — разговоры разговаривать…

Максимчук лично встречался с ним первый раз. Но по рассказам коллег относился к нему с некоторой долей уважения. Александр понимал, что перед ним убийца и разбойник, на котором клейма негде ставить. Именно таким в старину ноздри рвали и буквы ВОР на лбу выжигали. И тем не менее была в Сухостоеве какая-то бандитская гордость, что ли. Он был преступником еще старой закалки, из тех, кто старался соблюдать культивировавшиеся раньше в его среде некоторые правила, некий кодекс чести, если, конечно, так можно об этом сказать. Таких воровских «старообрядцев» в криминальной среде остается все меньше, им на смену идет иное поколение. Эти, новые, уже не стараются, как то было раньше, выглядеть поскромнее, понезаметнее, скрывать от посторонних взоров свои возможности и доходы. Нынешние «лидеры», «воры в законе» и прочие «авторитеты», напротив, тягаются между собой в том, чтобы поэффектнее демонстрировать богатство и возможности. У них даже стиль взаимоотношений с теми, кого они обирают, изменился. Теперь преступники становятся в отношении своих жертв все более беспощадными. «Авторитеты» старой формации никогда не отбирали последнего, не «наезжали» на людей скромного достатка… В свое время Александра, тогда еще молодого человека, заинтересовала информация об одном «воре в законе», некоем Вовчике Сыре, который был известен в Ашхабаде тем, что, если его «подчиненные» отнимали что-то у простого работяги, Вовчик заставлял вернуть украденное…

Сейчас таких блюстителей старой воровской школы остается все меньше. На смену им приходят «беспредельщики», люди жестокие, беспринципные, беспощадные.

Ну а такие, как Сухостоев, постепенно становятся едва ли не реликтами в своей среде, в формировании которой сами же принимали участие. Он по-прежнему соблюдал те правила, которые раз и навсегда для себя выработал. Он никогда не трогал людей небогатых, грабил коммерсантов только с очень большими доходами. Но при этом не разорял их вконец. И никогда не применял силу без крайней нужды.

Его хорошо характеризовал такой случай. Когда Сушеный сидел в последний раз, как-то напросился на прием к начальнику «зоны».

— Я собираюсь покинуть вас в ближайшем будущем, — вежливо предупредил он. — Разумеется, незаконным путем. Поэтому хочу заранее принести извинения тем из ваших солдат, которым не посчастливится именно во время моего побега оказаться на посту. Ну а перед вами лично и другими офицерами извиняюсь за то, что у вас из-за моего побега, очевидно, будут большие неприятности.

Начальник колонии, ошарашенный такой наглостью, не нашел ничего лучше, как спросить:

— А зачем же ты мне об этом сообщаешь?

— Сушеный никогда и ни на кого не нападал со спины и без предупреждения. И от моих рук еще ни разу не пострадал никто незаслуженно. Солдат же человек государственный, это не офицер, который свою судьбу добровольно выбрал, солдат не виноват, что ему «зону» охранять приходится. Его грех обижать. Тем не менее в этот раз кто-то из них пострадает…

Начальник счел это заявление хулиганской выходкой, запер Сухостоева в карцер. Но не вечно же его там держать! Выпустили. И тот вскоре сбежал-таки. Каким образом — никто так и не дознался. Просто исчез, будто по воздуху улетел. Очевидно, у него заранее был разработан тщательный план. Скорее всего, и сообщники имелись. Сбежал, в общем. Жертвами его стали двое солдат. Один, связанный «козлом» и с кляпом во рту, почти сутки пролежал под ветошью в кладовке, пока его обнаружили. Другого Сухостоев ударил чем-то тяжелым по голове, и у того оказался перелом основания черепа…

Вот этот-то человек, про которого в воровской среде легенды ходили, и сидел сейчас перед Максимчуком, со спокойным любопытством его разглядывая. Самопалов пристроился чуть в сторонке, внимательно следя за ходом допроса. Именно он должен был выхватывать из разговора то главное, что могло бы пригодиться впоследствии.

— Ну что, Алексей Дмитриевич, поговорим? — предложил Максимчук.

— Это ты меня вчера взял? — не отвечая на вопрос, поинтересовался задержанный.

— Я.

— Класс, — с уважением произнес Сухостоев. — За мной не раз уже охота шла. У меня ведь чутье, как у добермана, нутром чуял я, что ведете меня. И тебя просек, когда ты из машины вылез. И вдруг ты раком становишься. Ну как тут подлянку заподозрить?.. Класс!

Александру похвала польстила. Да и уважение к Сушеному повысилось — это достойный противник, коль может так принимать поражение.

— А ты, Митрич, меня разочаровал, — ответил он. — Знаешь, я ведь о тебе давно уже слышал, с уважением к тебе относился. И вдруг ты пошел на такое… Не ожидал от тебя подобного, никак не ожидал…

— Ай-ай-ай, как же это я так доверие уголовки потерял… — всплеснул руками задержанный. — Надо же, три ночи теперь спать не смогу… Так чем же это я тебе не угодил, начальник?

— Ну как же? К любому человеку, когда он поступается принципами, относиться начинаешь… как бы это сказать… с брезгливостью, что ли.

— Ой, мной уже даже брезгуют! Может, побрезгуете тогда меня и держать здесь? Я бы не против… Да за что ж такая немилость, а? Объясни толком, начальник, просвети, что же в моем поведении такого для тебя некрасивого? Может, оправдаюсь еще перед тобой, доверие твое верну… Как же жить мне без доверия твоего… Что тебе надо-то от меня, начальник?

— Мне надо? Да нет, ошибочка выходит. Мне, собственно, от тебя вообще ничего не надо. Просто не пойму я, Митрич, как же это ты решился пойти на похищение ребенка? С твоими-то принципами, а? Перед солдатом, который тебя охранял, извинился заранее, прежде чем его по голове это самое… звездануть. А здесь — ребенок… Ну, бери за жабры отца, раз уж считаешь, что его можно подоить… Но мальца… Некрасиво, Митрич, не по-мужски.

Сухостоев… покраснел. Это было так неожиданно, что Александр даже замолчал. А Сушеный полез в карман, хотел, очевидно, достать платок. Но так как его там не оказалось, вытер покрывшийся испариной лоб рукавом. Максимчук хотел было что-то сказать, но уловил движение Олега. Тот показал: молчи, мол.

Они и молчали. Долго молчали. Пока Сухостоев не попросил:

— Дайте закурить…

Александр молча бросил на стол пачку сигарет, достал зажигалку, щелкнул контактом. Кончик сигареты подрагивал в невидимом потоке раскаленной плазмы.

Максимчук не курил. Но курительные принадлежности всегда имел под рукой. Во-первых, по привычке. А во-вторых, иной раз именно это помогало установить контакт с людьми. Как вот сейчас.

— Да, начальник, здорово ты меня поддел… Это ж надо… Меня все больше в таких кабинетах или пугали, или всепрощение обещали, в случае, так сказать, «чистосердечного признания»… А ты самое больное место нашел.

— Митрич, знаешь, если прямо говорить, не очень-то нужно мне твое признание или больное место. Мы с тобой сейчас поговорим — и я пойду к себе домой, к телевизору, детям, к жене и вкусному ужину. А ты отправишься к себе в камеру, к параше и баланде. И очень может быть, что больше мы с тобой никогда в жизни не увидимся. Речь сейчас о другом. Понимаешь, Митрич, еще вчера я знал, что не все бандиты одинаковые… Да, все вы совершаете преступления ради денег. Это понятно, это естественно, это меня ничуть не удивляет. Но, понимаешь, до сих пор я считал, был уверен, что есть среди вашего брата какая-то духовная элита, люди, которые пусть даже у других воруют, пусть даже кого-то убивают, но совесть свою все-таки не продают. А теперь увидел, на тебе лично убедился, что нет таких. Да наверное, и быть не может. Потому что самый, пусть даже на словах, самый принципиальный среди вас все равно совесть свою может продать, заложить или напрокат отдать, если только ему выгодно будет.

— Других судить легко.

— А я и не собираюсь тебя судить, Митрич. Я не суд. И даже не прокуратура. Я просто пытаюсь сейчас с тобой разговаривать как с человеком, который потерял в моих глазах уважение. Просто оперирую фактами. Факты же говорят, что ты, человек, который до сих пор считался, как в вашей среде, так и у нас, эталоном преступника, придерживающегося своих принципов, — что ты отошел от этих своих принципов.

— И в чем же это проявилось?

— Как это в чем? Проявилось это в том, что ты, в сговоре с чеченской группировкой, а именно персонально с неким Шапти Галаевым по кличке Аргун, пошел на то, чтобы похитить семнадцатилетнего парня, Леню Губермана. Причем выкуп заломили вы явно неподъемный для этого более чем посредственного дельца…

— Это еще доказать надо.

— Митрич, повторяю, я ничего и никому доказывать не буду. Это пусть прокуратура, следствие суду что-то доказывают. Я оперативник, сыщик, сыскарь. Мое дело вас ловить, а не на противоречиях ущучивать. Поэтому тебе я скажу попросту, по-мужски, безо всяких выкрутасов: ты не мне, а собственной совести доказывай свою правоту. Ты вор авторитетный, известный в ваших, да и в наших кругах по всей эсэнговии своими правилами поведения, своим кодексом чести. А теперь повсюду пойдет слух о твоем поступке. У нас есть термин: «развенчание авторитетов». Это когда мы запускаем какую-нибудь информацию, правдивую или дезу, в результате которой в вашей среде авторитет того или иного «авторитета» падает. По поводу тебя теперь и придумывать ничего не надо — только организовать утечку следственной информации. Так что считай, что ты уже развенчан.

— Ты и без того под «вышкой» ходишь, — вмешался Олег. — А тут еще и имя свое воровское замарал.

— Ну и что же я такое сделал, что мое имя теперь замаранным оказалось? Я наших законов не нарушил.

— Формально да. Но с точки зрения морали… Похищение детей даже в вашей среде не пользуется особой популярностью. Особенно если ориентироваться на взгляды «воров в законе» старой закваски. И уж подавно, если сделать поправку на то, что ты, русский, помогаешь в похищении москвича залетным чеченцам. Не случайно же в русском языке даже термина такого нет, который обозначает киднеппинг — потому что не было этого у нас раньше.

— Да чего вы ко мне прицепились? — вспылил Сухостоев. — Не знаю я, о чем вы говорите!

— Ну, не знаете, гражданин Сухостоев, так не знаете, — легко согласился Максимчук. — Отправляйтесь тогда в камеру. Мы с вами больше не увидимся. Жаль, что разговор у нас не получился.

— Он и не мог у нас получиться. — Сухостоев сидел угрюмый, поникший. — Вы же знаете, я своих никогда не сдаю.

— А кто произносил слово «сдать»? Я об этом вас и не просил, — прикинувшись простачком, возразил Александр. — У меня и в мыслях такого не было. Неужели вы думаете, Алексей Дмитриевич, что я мог преследовать подобную цель, зная вас, пусть даже понаслышке? Меня интересует совершенно иное. Почему в качестве жертвы вы выбрали именно Губермана? Отпустят ли похитители его сына Леонида после внесения выкупа или же убьют? В частности, если выкуп внесен будет неполный? Где его содержат? Как охраняют? Можно ли его освободить?.. Ну, и так далее. На мой взгляд, ни один из этих вопросов не нарушает законов воровского этикета.

Сухостоев задумался.

— А мне какая выгода от откровенности?

— О вашем участии в подготовке похищения еврейского мальчика чеченцами никто не узнает.

— Ну а все остальное? Поможете скостить?

Александр на мгновение задумался. Очень соблазнительно сейчас что-нибудь пообещать. Но ведь невыполнимо будет такое обещание. Слово, по глубокому убеждению Максимчука, необходимо держать всегда. Даже если оно дано преступнику в интересах дела.

— Митрич, я не привык разбрасываться подобными обещаниями. Не могу я тебе ничего обещать. Как суд решит. Единственное, в чем слово тебе даю, — что прокуратура узнает о твоем добровольном содействии в поиске похищенного ребенка. В этом случае, надеюсь, прокурор на суде не потребует «вышку».

Сушеный изучающе посмотрел в глаза Александру. Тот взгляд выдержал. Тогда Сухостоев кивнул:

— Ладно, мне в этом мире нечего терять. С другой стороны, и на тот свет особенно спешить не хочется. Так почему бы и не попытаться приобрести еще кусочек жизни? Так и быть, спрашивай, начальник.

Москва. СИЗО.

12.00

Сухостоев извлек из пачки еще одну сигарету, прикурил от зажигалки, которую вновь поднес ему Максимчук. Выжидательно взглянул на оперативника.

— Так о чем говорить будем?

— Повторяю вопросы, Митрич. Почему выбор пал именно на Губермана? Что намечается сделать с Леонидом, когда будет внесен выкуп? И что — если выкуп внесен не будет? Где сейчас находится юноша?..

— Погоди, не спеши так. Понимаешь, начальник, мы ведь просто так очень редко на кого «наезжаем». Этот ваш Губерман вовсе не так прост, как вы думаете. В лагере мне о нем рассказал… В общем, я узнал о некоторых делах этого Губермана, о его связях и доходах. У него есть чем поживиться. И только потому я об этом вам roворю, что он своих корешей через хрен пробросил — они сейчас срок мотают, а он тут по-прежнему дела крутит… У нас такие вещи не прощаются, они выйдут — сами с ним рассчитаются. Если он к тому времени сам за границу не слиняет…

Ну так вот. В «зоне» я свел знакомство с некоторыми чеченцами. Они мне и предложили: у нас, говорят, в Грозном, для таких людей, как ты, раздолье. Рабочие русские пусть на нас вкалывают, русскую да и свою интеллигенцию, говорят, мы оттуда поганой метлой, чтобы о дружбе народов и о подчинении Москве некому было вякать, а такие ребята, как ты, нам нужны. Армию свою создаем, милицию… Там, говорят, мы на национальности не смотрим, главное, чтобы интересы Чечни отстаивал… Деньги хорошие будешь получать. Причем в валюте. А когда мы, говорят, окончательно отделимся, а отделимся мы обязательно, в нашей разведке, например, внешней или экономической, какой-нибудь отдел вполне сможешь возглавить…

Короче говоря, много чего мне наобещали. Привели несколько примеров, когда люди, у которых «хвост» подлиннее, чем у меня, в Чечне высокие посты занимают. Причем не обязательно чеченцы. Египтяне, арабы там работают всякие. Рассказывали о том, что на таможне чеченской служит украинец по фамилии Токарь, прибалтов много… Короче, я сделал вид, что клюнул на такую приманку. Но свою-то голову, как говорил наш старшина, когда я в армии служил, ношу за плечами! Сразу смекнул, что это они наемников таким образом в свою армию вербуют. Запишешься — а потом, чего доброго, придется диверсантом заделаться или против своих же воевать… Вот и подумал: сшибу деньжат с Губы, приеду с ними в Грозный, получу какие-нибудь официальные документы, сменив при этом фамилию, коль уж там это и в самом деле несложно, а потом рвану за границу — и ищи ветра в поле!.. С валютой, при наших «прозрачных» до невидимости границах, вполне возможно через тот же Азербайджан попасть в какой-нибудь Иран…

В общем, такой вот план сложил. Может, и наивный, может, ошибся в чем. То есть теперь-то я вижу, насколько ошибался. Но русский мужик всегда задним умом крепок. Те же чеченцы дали наводку на своих людей в Москве. Там-то, в «зоне» ко мне отношение, сами понимаете, особое было, любой зек мне удружить рад был… Потом этих чеченцев вдруг освободили. Не знаю почему, тут уж вы сами разбирайтесь, но тогда многих чеченцев из «зон» домой отправили, причем сидевших за такие дела, за которые нашему брату, русскому, там до скончания тысячелетия гнить и гнить… Короче говоря, ушел я из «зоны», приехал сюда, нашел Аргуна, предложил ему потрясти Губермана. Кстати, кличка у него — Губа. Но сидел-то я немало, от жизни нынешней поотстал, представить себе не мог, какую силу сейчас беспредельщики набрали и насколько мы, старые «авторитеты», авторитет подрастеряли. В общем, не учел я, с кем связался. Я-то всегда предпочитал в одиночку действовать и сейчас к ним не пошел бы, если бы мне связи не нужны были, если бы потом в Грозный махнуть не намеревался… Так вот и влип, как кур в ощип. Аргун сразу сказал: будем брать мальца. Я было взбрыкнулся: это не по-нашему, я в такие игры не игрок, вы на нашей территории находитесь, значит, нашим законам подчиняться обязаны… А он мне: устарел ты, братец, от жизни отстал, теперь мы здесь сами законы устанавливаем и диктуем, не хочешь — отойди в сторону и не мешайся, ты вор авторитетный, так что свой честный процент за наводку получишь, ну а за участие, в таком случае, нет… Я было к своим прежним дружкам метнулся, а они мне говорят: ты что, мол, офигел, что против «черноты» хвост поднимаешь? Скажи, говорят, спасибо, что они с тобой так по-честному обходятся… В общем, пришлось принимать их правила игры.

— Ладно, это понятно. Что будет с мальчишкой? Его отпустят? Или убьют?

— Когда я взбрыкнулся, они при мне перестали подробности обсуждать. Но боюсь, что его не отпустят. Если бы хотели отпустить, не стали бы так далеко увозить.

— А куда его увезли? — поинтересовался Максимчук.

— А вы еще не знаете? В Грозный.

— Куда?!. - в один голос воскликнули Александр и Олег.

— В Грозный. В Чечню, — повторил Сухостоев.

— Так ведь не ближний свет! Почему так далеко? И как это им удалось? Поездом или машиной дело долгое, в самолет не посадишь…

— Почему же это не посадишь? Если захочешь, все возможно… Тут все проще пареной репы, начальник. Здесь, в Москве, Губа смог бы привлечь большие силы для поиска своего отпрыска. Денег у него хватило бы. Ну а связи в нашем мире у него ого-го-го какие! До Чечни же дотянуться у него руки коротки. К тому же Губа, скорее всего, о том, что сын именно в Грозном, пока не знает. Хотя, если бы и знал — сами знаете, что там творится. На то Аргун и рассчитывал. Ну, а как вывезли… У Аргуна знакомство имеется какое-то очень мощное, так что Губенку укол вкатили и отправили военным самолетом спецгрузом, в опечатанном ящике, который досмотру не подлежит.

— Ловко, — оценил Александр. — А ты не знаешь, кто у него такой шустрый?

— Знаю — не знаю… Мы ведь договорились, начальник. Я лишнего говорить не буду. Просто излагаю факты, которые могут пригодиться для освобождения мальца. По единственной причине: мне и самому эта затея с похищением не по нутру.

— Хорошо-хорошо. А какова намечалась твоя роль в похищении?

— Мальчишка ни за что не пошел бы никуда с черножопыми. Я должен был его подманить к машине, где сидел Аргун со своими.

— Понятно. Ну а потом что? — продолжал допытываться Александр.

— Потом я должен был лететь сопровождающим с тем самым спецгрузом. В Грозном меня встретили бы их люди. Аргун обещал, что они помогут с документами и с работой. Мою долю за наводку и участие обещали выплатить там же… Я для вида согласился, потому что варианта другого не было, а деньгу сшибить хотелось. Вот я для себя и решил, действовать в зависимости от обстоятельств. На месте, рассчитывал, сориентировался бы.

— А где там, в Чечне, его планировали разместить, ты не в курсе?

— Понятия не имею. Я в тех краях никогда не бывал. Даже если и упоминали чеченцы между собой какие-то названия, я их не запомнил, потому что они мне ничего не говорят. Знаю только, что в Грозном.

Александр оглянулся на Олега. Тот слегка пожал плечами. Похоже было, что основные вопросы они выяснили.

— Ладно, Митрич, спасибо за помощь. Если сможем вытащить мальчишку, обязательно расскажем ему, кому персонально он жизнью обязан.

— Ну, я на этом не настаиваю. А вот прокурору об этом сказать не забудьте.

…Когда Сухостоева увели, в кабинет вошел следователь прокуратуры Валера Пономарев.

— Ну как, выяснили что хотели?

— Естессно, — ответил Максимчук. И с наигранным пафосом добавил: — В связи с оказанием следствию неоценимой помощи от имени нашей «конторы» ходатайствую о смягчении наказания гражданину Сушеному.

— Саня, ты же знаешь, что у него слишком длинный «хвост»…

— Да ладно тебе, Валера! Ты же знаешь всю гибкость наших законов ничуть не хуже меня. У нас одна ветка власти преспокойно расстреливает из танков другую, а ваша ветка обе первых прикрывает: мол, нету виноватых…

Пономарев нахмурился:

— Ты, Максимчук, говори-говори, да только не заговаривайся…

— Ладно-ладно, умолкаю. С вашим братом опасно шутить… Короче, Валера, имей в виду на всякий случай, что наш шеф позвонит вашему и попросит не ходатайствовать в суде о «вышке» для Сухостоева.

— Так ты серьезно говоришь, что он вам помог?

— Более чем. Теперь у нас есть концы, за которые можно браться, чтобы вытащить дело Губермана.

— Кто такой Губерман?

— Пока ты о нем не слыхал. Но вполне возможно, именно тебе со временем поручат вести его дело.

Москва. Управление. Кабинет Струшникова.

14.30

— Прокурор будет недоволен, Саня.

— Понимаю, Палыч, все я прекрасно понимаю. — Александр старался смирить гордыню, говорить просительно и как можно убедительнее. — И наперед знаю все, что ты мне сейчас можешь сказать: что мы должны нерушимо стоять на страже закона, что мы должны быть кристально чистым образцом его соблюдения, что не должны допускать никаких нарушений ни при каких обстоятельствах…

— Но ведь это так и есть, Саня. — Струшников стремился смягчить отказ мягкостью тона.

— Правильно, так оно и есть… Вернее, так оно должно быть. Но ты же сам знаешь, Палыч, что могут быть всякие обстоятельства, что преступления в белых перчатках раскрывать не всегда даже Шерлоку Холмсу удавалось. Ты же лучше меня знаешь, что иногда приходится идти на сделку с преступником. Это неотъемлемая часть розыскной деятельности… Ну что я тебе-то об этом говорю — ты в МУРе работал, когда я еще пешком под стол ходил и штанишки не только под дождем мочил… И лучше меня знаешь, что, если мы не будем держать слово, данное преступникам, они нам перестанут верить. Вызвать после этого их на откровенность, а если сказать точнее, спровоцировать на откровенность, будет намного труднее. И кто от этого выиграет?

— Так-то оно так… — Струшников побарабанил пальцами по столу. — Со всем, что ты сказал, я согласен. Как говорится, плавали — знаем… Но ведь слово дал ты, а нарушить закон предлагаешь прокурору.

— Палыч, не будь демагогом! Мы все вместе и каждый в отдельности так часто преступаем закон, что разом больше — значения не имеет.

Полковник нахмурился:

— Ну ты не очень-то заговаривайся, Максимчук!

— Молчу-молчу! Извините, вслух подумал… Вот только, Владимир Павлович, ответьте мне, пожалуйста, откровенно на один вопрос. Если бы не узнали мы с Олегом, где сейчас находится Губерман-младший и все остальное, связанное с этим похищением, какие бы вы мне сейчас слова говорили? Я думаю, примерно такие: что не сумел я, такой-рассякой, расколоть бандита Сушеного, что я должен был сделать все возможное, но выведать у него тайну черепахи Тортиллы. Так ведь? Или вы бы мне благодарность объявили за то, что в разговоре с бандитом я строго придерживался буквы закона? И еще. Если бы мы не узнали, где находится похищенный, что вам лично сказало бы ваше начальство?.. Думаю, приблизительно то же самое. А ведь мы все это узнали только благодаря тому, что я пообещал похлопотать, только похлопотать перед прокурором о том, чтобы обвинение на суде не требовало «вышку». Неужели это так уж неосуществимо? Так что, многоуважаемый Владимир Павлович, хотите вы того или нет, но звонить прокурору с ходатайством о возможно допустимом смягчении участи гражданина Сухостоева вам все-таки придется.

Александр поднялся и направился к двери.

— Постой-ка секунду! — Струшников говорил строго и официально. — Александр Григорьевич, хочу тебе сказать пару слов. Оперативник ты, конечно, классный, работник, каких поискать. Но должен тебе наперед предсказать, что ты никогда не сделаешь карьеру по службе. Потому что не умеешь себя вести с начальством.

— Да, Владимир Павлович, я помню, в школе проходили у дедушки Грибоедова, Александр Сергеича, что лишь Молчалин дойдет до степеней известных, ибо у нас во все времена любят только бессловесных… Ну а кроме того, с моей фамилией сейчас действительно карьеру не сделаешь.

— При чем здесь твоя фамилия? — уже раздраженно спросил Струшников.

— Палыч, при дальнейшей самоизоляции России от бывших союзных республик и при ухудшении жизни народа, в обозримом будущем к власти непременно придут националисты. Вот тогда начнутся гонения на инородцев. И сложится ориентация на преимущественное продвижение по службе лиц с фамилиями как можно более русскими.

— Александр Григорьевич, ты свое настроение носи с собой и не мешай божий дар с яичницей. Посмотри даже на верхние наши власти — там ведь на фамилии не смотрят!

— Ну, во-первых, исключение лишь подтверждает правило. Во-вторых, все они выдвинулись еще, как говорится, при историческом материализме. Ну а в-третьих, со временем у вас еще будет время убедиться, что я сейчас пророчествую, даже не впадая в транс…

Не дожидаясь ответной реплики, Максимчук вышел в коридор и направился к себе. От радужного настроения, с которым он вернулся в Управление после беседы с Сушеным, не осталось и следа. В конце концов, он такого «зубра» раскрутил на откровенность, получил уникальную информацию, а вместо ожидаемого пирожного получил указание на нетактичное поведение по отношению к начальнику, который боится позвонить прокурору… Есть от чего расстроиться.

Александр свернул в свой закуток, вошел в кабинет. В небольшом помещении теснились несколько столов, сейфов, шкафов. Теснота! Все-таки здание Управления мало подходило для своей роли.

Максимчук поначалу не обратил внимания на то, что в кабинете находится посторонний. У окна за сейфом скромно сидел молодой парень и с интересом глядел на вошедшего оперативника.

Александр с размаху плюхнулся на свое место, достал сигарету. Начал крутить ее, привычно кроша табаком, слегка подрагивающими пальцами.

— Что случилось, Саня?

Олег смотрел настороженно. Он чуткий парень, Олег. Правда, очень немногословный. Может быть, это одно из основных качеств, которые ценил в друге иногда любивший поразглагольствовать Максимчук. Осторожный в оценках и суждениях, Самопалов в большинстве случаев личное мнение предпочитает держать при себе.

— Струшников боится звонить по поводу Сушеного.

Самопалов присвистнул. И уставился на Александра, ожидая его дальнейшего рассказа.

— Мы, видите ли, не должны нарушать закон, на страже которого стоит прокурор, — не заставил себя долго ждать Максимчук. Он говорил, постепенно «накручивая» себя: — Понимаешь? Это, видите ли, не положено. То, что население уже ни хрена не верит всем нам, правоохранительным органам, — это нормально. Преступность захлестнула страну — терпимо. Люди боятся к нам обращаться — ну и хрен с ними. Бизнесмены предпочитают платить мафии, а не искать защиту у нас — переморгаем. Но вот человек пожелал… Ладно, пусть не сам пожелал, мы его вынудили — но человек как-то помог нам. Причем в каком деле — спасение ребенка! А нам тут же по рукам: закон суров — но он закон.

— Успокойся, Саня. Не стоит горячиться. Ты же знаещь Палыча — он со всех сторон все обдумает, а потом все равно позвонит.

Только теперь Александр обратил внимание, что на него из угла внимательно смотрит незнакомый молодой человек.

— А вам что нужно в наших стенах, о юноша?

— Курсант Поспелов, назначен стажером в ваш отдел, — отчеканил, вскочив с места, парень.

— Сиди, — махнул рукой Александр. — Здесь не принято козырять и становиться во фрунт. Как зовут-то тебя, друг Поспелов?

— Сережа.

— Не Сережа, а Сергей. Учти на будущее, что у нас принято обращаться к коллегам по имени-отчеству, так что в будущем и ты представляться должен соответственно. Вот так-то, курсант-стажер Сергей Поспелов. Включайся сразу в дела, врубайся, что к чему. Может, еще передумаешь в наше дерьмо влезать…

— Брось хандрить, Саня, — одернул его Олег. — Чего ты парня-то отпугиваешь?

— Да ладно тебе. Захочет стать стражем порядка — станет, даже если я чего лишнего ляпну сегодня. Кофе у нас есть? Или придется с первого дня «дедовщину» разводить и друга-Поспелова в буфет отправлять?..

Хозяйственный Олег с готовностью полез в «буфетную» тумбочку.

Но кофе напиться Александру в этот раз не довелось. Опять затрещал телефонный аппарат. Максимчук махнул рукой — не желаю, мол, никого видеть и слышать. Трубку снял Самопалов. И тут же протянул ее Максимчуку, демонстративно показав пальцем в потолок: начальство, мол, «сверху», желает с тобой общения. Пришлось трубку взять.

— Александр Григорьевич, — официально обратился Струшников, — зайдите срочно к генералу. Мы вас здесь ждем.

— Иду.

Александр опустил трубку в гнездо и досадливо покрутил головой.

— Что еще? — Олег ему явно сочувствовал.

— К генералу кличут…

— Зачем?

— Та хиба ж я знаю? Наверное, Палыч на меня «капнул», так песочить будут.

— Вряд ли, — усомнился Самопалов. — Палыч на своих не «капает».

Максимчук, ничего не ответив, направился к двери.

Он и предположить не мог, какое задание придумало для него начальство. А если бы знал, наверное, шел бы к генералу куда с более легким сердцем.

Москва. Управление. Кабинет Максимчука.

20.00

Вечером Поспелов по старой традиции «прописывался» в отделе. Он выставил на стол «пузырь» водки, большую пластмассовую «колбу» «Очаковского» пива, разложил кое-как нарезанную вареную колбасу, огурцы, помидоры, зелень, неровные ломти хлеба.

Александр с удовольствием хлопнул «Столичной» и захрустел огурцом.

— Ты смотри, на рожон-то особенно не лезь, — глядя на довольную физиономию Максимчука, пытался наставлять его Олег. Я твои фокусы знаю, выдрепываться там начнешь…

— Не учи дедушку кашлять, — благодушно бурчал набитым ртом Максимчук. — Вот это дело мне по душе, — продолжил он, чуть снисходительно глядя на стажера, который смотрел на него с нескрываемым восхищением, проглотив предварительно закуску. — Я — против них. И — кто кого!

— Я и говорю — не зарывайся. — Олег тревожился не на шутку. — «Шестерочку» играй, тихонького серенького мышоночка. Сиди, помалкивай в тряпочку, а сам приглядывайся и все подмечай… И в конце концов обязательно появится нужная зацепочка.

— Ольгерд, дружище ты мой, ты знаешь, как я тебя люблю и уважаю. Но давай определимся: когда тебя направят на такое дело, тогда и будешь сидеть хоть мышонком, хоть в мошонке. Я так не могу. Мне действие необходимо. Неужто не понимаешь? Я — творец, я сам буду ситуацию создавать и правила игры устанавливать.

— Вот-вот, чего я и боюсь, что ты подставляться станешь, ситуацию создавая. Знаешь, на живца хорошо ловить только тогда, когда сам в роли живца не выступаешь.

— Прекрасно сказано, Ольгерд, замечательный афоризм! Обязательно прибереги его для будущих мемуаров. Но в данном случае он не подходит по самой наибанальнейшей причине. Ведь ты и сам знаешь, что времени у нас нет подолгу рассиживаться и выжидать момент, пока противник подставится. Мне за три дня необходимо добраться до Грозного, найти нужных людей и организовать освобождение парня. Где уж тут приглядываться да выжидать!.. Наливай, студент! Чего расселся как на именинах?

Сергей с готовностью плеснул в стаканы еще водки. Открутил пробку на бутылке с пивом. Пробка громко щелкнула, пиво зашипело, полезло пеной, брызгая мелкими капельками.

Поспелов успел по-своему оценить друзей. Он относился к каждому с уважением, но с уважением разным. Сергей оценил способность Олега работать с документами, его вдумчивость, немногословность, осторожность, умение анализировать факты.

Ну а Максимчук просто поразил его юношеское воображение своей непосредственностью, лихостью, нарочитой грубоватостью и в то же время той ранимостью души, которой стажер стал невольным свидетелем, когда капитан вернулся после нелегкого разговора с начальником.

— За ваше благополучное возвращение, Александр Григорьевич, — провозгласил курсант.

— Спасибо, Серега, постараюсь.

Выпили.

— Вы позволите, Александр Григорьевич, задать вам один вопрос?

— Валяй.

— Смотрю я на вас и, признаться, удивляюсь. Сегодня утром вы были искренне расстроены из-за того, что не по своей вине могли не выполнить слово, которое дали убийце и грабителю. Сейчас так же искренне радуетесь, что вас посылают практически на войну для выполнения очень опасного задания… Простите но не догоняю я как-то это. Ради чего, собственно, вы ведете такую жизнь?..

Александр поперхнулся, даже жевать перестал. Уставился на курсанта. Трудно проглотил недожеванный кусок.

— Если ты этого не понимаешь, парень, то, наверное, ошибся в выборе профессии.

— Александр Григорьевич, прошу вас, только демагогии не надо. Хорошо? Я прекрасно понимаю, что вы можете сейчас мне сказать. Моральный долг, ответственность перед народом, стране нужны герои… Это все я уже слышал. Это мы уже всей страной проходили. Все это здорово, все это замечательно и прекрасно. Но вот взять лично вас. О капитане Максимчуке чуть ли не легенды рассказывают, все говорят, что такого оперативника, как вы, днем с огнем не найдешь, что мне повезло, что я на стажировку попал под вашу опеку… Это, конечно, льстит, это греет душу. Я горжусь тем, что меня направили именно к вам. На старости лет, шамкая беззубым ртом, буду о вас внукам и правнукам рассказывать… И все-таки я вас не понимаю. Ведь денег вам за вашу славу больше, чем другим, не платят! Так чего ради нужна вам эта слава? Ради самоутверждения? Вы в нем давно уже не нуждаетесь. Ради психологического подтверждения авторитета? Но того авторитета, что вы уже наработали, вам надолго хватит. Ради ордена или медали? Это несерьезно. Ради того, чтобы вас жена и дети уважали?.. Ну, я просто не знаю, что еще предположить. Ничто из того, что приходит на ум, не может мне объяснить ваше поведение. Я от души пожелал вам благополучного возвращения. Нам постоянно говорят, что наша работа в том и состоит, чтобы ради страны и народа постоянно по лезвию ходить. Наверное, в идеале так и должно быть. Но ведь понятия «родина», «страна», «народ» — абстрактны. Они попросту аморфны. Вместо них существуют простые люди, великое множество простых людей, которым сейчас попросту не до вас, не до вашего хождения по лезвию. Поэтому я все-таки хочу понять, ради чего лично вы ходите по этому самому лезвию бритвы… На днях вон Чернов и Ягодин из МУРа погибли — они ведь тоже не думали, что последний раз на задание идут… И ради чего, ради кого они, вы, Олег Владимирович, все вы на смертельный риск идете? Ради сына этого еврея, который сам, говорят, хорошие дела крутит?..

Максимчук ответил не сразу. Он еще налил себе пива, дождался, пока немного осядет плотная пена. Долил еще. Поджав губы, задумчиво качнул головой. Лишь потом, отхлебнув и вытерев платочком рот, заговорил:

— Ну, брат Поспелов, ты и вопросик подбросил… Ради чего, говоришь? Да я и сам, если разобраться, не знаю, ради чего… Как бы тебе это объяснить… Не мастак я умные речи говорить… Ты вот говоришь, что людям на меня наплевать. Я это понимаю, с этим никто у нас спорить не станет. Но только до тех пор, пока к кому-то из них не приходит беда. Вот тогда нас вспоминают и к нам бегут. И это правильно, так оно и должно быть — пусть милицию, «Скорую помощь», пожарных вообще забудут, это было бы просто замечательно. Но такого нет. Мы постоянно кому-то нужны. Кому-то на земле, у нас в стране, в Москве постоянно плохо. Вот и получается, что кто-то должен охранять и защищать людей от воров и бандитов, от других напастей. Так сложилась жизнь, что эта роль выпала мне. Значит, я ее должен выполнять как положено. А русского нужно будет защищать, моего земляка хохла, еврея или татарина — это абсолютно для меня не имеет значения. Потому что человек любой национальности одинаково чувствует боль, одинаково страдает, одинаково нуждается в защите. Вот так, пожалуй.

— Хорошо, вы свое дело делаете честно. А какой-нибудь гаишник берет взятки. Сотрудник уголовного розыска берет взятки. Сотрудник отдела по экономическим преступлениям… Налоговый инспектор… Налоговая полиция… Начальник райотдела милиции… Ведь сейчас время такое, что все берут! А таких честных бессребреников, как вы, — единицы. Неужто вы думаете, что сможете в одиночку остановить милицейско-криминальный беспредел?

— А кто тебе сказал, что все берут взятки? Не верю я в это. Ты учишься на милиционера, а потому должен давать отчет своим словам… Я лично вообще против обобщений. По мне слова «все» и «никто» являются синонимами. Ты мне скажи: в таком-то отделении милиции такие-то и такие-то сотрудники берут… Вот это будет разговор. А так, всех поголовно обвинять…

— Ладно, пусть не все, сейчас это неважно, но многие. С этим, надеюсь, вы спорить не станете. В милиции иначе невозможно — потому что денег мало платят. А нищего подкупить нетрудно.

— Погодь, Серега, не спеши! Плесни-ка лучше мне еще пивка… М-м-м, приятственно… Так вот, мой юный друг, как говорится, давай-ка спустимся с абстрактных небес на нашу грешную землю. Ты хотел у меня что-то узнать по данному конкретному делу…

— Хорошо, давайте по данному делу. Ради какого-то еврея, у которого денег куры не клюют, который, как выяснилось, сам гусь хороший, вы готовы рисковать жизнью.

— Не перебивай старших. Я тебе уже сказал, мне все равно, еврей он, русский или табасаранец. Во-вторых, рисковать я собираюсь не ради него самого, а ради мальчишки, который вовсе не виновен в том, что у него отец нечист на руку и что его используют в качестве заложника во взрослых жестоких играх. В-третьих, сомнительной деятельностью его папаши пусть занимаются те, кому это положено. Им, к слову, мы наводку уже дали…

— Ребята, погодите, я тут шутку интересную вспомнил, — примирительно засмеялся, перебивая спорщиков, Олег. — Помнишь. Саня, друг твой к нам как-то приходил… Ну этот, поэт военный…

— Андрей Матях?

— Вот-вот, он самый. У него миниатюрки были такие любопытные… Вот одна из них. У одного человека денег куры не клевали. Уж он к ним и так и этак — нет, не клевали, подлые…

Поспелов прыснул. Саня тоже улыбнулся, хотя слыхал уже эту баечку, отхлебнул пива и откусил добрый кусок колбасы. Прожевав, вернулся к прерванному разговору:

— Знаешь, Серега, что касается меня лично, в данном случае я вижу свою миссию только в том, чтобы спасти сына этого Губермана. Даже не так, не конкретного сына конкретного Губермана. А спасти человека, некую личность вообще, чьего-то абстрактного сына неведомых мне родителей.

— Хорошо, согласен, пусть будет по-вашему. Вы действуете из самых высоких альтруистических соображений. Но согласитесь, что было бы вполне логично, если бы этот самый Груберман, или как его там, назначил хорошую премию за освобождение своего чада. Причем не всей стране, не нашему министерству, даже не всему аппарату нашего Управления или отдела, а персонально участникам операции. Лично вам, лично Олегу Владимировичу…

— Тебе, — усмехнулся Максимчук.

— Не надо смеяться, Александр Григорьевич, — не принял шутки Поспелов. — Я не претендую. Пока, во всяком случае. Потому что в этой конкретной операции я вряд ли буду принимать активное участие. А вам премию выдать, по-моему, было бы справедливо.

— Сейчас все брошу и пойду премию себе выторговывать, — засмеялся Александр. — Хотел бы я при этом посмотреть на себя со стороны.

— Я понимаю вашу иронию и то, что вы со мной не согласны. Потому что вы — выходцы из социализма. Вы привыкли жить по принципу уравниловки, при вере в заботу о вас и ваших семьях своего государства.

— Все мы родом из детства, — глубокомысленно изрек Олег. — Хоть это и не я придумал, но сказано неплохо.

— Да, конечно, из детства, — не стал спорить Поспелов. — Я тоже успел красный галстук поносить. Но ведь жизнь на месте не стоит. Она постоянно меняется, когда медленно, а когда скачками. И мы, молодое поколение, видим, что сейчас все происходит иначе, не так, как было раньше, в дни вашей молодости, не так, как хотелось бы вам, да и нам тоже, не так, как рассказывают на занятиях… Государству мы, «силовики», нужны только для одного: обеспечивать безопасность тех, кто уже заполучил местечко у кормушки. На остальных людей, которые к ней, к кормушке, пристроиться не смогли или не успели, как само государство, так и те, кто место у кормушки сумел заполучить, не обращают никакого внимания. Да и к милиции отношение у деньги и власть имущих не Бог весть насколько благожелательное. В самой Москве еще мэр кое-как помогает нам. А в глубинке — говорить смешно. Думаю, вы не будете оспаривать очевидную истину, что сами по себе мизерные оклады сотрудников, их социальная незащищенность толкают людей на нарушения законов. У вас лично, Александр Григорьевич, хотя бы потребительская корзинка на семью получается в месяц?

— С трудом-с.

— Вот видите! — подхватил курсант. — Поэтому я и говорю: пусть раскошелится папаша. Тогда ведь и вам самому веселее будет в это змеиное гнездо лезть. Окажись на его месте сын простого работяги — даже заикаться о деньгах было бы некрасиво. Но богатей, у которого даже подлые куры денег клевать не хотят…

— Ну и как ты, молодой человек, это представляешь себе? Прихожу я сегодня вечером к господину Губерману и заявляю: «Яков Семенович, я получил задание спасти вашего сына, но не стану этого делать, пока вы мне не отслюните «зелененьких»…» Так, что ли?

Курсант разливал водку. Поморщился досадливо.

— Да не об этом я. Я про данное конкретное дело заговорил просто для примера. Я о принципе. Просто вы так искренне отдаетесь работе, за которую не имеете действенной отдачи. Между тем у нас сейчас всемерно пропагандируется принцип адекватной оплаты затраченного труда. Вас, при вашем опыте, вашем умении работать, при вашей добросовестности, наверное, любое охранно-детективное агентство с руками забрало бы. И получали бы вы там несравненно больше, чем здесь. Я уж не говорю о преступном мире, где вам просто цены не было бы. А вы готовы головой рисковать ради сына еврея, который не соизволил даже премию назначить за отпрыска своего.

— «Премия, премия»… — передразнил стажера Максимчук. — Ну а сам-то почему идешь в нашу контору?

— Причин несколько. Одна из них — я надеюсь на то, что со временем отношение к милиции изменится. И нам будут платить по труду, по совести и справедливости. Адекватно, так сказать, затраченным усилиям и приносимой государству пользе. Я, заметьте, иду не в те органы, которые стариков во время первомайских праздников дубинками разгоняют. Специально просился к вам, к тем, кто борется с организованной преступностью… В фильмах ваша работа знаете как красиво и эффектно смотрится! Вот и насмотрелся… — Поспелов засмеялся и поднял стакан с глотком водки на донышке. — Знаете, не хотелось идти в преступники, пока лично вы здесь, в Управлении, работаете. Вы ведь такого, как я, в два счета повязали бы…

— Вот подхалим! — рассмеялся Максимчук.

И поднял руки:

— Ладно, студент, сдаюсь. Загнал ты меня в угол. Не умею я тебе ответить. Вроде бы и логично говоришь. А как-то мне не по себе от такой логики. Одно знаю, в одном уверен: пока в правоохранительных органах работают такие люди, как я, как Олег, как Слава Головкин, Толик Пономарев, Сашка Захаров, Женька Гузарь, те же Сунцов Михал Василич или наш Струшников, пока есть люди, для которых на первом месте стоят интересы дела, интересы народа, преступность у нас в стране, в Москве не сможет развернуться в полной мере. Ну а когда на первые места выйдут такие, как ты, кто в первую очередь думает о том, сколько ему заплатят за поимку преступника, — вот тогда и пробьет последний час России.

Поспелов открыл было рот, но захлопнул его. И, не скрывая, усмехнулся. Максимчук, смутившись от своих патетических слов, потянулся к стакану с пивом. А Олег Самопалов удивленно посмотрел на друга. Александр на подобные речи обычно был не горазд.

Поспелов и Самопалов переглянулись. И поняли друг друга. День у Александра сегодня выдался хлопотный, нервный. Вот, наверное, и захмелел Максимчук.

Москва. Угол улицы Донской и проезда Апакова.

21.30

Александр, чувствуя, что захмелел, решил пройтись до «Октябрьской» пешком. Бодро шагая по темной Шаболовке, он мысленно продолжал спор с Поспеловым. Как всегда в таких случаях, находились неотразимые аргументы, изящные формулировки, правильные слова…

И вместе с тем Максимчук понимал: какого-то самого главного аргумента не находится. Он чувствовал, что даже себе не может объяснить, почему же так самозабвенно отдается своей работе. По привычке? По причине взращенной с детства нетерпимости к несправедливости? Потому что ничего другого делать не умеет?..

Ведь и впрямь денег платят мало. Всю жизнь с дерьмом возиться приходится. Постоянно допоздна на работе. Жена ворчит, причем справедливо ворчит. Так почему же он не уходит?..

Александр, запутавшись в собственных мыслях, повернул налево. До метро оставалось совсем немного.

…Сначала он уловил некий внутренний сигнал: что-то неподалеку происходило. Что именно, Александр поначалу не сообразил.

Лишь потом услышал звуки. Какие-то знакомые и вместе с тем непонятные.

Слева между ларьками виднелись темные фигуры. Трое… или четверо… Что-то там происходило.

Нормальные люди в подобных случаях проходят мимо. Вот и сегодня сколько уже предпочло отодвинуться от греха подальше, торопливо прошмыгнуть, отвернувшись. Максимчук так не мог. Во-первых, потому, что воспитан был иначе. А во-вторых, потому, что силу свою чувствовал.

Он шагнул к непроницаемой мгле провала.

— Ребятки, у вас тут все в порядке? — в рифму осведомился вежливо.

Возня прекратилась. Слышалось лишь что-то напоминающее не то тяжелое дыхание, не то приглушенные стоны. В темноте бледными пятнами проявились обращенные к нему лица.

— Проваливай, дядя, пока мы тебе бобо не сделали, — посоветовал из мрака хриплый голос.

— Ну зачем ты так? — укоризненно спросил Александр. — Может, помощь нужна?

— Нужна твоя помощь, — грубо ответил тот же человек. — Проваливай, в этом и будет помощь…

Что ж там происходит?

— Хорошо, я ухожу, — согласился Максимчук. — И позову постового.

Он повернулся, сделал несколько шагов по направлению к площади. И тут же обернулся.

На него сзади надвигалась огромная мужская фигура. Сейчас, когда человек вышел из тени и Максимчук увидел его в свете фонарей, оперативнику стало не по себе. Таких жутких лиц ему видеть еще не доводилось. Узкий лоб, темные глаза идиота, перебитый нос, с кончика которого свисала капля, струйка слюны у уголка губ… Толстая шея, широченные плечи, длинные, едва не до колен, руки с кулаками-кувалдами, коротенькое туловище…

Не человек — а прямо монстр-убийца из фильма ужасов.

— Вы ко мне?

Александр спросил, а сам посетовал, что свою «пушку» оставил в сейфе. Когда употреблял спиртное, оружие с собой никогда не брал.

Монстр коротко что-то прохрипел и грозно протянул к нему свои огромные лапищи.

Максимчук прекрасно знал, насколько такие люди страшны, когда их испугаешься и спасуешь. Однако есть у них существенная слабина. Обладая жуткой силой, они, как правило, тупы, неповоротливы и теряются при встрече с опытным противником. Если учитывать и умело использовать данную их особенность, схватка с ними обычно превращается в задачку для начинающих. Александр, с его опытом, не воспользоваться тупостью противника просто не мог.

Он легко ушел от кошмарных рук влево, шагнул, с поворотом, вперед и, оказавшись с неудобной для большинства людей правой стороны, врезал ему сбоку в челюсть, вложив в удар все, на что был способен. И тут же добавил ногой в солнечное сплетение.

Не зря же ему столько доводилось тренироваться.

Монстр на ногах устоял, но закачался и, похоже, на какое-то мгновение потерял ориентировку. Александр был уже у него за спиной. Стукнув ступней под зад, поверг-таки его на колени. Максимчук отшагнул назад и в прыжке подошвой ударил между лопаток. Так и не сказав ни слова, «ужастик» растянулся на мокром асфальте. Оперативник окончательно обезвредил его, пнув ногой под печень.

Пора было разбираться с остальными. Александр быстро подошел к темному закутку, где притихли черные тени.

— А ну выходи! — скомандовал он. — И без дури — ноги переломаю!

— Дядя, я же сказал тебе, чтобы ты тикал отсюда!

Из закутка показались двое. Кто-то там еще остался. У одного из вышедших в руке серебрился клинок ножа. Он и произнес хриплым голосом:

— До чего мне надоели эти заступнички… Пойми, дядя, это наша девочка. И она не против таких развлечений. Ей это в кайф — в центре города, когда мимо люди идут… Но вот находятся кретины…

Максимчук понял, что за звуки его насторожили. Это было похотливое сопение мужчин. И, быть может, стоны жертвы.

— Пусть она сама мне скажет, что не против, — может, я тоже к вашей компашке присоединюсь.

— Ты мне надоел, дядя. Я же тебе сказал, что это наша девочка.

Они заходили умело — с разных сторон. Причем тот, с ножом, слева…

Решение пришло мгновенно. Александр рванул в тот самый темный закуток, из которого появились его противники. С ходу врезал по белеющей физиономии стоявшего там типа, ухватил его за волосы, пристукнул о стену затылком и вышвырнул из провала.

На асфальте, уперевшись головой в провонявший мочой угол, стояла на коленях женщина. Юбка ее была высоко закинута на спину, в темноте ярко белели ее ноги до самой… до самого основания. Она чуть слышно постанывала.

Александр обернулся. На освещенном тротуаре топтались, торопливо переговариваясь, трое: хриплый с ножом, монстр и еще один. Четвертый стоял на карачках, пытаясь подняться, но ему это не удавалось.

— Ну, гляди, дядя! — бросил хриплый. — Мы уходим, но ты нас еще вспомнишь.

— Хорошо, — согласился Максимчук.

И добавил: — Сволочи, все удовольствие от вечера испортили. Пошли вон!

Монстр подхватил лежавшего… и они потащились в сторону Мытной.

Максимчук наклонился к женщине. Первым делом прикрыл ее наготу юбкой. Повернул к себе, приподняв голову. Рот ее оказался перетянут шарфом.

Тугой узел не поддавался. Александр не стал мучиться с ним, стянул шарф с ее головы и отбросил в сторону.

— Вы можете подняться?

Ничего не говоря, держась за стену, она поднялась. Александр ей помогал, поддерживая под руку.

— Спасибо…

Александр отмахнулся:

— Ерунда. Как вы себя чувствуете?

Она болезненно скривилась:

— Вам этого не понять.

Наверное, это так, мелькнула у Максимчука мысль. Мужчине это и впрямь трудно понять.

— Но идти вы можете?

— Конечно… Вот только… У меня же там, внизу, ничего нет…

— Тут я вам ничем помочь не могу… Ничего, до метро доберемся, а там тепло, не простудитесь.

Они вышли под фонарь. Александр помог ей немного отряхнуться, как-то привести себя в порядок. Своим носовым платком стер ей остатки размазанной по лицу косметики.

— Вы их знаете?

— Нет. Они меня здесь схватили.

Максимчук отошел на шаг назад, окинул взглядом ее фигуру. Кажется, в глаза ничего не бросается. Женщина поежилась под его взглядом. Александр усмехнулся, заметив это, но ничего не сказал.

— Все в порядке. Идемте, я вас до метро проведу. Вам далеко ехать?

— Далеко. И муж дома уже, — проговорила тоскливо.

Максимчуку представилось, как бы он отреагировал, если бы его жена (не дай Бог!) пришла домой без трусов… Получалось, что ничего приятного.

— Все равно мужу придется сказать, что произошло, — рассудительно заметил он. — Вам ведь обязательно завтра же провериться надо у венеролога.

Она всхлипнула. Кажется, ее нервы готовы вот-вот дать волю слезам. Только что она мечтала о том, чтобы все поскорее кончилось. Теперь она начинала понимать, что многое для нее только начинается. Объяснение с мужем. Заявление в милицию, допросы и объяснения. И мучительное ожидание результатов анализов…

— Ну, ничего, не надо плакать, — подбодрил Максимчук. — А то в метро не пустят.

Женщина истерично хохотнула. Со стороны Садового кольца показалась машина ПМГ. Обрадованный Максимчук шагнул к мостовой, махнул рукой. «Жигуленок» притормозил.

