ЮНОСТЬ

1(212) ЯНВАРЬ 1973

Журнал основан в 1955 году

ИЗДАТЕЛЬСТВО

«ПРАВДА»

ЛИТЕРАТУРНО — ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ И ОБЩЕСТВЕННО — ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЕЖЕМЕСЯЧНИК СОЮЗА ПИСАТЕЛЕЙ СССР

ВАЛЕРИЙ ГУРИНОВИЧ

*

Моя трудовая карьера —

хрипящий и стонущий «ЗИЛ».

Я глину возил из карьера,

верней, не возил, а грузил.

Возила её пятитонка.

И с самого первого дня

веселая та работенка

отравой была для меня.

Меня, как дурного, качало,

укачивало сперва.

В душе моей песня звучала,

прекрасные зрели слова!

А что наяву достаётся!!

Лопаты кривой черенок,

да кузов машины, да солнце —

расплавленной глины кусок!

Печально я в кузов гляжу

и в глину лопату вонзаю,

потом эту глину гружу,

а после на глину влезаю.

Вдоль крыш черепичных качу,

вдоль терпкого запаха вишен,

какие слова бормочу —

дай бог, чтоб никто не услышал!

А всё же не слишком тужу,

себя я не чувствую слабым…

Машину трясет по ухабам,

в обнимку с землёю лежу!

Баллада о снах

Собаке снится человек,

а человеку снится море,

а от Нюрбы до Батагоя

идёт, покачиваясь, снег,

идёт, покачиваясь, свет,

настоянный на полумраке,

а шерсть дымится на собаке —

ей чудится медвежий след.

Застыл в патроннике патрон,

озноб и тишь — не дрогнет ветка…

Собаке снится древний сон:

она спасает человека!

И — из последних сил — прыжок!

И лай, и хруст, и рев медвежий.

…А человека сон глубок,

и радостен, и безмятежен.

идёт, покачиваясь, снег

в тайге, над временным бараком,

где снится вещий сон собаке,

где спит спокойно человек.

Тундра

До звона промёрзшая трасса

натянута, будто струна.

От серых камней Арангаса

до чёрной воды Будуна

хрипит снеговая погода,

природа упряма и зла,

и рыжий изгиб горизонта

лежит, как обломок весла.

Но только видавшие виды

сквозь вьюгу идут напролом

олени, быстры, деловиты,

гружёны насущным добром.

…Налево смотрю и направо,

гуляет позёмка во тьме,

но память о листьях и травах,

как боль, оживает во мне.

И вот перепутаны даты,

и песню заводит каюр,

и мы из продрогшего марта

врываемся в месяц июль!

ВИКТОР КОРКИЯ

Память

1.

Братские могилы —

Истины без слёз.

Значит, были силы

Лечь в ногах берёз.

Правда беспощадней

Вздохов площадей,

И мундир парадный

Не сидит на ней.

Плача не услышит

Тот, кто был убит,

А легенды выше,

Чем любой гранит.

С мыслью не о славе

Шли в последний бой,—

Мы с тех пор не вправе

Их равнять с собой,

Унижать бессмертье

До бесцветных слов

И до разноцветья

Купленных цветов.

Горе — это горе.

Простота травы.

Горка, над которой

Все слова мертвы.

…На ветру весеннем

Листья шелестят.

Это рвутся к семьям

Души тех солдат.

Ветер плачем вдовьим

Кличет их домой.

Запахом сосновым

Бродит над землей.

Роковое рвенье

Тех, кто не придет.

Вечное терпенье

Тех, кто вечно ждет.

Тишина, и только

Шорохи берёз.

Наша верность долгу

Глубже слов и слёз.

Не иссякли силы,

И, как вечный свет,

Братские могилы —

Совесть наших лет.

2.

Всё впереди… Конечно, впереди.

Если забыть про то, что за плечами.

Если забыть про то, о чем молчали,

и к высшему молчанью подойти.

Да, все ещё пока что впереди.

И — близок час —

мы скоро выйдем в люди.

Мы молоды. Нам нет и тридцати.

А тем солдатам никогда не будет.

*

Не будь словами поражён.

Слова стареют, изменяют,

Как прежде, лезут на рожон

И ничего не изменяют.

Слаба их песенка, слаба,

А значит, скоро будет спета.

…Друг к другу подгонять слова

Совсем не дело для поэта.

*

Что сбудется и что не сбудется,

гадать не стоит впопыхах,

пускай весенняя распутица

зияет лужами в ногах.

Пусть все минутное, случайное

дожди размоют, растворят,

оттает мелкое отчаянье,

и люди окна отворят,

и жизнь уже переиначенной

предстанет медлящим глазам —

незавершенной, нерастраченной,

не размельченной по часам.

СЭМ СИМКИН

Нигде не спрятаться от пекла:

как ты просторна и гола!

А скольких ты уже отпела

и скольким силы придала!

Во сне, как будто наяву,

куражились кривые сабли,

и женщины внезапно слабли,

и звезды падали в траву.

Как от прямого попаданья,

взрывалась степь. Комбайны шли.

И пропадали все преданья

на взорванном краю земли.

И запах дерзкий, запах хлебный

мне ноздри чуткие дразнил.

И мир целинный, мир целебный

все сновиденья упразднил.

Он круглосуточной орбитой

и увлекал и угрожал.

А я, уставший и небритый,

я поднимал тот урожай.

…Живёшь как будто как положено,

но обретаешь вдруг вдали,

на том, на противоположном,

повернутом краю Земли,

но обретаешь в окруженье

колец трамвайных, площадей

степное головокруженье

и ржанье рыжих лошадей.

И с целение

Вот так лежу с травой в обнимку,

и отдыхаю от трудов,

и в человека-невидимку

вдруг превратиться я готов.

Заговори мне боль, как знахарь,

да исцели меня травой,

Пусть облака плывут, как сахар,

как белый сахар даровой.

Так вот какая ты, природа,

твой солнцепек и твой ледник!

И умираешь ты от родов

и воскресаешь после них!

Я разделяю твою участь —

с тобой с утра и до утра —

вечнозеленую живучесть

падучих звёзд, летучих трав.

Не исчезает все куда-то,

лишь изменяет вид, пока

над головой моей кудлатой

меняют форму облака.

Смотри, земля меня зращает

над стаей птиц, под стаей туч.

Смотри, природа превращает

зелёный куст в зелёный луч.

ВАСИЛИЙ РЫКОВ

Кузнецы

В совхозе на тракторном стане

Работают сын и отец.

Давно доказали цыгане,

Что значит природный кузнец.

Коней приведут — оживает,

Светлеет лицо старика.

И долго по гривам блуждает,

О чем-то припомнив, рука.

А младший, колдуя у пресса,

Совсем не глядит на коней.

Другие теперь интересы

У этих строптивых парней.

Горит чистотою хрустальной

У новенькой «Явы» стекло.

И блещет цыганскою шалью

Обитое плюшем седло.

Высота

Заглох мотор, и обступили горы,

И подошла такая тишина,

Что бесконечность синего простора

Мне стала, словно музыка, слышна.

Внизу лежала тихая долина,

Исхоженная вдоль и поперёк,

Где мне знакома каждая морщина.

Где мне известен каждый уголок,

Где я живу, где век мой мчится скорый.

Совсем не замечая красоты.

Как важно иногда подняться в горы,

Как часто не хватает высоты!

ВЛАДИМИР ЕВПАТОВ

Не сужу — какие есть заслуги,

о потерях ваших не сужу,

ветераны. Я скажу о друге,

я о друге нашем расскажу.

Он и слеп и стар. Но а мир ребячий

запросто, уже который год,

он приходит, а не всякий зрячий

к нам, бывает, вовремя придет.

Знает он, негромкий и спокойный,

о войне. И знает суть игры.

Оттого между собою войны

не ведут соседние дворы.

Каждый вечер Генки, Вовки, Верки,

обо всем на свете позабыв,

слушают, как наши канонерки

проходили Керченский пролив.

Говорит он просто, не пугая,

говорит он строго, без прикрас.

Нам близка такая речь. Другая

с давних пор не привилась у нас.

Часто к нам приходят капитаны,

плотники, монтеры, доктора.

Это он зовет их неустанно,

ожидает посреди двора.

Он преображается, моложе

выглядит, суровым и прямым…

Вырастем. Такими станем тоже…

В самом главном бы сравняться с ним!..

Человеку не увидеть флага

и того, как далека земля.

Пусть он ходит в штатском. Но, однако,

он не будет списан с корабля.

Вместе с нами он выходит в море,

прыгнет в шлюпку, сядет на весло…

Догорает в человеке горе,

но от горя свет нам и тепло.

Коротко об авторах этих стихов.

В. ГУРИНОВИЧ — педагог, служил в Советской Армии, был электриком на заводе, поисковым рабочим, взрывником, лесорубом на Севере. Студент-заочник Литинститута.

В. КОРКИЯ — 23 года, работает в НИИ, студент-«вечерник» авиационного института.

С. СИМКИН — диспетчер Калининградского рыбного порта. Был матросом и рыбмастером. Заочно окончил вуз.

В. РЫКОВ работал на целинных землях инженером по комбайнам. Сейчас — главный инженер-механик совхоза «Судак» в Крыму.

В. ЕВПАТОВ — слесарь, студент-заочник Литинститута.

ЕВГЕНИЙ БОРИСОВ ЧУДАЧКА

Автор живёт и работает в г. Калинине. Выступал с рассказами в журналах «Юность», «Москва» и других. «Чудачка» — первая его повесть.

Рисунки КРУГЛОВА, А.Л03ЕНК0, КОШКИНА, ПЕТРУШИНА — студентов Художественного

института имени В. И. СУРИКОВА

1

Прошлым летом под самый сенокос в селе Никольском умер фельдшер Лобнин Илья Савельевич, застенчивый, одинокий старик. Никто не помнил, когда он появился в этих краях. Говорили, что он из старых, земских, имел когда-то большую практику в здешних местах. Но когда все это было!

Тех, кто знал и помнил его таким, теперь не то что в Никольском — во всей округе не сыщешь. Самая древняя жительница села, бабка Агафониха, и та деду Илье, как его называли, в дочки годилась. Так что для всех ныне здравствующих своих односельчан он будто всю жизнь и был просто добрый, отзывчивый, обходительный старичок.

Учитель истории местной школы Юрий Тимофеевич прозвал Илью Савельевича «нашим Чеховым». Прозвал, вероятно, потому, что в комнате председателя колхоза рядом с портретами лучших тружеников висела старая фотография деда Ильи, наклеенная на жесткое паспарту, на котором был оттиснут адрес фотографа и значилось — Санкт-Петербург. И в самом деле, изображенный на ней молодой человек походил на Чехова: аккуратная бородка, прядь волос, спадающая на лоб, старомодное пенсне на шнурочке, задумчивый, немного грустный взгляд.

Фельдшерское дело Илья Савельевич оставил давно, жил на пенсию, в одиночестве. Однако, пока хватало сил, ходил по селу «на вызовы». У кого зуб заболит, кто животом замается, в район не потащишься, кличут его. Больше по старой памяти, по привычке. Многое из того, что знал, Илья Савельевич давно призабыл, лечил по старинке — травами и особым, как говорили, ему одному известным словом. Последнее очень сомнительно, потому что никаких таких слов, кроме нездешних оборотов «извольте» да «не обессудьте», которыми он сопровождал всякий разговор, никто от него не слыхивал.

Обходительный был, это верно. И умирал Илья Савельевич по-своему, словно стесняясь немощи своей и близкой кончины, верно, видя в ней лишнюю и безрадостную обузу для односельчан, у которых и без того забот хватает. Тот же сенокос.