— Что случилось? — Полнолицый сержант лениво чуть приспустил стекло.

Максимчук протянул ему свое удостоверение. Тот подобрался, вылез из машины: — Слушаю вас.

— Эту женщину только что изнасиловали. Надо бы ее домой доставить — не тащиться же в таком виде в метро…

Подобная перспектива сержанта не особенно прельщала, это явно проявилось на его лице. Но спорить не посмел.

Александр взглянул, запоминая, по старой привычке на всякий случай, на номер машины и вернулся к женщине. — Садитесь в машину, вас отвезут домой. Она послушно забралась на заднее сиденье.

— Изнасилование оформлять?

Возиться с таким делом сержанту тоже не хотелось.

— А я здесь при чем? — спросил Максимчук. — Если пострадавшая заявит — тогда конечно.

Машина сорвалась с места и исчезла за поворотом. И лишь тогда Александр сообразил, что ничего не узнал о спасенной. Впрочем, наверное, это и к лучшему. Сейчас ее отвезут домой, а там все будет зависеть только от мужа.

Ну и, понятно, от того, не заполучила ли она какую заразу.

Максимчук поспешил к метро. Радужное впечатление от вечера уже растворилось. И теперь вопрос Поспелова его уже не мучал. Чтобы в такие вот моменты оказываться рядом с людьми, которые нуждаются в твоей помощи, и служит он в милиции.

Плохо только, что задержать никого из насильников он не смог. Но их все же четверо было, да еще с ножом. Если бы Максимчук попытался хоть одного взять, остальные так легко не ретировались бы.

Нужно будет завтра же подкинуть информацию о происшедшем дежурному по ГУВД. Даже если женщина не заявит об изнасиловании, а чаще всего бывает именно так, — на этих ребятишек нужно будет обратить внимание.

Москва. Квартира Максимчука.

23.30

— Явился?

Максимчук молча стянул туфли, аккуратно поставил их в угол.

— Ты еще попозжее не мог осчастливить семью своим появлением?

— Извини. Так получилось.

— У тебя всегда так получается, — ворчала Людмила. — Нормальные мужчины или вовремя домой приходят, или деньги нормальные зарабатывают… Вот и ты выбрал бы что-то одно.

— Ну ладно тебе, не сердись.

— Не сердись… Ужинать будешь?

— Желательно бы…

— Максимчук, да ты никак к тому же еще и выпил? — принюхалась жена.

— Причина была.

— У тебя вечно причина найдется. Никогда от рюмки не откажешься.

— Так весь отдел был, — приврал Максимчук. — Не мог же я уйти.

— Конечно, не мог, если наливают, куда уж тебе! Смотри, отправлю спать сюда вот, у двери, на коврике…

— Щетку дашь?

— Какую щетку?

— Ну, чтобы было куда руку положить…

Жена не выдержала, рассмеялась:

— Так и быть, ложись в постель. А то с твоими «такполучаннями» щеток не напасешься. Ладно, пошли питаться. А то уже остыло все, тебя дожидаючись…

В ванной Максимчук с удовольствием сунул под холодную струю воды ноющую правую кисть. Ну и челюсть же у этого громилы… Хорошо хоть не повредил себе суставы.

Умывшись, Александр прошел в кухню. Там аппетитно пахло жареной картошкой. Жена деревянной лопаточкой помешивала ее на сковородке.

— Я завтра еду в командировку, — как можно небрежнее сообщил Александр, протискиваясь к окну, на свое всегдашнее место.

Усевшись, опустил правую руку под стол, чтобы жена не заметила припухлость на суставах. Все же удар получился не очень удачным. Для кулака, во всяком случае…

— Надолго?

— Не знаю точно. Примерно на недельку.

— Командировочные получил? — повернула голову Людмила. — Или опять за свой счет?

— А ты не желаешь предварительно узнать, далеко ли муж отправляется? — Александр ощутил, что в душе шевельнулось раздражение.

Жена это тоже почувствовала.

— Чего ты ерепенишься? Конечно же, интересует. Просто в доме денег ни копейки. Ты умотаешься — и трава не расти. А я здесь должна думать о том, чем детей кормить… Так куда ты едешь?

Александру стало неловко. В самом деле, денег домой приносит с гулькин хрен и еще от жены требует.

— Да так, недалеко. Семинар по обмену опытом работы, — соврал он. — Мы там будем на полном пансионе, так что семейный бюджет не трону.

— Семинары эти ваши… — проворчала жена. — Тоже мне, нашли чем обмениваться, опыт называется, когда всюду каждый день стреляют, грабят и убивают… Но ты хоть позвонить сможешь оттуда?

— Как получится… Постараюсь.

Перед сном Александр зашел в детскую, поцеловать своих, как он говорил, отпрысков. Аленка сонно распахнула огромные мамины глазищи.

— Папка, я тебя так ждала.

— Прости, дочурка. Дел сегодня было много. А у тебя как день прошел?

— Хорошо, папка. А ты мне сегодня опять так и не рассказал…

— А что я тебе должен был рассказать? — Ну, про этого… Как его? Не помню. — Расскажу, расскажу обязательно. — А в самом деле, про кого же это вчера дочка спрашивала? И сам забыл… — Завтра же и расскажу.

— Я тебя люблю, папка, — вновь засыпая, сообщила Аленка и подсунула ладошку под щеку.

Максимчук поцеловал ее и осторожно, стараясь не шуметь, пошел к двери. Он уже выходил из детской, когда вспомнил, что завтра, скорее всего, уезжает. А потому снова не сдержит слово.

Что за день, подумал с досадой, — и Сушеного, и жену, а теперь вот и дочку обманул. Не любил Максимчук никого обманывать. Во всяком случае, без острой на то необходимости.

Людмила уже лежала в постели, глядя по телевизору что-то иностранное.

— Что показывают?

— Сериал. Тебе это неинтересно.

— Опять какое-нибудь «мыло»?

Людмила его саркастическую реплику пропустила без внимания.

— Нам в отдел стажера, молодого совсем парнишку, прислали на усиление, — сообщил, раздеваясь, Александр.

— Находятся же идиоты, которые сейчас в вашу контору идут, — бросила жена, ткнула, отключая телевизор, кнопку на пульте и погасила свет. — Спокойной ночи!

— Спокойной ночи!

— Максимчук, ты уж утром сам соберись в дорогу. Хорошо? Возьми там в холодильнике что-нибудь…

Ничего не ответив, Александр, шаркая задниками шлепанцев, которые называл «ни шагу назад!», потащился в прихожую. Достал свой «командировочный» чемоданчик. Выглядел тот более чем заурядно. Между тем он был оборудован как раз на случай, если приходилось в связи с выполнением задания какое-то время находиться вне дома. Александр сам приладил в чемоданчике второе дно. Под ним в специальных креплениях гнездились различные принадлежности, которые могли пригодиться в сложных ситуациях. Флакон-брызгалка со снотворным, например, или пузырек с жидкостью, имеющей сильный запах спиртного на случай, если появится необходимость пьяного изображать, кусачки, нож, пилка…

Проверив комплектность, поставил чемоданчик на место и тоже пошел спать. Завтрашний день обещал быть напряженным. Жена тихо посапывала, отвернувшись к стене.

12.10.1994 г. СРЕДА. Москва. Управление. Кабинет Струшникова.

8.45

Струшников, увидев входящего в кабинет Александра, удивленно поднял брови.

— Саня, ты что, забыл, чем сегодня занимаешься? Или собираешься прямо в таком виде заявиться в банду?

— А что? Вид как вид. Я каждый день так хожу… Чем же моя внешность именно сегодня не удовлетворяет высокочтимое руководство?

— Но ты же должен… Твой внешний вид должен играть на образ! Коль ты, по легенде, сбежал из «зоны», значит, должен выглядеть соответственно!

— Соответственно чему, Палыч?.. Киношному трафарету, что ли? Давай спокойно разберемся! Ну, приду я к Аргуну небритый и в фуфайке с клеймом на подкладке… Это будет по кино, но не по жизни. Я должен максимально быть самим собой, как можно меньше притворяться. Не играть роль, а быть в образе, что ли… Короче, все по Станиславскому и Немировичу-Данченко. Тогда и вероятность ошибки в поведении будет минимальной. Ну а щетину трехдневную пусть наши южные братья и «звезды» эстрады носят. Я ее терпеть не могу. Поэтому бреюсь обязательно каждое утро. Даже по воскресеньям. Я физиологическое и эстетическое удовольствие получаю от процесса удаления щетины двойным лезвием…

— Ой, Саня, смотри, доиграешься…

— Палыч, шутки в сторону. Вы мне поручили задание. Я собираюсь выполнять его, как сам сочту нужным, играть при этом в ту игру, которую сам замыслил и которая у меня лучше получится. Только тогда можно рассчитывать на успех при таком жестком дефиците времени. Я привык диктовать условия, а не приноравливаться к правилам, которые мне кто-то будет навязывать. Потому предпочитаю классический преферанс «кингу»-обязаловке. Кому-то это может не ндравиться. А по мне — в самый раз.

— Ну ладно, Саня, смотри, тебе и в самом деле виднее. Ты оружие с собой берешь?

— А то как же! Обовьязково, пане добродию!

— Не паясничай! Какое?

— Конечно же, наш «Макаров». Потому что при всем богатстве выбора другой альтернативы нет.

— Свой штатный?

— Ну, естественно. Если я возьму какой-нибудь «Вальтер» или «смит-вессон» — вот это будет подозрительно. А для человека, бежавшего из «зоны», штатное оружие нашей доблестной милиции самое подходящее. Да и согласись, Палыч, «Макаров» у нас в стране сейчас легче всего раздобыть, так что подозрения он ни у кого не вызовет. Кроме того, со своим родным «стволом» я знаком давно, сжился с ним, стреляю из него неплохо… Короче говоря, Палыч, не учи дедушку кашлять! Повторяю: не кто-нибудь, а я лично иду в банду. И мне вовсе не хочется заполучить лишние дырки в своем организме, кроме тех, что предусмотрены природой. А значит, я сам подумаю о том, как себя экипировать. Договорились?

— Постой, Сань, не заводись. Я хотел поговорить с тобой, а не ругаться. Ты вот вчера на меня обиделся. И, поверь, совершенно напрасно. Ты присядь, присядь, поговорим немного на дорожку… Саня, ты в органах, относительно меня, работаешь без году неделя. Поэтому думаешь, что тебе, нам, всей милиции вполне под силу искоренить преступность. Ладно, ты парень неглупый, понимаешь, что нам не дано ее выкорчевать с корнем, вымести поганой метлой. Но все же рассчитываешь, что мы сможем хотя бы значительно снизить ее уровень. Это заблуждение, Саня. От нас зависит не так уж много. Самый мизер от нас зависит, Саня, если быть честными перед самими собой. Самую капельку рост ее притормозить — вот наша сверхзадача. Поймать конкретного преступника нам вполне по силам, освободить заложника — тоже. Но в целом оздоровить криминальную обстановку в обществе — задача для нас непосильная. Потому что криминальная обстановка в стране зависит от экономического положения народа, от политики, проводимой власть и деньги имущими. На моей памяти наша жизнь менялась ох как часто. Ты вчера решил, что я не стал звонить только потому, что побоялся ответственности. Так ведь? Эх, Саня-Саня…

Не ответственности я убоялся. Впрочем, правильнее будет сказать, не только ответственность меня устрашила. В общем, не побоялся я, а так, слегка поостерегся.

Пойми, мне-то уже особенно терять нечего. Выслуга лет у меня имеется. Будет необходимость — на пенсию уйду хоть завтра. Так что беспокоюсь сейчас, в данном случае, я не за себя, а за тебя. Погоди-погоди, не перебивай, ты знаешь, я редко большие речи произношу, так уж потерпи, послушай… Пойми вот какую вещь, Саня. Мы живем сейчас в очень скользком мире. Куда качнется наше общество завтра, в какую сторону покатится — ты не знаешь. И я не знаю. И даже президент со всем своим аналитическим аппаратом не знает. Наверное, даже Господь Бог — и тот это предсказать не возьмется. Ясно только одно — эквилибрист бесконечно долго на проволоке балансировать не сможет. А наша страна сейчас находится в положении эквилибриста на скользкой проволоке, как тот грешник-мусульманин, который пытается в рай пробраться, а его грехи вниз тянут… Мы куда-то качнемся, Саня, очень скоро качнемся. И тут вдруг ты просишь меня пойти на нарушение закона. Ладно, допустим, я это сделаю. Но вот представь себе: завтра власть в стране в очередной раз меняется — кто за это наше с тобой ходатайство будет отвечать? Я, думаешь? Нет, голубчик, отвечать придется тебе, дураку… Я ведь не против того, чтобы все было честно-благородно. Но вот год назад, в октябре 93-го, ты был за кого?.. Стоп-стоп, не нужно, не отвечай, а то еще пошлешь своего начальника куда подальше, это и впрямь твое личное дело… А через год ты будешь голосовать за кого? А через полтора, при выборах президента, если они, конечно, состоятся?.. Не знаешь или отвечать не желаешь?.. Вот и подумай обо всем этом, Саня…

— Палыч, я тебя понимаю. Но ведь мы служим не президенту, не депутатам, а народу…

— Конечно. Ты прав. Слово-то как громко звучит: народ!.. Но объясни мне, дураку, что такое депутаты, что такое народ, что такое президент в нашем шатком обществе. Депутаты в абсолютном своем большинстве заняты решением личных проблем. Народ, как ему и положено, безмолвствует. Ну а президент… Он не вечен на своем посту. В Штатах какой-то социолог выявил закономерность, согласно которой у нас в стране в скором будущем к власти непременно придут «левые». Так что вполне логично допустить, в этом вопросе ты вчера был абсолютно прав, что через какое-то время начнется очередная чистка в наших органах. Гады, воры, взяточники, прохвосты, которые в наших рядах также имеются, как и в любой другой государственной структуре, все они непременно останутся на плаву, будут принципиальными, чистенькими и незапятнанными. Потому что они, тихие, неприметные исполнители, безынициативные пассивные флюгеры, всегда держат правильный курс, никогда не ошибаются, обязательно оказываются в стане победителей… Впрочем, не так. Они всегда будут среди тех, кто легко и охотно мирится с любым руководством и с любым очередным поворотом северных рек. Я позавчера обратил внимание, как ты отошел, когда Сушеного вязали. Ты ведь его взял. Ты! Но браслетку на руках защелкнули другие, когда он уже безопасен был. Не так? То-то же! Но ведь убирать из органов кого-то надо будет, в жертву очередной перестройке приносить. Тут-то и вспомнят тебя: не о том, как ты убийцу брал, а то, что убийцу пытался из-под «вышки» вытащить… Ведь это уже было у нас в стране, Саня. Было, и не раз. И еще будет, поверь моим сединам!

— Если так рассуждать, вообще из органов надо уходить, — угрюмо обронил Александр.

— Зачем же? Я этого не говорил, — покачал головой Струшников. — Я уйду, ты уйдешь, Олег уйдет… Останутся только Семеновы…

— Да хрен с ним, с Семеновым, тоже мне, центропуп нашелся, третий день только про него и слышу… — вспылил Максимчук. — Но где же выход?

— Подставляться не надо, Саня, — грустно ответил Струшников. — Неведомо, повторяю тебе, кто завтра к власти придет. Мы с тобой вне политики, мы занимаемся чистой уголовщиной. Вот и давай ею заниматься! Это необходимо при любой власти. Но на прокурора давить — уволь, брат. Тем более за убийцу заступаться.

Максимчук сидел, бессильно уронив руки на колени.

— Палыч, пойми…

— Да все я понимаю! Понимаю не хуже тебя. Раньше, в наши времена, можно было позвонить прокурору, объяснить секретарю обкома… Они бы поняли. По-человечески. Тогда за подобные соглашения, если они шли на пользу делу, не было особой нужды опасаться. А сейчас предполагается, что ты с этого своего подзащитного чего-нибудь поимел. Поэтому нужно искать другие аргументы!

— Барашка в бумажке нужно поднести, что ли?

— Я этого не говорил! И вообще, Саня, ты что-то все не туда разговор переводишь. Не нужно лезть в бутылку! Зачем ты все норовишь нарваться на конфликт с теми, кто к тебе хорошо относится?

Максимчук встал.

— Потому что верю: вы меня поймете. Палыч, я тебя очень уважаю. Я тебе благодарен за откровенность. Но я тебя прошу: пожалуйста, попробуй за Сухостоева похлопотать через свои личные связи. Ведь есть же они у тебя! Ты знаешь, я для себя никогда ничего у тебя не просил. А сейчас прошу за убийцу. Пойми же, я ему слово дал!

— Ладно, Саня, порешим мы с тобой так: если ты освободишь парня, я в докладе генералу обязательно сошлюсь на помощь этого твоего подзащитного. Если не сумеешь — не обессудь. Тогда уже не за него, а за тебя придется вступаться. Ну а теперь — вперед. И так уже времени много потеряли. Удачи тебе! Ни пуха ни пера!

— К черту!..

Москва. Управление — квартира Максимчука.

10.00

В своей работе Александр всегда больше полагался на экспромт, чем на заблаговременно разработанные планы. Профессию сыщика он считал самой творческой среди всех остальных. Куда до него писателю с его кипением страстей, придуманных за утренней чашкой кофе, или журналисту с творчеством, подогреваемым мыслью о гонораре!

У оперативника все иначе. Тут все по-настоящему, без дураков. Тут на придумывание самого неожиданного сюжетного хода отводятся секунды, а то и доли секунд! Его работа полна неожиданностей, как сама жизнь.

Поэтому Александр никогда заранее досконально не разрабатывал план действий при подготовке очередной операции, намечал лишь общую, так сказать, канву действий, направленных на достижение определенной цели, не пытался спрогнозировать свое поведение в той или иной ситуации. Все равно всего не предусмотришь, рассуждал Максимчук. Когда придет пора действовать, необходимо полагаться лишь на собственную сметку, на реакцию, на интуицию, наконец, а не пункты инструкций вспоминать… Сколько ему доставалось от руководства за эту самодеятельность! Но Максимчук стоял на своем. Натуру не переделаешь, отвечал он начальникам и сослуживцам. Потому, будучи общительным человеком и хорошим товарищем, в работе предпочитал задания самостоятельные, индивидуальные. До сих пор его метода не подводила. Правда, надо добавить, что у него и заданий подобных не было. В роли нелегала, к тому же не в собственном городе, который знаешь как свои пять пальцев, а в республике, которая хочет отколоться, Александру работать не доводилось.

Надо сказать, все в этой ситуации складывалось не по правилам. Офицер московской милиции, к тому же регионального Управления, без необходимого опыта и знания специфики условий на Северном Кавказе, не должен бы лететь для выполнения задания в далекий Грозный. Но бывают обстоятельства, когда все складывается не по правилам. Решающим фактором в принятии подобного рискованного решения стала информация о том, что кто-то из банды Галаева имеет возможность отправлять специальные грузы через военную авиабазу. Значит, в каком-то из «силовых» ведомств у бандитов имеется человек, занимающий достаточно высокий пост. Это обстоятельство заставляло максимально ограничить число лиц, посвященных в операцию. Ведь никто не знал, к какой именно структуре принадлежит тот таинственный влиятельный «клиент». Даже на Лубянке об операции были осведомлены считанные люди.

Поджимали и сроки. Времени на все про все получалось всего-то четыре неполных дня. На согласование, на увязку Межведомственных вопросов, при соблюдении необходимого режима секретности, уйдет больше. Кроме того, сама ситуация в Грозном осложнялась не по дням, а по часам. Оппозиция, стоявшая на пророссийских позициях, перешла к активным действиям, использовала против войск Дудаева даже вертолеты и танки…

Дальнейшее промедление было недопустимо. Потому и пришлось заняться Александру делом, которым до того заниматься не приходилось. Хотя и понимал он, что кто-то здорово рисковал, решившись взять на себя ответственность за операцию, которую должен был проводить не слишком сведущий в организации подобных акций человек.

Впрочем, надо сказать, в последнее время многим подразделениям милиции, да и не только милиции, всем «силовым» структурам России приходилось на ходу осваивать несвойственные им ранее функции…

Максимчук вышел из здания Управления, миновал тесный дворик и низенькую декоративную ограду, оказался на мостовой. Место для Управления было выбрано не слишком удачно. Возле здания явно недоставало площади для парковки машин. В результате многочисленные автомобили теснились в два ряда на тротуаре и проезжей части, напрочь закупоривая проход, так что пешеходам приходилось протискиваться меж разноцветных бортов. Это было бы еще полбеды, но по оси неширокой улицы проходила трамвайная ветка, и для проезжающих машин места оставалось совсем немного.

Александр проскочил перед самым бампером свирепо загудевшей иномарки и успел впрыгнуть в отправляющийся трамвай. До «Шаболовской» тут всего одна остановочка, но, как говорится, лучше плохо ехать, чем хорошо идти… Особенно под моросившим с утра противным осенним дождем.

Накануне вечером погода была куда лучше… Александр вдруг вспомнил, что забыл доложить о вчерашнем приключении. Но возвращаться не стал. Не тот повод.

Максимчук уже полностью переключился мыслями на предстоящее задание. Генерал вчера предложил действовать следующим образом. По его мнению, Александру следовало для начала появиться здесь, в Москве, у Шапти Галаева, под видом бежавшего из лагеря зека. У Аргуна, так сказать, легализоваться в местном преступном мире, изложив легенду, которую в общих чертах тогда же и набросали. Затем постараться получить у Аргуна связи в Чечне, обосновав это необходимостью срочно скрыться из России и желанием подзаработать в качестве наемника. Для этого узнать у Галаева, к кому в Грозном можно при необходимости обратиться. И лишь затем отправляться в Чечню…

Дверь с дребезжанием отъехала в сторону.

Максимчук быстро пробежал через просторную площадь и вошел в вестибюль станции метро. Прошел, взмахнув «корочкой», и легко побежал по ступеням эскалатора. Успел вскочить в вагон. Двери тут же захлопнулись. Повезло.

«Зачем усложнять конструкцию? — размышлял Александр, прижавшись спиной к двери. — Что полезного для проведения операции даст ему визит к местному мафиози? Дополнительную информацию? О похищенном мальчишке Аргун, естественно, даже не упомянет. Можно, конечно, надеяться, что он даст грозненский адрес именно тех людей, у которых содержится Губерман. А если нет? Тогда в столице Чечни все равно придется начинать все с нуля. О какой еще дополнительной информации может идти речь? Все, наверное. Далее. Столь ли необходимы для работы в Чечне мафиозные связи, которые может предоставить Галаев? Тоже сомнительно… Слов нет, появиться в Грозном с рекомендацией от самого Галаева было бы прекрасно. Но вряд ли Аргун, этот тертый калач криминального мира, без дополнительной проверки одарит его «ксивой», «капустой» и связями. К тому же, ежу понятно, выведет он не на первых лиц, а на подмастерий. И придется время терять на то, чтобы объяснить им, почему ты желаешь несколько деньков позаниматься своими личными делами. Вот и получается, — сделал вывод для себя Максимчук, — что на этот визит с сомнительным эффектом может уйти неоправданно много драгоценного времени, столь необходимого для освобождения Губермана-младшего. Так стоит ли тогда огород городить? Не правильнее ли сразу рвануть в Грозный?»

Правда, имелся в таком варианте и большой минус. Появившись в Грозном без единой настоящей связи, без единого знакомства, без подлинной рекомендации к криминальным «авторитетам», Максимчук вполне мог потерять то же самое, столь драгоценное, время. Ведь выходы все равно придется искать! Неведомо еще, в самом ли деле так надежна и сильна та единственная связь, которую скрепя сердце дали ребята с Лубянки. Кроме того, если он совершит там какой-нибудь неверный ход, что, сознавал Александр, вполне возможно, даже слово замолвить за него будет некому.

И все же после некоторых колебаний оперативник решил визит к Аргуну из плана изъять. Максимчук находился сейчас в «свободном полете», а потому считал себя в полном праве вносить изменения, которые признает необходимыми.

Война войной, а обед по распорядку. Памятуя об этой старой, как мир, солдатской мудрости, Максимчук решил заскочить домой. Подкрепиться на дорожку, сделать несколько необходимых звонков, забрать заранее собранный чемоданчик. А там — пора в путь-дорогу, дальнюю, дальнюю…

Едва Александр вышел из лифта, как сразу же услышал сквозь двери своей квартиры знакомый шум. Дело привычное, не удивился Максимчук, вставляя в замочную скважину ключ, — опять, наверное, подружки собрались.

Так оно и оказалось. Из кухни густо стлалась смрадная смесь запахов чего-то подгоревшего, алкоголя и табачного дыма, гремела музыка, которую старались перекричать возбужденные спиртным голоса.

Александр, не разуваясь, прошел по коридору, заглянул в кухню сквозь стекло в двери. Сразу бросились в глаза стоявшие на загроможденном столе бутылки коньяка, ликера, шампанского, пепси… Между ними виднелись раскрытая коробка конфет, блюдо с пирожными, нарезанный лимон на тарелочке, бананы… Там же дымилась пепельница со множеством окурков… Короче, гуляли.

Максимчук очень не любил, когда женщины курят. Даже посторонние. И когда жена начала «посасывать» сигареты, чтобы не отставать от своих подружек, Александр пару раз крупно поскандалил с ней по этому поводу. Людмила сделала вид, что прекратила баловаться. Но Александр частенько чувствовал от нее запах табака, несколько раз случайно обнаруживал у нее сигареты. Всякий раз она отговаривались, что, мол, кто-то рядом курил, и дым прокоптил ее волосы и одежду, что это какая-то подруга пачку забыла… Но вот теперь, не ожидая его несвоевременного возвращения, жена сидела, небрежно стряхивая пепел в неопрятную груду окурков.

Всего на кухне их было четверо — жена, соседка, у которой муж находился в командировке, и двое мужчин. Одного из них Максимчук немного знал, он уже появлялся несколько раз у них в доме. Это какой-то старый знакомый жены, еще с детства, едва ли не в садик вместе ходили и на соседних горшках сидели. Второй гость был незнакомым.

Александру стало вдруг до боли обидно.

Вот сейчас он должен ехать черт-те в какие дали, чтобы помочь чужой семье. А в своей в это время что происходит? Об опасности, о возможности погибнуть или получить ранение обычно он особенно не задумывался. Но сейчас вдруг так кольнуло… Ведь и в самом деле, так ли не прав этот самый молокосос, когда спросил, а ради чего ты так поступаешь, капитан Максимчук? Каково сейчас тебе туда ехать, если за спиной остается такое вот застолье?

Может быть, все-таки правы те офицеры, кто говорит, что не нужно жалеть жен, скрывая от них опасности, которые грозят мужьям?

Максимчук хотел было незаметно пройти в свою комнату, не привлекая к своей персоне ничьего внимания. Но соседка заметила его, толкнула Людмилу, тревожно указала глазами. Взгляд этот заметили мужчины. На мгновение все за столом умолкли. Лишь в динамиках магнитофона продолжал бесноваться ритмичный рев.

— Максимчук! — подскочила с табуретки жена и распахнула дверь. — Как ты вовремя!..

— Не суетись, — хмуро буркнул Александр. — Я и сам вижу, как вовремя… Можешь не переживать, я ненадолго. Так что вашему застолью не помешаю.

Еще раз окинув тяжелым взглядом компанию и стол, он аккуратно прикрыл за собой дверь и прошел, по-прежнему не разуваясь, в большую комнату. Плюхнулся на диван. Подтянул к себе телефон, раскрыл блокнот.

Вошла жена.

— Ты что это себе позволяешь? — грозно надвинулась она на него. — Как ты себя ведешь? Как с людьми разговариваешь? Это тебе не полицейский околоток, где можешь хамить как вздумается! Это квартира…

— Что, подзарядка потребовалась? — бесцеремонно оборвал ее Максимчук.

Они как-то прочитали книжонку про людей — энергетических «доноров» и «вампиров». Одна из примет «вампиризма» в том и заключается, что время от времени такой человек, даже бессознательно, провоцирует скандалы, чтобы «подзарядиться» от другого. Людмила была чистейшей воды «вампиром», с чем и сама соглашалась.

Александр начал набирать номер справочной Аэрофлота. Людмила замолчала, какое-то время глядя на мужа, который демонстративно не обращал на нее внимания.

Справочная, как назло, была занята. Чертыхнувшись, Максимчук начал набирать номер снова.

— Саня… — Жена нажала рычаг телефона и присела рядом на диван. Заговорила, искательно стараясь заглянуть ему в глаза. — Понимаешь, Юлька зашла…

— С твоим воздыхателем Садиковым? Или тот уже у тебя сидел? — съязвил Александр.

— При чем тут с воздыхателем? Ну позвонил Толик, спросил, можно ли приехать, поболтать…

— С другом? И чтобы подружку для друга организовать?

— Да нет, этот с Юлькой пришел…

— Вот-вот, не успел я уехать, а ты квартиру в притон превращаешь… У этой шаболды муж в командировке, у тебя тоже… Хорошо сидим!

— Ну а как я должна была поступить? Что я ему могла ответить? Чтобы он не приезжал?

— Ты могла бы ему ответить, что у тебя муж в командировке и чтобы он приезжал, когда муж вернется.

— Чтобы Толик подумал, что я у мужа под каблуком?! — воскликнула Людмила.

— Нет, чтобы Толик подумал, что ты к мужу хорошо относишься и дорожишь его именем… Все, иди к гостям, я действительно заскочил ненадолго. Пару раз звякну — и больше не буду смущать вашу тепленькую компанию.

Людмила попыталась прижаться к нему, но Максимчук ее брезгливо отстранил:

— От тебя сигаретами воняет.

Она возмущенно вскочила: — Слова выбирай! Да у меня все подруги курят! Не могу же я быть белой вороной среди них тебе в угоду!

— Мне в угоду? Да Боже упаси! Тебе ведь мнение подружек дороже, чем мое!.. Я сказал же: иди! У меня совершенно нет времени.

Александр снова поднял телефонную трубку. И снова жена утопила рычаг.

— Саня, а почему ты с оружием? — Людмила спросила уже без агрессии, удивленно, с чуть слышимой тревожной ноткой в голосе.

Максимчук даже удивился такому резкому переходу.

— Черт, опять ремень вылез… — с досадой поддернул он куртку.

Поднявшаяся было Людмила опять присела на диван. Смотрела настороженно.

— Саня, а все-таки куда ты едешь?

— Я же сказал: на семинар.

Александр и сам чувствовал, насколько неубедительно это звучит.

— С оружием?

— Ну и что? Сейчас так положено. Мы будем там огневую подготовку сдавать… Да в конце концов, уйди, дай мне позвонить!

Жена обиженно поджала губы. И вышла, демонстративно прихлопнув дверь.

Москва. Квартира Максимчука.

12.00

Обида обидой, а дело нужно было делать.

Опять попытался дозвониться до справочной Аэрофлота. Но там, как всегда, было занято. Тогда набрал номер, по которому может получить необходимые справки сотрудник МВД. Там тоже шли короткие гудки.

Полистав телефонный блокнот, Александр наткнулся на номер, которым не пользовался еще ни разу — диспетчерской подмосковного военного аэропорта в Чкаловском. «Чем черт не шутит? — подумал он. — Вдруг у них там что-нибудь есть в ту сторону?» И вновь начал тыкать в кнопки аппарата.

— Диспетчерская.

— Стас, это ты? — наудачу назвал Александр имя своего приятеля.

Расчет был прост — даже если это не Стас, собеседник станет разговаривать более приветливо, чем неведомо с кем. Всем известно, что диспетчеры везде и всюду не отличаются вежливостью и благожелательностью. Александру повезло.

— Я. А с кем я разговариваю?

— Саша Максимчук. Помнишь такого? Милиционер, который тогда стихи читал по пьяной лавочке…

— А-а, Саня! Я ж тебя вспоминал потом незлым тихим словом, а телефон твой потерял. У нас как-то компашка толковая собралась, только такого вот Карлсона с пропеллером в заднице, как ты, не нашлось. Хорошо, что ты позвонил. Так что первым делом диктуй свой номер. А потом уже будем решать твои проблемы.

Александр быстро продиктовал телефон. И сразу перешел к делу.

— Стас, мне нужно срочно вылететь в Грозный. Я понимаю, что у вас в ту сторону, скорее всего, редко «борта» ходят, но вдруг…

— Ты прав, в сам Грозный мы сейчас не летаем…

— Ну тогда в тот угол куда-нибудь. Владикавказ, Элиста, Махачкала…

— Саня, имей терпение, не перебивай. Я тебя отправлю в Моздок.

— Как ты сказал? Моздок? Первый раз слышу. А кто это такой и с чем его едят?

— Моздок — это небольшой городок и крупная военная авиабаза в Северной Осетии. Километров сто от Грозного… Боюсь, скоро это название станет слишком широко известным… А там до Грозного можно будет добраться поездом или автобусом, уж не знаю чем удобнее… Ну, я думаю, там ты уже сможешь доехать.

— Отлично. Когда ты меня сможешь отправить?

— Тебе просто феноменально повезло. Если успеешь, подъезжай к шестнадцати часам. Если Жучка не сдохнет, «борт» будет. Фамилию свою напомни, я тебя в полетный лист включу, а ты документы проездные потом подвезешь…

— Никаких документов, Стас. Никуда меня не включай, никуда не записывай. Когда я к тебе подъеду, мы все вопросы решим…

— Знаешь, Саня, подъехать ты, конечно, можешь и без документов… Но имей в виду: я тебя имею право посадить в самолет только по требованию или за наличный расчет.

— Решим, Стас, не волнуйся, все вопросы решим. Жди, я уже выезжаю.

Что-то привлекло его внимание. Александр поднял голову. На пороге застыла жена. В руках она держала поднос, на котором стояла большая рюмка коньяка, стакан пепси и лежал очищенный банан на тарелочке. Людмила смотрела на мужа во все глаза. Поднос начал опасно дрожать.

Максимчук подскочил, подхватил расписанный жестяной диск, аккуратно поставил на журнальный столик.

— Тебя что же, не учили в детстве, что подслушивать нехорошо? — смущенно проговорил он.

— Ты куда летишь, я тебя спрашиваю? Что значит «никаких документов»? Почему ты сам договариваешься? Почему Владикавказ? Кто такой Моздок?.. Ты можешь мне ответить четко и внятно, что вообще происходит?

— Послушай, Людмила, не надо задавать мне никаких вопросов. Хорошо? Тебе это знать не положено. Еду в командировку дней на пять. Максимум на неделю. Все! Буду возвращаться, обязательно сообщу заранее, чтобы гостей не оказалось…

Сказал Александр и осекся. Увидел, как у жены задрожали губы. Сейчас еще только слезных проводов или истерик не хватает…

— Все, достаточно! — грубовато буркнул он. — Нечего всемирный потоп разводить. Косметика побежит, а тебе еще гостей ублажать. Иди!

— Саня, а это не опасно, куда ты летишь?

Александр и сам не отказался бы это знать. Но ответил уверенно:

— Какая опасность? Что ты выдумываешь? Глупостей не болтай. Обыкновенная командировка.

— А Владикавказ — это не Чечня? Это не там стреляют и воюют?

— Успокойся, говорю тебе! Владикавказ находится очень далеко от Чечни. — И приврал еще для убедительности: — Что значит географии не знать, там же хребет между ними целый тянется. Воевать я не собираюсь, да и не входит это в мои функции. Все?

— Саня, ты уж там поосторожнее…

Стараясь сдержать нарастающее раздражение, Александр отрубил:

— Как получится.

И опять потянулся к телефону. Уже было набрал номер, когда жена ткнулась лицом ему в спину:

— Ну прости меня, дуру!.. Как-то все получилось… Ты там, главное, ничего плохого не думай, хорошо? Мы тебя ждать будем…

— Самопалов на проводе, — раздалось в трубке.

— Олег, это я, — прикрывая трубку ладонью, чтобы на том конце провода не были слышны причитания, заговорил Максимчук. — Передай Палычу, что я выезжаю в Чкаловский и прямо сейчас же вылетаю на место. Уже договорился. На южную речку решил не заходить.

— Повтори, не понял насчет речки.

— Я сегодня должен был посетить южную речку. Ты же помнишь, кого я должен был навестить.

— Все, уловил. Что еще?

— Пока все. Я выезжаю.

— Счастливо, Саня. До встречи, дружище!

— До встречи!

Александр положил трубку. Хорошо, что Олег Самопалов парень понятливый, сообразил, что слова про южную речку намекают на то, что к мафиози по кличке «Аргун» он решил не заходить.

Можно было выезжать.

Старший оперуполномоченный по особо важным делам капитан милиции Александр Максимчук вышел в прихожую и взял приготовленный чемоданчик. Рачительно открыл входную дверь.

Из кухни по-прежнему неслась музыка и слышались громкие голоса. В комнате плакала жена. Под мышкой отягивал плечо пистолет. Дети в школе, он их обоих поцеловал утром, когда уходили, еще спящих.

Впереди был Грозный. Впереди была операция по освобождению заложника. Впереди была неизвестность.

Борт самолета «Ил-76» ЛТД. Маршрут Чкаловский — Моздок.

16.30

Александру до сих пор доводилось летать только на гражданских самолетах. А на такой махине, как транспортно-десантный «Ил-76», он вообще оказался впервые. А потому теперь с нескрываемым интересом оглядывал огромный салон.

По всему обширному цилиндру корпуса самолета изнутри, на стенках и потолке, виднелось все то, что в пассажирских лайнерах укрыто под мягкой пористой декоративной облицовкой. Пронумерованные ребра шпангоутов. Ветвистые переплетения толстых плетей кабелей, шлангов и трубопроводов. Двутавровые направляющие и тали под потолком для сталкивания техники… Вдоль стен тянутся длинные ряды откидных «сидушек». А вдоль оси фюзеляжа по центру громоздится решетчатая конструкция, поверх которой, на втором ярусе, располагаются металлические лавки. «Сотни три десантников, пожалуй, разместятся», — прикинул Максимчук.

На передней стенке виднелся пульт одного из членов экипажа. Там поблескивали стеклами и покачивали стрелками многочисленные приборы, перемигивались сигнальные лампочки, стройными рядами вытянулись шеренги тумблерог. Сидевший возле пульта во время взлета авиатор, едва самолет поднабрал высоту ушел в кабину пилотов, закрыв свое хозяйство поднимающимся на шарнирах столиком и громко всех предупредив:

— Никому ничего на пульте не трогать. Смотрите тут у меня!

А предупреждать было кого. Салон был битком набит военными. Все в камуфляже, полностью экипированные, с оружием, многие в бронежилетах…

«Куда это их, интересно, перевозят?» — недоумевал Александр. Потом сообразил, что на Северном Кавказе, очевидно, готовятся учения. А может, на границе с соседями напряженность… Время нынче неспокойное. Вчерашние братские народы сегодня напоминают перессорившихся соседей по коммунальной квартире, занявшихся дележом имущества. Да и в Чечне черт знает что творится… Официальные сообщения оттуда какие-то непонятные приходят. То отряды вооруженной оппозиции, которая стоит на пророссийских позициях, неведомо кем вооруженные, наступают на Грозный, почти берут его, но потом по непонятным причинам вдруг откатываются. Дудаевцы с оппозиционерами то воевать начинают по-настоящему, а потом вдруг прекращают. Наши политики и журналисты как будто сами не знают, кого в этой кутерьме поддерживать…

Нельзя сказать, что Александр очень уж интересовался политикой. Он считал, что его дело уголовников ловить, а не в партийном пасьянсе разбираться. Но не интересоваться политикой вовсе в наше время попросту невозможно… Так что в отношении Чечни у Максимчука тоже сложилось свое личное мнение. Только Александр не особенно стремился его афишировать. Он был твердо убежден — Россия пытается уподобиться тому слону, который лично решил провести ревизию в посудной лавке.

…Среди камуфлированного воинства человек в цивильном платье всегда чувствует себя неловко. В самолете людей не в униформе было всего несколько. Потому они непроизвольно постарались расположиться в салоне вместе. Так Александр оказался рядом с девушкой лет двадцати трех — двадцати пяти. Поначалу он и внимания на нее особого не обратил — сидишь, мол, рядом, ну и сиди. А сам размышлял все о том же, о предстоящих действиях в Грозном.

— Ну и вояки, — услышал он вдруг сказанные вполголоса слова.

Скосив глаза, Максимчук проследил за взглядом девушки. В руках одного из офицеров была бутылка. Он расплескал водку в несколько пластмассовых стаканчиков, подставленных ему соседями.

— Ну и что? — усмехнулся Александр. — Употребляют мужики. Что вы в этом видите такого уж зазорного?

В трюме самолета было довольно шумно от ревущих за бортом турбин двигателей. Доносился даже свист рассекаемого крыльями воздуха. В гражданских самолетах летать куда комфортнее.

Потому Александр говорил громко, напрягая голос. Девушка расценила это как резкий ответ на свои слова. Она с насмешкой взглянула на него:

— А вы что же, тоже из этих?..

— Нет, я из других. Просто я за справедливость. Я не понимаю, чего такого уж кошмарного в том, что мужчины, отправляясь в командировку, выпьют по глоточку горячительного… Можно подумать, что женщины, проводив мужей в командировку, пьют только чай и минеральную воду… — добавил Александр, вспомнив домашнюю сцену.

— Не только, — согласилась девушка. И добавила с подчеркнутым презрением в голосе: — Просто я вообще не люблю это вооруженное быдло.

Разговор становился интересным. Александр повернулся к ней, насколько ему позволила груда огромных тюков, наваленных в проходе.

— Любопытное заявление… И за что же они у вас в такой немилости?

— За все. За то, что они вообще существуют, эти откормленные недалекие дармоеды.

Александр рассмеялся:

— Наверное, кто-нибудь из военных вас когда-то обманул как женщину.

Она окатила его ледяным взглядом:

— Да я на пушечный выстрел не подпущу к себе ни одного из них. И потом, если бы ваше предположение имело под собой почву, я бы не стала об этом распространяться первому встречному.

Александр ей не поверил. Отметил про себя, что, скорее всего, в ее прошлом был какой-то неудачный роман с неким лейтенантом. Но тему развивать не стал. Ему было любопытнее другое.

— Простите, девушка…

— Валентина.

— Простите, Валентина, могу я поинтересоваться, кем вы работаете?

— Конечно, можете. Мне своей профессии нечего стыдиться. Я свободная журналистка. Работаю на ряд демократических изданий, в том числе и на зарубежные.

Она произнесла это подчеркнуто небрежно. Вот, мол, я какая, не тебе чета.

— Понятно, — так же небрежно кивнул Максимчук, не доставив ей удовольствия насладиться его восхищением. — Везет мне что-то последнее время на вашего брата, — добавил он, вспомнив прерванное интервью с корреспондентом «Красной звезды».

— Что вы сказали?

— Да нет, это я так, про свое… — Он понимал, девушка ожидает, что он начнет заступаться за выпивающих офицеров и за армию в целом. А потому заговорил совсем о другом: — Значит, коль вы являетесь представительницей свободно-демократической прессы, вы тоже повинны во всей вакханалии, что сейчас вокруг нас творится.

Такого поворота беседы Валентина от него явно не ожидала.

— В какой вакханалии я повинна? Где творится? Что вы имеете в виду?

— Как это в какой? Да во всем этом бардаке, что в стране происходит. Большевики за первые пять лет после окончания гражданской войны восстановили и накормили страну после жесточайшей разрухи и нашествия «двунадесяти языков». А вы за те же пять лет сумели развалить одну из величайших держав мира, сведя ее сразу на уровень «банановой республики» третьего сорта. Что, не так разве?

Журналистка, ошарашенная его напором, растерянно глядела на любезно улыбающегося Александра. Но и сдаваться не собиралась. Решила ответить. Да вот только аргумент нашла слишком затрепанный:

— Да, большевики страну накормили. А потом был тридцать второй год. Когда люди друг друга ели…

— Да, голод был. С этим никто не спорит. Но ведь и экономическая изоляция была, и небывалая засуха, и саботаж, и преступность… Валюша, не нужно говорить лозунгами, мы в них все поднаторели.

Я сейчас вам расскажу про индустриализацию, советские тракторы и танки, про самолетостроение и освоение Арктики… А вы мне про культ личности, кукурузу и сверхмилитаризацию экономики… Ничто и никогда, нигде и ни при каких обстоятельствах не бывает однозначно хорошо или однозначно плохо…

— Значит, и нынешние перемены тоже не так уж плохи? — победно улыбнулась она.

— Конечно. Обратного никто и не утверждает. Когда сейчас я еду в поезде, а на каждом полустанке прямо к вагону бабульки выносят и уговаривают купить водку, пиво, яблоки и вареную картошку — спорить не стану: это, бесспорно, великое завоевание демократии.

— И это все достижения, которые вы видите?! — задохнулась от возмущения Валентина. — А свобода слова? А возможность выбирать на руководящие посты достойного представителя из нескольких кандидатов? А возможность свободного выезда за границу? А возможность для самовыражения представителей творческих профессий? Вы все это сбрасываете со счетов?..

— Хорошо-хорошо, признаю за вами еще несколько достижений. В частности, право на расстрел неудобного парламента. А также параллельно — разгул преступности, коррумпированность государственного аппарата, всеобщее обнищание народа, падение культуры и нравов, порнография и проституция… Продолжать или как?

— Все это было и при коммунистах.

— Было. Но не все. И не с таким размахом. И не так бесстыдно-демонстративно. И при абсолютных гарантиях достаточного уровня жизни народа… Впрочем, я думаю, на этом можно остановиться, потому что это разговор бесконечный. Знаете, мне очень понравилась одна восточная притча. Пришли к султану двое мужчин и просят их рассудить. Один рассказал суть спора. Султан говорит: ты прав. Второй рассказал. Султан говорит: и ты прав. Визирь ему подсказывает: не может такого быть, чтобы они оба были правы. Султан обернулся к нему и говорит: и ты прав. Понимаете? Ни на что, абсолютно ни на что на белом свете нет и быть не может одного, единственно верного взгляда… Надеюсь, вы согласны со мной?.. Ну тогда есть предложение прекратить спор на политические темы. Согласны? Меня, должен признаться, сейчас куда больше интересует, почему вы так плохо отзываетесь о военных?

— А почему вас это так беспокоит? Вы же сказали, что к ним отношения не имеете.

— Ну, прямого действительно не имею, — схитрил Максимчук. — Но это не значит, что я должен относиться к военным так же, как и вы. Просто мне немало доводилось общаться с ними. И у меня мнение об офицерах сложилось несколько отличное от вашего. К слову, как правило, женщины к военным относятся неплохо.

— Дуры только, — резко бросила Валентина. — Гоняются за погонами золотыми да за длинным рублем, а потом плачутся, что молодость проходит в гарнизонах.

— Резка вы на оценки, Валюша. Для нашей самой демократичной прессы это не характерно… Сами офицеры дебилы, жены их дуры… Может, вы все-таки допускаете, что не все так патологично?

— Скажите, ну а вы-то кто такой, что так о военщине печетесь?

— Меня зовут Александр. Ну а профессия у меня тоже в значительной степени вольная и творческая. Мне военные, в общем-то, до лампочки. Просто я, как уже говорил, стараюсь быть справедливым. А вы сейчас несправедливы, когда произносите слово «все». Вы же обидитесь, если я скажу, что все журналисты — проститутки, а женщины-журналистки — проститутки вдвойне?

— Вам сейчас надо бы съездить по морде, — с чувством сказала Валентина.

— Вот видите, вы уже обиделись! А скажите сейчас вон тому симпатичному лейтенанту, что сидит напротив нас, что он идиот, женатый на идиотке, и что дети у них под стать им обоим… Как вы думаете, как он на эти ваши слова отреагирует? Тоже обидится и пожелает дать вам по, миль пардон, морде лица. Не так? Впрочем, вы при этом вправе рассчитывать, что он не сможет ударить женщину. Так ведь? Значит, вы все же допускаете, что даже в нынешних офицерах есть хоть какое-то представление о чести?..

— Ну ладно. Я могу взять слова обратно. Но останусь при своем мнении.

— Это право каждого человека.

Кто-то из военных включил магнитофон, и, перекрывая гул двигателей, в салоне поплыли плавные аккорды Аннио Марриконе. Одни пассажиры спали, неудобно привалившись к соседу, другие разговаривали, кто-то жевал, выуживая ножом из консервной банки волокна тушенки и накладывая их на ломти хлеба… Откуда-то тянуло сигаретным дымом.

…Шел октябрь 94-го. Тогда еще очень немногие знали, с какой целью на Северном Кавказе у границ Чечни концентрируются войска.

Борт самолета «Ил-76» ЛТД.

17.30

— Знаете, Валюша, у меня в свое время был знакомый, — примирительно заговорил Максимчук с нахохлившейся журналисткой. Он не любил, когда на него обижались без серьезных на то оснований. Впрочем, когда были основания, тоже не любил… — Он офицер, запомните его фамилию, на мой взгляд, у него есть все шансы обрести известность неплохого поэта. Зовут его Андрей Матях. Андрей написал несколько очень неплохих, во всяком случае, на мой взгляд, стихов. Уж не стану судить об их художественных достоинствах, тут я профан, но мысли, чувства у него переданы прекрасно. Так вот, вспомнил я его сейчас в связи с одним его стихотворением. В нем он пишет о том, что большинство людей в жизни просто стараются играть свои роли, надевая при необходимости те или иные маски.

…Как в недоброй старой сказке -

Лица-маски,

Лица-маски…

Маски грусти запредельной,

Маски скорби неподдельной,

Маски теплого участья,

Маски искреннего счастья,

Маски легкого презренья,

Злобного остервененья,

Маски лжи и благородства,

Маски прелести, уродства.

Кружатся в нелепой пляске

Лица-маски,

Лица-маски…

Маски в кожу нам впились,

Маски с лицами срослись.

Ну а заканчивает он свое стихотворение просто:

…В масках жизнь совсем проста.

Но под ними пустота!

Вот и скажите мне, милая Валентина, мог ли написать эти строки такой ограниченный субъект, каким вы представляете военных?

— Я вполне допускаю, что среди них есть интересные люди. Но не так уж их много.

— А среди знакомых вам гражданских людей? Среди них много по-настоящему интеллектуально развитых ребят?

— Ну-у… Есть, конечно.

— Вот и получается, что и среди военных, и среди гражданских есть интересные люди. Ну а о том, в каких они сконцентрировались пропорциях, спорить можно вечно. На том предлагаю и остановиться. Согласны? Вот и отлично. Вы летите в командировку?

— Да, в командировку. В Чечне сами знаете, что творится…

— Знаю… Тут сам черт ногу сломит… А что же у вас, в ряде изданий, в том числе и зарубежных, мужчин для такой поездки не нашлось?

— Я сама напросилась. Что тут такого?

Александр покачал головой:

— Девчонка и есть девчонка… Там же война? А у войны, как известно, не женское лицо… И не детское. — усмехнулся он.

— Так я же не на войну… Да, оппозиция, поддерживаемая определенными кругами в российском руководстве, пытается лишить власти законного президента…

— Стоп! Мы уже договорились не устраивать политических дискуссий. Потому что, хотя президент и законный, власть он культивирует в республике явно незаконную… Так что вас в Грозном интересует?

— Многое… — Валентина на мгновение призадумалась, подбирая вопрос. — Ну вот, например: за какие средства сначала Дудаев, а затем его оппозиция сформировали, экипировали, вооружили и содержат свои армии.

— Ну, кое-что по этому поводу и я вам могу рассказать. Не про оппозицию, тут, на мой взгляд, все понятно. А вот про Дудаева кое-что расскажу, чего вы, быть может, не знаете. Дело в том, что определенная часть денег поставлялась и поставляется в Грозный чеченскими мафиозными группировками из Москвы.

— Да вы что!

— Не удивляйтесь. Мешками в Грозный деньги переправляли. На первых порах чеченскую мафию в Москве возглавлял некто Сулейманов. Он был очень жесток и жаден. Когда в белокаменной начался передел сфер влияния, Сулейманов со своими нукерами играл в этом процессе далеко не последнюю скрипку. В девяностом-девяносто первом годах чеченцев в Москве так боялись, что они даже обедали бесплатно в ресторанах. Тогда же в Москву и область было направлено много ребят из Чечни для прохождения службы. В те годы кражи оружия из воинских частей, распространение наркотиков, запугивание офицеров в Московском округе приобрели массовый характер. Но потом за чеченцев взялась милиция, их потеснили, Сулейманова посадили. Единая при нем группировка тотчас же распалась на несколько более мелких. Одним из осколков ее одно время руководил ближайший сегодня к Дудаеву человек, его советник, который в этом качестве даже за границей, в Англии в частности, побывал неоднократно… Вам интересно?

— Конечно. Продолжайте.

— За этим боевиком здесь, в Москве, длинный «хвост» преступлений тянется, а там он на первых ролях… Позднее, в девяносто втором, чеченцы провели несколько блестящих «авизовых» операций. Вы, конечно, помните тот громкий скандал. «Деньги партии» до сих пор разыскивают. А на эти махнули рукой едва ли не сразу же. И неудивительно — большая часть денег от этой операции и всего другого преступного «бизнеса» была переправлена в Грозный, и на них тоже закупалось оружие. По приблизительным оценкам денег было присвоено, в перерасчете на валюту, до миллиарда долларов. Все это продолжалось до самого недавнего времени. Деньги в Чечню отправляли, повторяю, буквально мешками. Потом началась замена советских денег на национальные, вы знаете, что это происходило не одновременно в различных регионах разваленного СССР. Вот на перекидывании денег из одного района в другой тоже они хорошо заработали. Только из Литвы Дудаеву самолетом доставили не помню точно сколько тонн советских рублей, которые литовцы обещали вернуть России… А сейчас в Москве чеченцы занимаются выколачиванием денег из просрочивших сроки выплаты должников коммерческих банков. Из расчета пятьдесят на пятьдесят. И деньги эти по-прежнему в значительной степени идут на поддержание режима Дудаева.

— Так что же, московские чеченцы поддерживают Джохара Дудаева?

— В абсолютном своем большинстве нет. Но ведь у каждого из них на Кавказе остались родственники. Иначе говоря, заложники.

— Ну а этот, как его, Сулейманов?

— Его освободили. Он пожил Грозном, попробовал лезть в политику, не удалось, потом вернулся в Москву, попытался вернуть себе лидирующее положение в чеченской общине… Его на днях убили.

— Кто?

— Не знаю. Скорее всего, свои же. А может, и нет. Этого никто не знает.

— Вас послушать, так получается, что в Москве правит бал чеченская мафия.

— Что вы, Валюшка! Если бы вы сказали просто «мафия», я бы еще мог с вами согласиться. Но чеченская… Нет. Знаете, мне очень много приходилось общаться с людьми разных национальностей. И я пришел к убеждению, что простые люди везде более или менее одинаковые: доброжелательные, гостеприимные, хлебосольные. Чеченцы не так уж сильно от других в худшую сторону отличаются, ты к ним подойди с добром — они тебе добром же и ответят. Дело не в плохих национальных особенностях. Дело в другом. Скажите, кто поедет из родного дома за тридевять земель в поисках преступного заработка? Нормальный работяга предпочтет трудиться у себя дома. А национальные мафии, в том числе и московские, пополняются за счет людей, которые не могут ужиться в своем народе.

— Ну а своя, русская, московская, мафия? Она из кого формируется?

— А чем русская мафия в корне отличается от других? Идти в преступную среду может только человек, у которого избыток внутренней энергии, да еще направленной не в ту сторону.

— Пассионарий, как сказал бы Лев Гумилев.

Александр не знал, кто такой пассионарий, а потому промолчал. После небольшой паузы Валентина внимательно посмотрела на Александра:

— И все-таки вы мне так и не ответили, чем вы занимаетесь.

— Неужели вы так до сих пор и не поняли? — усмехнулся Максимчук, экспромтом задумав авантюру, на которые был большим мастером.

— Вы так хорошо обо всем этом информированы… Вы случайно не в милиции работаете?

— Вы угадали с точностью до наоборот. Я как раз из тех, за кем милиция охотится.

Она уставилась на Максимчука во все глаза.

— Вы вор?!!

— Ну что вы. До «вора в законе» я не дотягиваю. Пока, во всяком случае. Но с «авторитетами» поработал немало.

— И вы мне об этом так спокойно говорите?

— А почему нет? Мне моя откровенность никак не может повредить. Вы мне все равно ничего не сможете сделать плохого. Из Москвы, откуда мне пришлось скрываться, я уже улетел и сегодня буду на территории Чечни. А оттуда, как когда-то с Дона, выдачи нет. Там уже сложилась наша власть. Я работал с Сулеймановым, да и с некоторыми другими «авторитетами» сотрудничал. И сейчас в Грозном меня встретят вполне приветливо, потому что я везу туда привет от одного из наиболее авторитетных лидеров чеченской группировки Москвы.

Александр говорил все это, а сам в душе потешался над девушкой. Он уже представлял, как она опубликует материал под интригующей «шапкой»: «Как я разговаривала с мафиози». А потому не мог себе отказать в удовольствии немного подшутить над ней. Правда, преследовал он при этом и вполне корыстную цель: Валентина кому-нибудь обязательно расскажет об этом разговоре. А репутация отпетого бандюги ему могла бы очень сейчас пригодиться. Поэтому он продолжал:

— Милая Валюша! Вот вы гордитесь, что приложили руку к нынешним преобразованиям, которые почему-то называются «демократическими». Неужели вы не понимаете, что только благодаря таким вот наивненьким цыпляткам, как вы, мы смогли забрать себе в руки такую власть? Вы думали, что, стоит разрушить что-то старое, и сразу на его развалинах вырастет что-нибудь прекрасное и замечательное? А вместо розового куста выросло разлапистое фиговое дерево, фиги на котором в вашу сторону произрастают отнюдь не съедобные. Ведь не я это придумал: революции затевают Преображенские, осуществляют их Швондеры, а плодами-то пользуются Шариковы! И эти Шариковы сметают потом и Преображенских, и Швондеров. Вот сейчас мы прочно берем власть в Чечне. Это только начало. Генеральная, так сказать, репетиция. На следующих выборах в России мы станем финансировать избирательную кампанию в пользу наших ставленников. Будьте уверены, мы сформируем в Думе свою фракцию, которая станет отражать наши интересы. И так, постепенно, заберем в свои руки всю власть. И тогда все эти ваши демократические преобразования, которыми вы так гордитесь, мы попросту свернем. Мы, конечно, ликвидируем нищету, потому что рабочую скотинку надо кормить. Но сделаем это не сами. Мы будем обеспечивать власть и жить на проценты-дивиденды. А все промышленные мощности продадим и сдадим в аренду иностранным фирмам. Пусть они и вкладывают свои средства в развитие нашей экономики… И все это благодаря таким идеалистам, как вы, милейшая моя демократочка!

Александр плел свой экспромт, заботясь только об одном: чтобы его бред выглядел пологичнее. Но тут он уперся в тупик, не зная, чем бы еще ее напугать. Ничего не придумывалось. Ему на помощь пришла удача. Тональность рева двигателей изменилась, самолет слегка клюнул носом и начал снижаться.

Валентина молчала. Максимчук снисходительно, но ласково потрепал ее по щечке, сел ровно и привалился спиной к борту самолета. Приближался неведомый ему Моздок, куда непонятно для чего переправляли этих камуфлированных ребят с автоматами.

Северная Осетия. Авиабаза Моздока.

19.30

Авиабаза Моздока Александра поразила. Такой концентрации боевой и военной техники он в своей жизни не видел еще никогда. Левее и правее «фонаря» командного пункта просторное поле было загромождено многочисленными машинами связи, антеннами различных видов, какими-то будками на колесах, палатками… По дорожкам сновали бронетранспортеры и «уазики» с маркировкой принадлежности к различным ведомствам. Все вокруг было густо оплетено колючей проволокой и завешено заборчиками из маскировочной сети. На летном поле виднелись ровные ряды вертолетов различных типов, горбатых штурмовиков «Су-25», бомбардировщиков-«дальников», транспортных самолетов… Всюду сновало множество военных, причем сухопутных — ничуть не меньше, чем авиаторов.

Максимчук был ошеломлен этой какой-то непонятной прифронтовой обстановкой. Он и в самой Чечне не ожидал встретить ничего подобного, представляя происходящие там события лишь как отдельные столкновения боевиков Дудаева с отрядами оппозиции. А тут вдруг, за сотню километров от Грозного…

Может быть, и в самом деле прав был генерал, когда послал сюда именно Максимчука, способного форсировать события по обнаружению и вызволению заложника? Потому что очень похоже на то, что здесь назревают какие-то более крупные события, по сравнению с которыми происходящие — не более чем легкая разминка.

«Или все же это обыкновенная база со всеми своими атрибутами, и я, — размышлял Максимчук, — напрасно сам себя пугаю какой-то неведомой опасностью?»

— Вы куда сейчас? — После своей вычурной речи в самолете Александр чувствовал себя перед Валентиной несколько неловко и теперь пытался подчеркнутой любезностью расположить девушку к себе.

— А что?

— Если вы собираетесь в Грозный, то могу составить вам компанию. Или предложить вам составить компанию мне — это уже как вам будет угодно.

Она заколебалась:

— Я даже не знаю…

— Ну, смотрите сами, — не стал настаивать Максимчук. — Если все упирается в то, что вы боитесь меня, то напрасно. Я придерживаюсь некоторых правил, переступать которые не намерен. Среди них, например, такие. Никогда не следует насиловать женщин — если захочет, сама отдастся, тогда и удовольствия получишь больше. Или такое: не трогай журналистов, они зарабатывают хлеб как умеют, делают дело, за которое им деньги платят… Это как в старом анекдоте про американский Дикий Запад: вывеска в салуне — «Не стреляйте в пианиста, он играет как умеет». Если вздумаете «настучать» на меня, не советую. Во-первых, это будет нечестно с вашей стороны, я ведь вам доверился, а во-вторых, это бесперспективно, задерживать меня пока что не за что, документы у меня в полном порядке… Да и не станут военные этого делать, заниматься полицейскими функциями они считают ниже своего достоинства… Ну, так что вы решаете?

— А где мы будем ночевать?

— Если вы остаетесь здесь, думаю, проблем не возникнет. Военные умеют принимать женщин, и можете даже не надеяться, что они вас изнасилуют. Если едете со мной, то не знаю, я в Грозном не бывал ни разу. Но гарантирую, что под открытым небом не останемся… Короче, решайте прямо сейчас, у меня времени нет. При любом вашем решении свои планы с вашими согласовывать я не собираюсь, здесь не останусь ни в коем случае. В Грозный отправляюсь прямо сейчас.

— А как?

— Вот этот вопрос я даже себе никогда не задаю заранее, — засмеялся Максимчук. — Главное — принять решение. А как его претворять в жизнь — подскажут конкретные обстоятельства.

Валентина решилась:

— Ну, была не была! Поехали!

Она была раскрыта перед Александром, как много раз прочитанная книга. Девчонка ужасно, до дрожи в поджилках, боялась ехать с ним, с человеком, который столько ужасного про себя понарассказывал. И в то же время очень многих женщин в подобной ситуации потянуло бы в подобное авантюрное приключение — путешествовать в обществе гангстера-головореза. Это ведь так романтично… Присутствовала и другая причина. Судя по возрасту и внешнему виду, по командировкам она вряд ли успела много помотаться. И потому ее тянуло, быть может, даже до конца и неосознанно, держаться поближе к опытному человеку, который вот так небрежно заверяет, что «под открытым небом ночевать не будем». Останься Валентина здесь одна, ей придется идти к кому-то из этих озабоченно снующих вокруг людей, постоянно ощущать на себе сальные мужские взгляды, просить местечко неведомо где и у кого, прекрасно понимая, что нужна она здесь любому начальнику не больше, чем выставка женских гигиенических принадлежностей… Присутствовала в ее решении и еще одна, тоже весьма немаловажная, причина: очень хотелось ей подготовить интересный, быть может, даже сенсационный материал для своего «ряда изданий, в том числе и зарубежных». Уже только для достижения этой последней цели она готова была рискнуть. Не понимая, в силу своей молодости, что выигрывает, рискуя, только тот, кто рискует, предварительно просчитав все варианты развития событий.

Александр, со своей стороны, далеко не был уверен, что поступает правильно, приглашая с собой Валентину. И все же интуиция, нюх оперативника ему подсказывали, что подобное знакомство может сослужить ему добрую службу. Кое-какие мысли по этому поводу у него уже появились. В Грозном через нее он сможет при необходимости получить выход в слои общества, в которые при других обстоятельствах путь ему был бы закрыт… Хотя, с другой стороны, и брать на себя ответственность за эту взбалмошную сумасбродную девчонку тоже не хотелось… Короче, решил он, как и всегда в такой ситуации: будь что будет, а дальше посмотрим. Главное — постараться не выпускать из рук контроль над ситуацией. А открыться ей при необходимости никогда не поздно…

Максимчук оставил Валентину с вещами, а сам перехватил какого-то летчика.

— Дружище, где тут ваши особисты размещаются?

Тот уставился насмешливо:

— Первый раз слышу, чтобы наших «молчи-молчи» разыскивали… Обычно они нами интересуются… Точно не знаю. Но здесь рядом отделение Федеральной службы контрразведки. Может, там?..

Александр провел Валентину в тенечек возле «фонаря» командного пункта, сам устремился к указанному зданию.

Там его принял какой-то крупный мужчина, представившийся Громовым. Максимчук уже слышал, что фээскашники при выполнении различных заданий oчeнь любят скрываться под вымышленными фамилиями, предпочитая всем именно «Громов». Мода у них такая…

Александр предъявил документы, в общих чертах объяснил, что ему нужно срочно добраться в Грозный для выполнения особого задания. Псевдо-Громов отнесся к просьбе с пониманием, лишних вопросов задавать не стал. Предупредил только:

— Ты там смотри, будь осторожен. Департамент государственной безопасности у них работает неплохо. Недавно одного нашего парня взяли. Шуму было…

Немного подумал, побарабанив пальцами по столу.

— Сразу и не сообразишь, как тебе помочь-то…

Потом решительно потянулся к телефону. Александр остановил его:

— Одну секундочку. Во-первых, нас двое. А во-вторых, если можно, в Москву позвонить…

Тот кивнул, указал на один из аппаратов. И сам тоже снял трубку:

— Дайте мне диспетчера по полетам!

…Первым делом, хотя было уже поздно, Максимчук позвонил в Управление. Беспокоился, что может никого не застать. Но ему повезло. Трубку поднял Поспелов.

— Сергей, — не стал долго рассусоливать Максимчук. — Я нахожусь в Северной Осетии. Прямо сейчас выезжаю на место. Оттуда связь будет только установленным порядком. Все это передай Струшникову и Самопалову. Все понял? Повтори!

Выслушав стажера, Александр остался доволен.

Потом, после небольшого колебания, видя, что контрразведчик по-прежнему разговаривает по внутреннему телефону, накрутил номер домашний. От расставания с женой остался неприятный осадок.

Ответил Женька, сынишка.

— Сынок, маму позови.

— А мамы нету дома. Она к кому-то ушла…

Поговорив немного с сыном, Александр повесил трубку. Называется, загладил…

Громов наконец опустил трубку.

— Значит, так. Вам повезло. Сейчас идет «вертушка» в южном направлении. Она вас подбросит до Беслана. Ну а там уже сможете сесть на поезд «Москва — Грозный». Вас это устраивает?

— Конечно! — воскликнул Максимчук.

— Погодите радоваться, — хмурился фээскашник. — Только за восемь месяцев этого года на территории Чечни было совершено сто двадцать нападений на поезда… Так что будь осторожнее, парень.

— Никуда не денешься, — развел руками Александр. — Ехать надо… Спасибо большое за помощь! Я поскакал.

Максимчук вышел из небольшого двухэтажного домика и поспешил к летному полю. Все складывалось удачно. И все же не отпускала досада, что жены опять не оказалось дома. Будто чем-то неприятным для нее квартира намазана…

Валентина нетерпеливо прохаживалась возле вещей, явно не зная, что делать. Сновавшие вокруг военнослужащие поглядывали на нее с интересом.

— Ну где же ты ходишь? — воскликнула девушка сердито, едва увидела Максимчука.

— Прости, задержался.

Девушка чутко взглянула на него:

— Что-то случилось? Ты чем-то расстроен?

— Да так… Пустяки… Ты скажи: доводилось тебе когда-нибудь летать на военном вертолете?

— Нет. А что?

— Сейчас полетаем…

Москва. Квартира Губермана.

17.00

— Яков Семенович, здравствуйте! Вы, наверное, меня не запомнили, вы позавчера в таком состоянии были… Моя фамилия Самопалов, капитан милиции Олег Владимирович Самопалов. А это наш стажер, курсант Сергей Поспелов. Мы занимаемся делом о похищении вашего сына.

— Здравствуйте, проходите, прошу вас.

Олег и Сергей переступили порог квартиры Губермана. Человека, у которого похитили сына. Который, как выяснилось, сам имеет какой-никакой вес в криминальной среде. Которому они сейчас помогали. И которого сейчас «прорабатывали» их коллеги.

— Прошу вас сюда, проходите уже в комнату… Разуваться не нужно, можно так, у меня не убрано. Присаживайтесь в кресла. Может быть, уже по рюмочке коньячку?

Самопалов качнул головой:

— Спасибо, не нужно. Разве что чашечку кофе…

— Я тоже, — подал голос Поспелов. И добавил, с внутренним напряжением глядя на Олега: — Чашечку кофе с глоточком коньяка.

— Да-да, конечно, — засуетился хозяин. — Вы посидите минуточку, я сейчас кофе уже приготовлю. Вот тогда с вами и поговорим.

Он, суетливо потирая пухлые руки, засеменил из комнаты.

— Я смотрю, наш пострел везде поспел, — повернулся к стажеру Самопалов. — Ты своей фамилии вполне соответствуешь. У нас ведь не принято у тех, с кем работаешь, спиртное распивать.

— Почему?

— По кочану. Потому что не принято. Правила такие неписаные существуют.

— То-то же, что неписаные… Эти ваши правила родом из застоя. Посмотрите любой фильм про западную полицию. Рюмка коньяка или бутылка пива там не считаются чем-то зазорным. А у нас все боятся, что же скажет княгиня Марья Алексевна…

В дверях показался хозяин, и разговор утих. Яков Семенович вкатил матовый стеклянный столик на колесиках — голубая мечта жены Самопалова. На нем теснились фарфоровые чашечки, блюдечко с нарезанным лимоном, тарелочка с ломтиками бисквита, рюмочки и бутылка «Чинзано».

— Извините, кофе растворимый, с классическим, извините, уже возиться недосуг.

— Что вы, что вы, Яков Семенович, мы и без того вас обременили…

Обменявшись взаимными любезностями, гости и хозяин расселись.

— Пока чайник вскипит, давайте по рюмочке… — предложил Губерман, разливая.

— Яков Семенович, — пригубив рюмку и закусывая лимоном, спросил Самопалов, — будьте добры, еще раз расскажите во всех подробностях, что предшествовало похищению, как оно осуществлено, какие у вас есть соображения по этому поводу. Короче, все, что вы думаете, подозреваете, знаете, о чем догадываетесь, предполагаете…

Губерман уныло покивал крупным носом:

— Да-да, конечно. Я понимаю ваш вопрос, гражданин следователь, я вас понимаю. Только сомневаюсь, что смогу вам чем-то по-настоящему помочь… Знаете, почему-то уже принято считать, что если еврей занимается бизнесом, то его можно считать «новым русским». Как будто эти бандиты не знают того, что есть бизнес и бизнес — и между ними уже есть две большие разницы. Вы уже меня должны понимать, Олег Владимирович. Я ведь не занимаюсь спекуляциями какими-нибудь, перекупкой-перепродажей. Мой бизнес честный, а потому и налогами облагается по самой полной программе. Так откуда уже у меня, бедного еврея, такая куча денег?.. Конечно, вы молчите! А я что должен делать? Вы уже думаете, что, если на меня «наехали», значит, я и в самом деле могу быть дойной коровкой? Как вы ошибаетесь, гражданин следователь, как вы жестоко ошибаетесь!

— Я ничего не думаю пока, Яков Семенович. Я просто сопоставляю факты. У вас произошла беда, мы пытаемся вам помочь, а потому на первом этапе следствия стараемся не делать выводы и строить предположения, наша цель — собрать как можно больше фактов.

— Да-да-да, конечно, простите меня, я уже очень волнуюсь за своего сынишку… Давайте еще по глоточку… Да вы не стесняйтесь, Олег Владимирович, сейчас уже не восемьдесят шестой с «горбостроевским» «полусухим законом»… Молодой человек, вам нетрудно будет пройти на кухню и взглянуть на чайник. Спасибо, что не отказываетесь… Если чайник вскипел, несите его сюда, прошу вас… Так что вас интересует, Олег Владимирович?

— Как вы узнали, что сына похитили?

— О, как я узнал! Как я уже узнал, хотите вы знать? Это было ужасно: мне позвонили. Позвонил кто-то по телефону. Я в мастерской был, телефон у нас там в будочке, меня к телефону позвали.

— У вас аппарат с определителем номера? — спросил вернувшийся с чайником и разливавший в чашечки кипяток Поспелов. Спросил, а сам быстро взглянул на Олега — правильно, мол, я спросил или вмешиваться нельзя?

— Нет, у нас простой аппарат, обыкновенный такой старый «наборник» с диском.

— Понятно, продолжайте, пожалуйста, — предложил Самопалов, помешивая ложечкой исходящий ароматом кофе кипяток.

— А в трубке голос грубый такой уже, злой. Говорит: ты, Губа… то есть ты, говорит, Губерман, у нас на крючке, потому что твой сын у нас. Готовь «лимон» баксами, а то, говорит, мы его… — хозяин хлюпнул мясистым носом, — моего мальчика…

— Успокойтесь, Яков Семенович. Мы сочувствуем вашему горю, но слезами ему, сами понимаете, помочь невозможно. Нам нужны факты.

— Да-да, конечно, я все понимаю. А потом он говорит: я тебе завтра позвоню, срок назначу. Ну вот, вчера он позвонил и назначил срок: в субботу, в двенадцать дня, у меня на квартире… И особо насчет вас предупредил: не вздумай, говорит, ментов звать, у нас уже страховка будет, если что заподозрим — сына своего в посылках по частям получать через почту станешь…

— Понятно. А что вы говорили о кавказцах, которые к вам заезжали за несколько дней до этого?

— С неделю назад ко мне в мастерскую заезжали какие-то трое крепких ребят. Все смуглые, с акцентом уже такие. Зажигание, говорят, барахлит. А там дела было — на пятнадцать минут. В общем, в мастерскую с такими пустяками уже редко обращаются. И при этом они спрашивали, до какого времени мастерская работает, все время говорили, что, наверное, доход хороший имеешь от этой мастерской. Я, конечно, отвечаю: какой тут доход… Если уже еврей занимается бизнесом, говорю, то все думают…

— Ясно. Вы кого-то конкретно подозреваете? Может быть, у вас есть враги, которые вам отомстить хотят за какие-то прошлые ваши с ними недоразумения? Может быть, у вас имеются какие-то денежные накопления, о которых кто-то посторонний знает?..

Губерман вильнул глазами:

— Да какие уже у меня…

— Подождите, Яков Семенович, я не о том сейчас. — Самопалов поднес к губам чашечку с кофе и внимательно наблюдал поверх ее края за реакцией Губермана. — Подумайте, кто из людей, с которыми вы сейчас или, быть может, в прошлом имели общие дела, мог остаться на вас в обиде и в отместку навести на вас вымогателей.

Губерман очень искренне развел руками: — Не знаю, гражданин следователь, даже не знаю, что и подумать…

Олег в какой-то момент усомнился: может, Сухостоев с каким-то умыслом специально на этого Губермана поклеп возвел? Но тут же отбросил эту мысль — ребята из второго отдела подтвердили, что этот скромный «бедный еврей» не так уж скромен и не столь уж беден. Да и Сухостоев, как ни верти, за свою жизнь боролся, ему врать особого резона не было.

Самопалов продолжал задавать Губерману профессиональные вопросы. Тот на них отвечал. А Поспелов между тем потихоньку потягивал «Чинзано». Нельзя сказать, что оно уж очень ему понравилось. Просто знал Сергей, что этот напиток стоит больших денег и неведомо, когда он сможет попробовать его в будущем.

Короче говоря, Поспелов слегка захмелел. А Самопалов этого не заметил.

— …Не знаю, гражданин следователь, не знаю, что и подумать, — мямлил Губерман.

— Знаете, Яков Семенович, — бесцеремонно вмешался осмелевший от выпитого стажер, — откровенно говоря, я вас не понимаю. Мы ведь к вам не в гости пришли, и не потому, что нам делать не хрен. Мы сюда пришли, чтобы постараться вам помочь, а вы заладили одно и то же: «не знаю, гражданин следователь, не знаю, гражданин следователь…» Как будто мы обязаны спасать вашего ребенка, в то время как вы что-то пытаетесь от нас скрыть…

— Сергей!

— Что «Сергей»? Олег Владимирович, да посмотрите внимательнее! Ведь видно же, что он что-то скрывает, говорить не хочет!

— Сергей, выпей кофе! И успокойся! А то я сейчас вышвырну тебя отсюда! — возвысил голос Самопалов.

— Хорошо, я молчу. Добавлю только одно: там наш товарищ, Яков Семенович, сейчас жизнью своей рискует для освобождения вашего сына. Слышите? Не деньгами рискует, а жизнью своей! А вы здесь юлите, как жареный угорь на сковороде, пытаетесь скрывать от нас что-то, чего-то не договариваете. Будто это мы вымогатели, а вы нам доказываете, что сумма выкупа для вас непомерна… Не так разве?

Во время всей этой перепалки Губерман молчал, опустив глаза и глядя на подрагивающие сплетенные сосисочки пальцев. Услышав вопрос Поспелова, он чуть вздрогнул. Потянулся к бутылке, налил всем по рюмке. Поднял свою хрустальную посудинку. Ни слова не говоря, выпил. Коротко взглянул на каждого из собеседников. И опять опустил голову.

— Я ничего не могу вам сообщить, что помогло бы вам в следствии, — выдавил наконец.

Было очевидно, что разговор окончен. Оперативники поднялись, холодно попрощались и вышли.

На улице Поспелов смущенно произнес:

— Олег Владимирович, извините, мне неудобно, что так получилось.

— Ты действительно сейчас не являл собой образец джентльмена, — согласился Самопалов. — Но в результате получилось как раз неплохо.

Стажер удивленно взглянул на капитана.

— По его поведению, — пояснил Самопалов, — спровоцированному твоей выходкой, теперь совершенно ясно, что, во-первых, у Губермана в самом деле есть что от нас скрывать; во-вторых, он знает больше, чем говорит; в-третьих, вполне вероятно, понимает, кто и кого на него навел. Ну, и главное: он никогда к нам не обратился бы, если бы не переживал так за сына. Тут наши чеченские друзья допустили промашку: Губермана они могли бы доить потихоньку, просто шантажируя. Украв Леонида, Аргун перегнул палку. Поэтому нам теперь нужно думать, как мы сможем использовать сложившуюся ситуацию в своих целях. — Олег похлопал молодого коллегу по плечу. — Так что все получилось неплохо, как в классической связке «доброго» и «злого» следователей. И все же в будущем от подобных экспериментов советую воздерживаться…

Самопалов достал сигарету, прикурил и с удовольствием затянулся, ощущая, как привычный горячий дым вольготно разлился по легким. А потом хохотнул, шутливо ткнув юного коллегу кулаком в плечо:

— Ну а теперь объясни-ка мне, друг Поспелов, как это ты себе представляешь, чтобы на сковородке юлил жареный угорь? Тут ты в своем криминальном мастерстве, по-моему, несколько переусердствовал.

И они, дружно смеясь, зашагали к метро.

Чечня. Поезд «Москва — Грозный».

Перегон Беслан — Назрань.

1.00

— Входи, Саша!

Валентина уже переоделась в модный спортивный костюм, выглядела уютно и привлекательно. И теперь сидела в подслеповато освещенном купе, с ногами забравшись на потрепанный дерматин полки.

…Как и обещал Громов, в вертолет их посадили без проблем. Правда, вертолетчик был приятно удивлен, увидев в числе «сотрудников милиции» очаровательную девушку. Он галантно протянул ей руку и помог взобраться по ребристым ступеням трапа, который тут же втянул внутрь и бросил посреди салона. Что-то прокричав сквозь рев двигателя, он ушел в кабину пилотов. Давно вихривший лопастями воздух «Ми-26» взвыл еще выше, чуть оторвался от бетона, сделал контрольное зависание и, опустив лоб, плавно пошел влево и вверх.

— Саня, как тебе это удалось? — восхищенно допытывалась Валентина.

Александр загадочно улыбался и не отвечал. Правду говорить было нельзя, а ничего правдоподобного почему-то не придумывалось.

Новые впечатления, красивый вид под «лысым» колесом в лучах заходящего солнца — перелет на юг показался очень недолгим…

В Беслане садились уже в темноте. Лишь далекие снежные вершины Кавказа светились в темном небе.

На посадочной площадке их ждала машина, что немного смутило Максимчука и вовсе сбило с толку журналистку.

Молчаливый водитель в безликом камуфляже подошел к ним, едва они спрыгнули на землю из распахнутой дверцы рукотворной стрекозы.

— Это вы из Москвы?

— Да-да, — торопливо подтвердил Максимчук, опасаясь, как бы тот чем-нибудь не выдал его истинное занятие.

Но страхи его оказались напрасными. Вышколенный водитель больше не произнес ни одного слова. Лишь коротко поинтересовался:

— На вокзал?

— Да.

Валентина глядела на Александра с возрастающим восхищением.

— Как тебе все это удается?

Он по-прежнему не отвечал.

В этот день Максимчуку вообще с самого утра с транспортом феноменально везло. Через час после их приезда к перрону подошел выбившийся из графика поезд «Москва — Грозный». И вот они уже ехали в полупустом вагоне, вдвоем разместившись в купе…

Валентина начинала нравиться Александру. Ее наивность, неприспособленность, доверчивость, какая-то незащищенность, открытость… И в то же время этот напор, экспрессия, категоричность суждений… Она была что та Роза с тремя шипами из трогательной сказки летающего графа.

Вместе с тем Александр прекрасно понимал, что в его нарождающейся симпатии немалую роль играет сама таинственность обстановки, сопутствующая их знакомству. Пережитые хлопоты как-то сблизили их. Да и восторженное преклонение, с которым относилась к Александру девушка, грело самолюбие.

…Журналистка сидела, забившись с ногами в угол затянутой дерматином скамьи замызганного купе, и глядела неожиданно настороженно. В полутьме тусклой лампочки поблескивали ее глаза.

— Плохо, что мы не сообразили взять пожевать чего-нибудь на дорогу, — делая вид, что не замечает ее состояния, проворчал Максимчук, присаживаясь напротив. — Я бы сейчас с удовольствием проглотил чего-нибудь удобоваримого.

Валентина не ответила, по-прежнему молча смотрела на попутчика. Максимчук продолжил:

— Ладно, будем ложиться спать натощак. Говорят, это даже полезно, хотя мне лично добрый шмат мяса кажется полезнее, чем этот самый «тощак». Может, хоть во сне что-нибудь вкусненькое увидим…

Александр поднялся, прошел к проводнику:

— Батя, два комплекта бельишка. И не забудь нас в Грозном разбудить!

Тот на шутку не отреагировал, хотел было что-то ответить, но промолчал. Он с самой посадки был чем-то как будто встревожен, проводник вагона. Ни слова не говоря, он взял деньги, бросил на лавку две стопочки застиранных серых тряпок.

— Н-да-с, сервис… — проворчал Александр, подхватывая влажное белье. — Как в старые добрые времена.

Вскоре они лежали в своих постелях. Оба не раздевались. Александр как-то во время командировки подхватил чесотку и теперь остерегался спать на простынях «общественного пользования».

— Саша, вы спите?

— Нет пока.

Обилие впечатлений за прошедший день, неопределенность дня завтрашнего и в самом деле не давали усталости сморить его сном. Да и присутствие рядом симпатичной девушки сказывалось…

— Вы вот стихи своего друга читали… — Валентина опять перешла на «вы».

— Знакомого, — поправил Александр. Он рассудил, что, коль уж взялся играть роль мафиози-рецидивиста, контакты с военными лучше особенно не выпячивать.

— Ну, пусть знакомого, — не стала спорить Валентина. — Вы меня этими стихами заинтересовали. Вы можете еще что-нибудь почитать его?

— Конечно. Андрей пока что нигде не публиковался. Может, с твоей подачи прославится. А тональность его стихов мне здорово нравится.

В призрачном мареве ежится

Тусклая жуть фонарей,

И нескончаемо множатся

Зевы открытых дверей.

Сумрачно хлопают двери,

И начинается день

Дрожью чугунных артерий,

Трепетом каменных вен.

В поры асфальтовой кожицы,

Тысячеглазо слепа,

Каплями липкой сукровицы

Вдруг выступает толпа.

И, растекаясь, бередит

Ссадины каменных ниш.

Город горячечно бредит

Чушью реклам и афиш.

Люди асфальтовый студень

Месят в угаре забот.

Вечная бестолочь буден

Их за собою ведет.

Сонмы надежд и печалей,

Болей, предательств и вер

Кружат над городом стаей

Призрачных серых химер.

Серые стены нависли,

Серая пыль на губах,

Серые пыльные мысли

Люди несут в головах…

Смятые каменной толщей

В серый бесформенный ком,

Люди привычно не ропщут

Под персональным крестом.

Мутный, безжизненный морок

Глушит и вопль, и стих.

Люди построили город.

Он изуродовал их…

Александр замолчал. Он вдруг почувствовал, что засыпает. Из состояния полудремы его вывел голос Валентины:

— Как мрачно… Мрачно, жутко… Но здорово! «Серые пыльные мысли люди несут в головах…» Это здорово, Саша. Мне нравится. Сколько нас сейчас таких вот, с пыльными мыслями в головах…

— Мне тоже нравится. Потому и читаю… Послушай, Валюшка, давай поспим хоть часочек. Глаза слипаются… Да и день завтра тяжелый.

— Завтра мы с тобой, наверное, расстанемся. У нас разные дела.

— Очень может быть. Не только дела у нас разные, но и круг общения. Твое мнение о себе я теперь, наверное, смогу узнать только из какой-нибудь газеты. Надеюсь, ты меня там не слишком распишешь.

— Мнение мое о тебе?.. Ты его сейчас узнаешь. Иди ко мне…

Сказать, что Александр был рыцарем без страха и упрека, значило бы покривить душой. И что он себе не позволял нигде и никогда и ни при каких обстоятельствах — тоже. В другое время он, быть может, с удовольствием откликнулся бы на такой призыв. Но сейчас… Сейчас мужская гордость взыграла. Ведь не его она звала, не Александра Максимчука, не хорошего доброго малого Саню, а некоего гангстера с многолетним стажем.

— Что, Валюша, криминального «авторитета» захотелось попробовать? Чтобы всю жизнь потом самоуважаться и подругам рассказывать, как рецидивиста соблазнила? А то и в «Спид-инфо» репортажик продать, там, я слышал, гонорары хорошие платят. «Я была любовницей убийцы»… Звучит-то как!.. Нет, Валюша, мы будем спать врозь. И сразу определимся, чтобы утром ты не комплексовала: ничего не было, ты ничего не говорила, я ничего не слышал. И точка на этом! Спать!

Поезд дернулся, начал неровно, рывками, притормаживать. Сколько еще ехать-то? Неужели поспать не удастся?..

— Я тебе что же, не нравлюсь? Или тебя вообще женщины не интересуют?..

— Меня женщины очень даже интересуют. На Востоке есть поговорка, что рай находится у женщин между ног — и я вполне с этой поговоркой солидарен. Если ты на что другое намекаешь, сообщаю, что голубой цвет люблю только в женских глазах. И ты мне очень даже нравишься. Именно поэтому мы останемся каждый на своей полке.

— Не поняла.

— Ничего страшного. Может быть, когда-нибудь поймешь.

— Саша, мы ведь завтра расстанемся и больше никогда не увидимся…

— Как знать, Валюшенечка? Мир намного теснее, а земля куда круглее, чем тебе по молодости кажется. Но даже если получится по-твоему, пусть эта встреча останется встречей несбывшегося желания, — усмехнулся Александр. И добавил, помимо воли: — Обоюдного, кстати…

Поезд резко остановился. За окном царила тьма, едва размазанная парочкой тусклых уличных фонарей. Максимчука это насторожило — по расписанию до остановки было еще далеко. Он выглянул в окно. Состав стоял в ночи на крошечном полустаночке.

Вдоль поезда по низенькому перрону торопливо шли вооруженные люди…

Чечня. Близ станции Слепцовская.

Поезд «Москва — Грозный».

2.00

Александр знал, что «оперативки» регулярно сообщали о нападениях на поезда в этих краях. Предупреждал об этом и фээскашник, представившийся Громовым. Максимчук знал, что останавливали как пассажирские поезда, так и электрички. Как правило, ограничивались только грабежом. Но случались вещи и похуже. То девочку семилетнюю на глазах у матери изнасиловали, то избили мужчину, который пытался сопротивляться разбою…

Единственное, что хоть как-то успокаивало Александра до сих пор, — что основная масса подобных преступлений происходила на одной, северной, ветке из двух железнодорожных магистралей, пролегавших по территории республики.

Кажется, надежды не оправдались. Похоже, довелось нападение на поезд увидеть воочию.

Поражала ирреальность происходящего. Будто дохнуло не то киношно-американским Диким Западом, не то нашим кровавым 19-м…

Максимчук шестым чувством ощущал приближение опасности. Он извлек из-под подушки свой «Макаров», который заранее сунул туда, постаравшись, чтобы Валентина не заметила. Клацнул затворной рамой, поставил пистолет на предохранитель, сунул «ствол» за спину за пояс. Взглянул на удивленно наблюдавшую за его манипуляциями девушку.

— Слушай меня внимательно, Валюша! Может быть, я зря паникую, но мне что-то здесь не нравится. Поэтому на всякий случай запомни! Ты журналистка, тебя не должны тронуть. Поэтому — что бы сейчас ни происходило, ни во что не вмешивайся. Поняла? Ни в коем случае ни во что не вмешивайся! И за меня, если что, не вздумай вступаться. — Он достал из кармана шариковую ручку, торопливо нацарапал на уголке лежавшей на столике газеты несколько цифр, неровно оторвал бумажный лоскуток и протянул его журналистке. — Если меня сейчас заберут, в Грозном позвонишь по этому телефону и скажешь: Александра, мол, бандиты забрали с поезда. И все! Больше ни слова, о себе тоже ничего не говори, даже ответ не выслушивай. После этого бумажку сожжешь или мелко изорвешь, а телефон забудь. Ясно? Не вздумай проводить какое-нибудь свое журналистское расследование, с тебя станется… Звони обязательно из автомата, позвонишь, коротко скажешь и сразу же уходи — за знание этого телефона можно большие неприятности нажить себе и другим. Не вздумай сообщать кому бы то ни было обо мне здесь, в Чечне. И себя погубишь, и меня подведешь, а главное — толку от этого не будет никому. Будут спрашивать, отвечай коротко: случайного попутчика забрали. Ясно? И вот еще что. Если вдруг тебя кто станет обыскивать, что, думаю, маловероятно, этот клочок не должен никому попасть на глаза. Кажется, все… А теперь приготовь свое редакционное удостоверение. Если ты и в самом деле работаешь на иностранные издания, а не цену себе набивала, обязательно предъяви документы об этом. Если говоришь на каком-нибудь языке, кроме русского, можешь ввернуть пару слов по-ненашему… Это не помешает.

— Да объясни толком, что случилось?

— Похоже, нападение на поезд. Если это официальная их милиция или таможня, полбеды. Но если это банда… Хотя здесь это, скорее всего, одно и то же.

В коридоре раздались хозяйственно-громкие голоса, топот ног.

Александр наклонился к Валентине, легко коснулся губами ее щеки. Почувствовал, как она вся напряглась. В душе шевельнулось раскаяние — зачем, дурак, девчонку-то втравил в это дело?

— Держись, Валюха! На свете два раза не умирать… Не дрейфь, прорвемся!

И уселся на свою скамью.

Дверь с грохотом распахнулась. Ярко вспыхнул свет. На пороге купе стояли двое молодых парней с автоматами и зелеными повязками на головах. Сзади маячила бледная физиономия проводника. Максимчук, вспомнив его поведение, сообразил, что железнодорожник, очевидно, знал или, по меньшей мере, догадывался о готовящейся остановке поезда.

— Документы! Живо!

— А в чем дело, ребята? — Александр полез во внутренний карман куртки, стараясь, чтобы не выпячивалась рукоятка пистолета. Он стремился выглядеть предельно вежливым, чтобы не спровоцировать нападавших. — Вроде бы не за границу направляемся…

Будь он один, быть может, вел бы себя иначе. Но сейчас на нем висела Валентина. Необходимо было думать в первую очередь о ней.

— С тобой все ясно. — Вошедший лишь мельком взглянул на красный переплет паспорта, поданного Александром, не стал даже брать «корочку» в руки. — Готовь свои вещички к досмотру. А вы?

Валентина протянула ему сложенную бумагу.

— Ты мне документ давай, а с этой бумажкой можешь в туалет сходить!

— Вы, молодой человек, на всякий случай разверните все-таки листочек, прежде чем так разговаривать, — посоветовал Александр. — Может быть, после этого придется извиниться перед девушкой за «тыканье» и нетактичное поведение.

Парень вызывающе захохотал: — Извиниться?.. Ну, насмешил. Да такого в жизни еще не бывало.

Но листочек все-таки взял. Развернул. Прочитал. Озадаченно нахмурился. Перечитал написанное еще раз. Бросил через плечо:

— Позови Руслана.

Он явно терялся в догадках, что теперь следует предпринять. Опять посмотрел на Максимчука:

— Вы вместе едете?

— Нет, я сам по себе. — Александр не знал, как будет развиваться ситуация, и хотел максимально отвести опасность от Валентины. — В дороге познакомились…

— Понятно, — ухмыльнулся парень, оценивающе оглядев девушку. — Если бы я с такой красоткой оказался попутчиком, тоже познакомился бы.

Валентина зябко поежилась под его липким раздевающим взглядом.

В коридоре вновь забухали шаги. Боевик посторонился, пропустив в купе невысокого крепыша в полевой военной форме. Окинув взглядом пассажиров, тот взял бумагу, которую ему подал парень с повязкой, внимательно прочитал ее. Тоже чуть прихмурился, соображая, как следует поступить. Затем расплылся в приторной приветливой улыбке и галантно склонил голову:

— Добро пожаловать в Ичкерию, мадам Сарыева! Приношу вам извинения за доставленные неудобства! Обычная проверка, пустая формальность, закономерная при пересечении границы суверенного государства. Вы не могли бы сообщить о цели вашего прибытия в республику?

— Наша газета хочет рассказать читателям о событиях в Чечне, — после паузы заговорила Валентина, напряженно глядя на вошедших и подбирая слова. — Нас интересует правдивая информация о сущности происходящих в Ичкерии демократических перемен, о проблемах, связанных с борьбой за суверенитет. Кто такие оппозиционеры, почему они так сильны и как получилось, что они подошли практически к самому президентскому дворцу, а потом отошли без боя… В идеале было бы неплохо встретиться с генералом Дудаевым. Но это уже как получится — он человек очень занятой, неизвестно, сможет ли выкроить для меня время… Ну и посмотреть на ваши вооруженные силы и другие «силовые» структуры, которые, говорят, довольно хорошо подготовлены…

— Благодарю вас за исчерпывающий ответ. Счастливого пути, мадам!

Главарь перевел взгляд на Максимчука. Первый боевик склонился к уху Руслана, негромко сказал ему несколько слов. Тот кивнул и так же вежливо осведомился:

— Будьте добры, сообщите цель вашего прибытия в республику Ичкерия.

— Я прибыл по коммерческой надобности, — туманно ответил Александр, надеясь, что в присутствии иностранной журналистки боевики не станут устраивать доскональные проверки.

Так и вышло. Главарь важно кивнул:

— Республике необходимы новые коммерческие контакты. Счастливого пути, господа! Еще раз прошу извинения за доставленные неудобства!

Он коснулся пальцами козырька кепи, галантно склонил голову в сторону Валентины, кольнул взглядом Максимчука и вышел. Боевик в повязке аккуратно прикрыл дверь купе.

Пронесло!

Максимчук взглянул на Валентину. Она, во время всего разговора державшаяся напряженно, строго и неприступно, теперь зажимала ладонью рот, едва сдерживая рвущийся наружу истерический смех. По коридору застучали удаляющиеся шаги. Когда они стихли, оборванные стуком двери в торце вагона, Валентина не выдержала. Она откинулась на подушку и захохотала громко, в голос. В уголках глаз тускло блеснули слезинки. Усмехнулся и Александр.

Истеричный смех начал прерываться рыданиями. Александр поднялся, пересел к девушке, мягко коснулся кончиками пальцев ее щеки:

— Ну-ну, Валюшенька, успокойся. Ты молодец. Все уже позади…

Она приподнялась и, всхлипывая, прижалась лицом к его куртке. Потерлась носом о жесткую кожу, раздвинула ее полы и уткнулась в рубашку. Александр гладил по волосам, по спине, бормотал что-то успокаивающее. Ему было стыдно перед ней за обман, за пережитый ею страх.

И вместе с жалостью в нем начало нарастать желание.

Валентина почувствовала это, подняла голову, потянулась к нему. Cаша привлек девушку к себе. И почувствовал, что начинает терять над собой контроль.

Она гибко выгнулась в его объятиях, прижалась к нему. Потянулась жадно приоткрытым ртом… Александр провел рукой по ее спине и почувствовал, как встрепенулась девушка, когда его ладонь остановилась на застежке лифчика, бугорком обозначившейся под тонкой тканью… Он ощутил соленую влагу на ее мягких податливых губах… А потом ее ладошка, скользнувшая под куртку, начала торопливо выдергивать рубашку из брюк… Острые ноготки царапнули спину…

Из-за пояса выскользнул пистолет и со стуком упал на потертую материю коврика.

«Хорошо, что на предохранителе», — подумал Максимчук, забываясь в сладкой истоме.

Он больше не мог, не хотел сопротивляться охватившей его страсти. Чуть отстранился, протянул руку к выключателю и погасил пусть неяркий, но такой лишний сейчас свет. Повернул блестящую рукоятку запора на двери. И вновь припал к соленым губам. Валентина, запутавшись в ремнях кобуры, рвала кнопки-застежки на его рубашке…

Где-то пискляво прокричал локомотив. Вагон качнулся. За окном медленно поплыло неяркое пятно фонаря.

Александр отдался охватившему его чувству.

Чечня. На подъезде к Грозному.

Поезд «Москва — Грозный».

5.00

Александр очень не любил чувствовать себя непорядочным человеком. А сейчас он иначе как мерзавцем себя назвать не мог. И дело было даже не в том, что он переспал с женщиной. Всяко бывало в этом деле в его биографии, хотя и не любил он вспоминать о подобных дорожно-командировочных приключениях, как нередко делали некоторые его знакомые. Просто при любых обстоятельствах он предпочитал в отношениях с женщинами честность и откровенность. А тут пришлось поступить иначе. Как ни говори, он Валентину обманул. Втравил в неприятность. А потом, сколько ни оправдывай себя, воспользовался ее слабостью. Пусть даже она сама, если можно так выразиться, его соблазнила. Не столь важно, кто сделал первый шаг и кто первый сказал «мяу». Просто происшедшее усложняло конструкцию. Вносило ненужные элементы, которые неведомо как могли сказаться на развитии событий.

Некрасиво получилось все. Нехорошо. Непорядочно. Не по-мужски.

В дверь осторожно постучали.

— Подъезжаем к Грозному!

Валентина спала, уютно устроившись на его плече. Александру лежать было неудобно на узкой вагонной лавке. Он уже давно свесил левую ногу и опирался ею на пол, чувствуя, как от двери, из отверстия у пола, ее обдувает студеным сквозняком.

Жалея Валентину — пусть поспит еще хоть немного, — Максимчук промолчал, надеясь, что проводник ограничится одним стуком и уйдет. Но тот постучал вновь, настойчивее. Пришлось откликнуться:

— Спасибо, слышим!

Валентина встрепенулась:

— Что случилось?

Александр приобнял ее затекшей рукой:

— Приехали, лапонька…

В таких случаях пробуждение — самый чуткий барометр отношений. Как бы ночью ни получилось, никак или великолепно, только момент пробуждения даст ответ, как двое относятся друг к другу, как они станут вспоминать происшедшее, благодарны двое друг другу или же им стыдно взглянуть друг другу в глаза.

А потому Максимчук, замерев, ждал, как она поступит. Он стыдился себе в этом признаться, но ему очень хотелось, чтобы она к нему приласкалась.

Девушка прижалась щекой к его груди. Ласково провела шершавым, как у котенка, язычком по его набухшему соску. Шепнула:

— Как жаль. А я бы с тобой ехала и ехала…

У него отпустило напряжение в груди. Стало хорошо и радостно. И в то же время еще сильнее охватила досада на себя.

— Я тоже, — ответил он. — Но мы с тобой подъезжаем, увы, к конечной станции.

— Да, к конечной. И не только железнодорожной, — тихо добавила Валентина.

Максимчук ничего не ответил. Мягко высвободился из ее объятий, потянув занемевшую руку. В тусклом свете ночного освещения купе под простынкой соблазнительно обозначилось ее ладное тельце.

— Прости меня, Валюша. Поверь, мне очень жаль, что так получилось…

— Ты жалеешь?

— Конечно. То есть подожди… Ты не так меня поняла. Я не об этом. Ты замечательная девушка, Валюшка. Я просто очарован тобой… Но лучше было бы, чтобы этого у нас не произошло. Ты ведь ничего обо мне не знаешь…

— Ты это о чем? Надеюсь, не о СПИДе?

— Боже упаси! Тьфу-тьфу-тьфу… Надеюсь помереть без его помощи… Я не о нем. Просто…

— Ну и все тогда, — ласково засмеялась Валентина. — Я не жалею. Все было прекрасно. А тебе что же, разве со мной было плохо?

Максимчук растерянно молчал. Он поднялся, стыдливо натянул трусы, путаясь в штанинах, надел брюки. Пересел на свое место. Что тут ответишь? Александр просто не знал, что следует говорить в подобных случаях. После паузы вновь заговорила девушка:

— Мы молчим?… Джентльмен, называется… Ты собираешься назначать мне свидание? Или как? Или где? Или сколько? Или почем?..

— Не собираюсь… То есть я бы хотел, я бы мечтал о том, чтобы мы с тобой еще встречались… Поверь, я бы этого очень хотел, но не могу… Как тебе сказать… Ну пойми ты меня, не могу я тебе о себе ничего рассказать. Не могу, и все! Мы с тобой сейчас приедем в Грозный и в самом деле расстанемся. Скорее всего, навсегда. Я даже координаты свои не имею права тебе оставить. Мы с тобой, я думаю, не сможем больше встретиться…

— Почему? Саша, ты, наверное, думаешь, что, если у тебя что-то там было в прошлом, меня это пугает? — Она повернулась на бок, опершись на локоть. Поправила простынку, которая было обнажила ее крепенькие грудки. Полуголый Александр, сидевший на своей полке, уронив руки на колени, чувствовал себя под этим взглядом неуютно. Под прицелом находиться — и то не так тяжело. — Тебя что же, — продолжала Валентина, — женщина здесь будет встречать, жена?.. Так я не собираюсь ей глаза выцарапывать или волосы выдирать. Даже из другого вагона могу выйти, если хочешь. Не претендую я на роль твоей законной супруги. На фиг ты мне нужен, такой ловелас, который лезет в постель к незнакомой женщине, не спросив даже, не больна ли она чем… Но встретиться-то просто так… Неужели это невозможно?

— Невозможно, Валюша!

Александр не знал, как и что ей говорить. Он был готов уже ей все объяснить. Если бы… Если бы это еще больше не усложнило конструкцию.

Валентина, похоже, обиделась. Решила, что и в самом деле для Александра она обычное дорожное приключение и что он попросту указывает ей на это, разом обрывая возможность намечающейся дальнейшей связи.

— Как хочешь, Саша! — Валентина решительно отбросила простыню и поднялась. В тесноте купе матово блеснуло ее изумительное тело. — Я себя достаточно высоко ценю, чтобы самой тебе в любовницы набиваться.

Поезд швыряло на стрелках. В зыбких лучах проплывающих за окном фонарей исчезли под лифчиком темные окружья ее грудей…

Саша почувствовал, как его опять захлестнула жаркая волна.

— Погоди, милая… — сказал севшим голосом.

Она взглянула с удивлением. И поняла. Спросила кокетливо:

— Что, опять хочешь?

— Тебя импотент — и тот захочет…

И ему стало приятно от того, как девушка с готовностью потянулась к нему. Она явно хотела его. Только его. Лично его! И никого другого…

В данный момент, во всяком случае.

Какому мужчине это не приятно?

В конце концов, провались он, этот Грозный! Какая тут работа, когда у тебя в объятиях такая прелесть?!

И Александр жадно обхватил волнующе пахнущее тело, перечеркнутое одним лишь узким черным хомутиком бюстгальтера-«бесстыдничка». Он потянул вниз плотную материю и впился губами в крепкую горошинку сосочка, ощутив, как содрогнулось при этом ее тело.

Александр вдруг понял, что больше не жалеет о том, что между ними произошло…

13.10.1994 г. ЧЕТВЕРГ.

Грозный. Вокзал.

6.00

— Знаешь, Валюшка, я несуеверный. Но терпеть ненавижу тринадцатое число. Хорошо еще, что на пятницу не выпало… Кстати, отдай-ка мне тот листочек.

— Какой листочек?

— Который я тебе дал перед нападением бандитов. С телефоном.

Валентина порылась в сумочке, достала обрывок газеты. Внимательно посмотрела на него, стараясь запомнить цифры. Александр грубовато выхватил его из ее рук, смял, истерзал сильными пальцами.

— Но почему, Саша?

Несмотря на сквозящую в ее взгляде обиду, она ластилась к нему, словно кошка. Очевидно, до сих пор судьба ее сводила в основном с инфантильными сверстниками, и теперь ее потянуло к сильному, самостоятельному и несколько таинственному мужчине.