А с сенокосом и впрямь приспело. Травы на лугах загрузнели, клонились цветом к земле, да и погодка как на заказ выдерживалась без дождей. Больше ждать было нечего да и опасно — долго ли простоит такая благодать! И люди, конечно, времени не теряли. По давнему, ещё прадедами заведенному сговору сколачивались годами и жаркой работой проверенные артели — двор со двором, сосед с соседом. Своя делянка у каждой, свой артельный уклад, свои кашевары…

А тут — такая забота!

Последние дни за дедом ходили по очереди: то Марья прибежит, то Александра… Тетя Дарья, соседка деда Ильи, чаще других наведывалась. Погреют молочка, чайку поднесут с малинкой, так присядут посидеть, помолчать…

И наступила пора: повытаскивали обувку легкую, поснимали с поветей косы-литовки да осташи. Наутро выезжать. Поколготили, поохали колхозницы возле фельдшерова дома и порешили: просить Варюху, тети-Дарьину дочку, дома остаться, приглядеть за стариком. Девчонка не из робких, на будущий год школу кончает, найдется, если что.

Позвали Варюху: так, мол, и так… А та ни в какую! «Нашли посиделку, пускай вон Агафониха сидит, ей все одно где, дома на печке или у фельдшера в избе. Вдвоем-то даже веселее».

— Чего ты мелешь, чего мелешь-то! — Это Дарья, Варюхина мать, вступилась. — Забыла, чай, как он тя саму оттеда вызволил… Память-то у тя, дочка…

Дарья сказала это с таким огорчением, с такой обидой на дочку, что присутствующие при разговоре женщины переглянулись. Кто-то сказал Дарье:

— Да полно, чего ты так… По молодости-то мы и все не больно памятливые.

— То-то и оно, — вздохнув, сказала Дарья. Но вдруг, потеплев, склонилась к Варюхе лицом и, как подружку-ровесницу, приобняла за плечи. — А всё ж останься с дедом, дочк, побудь…

Пришлось смириться.

Но кто бы знал, чего ей стоило это смирение! Кто бы знал, как долго и нетерпеливо ждала она этих жарких июльских дней — той нелегкой, но безудержно вольной жизни на дальних делянках, среди ярких лугов и пахучих трав, под огромным небом, с поздним костром, с тайными разговорами и весёлыми песнями, с неожиданной, странной грустью от чьего-то слова, от чьего-то взгляда и с короткими, беспамятными снами в шалаше под мерцающими в проеме, меж веток, недолгими звездами и с новой радостью зарождающегося дня…

Всё это было у неё не раз, и потом долгими зимними вечерами вспоминалось хорошо и сладко, и снова ждалось, как ждётся праздник. Каким-то неясным, желанным обещанием манили её нынче эти жаркие сенокосные дни, дни последнего школьного лета. Но вот не привелось. И некого тут винить. Не дед же Илья виноват в этом!..

Правда, в какой-то момент, сгоряча ли, с досады, она не удержалась, помянула деда нелёгким словом: мол, некстати угораздило его, ведь мог бы раньше или позже, а то ведь нет…

Но стало совестно от этих мыслей. В жизнь Варюхи дед Илья вошёл в такой час, в какой обычно входил он к людям, когда ни в ком другом, а только в нем была нужда. Лет десять назад это было… Оттуда, с тех будто выплывающих из далекой туманности дней, когда она, больная, в глубоком, беспамятном бреду металась на жаркой постели, с тех самых пор живёт в ней тайное ощущение однажды привидевшегося волшебства, от которого, она верит, и пришло к ней тогда спасение.

Были какие-то слова, далёкие и невнятные, а скорее просто голос, произносивший что-то, но главное было не в том — чья-то рука, маленькая, лёгкая, почти невесомая, похожая на крыло волшебной птицы, все порхала и порхала над её головой, касаясь волос, глаз, бровей… Ей казалось, что и она сама, став легкой, как крыло этой птицы, увлекаемая его свободными взмахами, все летела и летела куда-то, вырываясь из туманного небытия к мерцающему вдали свету…

Первое, что ощутила она, придя в сознание после трех беспамятных дней, — сухонькую, легкую ладонь деда Ильи на своем жарком лбу. Потом она не раз спрашивала у матери, как и чем лечил её тогда дед Илья. «Известно, чем, — убежденно говорила мать, — уговором. У него одно лекарство — доброе слово да уговор. Три дня и три ночи вот так недрёмно возле тебя и просидел, меня дак и то с ног валило».

Шел второй день сенокоса. В селе пустынно, скучно. Утром Варюха наведалась к деду, тот спал. Для верности она подошла к нему тихим шагом, навострила ухо: дышит ли? Дед дышал еле слышно. Глаза его были закрыты. Варюха решила, что через час заглянет к нему ещё и, если дед проснется, покормит его. Ел дед немного, как воробей. Тетки, забегая к нему, кормили его с ложки то манной, то рисовой кашей. Разводили её пожиже молоком и скармливали прямо в рот. Варюха бы так сумела.

Самой ей в тот день ничего не пилось и не елось — в такую-то жару! В этот час, покуда дед спал, она задумала сбегать на Волгу искупаться. В жаркую пору для Никольских ребят купания были тем плохи, что до Волги от села километра два ходу. Бывало, накупаются вволю, до синевы, кажется, на весь день, а пока обратно идут — хоть опять поворачивай.

Варюха взяла свой новый пестренький купальник и прямиком, огородами, побежала к реке. Купаться одной было невесело, но всё-таки веселее, чем дома сидеть, сторожить деда. Она даже стихи подходящие вспомнила, из «Евгения Онегина»: «Но, боже мой, какая скука с больным сидеть и день, и ночь, не отходя ни шагу прочь…»

«Как точно написано, — рассуждала она обратной дорогой, — неужели и Пушкину приходилось вот так же?.. Правда, по ночам-то я хоть не сижу…»

Беды в тот день она не ждала. Шла по тропинке, ощущая на влажных плечах мокрую тяжесть своих длинных волос, ей жалко было расставаться с рекой и с этим недолгим, с каждым шагом уходящим ощущением свежести после купания. Но что-то, может быть, эта неожиданная мысль, пришедшая после припомнившихся стихов, мысль, что беда может случиться в любую минуту и не только ночью, но и теперь, средь бела дня, заставила её прибавить шагу. Она пошла быстрее, а потом и вовсе побежала.

Дед Илья лежал и глядел в потолок. На стук двери он не повернул головы и не отвел от потолка взгляда. Он лежал недвижно, как обычно в эти последние дни. Худые, обессиленные руки покоились вдоль тела на чистом пододеяльнике, который дня два назад вместе с чистой простыней и наволочкой постелила Варюхина мать. Казалось, ни одной, даже самой легкой ноши не осталось на свете, чтобы у этих рук хватило ещё сил поднять её. Это бессилие угадывалось и во всем теле старика — в той скрытой одеялом онемелой неподвижности, которая вдруг поразила Варюху.

Она шагнула к постели, заглянула в глаза его, в которых будто застыла какая-то просьба, и, не веря ещё страшной своей догадке, позвала негромко:

— Дед Илья, а дед…

Дед не ответил.

…Потом с делянок приехали люди — два мужика и две женщины, гораздые в этих безрадостных делах, — и схоронили фельдшера. Пришли те, кто был в селе: несколько доярок, оставшихся на ферме, старики — всего человек десять.

А поминки справили поздней, на сороковом дне. Собрались в складчину в Дарьином доме, кое-что сельсовет отпустил. Добрым, запоздалым словом помянули покойного.

Варюха на время поминок ушла из дому, ходила где-то как чумная и всё давилась слезами. Какой уж день виделось ей одно и то же: недвижная окаменелость дедова лица и застывшая в его угасших глазах просьба, которую не услышал никто…

О чем просил, что ждал он от людей, от неё, Варюхи, в последний свой час? Может, совсем немногого — глотка водицы, или света из окна, или вольного воздуха, чтоб вздохнуть напоследок… Варюхе думалось, что, окажись она тогда подле него, она нашлась бы, что сделать. Может, слово какое сказала, а может, так же, как он ей когда-то, просто положила б свою ладонь на его сморщенный, маленький, будто усохший от старости лоб.

Уже ничто — ни лекарства, ни уговоры не помогли бы в тот одинокий час старому фельдшеру отсрочить свею кончину, но и тогда и теперь, понимая это, Варюха продолжала тревожить себя сознанием горькой, непоправимой вины перед тем человеком.

Ей было ясно одно: он ждал её, хотел попросить её о чем-то, а она…

«Опоздала, опоздала, опоздала!..»

2

Ну, девка, видать, везучая ты! — Проводница, женщина немолодая, с заспанным, примятым лицом, зябко ежась от сырого, ворвавшегося в тамбур ветра, отступила от двери, пропуская пассажирку. — Говорят, если в дождик куда приедешь, жди счастья. А ты глянь, глянь, как полыщет! Будет тебе, девка, счастья — хоть залейся!

Скользнув рукой по мокрым поручням, Варюха сошла на мокрую дощатую платформу, приняла от проводницы свой чемодан.

— А може, ну его, счастье-то? — Проводница жалеючи глядела на неё сверху, из двери вагона. — За дождем-то его что-то и не видать. Забирайся-ка, девка, назад в вагон, пока не поздно… Чаю согрею, с печеньем, крепкого… До конца доедем, в проводницы тебя схлопочу, помощницей.

— Ну, что вы, какая из меня проводница… Поезжайте, спасибо вам на добром слове!

— Гляди, как знаешь. А то жалеть будешь…

Железная гулкая дрожь прошлась от вагона к вагону, состав содрогнулся раз-другой, и вот поплыли вагоны. И осталась на мокром перроне, под проливным дождем, пассажирка в плаще-болоньеблестящих резиновых сапожках, с чемоданом в руке.

Проводница верно сказала: за дождем, серой пеленой нависшим над станцией, и в самом деле ничего не было видно. А вообще смешная тётка, эта проводница. До последней минуты, пока, откинув гулкую тяжелую панель в тамбуре, не высунулась на дождь, все не верила, что никакого парня, который «прилупит как миленький» встречать её, Варю, на станцию, нет и быть не может. И не в гости, не к жениху, не к свекрови на поминки — как полагали, высказывая свои дурацкие догадки, два надоедливых пассажира-командировочных, — не для этого приехала она сюда. Приехала, и всё. Потому что так надо!

Правильно, нет ли решила — теперь поздно об этом. Дело сделано. Точка. И пусть едут себе на здоровье эти нудные дядьки-приставалы, пусть играют в дурака, режут тоненькими дольками и жуют свою копченую колбасу да бегают по очереди за пивом в вагон-ресторан и пусть не к ней, а к кому-нибудь другому пристают со своими шуточками.

И проводница, невыспавшаяся, ворчливая тетка, пусть и она едет своей дорогой до конечной остановки и там отоспится наконец хорошенько, а потом опять разносит по вагону чай в дребезжащих подстаканниках, раздает пассажирам белье для постелей, ворчит на неугомонных курилок. А может, это не так уж плохо — быть проводницей? Ехать и ехать по земле — сначала в один конец, потом в другой. Туда и обратно. Тепло, уютно и не мочит. И в институт можно готовиться: сиди почитывай у окошка, а через год…

Сказал бы ей кто дня три назад, что с ней, Варей Столяровой, случится такое, что будет стоять она вот так, одна-одинешенька, под дождем, на незнакомой станции и, не признаваясь себе, потихоньку завидовать тетке-проводнице, она ни за что бы не поверила. Ей и теперь не верилось, казалось, что всё это сон какой-то, наваждение, которое тут же исчезнет, как только она проснется…

Ещё в дороге, пока лежала на средней полке, она все спрашивала себя: «Куда, ну куда меня понесло? Кому я нужна здесь? Кому и что собираюсь доказать?»