— Валентина, есть обстоятельства, о которых я тебе не могу рассказать, как бы того ни хотел. К счастью, все обошлось благополучно, так что в дальнейшем этот номер тебе знать не просто необязательно, но и опасно. Не следует усложнять конструкцию.

— Какую конструкцию?

— Выражение у меня имеется такое. Из разряда слов-паразитов…

Они вышли из здания вокзала. Просторная привокзальная площадь была пуста. Слева виднелся небольшой скверик. На той стороне улицы виднелись темные, без единого светящегося окна, коробки домов.

— Идем, я проведу тебя в гостиницу.

— А ты знаешь, куда идти? Говорил же, что не бывал раньше в Грозном…

— Ну и что? На Алтае есть такая поговорка: если на березе нет листьев, это не значит, что она засыхает… Так и сейчас, если я ни разу не бывал в городе-герое — Грозном, это не значит, что я не знаю, что и где здесь расположено. Я думаю, что тебе лучше всего поселиться в гостинице «Кавказ». Это самый центр города. Там рядом находится здание, где располагается Дудаев. Неподалеку рынок… Короче, место хорошее, центр цивилизации.

— Да откуда ты все знаешь?

Александр засмеялся и гулко постучал костяшками пальцев себя по лбу:

— Ты не представляешь, милая моя демократочка, сколько здесь всего понапичкано ненужного и бесполезного!

У старенького здания вокзала, в расчете на случайный заработок, скучали несколько частников. Но нынче надеждам очень немногих суждено было исполниться. Из поезда, опоздавшего на такой срок, пассажиров вышло не так много. Сюда сейчас мало кто ехал.

— Подвезти, командир? — Молодой чеченец, стоявший возле новенькой иномарки, искательно улыбался.

— Да нет, спасибо, мы пешочком, — отказался Максимчук. — Здесь недалеко.

— Опасно, командир, — понизил голос парень. — Ведь еще темно.

— Что опасно?

— Бандитов много развелось.

— Каких бандитов?

— Ты, командир, не знаешь, какие здесь сейчас опасные времена… Грабят, убивают… Ну, и с женщинами понятно что делают… Только здесь, на вокзале, на днях диспетчера Свету изнасиловали…

И своих, бывает, цепляют. А как видят, что не чеченец, — что угодно могут сделать. Тебя побьют, девушку твою увезут куда-нибудь… На днях Чорбу, молдаванина знакомого, просто из дома выгнали, еще и убить пригрозили. У армянина Ашота Карапетяна, я его тоже знал, он у нас зубным техником работал, золотые руки у него были, машину забрали, а когда он попытался сопротивляться, ему ногу прострелили. Девочку русскую, двенадцатилетнюю, увезли — до сих пор найти не могут… Плохо у нас сейчас, страшно.

— И что же, их много, этих бандитов?

— Не знаю. Может, и не так много. Но страшно. Они ведь бандиты.

Валентина прижалась к Александру:

— Может, и в самом деле подъедем?..

Тот пожал плечами:

— Ладно, поехали! Гостиница «Кавказ». Довезешь?

— Почему не довезти? Поехали! — обрадовался заработку парень. — У нас сейчас работы нет — только таким извозом и промышляем…

Машина рванула с места так, что колеса взвизгнули. Отъехав немного от вокзала, водитель неожиданно выкрутил руль влево.

— Ты что, в Ташкала решил нас подкинуть? — вежливо поинтересовался Александр. Не дождавшись ответа, скомандовал: — Ну-ка давай прямо к центральной площади! — и ткнул ему в затылок ствол пистолета.

— Убери «пушку»! — взвизгнул парень. Машина завиляла по пустой улице. Выровняв ее, он плаксиво проскулил: — Чего ты «стволом» размахиваешь? Я же только на заправку хотел заскочить!

— Потом заправишься! — Александр перегнулся через его плечо, взглянул на циферблаты приборов. Оценил: — Бензина тебе еще на десяток ездок хватит… Так что давай-ка езжай, как я тебе сказал: гостиница «Кавказ»!

— Понял, понял, командир… Только «пушку» убери! Какой ты резкий… Я же как лучше хотел, чтобы надежно было, чтобы не застрять по дороге.

— Езжай-езжай, заботливый ты наш…

— Саша, может, он и в самом деле хотел заправиться? — примирительно сказала Валентина.

— Ах ты моя наивная! — ласково обнял девушку Александр. — Да у него бензина — полбака. Здесь до гостиницы — рукой подать. Не сомневайся, не знай я города, нас бы сейчас в лучшем случае грабанули бы. Где-нибудь в Подгорном, Ташкала или в Андреевской долине это сделать нетрудно.

Не зря же перед отъездом Александр не поленился, узнал, кто из ребят бывал в Грозном, и попросил, чтобы они набросали на бумаге примерный план города, чтобы не попасть впросак. Да и карту-схему по атласу автомобильных дорог просмотрел… Оказалось, не напрасно.

Слева мелькнула почта, миновали развилку дорог, проскочили мимо какого-то административного здания… У стадиона вновь повернули направо. Максимчук, заплутавшись, уже не мог ориентироваться, где находится. Надеялся лишь, что напуганный пистолетом водитель не станет больше испытывать судьбу..

А потом вдруг как-то сразу открылась площадь.

— То-то же! — удовлетворенно произнес он и сунул пистолет в кобуру. — Шлепнуть бы тебя, гниду, да неохота. Хотя ты с дружками нас не пожалел бы. Ведь не пожалели бы, а, скотобаза?

— Что вы, что вы, командир, как можно было подумать… Я ведь только заправиться…

— Ладно тебе, не надо свистеть…

Машина повернула направо и остановилась у входа в гостиницу. Александр полез в карман.

— Что вы, что вы, командир, — заискивающе улыбаясь, лепетал водитель. — Не нужно денег. Это я вас так, по дружбе подвез…

Александр не принял подачку, достал и бросил на сиденье купюру:

— Бери и больше мне на глаза не попадайся!

Валентина заговорила лишь после того, как машина водителя-грабителя резко рванула с места:

— Мне страшно, Саша. Что же это здесь творится?

— Обыкновенный фашизм, — ответил Александр. — Только в стадии становления. Отрыжка демократии.

Он подвел ее к двери и громко постучал.

— Может, останешься?

— Не дрейфь, Валюха! Сейчас поспишь. Когда проснешься, это происшествие будет вспоминаться как ночной неприятный сон. Потом пойдешь в администрацию президента. Аккредитуешься. И после этого все правоохранительные органы республики будут следить, чтобы на тебя ни одна муха не какнула без их ведома.

Дверь открылась. Хмурый заспанный портье недовольно глядел на приехавших.

— Мадам — иностранная журналистка, — сообщил ему Максимчук. — Возможно, сегодня ее переведут куда-нибудь в другое место. А сейчас ей необходимо отдохнуть с дороги.

Портье мгновенно включил приветливую улыбку. Подобострастно поклонился:

— Милости просим, мадам… У нас часто господа иностранные журналисты останавливаются. Вы, простите, тоже у нас будете проживать?

— Нет, у меня есть где ночевать… Если позволите, я от вас позвоню.

— Конечно, конечно, прошу вас.

Они вошли в вестибюль. И здесь поражало безлюдье. Все же даже в столь ранний час в фойе гостиницы привычнее видеть людей, а не пустующие кресла и диванчики.

Портье взял документы Валентины. Кисло сморщился, увидев ее «серпасто-молоткастый» паспорт, но, развернув вложенную в него бумагу, несколько приглушил недовольство. Александр между тем снял трубку телефона, стоявшего на столике администратора. Быстро накрутил нужный номер.

— Да? — Голос был явно недоволен те м, что его разбудили так поздно. Или, вернее, рано, ибо за широкими окнами гостиницы стремительно светало.

— Александр из Москвы, — сообщил Максимчук.

— Ну и что?

Максимчук должен был произнести условленную фразу. Но неподалеку находилась Валентина, которая могла догадаться о ее двойном значении. И если она запомнила-таки номер на клочке газеты, наверное, никто не смог бы предсказать, какие идеи могли прийти в ее голову.

— По интересующему нас вопросу мы могли бы поговорить позже.

— Рядом с вами находится кто-то посторонний? — догадался голос.

— Да. Я нахожусь в гостинице «Кавказ».

— Так, минуточку… Если выйти из гостиницы, недалеко увидите мост через Сунжу. На въезде на мост я вас подберу в девять утра. Устроит?

— Мост через Сунжу. Ясно. А раньше нельзя? У нас времени нет…

— Эти несколько часов нам ничего не дадут. А вам отдохнуть надо. Как я вас узнаю?

Александр объяснил. Он уже хотел положить трубку, когда обернулся и заметил, что Валентина старательно прислушивается к разговору.

Секундочку, — быстро произнес он. — Нужно изменить место встречи.

— Вас ведут?

— Не совсем. При встрече объясню.

Человек трубке замолчал. Александр представлял сейчас его состояние. Пароль он не назвал, а теперь выясняется, что еще и «хвост» за собой притащил.

— Короче говоря, я вам в девять перезвоню, и мы все недоразумения разрешим.

— Хорошо, — с сомнением произнес голос.

Валентина озорно сверкнула глазами. С обворожительной улыбкой обратилась к портье:

— Вы позволите, чтобы этот человек помог мне донести вещи в номер?

Тот с откровенной насмешкой оглядел небольшой баул журналистки, легкий чемоданчик Александра и обронил, поудобнее устраиваясь в большом кресле:

— У нас в десять утра пересменка. К этому времени посторонних в номерах быть не должно.

И прикрыл глаза.

В номере Валентина со смехом повисла на шее Александра. Взглянула снизу счастливо:

— Я тебе планы нарушаю, да? Ну прости. Если мы в самом деле должны расстаться, то хоть эти пару часиков еще побудь со мной… У тебя ведь времени достаточно.

Времени у Александра лишнего не было. Но ему не хотелось уходить.

Он достал из кармана «ситизеновский» электронный будильник и быстро зафиксировал время, когда тому следовало подать сигнал.

Грозный. Дом Умара.

10.30

— Ну что, Саша, с благополучным прибытием тебя!

— Спасибо. Но лучше бы нам с тобой по другому поводу вот так сидеть.

— И то верно. Но, как бы то ни было, я рад нашему знакомству.

Они встретились после повторного звонка Александра. Умар забрал Максимчука у моста, привез к себе домой и, несмотря на протесты, надо сказать, не слишком категоричные, московского оперативника, усадил его за богатый стол. «За завтраком и поговорим», — убедил Умар гостя. Голодный Александр посопротивлялся только вежливости ради. После банана, съеденного накануне дома, он не ел практически ничего.

Умар когда-то, в незапамятные времена, а именно до 91-го года, работал в КГБ Чечено-Ингушетии. События августа он воспринял всей душой, в надежде, что с победой «путчистов» прекратится развал страны, погаснут опасно тлеющие повсеместно угли многочисленных межнациональных конфликтов, встрепенется экономика, оздоровится обстановка… Правда, увидев на экране телевизора, как беспомощно выглядят новоявленные кандидаты на роль спасителей Отечества, с удивлением про себя отметив, что ни один из членов ГКЧП не отваживается взять на себя всю полноту власти и ответственности, усомнился в конечном успехе затеянного ими дела. Доконали его трясущиеся руки, показанные на экране крупным планом. Именно эта дрожь и убедила его окончательно в обреченности «комитета». Ну а когда из Москвы посыпалась противоречивая информация о происходящих событиях, когда стало известно о самоизоляции «чекистов» и мощной финансовой поддержке коммерсантами «защитников демократии», Умар понял, что дело безнадежно проиграно. Правда, какое-то время он еще лелеял надежду, что сидевшие за длинным столом люди, с первых минут захвата власти понаделавшие глупостей и на острые вопросы журналистов дававшие неубедительные и бестолковые ответы, представляют собой лишь «свадебных генералов», что это своего рода коллективный «зиц-председатель Фунт», за спиной которого стоит какая-то неизвестная, но могучая фигура, способная справиться с поставленной задачей.

Надеждам Умара не суждено было оправдаться. Когда он убедился, что дело безнадежно провалено, он не стал дожидаться открытия сезона «охоты на ведьм», уволился из органов. Он был вдовцом, жил только с дочерью. Поэтому уехал в деревню, в родительский дом, благо находился он недалеко от Грозного. Остался Умар в душе коммунистом и кагэбистом, не признавал, как сам говорил, «того, что у нас называют демократическими переменами»… Но и не высовывался, не афишировал своих взглядов, не писал статей и не ходил на «кумачовые» митинги, жил себе по-деревенски тихо и спокойненько… До тех пор, пока не исчезли последние сомнения, что режим Дудаева насаждает принципы, которые всегда ему претили: национализм, сепаратизм, изолированность экономики, вытеснение из республики представителей других народов… Когда он видел в открытую разгуливающих по улицам вооруженных боевиков, когда слышал о случаях участившихся разбоев, когда узнавал о погромах и захватах квартир «инородцев», когда ему рассказывали, что случаи изнасилования русских, армянских, даже ногайских и ингушских девушек приняли массовый характер, Умар все глубже проникался ненавистью к режиму Дудаева. Он понял, что до бесконечности отсиживаться в стороне от событий нельзя, что за свои убеждения, за справедливость необходимо бороться. Что он тоже в ответе за то, в каком мире будут жить его дочь и ее дети.

В то же время Умар прекрасно понимал, что людей, разделяющих такие взгляды, очень немного. Национализм, сепаратизм, желание отделиться и жить самостоятельно — все это кружило голову всем, особенно молодежи. Если кто-то пытался говорить, что в одиночку экономику не поднять, что нужна интеграция, а не распад, его тут же обвиняли в предательстве национальных интересов и затыкали рот. Бандитизм, вседозволенность, охота за «инородцами»… Все это заставляло Умара упорно размышлять о том, что он может сделать для своего народа.

Как-то, никому не сказав ни слова, он уехал в Москву. Там разыскал своего старого сослуживца по КГБ, которому верил, и откровенно с ним поговорил.

— Я не верю ни Автурханову, ни Масхадову, ни Хасбулатову, ни Лабазанову, ни Чолтаеву, ни Гантемирову, ни кому-либо другому, — говорил он приятелю. — И в первую очередь не верю я Дудаеву. Но, с другой стороны, я не желаю делать вред своему народу, своей земле. Я убежден, что с Дудаевым и его боевиками необходимо всемерно бороться, что это будет благом для моих земляков. Бороться любыми способами, кроме, конечно, военных. Открыто выступать я не стану — хватит с меня 91-го года. Но если смогу быть полезен в том, чтобы свалить Дудаева законными средствами, без крови и без смертей невинных людей, буду рад. Сейчас во всех нормальных странах поняли, что необходимо объединяться, одни лишь мы желаем делиться до бесконечности. Я убежден, что Чечня не должна отделяться от России, что она не должна стать детонатором всего Северного Кавказа. Но и воевать против своих земляков я не стану. Я не знаю, как быть. Потому и пришел к тебе…

Какие поручения он выполнял до сих пор, Александр не знал. Но на Лубянке охарактеризовали Умара как очень ценного человека, имеющего влияние, связи и авторитет, готового помочь разыскать и вызволить паренька. Ведь Умар работает не за деньги, а из искреннего убеждения, что именно так он выполняет свой долг перед своим народом. Ставит при этом одно лишь условие: все, что он делает, не должно быть направлено в ущерб землякам.

И вот Максимчук сидел у этого человека дома, во дворике, под сенью начинающего желтеть виноградника. На столе теснились бутылка местного коньяка, бутыль домашнего вина, блюдо плова, южные фрукты-ягоды в вазе, еще что-то, имени чему москвич подчас не знал.

За столом они сидели вдвоем. За гостем ухаживал сам хозяин.

— Попробуй, Саша, вот это. — На тарелочке горочкой источали аромат горячие зеленые шарики. — Это долма, голубцы в виноградных листьях… У вас, я слышал, их готовят в листьях смородины, тоже, говорят, неплохо. Но я не пробовал… Лоббио, лоббио угощайся, — показывал он на другую тарелку, — это яичница со стручками зеленой фасоли…

— Умар, дружище, все попробую, если только не лопну, — смеялся, шутливо подняв руки, Александр. — Сдаюсь на милость победителя!

Хозяин вновь наполнил рюмки, приподнял приветственно, чуть пригубил и поставил свою на стол. Максимчук поступил так же.

— Нет-нет, Саша, так не положено. Это мне сегодня работать, а тебе — отдыхать. Так что можешь выпить.

Он подкладывал и подкладывал яства Максимчуку и с видимым удовольствием наблюдал, с каким аппетитом ел гость.

Из глубины двора показалась молодая симпатичная девушка, дочь Умара. Она подавала на стол и теперь несла еще одно блюдо.

— А вот и манты! Ты любишь манты, Саша?

— Ты что, на убой меня откармливаешь? — смеялся Максимчук, распустив брючный ремень на одну дырочку. — У вас что же, людоедство процветает?..

Ему было хорошо и покойно в этом доме.

Грозный. Дом Умара.

11.30

Лишь за чаем заговорили о деле.

— Сегодня днем, в крайнем случае к вечеру, у меня будет информация, где прячут этого мальца.

— Как же ты ее получишь? — заинтересовался Александр. — Бандиты, наверное, скрывают это?

Умар добродушно засмеялся:

— Конечно, если бы это попытался узнать ты, тебе не хватило бы и недели, с какими бы рекомендательными письмами ты сюда ни прибыл… Я — другое дело. Здесь многие знают, где я прежде работал, и тем не менее мне скорее что-то скажут, чем тебе, нечеченцу. Кроме того, есть такое понятие, как старые связи.

Александр усмехнулся, вспомнив вчерашний разговор со Струшниковым. Но спросил иное:

— Ну а если нам удастся все сделать? У тебя неприятностей из-за этого не будет?

Хозяин ответил не сразу.

— Кто его знает, Саша… Надеюсь, что нет. Тем более свое участие в этом деле я афишировать не собираюсь… Тут еще важно, к какому тейпу принадлежит группировка, которая держит парня у себя.

— Тейпу, ты сказал? А что такое тейпа?

— Тейп, — поправил Умар. — Как бы это объяснить… В русском языке нет прямых аналогов этому слову. Это род, клан… Ну, тейп, одним словом. Внутри тейпа все родственники, все помнят родню едва не до сорокового колена. Существует внутренняя иерархия… Взаимоотношения между отдельными тейпами бывают различными. В единстве они выступают только против других национальностей, поэтому вы чаще всего даже не подозреваете о существовании внутреннего дробления чеченцев на группы. Но главное при этом — принадлежность к конкретному тейпу автоматически, изначально определяет отношение к тебе представителей других тейпов.

— Кажется, я понял. Получается, что, если Леня содержится у представителей твоего тейпа или тейпа родственного, как бы это сказать, союзного твоему, действовать тебе будет легче. Если же нет, ситуация несколько осложняется. Правильно?

— Примерно так. В общем, сегодня к вечеру ситуация должна проясниться.

— Умар, у нас совсем нет времени. Послезавтра — день уплаты выкупа. Как бы ситуация ни складывалась, операция по освобождению парня должна состояться послезавтра в полдень.

— Я все знаю и понимаю, Саша. Но у нас здесь сейчас обстановка очень уж нехорошая. Как раз про такие вот случаи и говорил Остап Бендер: быстро только кошки плодятся. Или по-другому: если собрать вместе девять беременных женщин, это не значит, что ребенок родится через месяц… Сколько искусственно ни форсируй события, этим решение вопроса не ускоришь. Поверь: наш с тобой вопрос обязательно будет решен. Но только в то время, когда для этого сложатся благоприятные условия.

— Ясно. Это я так сказал, не с целью поторопить. Значит, если мы к вечеру будем знать, где и кто держит Леонида…

— …то это не значит, что мы сразу схватим автоматы и начнем стрелять. Понимаешь, Саша, тут у нас, на Кавказе, действуют свои законы. Какие бы тейпы ни имели отношение к этому делу, тебе лично вмешиваться в него вообще нельзя ни при каких условиях. Освобождать мальчишку наши люди будут сами, без тебя.

— То есть как?

— Подробности мы обговорим потом. Сейчас тебе нужно просто набраться терпения и ждать.

— Вот что мне всегда удавалось с трудом — это пассивно ждать развития событий… Объясни по-человечески, почему я должен ждать, пока твои ребята будут делать наше с тобой дело.

Умар ответил не сразу. Да и потом говорил раздумчиво, прищелкивая пальцами и подбирая слова, стараясь тщательнее выразить свою мысль.

— Понимаешь, Саша, мы, чеченцы, между собой можем бороться, драться, воевать, враждовать… Словом, делать все, что сочтем необходимым в конкретной ситуации. Но при том это останется нашим внутренним, внутринациональным делом. Понимаешь?

— Не совсем. Ты же сам только что говорил, что между тейпами отношения могут быть различными.

— Говорил… Ну как тебе объяснить… Вы, русские, можете между собой ссориться, привлекая даже инородцев и расстреливая собственное правительство из танков. Вы все это можете себе позволить, потому что вас очень много. А нас мало. Поэтому мы тоже можем ссориться, драться, стрелять в свое правительство из танков и с вертолетов, но при этом не станем открыто привлекать инородцев к внутринациональным столкновениям. Мы, как бы друг к другу ни относились, обязательно друг за друга держимся, даже если воюем друг с другом. Мы воюем только внутри своей нации, перед внешним врагом мы едины. Человек, который призовет союзника со стороны, не будет понят большинством чеченцев. Понимаешь теперь? Если ты лично вдруг примешь участие в операции в составе одной из наших группировок, против нее ополчатся все остальные чеченцы. Даже если все остальные будут осознавать, что твое дело абсолютно правое, этим ребятам не простится, что они приняли в свои ряды нечеченца против коренных чеченцев.

— Бред какой-то.

— Это не бред, Саша, — нахмурился хозяин. — Это национальная традиция.

— Прости, пожалуйста, Умар, я не хотел тебя обидеть. Я имел в виду…

— Я понял, что ты имел в виду. С точки зрения европейца все это, конечно, феодальная дикость и средневековая бредятина.

— Ну зачем же ты так…

— Только не надо перебивать… Я все это сказал с одной лишь единственной целью: чтобы ты понял, насколько по-разному к одному и тому же действию относятся разные народы. Вдумайся вот во что. Если во время освобождения мальчишки, из-за которого ты приехал, начнется стрельба, даже если кто-то пострадает при этом, чеченец с чеченцем потом этот вопрос как-нибудь уладят. Но если в деле примешь участие ты, нечеченец, дело может принять такую направленность, что предсказать последствия попросту невозможно.

— Знаешь, Умар, у меня есть друг, который пишет такие маленькие притчи-миниатюры. Вот одна из них. В одну повозку впрягли коня и трепетную лань. Коню от этого было плохо, потому что он привык тянуть воз, а тут рядом кто-то трепыхается в постромках, а толку от него никакого. Лань тоже возмущалась: как же это меня, такую трепетную, — и вместе с каким-то битюгом впрягли… Но знаешь, кому хуже всего от этого пришлось? Хуже всего было тем, кто находился в повозке…

Чеченец усмехнулся:

— Согласен, правильно твой друг написал. Вот только, Саша, как думаешь, а не потому ли наш Союз так легко, от одного толчка развалился, что слишком многим плохо было в одной повозке? А пытались везти эту повозку не только битюги и трепетные лани, но и бараны, козлы, лебеди, раки и щуки.

…Как стало известно в очень скором будущем, Умар, идеализируя своих соплеменников, заблуждался. Кровавый разлом гражданской войны прошелся по чеченскому народу, безжалостно раздирая семьи и тейпы. При этом все враждующие стороны активно привлекали в свои ряды не только «инородцев», но и «иноверцев». Уже в то время на стороне оппозиции воевали русские офицеры и прапорщики, а на стороне Дудаева — наемники из ряда государств, в том числе СНГ…

Александру спорить на эту тему не хотелось. Тем более он тоже не знал всего этого. Он вольготно развалился в полукресле и благодушно подставлял лицо еще теплому октябрьскому ветерку.

— Может быть, ты и прав, Умар. Я и сам задумывался о том, что уж слишком все получилось легко и просто, чтобы списывать развал Союза на глупость Горбачева да на происки проклятых империалистов.

Они немного помолчали, думая каждый о своем. Потом вновь заговорил хозяин:

— Саша, я хотел бы поговорить с тобой по одному очень важному вопросу.

Александр насторожился. Слишком неожиданно серьезным был тон Умара.

— Саша, ты можешь мне объяснить, что происходит на границах Чечни? Почему вокруг нашей республики концентрируются войска?

Максимчук удивленно уставился на него:

— А они разве концентрируются?

— Ты что же, об этом ничего не знаешь? — недоверчиво переспросил Умар.

— Понятия не имею. Кто тебе сказал, что это так? Даже если где-то они собираются, это ни о чем не говорит. Может быть, они не на границе концентрируются, а так, учения какие-нибудь в Северо-Кавказском округе готовятся… Или в связи с событиями в Азербайджане, в Карабахе?

— Да нет, Саша, нет. Тут слухи такие ходят, что войска собираются воевать против Чечни.

Александр растерянно пожал плечами:

— Не знаю даже, что и сказать… Да нет! Вряд ли, Умар. Кто же станет бомбить и штурмовать часть собственной территории? Это же… Ну, я не знаю, неразумно, что ли. Разрушать города, поселки, заводы, ирригационную систему, линии электропередачи, железные дороги… Тем более вокруг Чечни раскинулся мусульманский мир, который непременно активно или пассивно будет поддерживать своих… Да и кому из наших руководителей это может быть выгодно? Такая война окажется выгодна только Западу, который спит и видит, как бы поскорее доразвалить нашу экономику… Нет, Умар, я не думаю, что этого следует опасаться. Какие-то экономические санкции, вот чего, наверное, следует ожидать.

— Ты так думаешь? — с сомнением проговорил Умар. — Дай-то Бог!.. не помнишь, кто сказал, что ему нужна маленькая победоносная война? Может быть, и вашим политикам сейчас захочется такой войны? Знаешь, сделать такой хитрый, кровавый, но зато беспроигрышный ход. Ведь можно будет потом прослыть миротворцем, прекратив ее. Или решительным руководителем, если война и впрямь окажется победоносной… А то генералам неймется…

— Ну, генералам-то такая война сегодня вряд ли нужна, — решительно возразил Александр. — Сейчас российская армия сидит на голодном пайке, офицеры в большинстве своем недовольны происходящим в стране, всюду в войсках нехватка личного состава, боевая подготовка не проводится, недостает боеприпасов и горючего, техника моторесурсы выработала… Да и вообще генералы сами по себе войн не начинают. Все же положение о том, что война есть продолжение политики, никто отменить не смог. Все войны, особенно такие сомнительные, начинают не в военных штабах, а в политических кабинетах. Нет, не думаю, Умар, что нас втравят во что-нибудь подобное. Это было бы сейчас попросту неразумно. Ведь впереди выборы…

Умар перебил:

— Погоди, Саша. Ты все правильно говоришь. Но это теория. А вот факты. В первых числах сентября начались вооруженные столкновения войск Дудаева и оппозиции. Кто вооружает и поддерживает войска оппозиционного Временного Совета? Москва, это ни для кого не секрет. Было уже несколько нападений вертолетов на позиции дудаевцев. Лабазанов прямо сказал, что на его стороне воюют российские спецназовцы. Возможно, это и правда, хотя я лично в этом не уверен. Наш начальник Департамента информации и печати Мовлади Удугов заявил, что ФСК пытается спровоцировать боевые действия регулярной российской армии против Чечни… Ну и так далее, примеров много можно приводить. А теперь вот концентрация войск. Как-то все очень стройно складывается, прямо одно к одному.

Максимчук ответил осторожно:

— Умар, а это не специально подобранные факты?

— Хотелось бы верить. А если допустить, что все-таки втравят армию в нашу войну?..

Александр призадумался. В самом деле, а если все-таки?.. Опять всплеск насилия, еще одна война на границе России. Большие жертвы с обеих сторон, причем, как то обычно бывает, в значительной степени среди мирного населения. Сумасшедшие материальные расходы, неподъемные для нашей истощенной экономики. Очередной раскол общества, новая волна «уклонистов» от армии, демонстрации и митинги «солдатских матерей», пацифистов и других антивоенных, антиармейских организаций… Ну а что может быть потом? Попытки прорыва боевиков за границу — и неизвестно еще, как к этому отнесутся правительства сопредельных государств… Диверсии в различных регионах России, в том числе на атомных станциях и экологически опасных предприятиях… Привлечение наемников, в том числе для организации и осуществления диверсий… Приглашение войск ООН для предотвращения разрастания конфликта… Новый приток оружия в Россию… А впоследствии неизменное восстановление разрушенной войной инфраструктуры чеченской экономики… Что неизбежно проявится в новом сокращении жизненного уровня народов России…

Максимчук потряс головой, чтобы отогнать наваждение.

— Нет, Умар, нет и нет. Не верю. Не хочу верить. Этого не может быть!

— Я тоже не хочу верить. Но вот что хочу сказать. Знаешь, Саша, если война все-таки начнется… А она может начаться только в том случае, если те, кто отдаст приказ, будут уверены, что она окажется коротенькой и победоносной, без больших жертв… Так вот, если она начнется, то не получится короткой и победоносной. Дудаева вооружили прекрасно. Кто это сделал — разбирайтесь там, в Москве, сами. У него есть все, вплоть до авиации и танков. А главное — подготовленная армия, которая будет защищать свою землю. Понимаешь? Не где-то воевать за некие идеологические идеалы, а с оружием защищать землю своих предков. Более того, когда ваша армия начнет стрелять и бомбить — а других методов войны пока не изобрели, — простые люди начнут обороняться. У нас оружия на руках много. И чем сильнее будут стрелять одни, тем ожесточеннее станут отвечать другие. Образуется замкнутый круг. Вот и скажи мне: а что должен буду делать я? Душой-то я за единство страны, за Чечню в составе России. Но ведь это не значит, что мне будет безразлично, когда на землю моих предков станут падать бомбы. Сейчас я не могу тебе сказать, как стану действовать, если вот по этой улице пойдут танки с символикой российской армии. Да и не только российской — любой другой символикой любой другой страны… А ведь они не просто пройдут, они будут все крушить, стрелять, рушить… Нет, я не знаю, как поступлю лично я, если сюда придут люди с оружием. Я понимаю, что за рычагами танков будут сидеть обыкновенные мальчишки, которые не виноваты в том, что их куда-то посылают воевать. Но и я, и мои соседи, и мои дети тоже не виноваты в том, что в нашей республике к власти пришли преступники… А если начнется война, ее жертвами станут в первую очередь простые люди, мирные жители… Ладно, я уже сложившийся человек. Но другой, третий… пятидесятый… Сопротивление будет шириться. Но не это самое страшное.

— А что же самое страшное? Партизанская война? Гражданская война?..

— Нет, не так. Гражданская война у нас и так уже идет… Самое страшное состоит в том, что все это будет происходить на глазах у наших детей, у которых навсегда сформируется образ русского солдата с автоматом и на броне танка.

Александр поднялся с места, взял бутылку коньяка, плеснул понемножку в рюмки.

— Давай, Умар, чтобы твои опасения — тьфу! тьфу! тьфу! — не оправдались. За дружбу народов. За то, чтобы нас никто никогда не поссорил!

Умар рюмку взял, задумчиво уставился на нее. Проговорил негромко:

— А мог ли ты предположить, что у России на границе с Украиной будут стоять пограничники и таможенники? не с нами, мусульманами, а между вами, родными братьями?.. Так-то вот. Весь народ Советского Союза желал бы объединиться снова, кроме разве прибалтов да «западеньцев» украинских. Проведи сейчас опять референдум — снова восемьдесят процентов населения будет за Союз… А политики не желают. Потому что не желают поступиться хотя бы капелькой власти. И боюсь я, что еще не раз стравят они нас между собой.

— Типун тебе на язык! Давай все же за дружбу!

— Давай!.. — Умар тоже поднял рюмку. И произнес негромко: — Дерхаб!

Александр не понял. Вопросительно взглянул на Умара. Тот охотно пояснил:

— Есть в Дагестане такой тост. Дерхаб. Он означает примерно следующее. Пусть у всех присутствующих будет много радости и не будет поводов для печали. Пусть у всех будет много детей и пусть все они будут здоровы. Пусть в ваших очагах всегда горит огонь, а в котлах варится вкусная еда. Пусть плодится ваш скот и на него не будет никакой напасти. Пусть уродится хороший урожай и не съест его саранча… И пусть над всеми будет чистое небо…

Этот тост можно раскрывать бесконечно. Коротко же говоря, дерхаб!

— Дерхаб! — поддержал Максимчук.

Грозный. Улица Грибоедова.

14.30

Разговаривали по-чеченски. Неторопливо шли, прогуливаясь, по направлению к центру города.

— Я нашел его, Умар.

— Где?

— Его держат у себя парни Седого.

— Кто такой Седой?

Собеседник взглянул удивленно:

— Ты забыл Седого?

— Ну так напомни, — чуть раздраженно бросил Умар. — Что ж, я всех помнить должен?

Собеседник слегка стушевался:

— Да ладно тебе, Умар. Помнишь, когда в Нагорном Карабахе события были, он у нас объявился…

— Все! Вспомнил.

— Так вот. Твой еврейчик сейчас у его ребят.

— Ясно… Мы можем на Седого воздействовать? Надавить на любимый мозоль? На чем-то прищучить?

— Без проблем, Умар. Седой на разговор пойдет. Проблема в другом. Все зависит только от того, что Седой сочтет выгоднее для себя на текущий момент: прийти нам на помощь или нарваться на разборки с его московскими партнерами.

Умар призадумался.

— Да, ты прав. А в команде Седого есть люди, которые смогут нам помочь?

— Как сказать… Наших нет. Но имеется на одного из охранников некоторый фактик, который поможет ему принять нашу сторону.

— Понятно, — Умар жестко усмехнулся. — Теперь другая сторона. Нам с тобой во все это дело вмешиваться не с руки. Кто из нынешних «крутых» ребят нам смог бы и захотел бы помочь?

Он призадумался.

— А что нынче Капитан поделывает?

Осведомитель поежился:

— Ты хочешь с Капитаном дело провернуть? Стоит ли связываться с ним?

— А почему бы нет?

— Так ведь он стреляет не задумываясь.

— Ну и что? Нам-то какое дело? Главное — чтобы он в нашем деле стрелять не начал… Сам-то он в каких отношениях с Седым?

— В нейтральных.

— Ну и чудненько. Значит, они оба предпочтут между собой не конфликтовать. У меня тоже, к слову, есть чем на Седого надавить… Да и у Капитана тоже рыльце в пушку. Короче, так и порешим!

Они какое-то время шли молча, размышляя каждый о своем. Потом опять заговорил Умар:

— У тебя на них обоих есть выход? Мне не хотелось бы перед ними обоими светиться…

— Есть.

— Тогда так. Передай Капитану, что с ним хочет увидеться человек из Москвы. Он хочет договориться о помощи в освобождении этого самого парнишки. Об условиях, на которых Капитан станет помогать москвичу, они договорятся сами, напрямую. Меня упоминать не надо, Капитан человек опытный, сам поймет, что к чему. И второе: поговори сам или найди способ напомнить тому самому человеку Седого о том, что он обязан помочь нам. Сможешь?.

— Чего проще? Мы с тобой в былые времена не такие дела проворачивали. Один только вопрос: этого молокососа из отряда Седого, которого мы засветим, нужно будет как-то обезопасить. Мы его сможем потом вывезти из Грозного или же он пойдет в жертву?

Умар передернулся:

— Конечно, вывезем. Еще не хватает, чтобы мы из-за приезжих своих убивали…

Собеседник, похоже, был удовлетворен разговором. Начал прощаться.

— А на каком крючке ты держишь этого парня? — поинтересовался Умар.

Собеседник взглянул хмуро:

— В свое время он изнасиловал дочь одного известного человека… Слушай, Умар, какая разница тебе-то? Мне ведь тоже что-то нужно иметь для себя, ведь правда?

Умар не настаивал. Кивнул согласно:

— Конечно. Но ты сможешь сделать все как следует?

— Я же сказал!

Слишком хорошо знал Умар своего собеседника, слишком давно они сотрудничали, чтобы настаивать на большей откровенности. Потому сказал лишь: — Ну, смотри. Я на тебя полагаюсь…

Грозный. Дом Умара.

16.00

— Дядя Саша!

Александр встрепенулся. Фу, черт, кажется, задремал маленько!

Память мгновенно вспучилась массой воспоминаний последних дней. Вихрем в голове пронеслись вопросы. Что сейчас, еще день или уже вечер? Сколько времени? Где Умар?.. Надо же, как сморило!

Максимчук открыл глаза. Сел. Потряс головой. Огляделся. Он находился во дворе Умара, на стареньком диванчике, стоявшем на улице под навесом. Рядом приветливо улыбалась разбудившая его девчушка, дочь Умара. Как, кстати, ее зовут-то?.. Забыл. Что-то мудреное.

— Я долго сплю?

— Часа три. Папа сказал — вас не будить пока, потому что вы устали с дороги…

Александр был раздосадован. Прилетел за тридевять земель, чтобы спасать похищенного мальчишку, вместо этого успел лишь соблазнить взбалмошную журналистку, а теперь вот отсыпается после амурных трудов…

— Дядя Саша, вас к телефону.

— Кто?

— Папа.

Максимчук быстро поднялся:

— Где аппарат?..

Умар был краток, говорил намеками:

— Вопрос в стадии положительного решения. Сегодня вечером я сведу тебя с нужным человеком, все детали обговорите с ним сами. Через час я за тобой заеду, будь готов. Все, до встречи!

Девушка стояла рядом.

— Дядя Саша, а вы к нам приехали прямо из Москвы?

— Прямо из Москвы. А что?

— Давно хотела побывать в Москве. Говорят, она красивая… Я много чего хотела бы посмотреть: Ленинград, Киев, Минск… Да и вообще я хотела бы побывать всюду. Сколько раз упрашивала папу взять меня с собой куда-нибудь. Особенно в Москву. А он так и не взял ни разу. А теперь, наверное, уже вообще никогда там не побываю.

— Почему же? Ты у нас еще вон какая молодая, у тебя все впереди. Успеешь еще весь свет объехать.

— У нас в школе говорят, что в Москве чеченцев не любят, документы у них на каждом шагу проверяют и арестовывают ни за что. Так зачем тогда к вам ехать? Ну а когда мы отделимся от России, и подавно нельзя будет съездить…

— А почему это вы решили, что обязательно должны отделяться?

— Так ведь от России сейчас все отделяются. Даже Урал, и тот свою республику создает…

Александр хмыкнул, не нашелся, что ответить девушке.

— Ну а ты-то хочешь, чтобы Чечня отделялась?

— Нет, не хочу. Раньше мы все лучше жили. Так зачем разрушать дом, в котором хорошо жилось? Это мой папа так говорит…

— Правильно говорит. А мы вот разрушаем, — вздохнул Александр.

— Расскажите мне о Москве.

— Ты стихи любишь?

— Очень люблю.

— Тогда я тебе лучше ничего не буду рассказывать, а стихотворение о Москве прочитаю. Хорошо?

Девушка согласно кивнула. И Максимчук начал:

Вечный город, третий Рим.

Неудобосотворим…

Ты ничтожен, возвеличен,

Целомудрен, неприличен,

Опорочен, обелен,

Свеж и вечно утомлен.

Город-склочник, город-хам,

Город — непорочный храм

Всепрощенья и любви

Всех-Невинных-На-Крови…

Вечный город, третий Рим,

Проклят и боготворим,

Ненавидим и любим,

Город-смех и город-плач,

Город — жертва и палач.

Стоязычен, совестлив,

Горький баловень судьбы,

Город, вставший на дыбы…

Вот такая она, наша Москва, — закончил Александр.

— Я не поняла, — призналась юная хозяйка. — Почему склочник? Почему палач?..

— Это коротко не объяснишь… Ну да ладно, девчушка. Скоро папа твой приедет. У тебя чашка чайку для гостя не найдется?

…Александр еще допивал свой чай, когда у ворот коротко просигналила машина. Максимчук поднялся и зашагал к калитке. Он чувствовал себя отдохнувшим и бодрым. Он жаждал действия.

Умар сидел за рулем своего старенького «Москвича». Максимчук плюхнулся на потрепанное сиденье рядом. Чеченец резко утопил педаль в пол.

— Значит, так, Саша. Я сейчас тебя передам с рук на руки одному человеку. Он тебя отвезет к главарю местной банды или к командиру отряда территориальной самообороны — называй его для себя как хочешь. Обо мне не говори никому ни слова ни в коем случае. Про себя тоже особенно не распространяйся. Просто ты некто Никто, приехавший ниоткуда, который представляет интересы отца этого мальца. Ни в коем случае не проговорись, что ты офицер милиции. Пусть они думают, что ты хлопочешь из-за денег. Так будет лучше всего. Сам понимаешь, этим людям нужно будет заплатить. Ну а уж сколько — договаривайся. Тебя такой расклад устраивает?

— Конечно. Я-то не проговорюсь. А тот человек, который меня в банду повезет?..

— Он мой родственник, он меня не назовет. В принципе тебя особенно никто ни о чем расспрашивать не должен. Но смотри не лезь там на рожон. Помни: здесь — Северный Кавказ. И законы у нас резкие.

— А к какому тейпу принадлежат те, кто захватил парня? И эти, к которым мы сейчас едем?

Умар ответил неохотно:

— Как тебе сказать… Разные они, оказывается. Все у нас сейчас перемешалось.

— Не у вас это перемешалось, Умар. Просто преступник, когда чует деньги, не то что с врагом, с чертом помирится, мать родную продаст.

— Ну, насчет матери ты это напрасно, — угрюмо пробурчал чеченец. — Для наших мать — это святое.

Александр не стал спорить. Разное он слыхал про жителей Северного Кавказа. Одни говорили, что они, если выгодно будет, на все готовы. Другие — что за свой очаг, за своих родных жизнь отдадут… Наверное, кто что хотел увидеть, то и разглядел.

Машина проскочила мост над железной дорогой. Справа и слева тянулись красивые дома в веселых кружевах подернутой желтизной зелени. Чувствовалось, что выехали на окраину города. С площади с диском зеленой лужайки посередине повернули направо.

…Александр, как и никто другой в подлунном мире, тогда еще не знал, что через полгода в двух километрах от этого перекрестка, только если повернуть налево, в подвалах полуразрушенных к тому времени зданий поселка Ханкала будет размещаться штаб объединенной группировки российских войск в Чечне…

Умар притормозил.

— Быстренько давай пересаживайся вон в ту машину, — показал он.

Максимчук не заставил себя упрашивать.

Водитель, худой молчаливый парень, развернул машину и поехал обратно. Машина Умара исчезла в противоположной стороне.

Ехали долго. Проскочили по окраине Грозного, миновали микрорайон современных зданий и оказались в лабиринте улочек, где за заборами утопали в садах уютные красивые домики. За все время пути водитель не проронил ни слова.

Сколько ехали — Александр не переставал удивляться количеству вооруженных людей. В форме и без, а чаще всего в камуфляже без знаков различия, они были видны всюду: у перекрестков, в машинах, просто разгуливающие по дорогам. Даже когда мчались по окраинным улицам, можно было время от времени разглядеть автоматы у пассажиров пролетающих мимо многочисленных автомобилей.

На место прибыли уже на закате. Кроваво-красное солнце медленно опускалось за горизонт. Левее от него едва виднелись розовато подкрашенные уходящим на покой светилом сахарные головки кавказских вершин. Оттуда, от хребта, струилась осенняя прохлада. Александра ввели во двор…

Москва. Управление. Кабинет Самопалова.

16.00

Звонок оторвал Олега от очередной бумаги, которую он тщательно изучал.

В отличие от многих других офицеров Управления, Самопалов с удовольствием работал с документами. Он любил выверенную завершенность какого-нибудь донесения, аккуратно расставленные по местам пункты рапорта или справки. Поэтому его охотно брали в напарники те из оперативников, которые к «бухгалтерии» относились как к неотъемлемо-необходимой, но неимоверно скучной формальности.

Олег же из множества разрозненных бумажек умел по крупицам извлечь какой-нибудь такой факт, такую зацепку, что все вокруг только ахали.

Олег с неохотой поднял трубку:

— Слушаю вас.

— Самопалов, зайди-ка ко мне! Срочненько, в темпе вальса…

Капитан поднялся с недовольным видом.

— Что случилось? — Сергей тоже ковырялся в каком-то «деле» и рад был возможности от него отвлечься.

— Начальство требует, — бросил Олег. — Только ведь утром отчитывался…

Струшников глядел хмуро.

— Что у нас по Губерману? Как Максимчук?

— По Губерману нового ничего. Максимчук на место прибыл, ребята с Лубянки сообщили, остановился у их человека. Пока все…

— Больше новостей никаких? Срок или время выплаты они, чего доброго, не вздумали переносить?

— Все по-прежнему. Выкуп выплачивать назначено послезавтра в полдень, — не скрывая раздражения, ответил Олег. — Это все?

— Ты не заводись, — приструнил Струшников. — Дело осложняется. Галаев заказал билет на самолет. Утренним рейсом завтра собирается лететь в Грозный.

Олег присвистнул:

— Дела!.. — Самопалов на мгновение призадумался, пытаясь просчитать варианты, чем это может грозить другу. — Если Саня в Грозном выдает себя за его человека, может попасть в переплет…

— Олег, когда ты в бумагах копаешься, тебе цены нет. — Теперь уже Струшников говорил раздраженно. — А на оперативной работе тебе до Максимчука ввек не дотянуться… Неужели ты допускаешь, что он рискнет так подставляться?

— Палыч, я Саню лучше знаю. Он всегда считает, что чем конструкция проще, тем она надежнее. Прикрыться именем Галаева просто и удобно.

— Если быть уверенным, что это невозможно проверить, — бросил реплику Струшников.

— На проверку у них будет мало времени, — возразил Самопалов. — Саня вполне может рассудить, что легче всего проскочить именно на наглости… По Геббельсу: чем невероятнее ложь, тем легче в нее верят. Повести себя в банде таким образом было бы вполне в стиле Максимчука… Что-то необходимо предпринять. Как бы ситуация ни развивалась, о возможном появлении Галаева в Грозном Саню необходимо предупредить.

— Это правильно. Вопрос только, как это сделать быстрее и надежнее… Давай-ка займись этим через Лубянку, через их человека.

— Понял… Палыч, я вот что подумал. А мы можем не выпустить самолет, в котором собирается лететь Аргун, из Домодедова?

— То есть как?

— Да я вот подумал… Если через министерство решить вопрос и самолет, которым летит Галаев, попросту не выпустить в рейс… Хотя нет, тогда он сможет отправиться на перекладных… Нужно сделать не так. Нужно через министерство договориться, чтобы «борт» посадили в любом аэропорту по маршруту следования, якобы по техническим причинам.

— Зачем? Что это нам дает? — Струшников идеей заинтересовался.

— Я импровизирую по ходу… Значит, мы знаем, что Шапти Галаев имеет непосредственное отношение к похищению Губермана-сына с целью получить выкуп с Губермана-отца. Послезавтра должна состояться передача денег. Галаев вылетает в Грозный, где содержится похищенный. Зачем? Либо он решил обеспечить себе алиби — мол, во время передачи денег меня в Москве не было. Это явная ерунда — потому что он в самом похищении принимал активное участие, да и об алиби своем особенно никогда не пекся. Вторая версия: он хочет убедиться, что там все в порядке, и завтра же собирается вернуться обратно в Москву, чтобы лично руководить здесь всеми действиями. Не вяжется — слишком дорогое удовольствие лично летать на один день и возвращаться назад для получения денег. Кроме того, сейчас, осенью, возвращению может помешать нелетная погода. Третье: его поездка не имеет никакого отношения к похищению, просто возникла вдруг такая необходимость. Возможно, конечно, но вряд ли — Сушеный прямо указал на непосредственное отношение Аргуна к этому делу. Еще вариант: Аргун хочет лично привезти мальчишку, с рук на руки передать его счастливому отцу и вытереть последнему слезы радости. Исключено — эту миссию поручили бы какой-нибудь «шестерке». Тогда остается последний вариант: Галаев летит туда, чтобы попросту ликвидировать мальчишку, после того как убедится, что выкуп получен. Единственное возражение, которое можно противопоставить этому предположению: там, в Чечне, головорезов для подобного дела хватает и без него. Верно. Но там они обнаглели и могут оставить следы. А это московским чеченцам невыгодно. Вот и летит опытный убийца, который умеет прятать концы в воду.

— Пока все логично, — кивнул Струшников. — И что из этого следует?

— Прежде всего то, что нам нужно действовать активнее. Самолет совершает посадку где-нибудь в промежуточном аэропорту, в каком-нибудь Козолуповске. Там Галаева задерживаем на трое суток на основании подозрения в причастности к похищению ребенка…

— Санкции нет. Или ты тоже предложишь мне для задержания человека задействовать личные связи?

— Погодите, Палыч! Коррективы можно будет вносить и позже, сейчас нужно выработать основные пункты плана… В принципе можно и не задерживать этого Галаева — главное, не дать ему до операции добраться до Чечни… А потом уже будет поздно — поезд к тому времени уйдет… Так что сейчас у нас нет времени на проработку всех деталей. Когда самолет вылетает из Москвы и когда прибывает в Грозный? Есть ли у него промежуточные посадки?

— Надо уточнить. Во всяком случае, ночь у нас в запасе имеется — это точно. Ну и вторая причина, по которой нам не позволят посадить самолет, — интересы ocтaльныx пассажиров рейса и лишний расход топлива.

— Владимир Павлович, на карту поставлены две жизни — нашего товарища и мальчишки, за которого вымогают деньги с человека, обратившегося к нам за помощью. Если мы не примем все зависящие от нас меры, за их жизни нельзя будет дать ни полушки. Да и банда вымогателей останется на свободе.

Струшников немного посидел молча, побарабанил пальцами по столу. Потом кивнул Олегу на дверь:

— Ладно, иди!

Самопалов кивнул, поднялся с полукресла. в котором сидел, и направился к двери. Полковник поднял трубку телефона, утопил клавишу. Олег уже закрывал за собой дверь, когда услышал, как начальник произнес в микрофон:

— Алло, это Струшников. Генерал у себя? У меня срочнейшее, не терпящее отлагательства дело…

В кабинете Олег набрал номер телефона квартиры Максимчука. Он недолюбливал жену друга, она платила ему тем же. Но сейчас, когда Сане угрожала явная опасность, он считал необходимым успокоить ее, сказать несколько ободряющих слов.

— Алло! — раздался в трубке детский голос.

— Женя, это ты? Здравствуй, это дядя Олег говорит. Маму позови к телефону.

— А мамы сейчас дома нету. Она к Семеновым ушла.

Чертыхнувшись, Олег набрал новый номер.

— Я слушаю. — Веселый голос Семенова слышался на фоне ревущей музыки и взрывов хохота.

— Самопалов. Максимчучка у тебя?

— Ты откуда звонишь, Олег? Из дома? Заходи, у нас тут весело.

— Максимчучка у тебя? — переспросил уже раздраженно Самопалов.

— Здесь она, здесь, вон она за столом восседает. Привет тебе шлет… Позвать?

— Не надо, — со злостью ответил Олег. И произнес совсем не то, что собирался сказать: — Передай ей, что ситуация изменилась. Завтра и послезавтра Сане будет угрожать смертельная опасность.

Сказал — и дал отбой. Через минуту телефон зазвенел. Он трещал долго, бесконечно долго. Но Олег так и не поднял трубку…

Окрестности Грозного.

Поселок Старая Сунжа. Дом главаря банды.

18.00

Красивый, ухоженный дворик был густо засажен деревьями и цветами. Над бетонной аллейкой переплелись плети виноградных лоз. Вокруг разбросаны гранатовые деревца, уже начавшие терять свои мелкие листочки. У высокого забора разрослись розовые кусты…

У калитки Максимчука встретил высокий парень с зеленой повязкой на голове и с автоматом на плече. Очевидно, предупрежденный, он молча провел москвича в глубь двора.

В зеленой, подвявшей и подернутой желтизной беседочке Александра ждали трое. Один — крепкий седой мужчина с глубокими резкими морщинами, остро прорезавшими лицо от крыльев носа мимо рта к подбородку. Второй являл ему полнейшую противоположность — хилый задохлик, которого, казалось, порыв ветра с ног может сбить. Поражали его глаза — внимательные, пронзительные, глядящие словно насквозь… Третий был явный телохранитель — молодой, мордастый, без особых мыслей во взоре.

— Мир этому дому! — сказал Александр.

Он не знал, как в этих краях следует приветствовать хозяев, потому и произнес эту вычурную фразу.

— Здравствуйте, — кивнул главарь. — Присаживайтесь.

Руки не подали.

Максимчук опустился на заранее приготовленный для него в сторонке стул. Какое-то время все молчали, разглядывая друг друга. Седой смотрел тяжело и уверенно. Молодой — беспокойно и подозрительно.

Первым заговорил задохлик:

— Нам передали ваше предложение. Прежде чем мы дадим ответ, необходимо оговорить все условия. Вы, надеюсь, с этим согласны?