Но поезд шёл и шёл, и день сменялся вечером, и проходила ночь с расплывающимися за слезливыми вагонными окнами огнями незнакомых станций и придорожных деревень, а где-то там, за сотнями дождливых километров, оставалось, уплывая всё дальше и дальше, её родное село, родные и близкие люди, которых она любила и которые любили её; уходило что-то радостное и светлое, чем ещё совсем недавно жила она.

3

На выпускной вечер к ним в школу пришёл председатель колхоза Федор Васильевич. Непривычный к долгим сидениям, он как мальчишка-семиклассник ёрзал на стуле за столом президиума, за которым чинно, но без обычной строгости сидели учителя.

Выпускники, человек двадцать, принаряженные, стайками расселись в небольшом зале. Девчонки, стесняясь своих взрослых и новых нарядов, прятали смущенные, раскрасневшиеся лица в букеты сирени, будто нюхали, а парни потели от жары в своих пиджаках и теребили непривычные галстуки, некоторые и вовсе поснимали их, попрятали в карманы.

Стали вызывать на сцену, вручать аттестаты. Первым поднялся Вовка Абрамов, парень рослый, плечистый, с примоченным чубом, далеко не первый в классе по учению. Просто по алфавиту он был первым. Аттестат вручал Сергей Антонович, директор школы, а председатель выдавал права на вождение трактора. Получив аттестат, Вовка, не дожидаясь, когда Сергей Антонович протянет ему руку, взял и крепко, по-мужицки пожал и встряхнул руку директора. В зале и в президиуме засмеялись, а Вовка, смущённый, попятился к ступенькам, скорее со сцены. Но тут его окликнули — Федор Васильевич протягивал ему права тракториста и, видно, собирался слово сказать.

Вовка задержался, подошел к председателю.

— Ты, Абрамов, — Федор Васильевич поднялся и вышел из-за стола, — ты вот и теперь спешишь кудато. — В зале опять засмеялись. — А ты погодь, попридержи… Ты вот сообщи нам, куда тебя душа-то твоя торопливая манит? По-другому спрошу: где, собственно, думаешь силы свои богатырские употребить для общего, так сказать, дела?

Не ожидая, видно, такого допроса и думая, что все вопросы, какие жизнь готовила ему, остались позади, на выпускных экзаменах, Вовка растерялся. С надеждой, будто ожидая подсказки, покосился на Сергея Антоновича, но тот развел руками: с меня, мол, теперь взятки гладки, выкручивайся сам. В зале притихли. Ждали.

— А она меня никуда особо не манит, — признался Абрамов.

Кто-то из ребят, сидящих в задних рядах, высказался:

— Нас в армию манит.

Девчонки в зале захихикали. А Федор Васильевич, не улавливая шутки, серьезно сказал:

— Армия от вас не уйдет. А что, до армии баклуши бить будешь? Потом и загляд надо иметь. На кого из вас рассчитывать, вот что хочу знать. На тебя, скажем, можно?

Он с надеждой поглядел на Абрамова.

— А чего ж нельзя, — великодушно сказал Абрамов. Он нащупал наконец почву под ногами, понял, чего от него хотят. — Хоть сейчас на трактор сяду.

— Другой разговор. — Дядя Федор вынул платок из кармана и вытер пот с лица. — Это по-нашему, поделовому…

В зале захлопали.

Потом других к столу вызывали и у каждого что-то спрашивали: интересовались жизненными планами. «Жизненные планы» — это Сергея Антоновича выражение, Варе оно понравилось. Ей вообще нравилось, как Сергей Антонович говорил с ними последние дни. И во время экзаменов и так, когда беседовал — не как с несмышленышами какими-то, а как с вполне взрослыми, самостоятельными людьми, которым пора бы иметь свои жизненные планы.

Вот и у Вари такие планы есть. Правда, до этой минуты открывать их кому-то, а тем более вот так, при всём честном народе, она не намеревалась. Хотела просто зайти на днях к Федору Васильевичу в правление и сказать: дядя Федор, так, мол, и так…

Но всё так неожиданно повернулось…

— Столярова Варвара… Андреевна.

Кто-то из сидящих рядом подтолкнул Варю в бок: тебя, мол, чего сидишь-то. И только потом, когда поднималась на сцену, догадалась, что Варвара Андреевна — это она и есть. Так, наверное, в аттестате у неё написано. Сейчас ей вручат аттестат и кто-нибудь, может, Сергей Антонович, а может, дядя Федор, спросит у неё, как и у других спрашивали: куда, мол, душа манит. И она скажет им все. А там…

— Ну, а за эту красавицу, — Федор Васильевич глядел на Варю и по-отечески, добро улыбался, — за неё моя душенька спокойна. Эта к Никольскому крепкой веревочкой привязана. На ферме нонче она себя во как показала, — председатель поднял большой палец, — так что к Столяровой Варваре батьковне у меня вопросов не имеется. Конечно, никто в Никольском красавицей Варюху не считал. И у самой Варюхи на этот счёт было определенное мнение: не красавица, это точно, но и не хуже других. Слава богу, не жердь огородная, как Симка Макеева, и не толстуха, как Зойка Ананьева, у которой все платья в первый же день по швам ползут. Нормальная, в общем, и фигурой и лицом — жить можно. Возможно, конечно, что в новом светло-зеленом платье, купленном в районе в честь окончания школы, и в туфлях на модном, средней высоты каблуке да с человеческой прической—тоже в районе делала — она и в самом деле выглядит ничего. И все же в словах председателя, когда он назвал её красавицей, Варе послышалась этакая небрежная усмешка. Да и насчет веревочки—тоже не лучше. Что она, коза какая-нибудь непутёвая, которая только и знает, что по чужим огородам шастать, или тёлка несмышленая, что её привязывать надо…

Варе хотелось обидеться и уйти поскорее со сцены, она даже приготовилась к обычным в подобных случаях усмешкам — кое-кто из девчонок, небось, не упустит возможности похихикать по поводу «красавицы». Но никаких смешков она не услышала, а за столом в президиуме, она уловила, все молча и выжидающе глядели на неё.

— Дядя Фёдор… Фёдор Васильевич правильно сказал, — Варя даже не узнала своего голоса — так заволновалась она, — я, наверное, и в самом деле чем-то привязана… — Она взглянула на Сергея Антоновича, как бы приглашая его в свидетели. — Но у меня, дядя Фёдор, совсем другие жизненные планы… Я врачом хочу стать, хочу лечить людей, всех. И вас, дядя Федор, и остальных, чтобы всем жилось хорошо и долго, как… — Ей вдруг захотелось сказать про человека, которого она при этом держала в уме — про покойного фельдшера Илью Савельевича, сказать о том, как много прожил он на свете и как много сделал людям хорошего. — В общем, в институт хочу поступать, — закончила она, — в медицинский, в городе Калинине.

Стало тихо в зале. И сквозь эту нежданную тишину, будто частый дождичек, просыпавшийся по сиреневым кустам за раскрытыми настежь окнами, дошел до Вари легкий шепоток — девчонки-одноклассницы перешептывались.

Она боялась этой минуты. Боялась, что дядя Фёдор да и другие не так поймут её, подумают, что просто в город Варюха захотела, а институт — лишь предлог. Такие случаи в Никольском были: другому лишь бы вырваться из села, оборвать эту самую веревочку, а там ищи ветра в поле.

— Ишь ты, — Фёдор Васильевич от неожиданности даже поднялся из-за стола, обвел сидящих в президиуме учитепей удивленно-вопросительным взглядом, словно желал узнать, так ли он всё это понял, как поняли они, учителя Варюхи Столяровой, которую он, не моргнув глазом, пожизненно в доярки записал. Но хоть и для них, Вариных учителей, её признание было также неожиданным — в сочинениито своем она об этом не написала, — в замешательство или в недоумение оно никого не повергло. Училась Варюха всегда хорошо, и в аттестате у неё пятерок было больше, чем четвёрок, а троек вообще не было.

— Ишь ты, — снова повторил председатель, но уже не с прежним откровенным удивлением, а с этакой хитрецой, которой решил, видно, скрыть свою промашку, — куда махнула — из доярок да в доктора. Я её, понимаешь, к пряслу привязать норовлюсь, а она, как говорится, в лес смотрит. — Тут он посерьёзнел лицом, помолчал в задумчивости, с прищуром поглядел куда-то вдаль, в распахнутое окно. — Это, так сказать, в шутку. А ежели по делу да всерьёз, то вот тебе, Варвара Андреевна (так и сказал: Варвара Андреевна), мое председательское слово: поступишь в этот самый вуз, положим от колхоза стипендию тебе и всякую прочую поддержку. Пусть знают наших. А врачи нам даже очень нужны. Воротишься в белом халате, а мы к тому сроку больницу свою отгрохаем. Лечи нас на здоровье!

4

Любое важное решение люди годами вынашивают. Ну, не годами, это кто как, а какое-то время определенно. Решить можно в минуту, но прежде чем решить… Как у неё самой-то было? Не в один же день надумала Варюха стать врачом. Год почти думала. И решила. Но чтобы вот так, как теперь, одним махом!.. Взять и отказаться от того, что сама для себя загадывала. Все равно, что в прорубь головой: раз и нету!

Вот сейчас, может, в эту минуту, когда она, неприкаянная, мокнет под дождем на неизвестном ей полустанке, не зная куда, в какую сторону тащиться со своим чемоданом, именно в этот момент кто-то из девчонок, её недавних соседок по студенческому общежитию, может, даже та самая Тамарка, стоит перед экзаменационным столом, а может, уже сдала экзамен и ходит гордая по длинным институтским коридорам… А про неё, про Варю, и думать-то, наверное, позабыла — есть она или нет. Если и вспомнит, то так, с усмешкой: была, мол, тут одна такая, ненормальная… «Ну и пусть! Пусть думает что хочет, не в ней, не в Тамарке дело! Тамарка не в счёт…»

Сна говорила так, в растерянности оглядывая пустую платформу, и тут же спрашивала себя: а в ком же дело, кому и что она решила доказать? Девчонкам, с которыми она в ожидании экзаменов успела подружиться в общежитии, с которыми на консультации ходила, дрожала вместе от страха в ожидании экзаменов? А может, членам приёмной комиссии, у которых два дня назад, теряясь под их удивлёнными взглядами, толком не сумев объяснить им ничего, она забирала свои документы?

Нет, после того, что произошло в тот день в общежитии, после Тамаркиной выходки… Ну вот, опять Тамарка! С неё началось, ею и кончилось… И нечего выдумывать благородные причины, нечего обманывать себя, будто не в Тамарке дело. Не будь её, разве торчала бы она теперь здесь, под дождем?!

Тамарка — четвёртая в их комнате, сразу насторожила Варю какой-то злой, циничной откровенностью, постоянной готовностью всех, и себя в том числе, выворачивать наизнанку. Однажды, на второй или третий день их знакомства, Тамарка вдруг брякнула:

— Вот мы горбатимся тут, дурехи, книжки листаем, подрываем споё молодое здоровье, а кому-то в это время и без того хорошо, кто-то и без дипломов живёт припеваючи.

Трое, и Варя в том числе, оторвались от книжек, подняли головы.

— Да нет, я не против, пущай живут, пущай выходят замуж за полковников или там ещё за кого, за дипломатов, мне наплевать. Я о другом… Я вот третий год своё счастье пытаю, сначала во ВГИКе, артисткой хотела стать, в кино сниматься, потом в рыбном, теперь вот с вами… И везде, скажу вам, одно… Вот мы сидим вчетвером и кажемся друг другу такими добренькими, такими внимательными, чай вместе пьем, пирожными делимся. Как в кино. А у каждой одно на уме: как бы обскакать друг дружку на экзаменах. Пусть все сыпятся, пусть горят неугасимым пламенем, мне же легче поступить будет. Что, не так?

— Неправда, — тихим голосом сказала Люся. Она приехала из Тулы, и у неё был двухлетний стаж работы в должности медицинской сестры, но экзаменов она боялась как огня. — Лично я никого обскакивать не собираюсь. И напрасно ты так про всех… Мы ж в артистки через тебя не лезли. И в рыбный тоже.