Александр кивнул и секунду подумал. Он заранее наметил для себя такую тактику — всякий раз перед тем, как заговорить, делать небольшую паузу. Чтобы всесторонне проанализировать вопрос, постараться найти оптимальный ответ и не сказать чего-нибудь лишнего.

— У меня есть лишь одно, самое главное условие: освобождение должно состояться послезавтра, в субботу, обязательно ровно в полдень. Если вы это условие обязуетесь соблюсти, в остальном мы договоримся.

Двое первых переглянулись. Задохлик чуть заметно кивнул. Тогда заговорил седой:

— Это условие будет выполнено. А что дальше?

— Поскольку непосредственно во время акции меня с вами не будет, в условленном месте вы передаете мне юношу.

— И это нас устраивает. А как и когда вы с нами рассчитаетесь?

В этот раз Александр паузу сделал чуть большую.

— Думаю, сначала необходимо определить сумму, за которую вы взялись бы за это дело.

Они опять переглянулись. Заговорил молодой задохлик:

— Мы рассчитываем полнить двадцать пять тысяч долларов…

И замер, выжидательно глядя на Максимчука.

Александр удивился. Он ожидал услышать более высокую сумму. Но вида постарался не подать. Как и полагается в таких случаях, попытался торговаться:

— Не многовато ли?

— А тебе-то что? — грубовато спросил старший. — Ты-то не свои деньги платишь, а папашины.

— Так-то оно так, — согласился Максимчук. И мгновенно нашелся: — Только я процент получаю от сэкономленной суммы.

— Ай да папаша: хочет и сынка своего освободить, и денежки сэкономить? — хохотнул главарь, взглянув на задохлика. — Ловко!

Тот не смеялся, в упор глядел на Александра.

— Многовато — маловато… Вы согласны?

Максимчук махнул рукой:

— Договорились!

— Вот это дело! — воскликнул старший. И что-то крикнул по-своему.

Тут же в беседочке вспыхнул свет. Появился первый охранник, поставил на стол бутылку коньяка. Рюмочки и ваза с виноградом уже стояли на столе, за которым сидели «высокие договаривающиеся стороны».

— Давайте за наше согласие, — предложил старший. — Не стесняйся, подвигайся к столу.

…Потом продолжили переговоры.

— Так все-таки как и когда мы рассчитаемся? — повторил вопрос задохлик.

Он не выпил. Лишь положил в рот виноградину и сосал медовую ягоду с кислым видом.

Александр понимал, что наступил самый сложный момент беседы. Потому что нужно было убедить бандитов, что «утром стулья — вечером деньги».

— Пять тысяч в момент передачи мне парнишки…

— А остальные? — встрепенулся старший.

— Остальные дня через три после этого.

Они переглянулись, ошеломленные перспективой.

— Почему это так? — выдавил из себя старший.

Задохлик высасывал следующую виноградину, сплевывая косточки на землю и выжидательно глядя на Максимчука.

— Согласитесь, что таких денег у меня при себе быть не может, — рассудительно произнес Александр. — Папаша мне с собой дал минимум. Здесь сами знаете, что творится, так можно ли было большими деньгами рисковать.

Бандиты сочли объяснение убедительным.

— Хорошо, это понятно, — согласился задохлик. — Ну а как же…

— Скажите, вы верите тем людям, которые нас с вами свели? — перебил Александр.

— Разумеется.

— Так вот они являются гарантами нашей договоренности. Операция должна состояться в субботу. Через три дня после этого… Ладно, на случай, если произойдет какая-то задержка в пути, установим зазор: в течение следующей недели вы получите остальные двадцать тысяч.

Те опять переглянулись. Потом старший произнес сурово, глядя прямо в глаза Максимчуку:

— Но ты понимаешь, что, если этого не произойдет, твоим поручителям здесь с нами ввек не рассчитаться?

Максимчук это прекрасно понимал. Но он имел полномочия от своего руководства на подобные сделки. Поэтому ответил твердо:

— Деньги вы получите! — И добавил: — Если только, конечно, мы до Москвы доберемся.

— Хорошо, — удовлетворенно проговорил старший. — Пусть будет так.

А молодой задохлик по-прежнему глядел настороженно, кисло посасывая нектарно-сочную виноградину.

14.10.1994 г. ПЯТНИЦА. Грозный. Дом Умара.

9.00

Умар глядел встревоженно:

— Саша, ты здесь кому-нибудь сообщал номер моего телефона?

Максимчук, удивленный вопросом, покачал головой:

— Что ты? Нет, разумеется. Да и кому я мог бы его сообщить?

— Только что сюда позвонила какая-то женщина. Она сказала…

— А, черт ее побери! — выругался оперативник. — Запомнила-таки!

— Кто?

— Понимаешь, Умар, когда я ехал сюда, вышла глупейшая история. До Грозного от самой Москвы мы добирались вместе с одной журналисткой. Когда на поезд было совершено нападение, я тебе рассказывал про это, на всякий случай дал ей бумажку с твоим телефоном, не рассказывая, разумеется, никаких подробностей ни про тебя, ни про себя. Сказал ей, что, если меня заберут, чтобы она позвонила тебе и сообщила об этом. Ну, решил таким образом подстраховаться на случай, если не доеду сюда, чтобы можно было успеть предпринять другие шаги для освобождения мальчишки. Но как только опасность миновала, я бумажку у нее отобрал, порвал и выбросил. Я и предположить не мог, что она номер запомнила… Когда она только успела?

Умар озабоченно нахмурился:

— Так это из-за нее ты не назвал тогда ночью пароль по телефону?

— Ну конечно же. Она рядом стояла.

— А ты ее хоть хорошо знаешь?

— В том-то и дело, что нет. Так, случайное дорожное знакомство.

— Это плохо, Саша. Она телефон запомнила и вот теперь позвонила. Причем разговор какой-то странный у нас с ней получился… Говорит, что, мол, если Александр у вас, передайте ему, что у меня, у неё то есть, неприятности и что ей срочно нужна его, твоя то есть, помощь. Я ей начал объяснять, что не знаю никакого Александра. Она легко так согласилась, извините, говорит, я все понимаю, подчеркнуто сказала, что все понимает… Потом добавила: наверное, ошиблась номером. Но если вдруг, говорит, с Александром повстречаетесь, передайте то, что я говорила… И трубку повесила.

— Я же ее предупредил, что по этому телефону звонить нельзя, — угрюмо буркнул Максимчук.

Он был зол. Зол в первую очередь на себя: сам вляпался с этой взбалмошной бабенкой в сомнительное приключение, ее втравил хрен знает в какую историю, а теперь вот еще и Умару проблемы создает.

— Умар, поверь, я не ожидал, что так может получиться. Просто когда увидел, что бандиты идут, подумал, что на всякий случай подстраховаться лишним не будет.

— Это понятно, что специально меня подставлять ты не хотел. Но теперь выхода нет, ты должен ехать к ней и уладить все миром.

Максимчук выругался. Потом произнес раздраженно:

— Да, никуда не денешься, надо ехать… Хотел сделать как лучше, а получилось как всегда.

Хорошо отдохнув после вчерашней встречи с боевиками, взявшимися помочь в освобождении мальчишки, он собирался свободный день посвятить знакомству с городов. А вместо этого новые проблемы. Причем проблемы, созданные собственной дуростью.

— Она не сказала, где будет ждать?

— Сказала, что еще какое-то время будет находиться в гостинице… Тебя проводить?

— Не стоит нам вместе «рисоваться». Неизвестно, как дальше дела пойдут… Я вернусь, как только освобожусь. Если вдруг вовремя меня не будет, сеане связи проведешь сам. Все, счастливо!

— Пока! Постарайся хоть сегодня не вляпаться в какую-нибудь историю.

— Да уж нежелательно бы, — не принял шутки Александр. — Хватит и одной.

…Грозный Александру понравился. Красивый, уютный, зеленый… Планировка строгая, современная. Лишь петляющая по городу Сунжа озорно разнообразит размеренный городской пейзаж. На юге в осеннее умытое небо впиваются белые вершины Кавказа… Если бы только не обилие вооруженных людей на улицах, не тревога, сквозящая на лицах немногочисленных прохожих…

Лишь войдя в вестибюль гостиницы, Максимчук сообразил, что не знает даже фамилии своей случайной пассии. Тот боевик в поезде к ней как-то обращался, но уж очень на азиатский манер, вряд ли это была ее фамилия. Скорее, бандит, по слабому знанию русского языка, просто не разобрался, как правильно читать… Хотя не исключено, что она замужем за каким-нибудь жгучим брюнетом южных кровей, которых в Москве сейчас — что тараканов. Как ее теперь тут искать-то? Не спрашивать же Валентину, которая прибыла прошлой ночью…

Впрочем, почему бы и нет?

И Александр решительно направился к стойке администратора.

— Здравствуйте. — Он постарался продемострировать смущенный вид. — Вчера у вас остановилась какая-то импортная журналистка. Меня прислали за ней, а я запамятовал ее фамилию. Помню только, что ее Валентина зовут…

— Сарыева? — сразу спросил администратор.

— Кажется, так, — обрадовался Максимчук.

— Она вас ждет, предупредила, что к ней должен прийти гость…

Валентина и впрямь его ждала. Едва Александр постучал, за дверью торопливо процокали каблучки, и она распахнулась. Девушка буквально втащила его в свой номер и замерла, уткнувшись лицом в рубашку на груди. В этот момент, хотя оперативник шел к ней ругаться, у него в душе шевельнулась едва ли не нежность. И чуть-чуть самодовольство: такая молодая и красивая — как она сразу в него влюбилась!

— Ну-ну… — Он попытался мягко высвободиться из ее цепких ручонок, обхвативших его за пояс. Ибо почувствовал, что опять может поддаться сладким греховным чарам. — Что у тебя стряслось-то?

— Я соскучилась, — прошептала девушка.

— И поэтому позвонила? — Александр постарался, чтобы упрек прозвучал не очень грубо.

Валентина подняла на него сияющие глаза. Только теперь он разглядел, что они у нее, как осенняя вода в пруду — студено-серые, чуть подернутые синевой, с желтыми и зелеными крапинками.

— Пошли, — одними губами шепнула Валентина. — Как же я ждала тебя!

И потянула его за собой.

Возле широкой разостланной постели стоял низенький журнальный столик. На нем все было приготовлено заранее: бутылка шампанского в ведерке, исполинская гроздь белого винограда на блюде, разломанный гранат в вазочке.

А-а, семь бед — один ответ!.. Было в ней нечто такое, перед чем мужчина устоять не мог.

Очень хотелось верить Александру, что он ее очаровал не меньше. И плевать ему было в этот момент на конструкцию, которая стремительно усложнялась.

Грозный. Гостиница «Кавказ».

11.30

Ему было хорошо и покойно. Никуда не хотелось уходить, никуда не нужно было спешить…

Как же все-таки мало нужно мужчине! Чуть приголубь его, приласкай — и он растает. Размякнет, как кусочек воска в умелых руках, которые потом легко смогут слепить из него все, что угодно. Казалось бы, самой природой заведено, что мужчина, добытчик, воин, самец, в конце концов, должен быть суровым и непоколебимым, должен обладать минимумом эмоций, что именно мужчина должен женщину выбирать, добиваться, завоевывать… И мужчины всего мира стараются всемерно поддерживать этот образ, предписанный им природой и историей, старательно демонстрируют, насколько им чужды сантименты. Но в душе-то, в душе если не все, пусть даже не большинство, но очень многие так нуждаются в женском тепле, в женской ласке. Столь редкой, к слову, в эпоху нынешней вселенской эмансипации… И когда случилось все не по шаблону, не по предписанному историческому стандарту, Александр расслабился, расплылся тем самым мягким воском от сознания, что и он может быть для кого-то единственным и желанным. Пусть не навсегда. Пусть на время, на день, на час — но единственно-желанным.

В конце концов, разве это так мало для человека — быть единственным?

— Так что у тебя случилось? — утомленно спросил он, протягивая руку к прикроватной тумбочке, где стоял гостиничный стакан с недопитым выдохшимся шампанским.

— По тебе соскучилась, — проворковала Валентина, приподняв с его груди голову и потянувшись губами к слабенько пузырящемуся напитку, который подавал ей Максимчук.

— Но я же просил… — начал было он, но девушка прикрыла ему рот ладошкой.

— Молчи, милый, молчи! Знаю все, что ты мне хочешь сказать. Но ведь любая женщина имеет право на маленькие слабости. Ведь так?

Что-то в ее тоне заставило Александра насторожиться. Он посмотрел на подругу. И увидел, что она повернулась к нему, неудобно запрокинув голову, глядит поверх края стакана в упор и строго.

Его недоумение длилось лишь мгновение. «Так, — сообразил наконец Максимчук, — я ей и впрямь для чего-то понадобился. Для того и позвала. Но здесь говорить не хочет. Почему? Гостиница… Центральная столичная гостиница… Могут «слушать»… Она об этом знает. Простая рядовая журналистка о возможности прослушивания вряд ли подумает. Влюбленная баба тоже… Значит, она тоже, как и он, действует по легенде. Зачем? Кем она может быть?.. Расслабился, слюнтяй! Тоже мне, вообразил о себе черт-те что, гиперсексуальность в комплекте с гиперобаятельностью в себе возомнил, Казанова доморощенный…»

Хотя, может быть, попросту Валентина что-то узнала такое, что заставило ее искать у него помощи и защиты. Или все же она не та, за кого себя выдает? Он ведь ее документы не видел. А впрочем, даже если бы и видел, это ни о чем не говорит, сейчас любой документ можно подделать так классно, что только экспертиза отличит от подлинника.

Валентина увидела, что Александр понял: что-то здесь происходит. Только тогда отняла ладошку от его губ. И теперь смотрела выжидательно.

— Может быть, прогуляемся?.. — предложил Максимчук. — Я еще город толком не видел.

— Пошли, — охотно согласилась девушка. — Может быть, только чуточку попозже? Давай еще немного полежим. Я еще разок тебя соблазню…

«Черта с два, — разозлился оперативник. — Хватит с меня, и так уж слишком увлекся».

— Пошли-пошли, — решительно начал он подниматься. — Успеем еще.

— Никогда не откладывай на завтра то… — капризно заныла она.

— …что можно сделать послезавтра, — закончил Александр. — Подъем! Труба зовет!

— Подъем?! Это ты кому командуешь? — расхохоталась девушка.

…Из гостиницы они вышли под ручку, приятно друг другу улыбаясь. Но едва повернули за угол, по направлению к театру, Александр решительно высвободил локоть.

— Так что у тебя стряслось?

— А почему так грубо?

— Я запретил тебе пользоваться этим телефоном.

— Так нечего свой телефон раздавать всем подряд. — Похоже, Валентина обиделась на перемену тона.

— Уже успел пожалеть, — буркнул Александр.

К досаде на себя за необдуманный поступок теперь добавилась обида на нее. Будто вошло в его жизнь что-то яркое, радужное, теплое, будто душа его, заскорузлая в грязи и копоти той части общества, с которой он постоянно общался по роду своей деятельности, прикоснулась к чему-то ласковому, близкому, желанному, долгожданному… А оно, это радужное и долгожданное, оказалось пустым конфетным фантиком, который подсунули счастливому ребенку под смех и улюлюканье жестокой детской компании…

Она ничего не ответила, круто повернулась и застучала каблучками обратно. Максимчук мгновение поколебался. В нем боролись оскорбленная гордость мужчины и стремление сыщика-профессионала получить максимум информации…

Но все перевесила самая банальная боязнь ее потерять.

Александр поспешил за Валентиной. Быстро догнал ее. Мягко подхватил под локоть.

И с удивлением увидел слезинки на щеках.

За какие-то полчаса в его душу вновь пришло смятение. Что происходит? Пешкой в какой игре он сейчас является? В любовной? В уголовно-криминальной? В политической? И кто двигает фигурки? Одно совершенно очевидно: какая бы это ни была игра, старший оперуполномоченный по особо важным делам капитан московской милиции Александр Максимчук является в ней именно пешкой, причем, похоже, пешкой отнюдь не проходной, пешкой, обреченной пересекать битое поле, а потому практически не имеющей шансов достичь заветной конечной горизонтали, с которой только и можно хотя бы частично постичь стратегию партии, на которой лишь и может произойти некое превращение, которое позволит перестать именоваться пешкой.

— Подлец ты. — Она не удивилась его возвращению. И сказала без злобы, без укоризны, просто констатируя факт. — Мужчина, настоящий мужчина, а не кобель, не бросит женщину, которой нужна помощь, особенно после того, что у нас было.

Максимчук был уязвлен. Действительно ведь, если взглянуть на ситуацию с этой точки зрения…

— Ладно, прости, — смущенно проговорил он. — Просто обидно стало. Мужское, так сказать, естество заело. С твоей подачи начал воображать о себе: вон какая прелесть в меня влюбилась, сам себя зауважал… А оказалось, что нужен я этой прелести для решения каких-то проблем.

Ну а то, что произошло, подумал — это так, аване за будущие труды.

— Дурак ты, а не лечишься, — не сдержалась она, улыбнулась, вытирая платочком глаза. — Ну вот, всю косметику из-за тебя стерла. И глаза красные будут… Неужели ты не стал бы мне помогать, если бы я тебя сейчас в постель не затащила? Не стал бы?

— Почему же? — Александр чувствовал себя и впрямь дураком. — Стал бы.

— То-то и оно-то. Чего тогда кочевряжишься?.. Ладно, проехали.

Они вышли на набережную Сунжи. Повернули направо. Неторопливо пошли вдоль мутного потока.

Какое-то время молчали. Первым заговорил Александр — он все старался загладить свою вину:

— Знаешь, Валюша, где-то здесь, на берегу, правда, я не знаю точно, где именно, до недавнего времени стоял памятник Ермолову.

— Кто такой Ермолов?

— Ты не знаешь? Журналисту это непростительно. Алексей Петрович Ермолов, герой войны двенадцатого года, двоюродный брат Дениса Давыдова… Ермолов десять лет был здесь наместником. Его называли «проконсулом Кавказа». Именем Ермолова в этих краях детей пугали.

— Поэтому и памятник снесли?

— И поэтому тоже. Но главное — на этом памятнике были высечены слова Ермолова о чеченцах. Дословно я их не помню, но очень оскорбительные. Вот памятник при Дудаеве и снесли. Наверное, это был единственный в стране монумент в честь Ермолова. А жаль, Алексей Петрович достоин лучшей памяти.

— Да мало ли мы выдающихся людей забываем?.. Только напрасно, наверное, на чеченской земле поставили памятник покорителю Чечни.

— Ну, во-первых, Ермолов покорить Чечню так и не смог, это сделали уже позже. А во-вторых, эти земли не были чеченскими.

— Как это?

— Действительно. Ты же знаешь, сколько границ мы у себя в стране перекроили… Причем не только при социализме. Чеченцы жили в горах, южнее. А эти земли принадлежали кабардинским и кумыкским князьям. Чеченцы начали переселяться сюда лишь в восемнадцатом веке. Позднее объявили их своими… Ну ладно, историю — историкам. Расскажи лучше, как тебе здесь работается?

— Да работается помаленьку, — рассеянно ответила Валентина, размышляя об услышанном. — Аккредитовалась, с несколькими нужными людьми встречалась вчера, на банкете была, материалы интересные получила… Меня тут обхаживают, угодить стараются. В общем, в этом вопросе все нормально.

— А в каком же ненормально?

Она ответила не сразу.

— Знаешь, Саша, я здесь с таким столкнулась… Сейчас просто в растерянности. Даже не знаю, с кем можно поговорить. Вот и с тобой тоже — вроде бы уже решилась, а начать говорить не могу.

— Не веришь мне, что ли?

— Почему же не верю?.. А вообще-то да, не верю. То есть… Как бы это правильно сформулировать… Это мы, бабы, живем эмоциями, чувствами, мужчинами, детьми… Вы, мужики, другие. Вы живете работой, делами, действием. Женщины у вас всегда на втором плане. Мы с тобой уже достаточно близки, а я по-прежнему не знаю, стоит ли тебе все говорить. Потому что ты закрыт для меня. Я не знаю, как ты распорядишься информацией, которой я с тобой хочу поделиться. Вполне допускаю, что, если это пойдет на пользу каким-нибудь твоим делам, ты запросто сможешь использовать ее по своему усмотрению, и совсем не обязательно подумаешь при этом о том, как твои поступки аукнутся мне. Разве не так? Ведь ты мне ничего не рассказываешь о себе.

— Валюшка, давай определимся. Я готов и согласен оказать тебе любую помощь, если только это не пойдет вразрез… Как бы это сказать…

— Да никак не говори. Я не помощи от тебя жду. Просто я узнала здесь такое… А ты, извини, сам преступник и сюда к преступникам приехал. Там в дерьме сидел и сюда в дерьмо же добровольно влез… Тебя, кстати, не обижает слово «преступник»?

Александр усмехнулся, покачал головой, соображая, как бы половчее из этой ситуации выпутаться.

— Нет, не обижает. Ведь «преступник» — от слова «переступить». Так что я это понимаю таким образом: я переступил через какие-то правила поведения, принятые в обществе, в котором в настоящее время я вынужден находиться…

Валентина рассмеялась:

— Ну ты даешь! Как будто специально схоластике обучался… Так скажи мне тогда, почему я тебе верить должна, раз ты можешь через общепринятые правила переступать?

— Так ведь верят человеку не за что-то или почему-то. А просто верят или нет. Разве не так?

— Так, конечно. И все же… Не перебивай меня, я и сама собьюсь… Я понимаю, преступления совершают по разным причинам. Вполне допускаю, что ты мог по глупости что-то натворить, по случайности. А потом уже вырваться из этого круга не смог. Все это я могу понять. Допускаю даже, что ты сознательно что-нибудь совершил, денег, например, хотел сшибить… Впрочем, не отвечай, это я так, к слову пришлось. Единственное, что я про тебя четко поняла, что женской лаской в этой жизни ты сильно обделен. Чуть приласкала тебя — и ты уже мой. Может, ты из-за женщины в какую историю влип?.. Впрочем, опять же не мое это дело… Ладно, Саша, слушай. Здесь все время говорят о том, что Россия вот-вот начнет боевые действия против Чечни. Между тем у меня есть основания полагать, что и сама Чечня активно и по-настоящему готовится к войне. К войне против России за свою независимость.

— Это несерьезно!

— Это слишком серьезно, Саша. Разрабатываются планы бомбо-штурмовых ударов по различным объектам России с самолетов. Называется этот план «Лассо». Не забывай, что Дудаев сам летчик бомбардировочной авиации. Тут идет подготовка специальных диверсантов, которые в назначенное время должны совершать террористические акции в различных городах, в первую очередь в Москве, на экологически опасных предприятиях. Причем диверсанты эти — не чеченцы или другие мусульмане, а русские, украинцы, прибалты… Короче, на кого не подумаешь. А это уже серьезно. Первая Мировая война началась с террористического акта. Брестский мир был нарушен после убийства Мирбаха. Вторая Мировая была спровоцирована нападением на радиостанцию. Нападение на Гренаду… Это только то, что я помню.

— Ладно, допустим, Дудаев все это готовит. Но если это так, скрыть такую подготовку попросту невозможно. Раз ты, рядовая журналистка, это смогла узнать за один день, российские всякие КГБ, или как они там сейчас называются, ФСК, ГРУ и прочие, они этого, не знают, что ли?

— В том-то и дело, что знают. Наверное. Должны знать. Хочу верить, что знают. Мне в Департаменте государственной безопасности Чечни рассказали, что недавно здесь задержали сотрудника ФСК, который вел, как они сказали, «шпионскую деятельность»… Не случайно же войска у границ скапливаются. Это здесь ни для кого секретом не является. Вчера в Департаменте государственной безопасности, например, высказались в том духе, что, если концентрация российских войск на границе будет продолжаться, они не смогут воспрепятствовать чеченцам-патриотам начать действовать в различных городах России. Понимаешь? Вроде бы не власти санкционируют террор, а это движение патриотов-добровольцев. Мне они сказали об этом, как я поняла, в расчете, что я напишу в газете. Вроде как угроза получается, предупреждение.

— Все это, конечно, тревожно. Но пока только эмоции. А факты у тебя есть?

— Как тебе сказать… Так, слухи, обмолвки, намеки, недоговоренности… Мелочи, в общем… А потом я про это «Лассо» услыхала. «Лассо» — уже не мелочи!.. Банкет для меня устроили именно на средства Департамента госбезопасности. Понимаешь? Выходит, здесь журналистов привечают на те средства, которые должны идти на подрывную деятельность в государстве-противнике. Ловко? Когда подвыпили мужики, хвастаться начали своими планами, надеждами… Ну, ты и сам знаешь, как пьяные мужчины ведут себя перед женщиной. Особенно если примешивается, — она проговорила с комическим кавказским акцентом, — горячий южный кровь… А потом предложили хорошие деньги в валюте за то, чтобы, как они сказали, я объективно освещала демократические преобразования в республике. То есть, считай, взятку предложили за выгодную им объективность.

— Взяла?

— Нет. Дурой прикинулась. Сделала вид, что подумала, дескать, этот чин мне деньги за другое предлагает. Ну и начала; я, мол, не такая, а на рупь дороже… Настаивать он не стал, но ведь я им сказала, что на несколько дней приехала. Так что, думаю, разговор к этому вернется…

— А денег-то сколько сулил?

— Он сумму не назвал. Но намекнул, что не обижусь… Да дело ведь не в сумме. Понимаешь, Саша, здесь столько творится безобразий… Ты правильно сказал: обыкновенный фашизм в стадии становления. В самую точку: разгул нацизма и преступности. А им-то имидж свой поддерживать необходимо! Вот и покупают нашего брата, журналиста. Я сейчас вижу, насколько отличается то, о чем пишут в некоторых наших газетах и показывают по телевидению, от того, что здесь происходит на самом деле. Ясно же, что это не за просто так…

— Вторая древнейшая, — пробормотал, задумавшись о своем, Александр.

Для него этот рассказ особым откровением не стал. И все же тревогу, которая в душе уже утвердилась, усилил. Только вчера он успокаивал Умара… А сейчас вот Валентина о том же. Вдруг и впрямь война?..

— Прекрати! Не надо пошлить! Это еще не все. С банкета меня проводил в гостиницу один парень.

Максимчук почувствовал тонкий укол ревности. Быстро взглянул на Валентину. Та ожидала этот настороженный взгляд, смотрела на него с легкой, насмешливой, по-женски понимающей улыбкой. Но ничего не сказала, продолжила рассказ:

— Сам он прибалт, молодой, здоровый, спортивный такой, голубоглазый блондин… Короче, мечта женщины. Зовут его Олег. Работает здесь кем-то в Департаменте госбезопасности. Не то инструктором, не то еще кем-то… Не знаю. Пока мы шли, он плел все то, что плетет подвыпивший мужик, когда провожает одинокую женщину в гостиницу. Напросился, естественно, на кофе. Входим в вестибюль, и тут оказывается, что этот Олег тоже живет здесь же, в гостинице. И перед ним все трепещут. Потом оказалось, что он занимает номер люкс… Короче, приходит он ко мне, приносит коньяк… И разговор начинается уже другой.

— Понятно, — криво ухмыльнулся Максимчук.

— Слушай, пониматель, иди, дыши носом и помалкивай! Я тебе не жена и не любовница, так что свои эти понимания оставь при себе, я перед тобой отчитываться не собираюсь. Если бы я с ним попросту переспала, не стала тебя разыскивать, чтобы сообщить об этом!

— Ну прости, вырвалось.

— Вырвалось у него! Что-то много у тебя вырывается сегодня. Сдерживаться надо!.. Так вот, вижу я, что начал он подливать коньяк мне, а себе по чуть-чуть. Ну, я-то эти штучки знаю, думаю, подпоить меня хочет, чтобы кобелиную свою природу удовлетворить. В общем, контролирую себя. Он решил, что я уже созрела. Но песню начал совсем не ту, что я от него ожидала.

«И на которую надеялась», — чуть было не брякнул Максимчук, но вовремя спохватился.

Валентина между тем продолжала:

— Начал он мне заливать: приехал, мол, сюда, хотел заработать, а теперь и рад бы уехать, да нельзя, поезд уже ушел. Здесь, мол, все плохо, обстановка нехорошая, разгул преступности, экономика развалена, русских и других нечеченцев выживают, даже, говорит, меня в департаменте притесняют, роста не дают, хотя, когда приглашали, золотые горы сулили… А сам подливает и посматривает выжидательно на меня. Я поначалу клюнула, да, говорю, преступность здесь: в ночь приезда нас чуть было не увезли в неизвестном направлении… Он тут встрепенулся и начал подробности выпытывать. А потом принялся о тебе все расспрашивать. Вот тогда я и насторожилась. Неспроста, думаю. Поняла, что сначала он с помощью провокации своей пытался выведать у меня настроение, с каким я собираюсь ехать домой, о чем и как буду писать. А потом всерьез тобой заинтересовался. Причем не так, как это сделал бы мужчина, как ты, например, встрепенулся: кто мою девочку трогал!.. А именно как работник госбезопасности. Короче, пришлось мне наскоро про тебя придумать, что ты здесь что-то продать хочешь или купить, я точно не знаю. Что ты мой любовник, что в любой момент можешь прийти… Короче, он ушел. А я вот что подумала. По тому, как он говорил, как провоцировал меня на откровенность, я заподозрила, что номер прослушивается. Потом я испугалась за тебя, подумала: вдруг этот Олег станет тебя разыскивать, а у тебя что-то в прошлом неблагополучно… И решила тебя предупредить обо всем происшедшем. И при этом все разыграть так, чтобы все было натурально. Я правильно поступила, Саша?

Александр лихорадочно соображал. Если предположения Валентины верны, его, скорее всего, уже засекли и пытаются выяснить, кто он такой, откуда и кто за ним стоит. Значит, следует быть готовым к тому, что в ближайшее время у него обязательно проверят документы. Этого Максимчук не боялся: сами документы у него в порядке. Но могут пригласить, как говорится, для выяснения. Еще задержат, чего доброго… Тогда под угрозу срыва попадает вся операция. Она ведь на завтрашний полдень назначена!

А если к тому же на Умара выйдут!..

Да, капитан Максимчук, снять бы с тебя штаны да отстегать хорошенько мокрым прутиком по голой заднице! Ведь никогда особым бабником не был! А тут раскобелился, мать твою расперетак!

Не сдержавшись, Александр выругался. Негромко, но длинно и грязно. А рядом Сунжа несла свои мутные воды.

Грозный. Набережная Сунжи.

12.30

— Что, Сашенька, разве все так плохо? Я что-то не так сделала?

Валентина заглядывала ему в глаза. Она напоминала собачонку, побитую хозяином: смотрела жалобно и преданно, готовая терпеть побои еще, но умоляющая о пощаде.

— Ты-то здесь при чем? — вздохнул Александр. — Ты-то как раз все сделала по уму, как надо. Это я, старый дурак, кругом виноват. На кой дьявол я тебя вообще с собой потащил? Знаешь, как в той песне: за то, куда садится зад, отвечает голова… Ты не можешь себе представить, сколько человек из-за этой моей глупости оказывается под угрозой!

— Не убивайся ты так, — прижалась Валентина к его боку. — Этим ведь делу не поможешь. Ведь если бы я с тобой ехать не захотела, то и не поехала бы. И тогда у нас с тобой ничего бы не было…

— Это так, — согласился Максимчук.

Она, малышка, с головой умещающаяся у Александра под мышкой, обняла его за пояс, потерлась щекой о куртку, стараясь успокоить. Наткнулась на рукоятку пистолета. Отстранилась резко.

— Ты что, без оружия не ходишь?

— Нельзя мне, — буркнул Александр. И круто переменил тему: — Ты откуда звонила?

— Не переживай, я детективчики тоже иногда почитываю. Звонила из автомата, номер набирала так, чтобы никто увидеть не смог.

— Слежку за собой не замечала?

— Скорее всего нет. Просто мелькнул пару раз за спиной один и тот же мужчина. Но ведь это могло оказаться и совпадением.

— Могло, — рассеянно согласился Максимчук. А про себя добавил: «Но вряд ли…»

Он лихорадочно соображал. Понятно, что его сейчас ищут. А может быть, уже «ведут». Скорее всего его взяли под наблюдение, едва он вошел в вестибюль гостиницы. При современных методах и технике незаметно осуществлять слежку совсем несложно. В принципе и разговор могли на расстоянии прослушать. Хотя, пожалуй, навряд ли — рядом река шумит…

Короче говоря, его положение чем дальше, тем более осложнялось. А Валентины? С одной стороны, меры к журналистке, тем более работающей на за рубеж, принимать они вряд ли решатся. Да и не за что, по всей видимости. Вот если они выяснят, что он, Александр Максимчук, является сотрудником милиции, тогда, быть может, и за нее возьмутся вплотную, обвинив… Да в чем угодно смогут обвинить. По его же, Максимчука, опять-таки, вине. В данный момент, даже если за ним следят, «брать» его, скорее всего, не станут, потому что не знают, чего ради он приехал. В самом деле, мелкий коммерсант, «челнок» — что с него взять, как говорится, кроме анализов? Но если только «вычислят» его соучастие в деле освобождения Губермана-младшего — Александра будет выгодно просто-напросто пристрелить в ходе операции, чтобы потом, покойного, обвинить в терроризме. Если же установят его причастность к «спецслужбам», шум вообще поднимется невообразимый.

Но, снова подумал Александр, самая большая беда будет, если он своими непродуманными действиями хоть как-то подставит под удар Умара… Короче говоря, необходимо самому соблюдать максимум осторожности. Валентине оставаться здесь тоже не следует. Потому что при малейшем сбое в проведении операции ее могут обвинить в причастности к похищению парня. Оптимальным вариантом в этом случае будет, если ее всего лишь выдворят отсюда. Но даже такой вариант вряд ли понравится ее газетному руководству.

Поразмыслив, Александр пришел к выводу, что все упирается в этого прибалта. Если он прошлым вечером просто клинышки подбивал под Валентину, паниковать особенно нет нужды, пусть все идет как идет. Даже если он, выполняя задание Департамента госбезопасности, зондировал ее взгляды, это тоже еще не Бог весть какой повод для волнений. А вот если он всерьез заинтересовался Максимчуком, если каким-то образом сможет вычислить принадлежность Максимчука к спецслужбе, тогда необходимо срочно рвать когти.

…Александр с Валентиной незаметно для себя вышли к железной дороге, от моста повернули вдоль полотна направо, в город, к вокзалу.

— У тебя еще есть здесь какие-нибудь планы? — поинтересовался Александр.

— Планов у меня — громадье, — усмехнулась в ответ девушка.

— Тогда я тебя сейчас провожу в гостиницу, занимайся своим громадьем. Сегодня вечером я к тебе заеду.

— Но я не знаю, когда вернусь. У меня после обеда две встречи.

— Но ночевать-то ты будешь в гостинице?

— А где же еще?

— Ну, мало ли… Короче, если вечером я тебя не застану, заскочу рано утром. Договорились?

Валентина ответить не успела. Рядом с ними резко притормозила машина. Из нее едва ли не на ходу выпрыгнули трое мужчин. Один мгновенно оттеснил девушку. Двое других подхватили Александра под руки…

Все это заняло мгновение. Следующее мгновение принадлежало Максимчуку.

Высвободиться из сильных, но не слишком умелых лапищ костоломов для профессионала большого труда не составляет. Своим крепким каблуком он что есть силы стукнул по одетой в мягкую кроссовку ступне правого нападавшего, стараясь, чтобы удар пришелся по мизинцу. Тот взревел и ослабил хватку. Александр рывком высвободил руку и с разворота врезал кулаком со слегка выставленным вперед суставом указательного пальца точно в глаз левому нападавшему. Короткими точными ударами туфли с усиленным носком поверг обоих на асфальт и повернулся к третьему, который, обескураженный происходящим, топтался возле Валентины.

— Отойди от нее! Ну!

И в этот момент рядом притормозила еще одна машина.

— Быстро садитесь! — крикнул, высунувшись из окна, голубоглазый блондин. Слова он выговаривал четко и твердо, с прибалтийским акцентом.

Александр подхватил Валентину, впихнул ее в открывшуюся заднюю дверцу, плюхнулся на сиденье сам. Машина сорвалась с места.

«Так, — подумал Максимчук, — неведомый мне игрок сделал очередной ход. А я так до сих пор и не понял, в чьей игре и на чьей стороне участвую».

— Здравствуйте! — проговорил водитель. — Кажется, я проезжал очень своевременно…

— Похоже на то. Спасибо, выручили… Кто это был? — поинтересовался Александр.

Хотя вопрос задал просто проформы ради — ответ знал и сам.

— Судя по номерам машины, — весомо ответил прибалт, — это была местная милиция.

— Ну ни хрена себе, сказал я себе! — Максимчук постарался, чтобы его слова прозвучали удивленно или испуганно, но никак не насмешливо. — Сопротивление органам власти… Только этого мне на старости лет еще и не хватало.

— А что вас пугает?

— Так ведь заметут теперь, как пить дать, заметут!.. У вас тут и без того хрен знает что творится — друг в друга стреляете… А тут приезжий милиции не подчинился…

— Не заметут! — засмеялся прибалт. — Это я вам гарантирую… Разрешите представиться. Меня зовут Олег.

— Саша… А-а, так это про вас, Олег, мне Валюшка рассказывала? А я и не сообразил… Очень приятно, Олег. А я Саша. Очень, поверьте, очень рад знакомству. Но подождите… Скажите, Олег, а у вас теперь неприятностей из-за меня не будет? Ведь вы помогли скрыться тем, кого пытались задержать представители органов законной власти.

— Не переживайте, Саша. Они были без формы, машина не оборудована специальными опознавательными знаками… Если что, я скажу, что просто ехал мимо, увидел, как к знакомой девушке, к тому же представителю иностранных средств массовой информации, пристают трое хулиганов… Они вам, кстати, представились?

— Да если бы представились, я бы сопротивляться не стал, — ответил Максимчук.

Он с трудом сдерживал насмешливую улыбку. Все развивалось по такому примитивному сценарию, все было настолько узнаваемо и предсказуемо…

— Олег, а куда мы теперь едем? — продолжал он подыгрывать «спасителю».

— Куда скажете. Вообще-то мне нужно заехать к себе в контору. Но это на пару минут. Кстати, надо бы доложить о происшедшем, чтобы вас и в самом деле не стали разыскивать за сопротивление властям. Ну а потом уже я отвезу вас, куда скажете.

Расчет Олега был Максимчуку понятен. Если Александр попросит, чтобы его отвезли домой, Олег узнает, где он остановился. Если же не согласится, его сейчас пригласят на пару минут войти в ДГБ, и выйдет ли он оттуда в ближайшее время — большой вопрос.

Не на того нарвался, парень!

— Олег, — Александр говорил задушевно, доверительно и проникновенно. — Вы хороший человек, вы нам так помогли! Уж будьте добры до конца!

— О, я полностью к вашим услугам. — У прибалта даже уши задвигались в предвкушении вожделенных откровений.

— Мне Валюшка говорила, что вы в «органах» работаете… Может, вы не будете к себе, как вы говорите, в контору заезжать прямо сейчас? Отвезите нас в гостиницу, посидим там втроем, поговорим откровенно… Мне в вашу контору не хочется входить.

— А у вас что же, есть какие-то проблемы с нашими правоохранительными органами?

— Да как вам сказать… — Александр ощутил толчок ноги Валентины и взглянул на нее. Она смотрела на него во все глаза, выразительно покрутила пальцем: думай, мол, кому и что говоришь… — не то что с вашими… А вообще-то проблемы имеются.

Олег колебался лишь мгновение.

— Хорошо, — решился он. — Едем в гостиницу. Там и поговорим.

И поднял трубку радиотелефона.

— Шеф, — проговорил в микрофон. — Я поработаю у себя в номере… Да, интересное дело, похоже. И вот еще что. Какие-то костоломы между железнодорожным мостом через Сунжу и вокзалом совершили нападение на нашу вчерашнюю гостью… Да-да, совершенно верно, госпожу Сарыеву. Мне пришлось вмешаться и увезти ее и вступившегося за нее мужчину. Они сейчас со мной. Я их отвезу в гостиницу… Да, шеф, понял, шеф. Всего доброго. Я буду попозже.

Пока он разговаривал, Максимчук обернулся к Валентине, поглядел на нее ласково. Незаметно подмигнул, так, чтобы не заметил частенько поглядывавший на них в зеркало заднего вида Олег. Нежно погладил ее по прохладной коленке.

— Вот и все, едем ко мне!

— Как вы смело с шефом разговариваете, — с уважением проговорил Александр. — Если бы я со своим так… — И махнул рукой.

Лесть всем приятна. Наверное, поэтому людей, которые умеют льстить, по всему миру считают если не прямыми и честными, то, во всяком случае, очень приятными собеседниками.

Не был исключением и прибалт. На слова Александра он самодовольно усмехнулся. Максимчука он, как оперативник того и добивался, теперь считал, скорее всего, недалеким, но зато прямодушным и благожелательно расположенным к нему человеком, из которого можно будет без больших проблем выведать все секреты.

Поединок интеллектов начался. Грозный.

Гостиница «Кавказ».

13.30

В вестибюль гостиницы они вошли втроем. Как лучшие друзья. Народу здесь по-прежнему было немного. Максимчук вообще удивлялся, как мало в столице республики приезжих. Хотя, наверное, это было вполне объяснимо — гражданская война, хотя и не была пока слишком жестокой, постепенно набирала обороты. Оппозиционные группировки находились всего в сорока километрах от Грозного.

Администратор и еще какой-то служащий гостиницы при виде Олега подобострастно поднялись. Подскочили с места и едва ли не встали во фрунт двое молодых ребят, до этого с безразличным видом читавших проправительственную еженедельную газету «Маршо» в углу на диванчике.

Олег небрежно махнул рукой — сидите, мол, не напрягайтесь — и направился к лестнице. Его догнал вертлявый парень, околачивавшийся возле стойки администратора, услужливо протянул ключ. Затем столь же подобострастно подал ключ и Валентине.

— Если вы не возражаете, посидим у меня, — предложил прибалт уверенно, как уже решенный вопрос. — Мне часто звонят, а потому желательно бы находиться в номере.

— Конечно-конечно, — словно китайский болванчик, закивал Максимчук. — Спасибо за приглашение. Мы будем польщены…

— Ну что вы, это обычное гостеприимство, — великодушно пресек изъявление благодарности Олег. — Так что через полчасика прошу ко мне.

…В номере Валентина, ничего не говоря, восхищенно показала Александру большой палец. Он понял ее — чувствовал, что недалекого вахлака, мечтающего лишь о том, чтобы по-быстрому сшибить деньгу, он и впрямь сыграл неплохо. Теперь Олег убежден, что любая туфта, которую станет гнать Александр, — правда. Как там у Буратино: на дурака не нужен нож, ему немного подпоешь — и делай с ним что хошь.

Валя опять потащила его в спальню. И Александр почувствовал, что не сможет устоять. Вот уж действительно мужчина настолько мужчина, насколько его может сделать мужчиной женщина.

— Пошли в душевую, — позвал он.

Они вдвоем влезли под душ.

— Какой ты у меня молодец, — восхищенно прошептала девушка под громкий шелест горячих струй.

— Для тебя стараюсь…

Александр чувствовал себя рядом с ней счастливым. Он понимал, что у него масса дел, что подготовка освобождения Губермана-младшего нуждается в контроле, что сейчас ему предстоит жесточайшая схватка с сотрудником враждебной госбезопасности, что еще необходимо всесторонне обдумать, как быстро и максимально безопасно покинуть республику с освобожденным парнем по завершении операции, как вытащить из всей этой истории Валентину… Все это он сознавал.

Но в то же время сознавал и другое. Он знал, подкоркой чувствовал, душой ощущал, что такого любовного сумасшествия у него никогда в жизни, скорее всего, больше не будет.

А потому готов был ради этих мгновений все забыть и забыться.

Саша не видел сейчас гостиничных исцарапанных стен и надколотого зеркала, истертой плитки на полу и ржавых потеков на ванне. Он не ощущал даже тугих плетей душевых струй. Он испарился, он растворился в том блаженстве, что окутывало его в эти мгновения. Не плоть его впивалась в ее плоть, не маникюр ее царапал его спину. Он перестал быть чем-то материальным, он стал впитывающим блаженство эфемерным неведомым естеством, растворяющимся в нектаре эфирным духом. Он блаженствовал, откуда-то из восхитительного далека осязая губами закрытые ее глаза, слыша сквозь туман забвения вздохи истомы, обволакивая собой ее прохладную кожу, вдыхая дурманящий запах мокрых ее волос, впиваясь в приоткрытые губы, которые хотели только одного — его поцелуев… Он видел все это каким-то неземным, волшебным взором. Потому что выпал из привычного человеческого измерения.

Ему вдруг неудержимо захотелось перебраться в спальню. Он подхватил невесомое тело девушки сильными ладонями и радостно задохнулся, когда она с готовностью обвила его шею стебельками тонких своих рук и счастливо засмеялась. Он нес ее в комнату, и в душе его звучала музыка. И он танцевал, держа ее, маленькую, хрупкую, голенькую и такую родную и близкую, в тесной клетушке гостиничного номера, под вальс из фильма «Мой ласковый и нежный зверь», который ладно и напевно звучал в его душе. У него никогда не было слуха, да и танцевать-то он не умел… Но сейчас вдруг с радостным изумлением услышал, что свернувшаяся в его руках клубочком, мокрая после душа, самая прекрасная на свете девушка мило подмурлыкивает в такт его неуклюжему танцу именно эту мелодию. Это было полное единение душ…

Саша остановил свой танец. Он вдруг нестерпимо захотел увидеть ее глаза. И он их увидел. Валентина распахнула ему навстречу свои осенние озера. В них сияло счастье.

Как же мало нужно человеку для того, чтобы быть счастливым! Как мало! И как много! Просто любить. И при этом быть любимым.

— Любимый, — словно услышав его немой призыв, прошептала она.

И с этого мгновения Александр потерял всякое представление о времени. Он опустил девушку на кровать и впился в ее губы…

Грозный. Гостиница «Кавказ».

14.30

— Я уже сам собирался спускаться за вами.

Номер у Олега был, конечно, шикарный. Не стандартно-гостиничный ширпотреб, которым привык пользоваться Александр во время командировок. Почитай, целая отдельная трехкомнатная квартира.

В холле гостей ожидал накрытый столик. К нему были придвинуты три кресла.

Александр подошел к ближайшему, плюхнулся на мягкую подушку. Олег галантно подвинул кресло Валентине, помог усесться. Оба они при этом взглянули на вожделенно потирающего при виде бутылок ладони Максимчука: прибалт с презрительной ухмылкой, девушка с улыбкой понимающей.

— Ну-с, и что мы будем пить? — Олег гостеприимно указал на столик.

— Как в анекдоте про попа: и пиво тоже, — громко хохотнул Максимчук.

У Валентины, он заметил, были чуть припухшие губы. Олег на это тоже обратил внимание. Бросил скользящий взгляд на обоих. Александр понял его мысль: мол, что нашла эта красивая умничка в таком олигофрене? И усмехнулся внутренне: давай-давай, потомок тевтонов, еще неизвестно, кто из нас посмеется последним…

— Слышь, Олег, я смотрю, ты мужик ничего, нормальный, нашенский. — Александр рукой взял с тарелочки пару кусков колбасы, положил их перед собой на скатерку, а один бросил в рот. — Давай на «ты». А?

— Буду рад.

— Тогда наливай под это дело, — вновь потер ладони Максимчук.

Хозяин начал было наливать коньяк в рюмки, когда Александр вдруг произнес под руку с подчеркнутой прямодушной простотой:

— Знаешь, Олег… Ты, кстати, Олег и в самом деле, или тебя как-то по-другому зовут?

Прибалт вздрогнул, даже коньяк на скатерть пролил, заметно насторожился, напрягся весь.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Как что? — Александр бросил в рот еще кусок колбасы, принялся громко и вкусно, с причавкиванием, пережевывать. — У вас ведь имена не такие, как у людей. Может, Олегом ты назвался, чтобы нам было привычно. А сам Ольгерд какой-нибудь. Или еще как…

— Я и в самом деле Олег.

— Ну и славно. Так вот, Олег, я никогда не понимал, чего вам, прибалтам, у нас не хватало. Помнишь, в Советском Союзе, вы ведь жили как у Христа за пазухой. Всеми правами и льготами пользовались. Чего ж вы Союз-то развалили?

— Александр, я думаю, мы сюда собрались не для политических дискуссий. Не так ли?

— Конечно. На фиг мне нужна эта политика, и без нее тошно. У меня одна политика — самому жить нормально и другим давать. Просто я считаю, что обычные нормальные парни всегда между собой помирятся, по сто граммов раза по три выпьют — и все у них будет нормально. Это политики все баламутят, мать их растак, настраивают нас друг против дружки… Вот ты, например, нормальный мужик, свой в доску. Знаешь, кстати, что означает выражение «свой в доску»?.. — Не дожидаясь ответа, закончил: — Это когда гвозди в доску забиваешь и по своему пальцу попал… Представляешь? Ха-ха-ха… Так чего же я буду с тобой, со своим в доску парнем, делить, из-за чего мы с тобой будем ссориться? Только если из-за Валюхи вот! — хохотнул Максимчук. — Ну так ведь это дело не политическое и не международное, а чисто мужское. Сначала мы с тобой морды друг другу набьем, а потом она кого-то из нас предпочтет… Ха-ха-ха… Чего сидишь? Наливай давай, чтобы мы из-за Валюхи не поссорились…

«Русиш швайне мужик», — перевел для себя выражение на лице Олега Максимчук. И подумал: «Ничего-ничего, истинный ариец, потешайся надо мной, твоя очередь, завтра мы с тобой поменяемся ролями!»

Они выпили по одной, по второй… Олег оба раза чуть пригубил рюмочку, подчеркнуто интеллигентно надкусил на закуску бутерброд. Валентина тоже выпивала по чуть-чуть, с интересом наблюдая за развитием событий. Ну а Александр оба раза хлопнул по полной, ел громко, с подчеркнутым аппетитом.

Перед приходом он проглотил таблетку, так что захмелеть не боялся.

— Саша, я так понял, что ты не хочешь связываться ни с милицией, ни с Департаментом государственной безопасности. Почему?

Александр хитро подмигнул:

— Олег, давай не будем говорить об этих вещах! Хорошо? Так будет правильнее для нас обоих. Знаешь почему? У меня причины веские, а ты, я вижу, парень порядочный… Если я тебе об этих своих причинах расскажу, ты обязан будешь меня упрятать в кутузку. Зачем это нам с тобой? Дело сорвется, я денег не получу, да и тебе за меня здесь премию не выпишут… А то и грохнут меня… И никому никакой пользы не будет, окромя вреда… Ой, стоп, молчу-молчу-молчу. Слышь, Олег, наливай лучше, не спрашивай меня ни о чем.

Олег налил. Выпили.

— Знаешь, дружище, я тебе так скажу, — разоткровенничался «захмелевший» Максимчук. — Это мы с тобой дураки, Я-то ладно, давно понял, что графа Монте-Кристо из меня ни хрена не получается, а управдомом быть не желаю, — довольно засмеялся он собственной шутке. — Ну а ты-то, ты, умный, авторитетный, сидишь на золотой жиле, сам ее не разрабытываешь и другим не даешь!

— Ты что имеешь в виду?

— Я? Ничего. Абсолютно ничего! Это я так, сболтнул, как говорится, вслух подумал. — Максимчук как мог изображал из себя захмелевшего человека. У него в голове наметился план, и теперь он его торопливо додумывал. Выстраивалось, похоже, неплохо… — Слышь, Олег, я тебе сейчас такое расскажу… Валюх, закрой уши, мужской разговор начинается!

— Это что же, ты сейчас про своих шлюх начнешь рассказывать? С тебя станется, — подхватила беседу Валентина. — Постыдился бы!

— Кого стыдиться? — ухмыльнулся Александр. И поднял руки: — Ну ладно, ладно. Не буду, умолкаю. Наливай! — И добавил, пока Олег наполнял рюмочки: — Знаешь, Олежка, была у меня одна прибалтийка… Ох, и хороша же была! А в постель уложил — прямо рыба-камбала, лежит и не шаволится. Будто в айсберг ледяной это самое тычешь… Нет, что ни говори, наши девки, славянские, куда лучше…

Тут Александр поймал на себе уже два гневных взгляда. Второй, ревнивый, ему был приятен.

— Послушай, Александр, давай мы с тобой о женщинах потом поговорим…

— Конечно, Олежка! О женщинах потом. Когда женщин не будет. Ха-ха-ха! Кстати, могу рассказать анекдот. Сидят три прибалта в кабачке и пьют ликер… Как он там, «Вечерний Таллин» или «Старый Таллин»… Неважно, в общем, что-то пьют. Один говорит: «Фотт, уше декапрь кончается, скоро Ноффы котт». Второй минут через пятнадцать поддерживает беседу: «Та-а, Ноффы котт скоро. Это корошо-о». Третий еще минут через пятнадцать вмешивается: «Ноффы котт — это корошо. Но полофой акт лучче». Минут через тридцать первый возражает: «Та-а, полофой акт лучче. Но Ноффы котт чаще-е…»

Саша хохотал громко. За всех. Потому что Олег смотрел на него с нескрываемым презрением. Да и Валентина от его поведения была не в восторге.

— Давай, Олежка, друг мой, хороший ты мужик, только не пьешь ни хрена, простите меня, люди, за такие слова! Давай наливай еще! За то, чтобы половой акт был хоть немного чаще Нового года!

Олег налил еще. Он был уверен, что «клиент созрел», и начал атаку опять.

— Сань, ты вот что-то наговорил насчет золотой жилы… Не будь жмотом, помоги и мне заработать!

— Тс-с! — Александр не сразу попал пальцем к губам. — Об этом ни слова! Понял? Ни слова!

— Ты погоди! Ты думаешь, мне тут сладко? — начал свой монолог Олег. — Когда приглашали сюда, золотые горы обещали. А сейчас платят… Впрочем, не буду тебе всего рассказывать, тебе это ни к чему. Я тут много чего знаю, у меня здесь много чего схвачено. Но я-то сюда приехал из-за денег. А их не дают сколько обещали. Будь у меня деньги, стал бы я тут сидеть, думаешь?

— Погоди-ка, Олег! А ведь и правда… Ты меня заинтересовал.

— Это в каком смысле?

Александр пьяно улыбнулся:

— Не в том, не надейся…

Он посмотрел на Валентину.

— Валюха, ты говорила, что у тебя еще есть на сегодня дела…

— Говорила.

— Ну так иди делай свои дела, а потом меня отсюда заберешь. Особенно если я отключусь… У нас тут намечается мужской разговор.

Валентина удивленно смотрела на Александра, не понимая, чего он хочет этим добиться.

— Давай-давай, Валюха, выметайся! Тебя ждут великие публикации. А нас с Олежкой — хорошие деньги. Так мы и будем с тобой дополнять друг друга.

Девушка нерешительно поднялась, еще раз взглянула на Максимчука: я тебя правильно поняла? Тот удовлетворенно кивнул: иди, мол, иди уже.

— Вечером увидимся, — крикнул ей вслед Александр.

Провожать ее отправился галантный Олег.

Грозный. Гостиница «Кавказ».

15.30

Вернувшись, Олег опять потянулся к бутылке. Александр неустойчиво покачал перед собой пальцем, не попадая в унисон с покачиванием головой:

— Мне хватит, Олежка. Иван Петрович норму знает! Ты мне, Олежек, лучше кофейку приготовь. Если тебя, конечно, это не затруднит.

Олег будто ожидал такую просьбу, тут же достал из тумбочки банку гранулированного кофе, стаканы и кипятильник. Налил в стакан воды из графина, опустил спираль нагревателя, воткнул вилку в штепсель.

Потом в упор уставился на Александра. Глаза в глаза.

— Так что ты тут говорил про золотую жилу, на которой я сижу?

— А ты микрофоны отключил? — подмигнул, ухмыльнувшись, Александр.

И опять с удовольствием отметил, как дрогнуло лицо собеседника.

— Какие микрофоны? — нервно облизав губы, переспросил прибалт.

— Ну как же! Ты ведь где работаешь! Я же соображаю, не пальцем деланный… Ты всегда все разговоры, которые ведутся в твоем присутствии, записывать должен и официальный отчет представлять. Что, скажешь, не так разве? А как же иначе? Работа такая.

— Какие разговоры? Куда записывать? Какой отчет? Кому представлять? — со сдерживаемым раздражением в голосе спросил Олег.

— Как это какие? — понимающе подмигнул, ухмыльнувшись, Александр. — Ты ведь в местной контрразведке работаешь? Я ведь соображаю, твою работу нормально в фильмах показывают! Ты такими, как я, обязательно должен интересоваться… Кто такой, откуда приехал, к кому, с какой целью… Ну ладно, мы с тобой знаем, что лично я для вас, для контрразведки, интереса не представляю. Но ведь не все такие простаки приезжают, как я. Кто-то может и с другими намерениями наведаться. Вон ведь что у вас тут творится, прямо чуть ли не война гражданская… Вдруг я сюда приехал, чтобы какие-нибудь секреты ваши выведать, систему обороны, например… Потому и должен ты беседовать с приезжими, выведывать, что мы знаем, записывать на пленку, что мы и о чем говорим… Да ты не смущайся, я не в обиде, понимаю, что служба у тебя такая… Каждый «мани» зарабатывает как умеет. Я ведь сюда тоже, понятно, за «капустой» приехал. Только тебе говорю по секрету, как другую деньги я хорошие сшибу, когда отсюда вернусь. Деньги, понимаешь? Мани-мани, причем зеленые. Так что секреты мне ваши на фиг не нужны.

Олег, покачиваясь в кресле, теребил подбородок. Напряженно размышлял.

— Так ты в Чечню за длинным рублем приехал? — наконец спросил он.

— Конечно! Вернее, за длинным долларом, — хохотнул Максимчук. — Чего б меня еще сюда затянуло, когда у вас тут с танками и вертолетами между собой драться начали? Сейчас сюда только те и приезжают, кто хочет деньгу сорвать. Главное, слинять отсюда вовремя… Ты вот учишь их чему-то, я товар отсюда вывожу…

— Какой сейчас здесь можно найти товар? Все производство свернуто…

— Ну, производство, может, и свернуто. Оно мне, производство ваше, до задницы. Оно меня интересует не больше, чем эскимоса проблема озеленения Сахары. Потому что товар, выгодный товар, очень-очень выгодный товар, на котором умные люди делают хорошие «бабки», здесь все-таки имеется. И имеется во вполне достаточных количествах.

— О чем ты говоришь?

— Так я тебе и сказал! Это называется «жену отдай дяде, а сам иди к…» этой самой. Соседке не лучшего поведения… Кофе лучше наливай!

Вода в стакане бурлила. Олег всыпал в сервизные чашки по ложечке ароматного порошка. Залил кипятком. Взглянул вопросительно на гостя:

— Может, под кофе, по глоточку?..

— Ну, если только по глоточку.

Начинала болеть голова. У Александра всегда была такая реакция на таблетки. Хмель и в самом деле не брал, но зато свинцом наливались виски, в них все сильнее тупо пульсировала боль.

— Дело в том, Саша, — продолжал дожимать Олег, — что я тоже сюда приехал не из-за каких-то высоких идейных соображений, а по приглашению местных властей, из-за возможности заработать. Так что мы можем быть друг другу полезными.

— Ну, даже не знаю, — Александр слегка пожал плечами. — Чем ты можешь быть мне полезен? Тут всего-то и делов-то: послезавтра вывезти отсюда небольшой чемоданчик. За это мне хорошо платят. Зачем делиться-то?

— А что в чемоданчике?

— Как это что? Неужели непонятно? То, что здесь произрастает в изобилии, а в Москве не может вывести ни один юный мичуринец. То самое, о чем говорить в таких ситуациях не принято. То самое, что раньше мы в основном из Таджикистана получали…

— Наркотики?

— Олег, ну ты дурак! Кто ж громко произносит такие слова, даже если микрофоны выключены? Обрати внимание, что я тебе абсолютно ничего не говорил… А я тебя за умного считал… На фиг мне в компаньоны нужен такой горлопан?

Максимчук поднял чашечку с кофе и с шумом втянул напиток. Олег брезгливо поморщился на этот звук.

— Ты из-за этого сюда и приехал? — поинтересовался.

— Конечно. Не на Кавказ же любоваться, сто лет бы его не видеть…

Олег напряженно размышлял. Александр тоже. Оперативника волновал только один вопрос: что сейчас победит в прибалте — желание быстренько подзаработать или стремление повысить свой рейтинг в глазах местного руководства. Надеялся на первое — наемник он и в Африке наемник… «Кроме того, сейчас, когда в регионе так обострилась военно-политическая обстановка. — рассуждал Александр, — ДГБ должно быть не до мелкого курьера, перевозящего наркоту. В то же время Олег вполне может призадуматься, что, быть может, и в самом деле пора отсюда уматывать…»

В общем, Максимчук очень рассчитывал на то, что желание заработать в прибалте все-таки возобладает.

— Ты хоть понимаешь, насколько это опасно? — после паузы спросил Олег.

Максимчук самодовольно ухмыльнулся:

— Опасно? Что тут опасного? Все элементарно, Олеженька. Проскочим! Не впервой… Кто во мне заподозрит перевозчика зелья?

— Время сейчас неспокойное… Где, когда и кто будет тебя встречать?

— На границе с Ингушетией, послезавтра. А вот где точно, кто и во сколько — мое дело.

— Да-да, конечно. — Похоже, Олег решился. — Слушай, Саша, а если я тебя довезу до границы, обеспечу безопасность по всей трассе, сколько ты мне отстегнешь?

— Я уже спрашивал: зачем ты мне нужен?

— Мало ли кто может прознать о твоей поездке? Дело-то непростое.

Максимчук с пьяной подозрительностью посмотрел на прибалта.

— Ты что же, меня заложить решил?.. Вот и верь после этого людям… Я к нему, понимаешь, по-хорошему, а он… Гнида ты поганая…

— Чего ты ругаешься? Просто в дороге может случиться всякая неожиданность. На вас ведь уже было нападение в поезде, и спасло тебя только то, что у Валентины оказалось иностранное редакционное удостоверение. Да и здесь, в городе, на вас «наезжали»… А если какая-нибудь такая же банда станет проверять автотранспорт? К тому же тебе, не исключено, придется ехать по районам, где шарят отряды Автурханова и Гантемирова. Мало ли что может случиться? Или ты собираешься опять Валентину в качестве щита с собой тащить?

Максимчук мгновенно понял, что вопрос задан не случайно. Прибалт пытался выяснить, остается ли журналистка или уезжает.

— На фиг она мне нужна, — поциничнее усмехнулся Александр. — Ты, Олег, как сказанешь чего-нибудь! Да я с такими деньгами кралю еще получше себе отхвачу… Знаешь, есть по этому поводу анекдот. Выиграл как-то заяц в лотерею огромные деньги. Идет по лесу, а навстречу лиса…

— Анекдоты, Саша, потом. Если ты поедешь один, тем более тебе выгодно меня с собой взять, для прикрытия и обеспечения безопасности.

Александр сделал вид, что до него только сейчас начало доходить, насколько и в самом деле опасным может оказаться подобный вояж.

Олег профессионально уловил его колебания, начал додавливать:

— Ты не забывай, что войска оппозиции распо- лагаются именно на севере. Сам знаешь, как они относятся к перевозчикам наркотиков. Или ты собираешься ехать по южному направлению, через Беслан?

— Олег, ну не такой же я дурак, чтобы соваться в пекло! На юге у вас спокойнее, так что я там и поеду.

— На чем?

— Видно будет. Чего наперед загадывать? Главное — товар получить, а потом уже дальше думать буду.

— Так я тебе просто необходим, раз у тебя вопрос транспортом пока не решен! — воскликнул Олег. — У меня ведь имеются документы для свободного проезда по всей территории республики. Так что я тебя провезу по всей трассе, без проблем. Машина у меня служебная, Департамента государственной безопасности. Меня на ней никто даже остановить не посмеет, не то что проверять или обыскивать.

Александр «сдался».

— Хрен тебя знает, может, ты и прав. Сколько ты хочешь за помощь?

— Две с половиной тысячи баксов.

Максимчук для солидности подумал, шевелил губами, будто что-то просчитывая. Потом кивнул:

— Годится! Дороговато, конечно, ну да ладно. Не будем на копейках экономить. Тем более что новое поколение выбирает пепси и не знает, что такое эти самые копейки. Давай наливай, за новое совместное московско-прибалтийское сотрудничество… Значит, решаем так. Завтра, скажем, в половине первого дня, на шоссе, километрах в пяти от Грозного в сторону Гудермеса, ты меня будешь поджидать. К тому времени мне сообщат, где и во сколько послезавтра я получу товар. Мы с тобой все согласовываем и разбегаемся. Ну, а дальше будет видно. Деньги ты получишь при пересечении границы.

— А почему не вперед?

— Прежде всего потому, что у меня их нету. Рассчитываться со мной тоже будут там. Ну, а кроме того, деньги в конце трассы будут гарантией, что ты меня до места довезешь. Я хитрый. — И засмеялся меленько.

Олег рассеянно кивнул, призадумавшись, и поднес ко рту чашечку с кофе.

Поверил или нет? Клюнул или раскусил? Это станет ясно только завтра.

Александр здорово рисковал. Более того, он нагло блефовал. Но отказываться от такого подарка судьбы, как возможность вывезти из республики освобожденного Губермана на машине ДГБ, он не хотел.

Грозный. Гостиница «Кавказ».

16.30

Валентина глядела настороженно.

— Ну что?

— Все в порядке! Этот белобрысый хрен хотел меня на удочку поймать. Но ведь и я хитрый! Ни черта у него не получилось!

Александр рассуждал, что, если ее номер и в самом деле прослушивается, материалы этого прослушивания могут пройти мимо Олега. Тогда, независимо от того, действовал прибалт по согласованному с руководством плану или и в самом деле решил подзаработать, о сделке лучше не заикаться. Даже в том случае, если материалы прослушивания лягут на стол при-балта, не стоит показывать себя слишком глупым. Ведь теперь, по логике, Александр, как человек жадный, чтобы ни с кем не делиться, должен попытаться избавиться от любовницы. В смысле — сделать, чтобы она от него отстала.

— В общем, милая, мне пора идти. Ты меня проводишь немного?

— Может, еще останешься?

— Нет, совсем времени нету. Я и так слишком много у тебя времени потерял…

— Ну ты и хам! Время, которое ты провел со мной, называешь потерянным?!

Александр даже удивился тому, насколько серьезно она обиделась на эти слова.

— Валюшка, ты что? Как ребенок, право… Дел у меня еще на сегодня — выше крыши… Так проводишь?

— Куда ж денешься от тебя?

…Они неторопливо шли в сторону стадиона.

— Значит, так, Валюша. Я завтра уезжаю из города на какое-то время. Оставаться тебе здесь после того, как я втравил тебя в эту историю, нельзя. Наверное, у тебя могут возникнуть неприятности по работе из-за того, что ты не полностью выполнила редакционное задание. Но оставаться тебе здесь никак нельзя.

— Почему?

— Возможно, тут и впрямь назревают события, от которых надо держаться подальше.

— Тогда я, как журналист, обязана остаться.

Александр опять подосадовал на себя: не тот аргумент привел. Эта наивная девочка и в самом деле ведь считает, что ее долг состоит в том, чтобы трое суток не спать ради нескольких строчек в газете…

— Ты не поняла, — чуть раздраженно произнес он. — События не вселенского масштаба, более приземленные. Если станут искать меня, непременно теперь возьмутся за тебя. Тебе это нужно? Кроме того, не исключено, что, если поедешь со мной, материал для своей газеты сможешь получить тоже неплохой. В общем, тебе непременно нужно уезжать.

— Но как это сделать? — задумчиво произнесла девушка. — Не могу же я просто все бросить и исчезнуть?..

— Ну, уж как именно, я и сам не знаю. Но другого выхода нет… Как вариант, можно сделать следующим образом. Ты отправишься, скажем, в Бамут, Шатой или какой-нибудь Очхой-Мартан… Неважно куда. Главное, что ты вполне официально и законно уезжаешь из города. Дело для журналиста это обычное, дел у местных властей и без тебя хватает, иностранные журналисты здесь бывают довольно часто, так что специально тебя отслеживать вряд ли станут… Короче говоря, надеюсь, ты сможешь уехать без проблем. Сядешь в автобус или электричку, я не знаю, кстати, ходят ли здесь электрички после боев, и отправишься в Гудермес. Из Гудермеса шоссе идет вдоль хребта в сторону Махачкалы. Был в Дагестане такой герой, по имени Махач, в честь него и город называется Махачкала — Крепость Махача.

— Не умничай, дело говори!

— Так вот, в нескольких километрах от Гудермеса по этой трассе находится населенный пункт, который называется Исти-Су. В центре его, по логике, должна располагаться автобусная остановка. Ты меня должна дожидаться на этой остановке. С половины второго дня и до упора. Ясно?

— Ясно. Ну а если ты не появишься? Ведь всякое может быть…

— Да, всякое. Если я не появлюсь, где-то к вечеру возвращайся в Гудермес, садись на поезд, который идет из Чечни, желательно на восток — и чтобы духу твоего здесь больше не было!

— А ты?

— Если я тебя не подберу, может статься, мы с тобой больше не увидимся.

— Я так не хочу!

Александр был тронут ее восклицанием.

— Что ж поделаешь, милая Валюшка, не все от нас зависит…

Она нахмурила лобик:

— Но ты мне можешь хотя бы объяснить, что все это значит? Что здесь происходит? Что ты собираешься сделать? К чему вся эта таинственность?

— Я тебе объясню все. Но только когда мы выберемся отсюда.

— А если не выберемся?

— Ты должна выбраться. Ну а я… Значит, я останусь в твоей памяти случайно промелькнувшим метеором. Ты тогда, быть может, кое-чего и не узнаешь.

— Я так не хочу, — повторила она.

Александр ничего не ответил. Он тоже так не хотел. Но не считал нужным ей об этом говорить.

Валентина опять прижалась к нему.

— Мы с тобой знакомы всего третий день. А будто вечность прошла.

Максимчук чувствовал то же самое. Поэтому по-прежнему молчал.

— Об одном прошу, — сказал он после паузы. — Забудь телефон, по которому ты звонила. Ни во что не вмешивайся. Никому не перечь. Никому нигде никогда ничего не говори. Будут здесь, в Чечне, спрашивать о твоих впечатлениях о поездке, отвечай с восторгом… Приедешь в Москву — даже тогда поостерегись. Как говорится: думай, что говоришь, когда говоришь, что думаешь… Я не знаю, что здесь назревает. Но чувствую, что назревает что-то страшное… Все! Не поминай лихом, если что! Не забудь: завтра, в тринадцать тридцать на автобусной остановке в Исти-Су.

Он наклонился к ее лицу, ласково коснулся губами щеки. В уголке ее закрытых глаз блестели слезинки. И Александр сказал слова, которые говорил в своей жизни лишь однажды, давным-давно, на заре туманной юности, одной-единственной женщине, которая потом стала его женой:

— Я люблю тебя!

Она поверила. Потому что хотела поверить. Максимчук это понял по тому, как она вздрогнула.

Александр еще раз легко поцеловал девушку и, оттолкнув ее, быстро зашагал прочь.

— Саша! — услышал он за спиной.

Но только прибавил шагу.

Москва. Квартира Губермана.

16.30

Дверь открыл Губерман. Теперь он глядел настороженно и не так приветливо, как накануне. Олег подумал, что Якова Семеновича можно понять — назначенное для внесения выкупа время подходило к концу, а он по-прежнему пребывает в неопределенности.

— Ну, что скажете, молодые люди?

— Вы позволите войти? — вежливо спросил Самопалов. — Или мы будем через порог разговаривать?

— Проходите.

В комнате расселись в кресла. Губерман угрюмо смотрел на свои руки. Они слегка подрагивали.

Олегу стало жаль этого человека. Какова бы ни была его вина, горю отца не сочувствовать невозможно.

— Яков Семенович… — Самопалов старался говорить помягче. — Завтра мы будем проводить операцию по освобождению вашего сына.

Коммерсант встрепенулся. Своими темными выразительными еврейскими глазами уставился на оперативника.

— Вы что, его уже нашли?

— Да, нашли. Он находится в Грозном, в руках бандитов, имеющих связи с Москвой.

— Это опасно?

— Да. Очень. Именно поэтому мы пришли к вам. Хочу поговорить с вами прямо, как мужчина с мужчиной. Если вы внесете выкуп, у вашего сына шансов остаться в живых не так много. Если мы начнем операцию по вызволению его, ситуация тоже может сложиться неведомо как — надеюсь, вы это понимаете. То есть гарантий мы не можем вам дать никаких. В одном хочу уверить вас: в Грозном сейчас находится опытнейший наш работник. Он сделает все от него зависящее, чтобы освободить Леонида и вывезти его из Чечни. И риск для него ничуть не меньше, чем грозит опасность для вашего сына. А может быть, еще и больше. Вот, собственно, основное, ради чего мы пришли.

— Позвольте заметить, — добавил до сих пор молчавший стажер Поспелов. — Мы с вами в прошлый раз несколько разошлись во мнениях. Так вот, на проведение операции нам выделен лимит до ста тысяч долларов. То есть не нам, конечно, а на то, чтобы расплатиться с людьми, которые там будут помогать нашему товарищу освобождать вашего сына. Так-то вот!

Губерман ничего не ответил, опять перевел взгляд на Самопалова. Тот продолжил:

— Теперь оговорим детали завтрашней операции. Сегодня вымогатели должны вам звонить?

— Да. Во сколько — я не знаю. Они уже сказали просто быть на телефоне.

— Понятно. Чтобы они ничего не заподозрили, соглашайтесь на их условия не сразу. Сбивайте цену, просите об отсрочке, требуйте каких-то гарантий того, что с сыном ничего не произойдет… Короче, торгуйтесь. Они станут давить, грозить. Только тогда можете сломаться. И то не окончательно. Ну, скажем, ответьте бандитам, что вы набрали только восемьсот пятьдесят тысяч долларов. Если, мол, мало, режьте нас с сыном, колесуйте, а больше не имею… В общем, ориентируйтесь, как пойдет разговор. Они должны вам поверить. Они обязательно должны приехать к вам за деньгами завтра в полдень. Иначе все полетит к чертям собачьим.

— Понял. Что дальше?

— Дальше сделаем так. Бандиты сами назначили время встречи — полдень завтра. Если вдруг они попытаются перенести его, вы ни в коем случае не должны на это поддаться. Перенос времени даже на полчаса в ту или иную сторону — провал всей операции.

— Да-да, я понимаю, — закивал Губерман. — Но если они будут уже настаивать?

— Говорите что хотите: что в половине двенадцатого вам принесут какую-то часть суммы, что уже в час вам нужно подписывать какой-нибудь крупный контракт и в случае вашей неявки вы вообще разоритесь… Короче, я в ваших делах ни бельмеса не смыслю. Но вы должны придумать такие аргументы, чтобы наши «клиенты» время получения выкупа не перенесли.

Губерман помолчал, ничего не отвечая. Потом задумчиво кивнул:

— Ну, хорошо, хорошо, я уже придумаю что-нибудь.

— Вот и ладненько. Ну, а все остальное мы с вами сейчас обсудим. Самое главное — до нашего сигнала ни в коем случае не отдавайте им деньги. Тяните время, как только можно…

Выйдя на улицу, оперативники какое-то время шли молча. Каждый думал о своем. Вернее, оба думали о предстоящем деле, но каждый по-своему.

— Знаешь, Сергей, — задумчиво произнес Самопалов, — я в последнее время частенько начал задумываться вот о чем. Живет этот Губерман… Наши ребята- «экономисты», к слову, уже накопали на него кое-что… Крутится этот самый Губерман, хапает, ловчит, махинирует… Денег у него, как Саня говорит, куры, подлые, не клюют. А нам с тобой другой раз до получки на хлеб не хватает. У него, правда, тоже иной раз не хватает, но только разве что на «Чинзано» с икрой. Так кому же живется лучше на Руси? Понятно, ему. И в то же время мы с тобой знаем, что ни у тебя, ни у меня машину не угонят — кому он нужен, мой допотопный «Москвич»? И сына у меня не похитят, потому что вымогать у меня нечего. И киллера не станут нанимать, чтобы со мной разделаться…

— Это как сказать, — не согласился Поспелов. — Если бандиту какому хвост ущучишь…

— Нашему брату за поимку кого бы то ни было мстят редко. Судье или следователю, администрации «зоны» — куда чаще. Любой из бандюг изначально знает, что рано или поздно может попасться. Поэтому, когда это случается, он морально к такой перемене в своей судьбе готов. На нас они обычно не обижаются. И мстят исключительно редко — знают, что это себе дороже обойдется… Вот и думаю я: а дают ли деньги и в самом деле ту силу, власть и независимость, ту безопасность, о которых мы думаем, когда говорим о богатстве?

— Ага, Олег Владимирович, вы еще скажите, что нищий бомж — свободнее всех…

— В определенной степени так оно и есть. Но я хочу другое сказать: нет в жизни абсолютного идеала, как ни банально это звучит.

— С этим никто не спорит, Олег Владимирович. Философию нам тоже преподают… Но в остальном я с вашей позицией не согласен. Она толстовщиной отдает. Сейчас этот самый Губерман сидит и страдает. Ему и миллиона баксов жалко, и хочется, чтобы сынишка был рядом. Да, куры у него, согласен, денег не клюют. Случись с ним что — семье на «черный день», без сомнения, кое-что припрятано. А Александр Григорьевич завтра будет лоб под пули подставлять за такие командировочные, которые тот же Губерман ежедневно только на кофе расходует. Не дай Бог, тьфу-тьфу-тьфу, с Максимчуком что-то случится — его жена на офицерскую пенсию не сможет даже прокормить нормально детишек. Ему с собой дали подотчетные деньги в сумме, узнав о которой Губерман лопнул бы со смеху, и за которые Александр Григорьевич должен будет отчитаться в полном объеме. И, сами знаете, еще доплачивать придется, если отчитаться не сможет…

А вы спрашиваете, кто из нас свободнее. Губерманы прекрасно знают, ради чего ловчат и махинируют — ради возможности вкусно есть и пить, иметь красивых любовниц, обеспечить своим детям нормальное существование. Тут все понятно. Неясно другое. Вот чего ради армейский офицер мыкается по гарнизонам, чего ради учителя за мизерную зарплату каждое утро идут в школу, чего ради участковый организует какие-то рейды — вот чему надо удивляться. Сейчас их всех обвиняют в том, что каждый, ладно, пусть не каждый, но многие на своих местах стараются хоть чего-нибудь дополнительно заработать. Я их не осуждаю, я их понимаю. Это сейчас я пока стажер, пока еще вы, ваше поколение заправляет в нашей системе. Но поймите, Олег Владимирович, ваш бессребреный век уже прошел. Нам, молодым, уже объяснили, что вы своего Маркса понимали неправильно. Он не случайно свой третий том «Капитала» сжег, понял, что запутался в своей надуманной экономической философии. А она, как ни странно это звучит, удивительно проста, жизненная экономическая философия: сознание всегда нацелено на то, как бы улучшить личное бытие своей телесной оболочки; материальная заинтересованность есть основа жизненной, бытовой инициативы; любой человек эгоистичен по своей сути и всегда будет думать в первую очередь только о себе и о своих близких, а не обо всем человечестве, потому что своя рубашка всегда будет ближе к телу… Ну и так далее.

Вы мне можете сейчас привести в пример пафос первых большевиков, которые в своих пыльных шлемах шли прокладывать узкоколейку и падали в голодный обморок, сидя на мешках с хлебом. Олег Владимирович, я ведь тоже когда-то зачитывался этими книжками. Но потом подумал: а куда же они впоследствии подевались, эти комиссары? Какими стали их дети? Да вы и сами, наверное, задумывались об этом, Олег Владимирович. Самый наглядный пример — Гайдары, дед и внук. Один своей жизни не жалел, чтобы по справедливости разделить чужое, другой чужих жизней не пожалел, чтобы обрести свое. И разве это один такой пример?.. Нет, Олег Владимирович, сегодня это норма жизни. Скажу я так: вам на смену идем мы. Я понимаю, что вы, лично вы, можете написать мне хреновую аттестацию, после которой меня турнут из милицейской бурсы. Но этим вы не сможете остановить все наше поколение. Мы уже поняли, что в нынешних условиях, когда произошло бессовестно резкое разделение на очень бедных и очень богатых, когда в основу общественного сознания заложен принцип «укради и обмани», невозможно быть одинаково честным и принципиальным для всех. Если жертвой бандитов станет простой человек, ему нужно, можно и должно помогать за просто так, за спасибо и благодарственное письмо в газету. Но если одни бандиты пытаются «доить» других бандитов, то пусть эти вторые гарантируют соответствующие премиальные участникам акции и пенсию тем, кто в результате этой акции пострадал. И это будет справедливо!

— А потом кто-то из вас предпочтет помочь богатому, надеясь на премию, проигнорировав просьбу бедняка…

— Не исключено. Человек подл по сути своей. Но вот тут-то и нужна некая контрольная комиссия, вроде той, которая ныне существует в МВД, или что-то вроде партийной комиссии, которой все раньше так боялись. Правом на защиту должен обладать каждый человек, независимо от имущественного положения.

— Вот так же на место Дзержинского и Менжинского пришли Ягода и Берия.

— Да, вы правильно сказали. А потом их сменили Семичастный и Андропов. Затем пришел великий разрушитель Бакатин… Так что прямые исторические параллели с нашей ситуацией вряд ли уместны. По-моему, правильнее было бы сказать так: на смену одному поколению работников, и это не только у нас, в любом деле, неизбежно приходит поколение другое. Это закономерный процесс. Это не значит, что мы в чем-то лучше, а вы хуже. Просто мы другие, из других условий. Конфликт отцов и детей…

Впереди показалась станция метро «ВДНХ». Рядом впилась в небо ракета обелиска покорителям космоса, которую московские шутники окрестили «мечтой импотента».

— Ладно, Серега, наш спор, наверное, можно вести до бесконечности…

— А разве мы спорим? Так, мнениями обмениваемся. Тем более что вы сами видите, насколько я прав. Только вам очень не хочется это признать. Потому что тогда автоматически вам придется признать и иное, что отрезок истории, отведенный вашему поколению, уже закончился. И теперь вы нам попросту мешаете.

Дальнейший путь они совершили молча.

Грозный. Дом Умара.

21.00

Когда Максимчук входил в калитку дома Умара, он чувствовал себя крайне неловко. Хотя и выпал у него сегодня свободный день, нетрудно было догадаться, как чувствовал себя хозяин, когда гость исчез. Тем более в такой обстановке. И еще «темболеее», после столь странного звонка неизвестной женщины. Максимчук понимал, что он поступил по-свински, что надо бы Умару рассказать всю правду. И в то же время осознавал, что в глазах этого честного человека, волею обстоятельств оказавшегося один на один с враждебными ему силами, выглядеть после этого признания он будет не слишком красиво.

Но Умар оказался достаточно деликатным человеком. Спросил только:

— Ну что, Саша, все в порядке?

Александр кивнул:

— Думаю, что да, Умар. Как у нас?

— Москва дала «добро» на проведение операции. Все утверждено. В том числе утверждена и обещанная тобой сумма. Деньги передадут мне… В общем, эта сторона тебя пусть не волнует, все будет нормально. Проблема в другом. Москва сообщила, что сюда вылетел Аргун.

— Кто? — не поверил Александр.

— Какой-то Аргун. Они сказали, что ты знаешь, кто это. Правда, они заверили, что в Грозный добраться до операции ему не позволят. Тем не менее предупредили, чтобы ты был осторожнее.

— Только этого нам с тобой не хватало… — Максимчук почесал себе подбородок.

— Саша, нам это может как-то помешать?

— Если бы я знал, Умар, — раздумчиво вздохнул Александр. — Боюсь, что да. Аргун — очень опасный человек. Одна надежда, что он и в самом деле не сумеет сюда добраться. Хотя я с трудом представляю себе, как наши ему смогут помешать, чтобы не спугнуть всю эту компашку… Ну да поглядим. Что у нас еще плохого?

Умар горделиво усмехнулся:

— Машину я тебе достал. Хозяин ее сегодня уехал из города, вернется только завтра к вечеру. И тут же заявит об угоне. Машина застрахована в Элисте в надежном банке на приличную сумму. Так что даже если с ней что-то случится, пусть совесть тебя не гложет…

Максимчук искренне сказал:

— Что бы я делал без тебя, Умар?

Тот просто, без патетики ответил:

— Это мой долг, Саша. Мои земляки украли ребенка, значит, я тоже, пусть частично, за это в ответе… И оставим эту тему. Пошли ужинать.

— Умар, у тебя что-нибудь от головы есть? Разболелась что-то…

— Не заболел? — Умар встревожился. — Вид у тебя и в самом деле не очень.

— Нет-нет, все в порядке. Просто денек напряженным получился. Отдохнул, называется…

Увидев на столе бутыль домашнего вина, Максимчук замахал руками:

— Убери! Изыди, сатана!

— Что так? — удивился Умар. — По чуть-чуть… Свое ведь, сам говорил, что любишь такое.ыф

— Спасибо, Умар, не обижайся. Очень люблю. Но сегодня не буду.

— Дело твое.

За исключением нескольких виноградин у Валентины да парочки бутербродов у Олега, Александр целый день ничего не ел. Потому набросился на баранину, жаренную в курдючном сале, более чем с аппетитом.

Они опять сидели за столом вдвоем. По двору пару раз прошла дочь Умара, блеснула издали зубами, но не приблизилась. Восток… Здесь за гостем ухаживает хозяин. Был бы у Умара сын или младший брат, кушанья на стол подавал бы он. Ну а так приносила, если что нужно, дочь. В этом демократичность хозяина проявлялась…

Умар между тем говорил:

— В общем, действовать будем следующим образом. Ты на машине располагаешься в месте, которое я тебе укажу. Просто стоишь и ждешь у моря погоды. Я буду находиться неподалеку, контролировать ход операции, но так, чтобы потом никто не смог меня заподозрить в соучастии. Когда Капитан выведет мальчишку…

— Капитан? Не понял, какой капитан? — перестал жевать Максимчук.

— Ну, тот курбаши, с которым ты вчера разговаривал. Он когда-то служил в армии, звание имел капитанское, вот теперь его так и называют. У нас принято называть по званиям тех, кто служил в армии и имел звездочки или хотя бы лычки… Так вот, Капитан выводит твоего мальца, сажает в свою машину, подъезжает к тебе. Ты отдаешь деньги, пять тысяч, которые обещал, мальчишка пересаживается к тебе, и ты рвешь когти. Я убеждаюсь, что у тебя все в порядке, еду домой и тут же подаю сигнал в Москву. Кстати, вместе с мальчишкой в твою машину сядет и тот парень, который будет нам помогать. Ты его довезешь… Ну, не знаю, куда-нибудь по пути, а там высадишь. Куда ему податься — его дело. Он будет скрываться из города. В общем, его судьба тебя пусть не волнует… Думаю, на границе тебя должны бы встретить — приблизительное время прибытия я сообщу обязательно. Так что все будет зависеть только от того, как ты сумеешь проскочить до границы или хотя бы до района, контролируемого оппозицией. Хотя, должен тебе сказать, лучше бы тебе все-таки иметь дело с российскими войсками, а не связываться с нашими ополченцами… В общем, тебе необходимо проскочить. А это далеко не так просто, как ты думаешь. Завалиться можешь на любом посту. Особенно если наши «друзья» действуют под прикрытием какого-нибудь начальства. Но тут я тебе помочь уже никак не смогу.

— Это понятно. Ты для меня и так очень много сделал… А откупиться от этих постов можно?

— Конечно, можно. Именно это и я имел в виду. Поэтому лучше иметь под рукой несколько мелких долларов. Сунешь пятерку-десятку — сможешь проскочить любой кордон. Хотя… Есть среди местных «гвардейцев» просто фанатично преданные Дудаеву ребята…

— Ну, насчет того, чтобы за «зеленые» проскочить посты, у нас в Москве сейчас такая же картина. Не так давно группа телевизионщиков МВД проехала ночью по Москве, нарочно нарушая правила. Их регулярно останавливали, и они от всех пытались откупиться. Из четырнадцати гаишников только двое не взяли мзду.

— И то, наверное, лишь потому, что были умнее других и распознали «подсадных уток»…

— Не исключено.

Умар набулькал себе рубинового домашнего вина. После таблетки аспирина и хорошего ужина Александр чувствовал себя превосходно. И протянул свой стаканчик:

— Ну, давай и мне плесни за успех нашего безнадежного дела!

— Почему же безнадежного? — не принял шутки Умар. — Наше дело правое, победа будет за нами. Так громче, музыка, играй победу!!!

Они оба надеялись на победу. Оба знали, что идут на праведный бой. И в то же время оба прекрасно понимали, что завтрашний день может стать роковым для кого-то из них. А то и для обоих. Они не говорили красивых слов. Просто делали свое дело, ставкой за которое была жизнь — своя, неведомого им парнишки… или тех, кто попытается им в освобождении этого парнишки помешать.

При этом Максимчуку было легче, хотя и действовать ему приходилось на земле, которая не желала его признавать за своего. Умар рисковал не только собой, но — он прекрасно отдавал себе отчет — и своей дочерью. Но шел на это, ибо видел в том свой долг.

Не это ли и есть мужество?

14.10.1994 г. СУББОТА. Грозный. Дом Умара

9.00

И пришел долгожданный день, который ждали в Москве и в Грозном, которому суждено было на какое-то время сплести в тугой узел судьбы многих людей.

Александр проснулся бодрым, свежим. Отдохнувшим. Он умылся. Громко охнув, окатил себя холодной водой. Тщательно выбрился.

И поймал себя на мысли, что ждет не дождется момента, когда снова увидит Валентину. Хотел разозлиться на себя за это: мол, не о том думать сейчас надо! Но не смог. О Валентине думать было приятно.

Появился Умар. Принес с собой тяжелый сверток, положил на стол. Рядом — еще один сверток, поменьше.

— Знаешь, Саша… — Он выглядел несколько смущенным. — Я ведь постарше тебя… В моей жизни было много встреч, хороших и плохих. Всяких. И вот сейчас, под старость лет, я вдруг осознал, насколько мы безалаберно обращаемся с высшим даром Аллаха — с друзьями. Сейчас начать рассказывать обо всех хороших ребятах, с которыми меня судьба сводила, о которых до сих пор доброе слово хочется сказать, но следы которых потерял, — суток не хватит. Мудрость приходит с возрастом. Как и способность ценить дружбу. Я, повторяю, это осознал только сейчас, под старость лет… Ты мне понравился, Саша. Даже не скажу чем… Может быть, просто тем, что ты самый обыкновенный, честный и порядочный парень, который даже если и поступает когда-то не совсем правильно, искренне из-за этого переживает… Мне никогда не нравились ни слишком плохие люди, ни слишком правильные. Человек должен быть обычным, со своими достоинствами и недостатками. Знаешь, Саша, мужчина может обмануть мужчину. Он может задурить мозги женщине. Но не дано мужчине обмануть ребенка. Ты вот приехал к нам. Мне ты не стал врать, хвастать своей московскостью, что нередко бывает с вашим братом, приехавшим из столицы. Я видел твою озабоченность положением дел у нас и видел, что тебе тоже не нравятся всякие националистические явления, как у нас, так и у вас. И вот сегодня Вы, русский…

— Украинец, — поправил Максимчук.

— Тем более. Сегодня ты, украинец, от лица России стараешься освободить еврейского мальчика. Освободить не из рук чеченцев, как я понял, а из рук бандитов. Ведь преступность, в чем мы с тобой согласны между собой, не имеет национальности. Так вот, ты хорошее впечатление произвел на меня. Тебя тут разыскала женщина. Я не знаю, да и не особенно хочу знать, что у тебя с ней. Допустим, это и впрямь просто дорожная знакомая. Но ей понадобилась помощь — и она бросилась разыскивать именно тебя. Значит, она верит тебе, рассчитывает на тебя. Ну ладно, бабы все одним местом сначала думают…

— Мужчины тоже, — справедливости ради внес Александр реплику.

— Ну, и мужчины тоже, — не стал спорить Умар. — Но дети… Знаешь, что мне вчера моя дочка сказала? Зачем, говорит, нам отделяться от России, если там живут такие хорошие люди, как дядя Саша.

Александр почувствовал, что у него защипало в глазах. Он попросту не знал, что сказать. Слушать все это было очень приятно. Но… Но не умел Александр слушать комплименты. Наверное, потому что не был женщиной.

— Спасибо, конечно, Умар…

— Подожди, я не закончил. Мы не знаем, как наша дальнейшая судьба сложится. Но мы мужчины, и мы на Кавказе. Очень может быть, что мы с тобой больше никогда не увидимся. Поэтому я прошу тебя принять от меня подарок. Мужской, кавказский подарок.

С этими словами Умар развернул принесенный с собой сверток. В нем оказался «маузер». Настоящий «маузер» в деревянной кобуре-прикладе на ремнях.

— Бери, Саша, он твой!

Александр ошеломленно смотрел на подарок. До сих пор ему в дни рождения подносили только книги, флаконы одеколона, бутылки коньяку да настенные часы. А тут вдруг…

Обладать личным, собственным оружием мечтает каждый мужчина. Даже штатный «Макаров» оперативника не в силах притушить извечное мужское стремление иметь свой личный, никому больше не принадлежащий «ствол»…

И все же… Все же Максимчук служил в правоохранительных органах.

— Умар, дорогой ты мой, ты не представляешь, как я тронут…

— Вот только тронутым быть не надо, — засмеялся хозяин. — Знаешь, Саша, что мне было любопытнее всего в данной ситуации?

— Откуда ж я могу знать?

— Мне было интересно: ты сначала возьмешь пистолет в руки, а потом откажешься, или наоборот. Ну что тут скажешь? Ты, Саша, профессионал. И это достойно уважения.

Умар протянул ему красную папку. Еще не открыв ее, Максимчук догадался, что в ней содержится. Это было свидетельство о награждении «почетного гражданина Чечено-Ингушской АССР Максимчука Александра Георгиевича именным оружием…». И дата стояла пятилетней давности. Александр не стал заострять внимания на искажении его отчества: он ведь не Георгиевич, а Григорьевич. Он попросту обнял Умара, не скрывая слез, которые вдруг появились у него в глазах.

— Ничего, Умар, — бормотал он срывающимся голосом. — Ничего. Мы еще восстановим наш Союз. Не силой, нет. Мы еще все поймем, что вместе жить лучше, что не нужны нам границы. Спасибо тебе, Умар…

Лишь позднее, после обильного, как всегда, завтрака, он спросил вскользь:

— Умар, если не секрет, как тебе удалось оформить документ на оружие?

Хозяин усмехнулся:

— Здорово, правда? Теперь к тебе ни одна сволочь не пристебнется. И проверять никто не станет. Потому что все развалилось, и на хрен в развалинах копаться! А дело просто. Пятого октября девяносто первого года дудаевские боевики штурмовали здание КГБ в Грозном. К слову, тогда был убит мой друг, хороший мужик, подполковник Аюбов… Так вот, когда я понял, что ничего хорошего от происходящего ожидать не приходится, попросту спер кое-какие документы, которые находились в здании КГБ. В том числе подвернулись мне под руку и эти вот бланки. Уже с печатями. Ну, а остальное, думаю, понятно. Так что тут все подлинное: бланк, печать… Ну а текст… Текст еще более подлинный, потому что он написан не по разнарядке «сверху», а от души.

Александр не считал себя сентиментальным человеком. Но в этот момент опять почувствовал, как на глаза навернулась предательская влага.

Потом они еще раз оговорили детали предстоящей операции. Умар развернул второй сверточек, который принес с собой. В нем оказалась маленькая рация.

— Смотри, Саша, — предупредил он. — У нас тут подлинная шпиономания. Служба радиоперехвата действует неплохо. Поэтому давай сейчас прикинем основные условные сигналы, чтобы в эфире находиться как можно меньше. И еще одно. Я должен точно и четко знать, где и как ты должен выехать из Чечни. Вдруг будет погоня, так тебе может понадобиться помощь.

Не то чтобы Максимчук не доверял Умару. Просто он в любом случае старался других посвящать в детали операции как можно меньше. Но тут, похоже, чеченец был прав.

Александр тряхнул головой:

— Ладно, слушай…

Грозный. Дом Умара.

11.00

— Держись за мной!

Хлопнули дверцы автомобилей. Впереди поехал Умар, за ним Максимчук. Покрутившись по улочкам окраины Грозного, выскочили на проспект. Промчались через центр. Повернули налево, по мосту миновали мутную бурную Сунжу. Какое-то время ехали прямо, вновь въехали на мост, на этот раз через железную дорогу. И сразу за мостом — направо. Открылся утопающий в зелени садов лабиринт переулочков… Мелькнула улица Трудовая. И вскоре Умар притормозил. Александр подъехал и остановился рядом.

— Будешь стоять вон там, на углу улиц Мирзоева и Нурадинова, — показал рукой чеченец. — У самого перекрестка. Просто сиди и жди. Дом, где содержат твоего мальца, чуть подальше, вон там. Капитан начнет действовать, как вы и договаривались, ровно в полдень. Ну а дальше — как Аллах даст. Счастливо тебе, Саша!

— Спасибо за все, Умар! До связи! Даст Бог, свидимся!

Умар махнул ему рукой, медленно стронулся с места, и тут же его машина исчезла за поворотом.

Александр с тоской посмотрел ему вслед. Хороший, честный, порядочный человек, этот Умар. Наивный в своем стремлении видеть в людях все лучшее. Видящий цель жизни в том, чтобы помочь своим землякам, но чтобы не пролить при этом ничьей крови. Боящийся гражданской войны, когда брат стреляет в брата, и не понимающий, что эта война уже идет, ширится и отвратить ее уже невозможно.

Ему тут трудно. Вот уедет Максимчук — тьфу-тьфу-тьфу — а Умару оставаться одному. Когда-то еще доведется свидеться? И доведется ли?

…Максимчук, конечно, не мог предположить, что эта их первая встреча останется единственной. Что впереди трагедия…

Александр подрулил к перекрестку, прижался в тенечек к забору, заглушил двигатель и приготовился ждать. Для него это всегда было самым невыносимым занятием. Пассивно ждать, в то время как кому-то другому приходится действовать.

Стрелки часов показывали половину двенадцатого. Прохлаждаться придется еще не менее получаса.

О деталях предстоящей операции уже столько передумано и переговорено, что возвращаться к ней не хотелось даже мысленно. Все равно уже ничего не исправишь, ничего не изменишь и не дополнишь. И все же раз за разом в голове всплывали новые и новые вопросы. Собственно, это закономерно. Абсолютно гарантированно можно подготовить чрезвычайно трудную операцию даже на месте, в Москве, когда на нее работает едва не весь аппарат Управления. Что уж говорить здесь, когда приходится во всем полагаться на местных полубандитов. Это, несомненно, правильно, вернее, необходимо, так оно и должно быть, подобные мероприятия обязательно нужно проводить с учетом всего комплекса местных особенностей. Но Александру всегда претили безделье, необходимость участвовать в каких-либо событиях на правах ведомого, да еще и вслепую. Ну а главное, в данной ситуации слишком много неизвестных оставалось за скобками.

Хорошо, допустим, все будет сработано нормально. Но вот люди, у которых отбили Леонида, оправились от неожиданности и подняли тревогу. Что тогда? Нельзя же исключать вероятность того, что на ноги будет поднята вся местная милиция, а то и подразделения «национальной гвардии»… Не будет ли в случае подобного развития сюжета отменен запрет на досмотр машин, принадлежащих Департаменту государственной безопасности? Или из-за тревоги Олег не сможет приехать к месту встречи? Случись такое, как тогда действовать? Сдаваться? Немыслимо — тем самым он в одночасье провалит всю операцию не только здесь, в Грозном, но и в Москве. Прорываться с боем? Недопустимо — у него на руках будет два человека, за которых он несет если не юридическую, то моральную ответственность…

Другой крайне нежелательный вариант — освобождение не получается без стрельбы… Что тогда? Ведь сам Максимчук в этот момент будет в стороне от происходящего. Как тогда поступить? Прорываться отсюда с боем самому? Бросить Умара одного, оставить без помощи Капитана? Уехать, не забрав Губермана-младшего? Вторая попытка освобождения исключена — мафия и здесь, и в Москве будет предупреждена, что парня пытаются отбить, что Губерман-отец ведет двойную игру… Кровушки тогда, скорее всего, прольется немало. По всем законам Максимчук в таком случае должен уезжать. Но он уже сейчас знал, что не оставит своих союзников в бою, непременно вмешается. И тогда уцелеть шансов у него будет немного. И что в таком случае будет, к слову, с Валентиной?..

Следующий сюжет, о котором даже думать не хочется. На месте, где они договорились встретиться с Олегом-прибалтом, его встречает засада ДГБ. Это вполне возможно, если тот предпочтет прибавку к жалованью разовому долларовому приработку. Олег, по логике, может пойти по этому варианту, учитывая, что ехать, возможно, придется по территории, контролируемой оппозицией, а оппозиция вряд ли окажется очень благорасположенной к сотруднику дудаевского ДГБ. Или в случае, если их разговор в номере прослушивали и решили принять меры, минуя Олега… Да мало ли что может случиться… «Сам-то ладно, — думал о себе Максимчук, — Что-нибудь приплету, выкручусь. А мальчишка Губерман? Как можно будет объяснить присутствие в машине неизвестно откуда взявшегося человека? Правда, паспорт Леонида у Максимчука с собой. Но ведь задержать для выяснения «гвардейцы» смогут без проблем. И что тогда этот парень запоет?

Самый, наверное, опасный поворот: вдруг не сумеют наши помешать появлению здесь Аргуна. Что тогда делать?»

Вопросы, вопросы…

Чтобы отвлечься от них, Максимчук в очередной раз проверил снаряжение автомашины и собственную экипировку.

Родной «Макаров» на месте, в кобуре под мышкой. «Маузер» лежит в «бардачке», так, чтобы его при необходимости нетрудно было выхватить. «Походный» кейс покоится на сиденье рядом. Замки открыты — мало ли что может понадобиться из его богатой «начинки». Брючный ремень с выдвигающимся на спине лезвием, на случай, если руки веревкой сзади будут связаны… Туфли с усиленными носками и каблуками, с выдвигающимся впереди тонким клинком… Стальная пластинка под рукавом на левой руке, способная выдержать прямой удар металлического прута или цепи…

Покрутил в руках коробочку рации. Да, старенькая, слабенькая… С жестко фиксируемой частотой — настройка не собьется ни при каких обстоятельствах. Надежная. Во всяком случае, о любых неожиданностях можно будет предупредить Умара. Правда, несомненно, прав он, такая передача будет услышана не только тем, для кого предназначена. Ну да тут уж ничего не поделаешь.

Любое ожидание рано или поздно заканчивается.

Стрелки часов сошлись наконец на двенадцати. Александр повернул ключ зажигания. Двигатель затарахтел впустую крутящимся стартером. О черт! Неужели «движок» подведет? Только этого сейчас не хватает для полного счастья… Максимчук отпустил ключ. Мгновение посидел, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце. И вновь повернул ключ в замке зажигания… Мотор завелся.

Максимчук даже глаза прикрыл от облегчения. И тут же открыл их. Сзади подъезжала машина. Александр взглянул в зеркало заднего вида. По переулку медленно ехала иномарка. Оперативник внимательно наблюдал за ней. Скорее всего, это была просто случайно проезжающая машина. Но любой посторонний объект, оказывающийся в районе операции, нуждается в особом присмотре.

Неведомый автомобиль приблизился и неторопливо проплыл рядом. В нем находились двое. Водителя Максимчук раньше не видел. А вот сидевшего рядом человека он узнал бы из тысячи, хотя видел его до этого лишь дважды: мельком в проезжающей машине во время задержания Сушеного и затем на фотографии у себя в Управлении. Это был Шапти Галаев, мафиозный «лидер» из Москвы, имеющий кличку «Аргун». Организатор и непосредственный участник похищения в Москве Леонида, сына коммерсанта Якова Семеновича Губермана. Человек, появлению которого в Грозном должны были помешать.

Случилось то, чего больше всего боялся Максимчук.

Москва.Управление. Кабинет Струшникова.

10.00

Струшников говорил, как всегда, спокойно и невозмутимо. Хотя возмущаться было чем…

— На задержание выезжаем вчетвером.

Олег изумленно поднял брови.

— Да, вчетвером, — повторил Струшников. — И не смотри на меня как солдат на вошь. Больше людей нет.

Самопалов слегка пожал плечами:

— Вчетвером так вчетвером. Хотя мы не знаем, сколько «клиентов» пожалует к Губерману. Надеюсь, других накладок не возникнет.

В дверь торопливо стукнули, и она распахнулась. На пороге стоял взъерошенный Поспелов.

— Похоже, возникли, — прокомментировал полковник. — Что случилось, Сергей?

— Владимир Павлович, Олег Владимирович… — Стажер развел руками. Запыхавшись, не мог заговорить сразу. — Галаев исчез из Минеральных Вод.

— Как исчез?

— Просто исчез. — Сергей выглядел так виновато, будто именно он упустил мафиози из-под наблюдения. — Только что сообщили.

— Когда?..

— Только что.

— Я спрашиваю, когда исчез! — не сдержавшись, рявкнул Струшников.

— Не знаю, — оправдывался стажер, продолжая топтаться у порога. — Там написано: просто исчез — и все. Никаких подробностей.

Полковник грохнул кулаком по столу и длинно выругался.

— Ротозеи… — Это было едва ли не единственное печатное слово, которое он произнес в адрес упустивших Аргуна коллег.

— В Минводах чеченцев много, — заметил Олег. — Наверное, они помогли ему уйти из-под наблюдения. — И, не сдержавшись, добавил с досадой: — Говорил же я, что нужно задерживать его, подержать под замком до окончания операции. А так, выходит, только зря самолет сажали… А если еще Галаев заподозрил, что все это ради того лишь, чтобы он до Грозного не добрался…

— Да, нехорошо получилось…. Да ты проходи, Сергей, чего топчешься у порога, я сегодня не кусаюсь… Одно утешает: времени у него не так много, — посмотрел на часы Струшников. — Может, Саня успеет.