Потом все долго молчали. И Варя тоже молчала, ей было совестно за Тамарку и почему-то жалко её — такая она нервная, злая, обиженная. Может, и правда с ней где-то плохо обошлись, но только зачем же она вот так — на всех…

Тамарка первая и не выдержала.

— Да бросьте вы, девы! — без всякого смущения сказала она. — Это я так, для профилактики. Чтобы мы позлее были. А то лежим на своих постелях как мямли, смотреть тошно.

Потом эта история забылась. Все молча простили Тамарке её выходку. Но видно было, она не очень-то и нуждалась в их прощении.

И вот этот случай.

Поводом для ссоры послужила справка, одна из тех, которыми по доброте душевной снабдили Варю в колхозе перед отъездом в институт. Справка эта, самолично написанная Анной Михайловной, заведующей Никольской фермой, удостоверяла, что Варвара Андреевна Столярова несколько лет вела в свободное от учебы время группу колхозных коров, чем помогла артели. Варя и не хотела брать эту справку: не в сельскохозяйственный же вуз она поступает.

При чем тут коровы? Мо Анна Михайловна даже осерчала, сказала сквозь близкие слезы: «А я-то к тебе, как мать родная… (Единственный сын Анны Михайловны погиб на войне в сорок пятом.) Возьми, сгодится, у нас трудового человека больше всех уважают».

И вот «сгодилась». Каким путем, может, случайно, Тамарка выкопала из Вариных документов эту несчастную справку и, зло потрясая ею над головой, войдя в комнату общежития, прямо с порога произнесла обличительную речь.

— Поглядишь на неё, деревня деревней, — она с ухмылкой смотрела на Варю, — а дело своё знает… Подержалась корове за сиську, и будь здоров — производственный стажик!.. Как же, деревне сейчас почёт, шире грязь, дорога едет! Ты вот тихоня, и на словах за справедливость, а сама хочешь в вуз на коровах въехать… Справочка… А на словах: «Мы не такие!..» Все мы «такие»!

— Злая ты, Тамара, — тихо сказала медсестра Люся. — Злая и завистливая. И не выйдет из тебя хорошего врача. Врач не может быть недобрым.

— Да подавитесь вы вашей добротой! — крикнула Тамарка и бросила справку на Варину кровать. — Бери, лезь в институт по нашим головам.

Утром кто-то из девчат принес в общежитие свежую газету. Все ещё переживали Тамаркину выходку, и Люся, прихлебывая чай из кружки, стала читать вслух что попало: где и какие идут кинокартины, какая будет сегодня погода… Ни то, ни другое их сейчас не волновало: через два дня первый экзамен. А Люся машинально читала объявления… Какая-то контора переезжала на новое место и уведомляла об этом… Потом ещё одно — о наборе рабочей силы, мужчин и женщин, на электрификацию железной дороги. Жилье, спецодежда предоставляются… Подъёмные выдаются…

— Ну, девы, — подхватила вдруг Тамарка. — Знаю, что вы обо мне думаете, а я — какая-никакая, а всё-таки женщина, рабочая сила… Вот завалю послезавтра экзамен и махну на чугунку. Коммунизм строить. А что, слабо?! С кем спорим?.. — И, с вызовом глядя на девушек, добавила: — А Варька, небось, не пойдет… Зачем ей, она на своих коровах в институт поедет…

— Дай газету, — попросила Варя у Люси.

Тамарка, опередив её, вырвала газету из Люсиных рук и с притворной любезностью поднесла ей.

— Пожалуйте, ваше коровье превосходительство.

Варя перечитала объявление раз-другой, потом положила газету на тумбочку, поднялась с кровати.

— Всё, еду! — И потащила из-под кровати свой чемодан. — А тебе, — она мельком взглянула на Тамарку, — и на том спасибо.

Что она хотела этим сказать, она и сама не знает: просто сказала так, и все. И стала неторопливо собирать чемодан.

— Во дура! — удивилась Тамарка. — Ты что, серьёзно?

— Нет, — ответила Варя, — понарошке, тебя хочу разыграть.

Все случилось так быстро, что никто из девчат даже опомниться не успел. Им тоже, как и Тамарке, показалось, что Варя шутит. Все сидели на своих кроватях и листали учебники, переговаривались… Но тут вдруг притихли, насторожились.

Первой опомнилась Люся. Она поднялась с кровати, подошла к Тамарке и сказала ей тихо, как, наверное, говорила бы тяжелобольному, который нарушил постельный режим:

— Предупреждаю: если Варя уедет, а ты, не дай бог, сдашь в институт, всем расскажу, что ты заняла не своё место. Понимаешь?

Тамарка даже бровью не повела.

— А, брось, свято место пусто не бывает. Не я, так ты его займешь, так что не надо истерики.

Насчет истерики — это, похоже, в её, Варин, адрес… Впрочем, Варю это не смутило: пусть говорит что хочет. Для неё же, Вари, её поступок не какая-то выходка, подогретая школярским желанием сделать своей обидчице назло или удивить её чем-то: вот, мол, я какая и без ваших вузов обойдусь! Подвернулось объявление — и поехала на стройку! А ты поди, мол, попробуй! Нет, не в этом дело! Она и прежде-то, в школе, никому из своих обидчиков ничего не делала назло. Не умела. Уходила от них молча, и все. Но, видно, было в этом её молчании нечто большее, чем обида, чем горечь от сознания, что не сумела как надо ответить обидчику. Сама того не ведая, она как раз и наказывала его этим — своим молчанием. Обидчику ведь мало просто обидеть человека, ему сполна подавай всё, ради чего он делал это, — обиженного подавай! Дай поглядеть и убедиться, что не зря старался.

Старания прежних Вариных обидчиков как бы разбивались о её молчание. Поначалу к обидчику приходило удивление. «Странно, — думал он, — её обидели, а она молчит…» Удивление сменялось недоумением: «Да что она, в самом деле, слова сказать не может?.. Гордая, видите ли…» И наступала растерянность, от которой, как известно, до поражения один шаг. Обидчик начинал понимать, что оч сам остался в дураках. И нет для него тяжелее обиды, чем молчание им обиженного!

На этот раз всё было и так и не так. Было сложнеё. Ей не хотелось оставить обиду безответной.

Ведь обидели-то не её одну, всем девчонкам было обидно. И надо было что-то сказать и за себя и за других… Но нужных слов не нашлось. А вместо этого пришло решение — правильное, нет ли, она ещё не знала. Ей показалось, что объявление в газете — это выход. Это то, чем она может сейчас ответить на Тамаркины слова о коровах: уехать, и всё. Да, сейчас она сдаст кастелянше постельное белье, возьмет чемодан и заберет свои документы. В тот день, простившись с девчатами, она ушла из общежития, отыскала учреждение, которое занималось набором рабочей силы, получила подъёмные и уехала на вокзал.

Одно смущало: что напишет она домой, как объяснит матери, дяде Федору, учителям, что не струсила, не смалодушничала она, что через год снова вернется в Калинин и поступит в медицинский институт. Обязательно поступит. И никакая Тамарка уже не собьет её…

Она сумеет доказать то, чего теперь не сумела. И вот сейчас, оказавшись одна на незнакомой станции, Варя растерялась. Уверенность, которую она внушила себе дорогой, вдруг пропала. И не такими убедительными стали казаться ей собственные недавние доводы о том, из-за чего она приехала сюда. И снова тот же вопрос: «Зачем, ну зачем я потащилась сюда? Кому я нужна здесь? Может, вернуться? Может быть, и примут опять документы? А справка из колхоза — ту злосчастную справку можно и не представлять… Да и что в ней плохого, в этой бумаге, ведь в ней все правильно написано… Может быть…» Но тут она оборвала свои мысли: нет. Что сделано, то сделано… И решительно подняла чемодан.

5

Сухой и светлый август вдруг пролился холодными, по-осеннему затяжными дождями. По черной, в маслянистых лужах земле, по отсыревшим, похожим на старые мокрые заборы бокам дощатых вагонов беспрерывно хлестал косой дождь.

В неприютной мороси, нависшей над путями, неярким, призрачным светом расплывались сигнальные огни. Невидимые, словно заплутавшие в дождливом тумане, сиротливо, отсыревшими голосами перегукивались маневровые паровозы. Пахло дождем, гарью, перекаленным железом, и это остро напоминало Варе запах колхозной кузни.

Первым, кого увидела Варя на этой станции, был мальчишка лет шести-семи. Без всякой опаски он вышагивал по путям вдоль платформы и был чем-то озабочен. Большие резиновые сапоги цеплялись краями высоких голенищ за полы старенького намокшего пальто, и каждый шаг его сопровождался хлопаньем, похожим на хлопанье крыльев вспугнутой птицы.

— Мальчик, — окликнула Варя, не надеясь получить ответ, — как добраться до конторы строительно-монтажного поезда?

Мальчик остановился, снизу вверх смерил Варю испытующим взглядом, словно прикидывал её возможности как будущей рабочей строительно-монтажного поезда, и решил вопрос в её пользу.

— А ты, теть, прыгай сюда, прямо на рельсы…

И, главное, не бойсь… И э-е-ен туда… — Он показал рукой в сторону, откуда сам, видно, пришел, с дождливый туман. — Там наши вагончики стоят, там и контора. А мне на станцию, — он кивнул головой в противоположную сторону, — в аптеку надо…

И захлопал голенищами.

Оглядевшись по сторонам, Варя спрыгнула со скользкой платформы и пошла по путям. Она то перешагивала через рельсы, то семенила по маслянисто-черным шпалам, опасливо обходя чугунные пломбы, нависающие над разъездными стрелками. И вдруг, неизвестно откуда, страшная, ворчливо отфыркивающаяся белым паром, выросла перед ней черная рокочущая громадина. Паровоз. Варя метнулась вправо, но тут же с ужасом поняла, что не туда, что именно в эту сторону, по этим рельсам, вдруг задрожавшим под её ногами, движется, угрожающе увеличиваясь в размерах, эта огромная прокопчённая печь.

Обрушивая на Варю тяжелый грохот, бросая в лицо колючий пар, печь пробухала в двух шагах от неё. Единственное живое, что она успела увидеть при этом, — чумазое лицо в жарко освещенном окне паровоза. Белозубо скалясь, свистя пронзительно и длинно, как Соловей-разбойник, парнишка-машинист, явно довольный произведенным эффектом, с озорным восторгом глядел на неё.

Подгоняемая страхом, охватившим её, как этот проливной дождь — с головы до ног. Варя мчалась по путям. И такими далекими, по-детски безобидными показались ей в следующие минуты все прочие, когда-то пережитые страхи. Давно ли, кажется, месяц или полтора назад, загулявшись на вечеринке в соседней деревне Кузьминке, она с ужасом думала, что возвращаться домой ей придется мимо старого погоста. Никто из подруг, никто на свете не узнал тогда, чего стоили Варе её слова, так небрежно, как бы между прочим сказанные в ту прощальную ночь.

«Что вы, девчонки, — смеясь, говорила она, — я ж будущий врач, мне нельзя ничего такого бояться. И вообще все это предрассудки…»

Наутро она уезжала в Калинин поступать в институт, и ей казалось, что эта ночь, последняя в родных краях, должна войти в её жизнь какой-то пусть неведомой для других, но ощутимой для неё самой отметкой — первым шагом от привычного вчерашнего к неизвестному, туманному завтра, к началу новой жизни, вдали от дома, от подруг, от матери…

Отказавшись от провожатых, сдерживая и подбадривая себя, она прошла мимо чернеющих в ночи кустов бузины, стеной опоясавших погост, шла и чувствовала, как холодеет от страха спина, как беззащитно и гулко колотится в груди сердце.