— Только на то и остается надеяться. Хуже всего, что мы его предупредить уже не сможем.

— Ладно, даже если бы и успевали, менять что-нибудь все равно поздно. Пора выдвигаться. Машина у входа. Оружие не забудьте! — Шутка у него была такая. Своего рода обязательный церемониал перед выходом на задание. Подобно «Белому солнцу пустыни», который наши космонавты непременно смотрят перед стартом.

Уже когда Самопалов с Поспеловым были на пороге, окликнул:

— Олег, одну секундочку!.. — Когда за курсантом закрылась дверь, спросил: — Я что-то не понял твой вчерашний звонок Семенову.

— Он настучал? Или Максимчучка?

— Какая разница? С чего это ты вдруг?

Самопалов пожал плечами, ответить смог не сразу.

— Понимаете, Владимир Павлович, у Сани такие проблемы возникают, я ее успокоить хотел — а она в гостях, слышу в трубке: там шум, смех, веселье… И мне так за Саню стало обидно.

— Олег, она не в монастыре, а ты не из полиции нравов. Это их дело, пусть сами разбираются…

— Палыч, Саня — наш товарищ. И мне совсем не все равно, как и что у него в семье.

— Ты демагогию не разводи. Мне тоже не все равно, какая обстановка в семьях у тебя или у Сани. Только такими выходками, как ты допустил, жену все равно не воспитаешь. А вот выговорешник заработать можно за разглашение, так сказать. Понял? В машину!

…До полудня оставалось еще полчаса, когда машина с оперативниками въехала во двор дома, где обитал Губерман. Струшников с Поспеловым поднялись наверх. Они сейчас находились у соседей Якова Семеновича, которые согласились помочь «органам». Самопалов с водителем Николаем остались в машине. Тягуче потянулось время. Олег умел ждать. Но сегодня и ему было не по себе, хотелось подстегнуть минутную стрелку, чтобы где-то там, за тридевять земель, не успели встретиться Максимчук с Галаевым.

— Машина — что твой фонарь, — ворчал Николай. — В Управление нужно машины давать серенькие, незаметненькие, да и номера вразброс.

— Не говори, — поддакнул Олег на извечную тему. — До хрена у нас неразберихи. Приехали брать банду вчетвером, причем один курсант-стажер, другой на пенсию готовится, а третий водитель…

— Ну, ты меня-то со счетов не сбрасывай, — обиделся Николай.

— Да знаю я, что ты в задержаниях участвуешь наравне с нашими. Я не о том. Просто дело твое — «баранку» крутить, а не по крышам бегать.

— Это верно, Олег. Помню, с год назад одного гада так и упустили, как раз из-за этого. Я за ним по лестнице погнался, а он в окно выпрыгнул. Спокойно сел в свою машину и уехал. Еще и ручкой нам помахал.

— Вот-вот, — вздохнул Самопалов. — Уходят люди, а замены нет.

— Да откуда ж она возьмется-то, эта замена? Когда КГБ разгоняли, я надеялся, что кто-нибудь к нам перейдет. Да куда там!

— Делать им нечего, к нам идти! Там ведь профессионалы какого уровня были! Весь мир перед ними трепетал! Им и платили по тем временам неплохо. А сейчас этих ребят коммерческие банки да частные сыскные бюро к себе посманивали. И правильно. Опытный оперативник может и безопасность обеспечить, и сохранность коммерческой тайны. А при необходимости подскажет, как сделать так, чтобы ни мы, ни Налоговая полиция в их работе не смогли криминала найти… Ты не знаешь, кстати, куда Семенов устроился?

— Не знаю. Но только теперь к его жене на кривой кобыле не подъедешь.

— При чем тут его жена?

— Так мы ж соседи, в одном доме, только в разных подъездах живем. Раньше, знаешь, как бывает, то пару яиц одолжишь, то майонеза пачку… Или десятку до получки. Ну, по-соседски, то мы у них, то они у нас… Теперь — что ты! Он-то еще ничего. А она здоровается через раз, разоделась в кожу и меха… Знаешь же, как бабы меняются, когда их мужья в верха выбиваются… Когда из грязи — да прямо в князи. Вернее, в князихи. Так куда он ушел?

— Да вот и я не знаю. Но если ему выгодно будет, он ведь и уголовникам поможет нас с тобой обойти.

— Это точно. Он такой.

Немного помолчали. Потом Николай вспомнил:

— Кстати, вчера генералу звоночек интересный был. Баба какая-то звонила. Ее где-то на улице изнасиловали, а кто-то из наших как будто отбил у насильников. Так она хотела его поблагодарить. Но не знает ни имени его, ни фамилии. А у нас о таком происшествии никакой информации не имеется. Либо она что-то перепутала, либо герои у нас слишком скромные пошли… Ты ничего не слыхал про такое?

Олег пожал плечами:

— От тебя вот только… Кто бы это мог быть? — И перебил сам себя: — Тихо! Вот они!

Во двор въехал могучий «чероки». Из него вышли четверо. Сквозь стекла были видны еще двое.

— Четверо на шестерых… Ни хрена себе соотношеньице, — проворчал Олег.

— Да, похоже, что без стрельбы сегодня не обойдемся, — согласился Николай, нервно проведя руками по обручу «баранки».

Они достали пистолеты, поставили на боевой взвод. Приготовили наручники.

— Ну-с, теперь остается только ждать сигнала.

Но радиотелефон упорно молчал.

Минутная стрелка уже миновала свой зенит и теперь приближалась к цифре «2». Напряжение нарастало.

Грозный. Улица Левандовского.

11.45

Калитку открыл парень, подготовленный Умаром. Он хмуро глянул на стоящих перед ним людей. Кто это пожаловал, уже догадался. И все же до последнего мгновения надеялся, что что-то вдруг переменится и ему не придется идти против своего шефа.

— Я слушаю вас.

— Спасение детей — дело богоугодное, — наставительно произнес условленную фразу Капитан. — У тебя все готово?

Последняя надежда рухнула. Парень понял, что от предательства ему не отвертеться.

Ну кто ж мог подумать, что та девчонка окажется дочерью такого человека?..

— Пошли, — обреченно кивнул он.

В калитку прошли пятеро вооруженных мужчин. Решительно направились к дому.

На пороге возник один из охранников. Растерянно взглянул на своего товарища, который вел к зданию чужаков.

— Успокойся, — издали кивнул тот. — Это свои.

Охранник посторонился. А дальше все развивалось буднично и спокойно. Срабатывал стереотип: если чужаков пропустили раньше, значит, так оно и должно быть.

— Где?

Капитан нервничал. С Седым у него войны не было. Поэтому стрелять не хотелось.

Вынужденный быть пособником, парень отворил неприметную дверцу. За ней открылась лестница в подвал. По цементным ступеням застучали твердые каблуки.

У запертой на засов двери скучал вооруженный автоматом охранник. На спускающихся в первый момент не обратил особого внимания. Лишь разглядев, что незнакомых людей с автоматами слишком много, растерянно приподнялся с места. Взглянул на своего товарища:

— Кто это?

Тот успокаивающе махнул рукой:

— Свои, не переживай. Решено жиденыша перевезти в Шатой, подальше от войны. Деньги-то, сам знаешь, за него немалые обещаны…

Охранник ничего не сказал, в растерянности глядя на подошедших. Тогда вмешался Капитан:

— Мы перекупили вашего заложника, потому и увозим. Седой уже звонил. Тебе разве не передавали? Впрочем, если желаешь, поехали вместе с нами…

Пришедшие заржали. Охранник, растерявшись, не знал, что предпринять. Но рассудил, что, коль привел чужаков свой, и спрос в первую очередь будет с того.

Отодвинул засов, распахнул дверь. И отодвинулся в глубь коридора, — мол, мое дело маленькое, я и в сторонке постою.

— Эй ты, выходи!

Пленник, увидев столько вооруженных людей, испуганно забился в угол комнаты. К нему обратился подручный Капитана, парень в повязке.

— Послушай, иди с нами. Ты здесь больше оставаться не будешь. Или тебе здесь понравилось?

Испуганно оглянувшись на угрюмо глядящего издалека стража, Леонид нерешительно подошел к Капитану.

— Хороший мальчик, — удовлетворенно осклабился парень в повязке.

Всей гурьбой они поспешили вверх по лестнице. Страж остался внизу, так и не ответив себе на главный вопрос: правильно ли он поступил, что разрешил увезти пленного без присутствия шефа. Лишь глубоко в душе мог себе признаться, что прекрасно понимает: произошло похищение. Но только если бы он попытался сопротивляться — пришедших все же было пятеро, и все со «стволами»… Седой не убьет, а эти — вполне могли.

Грозный. Угол улицМирзоева и Нурадинова.

12.00

Максимчук лихорадочно соображал, что ему следует предпринять.

Если Аргун успеет добраться до дома, пока там находятся Капитан со своими ребятами, вряд ли это закончится мирными переговорами. Если Галаев увидит парня в машине — а повезут его как раз ему навстречу, — результат будет тот же… Значит, ни в коем случае нельзя допустить, чтобы Галаев увидел парня. Но как это сделать?

Александр всегда был человеком действия. Он рванул из кобуры свой «Макаров» с заблаговременно навинченным глушителем, приоткрыл дверцу, оперся рукой на приспущенное стекло, мгновенно прицелился и уверенно спустил курок. Стрелял Максимчук прекрасно — хоть и не имело Управление до сих пор своего тира, тренировался оперативник при любой возможности. Потому и не знал промаха, особенно когда стрелял из своего родного «ствола». А сейчас к тому же и расстояние до цели было небольшое. Да и целиться вдоль длинного цилиндра глушителя легче.

Иномарка чуть вильнула и, пройдя юзом, остановилась, осев на левое заднее колесо. Водитель выглянул, увидел спущенный скат, что-то сказал пассажиру.

В этот момент ожила рация. Эфир донес всего лишь одно слово:

— Пошли…

Операция началась. Ни Умар, ни Капитан не догадывались, какую «вводную» им подкинула мафия.

…До нужного дома оставалось не так далеко, поэтому Аргун мог это расстояние пройти пешком. Александр не стал ждать дальнейшего развития событий, вдавил педаль газа и поехал. Мимо замершего автомобиля он проследовал неторопливо, чтобы не привлечь внимания. Четыре дня назад, во время задержания Сухостоева, когда Галаев из своей «вольво» наблюдал за происходящим, Максимчук находился в стороне. Потому не боялся, что Аргун сейчас сможет его узнать, какая бы память у него ни была.

Местонахождение дома, из которого должны были вывести Леонида Губермана, Максимчук знал лишь приблизительно. Поэтому он надеялся только на удачу. Ведь должна же она, эта капризная бабенка по имени Фортуна, если не всегда помогать, то хотя бы изредка не мешать тем, кто совершает правое дело!

Ему повезло. Из распахнутых ворот одной из усадеб как раз выводили похищенного парня. Оперативник его узнал мгновенно, по фотографиям, которые показывал отец. К тому же рядом виднелся беспокойно оглядывающийся парень, который позавчера вечером находился во дворе Капитана.

Испуганный Леня Губерман шел и растерянно вытаращенными глазами глядел по сторонам, явно не понимая, куда и кто его ведет.

Александр резко выжал тормоз. Потянулся, открыл правую дверцу:

— Где Капитан?

В калитке появился седой главарь. Встревоженно уставился на Максимчука:

— Что случилось?

— Сюда едет Аргун. Это головорез и убийца. Будет с минуты на минуту. Леонид, быстро в машину! Капитан, вот твой аванс. Остальное — как договаривались! Счастливо! Где пассажир?..

Максимчук схватил за руку упирающегося парня, резко втащил его в машину. Буквально швырнул сверток с деньгами в руки парню с автоматом. На заднее сиденье плюхнулся подневольный пособник. И Александр тут же рванул с места. Через десяток метров свернул в переулок, потом в другой, в третий… Резко сбросил скорость.

Схватил рацию. Проговорил скороговоркой:

— Проблема номер четыре. Пока норма. Связь тридцать.

— Понял. Удачи!

Теперь можно было чуть расслабиться. Умар уже мчится к дому, чтобы сообщить руководству о том, что Губермана отбили. Ну а дальше — как получится.

Попетляв немного, чтобы сбить со следа возможных преследователей, но и стараясь внимания лихачеством ничьего не привлечь, Максимчук поехал медленнее… Потом попытался сориентироваться, куда ехать. Благо улицы были более или менее прямые. Как-то довелось Александру побывать в Средней Азии, вот где в кишлачках среди дувалов заблудиться можно. Да что там в кишлаках! В Ташкенте — на что уж город современный, а попадешь в какой район, в Каракамыш тот же, попотеешь, петляя, пока выберешься… Здесь, к счастью, иное.

Вскоре выехали на широкую трассу. Свернули налево. Там Александр прибавил скорость. Но внимательно следил, чтобы стрелка спидометра не достигла отметки «60» — попасться на глаза гаишникам сейчас было никак нельзя. Впереди показалась большая круглая площадь с зеленым газоном посередине. Теперь Александр уже вполне определился, куда следует ехать дальше.

— Где тебя высадить? — спросил Александр у угрюмо молчавшего парня.

— Все равно… Вы сейчас куда?

— На север.

— Тогда здесь.

Максимчук притормозил. Парень хлопнул дверцей и, ссутулившись, зашагал прочь.

За все приходится расплачиваться, глядя в зеркальце на удаляющуюся фигуру, подумал Александр. То минутное удовольствие, которое получил этот подонок, изнасиловав неведомую девочку, еще долго будет висеть над ним дамокловым мечом. И поделом.

— Ну что, Леня, будем знакомиться, — заговорил Максимчук, вновь нажимая педаль газа. — Меня зовут Александр Григорьевич. Я приехал сюда из Москвы, по просьбе твоего отца, чтобы освободить тебя от похитителей. Надеюсь, ты ничего против не имеешь?

Парень затравленно забился в угол машины. Ничего не понимая, он глядел на оперативника со смешанным чувством надежды, страха и отчаяния. Он ничего не ответил. Впрочем, Максимчук особенно и не ждал ответа. Оперативник понимал, сколько пришлось пережить парню за эти несколько дней. А потому продолжил после небольшой паузы:

— Как в руках бандитов было, несладко? А, Леня? Били тебя, издевались? Кормили хоть?.. Да ты не бойся, дружок, для тебя самое страшное уже позади.

— Кормили, — заговорил наконец Губерман. — Не били. Пугали только… То убить грозились, то кастрировать. Хватит, говорят, жидам плодиться. Говорят, а сами ножами в руках крутят и показывают, как отрезают… Ну, это самое отрезают… А что, я виноват, что у меня родители евреи?

Александр взглянул на парня. От пережитого он был готов расплакаться. Похоже, только теперь он начинал осознавать свое освобождение.

— Ну-ну, ты не расслабляйся, — строго сказал Максимчук. — Приключения еще не кончились.

От его строгого окрика Леня вздрогнул, съежился. Будто от удара. Вот запугали парня.

Машина миновала большую площадь с круговым движением вокруг травянистого островка, вскоре чуть свернула вправо и вырвалась на прямое, как стрела, широкое шоссе, ведущее за город.

— Слушай меня внимательно, Леня. Что бы дальше ни происходило, кто бы нас ни остановил, что бы ни спрашивали, ты молчи. Говорить буду я. Даже если очень станут настаивать, все равно стой, молчи, сопи в две дырочки и старательно дурачка изображай. Понял?

Леня молча кивнул. Впереди показалась припаркованная к обочине знакомая машина.

— Приключения продолжаются, — прокомментировал Максимчук. — Помнишь? Молчи!..

Подъезжал он медленно. Внимательно осматривался, опасаясь подвоха. Но ничего подозрительного не заметил. Вдоль дороги слева тянулась редкая цепочка высоких деревьев. За ними, за нешироким открытым пространством виднелись какие-то посадки. Справа впереди на некотором расстоянии от дороги тянулись сады… Следов засады видно не было. В салоне сидел только один человек. Время от времени по шоссе проносились автомобили, но ни один ничем не привлек внимания Максимчука… Не было вообще видно ничего подозрительного, что могло насторожить оперативника.

Александр подъехал. Остановился сзади. Вышел из автомобиля, направился к Олегу. Тот уже шел навстречу, белозубо улыбаясь под цепко глядящими глазами. Вдруг улыбка его замерзла:

— А кто это у тебя в машине?

— Представитель фирмы-поставщика.

— Мы так не договаривались! — Прибалт явно встревожился. — Я тут человек достаточно известный и без крайней необходимости не хочу «светиться» перед посторонними людьми!

Ссору с Олегом Максимчук хотел оттянуть как можно дальше. Поэтому он лучезарно улыбнулся, ласково взял прибалта под руку, отвел в сторону.

— Ну чего ты раскипятился? Он же не местный. Сейчас товар получим — и разбежимся в разные стороны. Ты же знаешь правила — в этом деле взаимоконтроль необходим.

— Подожди, ты же вчера мне говорил, что товар получаешь завтра…

Александр самодовольно ухмыльнулся:

— Мало ли что я кому говорил вчера! Товар мы с тобой получаем сегодня. И не просто сегодня, а через час в Гудермесе.

Олег начал соображать, что его провели.

— Так ты, значит, все это заранее продумал?.. Ловок. А вчера таким дураком прикидывался…

— Я и есть дурак. Очень долго был дураком. Просто меня слишком часто мордой лица по клавишам рояля водили. Вот я и научился не подставляться лишний раз.

— Но я сейчас не могу никуда ехать!

— А куда ты денешься? Ты сам рассуди! Сейчас мы с тобой едем, получаем товар — и на Моздок! Через два часа, ну, через три, мы на границе. Ты получаешь «бабки» и уже сегодня к вечеру возвращаешься, значительно улучшив свое материальное положение.

— Но почему именно сегодня? — начал нервничать прибалт. И Александр понял, насколько правильно сделал, что не поверил ему. — Я на завтра уже договорился… Меня ведь искать сегодня станут!.. И почему обязательно на Моздок? Через Бамут безопаснее…

— Олег, давай с тобой сразу определимся. Мы оба друг другу не доверяем. Товар-то у меня дорогого стоит. Вдруг ты захочешь иметь все вместо части? К тому же мне не хочется выводить тебя напрямую ни на поставщиков, ни на заказчиков. Вот я и перестраховался. Но ты меня вчера убедил, что мы нужны друг другу. Как ты думаешь, быть может, именно такая, взаимовыгодная и взаимонедоверчивая, дружба и есть самая надежная? Согласен со мной? Так что давай-ка не бузи, а заводи свою таратайку и поехали.

Олег быстро сунул руку за спину. Но замер, почувствовав упершийся в живот цилиндр глушителя.

— Не надо, Олежек. У меня пистолет с предохранителя снят. Выстрелить я успею раньше… Так как, поехали?

Прибалт сделал вид, что сдался. Развел руки в стороны, демонстрируя пустые ладони.

Александр резко отпрянул в сторону:

— Повернись!

Тот нехотя подчинился. Максимчук зашел со стороны против солнца, вытащил у Олега из-за пояса брюк за спиной пистолет, сунул в карман куртки. После чего спрятал и свой «ствол».

— Поехали, дружище, — сказал Александр и направился к машинам.

На трассе не было видно ни одной машины. И это вполне устраивало его. Потому что он предвидел, что произойдет дальше.

Солнце теперь светило слева, от снежных вершин гор. Поэтому оперативник краем глаза глядел на асфальт справа. И очень точно поймал по четкой тени момент, когда Олег бросился ему на спину. Он опередил их обоих — и нападавшего прибалта, и предостерегающий окрик Леонида. Шагнув чуть вправо с разворотом, Александр поймал на свой тренированный кулак солнечное сплетение наемника. Тот, хакнув открытым ртом, молча осел на асфальт.

— Леня, помоги! Быстрее же, так тебя растак!

Вдвоем втащили тяжелое мускулистое тело в «мерседес», бросили на заднее сиденье. Лишь теперь на шоссе показался какой-то автомобиль. Но из него ничего подозрительного уже увидеть не могли.

Максимчук защелкнул на запястьях Олега браслеты наручников. Захлопнул заднюю дверцу, сходил к оставляемой машине, принес свой кейс. Сел на место водителя, повернулся к начавшему похрипывать пленнику. Из флакончика влил ему в рот немного остро пахнущей спиртом жидкости, побрызгал ею рубашку на груди. Набросил на наручники, чтобы примаскировать их, висевшую в салоне куртку. Потом еще раз сходил в машину, которую дал ему Умар, перенес «маузер», рацию и остальные вещи.

Можно было ехать дальше.

Максимчук вновь включил микрофон:

— Вариант основной. Поехал.

— Удачи!

— Ну что ж, удачи — так удачи, — согласился Александр.

Губерман все это время сидел молча. Ошарашенный обилием приключений, обрушившихся на него в этот день, он уже ничего не только не мог соображать, но, похоже, и не пытался это делать.

— Ну что, мой юный друг, поехали? — подмигнул ему Максимчук. И повторил понравившуюся фразу: — Приключения, черт побери, продолжаются!

Москва, Улица Кибальчича. Дом Губермана.

12.15

Долгожданный зуммер прогудел, как обычно, мягко и негромко. Но Олег Самопалов от этого звука вздрогнул, как от оглушительного ночного звонка во входную дверь.

Торопливо схватил трубку. Мембрана донесла только одно слово:

— Сигнал.

— Пошли, — кивнул оперативник Николаю.

Бандиты к тому времени разбились на двойки. Одна пара осталась в машине, вторая маячила в подъезде, третья, насколько можно было судить из «жигуленка», поднялась в квартиру Губермана. Поэтому на Олега с Николаем пришлось сразу четверо вымогателей.

«Как в покере — одна «двойка» против двух, — подумалось Самопалову, любившему иногда перекинуться в картишки. — По всем правилам нужно пасовать и выходить из игры…»

Но то в картах. В жизни из игры не выйдешь…

Оперативники неторопливо направились к подъезду. За ними внимательно наблюдали четыре пары глаз. Впрочем, особенно вымогатели не встревожились — они даже допустить не могли, что это могут быть оперативники. Не могли же они знать, что это идут мастера задержания.

…Губерман открыл дверь по первому же звонку и сразу пропустил пришедших в комнату. Оба визитера оказались смуглолицыми мужчинами — один постарше, второй совсем еще молодой. Первым делом они обошли квартиру, заглядывая всюду. Убедившись, что нигде никого постороннего нет, вернулись в зал и опустились в кресла. Молодой наклонился, протянул руку и вытащил из разъема вилку телефона. Другой, напротив, включил стоявший на столе магнитофон.

Лишь после этого они оба выжидательно уставились на хозяина.

— Ну? — коротко спросил старший.

— Где мой сын? — хрипло в ответ поинтересовался Яков Семенович.

Необходимо было всячески тянуть время. Деньги нельзя отдавать до установленного сигнала.

— Получишь, получишь ты своего отпрыска, — ухмыльнулся старший. — Но денежки вперед.

— А если вы обманете? Начнете от меня потом требовать больше? Или с сыном что-нибудь сделаете?

— Я же сказал, что получишь своего отпрыска в целости и сохранности! Ты время не тяни, деньги давай. И без выкрутасов! А то я разозлюсь…

Губерман прошелся по комнате, в волнении потирая руки. Пришедшие понимающе переглянулись.

— Да ладно тебе деньги-то жалеть, — ухмыльнулся старший. — Еще заработаешь!

— Вот именно, — огрызнулся Губерман. — Я их зарабатываю, а приходят такие вот…

— Но-но, доболтаешься, — повысил голос старший. — Ты за них тоже не в шахте уголь на-гора выдаешь. Так что давай без лишних слов!..

— Да зачем мне деньги, зачем? — От страха у Губермана вдруг прорезалась отвага. Он подошел к столику, оперся на него своими пухленькими нежными кулачками и в упор посмотрел старшему в глаза. — Ты мои деньги пропьешь да на баб просадишь. А у меня сын! Понимаешь? Сын! Тебе этого не понять… Вы детей пачками строгаете, одним больше или меньше, вас это не волнует: Аллах дал — Аллах взял… А у меня он единственный. Зачем мне все это, если вы с сыном моим что-нибудь сделаете? У тебя-то самого дети есть? Или для тебя такое понятие, как отцовские чувства, — пустой звук?

— Ну так давай деньги — и мы отвалим, раз они тебе не нужны, — брякнул второй, помоложе.

— Ты бы помолчал, щенок, — тяжело повернулся к нему Яков Семенович. — Ты слишком молод, чтобы я с тобой разговаривал. Я это к тому говорю, что, если вы что-нибудь с Леней сделаете, я все продам — квартиру, машину, гараж, мастерскую… Все до последнего рубля отдам, нищим и голым останусь, с голоду подохну… Но вас я тогда из-под земли достану. Я подниму таких людей, такие связи, что вам небо с овчинку покажется. Понятно? И тогда берегитесь!

Старший коротко хохотнул. Но хохотнул как-то неискренне, неубедительно, искусственно. Ему стало не по себе от такого обещания. Он-то знал, зачем Аргун вылетел в Грозный. Знал он и другое: если Губерман и в самом деле все продаст и начнет мстить, первый удар придется именно по нему, Аргун останется в стороне.

Так что же, придется и папашу убирать? Но ведь Аргун такой команды не давал…

Или Аргун все-таки привезет мальчишку сюда?.. Нет, вряд ли, он сам тогда не полетел бы туда…

— Ладно тебе, старик! — немного нервно ответил старший. — Деньги давай!

В этот момент раздался звонок в дверь.

Все трое вздрогнули. У вымогателей в руках мгновенно оказались пистолеты.

— Кто это?

Пистолет старшего был направлен точно в свисающий над поясом брюк живот Губермана.

— Понятия не имею. — Яков Семенович облизнул пересохшие губы. — Да убери «пушку»-то…

Поколебавшись, старший пистолет спрятал.

— Имей в виду, жидяра, если это менты, у них на нас ничего нет. К деньгам твоим мы не прикасались. А тебе тогда не жить…

— Да пошел ты в задницу, черномордый! — огрызнулся Губерман. — Пугать меня будет… Пуганые мы уже!

Звонок прозвенел еще раз, настойчивее. Оглянувшись на продолжавших сидеть гостей, Яков Семенович направился к двери.

За порогом стоял соседский мальчонка.

— Дядя Яша, помогите мне дверь открыть, — заговорил он, преданно глядя в глаза Якову Семеновичу. — Дверь захлопнулась, а у меня ключа нету.

— Хорошо, Василек, — кивнул он. — У меня сейчас гости, я освобожусь и сразу к тебе поднимусь. Подожди десять минуток. Хорошо?

— Спасибо. — И мальчик поспешил к лестнице.

Это был сигнал.

Губерман вернулся в комнату. Вымогатели, слышавшие разговор, успокоенно развалились в креслах.

— Растяпа, — буркнул Яков Семенович. — Вечно ключ забывает…

— Ладно, тебя ждет великое дело оказания помощи подрастающему поколению, — благодушно пробурчал оправившийся от угрозы Губермана старший бандит. — Кофе пить у тебя мы не будем. Гони «капусту».

Губерман полез под кровать. Вытащил слегка запыленный черный пластмассовый чемоданчик. Бухнул его на столик. Щелкнул замками.

Внутренность чемоданчика была заполнена пачками долларовых купюр различного достоинства.

— Вот это другое дело, — весело сказал старший. — Сколько здесь?

— Как я и обещал, восемьсот пятьдесят пять тысяч. Все, что успел набрать…

— Ладно, остаток до «лимона» я тебе прощаю, — ухмыльнулся старший.

Он захлопнул крышку, щелкнул замками.

— Ну что, папаша, счастливо, не болей!

Пришедшие дружно поднялись.

— А Леня?

— Наш человек уже вылетел за ним в Грозный. Завтра привезет его обратно. К вечеру сможешь обнять свое чадо.

…Самопалов с Николаем вошли в подъезд. Направились к блоку почтовых ящиков. Страхующая парочка чеченцев курила у стены, настороженно глядя на проходящих.

— Здравствуйте, — кивнул им Олег.

Оба пробурчали что-то нечленораздельное.

— Вот молодежь пошла, — проворчал Самопалов. — Никакой тебе, понимаешь, культур-мультур.

Дальнейшее развивалось стремительно. Захват правой руки, рывок — и оба бандита лежат лицом вниз на заплеванном цементном полу.

— К батарее их! — сообразил Олег.

Так и сделали. Пристегнули захваченных к змеящейся по стене трубе отопительной системы. Быстро обыскали, забрали документы и оружие.

— Сидеть тихо, как рыбы в воде. Чтоб вас никто не слышал и не видел. Ясно? — ткнув им каждому по очереди в лицо свой «Макаров», осведомился Самопалов.

В глазах прикованных читалась такая тоска, что сомнений не было: им все ясно. Олег с Николаем отряхнулись, неторопливо вышли из подъезда. Направились в сторону стоявшего джипа…

Дверь распахнулась, едва Губерман отодвинул защелку замка. В тесную прихожую ворвались двое. Губерман, как его и инструктировали, прижался к стене, стараясь, насколько это возможно, подтянуть к спинному хребту свой необъятный живот. Струшников отточенным движением защелкнул наручники на запястьях старшего. Младший стоял за его спиной, а потому успел среагировать на происходящее. Он отпрянул назад, выхватил из-за пояса пистолет. Но Поспелов, скользнув вдоль стены мимо сцепившихся, заслоняя собой полковника, ловко, как на тренировке, успел выбить «ствол». Младший бандит метнулся было по коридорчику к кухне. Сергей дотянулся до него в прыжке, толкнул в спину и рухнул на упавшего сверху. Сначала ударил, оглушая, по затылку, затем схватил за волосы, резко рванул на себя.

— Больно, гад, — хлюпнул тот разбитым в кровь носом.

— Руку за спину!

Молодой бандит закинул правую руку. Еще раз щелкнули соединенные цепочкой браслеты…

— Молодец, Сергей!.. Гражданин Губерман, будьте добры, пригласите в квартиру понятых. Они там, на лестнице, дожидаются…

Первым в дверь просунулась плутоватая мордашка соседского Василия, подавшего сигнал Якову Семеновичу о начале операции… И тут же исчезла, наткнувшись на полный темной ненависти взгляд старшего вымогателя.

Чечня. Автотрасса Грозный — Гудермес.

13.00

Стрелка спидометра словно прилипла к циферблату, миллиметр не дотягивая до отметки «90». Александр, как учили древние, старался поспешать медленно. Хоть и заверял Олег-прибалт, что его машину не имеют права останавливать, лишний раз испытывать судьбу не хотелось.

Рядом с Максимчуком сидел юноша. Сзади на сиденье возился пленный. Александр прыснул ему в лицо снотворного, и теперь тот мирно посапывал, устраиваясь поудобнее и пытаясь подсунуть под щеку руки, скованные наручниками.

Леня Губерман все время молчал. Он, похоже, ничего абсолютно не мог понять, а потому слова своего спасителя о необходимости соблюдать молчание воспринял буквально. Единственное, что он делал, — постоянно крутил головой, глядя по сторонам. Все тут ему было в диковинку.

Проскочили городок Аргун… Судя по старому «Атласу автомобильных дорог СССР», который старательно изучил Александр у Умара, до Гудермеса оставалось ехать не так много.

— Ты бы знал, парень, сколько людей работало, чтобы тебя у бандитов отбить! — нарушил молчание Максимчук. — И еще неизвестно, все ли живы останутся, — добавил он, вспомнив о своей нежданной встрече с Галаевым.

В душе прочно угнездилась тревога об Умаре.

— Дядя Саша, а вы кто? — То, что Александр заговорил, Леня расценил как разрешение нарушить режим молчания. — И кто этот человек? Почему он пытался на вас напасть? Куда и зачем мы его везем? Зачем меня схватили и сюда привезли? Кто были те люди, которые меня к вам вывели?..

— Слишком много вопросов, парень. Потерпи пока, со временем все узнаешь…

А сам подумал, что этот семнадцатилетний мальчишка никогда в полной мере не узнает о том, сколько людей и проблем было связано с его освобождением. Впрочем, так оно и должно быть — люди обеспечение своей безопасности со стороны государства должны принимать как должное. Они для того и платят все возрастающие налоги, чтобы жить спокойно… И все же было немного обидно, что парень никогда не сможет оценить всю сложность проделанного. Если же возьмут за жабры его отца, что, судя по словам Сушеного, вполне вероятно, парень очень скоро забудет эти хлопоты по его вызволению, эту гонку по мятежной Чечне. Зато навсегда в его памяти останется, что именно люди в милицейской форме сделали его сиротой при живом отце, что они отобрали у него все, что могло гарантировать его безоблачное проживание на этой грешной земле. И будет в этом по-своему прав. Потому что для него Яков Семенович Губерман не вор и не преступник по кличке Губа, а добрый и заботливый отец.

Справа показались невысокие, густо покрытые зарослями склоны уходящих на восток гор. Слева бурно змеилась Сунжа. А за ее широкой поймой со множеством протоков виднелись вершины Брагунского хребта. Этот разрыв между двумя грядами издревле именовался Гудермесскими воротами.

…В то время никто еще не знал, что именно здесь, на этом участке, в марте следующего года боевики Дудаева будут поджидать рвущиеся к Гудермесу от Грозного части федеральных войск. Но засада сорвется. Колонна боевой техники пройдет по топким местам, считающимся непреодолимыми для машин любого класса. И тогда боевикам придется отступить, оставив прекрасно оборудованные позиции, оружие и несколько складов с боеприпасами…

Машина мчалась по шоссе, постепенно отклоняющемуся вправо. Далеко слева впереди виднелись высокие трубы городской промзоны Гудермеса.

Городок проскочили быстро. Справа проплыла гора Гайран-Корт — самая высокая вершина хребта. От утопающего в зелени садов города осталось впечатление красоты, богатого дозревающего урожая. Впереди оставалось километров пятьдесят до границы.

Больше всего теперь Максимчук боялся двух вещей. Что по каким-то причинам в установленном месте не окажется Валентины: терять время на ее поиски он не имеет права. И второе, что по дороге его могут остановить — неважно кто: «гвардейцы» или посты оппозиции.

— …Я только из школы вышел, — рассказывал между тем Леня. — Подходит ко мне мужчина. Высокий такой, сильный, улыбается. Показывает мне удостоверение красненькое и просит: пройдемте, говорит, молодой человек, на пару минут… Я и пошел. Подводит он меня к машине, мощный такой джип стоял. А там сидят двое, оба нерусские, чеченцы, как я сейчас понял. Я испугался, хотел сбежать, а тот, с удостоверением, хвать меня за руку и втащил в машину. Мне дали что-то понюхать, и я уснул. Очнулся уже здесь, в подвале. О том, что меня вывезли в Грозный, потом уже из разговоров охранников узнал… Меня в подвале разные люди охраняли. Одни ругались, жидом называли, убить грозились, еще что-то со мной сделать… А другие даже сочувствовали, говорили, что нельзя так с детьми поступать. Один говорил, что меня отдавать не нужно, нужно рабом сделать.

— Рабом? — удивился Максимчук. — Что значит рабом?

— Я тоже не знал сначала. А потом мне рассказали, что здесь у многих чеченцев живут в рабах русские и другие люди. И сбежать они не могут, потому что, если они сбегут, их местная милиция ловит и хозяевам возвращает. Хозяин тогда их наказывает, может что угодно сделать, потому что в рабах здесь те люди, которых в России уже искать перестали.

Максимчук слушал все это и не знал, что и думать. Вроде и не верилось, что такое в России может происходить на исходе двадцатого века. И в то же время осознавал, что здесь возможны любые проявления средневекового феодализма. После того, что он здесь увидел, вполне допускал.

Максимчук чем дальше, тем больше начинал задумываться, насколько целесообразно пытаться привносить в жизнь и быт народов, которые по каким-то причинам притормозились в своем развитии, элементы нынешней, американизированной культуры. Не потому что эти, восточные, народы хуже или глупее — просто ход исторического развития, диалектика становления восприятия окружающего у них в значительной степени иная, чем у европейцев. Самый наглядный пример: сейчас, когда чуть ослабло давление на нашу, до недавнего времени, Среднюю Азию и Северный Кавказ русской культуры, мгновенно прорезались исконно национальные черты каждого народа.

Может, и в самом деле каждый должен сидеть у себя дома и не высовываться. Но ведь, с другой стороны, вся история человечества замешана на миграциях, великих переселениях народов, на том, что все всегда перемешивались. Да и сегодня те же чеченцы или еще кто — они ведь спокойно дома не сидят, приезжают в Москву и там пытаются свои законы устанавливать… Так где же истина?

Александр почувствовал, что запутался в рассуждениях. И еще больше стал переживать за Валентину.

Чтобы отвлечься от тревожных мыслей, продолжал выспрашивать Леонида:

— Ну а как же освободили тебя?

— Сам не знаю. Сидел я в комнате. Вдруг распахнулась дверь. Входят двое с автоматами. Ну, я этому не удивился, там многие в открытую с оружием были. Но эти что-то по-своему громко сказали моему охраннику. Тот меня сразу отпустил. Они меня повели, а тут и вы подъехали.

— Как ты думаешь, Леня, ты там первый такой был? Или до тебя тоже кого-то привозили?

— Наверное, не первый. Мне показалось, что и до меня там бывали люди. В смысле, пленных держали.

— Почему ты так решил?

— Я даже не знаю, как и сказать. Мне так показалось… Охранники вели себя так, будто это привычно для них. Комната, где я находился, будто специально предназначена для содержания таких, как я. Там умывальник, туалет… Оттуда даже выходить на улицу не нужно было. Книжки, журналы какие-то русские лежали… Короче говоря, мне показалось, я там не первый был. А главное — комната для пыток там у них была.

— Какая комната для пыток?

— Я как-то случайно вошел в нее, а там к стене приделаны кольца такие, чтобы руки и ноги приковывать. Ну, как в гестапо, в кино показывают. И разные плетки, клещи, палки… А в углу мангал стоит, такой, как для шашлыков. И в нем угли… Я так испугался.

— Та-ак, — протянул Александр, которого передернуло от этого рассказа. — А сигналов не было…

— Что?

— Да нет, ничего, это я так, про себя.

Показался Исти-Су. Александр, слегка волнуясь, чуть снизил скорость. Если все будет нормально, сейчас заберем Валентину — и до самой границы без остановки…

— Сейчас мы возьмем еще одного человека, — сказал Максимчук. — Ты переберешься назад. Заодно будешь следить за этой белокурой бестией.

— За кем?

— Ну, за нашим отдыхающим другом, — мотнул он головой назад.

Валентина оказалась на месте. Она сидела под козырьком автобусной остановки. Под ногами стояла ее дорожная сумка. На коленях лежала открытая книга. Но девушка не читала, напряженно всматривалась в машины, которые во множестве сновали мимо нее.

На подъезжающий «мерседес» внимания она поначалу не обратила. Александру пришлось коротко ударить по клаксону, чтобы девушка взглянула на водителя. Максимчук нетерпеливо махнул ей рукой. Леонид распахнул дверцу, вышел из автомобиля и перебрался назад.

Журналистка живо подхватила свою сумку, поспешила к машине.

— Ну, ты даешь! — восхищенно проговорила Валентина, усаживаясь в широкое кресло автомобиля. — «Менял машины, как, трьям-трьям, перчатки…» — пропела она. — Ты что, мафиози местного грабанул, что ли? — Потянулась губами: — Соскучилась по тебе…

— Ну-ну, ребенка испортишь, — усмехнулся Максимчук, но губы подставил.

А потом резко рванул с места.

— А кто этот ребенок?.. — повернулась к Лене Валентина. — Надеюсь, не твой внебрачный сын?.. -

И осеклась, увидев лежащего на заднем сиденье похрапывающего Олега. — Почему он здесь? Что с ним?..

— Не волнуйся, ничего страшного. Отдыхает товарищ, — усмехнулся Александр.

— Как отдыхает?

— Как слышишь, молча.

— А почему он в наручниках?

— Для нашего спокойствия.

— Ничего не понимаю. Неизвестная машина. Неизвестный мальчишка. Зато известный человек неизвестно почему в наручниках…

— Отвечаю по порядку. Машина тебе известна, на ней мы вчера уезжали от хулиганов. Леонид — сын одного моего знакомого, которого я взялся отвезти к родителям. Зато известный тебе человек попытался помешать мне выполнить этот христианский долг.

— Не паясничай! — оборвала его Валентина. — Куда мы направляемся?

Максимчуку было приятно с ней пикироваться.

— Куда глаза глядят. Устраивает?

— Ну а куда они глядят?

— Пока прямо, — счастливо скалил зубы Александр.

И Валентина не выдержала, передала свою сумку, которую по-прежнему держала в руках, на заднее сиденье Леониду. А сама придвинулась и прижалась к Максимчуку. Машина слегка вильнула по асфальту.

— Саша-Саша, хороший ты мой!

«И не хороший, и не твой», — подумал он. С сожалением.

Москва. Улица Кибальчича.

Двор дома Губермана.

12.30

Олег Самопалов с Николаем направились к стоящему во дворе джипу. Сидевшие в машине подпустили их близко, почти вплотную. Лишь тогда нервы у них не выдержали.

Взревев могучим двигателем, «чероки» рванул вперед, прямо на оперативников. Те едва успели отскочить. Джип юзом прошелся по мокрой опавшей листве, слегка задел блестящим бампером угол дома и вырвался со двора.

— В машину! — Олег орал, огромными скачками бросившись к служебной «девятке» и размахивая пистолетом.

Николай у машины оказался раньше. Отрегулированный двигатель завелся с пол-оборота. Самопалов впрыгнул в него едва ли не на ходу. И «жигуленок» тоже рванул под арку.

Погоня только в кино выглядит красиво и эффектно. В жизни она страшна.

Улицы в Москве и в будни забиты автомобилями. А уж в субботу… На тротуарах полно людей. Улицы. Перекрестки. Дома… И машины, машины, машины…

Подпрыгнув несколько раз на трамвайных путях на улице Бориса Галушкина, джип, заставив шарахнуться и резко затормозить несколько автомобилей, перелетел улицу и помчался к проспекту Мира. Две машины столкнулись. Брызнуло выбитое лобовое стекло. Еще одну развернуло поперек дороги, в нее, звеня сигналом, врезался трамвай…

По образовавшемуся коридору за беглецами юркнула и машина оперативников.

Куда теперь повернут бандиты — к центру или к окраине?

Беглецы свернули направо. От центра.

Стараясь выиграть метры, «чероки» выскочил на тротуар. Едва не сбил фонарный столб. Отчаянно сигналя, но скорости не снижая, устремился прямо на плотную толпу пешеходов. Люди шарахнулись врассыпную. Было видно, как отлетел в сторону отброшенный бампером человек.

Высоко подпрыгнув, машина беглецов вылетела на проезжую часть, втиснувшись в поток транспорта. Николай на тротуар выезжать не решился. Расстояние между автомобилями опасно увеличилось.

Александр схватил трубку радиотелефона:

— Кто меня слышит! Всем! Преследую опасного вооруженного преступника по проспекту Мира от ВДНХ, от центра. Преступник на черном джипе «чероки». Номерной знак… Преступники вооружены. В городе их не задерживать. ГАИ — разгрузить улицы по пути следования…

Сказал — а сам прекрасно понимал, насколько нереальна в Москве попытка разгрузить улицы. Особенно так вот вдруг, неожиданно.

Давно Олегу не доводилось участвовать в такой гонке. Оба водителя были асы. Машины мчались вперед, подрезая углы, обгоняя автомобили то справа, то слева. Отчаянно сигналя, не обращая внимания на горящий свет светофора, пролетали перекрестки…

Поначалу Олег опасался, что преступники попытаются свернуть куда-нибудь по пути, но потом сообразил, насколько это маловероятно. Куда бы они ни свернули, в узких улицах оторваться будет труднее.

— Они к Кольцевой рвутся, — высказал он догадку.

— Не лезь под руку, — бросил пригнувшийся к «баранке» Николай. — Сам знаю…

Проскочили мост над железной дорогой. Машин на шоссе стало чуть поменьше. Оба автомобиля прибавили скорость.

Неподалеку от гостиницы «Саяны» беглецов попытался задержать какой-то гаишник на мотоцикле. Он, выждав момент на обочине, резко рванул поперек движения и бросил свою машину под самые колеса джипу, а сам откатился в сторону, едва не попав при этом под другую машину. Водитель «чероки» каким-то чудом успел увернуться от столкновения и опять прибавил газу.

— Дурак, — бросил Самопалов. — Только стрельбы в городе нам не хватает… Время сейчас на нас работает. — И опять схватился за трубку: — Кто меня слышит! Не трогайте джип! ГАИ, не трогайте джип! Мы его сами достанем, не провоцируйте его..! — Олег выругался напоследок. И добавил Николаю: — А то у них ума хватит выезд из города шлагбаумом перекрыть…

Вырвались к Кольцевой. Там джип свернул направо и попытался еще прибавить скорость. Но и милицейская машина не отставала. В обе стороны тянулись густые потоки автомобилей, в основном грузовых. Это сковывало беглецов.

— Теперь достанем, — буркнул Николай. — Ему нужно было прямо ехать и там попытаться на проселок, в лес свернуть. Там с его проходимостью он бы ушел…

— Вот там, на трассе, его гаишники без труда за одно место взяли бы, — возразил Самопалов.

Олег представлял, что сейчас творится по кольцевой трассе на постах ГАИ. Пока команда прошла по инстанциям, какое-то время было потеряно. Но теперь готовится несколько мест, где можно было бы задержать преступников. Впереди, несомненно, уже перекрываются выезды на Кольцевую. Расчищается трасса, чтобы можно было растянуть шипастую ленту, способную проткнуть скаты любой толщины. Где-то мчатся к намеченным местам машины с автоматчиками, готовыми изрешетить указанную машину…

Но оперативникам эти двое нужны были живыми. Поэтому Николай старался ни на сантиметр не отставать.

Беглецы понимали, что, только оторвавшись от преследователей, они могут рассчитывать на спасение. Только тогда у них могло появиться несколько мгновений, чтобы остановиться, бросить столь стесняющую их сейчас машину и попытаться скрыться в лесу. Только в этом могло быть их спасение… Но для этого нужно обязательно избавиться от висящей на хвосте «девятки» оперативников.

Сзади послышались взрывы патрульной сирены. Самопалов оглянулся. Далеко позади мигали сполохи милицейского «маячка». А впереди над трассой повис вертолет.

Положение беглецов становилось отчаянным. И тогда сбоку у джипа блеснула вспышка.

— Стреляют, Олег!

— Вижу!

Самопалов поднял пистолет, высунулся в открытое окно, вытянул вперед руку с оружием. Машина подпрыгивала на неровностях дороги, мчащийся впереди джип тоже швыряло… Олег нажал спусковой крючок, но уже в момент спуска курка знал, что промахнулся. Попытался прицелиться еще раз… Заметил встречную вспышку, рефлекторно пригнулся. Как будто это спасет… Выстрелил еще раз…

Справа мелькнула бензозаправка со множеством машин. Не дай Бог пуля туда попадет, мелькнула мысль. Хотя куда больше беспокоили потоки машин, бесконечными вереницами тянущиеся в обе стороны.

Так они и мчались какое-то время, посылая друг в друга пулю за пулей.

После очередного выстрела Самопалова джип резко пошел в сторону. Слетел с дороги. Его боком пронесло по мокрой траве, пока он не ткнулся бортом в дерево. Николай остановился классически: развернул автомобиль так, что они с Олегом оба выпрыгнули из дверок и стояли теперь, прикрывшись ими и выставив вперед пистолеты.

— Бросить оружие! — крикнул Самопалов. — Выйти из машины! Руки на капот!

Первой распахнулась дверца водителя. Он спрыгнул на землю, с готовностью поднял руки.

— Оружие бросай!

— Нету у меня…

— На землю! Лицом вниз! Руки за голову!

Водитель поспешно лег. Немного поерзал на побуревшей, набухшей влагой траве, устраиваясь поудобнее, и затих.

— Второй!

Второй показался из джипа через ту же дверцу, что и водитель. Очевидно, правую заклинило от удара или зажало деревом.

— Оружие, я сказал!

— Нету у меня. — Высокий спортивный мужчина глядел исподлобья, неумело подняв руки. — Я вообще здесь случайно…

— Разберемся, — усмехнулся Олег. — Из чего же ты в нас стрелял? Из своего мужского оружия, что ли?.. На землю! Лицом вниз! Отдохни маленько.

С воем подъехала милицейская машина, рядом лихо осадил желто-синий мотоцикл.

— Что здесь происходит? — подошел капитан-гаишник.

Самопалов молча протянул ему свое удостоверение.

— Дайте отбой своим, — распорядился он.

А сам подошел к преступникам.

— Не вздумайте дергаться! — предупредил он. — У вас сопротивление уже имеется, так что имейте в виду, мы имеем право на применение оружия при попытке к бегству.

Подошел гаишник. Козырнул:

— Какая нужна помощь, товарищ капитан?

— Подстрахуйте, а то от этих суперменов всего можно ожидать…

Он ловко защелкнул за спиной наручники сначала у спортивного мужчины, потом у водителя. Быстро обыскал обоих. Оружия у них не было. Как он того и ожидал.

— Встать!

Они с трудом поднялись. Олег повернулся к своим помощникам.

— Николай, мне тут капитан поможет, а ты возьми сержантов и пошарьте вокруг машины, может, «ствол» найдете. Он его выбросил… Только аккуратно, «пальчики» не смажьте.

Задержанные стояли, угрюмо глядя в землю. Олег начал обыскивать высокого. Из внутреннего кармана его извлек… Он даже глазам своим не поверил… На красной обложке удостоверения золотились двуглавый орел и слова «Федеральная служба контрразведки».

Самопалов раскрыл «корочку». Удостоверение было подлинным. Во всяком случае, на вид. Оно было выписано на имя подполковника Мизеранцева.

Олег поднял глаза на его владельца. Тот глядел на него со злостью и затаенным вызовом.

— Какая же ты мразь! — проговорил Олег.

— Выражения выбирай, — буркнул задержанный. — Я тоже офицер!

Гаишник вытянул шею, заглянул в удостоверение. И тоже ошеломленно отпрянул.

— Да-а, — протянул он. — И он тоже офицер… Ладно, я за десятку нарушителя отпущу… Но чтобы в своего же брата стрелять… Да какой же ты офицер после этого… твою мать? Помалкивал бы лучше. — И добавил, коротко взглянув на Самопалова: — Лучше б ты его того… Не по колесам бы попал, а прямо по бензобаку…

Самопалов тогда еще не знал, что скоро и сам так же подумает.

— Нашел!

Сержант тащил из кустов пистолет. Держал его, как и учили, платочком за ствол.

Пора было докладываться. Олег направился к своему «жигулю», бросив гаишнику:

— Покарауль их еще чуток. Лады?

Чечня. Автотрасса Гудермес — Хасав-Юрт.

14.15

Их пытались остановить только один раз. Они едва проехали Новогрозненскую. На шоссе стояли «гвардейцы» с автоматами. Один из них небрежно махнул полосатым жезлом.

— Приготовиться! — негромко скомандовал Максимчук. — Возможно, придется прорываться.

Он поправил пистолет. Леонид сзади понадежнее прикрыл скованные руки Олега. Валентина приготовила свою самую обворожительную улыбку…

Один только Александр понимал, насколько слабо их оружие против автомата. А за спинами «гвардейцев» громоздилась угловатая коробка бронетранспортера… Для установленного на нем крупнокалиберного пулемета их «мерседес» — мишень просто смехотворная.

К счастью, опасения оказались напрасными. Разглядев номера «мерседеса», «гвардеец» дал отмашку жезлом и приветливо вскинул руку к зеленой повязке. Александр выставил руку в окно, помахал ею и неторопливо проехал мимо.

— Пронесло! — заключил он. Его вдруг прохватил нервный «словесный понос». — Скоро Дагестан. Дагестан — значит Страна гор. Когда говорят слово «дагестанцы», подразумевается целый ряд народов, единого такого этноса нет. Равно как и «россиян» — обозначение по территории проживания… И так исторически сложилось, что в Дагестане самые добрые межнациональные отношения. Говорят, здесь проживает едва ли не пятьдесят национальностей. Среди них имеются и широко известные в истории, такие, как лакцы, авары, калмыки, и небольшие этнические группы — даргинцы, табасаранцы… Имеются тут и твои, Леня, соплеменники, их в Дагестане называют «таты».

… Их настигли почти у самой границы. Сначала сзади на трассе появилась точка, потом она постепенно начала разрастаться, разделилась на две… Максимчук, постоянно внимательно поглядывавший в зеркало заднего вида, насторожился. На всякий случай прибавил газу. Расстояние продолжало сокращаться, хотя и медленно.

— Похоже, приключения все еще продолжаются, — пробормотал Александр.

— Что случилось? — Валентина оглянулась. И сразу поняла, в чем дело. — Это за нами?

— Боюсь, что да.

— А кто? Милиция? Департамент госбезопасности? Или твои дружки?

Максимчук чуть улыбнулся:

— Сейчас для нас все они одинаково нежелательны.

— Чего они от нас хотят?

— Немногого. Возвернуть твоего друга прибалта, увезти обратно Леонида, пристрелить меня… Достаточно?

— А я?

— Что касается тебя, думаю, у них вопрос открыт. На всякий случай имей в виду: ты ничего обо мне не знаешь. Познакомились в дороге, сейчас я тебе предложил покататься. Договорились?