….Контора строительно-монтажного поезда размещалась в стареньком двухосном вагончике, крайнем в ряду других таких же коротышек-вагончиков, приспособленных под рабочие службы и жилье. Помещение, куда вошла она, уже с порога — по горке окурков, видно, ещё с вечера заметенных под дверь, по грязному голику, валявшемуся здесь же, у порога, по сизовато-слоистому туманцу, витающему над столами, по всей обстановке и по виду самих обитателей вагончика, которые будто на минуту-другую зашли сюда и потому, не раздеваясь, присели с сигаретами да папиросами к нескладно и тесно установленным столам, — напомнило ей правление колхоза.

Кто-то, отгородившись плечом от разговоров, отрывисто кричал в телефонную трубку, кто-то щёлкал костяшками счетов, кто-то просто сидел за столом и курил, безразлично глядя в дождливое окно.

Варино появление ни у кого из присутствующих не вызвало ни малейшего интереса. Даже на её приветствие «Здрасьте вам!» — с такими словами в Никольском обычно входят в правление или в клуб, когда там уже много народу и надо здороваться со всеми сразу, — никто не отозвался. Промокшая, едва опомнившаяся после испуга, она растерянно переминалась с ноги на ногу, гадая, к кому же из них, этих неприветливых, угрюмых, как ей показалось, людей, следует обратиться.

Мокрой рукой она забралась к себе под плащ, нащупала карман трикотажной кофты, в котором, завернутый в носовой платок, хранился ключик от чемодана. Она решила заранее достать его, чтобы потом, без промедления открыть чемодан и вынуть документы, какие попросят.

Эта процедура с ключом и открыванием чемодана смущала её, и, прикинув, что делать это принародно, на глазах у всех, будет вовсе неловко, она решила справиться с этим делом сейчас, пока людям не до неё. Она уже присела на корточки, тут же, у порога, подтащила к себе чемодан, но в это время дверь перед Вариным носом распахнулась, и кто-то огромный, в грязных сапожищах ввалился в вагончик, едва не наступив на Варин чемодан.

— Ша, начальники, — рыкнул вошедший с порога, — кончаю, слышь, стройку, пиши расчет.

К Вариному удивлению, этот громогласный рык был встречен в вагончике таким же молчанием, как и её недавнее еле слышное «Здрасьте вам!». Впрочем, верзилу в мокрой робе — теперь Варя видела его широченную спину, загородившую от неё половину обитателей вагончика, — это невнимание к его персоне не очень-то смутило. Он продолжал своё:

— Ехал сюда как путный, думал, слышь, дело будет, а тут… Неделю, слышь, из траншеи воду качаем, а что мне с этой воды, хлебать из ковша, что ли? Не, начальники, хватит, пиши, слышь, расчет.

Человек, говоривший по телефону (Варя поняла, что это и был начальник), положил трубку на рычаг и, обращаясь к одному из сидящих за столом, сказал спокойно, почти дружелюбно, будто речь шла о начислении премиальных:

— Власенко, рассчитай его с богом. Нечего, понимаешь, сырость разводить. На дворе и без того слякотно. Вчерашний день не закрывай.

Последнее распоряжение пришлось не по душе верзиле. Он снова взял на горло:

— А полдня, по-вашему, кто вкалывал?

— Полдня ты в чайной при вокзале просидел, — не поднимая головы от бумаг, сказал тот, кого назвали Власенко, — пиво сосал с компанией.

Мокрая роба угрожающе надвинулась на стол, но от активных действий воздержалась.

— Тебя бы, слышь, — сказал он с мстительной издевкой, — с твоей бухгалтерией на этот самый котлован, помочил бы, слышь, свою эту…

Власенко ничего не ответил.

Но тут дверь снова распахнулась, и один за другим в контору стали шумно входить рабочие. Кто-то чертыхался, запнувшись о Варин чемодан, кто-то, едва перешагнув его, уже колотил по краю стола мокрыми рукавицами… Разговор в вагончике принимал крутой оборот, и Варя поняла: это надолго.

Она, присев на угол чемодана, приготовилась ждать. Многое, о чем, перебивая друг друга, говорили эти люди, Варя не понимала, но главное, из-за чего разгорелся сыр-бор, можно было уловить. Виной всему был дождь, старые, с протекающими крышами вагончики, плохой инвентарь, рваные рукавицы, которые до сих пор не могут заменить, и какие-то нечуткие, бездушные люди, от которых зависит все это. Было похоже, что и дождь, поливающий какой уж день, — дело чьих-то дырявых рук, чьей-то преступной халатности. Самым шумным и напористым в нестройном хоре голосов был голос того, в робе. Воспрянувший от нежданной поддержки, он все больше расходился в своем обличительном раже и, кажется, даже забыл о том, ради чего пришел сюда. А может, совсем на другое рассчитывал. Возможно, придя за расчётом, он ждал уговоров, увещеваний и, может, готов был, покуражившись вволю, пойти на уступки, остаться на стройке, выторговав, разумеется, какую-нибудь выгоду для себя. Но вышло не так, как задумывалось, — без всяких уговоров, в два счета… Да ещё со вчерашним нарядом наступили на хвост.

Сдаваться без боя ему явно не хотелось.

— Мне-то, конечно, что, — шумел он, — я крановщик, я себе отыщу местечко под солнцем, где не капает. — Он то натягивал, то снова снимал с головы мокрую кепку. — Меня, слышь, вся дорога знает, примут везде… А за ревматизм да за здорово живешь теперь никто не рубит. За здорово живешь коммунизм, слышь, не построишь.

— С тобой всё, Берчак, — попробовал остановить его Власенко. — К концу дня прошу за расчётом.

— Да не в етим, как говорят, дело, — упорствовал крановщик, — не обо мне, слышь, речь. Я уйду, за мной другой потянется. — Он обвёл собравшихся уверенным в поддержке взглядом. — А кто останется, кто дорогу-то будет строить? Эта чудачка, что ли?

И он кивнул головой на дверь, где у порога, никем до сих пор не замеченная, стояла девчонка в промокшем плаще-болонье и прижимала к ногам затюканный десятками пар грязных сапог чемодан. Минуту или две назад, оказавшись невольной свидетельницей этого, как ей казалось, совсем некстати затянувшегося разговора, она посторонне, не смея да и не желая судить ни о ком, неясно и путано думала об этих людях. Она уже тяготилась этим разговором и с одинаковой досадой начинала думать и о горластом крановщике, который все что-то доказывал, «качал права», и об этом молчаливом, не в меру сдержанном человеке, который, оказалось, и в самом деле был начальником строительно-монтажного поезда. Чья правда была в споре — этого она не могла понять. Впрочем, и не было спора: кричали одни и отмалчивались другие. Но молчали так, будто в нем, в этом сдержанном молчании, была какая-то невысказанная правда, и этой правде Варе почему-то хотелось верить. Одно не нравилось ей: почему молчит этот человек с усталым и небритым лицом, почему позволяет другим говорить с ним вот так — зло и грубо?

«Нашего бы дядю Федора сюда, — подумала Варя, — он бы живо всех утихомирил. И этого горластого тоже…»

На какой-то миг она, кажется, упустила нить разговора и потому не сразу поняла, почему вдруг все в вагончике повернулись, как по команде, в её сторону и с удивлением — откуда, мол, такая? — глядят на неё. Но насмешливые слова, которые бросил в её сторону крановщик, не пролетели мимо: обидно и жарко хлестнув ей в лицо, они отозвались другой, знакомой, ещё не остывшей обидой: вот так же нежданно-негаданно обидела её 'недавно соседка по общежитию. Тогда, сбитая с толку нелепым подозрением, она не нашлась что ответить. Ответила по-своему, как умела, — взяла и уехала на стройку. А что теперь? Как ответит на эту обиду? Уйдёт, хлопнув дверью? Сядет на поезд — и в своё Никольское? Опять уйти, отступить?

Здоровенный детина, голова под потолок, стоял посреди вагончика и, ухмыляясь, довольный, глядел на неё. ещё не зная, что сделает, что скажет ему, она шагнула от двери и, еле сдерживая близкие слезы, готовая вцепиться в его куртку и колотить, колотить кулаками по самоуверенной роже, по широченной его груди, сказала громко, с вызовом:

— А хоть бы и я. Возьму и буду строить. Тебе, таким, как ты, назло…

Вагончик затрясся от дружного хохота — до того уморительно было это зрелище: растерянный верзила-крановщик и девчонка-пигалица, с кулаками подступавшая к нему…

В вагончике ещё смеялись, кто-то с шутливым сочувствием похлопывал крановщика по могучим плечам, понимая его поражение, а начальник поезда, вдруг сразу просветлев небритым лицом, по-свойски подмигнул Варе и сказал:

— Так его, дочка, утри-ка ему под носом… И ходи к моему столу. Потолкуем о деле.

Сконфуженный Берчак пятился к двери.

6

Уныло глянув в слепое от дождливой мути окно, комендант Бобров перечитал записку от начальника поезда, поморщился, как от зубной боли, досадливо цыкнул языком и с неохотой потянулся за кепкой, сырым блином лежащей на столе. И кепка, и плащ, в котором сидел комендант, и сапоги его — все было мокро от дождя. И взгляд коменданта, когда он исподлобья взглянул на Варю, был сер и уныл, как дождливый день за окном.

— Носит нелегкая, — ворчал он, поднимаясь из-за стола. — А спросить, куда, зачем, сами, небось, не ведают. Сидела бы дома на печке в этом своем…

— В Никольском, — неожиданно для себя подсказала Варя.

— Во, во, — подхватил комендант и вдруг вскинул на неё удивленные глаза. — В Николь… — И тут же осекшись он оторопело уставился на неё. — Где, говоришь? В Никольском? Уж не тверская ли, не из старицких ли будешь? — Варя кивнула головой. — Ну, девка, выходит, землячку бог послал… Почти соседи. Сам-то я из Кузьминки, слыхала такую?

Впервые за этот хмурый день Варя улыбнулась — так радостно было за сотни километров от дома встретить человека пусть незнакомого, но всё же своего. Конечно, случись эта встреча там, дома, скажем, в районном центре или в другой деревне, прошли бы каждый своей дорогой, даже головой кивнуть друг другу не догадались. А тут…

— Ой, мамоньки, — всплеснула Варя руками, — а вы не тетки ли Полины муж? Тетки Полины, почтальонши нашей?.. — Торопливая догадка ещё больше обрадовала её. — Ой, ведь это вы и есть!..

Готовый и сам в первую минуту откликнуться улыбкой, Бобров при этих словах сник лицом, посуровел. Будто и не было на привычно сумрачном лице его этой готовности к улыбке, этих чуть прояснившихся, на миг потеплевших глаз. Словно туча дождливая, едва мелькнув в хмуром небе ясной прогалиной, тут же растеклась и призакрыла её.

Смущённая этим мимолетным превращением, понимая запоздало, что некстати выскочила со своей догадкой, Варя запнулась на полуслове.

— Будя, наговорились, — отчужденно сказал Бобров. Круто повернувшись, он шагнул к двери, коротко ударил в неё сапогом. — Ступай следом… землячка.

Подхватив надоевший, враз отяжелевший чемодан, Варя устремилась за комендантом. Она почти догнала его, но идти рядом не решилась: неловкость прошедшей минуты и чувство необъяснимой вины перед этим хмурым, словно однажды и навсегда обиженным человеком сдерживали её. «Господи, — в сердцах казнила она себя, — и отчего это я такая кулема, тюха деревенская? Что ни брякну, все невпопад. Вроде как с теми дверями в московском метро: думаешь, как лучше, пропустишь вперёд человека, человек тот проскочит, а дверь тебя и хлопнет, не в лоб, так в другое место».

Странно, но это явившееся вдруг воспоминание о тугих, из толстого стекла дверях в метро, к которым она, когда была проездом в Москве, приноравливалась с таким же старанием, с каким подступалась к взбалмошной и брыкливой корове Ночке — это пустячное воспоминание вдруг обратилось для неё скрытым, похожим на чью-то обидную насмешку намеком на её нынешнее положение: незадачливая, никому не нужная, одна среди незнакомых, чужих людей, мыкается она весь день под дождем, шарахается в ужасе от паровозов, отбивается от чьих-то грубых насмешек…

Вот и этот Бобров, странный какой-то… Назвался земляком и тут же словно ожегся, притих, нахмурился. идёт впереди, ежится, а она для него будто и не существует.

И она не заметила, как только что явившаяся жалость к себе стала остывать в ней и обращаться в жалость к этому идущему впереди человеку. В обличье его, в затаенной угрюмости и в том нескрываемом неудовольствии, с каким он справлял свои комендантские обязанности, — во всем теперь Варе виделись неустроенность, заброшенность и одинокость. Какую-то скрытую обиду почувствовала она в нём.

Она глядела на его спину, ссутулившуюся под мокрым плащом, на грязные сапоги, и ей казалось, что дождь давно промочил этот плащ, и сапоги его, не просыхающие и грязные, давно протекают, и сам он промок и продрог, а обсушиться, обогреться как следует ему, наверное, негде. А тут она вытащила его на дождь да ещё что-то брякнула невпопад, расстроила человека…

«Вот пообвыкнусь, — наказывала она себе, — поосмотрюсь да и возьму у него постирать что надо, рубашку там или ещё чего. Небось, и постирать-то у него некому, а я ему все же землячка…». Бобров неожиданно остановился, и Варя едва не наскочила на него. Они стояли перед вагончиком, вторым от дальнего края состава. Комендант что-то медлил, долго, тщательно обстукивал сапоги о брошенную перед вагоном черную шпалу. Потом, не торопясь, будто намеренно выжидая чего-то, стал громко подниматься по лестнице. Приоткрыв дверь в тамбур, оглянулся, предупредил:

— Ты это, погодь тут, я сейчас…

И стал стучать в дверь, ведущую в правую половину вагончика. Ему что-то крикнули оттуда, и он вошёл.

Минуты две, может, больше Варя стояла у вагончика на дожде, ждала. Вагончик был стар, изрядно потрепан. Он, верно, немало повидал на своем неспокойном веку и так же, как остальные его близнецы, когда-то, в молодости, наверное, весело постукивал колесами, возя по белу свету неугомонных своих пассажиров-строителей. Подвластный непоседливой их судьбе, он честно, как мог, делился с ними своим казенным теплом и нехитрым уютом. А теперь будто устал от дальних дорог, от частых перегонов с места на место, стоянок в зарастающих бурьяном тупиках. Бока его, крашенные-перекрашенные, с поблекшими следами прежних, написанных мелом адресов и станций назначения, пооблезли и потеряли вид. Устало, как утомленный ожиданием транзитный пассажир на вокзале, он глядел на Варю маленькими, мутными квадратами темных окон, как будто хотел попечалиться ей на свою судьбу — всегда вот так, в ожидании, на запасных путях, в стороне от больших дорог, по которым и днем и ночью несутся комфортабельные счастливчики, скорые поезда.

«Комфорт, конечно, не ахти, — вспомнились Варе слова начальника поезда. Он сказал это утром, когда давал ей записку для коменданта Боброва с просьбой поселить разнорабочую Столярову в один из вагончиков поезда. — Но жить, в общем, можно. Подсохнешь, подкрепишься, а утром со всеми — к семи ноль-ноль».

«Жить, в общем, можно», — про себя повторила Варя. Она лишь теперь, кажется, начинала понимать, что все, что случилось с ней сегодня, — её приезд на эту станцию, и эти люди, которых она видела в конторе, и этот длинный состав почерневших от дождя вагончиков, и сам вагончик, её новое жилье — все это не сон, а самая настоящая правда. Как сказал бы директор школы Сергей Антонович: правда жизни. И все это не постороннее, не для каких-то других людей, не только для Боброва и Власенко, но и для неё, отныне разнорабочей строительно-монтажного поезда Варвары Столяровой. Да, здесь ей теперь жить. Жить и работать! Дверь наконец отворилась. Но вместо ожидаемого Боброва Варя увидела на пороге своего давешнего знакомого, горластого крановщика. Ступеньки, когда он сходил с крылечка, прогибались, как рессоры, под его ногами, и весь вагончик, казалось, кренился при этом на один бок.

— А-а-а! — насмешливо протянул он. — Строитель коммунизма пожаловал. — Огромный, куртка нараспашку, он подошел к ней близко, дохнул сверху вниз винным перегаром. Варя отшатнулась, хоть страха и не было в ней. — Да ты не бойся, слышь, не беги… Вот чудачка! — Теперь он улыбался широко и глядел на Варю без всякой угрозы. — Вроде не из трусливых. Так налетела в конторе… Как чибис. Знаешь, есть такая отчаянная птаха, сама, слышь, птенцов своих защищая, в беду так и лезет. Ладно, давай свой скарб.

Он шагнул к Варе, взял её чемодан и, не поднимаясь к двери, поставил его у порога.

— Чего в чемодане-то? Небось, пироги иль варенье? Бабка, слышь, на дорожку навертела. Зови на чай, приду. А може, что и покрепче схлопочем, а? Сыграем, слышь, заодно… Тебе и мне отходную. Долго, слышь, ты все одно тут не протянешь.

— А мне торопиться некуда, — с прежней непримиримостью сказала Варя, — и нет у меня никаких пирогов с вареньем. И вообще, вас там расчет дожидается.

— Это дело от нас не уйдет, — он подмигнул ей с ухмылкой, — чего бы другого не упустить. Свежие, слышь, кадры прибывают, любопытно будет поглядеть…

Но вот и Бобров появился в дверях. Позвал Варю. Она поднималась по ступенькам, чувствуя на себе взгляд крановщика, и ей было неспокойно и тревожно от этого взгляда.

7

Ночью, уткнувшись в повлажневшую подушку, Варя плакала. По крыше вагончика по-прежнему барабанил дождь. Тяжелые капли, протекая сквозь потолок, с надоедливым бульканьем падали в подставленное ведро. Варя лежала, прислушиваясь то к неожиданно стрельнувшему в ночи гудку паровоза, то к шуму подходящего к станции состава. Шум этот наплывал издалека и катился волной ближе и ближе, и всё в вагончике начинало мелко дрожать: позвякивало стекло в окне, постанывала дверь, и полка, на которой лежала Варя, ходила под ней ходуном. Сквозь матовое окно по потолку, по стенам пробегали рыжие сполохи от паровозных и вагонных огней, и Варе казалось, что это не поезд проносится мимо, а их вагончик ожил, стронулся с места и помчался куда-то в ночи.

Вот бы случилось такое: она просыпается утром, а вагончик стоит на знакомой станции, от которой до её родного Никольского рукой подать. Варя всхлипнула и опять зарылась в подушку, боясь разбудить злющую соседку и снова навлечь на себя её издевательские насмешки, которыми она донимала весь вечер. За что она невзлюбила Варю? Нет, кое о чём Варя догадалась, конечно. Не слепая, не маленькая, чтоб не понять.

Раиса — так звали её новую соседку — жила до сего дня одна в двухместной половине, сама себе хозяйка. В другой половине жили ещё двое. Две женщины. Их Варя ещё не видела. Это соседство Раису, разумеется, не стесняло, а вот появление новой жилички определенно нарушало Раисино одиночество. Впрочем, какое там одиночество… Ведь тот крановщик, Берчак, кажется, он же от неё выходил. В этом, наверное, и всё дело.

Как она встретила её вчера…

— Здрасьте, — сказала, — я ваша тетя. Явилась, не запылилась… Только мы вас и ждали. — Раиса перевела взгляд на коменданта. — А с тобой, товарищ Бобров, не соскучишься. Решил у меня детский сад развести… А меня, значит, в воспитательницы… Всё ндравственность мою стерегёшь. Все вы до нашей ндравственности большие сторожа.

— Ты это брось, — перебил её Бобров, — брось болтать что попало. Принимай вот лучше да голову человеку не морочь, а то мелешь чёрт те чё. Побесилась уж, будет.

— А ты, товарищ Бобров, моего беса не тронь. Мой бес не к тебе и залез.

— Тьфу ты, неладная! — отчаянно сплюнул Бобров и, выйдя в тамбур, хлопнул за собой дверью.

С минуту Варя стояла у порога, не зная, как и с чего начинать свою жизнь в этом вагонном отсеке рядом с его негостеприимной хозяйкой. Надо было что-то сказать, что-то сделать…

— Холодно тут у вас, — сказала наконец Варя. — Давайте растопим печку. И пол надо бы помыть…

— Может, тебе и перину постелить помягче?.. Может, позвать кого, чтоб погрел?

Сказав это, Раиса расхохоталась, довольная своей шуткой. Рыжеволосая, с белым, нежнокожим лицом, с большими, влажными, будто после сна, глазами, она была бы, пожалуй, и красива, если бы не эта злость, на каждом слове надламывающая её яркие, тонкие губы. Этой злостью она напомнила Варе Тамарку из студенческого общежития. Только Рая была старше, и злость у неё была другая — не на всех, не на весь белый свет, как у Тамарки, а на кого-то или на что-то определенное, может, на Боброва, может, на неё, Варю, может быть, и на жизнь…

Раиса сидела на постели, кое-как заправленной, покрытой стареньким стеганым одеялом. Другое одеяло, тонкое, она накинула шалью на плечи. На ногах, белеющих голыми коленками, — чёрные валенки.

— Зачем вы так, — сказала Варя. — Я ж вам не сделала ничего плохого. Я бы сама. И полы и печку…

— Наивное детство. — Губы Раисы опять скривились в усмешке. — Она не сделала ничего плохого… Ты не сделала, тебе сделают, понятно? Вот так-то! — Она потянулась рукой к столу, взяла сигарету, закурила. — А насчет печки, — она смягчилась вдруг, — насчет печки ты молоток… Найдешь дрова, топи на здоровье. Погреемся. А с половым вопросом — вон ведро, вон тряпка. Валяй. А мне по делу надо. И стала собираться.

Оставшись одна, Варя уложила на свободную полку чемодан, стянула с себя мокрый плащ, а резиновые сапожки решила пока не снимать. Вот помоет пол, приберется, достанет домашние тапочки, халатик свой голубенький, байковый… В общем, не так уж всё плохо. Вот только холодно, промерзает, будто и не лето на дворе, а поздняя осень. Но где взять дров? Эх, не догадалась спросить у Раисы!

Воды, накапавшей в ведро с потолка, было мало.

Пришлось выбегать под дождь, ставить ведро под водосток, под крышу и ждать, когда нальётся. Потом она мыла пол, усердно возила тряпкой по давно не мытым, выщербленным доскам.

Странный шум за дверью остановил её: кто-то неповоротливо влезал с улицы в вагончик, в тамбуре громыхали сапоги. Потом что-то грохнуло, рассыпалось в тамбуре — не то доски, не то поленья. Варя в испуге метнулась в угол, готовая кричать, звать на помощь. Но после этого грохота в дверь из тамбура негромко постучали, и тут же, не дождавшись разрешения, в вагончик вошел Берчак.

— Что, суслики, озябли? А я, слышь, дров вам приволок— жгите… А чего впотьмах-то? — Привычным движением, без промашки он поймал лампочку, свисавшую на коротком шнуре с потолка, подкрутил её. Она загорелась неярким светом, скупо осветив жилье. И только тогда Берчак заметил, что в вагончике одна Варя.

— А где? — Он показал головой на Раисину кровать. — Где хозяйка, куда её унесло?

Варя, едва оправившись от испуга, пожала плечами. Кивнула головой на мокрую тряпку у порога.

Берчак понял намек, попятился к двери. Стал вытирать о тряпку сапоги.