Преследовавшие машины неумолимо приближались. Сначала Максимчук опасался, что те, кто за ним гонится, будут стрелять. Но потом решил, что без крайней нужды они огонь открывать не станут. Им нужны все трое мужчин. Если это машины госбезопасности, они побоятся причинить вред Олегу. Если же это компания Аргуна… Впрочем, осек себя Александр, если это Аргун со своими, ему теперь живой Леонид особенно не нужен. О наличии в машине женщины они, вполне вероятно, не знают… Если только на посту «гвардейцев» им о ней не сообщили.

Александр гнал на максимально допустимой для себя скорости. Но понимал, что водитель он далеко не профессиональный. Если на машинах преследования сидят водилы-асы, ему от них не уйти.

Эх, Николая бы сюда! Тот бы ушел от преследователей без особых проблем…

Мысли между тем текли своим чередом. А если это все-таки Аргун со своими головорезами?.. Напрочь отрицать такую возможность нельзя. Почему они так отстали, вполне объяснимо. Мафиози необходимо было разобраться в обстановке, сориентироваться, кто и с какой целью похитил Губермана. Вышел он на Капитана или нет, и если вышел, то каким образом, сейчас неважно. Возможно, если у него были покровители в Департаменте государственной безопасности, чего исключать никак не стоит, ему подбросили информацию Олега о Валентине и о нем. Тогда Аргуну уже нетрудно было бы сообразить, что готовится вывоз парня из республики. И подтверждением этому послужило исчезновение самого Олега.

Во всяком случае, такая цепочка представлялась вполне вероятной. Тогда преследователи обязательно постараются достать их до Хасав-Юрта, этого первого на трассе крупного дагестанского населенного пункта. А до него было еще порядочно. Не будь преследования, Максимчук сказал бы, что уже рукой подать. Когда же на хвост наступают и ежесекундно опасаешься открытия огня…

Не сбавляя скорости, проскочили Кошкельды. Слева и справа от дороги тянулись виноградники, уже подернутые осенней желтизной. Показался Герзель-Аул — последний населенный пункт на территории Чечни. За ним крошечный мостик через Аксай — и Дагестан…

— А, дьявол! — выругался Александр.

Въезд на мостик был перекрыт шлагбаумом. Возле него стояли несколько машин и виднелись люди. Дороги вперед не было. Объехать кордон тоже невозможно — там речушка. Если остановиться, кто бы их ни преследовал, достанут беглецов непременно.

— Держитесь! — крикнул Максимчук.

Он решился таранить шлагбаум и прорываться дальше. Это казалось ему единственным приемлемым вариантом. Но если вдруг труба шлагбаума окажется из качественной стали — им всем не поздоровится.

И вдруг…

Далеко впереди, в осеннем умытом небе, показались два вертолета. Один, «Ми-24», в обиходе называемый «крокодилом», рассекая воздух своим узким щучьим телом, прошелся по широкой дуге и замер над дорогой, слегка покачиваясь на прозрачном от вращения винте. Под консолями по бокам корпуса виднелись конические цилиндры кассет неуправляемых ракет. Второй, обыкновенный десантный старичок «Ми-8», под его прикрытием пошел на посадку. Окутавшись облаком пыли, он коснулся земли сразу за мостиком рядом с шоссе.

Чеченские «пограничники», мгновенно смекнув, из-за чего сыр-бор, торопливо убирали с дороги преграду.

Максимчук облегченно вздохнул. И в тот же миг увидел, что лобовое стекло автомобиля в двух местах подернулось частой паутинкой.

— Ложитесь! — крикнул он. — Сзади стреляют!

И до самого пола утопил в пол педаль.

Он понимал, что от пули не уйдешь. Надежда была лишь на месившее впереди воздух винтокрылое спасение.

И тут «крокодил» плюнул. Под его крылышками часто и коротко промигали багровые вспышки. Сзади, чуть в стороне от дороги, в густых зарослях неубранного виноградника, вздыбилась целая рощица разрывов. Густой рев рвущего землю тротила заглушил шум двигателя «мерседеса». Под колесами заметно содрогнулась дорога.

— Саша, что это? Я боюсь! — визжала из-под панели Валентина. — Что происходит? Кто стреляет?…

Через мгновение шлагбаум остался позади. Александр отпустил педаль газа. Взглянул в зеркало заднего вида. Обе машины-преследователи остановились далеко сзади. Возле них стояло несколько человек. На таком расстоянии разглядеть что-либо невозможно. Но Саша готов был поручиться, что видит раздосадованное лицо Шапти Галаева, московского гангстера по кличке Аргун.

Он остановился не слишком далеко от вертолета, который по-прежнему ревел и гнал легкий ветер, лениво вращая винтами. От него к «мерседесу» направился человек в форменной фуражке и кожаной летной куртке.

Александр заглушил мотор. Вытащил ключ из замка зажигания. Затем сам, а за ним Валентина и Леонид выбрались из машины. Человек подошел к ним, выжидательно уставился на оперативника.

— Старший оперуполномоченный по особо важным делам капитан милиции Максимчук, — представился тот.

— Мы ждем вас, капитан, — приветливо протянул ему руку летчик.

— Что?! — раздался сзади знакомый голос.

Александр обернулся.

…На боксерском ринге и на татами, во время тренировок и во время задержаний ему не раз доводилось получать по физиономии. Но такой оплеухи, как сейчас, его лицевые мышцы еще не испытывали.

Валентина влепила ему пощечину со всего размаха, всей ладонью. Потом еще раз. И еще…

А потом она вдруг заплакала, отвернулась и пошла куда-то прочь.

Максимчук вновь повернулся к человеку в летной куртке. Тот, никак не реагируя на происшедшее, терпеливо ждал.

— Там в машине спит человек, который находился незаконно на территории Российской Федерации с целью организации подрывной деятельности, — проговорил Александр. — А машина является собственностью Департамента государственной безопасности Чеченской Республики. Насколько я понимаю, ее необходимо вернуть.

И тут Александр не удержался, потрогал пылающую щеку. Не удержался и прилетевший — чуть заметно усмехнулся.

У «мерседеса» стоял по-прежнему ничего не понимающий парень, ради спасения которого и разыгрывалась вся эта драма. А на обочине дороги сидела, закрыв ладонями лицо и свесив ноги в кювет, Валентина. Судя по тому, как подрагивали ее плечи, она плакала навзрыд…

Москва. Управление. Кабинет генерала.

15.00

Генерал был озадачен.

— А возможность подделки вы исключаете?

Струшников развел руками:

— На экспертизу пока не отправляли. Но документ похож на настоящий.

— Дела-а! — Генерал побарабанил пальцами по столу. — Ох и вой сейчас поднимется! Не любят эти ребята, когда их людей мы берем…

Полковник скривил губы:

— А кто же любит, когда его ведомство задевают?.. Но не отпускать же его теперь!

— Это конечно, отпускать не будем… В общем, так. Иди пока к себе в кабинет. И жди. Когда все определится, я тебе перезвоню.

Выходя из кабинета, Струшников услышал, как генерал по селектору велел секретарше соединить его с известной организацией на Лубянке.

В кабинете Струшников первым делом воткнул в розетку вилку кофеварки. С самого утра у него маковой росинки во рту не было. А нервов и энергии потратить пришлось…

Владимир Павлович прекрасно понимал: поднятый его отделом ветерок всколыхнет такие волны, что трудно представить, сколько начальников в самых разных организациях и на самых разных уровнях окажутся втянутыми в круговорот происшествия. История может дойти до самых верхов… Ну, а кто и как из обладателей больших звезд на погонах отреагирует на подобную информацию, вообще непредсказуемо. Может, еще и оправдываться придется…

Звонок долго ждать не пришлось, даже кофе не успел свариться. Струшников поднял трубку, ожидая услышать генерала. Однако голос был незнакомым.

— Владимир Павлович?

— Я у телефона.

— Это с Лубянки. Мне только что звонил ваш начальник… Так кого вы задержали?

— Судя по документам, это подполковник Мизеранцев Сергей Анатольевич.

— Правильно, есть такой. Вы санкцию на обыск квартиры уже получили?

— Конечно.

— Когда собираетесь производить?

— Немедленно.

— Логично, — согласился голос. — Вы не возражаете, если в обыске его квартиры примет участие и наш человек?

— Не возражаю. — Струшников был несколько озадачен тем, как легко все получилось. — Это будет даже нам на пользу.

— Очень хорошо. Можете и впредь рассчитывать на полное наше содействие. До свидания.

Вскоре подъехал человек, о котором предупреждали с Лубянки. Вместе с ним и с представителем прокуратуры оперативники отправились на квартиру Мизеранцева.

Всю дорогу они молчали. Лишь на подъезде к Рублевскому шоссе фээскашник обронил:

— Знаете, я уверен, что безгрешных людей не бывает. Но когда сталкиваешься с такими вот — просто теряешься, не знаешь, что и сказать…

— Вы-то не виноваты, — проговорил Струшников.

Он понимал собеседника. Всего несколько лет назад его организация была из касты неприкасаемых. А сегодня вот приходится ехать на обыск квартиры своего сослуживца с милицией, которая раньше у КГБ была не больно в чести. О tempora, о mores!

На звонок дверь открыла солидная холеная дама в китайском шелковом халате с драконами. Осведомилась высокомерно:

— Вам кого?

— Это квартира Сергея Анатольевича Мизеранцева?

— Да… — По лицу хозяйки пробежала легкая тень тревоги.

Слишком узнаваемой по множеству фильмов складывалась картина.

— А где хозяин?

— На службе… А что случилось?

— Мы из милиции. Вот ордер на обыск. Понятые, прошу вас… Гражданка Мизеранцева, имеются ли у вас в квартире вещи, вам не принадлежащие и которые вы хотели бы нам предъявить?..

Хозяйка медленно отступала в глубь прихожей. Весь лоск с нее слетел, сквозь косметику и надменность проступил вдруг стpax простой бабы.

— А вы не ошиблись?.. Это, наверное, ошибка… Конечно, это ошибка… Вы знаете, где мой муж работает?.. Я сейчас позвоню…

— Не трудитесь, — вмешался представитель ФСК, доставая свое удостоверение. — Наше руководство санкционировало этот обыск.

Она рухнула на изящную банкетку. По-бабьи уронила меж колен руки. Шелковая пола халата стекла с бедра, неприлично высоко оголив холеную белую ногу.

Очевидно, Мизеранцев был абсолютно уверен в своей неприкосновенности. Искомое нашлось скоро. На антресоли лежали аккуратно замотанные в промасленные тряпки три автомата и два пистолета, в коробке покоились семь ручных гранат, в ящике на балконе обнаружились завернутые в полиэтилен «цинки» с двумя с половиной тысячами патронов к автомату и сто двенадцать пистолетных в пачках… Обнаружились и припрятанные в разных углах квартиры деньги, валюта, драгоценности, акции различных банков и коммерческих фирм, в том числе и тогда еще здравствовавшей «Властилины»…

— Это все ваше? — Струшников указал на разложенный на столе арсенал.

Хозяйка глядела на «стволы» и боеприпасы обезумевшими глазами.

— Что нам теперь будет? — спросила она вместо ответа на вопрос Струшникова

— Суд решит, — солидно произнес Поспелов. И не удержался, добавил: — Но мало не будет.

…Никто из торжествовавших победу оперативников даже предположить не мог, каково будет решение суда…

Москва. Управление. Кабинет Струшникова.

18.00

Мизеранцев сидел перед Струшниковым свободно, будто был не на допросе, а в гостях. Владимир Павлович попросил привести задержанного для беседы. Он так и сказал ему:

— Допрашивать будут вас еще много. И займутся этим более квалифицированные в подобных делах люди, чем я, — нам вашего брата ловить привычнее, чем разговоры разговаривать. Поэтому сейчас у нас с вами будет не официальный допрос. Мне хотелось бы просто побеседовать. Без записи и протокола.

— Пожалуйста, — склонил голову Мизеранцев. — Мне теперь спешить особенно некуда.

Струшников заговорил не сразу.

— Скажите, Сергей Анатольевич, как же так получилось, что вы, офицер, который работает в организации, в самом названии которой не так давно значилось слово «безопасность», оказались в рядах бандитов?

— И вы… Простите, как вас звать-величать?

— Владимир Павлович.

— И вы, дражайший Владимир Павлович, конечно же, уверены, что я, тронутый вашими проникновенными речами, сейчас умоюсь слезами и начну каяться, как дошел до жизни такой?

— Не паясничайте, Мизеранцев. Мне ваши слезы не нужны. Просто мне всегда были любопытны люди, не вписывающиеся в какие-то понятные для меня нормы. Когда мне приходилось разрабатывать какого-нибудь Шамана, Сушеного или Рантика, они мне были более или менее понятны. Психологически у меня не вызывает недоумения и деятельность бывших «афганцев» в криминальном мире. Ясны мотивы поведения для меня и различных этнических преступных сообществ Москвы… Короче говоря, они все вписываются в какие-то нормы, в рамки некого стандарта. А вот люди, подобные вам, мне попросту непонятны.

Мизеранцев чуть пожал плечами. Ответил с некоторой рисовкой:

— Это ваши проблемы.

— Конечно. И все же. Неужели у вас не шевельнулось в душе ничего, когда вы заманивали в ловушку этого мальчишку? У вас, у русского офицера…

— А что у меня должно было шевельнуться?

— Ну, я не знаю… Жалость. Сострадание. Гордость русского офицера. Протест против того, что вы помогаете мафии сводить между собой счеты посредством ребенка… У вас ведь тоже есть дети…

— Вот именно, Владимир Павлович, у меня тоже есть дети. Именно поэтому я и связался с этими людьми.

— Не улавливаю логики.

— А что ж тут улавливать? Когда буквосочетания «СССР» и «КГБ» употреблялись без слова «бывший», я работал на благо родной страны, как мог, честно и добросовестно. И тогда все эти нынешние мои компаньоны были для меня такими же врагами, каковыми остались для вас и поныне. Сколько я их тогда прижучил — можете мне поверить, что немало… Но потом вдруг страну, которой я служил, объявили тюрьмой народов. А государственную организацию, выполнявшую волю этого государства, в которой я всегда считал за честь состоять, — преступной организацией. Страну развалили, КГБ раздробили… И, похоже, это еще не финиш. Сейчас в России расплодилось столько президентов и президентиков самых микроскопических субъектов федерации, что становится очевидно: Россия тоже вряд ли избежит участи Союза, она также имеет все шансы развалиться. По имеющимся у нас сведениям, сепаратистские настроения, скажем, на Дальнем Востоке, у руководства ряда национальных образований Сибири, на Урале, в Калининградской области очень сильны. Только отсутствие внешних границ удерживает от попыток отделения некоторые горячие головы в республиках Поволжья. А уж Северный Кавказ, и в первую очередь Чечня, представляет собой тихо тлеющий углями незагашенный костер…

— Ну, политическую подоснову вы обрисовали достаточно полно.

— Погодите, не перебивайте, раз уж вы просили откровенного разговора, а не пoлитического спора… Кто виноват во всем этом? Ну, Горбачев — это понятно. Гайдар-Бакатин-Чубайс тоже. Но ведь сами по себе они такой каши наварить не смогли бы. Кто же их поддерживал, кому было выгодно все это? Сейчас это уже очевидно всем. Только тем, кто в нынешней мутной водичке наживает себе состояния. Вот и выходит, что произошедшая в 91-93-м годах ползучая революция была проведена в пользу нечестных людей.

— И вы решили: а я чем хуже?

— И я решил: почему другим можно, а мне нельзя? Почему сегодня одни наживают состояния и каждый месяц ездят сами и отправляют семьи то в Лондон, то на Гавайи-Канары, а другие, не умея воровать и кичась своей честностью, обрекают своих детей и внуков на нищету и на то, чтобы они всю жизнь ходили в чьих-то слугах?.. Перешедшая нам по наследству система КГБ работает по-прежнему эффективно, информация поступает в количестве вполне достаточном. Четыре пятых населения России нынешним курсом руководства страны недовольно. В то же время концентрация денег в руках пяти-восьми процентов общества идет просто немыслимым темпом. Разница в доходах бедных и богатых в обществе составляет сорок крат. Причем нынешние руководители всех уровней хапают — и хапают не меньше, чем те, кого мы называем мафией. Да вы и сами знаете, что вокруг Москвы государственные дачи за бесценок скуплены работниками государственной верхушки. Наши политические деятели не стесняются в открытую признавать с экранов телевизоров, что получают взятки, — только называют это благодарностью за услуги… С этим вы спорить не станете?.. Теперь дальше. Дудаев создал и вооружил свою армию. Кто ему позволил? Почему на это смотрят сквозь пальцы?.. Вот вы лично знаете, что можно противопоставить процессу повального вооружения сепаратистов на Северном Кавказе? Я думаю, у нас не так много наивных людей, которые могут предположить, что все это нашими руководителями сделано просто по недомыслию. Очевидно, на таком «недомыслии» кто-то хорошо нагревает руки. Почему тот же Дудаев гонит нефть на Запад через Новороссийск? Куда и на что деньги эти идут?.. Пошли дальше. Куда деваются деньги, выделяемые для оплаты труда шахтеров?.. Этих вопросов я могу задавать еще много. Более того, знаю и ответы на некоторые из них. Но только нельзя об этом говорить. Потому что сложилась у нас каста «неприкасаемых».

— Ну вот и обнародовали бы эту информацию…

— А зачем? Что от этого изменилось бы? И что это мне дало бы? Меня ведь тут же турнули бы из органов, а то и шлепнули бы, чтобы не высовывался.

— Ну а так посадят.

— Это еще бабушка надвое сказала.

— Что вы хотите этим сказать?

— Ничего, так, к слову пришлось… Так вот, понял я, Владимир Павлович, что, если я сам не позабочусь о будущем своих детей, никто больше о них не позаботится.

— Но ведь вы пытались обеспечить их будущее за счет другого ребенка…

— А кто думал обо мне и моих детях, когда одним махом обесценил те десять тысяч, что у меня лежали на книжке? А откуда этот самый Губерман сегодня делает свое состояние? Не из тех ли самых ваучеров, на которых поставили смехотворную сумму, чтобы их смогли скупить эти самые губерманы? Хочу сразу оговориться, что против евреев ничего не имею. По мне все эти «новые русские», какой бы национальности они ни были, — все одно дерьмо. Все они паразитируют на общей беде…

— А вы им помогаете.

— Да, помогаю. Чтобы и себе хоть немного урвать от того, что они урвали от меня и всех остальных.

Струшников хмыкнул:

— Ловко это вы себе реабилитацию придумали. Ну а как быть с офицерской честью?

— С этим гораздо легче, как ни странно вам это слышать. Соучастие в краже ребенка все же действительно задевает за душу — дитя, как-никак… А тут — ничуть. Я присягал и служил государству. Оно меня предало. Почему я должен испытывать моральный дискомфорт от того, что я изменил его наследнику? Что такое моя личная честь, если я знаю немало примеров, когда люди в гораздо более высоких погонах не заботятся о своей чести? Нет, Владимир Павлович, эту философскую категорию оставьте для своих юных сотрудников.

Струшников поднялся. Подошел к окну. Глядя в серую хмурь за стеклом, задумчиво сказал:

— Вам, я думаю, впаяют хороший срок. И когда вы выйдете из тюрьмы, думаю, убедитесь, насколько вы сегодня не правы. Потому что я верю: к тому времени все уляжется на свои места, к власти придут честные люди, народ научится выбирать себе правительство не по обещаниям, а по конкретным делам. Бедлам и развал не могут продолжаться до бесконечности. И тогда в наших органах останутся действительно честные и принципиальные люди. Я верю в это. Потому что иначе невозможно было бы работать.

— Вы говорите, что я придумал себе хорошее оправдание. А вам тогда могу сказать, что вы придумали себе красивую сказочку и сами же уверовали в нее, — угрюмо проговорил Мизеранцев. — А я в мыльные пузыри и воздушные замки давно не верю. Слишком все прогнило у нас. Боюсь, не мне придется раскаиваться, а вам разочаровываться.

— Что ж, Сергей Анатольевич, как ни банально это звучит, время покажет!

…Мизеранцева выводил из Управления Олег Самопалов.

В просторном вестибюле фээскашник притормозил.

— Слышь, капитан, сними наручники. Не стану я убегать… Неудобно же будет на улицу выходить.

— А стрелять в меня тебе удобно было? А мальчишку красть?.. Иди уж!

— Погоди! Мы же оба офицеры…

— Это ты-то офицер? Дерьмо ты вонючее и холуй бандитский, вот ты кто.

И резко дернул задержанного по направлению к широкому стеклянному экрану двери.

А на улице лишь несколько зябко ежившихся под зонтами прохожих оглянулись с мимолетным любопытством на плечистого мужчину в наручниках, которого усаживали в милицейский «уазик». Москва жила своей жизнью…

16.10.1994 г. ПОНЕДЕЛЬНИК.

Москва. Управление. Кабинет Максимчука.

17.00

— Ну-с, господа товарищи, за успешное окончание этого дела!

Собрались в кабинете Максимчука и Самопалова. Сдвинули два стола, выставили на них водку, разнокалиберные чашки-стаканы, по-мужски навалили закуску. Собрался почти весь отдел. Даже Струшников пришел, хотя обычно старался избегать подобных застолий.

Уж слишком повод был знаменателен.

К Александру с утра подходили сотрудники, даже из других отделов, с поздравлениями, как к имениннику. Хотя он честно доложил о том, что его личный вклад в операцию не столь велик, что основная заслуга в освобождении Губермана-младшего принадлежит Умару… Все равно его привечали.

И вот теперь, вечером, собрались отметить событие.

Захмелевший Поспелов в который раз начинал рассказывать о том, как они со Струшниковым ворвались в квартиру, как он испугался пистолета, но все же бросился на бандита. Его никто не слушал. Николай с завистью поглядывал на товарищей — он, как всегда, был за рулем — и жаловался, что отстреливавшийся бандит вдребезги разбил левую фару, чего они в азарте погони не заметили. Даже Палыч, обычно неразговорчивый, пересказывал компании разговор с Мизеранцевым, повторяя время от времени: «Неужели он прав, стервец?»…

Короче говоря, вечеринка удалась.

А Максимчук вспоминал Валентину. Они с ней после пощечины у вертолета практически не разговаривали. Во время перелета сидели порознь. В Хасав-Юрте Максимчук, Губерман и пришедший в себя Олег-прибалт остались, а журналистка, холодно попрощавшись с Александром, отправилась на вокзал. Больше они не виделись. Александр чувствовал себя перед ней крайне неловко. Все же, как ни говори, а ведь обманывал он ее… Не имел права говорить правду, это она должна была бы понять… И чего она так в душу-то запала? Нормальная женщина с первой же встречи мужчину в постель не позовет. Александр себе в этом давал полный отчет. Она вполне могла улечься и с другим… Эта мысль, как занозой, колола его приступами ревности. И все же он постоянно вспоминал девушку. Вот ведь не было печали…

Он так и не удосужился у нее узнать, от какой редакции она ездила в Чечню. А она не знает, от какого подразделения милиции ездил он…

А, ладно, что было, то было. Как там у поэта:

Что было, то было,

Как-нибудь да было,

Потому что никогда не было,

Чтобы никак не было.

— …Саня, ты о чем задумался? — вывел его из задумчивости Олег. — Ты слышишь, что Поспелов предлагает?

— Ксандр Григорич, — громко и хмельно кричал стажер. — Я вот здесь без вас спорил, но мня не все поддержуют. Я вот грю, что раз вы лично освободили мальчишку, вам премия от отца полагается. Тем более что он не бедненький у нас. С него требовали «лимон» баксами, а вместо этого из государственной казны заплатили… Сколько? Четвертной! Это несправедливо…

— Кто о чем, а лысый о расческе, — добродушно усмехнулся Самопалов.

— Да, Олег Владимирыч, о расческе… Фу, запутался, о премии! Хватит быть бессребрениками, нужно о себе подумать, о детях своих…

— То же самое мне говорил и Мизеранцев, — бросил Струшников.

— Я чужих детей воровать не стану, — обиделся Поспелов. — И не призываю. Но я считаю, что труд должен оплачиваться адекватно моральным и физическим затратам.

— …А говорят еще, что ворон ворону глаз не выклюет, — уловил Максимчук фразу в разговоре двух коллег. — Сейчас выясняется, что Губерман — тот еще фрукт…

— Есть у меня приятель, — вмешался в их разговор Александр. — Андрей Матях, у него большое увлечение, он берет народные поговорки и немного переделывает их. Получается довольно любопытно. Так вот, Андрюха и пошутил: один ворон у другого глаз выклевал. И знал ведь, что не положено, но уж очень кушать хотелось… Так и здесь: всем кушать хочется, вот и добывают пропитание кто как может и умеет.

— К слову, — обронил Струшников. — Губерман-отец принес и официально передал Управлению сто тысяч долларов. Для погашения затрат на операцию и премирование всех участников операции.

— Есть правда на свете! — вскричал Поспелов. — Ура Губерману!

Полковник с чуть заметной усмешкой взглянул на него.

— Вы ему больше пить не давайте. И решите сразу, кто его повезет домой. Да и сами не засиживайтесь, расходиться пора…

Ответом на слова начальника был дружный звяк стаканов и чашек.

— Вот и арестовывай его после такого жеста, — буркнул Самопалов.

— Не говори, — поддержал Николай. И резко поменял тему разговора: — Олег, помнишь, я тебе про бабу рассказывал?

— Какую бабу?

— Ну, ту, которая генералу звонила.

— Помню. Так что?

— Она сегодня у него на приеме была. Утверждает, что это кто-то из наших за нее вступился. Генерал специально у всех начальников отделов спрашивал об этом случае, но никто не признается.

— Вот дурка, — засмеялся Самопалов. — И чего тут скрывать-то?

Александр на этот разговор не обратил внимания. Он и не подозревал, что речь идет о нем.

11.11.1994 г. ПЯТНИЦА.

Москва. Управление. Кабинет Максимчука.

16.00

— Саня, зайди-ка ко мне! — Струшников был, как всегда, лаконичен. — И передай остальным нашим, чтобы через полчасика тоже подтянулись ко мне в кабинет.

— Понял, Палыч. — Максимчук опустил трубку и с деланным недовольством оторвался от бумаг. — Начальство требуют-с, — сообщил он Поспелову.

Курсант заканчивал стажировку и сейчас корпел над отчетом. Он посмотрел на Александра едва ли не с завистью — тот заимел право оторваться от бумаг на вполне законном основании.

— А минуток через тридцать и вас приглашают, — выдержав паузу, добавил Александр.

Сергей довольно ухмыльнулся.

Струшников встретил Максимчука с чуть насмешливым прищуром обычно холодно-непроницаемых глаз. Будто впервые его увидел, оценивающе скользнул взглядом по его ладной фигуре. Будто женщину осмотрел. Впрочем, нет, усмехнулся про себя Максимчук: мужчин оглядывают с головы до ног, а женщин с ног до головы…

— Садись, Саня, небольшой разговор есть. Интимный, так сказать. Несколько даже пикантный.

Озадаченный преамбулой, Александр сделал вид, что его ничем не проймешь. Непринужденно опустился в кресло. Закинул ногу за ногу. Приготовился слушать. Но первая же фраза начальника сбила с него самоуверенность, едва не повергла в шок.

— Ну-ка расскажи мне, краса и гордость московской милиции капитан Максимчук, Александр свет-Григорьевич, кто такая Валентина Сараева? Или Сарыева, как тебе ее привычнее, очевидно, именовать…

Максимчук ошарашенно вытаращился на Струшникова.

— А ты откуда ее знаешь, Палыч?

— Саня, должен тебя предупредить, что сейчас идет вполне официальный разговор. Пусть без протокола и магнитофонной записи…

— Владимир Павлович, вы мне можете объяснить, что случилось?

…А случилось вот что.

В этот день генерал в Доме журналистов проводил пресс-конференцию. Все шло нормально, газетчики привычно терзали его вопросами, щеголяли осведомленностью, пытались спровоцировать на дополнительную информацию… В общем, все шло как обычно.

Пока не подняла руку одна из присутствующих журналисток. Елена Яковлевна, очаровательная начальник пресс-службы Управления, естественно, предоставила ей слово. А та озадачила своим вопросом:

— Расскажите, пожалуйста, подробности проведенной в Грозном операции по освобождению взятого в заложники юноши, сына богатого еврея-коммерсанта.

По ряду соображений информацию об этом случае в сообщения для прессы не включали. Генерал скосил взгляд на Елену Яковлевну. Та чуть пожала плечами: не знаю, мол, откуда ушли сведения.

Собравшиеся журналисты между тем насторожились — заявка была интересной.

— Да, такая операция была проведена, — ответил уклончиво генерал. — К сожалению, в интересах следствия больше я ничего по этому поводу сообщить не могу… Во всяком случае, в данный момент.

После пресс-конференции к генералу подошли несколько журналистов. Дело обычное, такая картина нередко наблюдается после подобных мероприятий. Последней, терпеливо дождавшись окончания всех уточнений, подошла к генералу и та самая девушка.

— Я, наверное, не должна была задавать свой вопрос при всей аудитории…

— Ну что вы, — великодушно слукавил генерал. — У нас сейчас для прессы полная открытость. Просто в интересах дела мы не всегда можем…

— Я понимаю. У меня к вам имеется личная просьба.

— Весь к вашим услугам. — Уставший от общения с «четвертой властью» генерал, мечтая, чтобы все поскорее закончилось, изо всех сил старался казаться любезным.

— В освобождении этого парня принимал участие ваш сотрудник. К сожалению, я не запомнила его фамилию. Украинская какая-то. Зовут его Саша. Вы не могли бы передать ему мой телефон?

Она протянула генералу свою карточку. Тот озадаченно нахмурился — с подобными просьбами к нему до сих пор не обращались.

Генерал в этой жизни повидал немало, его трудно чем-либо удивить. Но тут подрастерялся. Покрутил лаковую бумажку в руках, не зная, что ответить. Потом проговорил:

— Простите, я не очень понимаю…

— Да что тут непонятного? — с досадой выпалила журналистка. — Я обидела его. Я потеряла его. А он гордый, он не станет меня искать. И он не знает, как искать меня. А я на все подряд пресс-конференции в последнее время хожу, и на каждой задаю этот вопрос. Потому что тоже не знаю, как и где искать его…

Генерал по-прежнему молчал, мало что понимая в сумбуре ее слов.

— Ну хорошо, хорошо, я передам, — наконец ответил он. — Просто передать и все?

— Нет, не все. — Валентина подняла глаза на генерала. На мужчину глядели два осенних озерца. — Передайте, пожалуйста, что я его люблю…

И она выбежала из просторного зала с расставленными овалом столами.

Генерал повернул лобастую голову к начальнику пресс-службы:

— Елена Яковлевна, вам доводилось когда-нибудь передавать подчиненным, что их кто-то любит?.. Мне лично нет. А ведь Максимчук, паршивец, женат… Пораспустились, понимаешь, политотдела на них нету! В блаженной памяти времена за такие признания он бы в парткомиссию на ковер точно угодил бы. А сейчас — демократия…

— Так это хорошо или плохо? — чуть усмехнулась Елена Яковлевна.

— Да кто его знает? — после паузы раздумчиво произнес генерал. — С одной стороны, конечно, хорошо, что некому теперь в чужую постель подглядывать. А с другой… Ну разве это дело, когда сотрудник едет на ответственное задание, а сам… любовь крутит, в общем.

Генерал оборвал себя на полуслове, начал складывать в папку бумаги. А потом вдруг улыбнулся. Немного смущенно улыбнулся и сказал:

— Вы знаете, Елена Яковлевна, мне, естественно, никогда женщины через начальников не передавали таких признаний. Времена не те были… Не то чтобы я завидую, но что-то в этом есть… Это ж надо, какую бабу окрутил… И как! Нет, все же позавидовать можно!.. Ну, я тебе, ловелас хохляцкий, покажу любовь!

…Струшников бросил на стол лаковую карточку. Максимчук взял ее в руки. Под фамилией «Сараева» была приписка от руки: «Там они меня звали на свой манер «Сарыева».

— Так кто она такая?

— Как вам сказать…Журналистка одна. Мы с ней в Грозном познакомились.

— Понятно. И вы с ней… — полковник выждал многозначительную паузу.

— Был грех, — понурился Максимчук.

— Понятно…

Струшников побарабанил пальцами по столу.

— Даже не знаю, что и делать-то с тобой, — сказал он. — Взгреть бы тебя на полную катушку. Да неохота шум поднимать из-за твоих амурных похождений. Еще, чего доброго, до жены дойдет, так она ко мне же прибежит жаловаться. Да и формулировки такой нынче нету: «За аморальное поведение…» Но выговорешник я тебе запишу, будь уверен. И придумаю за что. Примерно так: за действия, которые могли привести к срыву выполнения задания. Вот так вот!

— Мне звание получать, — не поднимая головы, напомнил Александр.

— Звание ему получать, — беззлобно передразнил Струшников. И добавил другим, понимающе-мужским тоном: — Хоть хороша подруга-то? А? Будешь звонить?..

Максимчук неопределенно пожал плечами.

— А если честно?

Максимчук, не поднимая головы, кивнул.

— Ну смотри у меня, кобелина!..

В дверь постучали. Вошли Олег Самопалов, Сергей Поспелов, остальные ребята. Шумно рассаживались на стульях.

— Значит, так, товарищи, — громко произнес Струшников. — Первым делом хочу сказать, что небезызвестный нам гражданин Губерман Яков Семенович взят под стражу. Срок ему, похоже, светит немалый. Второе…

Телефонный звонок прервал полковника. Он недовольно поднял трубку.

— Слушаю, Струшников.

— Владимир Павлович, это дежурный. Тут к вам посетитель просится.

— Скажите ему, что я в данный момент занят и что спущусь попозже.

— Извините, но он сказал, что, когда вы услышите его фамилию, согласитесь принять незамедлительно.

— Ну и кто же этот настойчивый гражданин?

— Его фамилия Мизеранцев.

— Кто-о???

Негромко переговаривавшиеся сотрудники удивленно умолкли, услышав изумленное восклицание начальника.

— Сергей Анатольевич Мизеранцев. Он сказал, что пришел забрать свою машину. И настаивает на личной встрече с вами.

До сих пор реакция не подводила Струшникова. Он, выдержанный, спокойный и невозмутимый, умел не теряться в самых непредсказуемых ситуациях. Но тут Владимир Павлович сидел будто окаменевший.

— Товарищ полковник, так как? — нетерпеливо переспросил дежурный. — Пропускать?

— Пропусти, — выдавил наконец Струшников. — Запиши в журнал и пропусти.

Он опустил трубку. Обвел глазами подчиненных, будто удивился, что они все здесь.

— Совещание отменяется, — проговорил наконец глухо. — Максимчук, Самопалов и Поспелов, останьтесь. Остальные пока свободны.

И уставился, пока все выходили, удивленные поведением начальника, на свои лежащие на столешнице сжатые тяжелые кулаки.

Москва. Управление. Кабинет Струшникова.

16.30

Мизеранцев вошел в кабинет, вежливо перед этим постучавшись. От двери громко со всеми поздоровался, чуть насмешливо склонив при этом голову. Ему никто не ответил. Максимчук разглядывал пришедшего с любопытством — будучи наслышанным о подполковнике — похитителе детей, он видел его впервые.

Посетитель прошел до середины кабинета и, не дождавшись приглашения сесть, остановился.

— Как видите, Владимир Павлович, наша с вами очередная встреча не заставила себя долго ждать. — Мизеранцев старался улыбаться приветливо и насмешливо. Но улыбка получилась несколько напряженная. — Так что мы можем продолжить нашу дискуссию на равных… Вы позволите у вас хотя бы присесть, поскольку заставить меня сесть вам не удалось?

Не дожидаясь разрешения, а быть может, понимая, что его не последует, он опустился в стоящее у стены кресло и небрежно развалился.

— Вот так-то, дражайший Владимир Павлович. Вы говорили о том, что, когда я покину места, как говорится, не столь отдаленные, буду иметь возможность изменить свои взгляды. Докладываю вам: освобожден вчистую. Взгляды не изменил. Более, чем раньше, уверен, что будущее страны за нами… Еще вопросы будут?

— Документы! — хрипло выговорил Струшников.

— Хотите убедиться, что я и в самом деле освобожден, а не сбежал из-под стражи? Очень справедливо. А главное — бдительно. — Мизеранцев не скрывал насмешки. — В духе, так сказать, времени.

— Хочу знать причины, по которым вас освободили.

Мизеранцев поднялся, подошел к столу и небрежно бросил сложенный лист бумаги. Струшников внимательно прочитал отпечатанный на машинке текст, хмыкнул и передал бумагу сидевшему ближе Максимчуку.

— Олег Владимирович, голубчик, — продолжал Мизеранцев, обращаясь к Самопалову и небрежно опершись на стол. — Где и когда я смогу забрать свою машину?

— Какую машину?

— Ну как же! Джип «чероки», лично мне принадлежащий. Который вы немного повредили из своего штатного оружия. Неужто запамятовали?

За Самопалова ответил Струшников. Он уже полностью овладел собой.

— Принадлежащий вам джип «чероки», гражданин Мизеранцев…

— Господин Мизеранцев, — поправил пришедший.

— Гражданин Мизеранцев, вы свою машину можете забрать в установленном порядке. Для решения этого вопроса совсем не обязательно было прорываться ко мне, спекулируя личным знакомством. Прошу представить заявление и копию постановления о прекращении уголовного дела. Я вас больше не задерживаю. Если вам больше нечего сказать, можете закрыть дверь со стороны коридора.

Бывший подполковник обвел глазами присутствующих. Враз, будто сдернул маску, сменил выражение лица. Теперь он глядел на собеседников без напускной бравады, искренне, открыто, с вызовом.

— Ну ладно, ребята, ладно. Я понимаю, что вы меня ненавидите, что вы меня презираете. Но скажите ради Бога, чего вы добились? Ну чего?.. Что вы изменили своим геройством в этой жизни? Что хотели бы изменить? Ведь не под силу вам искоренить зло и несправедливость, понимаете, не под силу!.. Вы все в этом деле жизнями рисковали. А ради чего? Вы себе не задавали этот вопрос? Я-то знаю, ради чего и ради кого рисковал жизнью. Но вы-то, вы?.. Посадили вы Губермана. Ура! Браво! Только ведь на его место придет какой-нибудь Гусейнов, Амбарцумян, Иванов — неважно, какой он будет национальности, но именоваться станет «новый русский». А вы ничегошеньки не выиграете от такой смены на сцене действующих лиц… Конфисковали вы у меня оружие и деньги. Ну и что? Кому от этого выгода? Государство от этого обогатится? Людовик какой-то говорил: «Государство — это я». Коммунисты учили: «Государство — это мы». Ну а сейчас-то государство это кто? Не настолько же вы наивны, чтобы причислять себя к тем, кто выигрывает от вашей деятельности…

Вам разве хоть чуточку лучше становится от того, что вы пытаетесь выводить нас на чистую воду? Или вы думаете, что меня уж очень ущемили? Ведь не настолько вы глупы, чтобы не понимать того, что боретесь с ветряными мельницами! Владимир Павлович, Олег Владимирович, вы, я понимаю, честные люди. Вы хотите, чтобы всем в нашей стране было хорошо. Но ведь такого никогда не было и не будет в обозримом будущем, как же вы этого не понимаете? Да и не только в обозримом — такого не будет вообще никогда! Не будьте же утопистами и кремлевскими мечтателями! Поймите: не нужна никому, в том числе и нашему народу, ваша честность. Потому что вы одиноки, потому что вас становится все меньше. Уже который год наши правители обещают народу стабилизацию экономики, снижение инфляции, темпов роста цен. А вместо этого обрушили на нас «черный вторник». Скажете, он уже позади? Правильно. Только это еще ни о чем не говорит. Потому что впереди обязательно будет какой-нибудь «черный четверг» или еще какой день недели. Обязательно наш народ втравят в какую-нибудь авантюру, в какую-нибудь войну… А вы так и будете сидеть со своей честностью!

— Мизеранцев! — негромко перебил его Струшников. — Вы вот упомянули про ветряные мельницы… А как бы вы определили жанр романа «Дон Кихот»?

— Ну, сразу не сообразишь, — споткнулся Мизеранцев. — Сатира, наверное, сатирическая комедия…

— Ошибаетесь. «Дон Кихот» — это трагедия. Это величайшая трагедия человека, который знает, каким должен быть справедливый мир, но который в конце концов осознает, что изменить действительность ему не под силу.

— Вот-вот! — обрадовался Мизеранцев. — Правильно, согласен…Так чего ради вы уподобляетесь этому полусумасшедшему старику, если сами понимаете, что мир изменить вам не удастся?

— Потому что сродни Дон-Кихоту Ламанчскому были и Коперник, и Джордано Бруно, и Галилей, и Франциск Скорина… Они все вместе, эти дон-кихоты, загасили костры инквизиции и стали предвестниками Возрождения.

Мизеранцев, не скрывая, рассмеялся:

— Владимир Павлович, увольте! Загасили-то они эти костры собственной кровью! А потому лучше не претендовать на славу Джордано Бруно!

Струшников попытался ответить что-то резкое, но его опередил Максимчук.

— Есть такая мини-историйка у одного моего друга. Метали бисер перед свиньями. И возмущались при этом: «Ну что это за свиньи такие: мы перед ними бисер мечем, а им хоть бы хны!» А свиньи смотрели и думали: «Вот свинство-то какое: мечут бисер прямо в грязь!» Но ничего не говорили — свиньи все-таки…

Мизеранцев какое-то время смотрел на Максимчука, соображая, что тот хотел сказать. Потом до него дошло, он в упор посмотрел на Александра:

— Это значит, передо мной не надо бисер метать? Я так понял?

— Я этого не сказал, — ухмыльнулся Максимчук. — Но ведь муху не обманешь!

На лице пришедшего заиграли желваки.

— Я тебе эти слова еще припомню! — яростно прошипел Мизеранцев.

— Добре, друже, — улыбаясь, согласился Александр. — Ну а теперь позволь напомнить, что тебе уже один раз указывали на дверь!

Мизеранцев обвел всех присутствующих тяжелым взглядом и вышел вон.

В кабинете воцарилась тишина.

Москва. Управление. Кабинет Струшникова.

17.30

На какое-то время в кабинете зависла тишина. Потом поднялся Максимчук, шумно отодвинув кресло, в котором сидел. Все невольно уставились на него. Александр все так же молча достал и положил на стол удостоверение. Извлек из-под мышки пистолет. Выщелкнул обойму, передернул затворную раму, сделал контрольный спуск, поставил «Макаров» на предохранитель и тоже положил перед Струшниковым. Отстегнул подмышечную кобуру и бросил «сбрую» на подоконник.

Лишь тогда сказал:

— Все, Палыч, с меня хватит! Сейчас же пишу рапорт на увольнение.

Струшников молча глядел на него. Молчал и Олег. Лишь Поспелов подал голос:

— Александр Григорьевич… Саша… Да разве ж можно так?.. Из-за чего?..

— Не можно, Сережа, а нужно, — отрезал Максимчук. — Если таких вот мерзавцев отпускают, мне некому и нечему больше служить.

— И что же дальше?

Полковник все же был самым мудрым из присутствующих. Именно он задал этот главный вопрос.

Мгновение назад Александр не смог бы ответить на него. Но теперь вдруг произнес, словно давно решенное:

— Меня уже приглашали к себе ребята из частной охранно-детективной фирмы «Панджшер». К ним и пойду.

— Гулящих жен для нуворишей выглядывать?

— А хоть бы и так, Палыч! Там хоть зря труд пропадать не будет. Это лучше, чем вот так мудаком себя чувствовать в глазах богатой сволочи!

Максимчук почувствовал, что на глаза ему наворачиваются слезы. Он попытался их сдерживать. Но потом махнул рукой, чувствуя, что это не удастся.

— Палыч, Олег, Серега! Что ж это за время такое, что ж это за страна такая!.. Ребята, ведь нельзя же так! Воры, убийцы, проходимцы сейчас правят бал! Кому мы служим, ребята? Кому нужна наша с вами честность и принципиальность, если мы рискуем жизнью, чтобы взять такого вот Мизеранцева, а его отпускают вчистую? Да и разве только его одного?

— Успокойся, Саня, — Струшников и сам говорил угрюмо, будто выполнял некую миссию, кем-то ему навязанную. — Если ты уйдешь, с кем же я останусь?

— Свято место пусто не бывает, — резко оборвал Максимчук. — Найдутся люди… А не найдутся — сам тоже уходи. Все пусть уходят! Может, тогда кто-нибудь в верхах что-нибудь начнет понимать. Палыч, дай стандартный лист. А лучше два. Один для рапорта на увольнение, а другой на отпуск по семейным обстоятельствам, пока первый будет по инстанциям гулять…

— Не дам!

— Палыч, да не могу я так больше!!!

Подал голос Олег, впервые за все время перепалки:

— Саня, погоди, не суетись. Так, с наскоку, серьезные дела не решаются. Успокойся, сядь… Сядь, я тебе сказал!.. Серега, сгоняй в кабинет, там у меня в сейфе стоит початая бутылочка…

— Не надо, — остановил Струшников. — У меня тоже есть. Ты лучше, Серега, дверь закрой. И тихо, чтобы ничего слышно не было! А ты, истерик, умолкни!

… - Так что, Саня, может, передумаешь?

— Нет, Палыч, я ухожу! Жена без конца пилит, что в коммерческих структурах больше платят. До сих пор я еще сопротивлялся. А теперь, после этого Мизеранцева, все! Пойду в частные детективы!

— Я тоже уйду, Владимир Павлович, — сказал Олег. — Ситуация у нас сейчас такая сложилась, что мы можем взять за жабры только мелкую сошку, а настоящие преступники для нас недосягаемы…

— Ты это преувеличиваешь…

— А пусть даже и преувеличиваю! Но только под суд сейчас идут лишь те, кого разрешили отдать под суд. Мизеранцев наглядное тому подтверждение.

— Но ситуация такая изменится. Должна измениться. Обязательно.

— Когда изменится, вернусь. Если примут. А сейчас не могу, — тяжело глядя в стол, говорил Олег.

— Товарищи, господа… Даже не знаю, как сейчас к кому обращаться, — вмешался Поспелов.

— Мы были, есть и будем товарищами, — твердо ответил Максимчук. — Не с точки зрения принадлежности к какой-то партии. А потому что мы под одними пулями ходим, одной жизнью рискуем. Ну, а господа, те, кто делает деньги и все больше становится господами нашей жизни, нам не товарищи. Не потому, что они хуже или лучше нас. А только потому, что они другие, заняты другим делом, чуждым для нас делом. И друг другу они, к слову, тоже не товарищи.

— Не лезьте в философию, Александр Григорьевич, прошу вас. Я хочу сказать только вот о чем. Вы вот сейчас бросите свои удостоверения… А как же мы? Мы, молодые, придем вам на смену… А менять-то некого! Останутся только те, которым все равно кому служить и кого ловить! Почему лучшие уходят, Владимир Павлович?

Тот неопределенно пожал плечами:

— Наверное, потому, что у них совесть чище… Потому что они лучшие.

— Ребята, не уходите! — Поспелов даже привстал со стула, держа стакан коньяка в руке.

Ответом ему была тишина. Потом с места поднялся Струшников.

— Товарищи Максимчук и Самопалов! Пишите рапорта на отпуск на три дня. С понедельника. Причину указывайте любую, я подпишу. Остальные разговоры потом. Курсант-стажер Поспелов! Я сегодня же напишу рапорт с просьбой о том, чтобы вас по окончании училища направили для службы ко мне в отдел. Все свободны!

Москва. Гоголевский бульвар.

20.00

Александр сидел на скамейке. Он только что взял в ларечке у станции метро «Кропоткинская» стограммовый стаканчик водки и бутерброд. И теперь потихоньку посасывал обжигающую гортань жидкость, вяло закусывая тонюсеньким, едва ли не прозрачным ломтиком хлеба с таким же папирусным слоем ветчины.

Он попросту не знал, что предпринять, что делать, на что решиться.

Так случилось, что на него сразу свалились проблемы настолько разноплановые, настолько трудносовместимые… Нет, не зря, наверное, говорят, что середина четвертого десятилетия жизни для мужчины — один из самых сложных возрастов.

Максимчук одним махом допил оставшуюся водку и проглотил остаток бутерброда.

— Гражданин, вам не достаточно?

Александр поднял голову. Перед ним стоял милиционер, с нескрываемой усмешкой глядя на смурного одинокого обитателя склизкой от нудной мороси дождя скамейки.

— У меня тут свидание, дружище, — усмехнулся Александр. — Я жду женщину, которую люблю. Но с которой, скорее всего, никогда не буду жить вместе.

Сержант озадаченно смотрел на Максимчука. Привыкший за свою постовую жизнь ко многому, теперь он не знал, что сказать.

— Не переживай, дружище, я не пьян. Мне просто очень плохо. У тебя бывает такое?.. Ты не мог бы оставить меня одного?

Милиционер потоптался, зябко передернул под накидкой плечами и побрел дальше. А Максимчук поднялся со скамейки и приготовил букет роз.

Из-под арки метро «Кропоткинская» к нему спешила Валентина. И еще издалека он увидел под зонтом счастливую улыбку женщины…

* * *

Ровно через месяц, день в день, федеральные войска перешли границу Чечни. Началась одна из самых непонятных войн, которую когда-либо вела российская армия.

* * *

В тот же день в Грозном, у себя дома, застрелился Умар. Его обнаружила дочь. Умар сидел в своем кресле в парадном мундире, со всеми наградами. На его белой форменной рубашке еще не успели побуреть капли крови, накапавшей из раздробленного пулей виска.

Он оставил записку для дочери, где попытался объяснить, почему он не может жить в этом мире. Его похоронили, как и положено по мусульманскому обычаю, в тот же день.

Дочь переселилась к бабушке.

Не прошло и недели, как случайная авиабомба разметала могилу Умара. Потом по этим местам прокатилась война. И когда много позже дочь приехала на кладбище, то уже не смогла найти место, где покоится прах ее отца.

Content

Стародымов Николай Александрович Киднеппинг по-русски

Стародымов Николай Александрович Киднеппинг по-русски

10.10.1994 г. ПОНЕДЕЛЬНИК Москва. Улица Докукина. Недалеко от пересечения с проспектом Мира

Москва. Район ВДНХ. Двор школы №…

Москва. Управление. Кабинет Максимчука

Москва. У входа на станцию метро «Шаболовская».

Московская область.Военная авиабаза.

Москва. Квартира Максимчука.

11.10.1994 г. ВТОРНИК. Москва. Неподалеку от станции метро «Шаболовская».

Москва. СИЗО.

Москва. СИЗО.

Москва. Управление. Кабинет Струшникова.

Москва. Управление. Кабинет Максимчука.

Москва. Угол улицы Донской и проезда Апакова.

Москва. Квартира Максимчука.

12.10.1994 г. СРЕДА. Москва. Управление. Кабинет Струшникова.

Москва. Управление — квартира Максимчука.

Москва. Квартира Максимчука.

Борт самолета «Ил-76» ЛТД. Маршрут Чкаловский — Моздок.

Борт самолета «Ил-76» ЛТД.

Северная Осетия. Авиабаза Моздока.

Москва. Квартира Губермана.

Чечня. Поезд «Москва — Грозный». Перегон Беслан — Назрань.

Чечня. Близ станции Слепцовская. Поезд «Москва — Грозный».

Чечня. На подъезде к Грозному. Поезд «Москва — Грозный».

13.10.1994 г. ЧЕТВЕРГ. Грозный. Вокзал.

Грозный. Дом Умара.

Грозный. Дом Умара.

Грозный. Улица Грибоедова.

Грозный. Дом Умара.

Москва. Управление. Кабинет Самопалова.

Окрестности Грозного. Поселок Старая Сунжа. Дом главаря банды.

14.10.1994 г. ПЯТНИЦА. Грозный. Дом Умара.

Грозный. Гостиница «Кавказ».

Грозный. Набережная Сунжи.

Поединок интеллектов начался. Грозный. Гостиница «Кавказ».

Грозный. Гостиница «Кавказ».

Грозный. Гостиница «Кавказ».

Грозный. Гостиница «Кавказ».

Москва. Квартира Губермана.

Грозный. Дом Умара.

14.10.1994 г. СУББОТА. Грозный. Дом Умара

Грозный. Дом Умара.

Москва.Управление. Кабинет Струшникова.

Грозный. Улица Левандовского.

Грозный. Угол улицМирзоева и Нурадинова.

Москва, Улица Кибальчича. Дом Губермана.

Чечня. Автотрасса Грозный — Гудермес.

Москва. Улица Кибальчича. Двор дома Губермана.

Чечня. Автотрасса Гудермес — Хасав-Юрт.

Москва. Управление. Кабинет генерала.

Москва. Управление. Кабинет Струшникова.

16.10.1994 г. ПОНЕДЕЛЬНИК. Москва. Управление. Кабинет Максимчука.

11.11.1994 г. ПЯТНИЦА. Москва. Управление. Кабинет Максимчука.

Москва. Управление. Кабинет Струшникова.

Москва. Управление. Кабинет Струшникова.

Москва. Гоголевский бульвар.