— Ишь как. Дела… Чистота и порядок. Давай, слышь, печку сгоношу.

— Не надо, я сама. — Варя вдруг растерялась. — Она будет сердиться.

— Кто? — не понял Берчак.

— Она, Раиса.

Берчак засмеялся.

— Ну, чудачка! На кого ж это и за что?

— Ну как… — Варя смутилась ещё больше. — Вы ж к ней пришли, а её нет…

— Ну и что? — Берчак уставился на неё удивлённый. — А может, я и не к ней, может, у меня к тебе, слышь, разговор имеется.

— Не нужен мне ваш. разговор, — непримиримо и громко сказала Варя, — и вообще ничего мне от вас не нужно. Ни от вас, ни от неё. И дрова ваши несчастные тоже…

— Ну, тихо, ша! — сказал Берчак, отступая, однако, назад, к порогу. — Что ты опять… А дрова тут ни при чем. Растоплю и отшвартуюсь. Не пропадать же топливу.

…Огонь в железной круглой времянке занялся не сразу. Печь долго чадила, видно, плохая была тяга из-за дождя. Наконец разошлась.

— Ну вот, пошло дело. — Берчак поднялся с колен, достал сигарету, но закуривать не стал. — Бывай здорова! Не зябни. Хозяйке привет! Вечер проводов отменяется.

— За дрова спасибо, — тихо ответила Варя.

Скоро, когда вовсю разгоревшиеся доски, потрескивая, взялись ровным, надежным огнем, когда круглые бока печурки ощутимо задышали теплом, пришла Раиса.

С трудом наведенный порядок в вагончике, растопленную, уютно потрескивающую печь она будто и не заметила. Не вытирая ног, прошла к своей постели, разбито опустилась на неё, уставилась на Варю долгим, пристальным взглядом.

— Был? — наконец спросила она.

— Был. — Варя догадалась, о ком она спросила. — Дрова вот принес.

— Лапал?

— Как это?

— Как, как… Дура совсем, что ли? Руками.

Как от печного жара полыхнуло Варино лицо.

— Нет, — сказала она и отвернулась от Раисы.

— Нет, так будет. — И снова эта злость в надломившихся полосках губ и обидные, пакостные, как плевки на чистом полу, слова. — Ты, дева, заруби себе на носу… Не лезь поперёк. Не суй носа, слышишь? Усекла? Вот так-то! А теперь бай-бай.

…Дрова, которые принес Берчак, скоро сгорели, и устоявшееся в вагончике тепло стало спадать, улетучиваться.

Сон не шёл. Накопившаяся за день обида подступила слезами к самому горлу. Всё, всё было плохо в этот день. И напрасно она успокаивала себя, напрасно пыталась оправдать этих недобрых, грубых, бездушных людей. Где они, добрые-то люди? Прошел день, а их нет. Нет, и все тут. И снова один за другим, нестройной вереницей выплывали в памяти лица тех, с кем встречалась сегодня. Чьи-то слова, обрывки каких-то разговоров слышались ей в ночи, и среди них она вдруг узнавала то голос тетки-проводницы, сулившей ей дождливого счастья, то ещё чей-то голос, громкий, забивающий остальные: «А кто дорогу-то будет строить? Она, слышь, что ли?» Да это его, Берчака, голос. Завтра он уедет со стройки — и скатертью дорога! Раиса будет рвать и метать. Конечно, уже знает о его отъезде, потому, наверное, и зла. И всё-таки что же у них? Неужели любовь? Неужели… Если она любит, то зачем так плохо и говорит и думает о нём? Вот если б она, Варя, полюбила… Интересно, будет ли у неё когда-нибудь такое: возьмёт и полюбит кого-то. Заглянуть бы наперёд и узнать, каким он будет, этот неизвестный человек? Каким угодно, только не грубым, не наглым, не самоуверенным, как этот Берчак. И всё-таки странно… Вот взял и дров притащил, нашёл где-то, позаботился. И печку растопил. Непонятно: один и тот же человек почти одновременно делает и хорошо и плохо. Утром он один, вечером другой. А какой на самом деле?

А начальник? Чего только не думала Варя о нём, пока стояла там, у порога, а он вдруг взял и всё устроил — спокойно, без шума! И этому Берчаку, задаваке, нос утёр, и с ней, Варей, поговорил по-человечески.

Потом ей вспомнился Бобров — его мимолетная радость и тут же испуг от собственной неожиданной радости. Жалко Боброва. Себя жалко. И ещё кого-то… Кто-то ещё был сегодня, кто-то мелькнул и пропал и вот теперь отозвался в памяти запоздалым о нем беспокойством.

И снова из невидимой ночной дали по гудящим рельсам наплывал, разрастаясь шумным прибоем, паровозный гуд, метались тени под потолком, вздрагивал, дрожал вагончик, и Варя тоже вздрагивала под тонким суконным одеялом. Она глядела в бледно осветившееся окно, ждала, когда отгрохочет отмелькает и затихнет вдали торопливый шквал вагонов. И снова, напрягая память, вглядывалась в прожитый день, пытаясь оживить то мимоходом зародившееся в душе беспокойство. О ком, о чём?

И вдруг вспомнила: тот мальчишка на станции, серьезный, чем-то озабоченный, а огромных сапогах-скороходах. Она ещё спросила у него дорогу. Куда же он торопился? Кажется, на станцию… Да, на станцию, в аптеку… Наверное, кто-то послал, может, мать, может, отец. Так или нет, но кому-то было плохо.

«Господи, — с досады Варя вжалась лицом в подушку, — а я-то, я-то, кулёма, даже не спросила его ни о чём, о себе только не забыла. А может, кому помощь была нужна».

И горечь, и досада, и жалость — все, что накопилось в ней за этот день, вдруг смешалось в один горький, удушливый комок, который все подступал и подступал к горлу. Она была уже не в силах сдержать слёз.

Варин плач разбудил соседку. Испуганно, словно кто-то толкнул её в бок, Раиса вскочила с постели, в бледном свете окна метнулись крылом ночной птицы её встрепанные волосы.

— Эй, ты чего? Чего ревешь-то?

Легко и неслышно она подошла к Вариной постели, присела на край.

— Эй, как тебя? — Она склонилась над ней, потрясла легонько за плечо. — Ну, ты даешь, ей-богу! С чего тебя прорвало-то? Случилось чего, что ли? Ну брось, брось.

Плечо под Раисиной рукой вздрагивало: Варя больше не сдерживала слёз. Не могла да и не хотела. Но теперь не столько от обиды, от жалости к себе самой и к другим, кого она только что. жалела, плакалось ей, сколько от этого неожиданного участия, от грубоватых и все равно успокаивающих слов, от этой то ли забытой, то ли сдерживаемой доброты, с какой говорились они, и от руки Раисы на своем плече, весомой и тёплой, напомнившей вдруг Варе руку матери.

— Ну, ладно, — говорила Раиса, — ну, поревела — и будет. Слышь, что ли. — И словно удивляясь: — Это ж надо так реветь, это ж надо! Обидел кто, скажи, обидел? — И ещё больше удивляясь: — Не я ли? Ну, скажи, я, да? Вот чудачка! Брось! Если хочешь, добрей меня здесь и нет никого. Это точно. — Она тихо, словно для себя самой, засмеялась. — Вот те крест! Самая что ни на есть добрая душа. Только я её не всем показываю, душу-то. И тебе мой совет: прячь ты подальше свою доброту. И слезы тоже. А что добрая ты, сразу видно. И хватит реветь. А то и я за тобой. Думаешь, не умею? ещё как! И так же неслышно, как подошла, она вернулась на свою постель и скоро затихла.

Затихла и Варя. Однако уснула не скоро. Она лежала с мокрым, не просыхающим от слез лицом, с открытыми, выплакавшимися глазами, удивлённая и успокоенная. Все вдруг приутихло, угомонилось в ней.

И не таким тревожным показался ей возникший в эти минуты новый шум приближающегося поезда.

«Нет, все будет хорошо, все будет ладно. Только зачем людям прятать доброту, зачем беречь её, от кого?»

Потом ей приснился сон. Солнечный летний день. Она и Раиса убирают сено на знакомой луговине. Весело, споро орудуют вилами, ловко и согласно, одна за другой, мечут они сено вверх, на копну, а копна растет все выше и выше. И кто-то стоит там, на вершине, принимает. Сначала Варе как будто всё равно, кто там, наверху, а потом, словно приглядевшись, узнала: это ж Берчак, вчерашний знакомый.

Он стоит и улыбается им сверху, то Варе подмигнет, то на Раису глянет и ей подмигнет тоже. И от этого Варе не по себе, она хмурится, виновато глядит на Раису и с тайным ужасом признается себе, что ей хочется, чтобы он ей одной улыбался, на неё одну глядел.

8

В это утро начальник строительно-монтажного поезда Петр Владимирович Паршин проснулся необычно рано. Он понял это сразу. И не столько по густой, ещё предутренней серости за окном, по-холостяцки завешенным газетой, сколько по собственному безошибочному ощущению, что привычный час его не настал.

Это ощущение подтверждалось тем, что скорый поезд, протяжный гудок которого был с некоторых пор для Петра Владимировича сигналом к побудке (он следовал, не останавливаясь, мимо станции в пять часов тридцать минут), ещё не прошел. Привычку эту — пробуждаться по гудкам паровозов — Петр Владимирович приобрел за долгие годы жизни, как бы привязанной к рельсам. Да и сама жизнь его дорожная — сегодня здесь, а завтра там, — она тоже стала привычкой, ни отказаться, ни отделаться от которой он уже не мог.

Когда-то, в первые послевоенные дни, когда Паршин живой и здоровый вернулся домой на свою Владимирщину, он, бывший путейский рабочий, поступил в ремонтно-строительную железнодорожную бригаду. Движимый горьким чувством, похожим то ли на вину, то ли на не исполненный до конца долг перед теми, с кем воевал вместе и кого волею везучей судьбы своей пришлось пережить на войне, в те дни он внушил себе мысль, что для него, капитана запаса Петра Паршина, бой ещё не окончен, ещё не все счеты с побежденным врагом свел он до конца. Как сапер, привыкший под вражеским огнем наводить переправы, он и в новой, мирной жизни хотел найти для себя такое горячее место, на котором мог бы чувствовать свою особую важность и незаменимость, как недавно в бою, когда от него, его умения и находчивости, от единой воли саперского братства зависела судьба огромного дела — наступления или атаки. Зависели судьбы людей и сама победа.

Разрушенные мосты, разбитые станции, которые мелькали за окном вагона, когда он возвращался домой, напоминали ему о его саперском долге, о товарищах, однополчанах, погибших и похороненных в братских и одиноких могилах. Ведь многие из них до войны были строителями, строили эти станции и мосты.

«Пока не отстрою то, что порушили, — говорил себе Паршин, — не успокоюсь!»

Начал с простого рабочего, с ремонта железнодорожных мостов, а вскоре стал и новые строить. И мосты и тоннели… И не заметил, как исколесил Россию вдоль и поперек, побывал и на родной владимирской, и на рязанской, и на ржевской, и на далёкой сибирской земле.

Однажды он спросил себя: «А может, и хватит? Может, то, что я должен был сделать, сделано уже? Не пора ли остановиться, бросить якорь где-нибудь? Обзавестись хозяйством, семьей, попробовать пожить по-человечески, как другие живут, — не на колёсах, а на земле…»

Как-то в дороге увидел он из окна вагона голубой, как весеннее небо, разлив озера, избушку одинокую на сухом, с лесочком, берегу, лодчонку, чёрной скорлупкой застывшую на воде, а в ней рыбака. Какая-то женщина, стройная, с легкой походкой, наверное, молодая, шла одиноко по тропинке по-над озером, белой чайкой взлетал над водой её платок… И вдруг сладкая, истомная зависть защемила сердце у Паршина и неведомая, до этой поры дремавшая в нем сила вмиг подняла его с вагонной полки и понесла от окна, от дружков-приятелей к двери, на выход…

Он поселился в поселке леспромхоза, неподалеку от станции, и дом, где снял комнату, стоял у самого озера, хоть лови рыбу с крыльца. В леспромхозе нашлась работёнка — учётчиком на участке, а озеро и в самом деле было полно рыбы, и лодка хозяина-старика была к его услугам.

В конторе леспромхоза работала бухгалтером Зинаида Ивановна, женщина с недавних пор одинокая, годами ровня Паршину. Жила она, правда, не в поселке, не у самого озера, а на станции. Был у неё свой дом, а при нём участок. Люди в конторе толкались всякие, в основном мужики — лесорубы да шоферы, лихой, сноровистый народ. Редкий из них, говоря с Зинаидой Ивановной, — по делу, нет ли, — удерживал себя от того, чтобы, не пустить этакий пробный шар, не намекнуть одинокой бухгалтерше на всякое такое, не помолодечествовать перед ней.

Паршин, не приученный к таким вольностям, не раз с тайной, необъяснимой радостью отмечал, что все эти недвусмысленные намеки и приставания Зинаиде Ивановне были как об стенку горох. Она не то чтобы сердилась на мужиков или отмахивалась от них. Молча, долгим немигающим взглядом смотрела она на очередного ухажера, будто спрашивала: «Ну, всё, угомонился или ещё подождать?» И отводила глаза, будто ставила точку в своей бухгалтерской ведомости или закрывала текущий счёт. И ухажёр смущенно примолкал или уводил разговор на другую дорожку, где не так скользко.

Однажды Паршин решился: придумав себе дело на станции, он пристроился к ней в попутчики. Она не возражала.

Шли молча, а если и заводили какой разговор, то так, по пустякам. От хозяйки же своей, языкастой бабки Матвеевны, Паршин узнал, что одинокой Зинаида Ивановна стала года два назад, после того, как муж её, дорожный мастер, попал под поезд. «Ежели по совести, — говорила ему Матвеевна, — то оно так для Зинаиды и лучше, потому как радости от такой ейной жисти было ни на грош. — И, вздыхая, заканчивала с намеком: — Ей бы мужика стоящего, да не такого, как наши басурманы, не жись была б, а полный сад-огород».

В тот вечер Зинаида Ивановна первая приоткрыла свой интерес к попутчику, спросив как бы между прочим, каким это ветром его, Петра Владимировича, в их нешумные края принесло и надолго ли. И Паршин чистосердечно признался, что притомился слоняться по белу свету, пора, мол, и честь знать, спустить, так сказать, пары…

Ответ этот, видно, устроил Зинаиду Ивановну. А ещё ей, похоже, понравилось, что за всю дорогу, пока они шли до станции, он ни словом, ни намеком не обмолвился о том намерении, которое — она это сразу безошибочно почувствовала—было у него.

Они оба понимали, что говорить об этом в первый же вечер рано, что нужно какое-то время, может, ещё один такой же вечер, а может, неделю, и были уже заранее согласны в этом тайно зарождающемся сговоре и уже потому довольны друг другом, что в этой сдержанности могли так тонко почувствовать своё обоюдное согласие.

А скоро он перебрался к ней на станцию, приняв со смущённой улыбкой наказ прежней хозяйки Матвеевны: «Мотри, голубь, не шаландайся по путям. И Зинку жалей».

После двадцати лет, проведенных на колесах, после привычной солдатской суровости быта, после жёстких вагонных полок, к которым, кажется, не только бока — душа прикипела, — вдруг дом с огородом, сытый стол с самоваром, мягкая, с жаркой периной постель. Надолго ли хватит его для такой благополучной, благостной жизни?

Ни ссор, ни тайных обид, ни недомолвок — ничего не было в их жизни такого, что оседало бы и накапливалось в душе и ждало срока, чтобы вырваться наружу. Просто однажды ночью проснулся он от паровозного гудка и, не помня себя, где он, что с ним, вскочил с постели, сильно перепугав Зинаиду Ивановну.

Поезд промчался мимо станции и затих, а он ещё долго сидел у окна на кухне — курил и вслушивался в этот тающий в ночи шум, перебиваемый перестуком разбуженного своего сердца. Тогда он не сказал ей ничего, но для себя решил, что не сегодня-завтра уедет со станции, что эта придуманная им жизнь не для него, что жить «по-человечески» для него совсем не то, что для Зинаиды Ивановны и для других, живущих в поселке у лесного озера.

Они и расстались без лишних слов. И как в первый вечер, когда, доверившись молчанию, немногословно объяснились меж собой, так и теперь они сумели обойтись без трудных объяснений.

А скоро его захватила новая стройка, захватила и понесла — от «станции к станции, с одного конца страны в другой. Бывало, во время переездов, не сразу понимая почему, он прирастал вдруг к вагонному окну, глядел в удивлении на дальний, уплывающий за горизонт лесок, на стеклышком блеснувшую поверхность озерка, на аккуратненький домик под берёзой — где-то он видел все это, чем-то цепляется увиденное за душу, чем-то тревожит. И выплывало как из тумана — и леспромхоз, и молчаливая Зинаида Ивановна, и бабка Матвеевна с её наказом «не шаландаться по путям».

И, затихая на время, в недолгой задумчивости глядел в окно, но скоро забывал об этом, как забываются лица случайных встречных, с которыми и путным словом-то обмолвиться не успел. И уже знал, что не там, не на тихом берегу, а здесь, в постоянном движении — от стройки к стройке, в этом вагончике, с такими же, как он, непоседливыми людьми — здесь его место. И это больше чем привычка. Это его пожизненное призвание, маршрут его жизни: ездить по бесконечно огромной и прекрасной земле, прокладывать на ней новые дороги, строить новые станции, платформы, мосты….

Разных людей повидал он за эти годы, но не многие из тех, с кем сводила судьба, могли так же, как он, крепко-накрепко прикипать к этой жизни. Были такие, которые все что-то ищут на земле, как рыбы, — где глубже. Сколько их, искателей лучшей допи, обиженных, обездоленных войной, разъезжало в послевоенные годы по российским дорогам! Но пойди поищи её, если война всюду свой горький след оставила. И не искать, а строить заново нужно было эту лучшую долю. Капитан запаса Паршин понял это, и многие другие понимали. А кое-кто — нет. Так и метались по белу свету, согревая себя призрачной надеждой, что есть, должно быть, на земле такое желанное место. Кочевая жизнь рабочих строительно-монтажных поездов приманивала таких охотников не столько заработком, сколько возможностью порхать по земле, нигде не пуская корней.

Паршин заметил: живучим оказалось это племя. И по сей день слоняются по дорогам искатели глубоких мест, этакие перекати-поле, с которыми, по давнему и твёрдому убеждению Паршина, ни в разведку не пойдешь, ни кашу вместе есть не сядешь. Объедят, да и только.

Но как начальник строительно-монтажного поезда он твердо усвоил и другое: хоть трижды будь ты прав в своих требованиях к этим людям, однако право решать — оставаться кому-то из них на стройке или катиться дальше — это право на их стороне. И он не удерживал таких людей: ни подле себя, ни на стройке, ни в памяти своей. Были — и нет их! Всегда находились другие, занимали места в жилых вагончиках, строили. Долго, нет ли — их дело.

Работать так было трудно, ещё труднее — руководить: кадры на стройке менялись, как кадры в кино. Паршина поругивали за это, но он держался своего: вольному — воля. Потому что знал: невелика радость и польза от человека, если он, точно волк, в лес смотрит.

Было это несколько лет назад. Вызвали Паршина в Москву — «на большой ковер». Паршин ехал, заранее готовясь к очередному разносу. Однако ошибся.

В министерстве в присутствии ответственных работников, с которыми прежде ему встречаться не приводилось, состоялся один из тех разговоров, о котором миллионы людей узнают на следующий же день из газет. Но тогда Паршину запомнилось другое. Запомнился ему старикан в железнодорожной форме, с двумя орденами Ленина на груди, тоже приглашённый. В тот момент, когда один из ответственных товарищей, ведущий совещание, сказал о главном, этот железнодорожник по-домашнему, со смелой, стариковской простотой вставил во весь голос: «Наконец-то! А я думал, помру и не дождусь светлого денечка, не погляжу на настоящие-то скоростя…» И без стеснения, как будто все сидевшие за длинным зеленым столом были его давние знакомые, дружки-приятели, оглядел их. Реплика старика внесла в строгий и важный разговор некоторое оживление, все стали переглядываться, заулыбались, а человек во главе стола уважительно, как старший в семье сын на отца, взглянул на заслуженного железнодорожника и сказал: «Не только дождешься, Прохор Андреич, а ещё и сам попробуешь, что это такое — электрификация. Покоптили небо паровозами, пора и честь знать».

В тот день Паршин понял, что до конца своей жизни, покуда носят его ноги, он запасся делом, которому с великой охотой отдаст все оставшиеся в себе силы, своё умение, свою любовь. В том, что это дело не обойдется без него, он ни на минуту не сомневался, и уже там, в кабинете, пока шло совещание, привычно прикидывал в уме, как и с чего должно начаться оно, куда на этот раз придется перегонять ему своё хозяйство, какие люди потребуются.

Тогда его задержали в Москве. И эту задержку он истолковал по-своему: будет назначение. Утром по дороге в министерство купил газету «Гудок», увидел отчет о вчерашнем совещании. Над броским заголовком прочитал слова, которые вчера не раз вспоминали выступающие, которые он и сам столько раз успел повторить: «Коммунизм — это есть Советская власть плюс электрификация всей страны».

Он знал, помнил эти слова, понимал их глубокий смысл, понимал, как много значит для всей страны уже не завтрашнее, а сегодяшнее дело — электрификация железных дорог. Он был готов к этому делу. Многое, о чём писалось в статье, задело Паршина за живое, удивило точностью сравнений, до которых он сам вряд ли додумался бы. Журналисту, написавшему отчет, дело, которого ждал Паршин, представлялось чем-то вроде хирургической операции: старый, задыхающийся от перегрузок, от паровозной гари и копоти организм дороги предстояло омолодить, заменить другим, способным вдохнуть новую жизнь и жить на невиданных скоростях.

По статье выходило, что ему, Паршину, с его строительно-монтажным поездом отводится в этой операции ну если не роль хирурга, то одного из его ассистентов, правой его руки. И другие сравнения были в том же духе. Провода электротяги журналист срапнивал с жизненными нервами дороги, а будущие тяговые подстанции — с клапанами сердца. Словом, дело стоило таких торжественных сравнений.

Паршин не ошибся и в своих предположениях: в тот день он получил назначение. И вот с тех пор, с десяток, наверное, лет, он, придерживаясь высокого стиля того газетчика, — правая рука, ассистент хирурга… Нынешней весной — новое наступление на старую дорогу, которую сам же когда-то восстанавливал.

Все до поры шло хорошо, но вдруг застопорилось. Причина — дожди. Вторую неделю, когда только жать и жать, дожди заливают станцию, из-за них пришлось сократить фронт работ и, как невесело шутили на стройке, сидеть у моря, ждать погоды. Котлован под фундамент будущей подстанции, вырытый наполовину, напоминал грязный водоём, черпать дальше жижу ковшами не имело смысла. Пустили в ход насосы, но и дождь знал своё: за ночь снова заливал до краёв. Не лучше было и на путях, где шли подготовительные работы перед заменой старых платформ новыми, бетонными, где тянулись траншеи и со дня на день предстояло поднимать опоры. Строители на чём свет стоит ругали погоду, а заодно и начальника СМП.

Нетерпеливые, скорые на ногу люди брали расчет, уезжали искать место посуше да понадежней. За последнюю неделю около сорока человек рассчиталось. Больше из разнорабочих. Но были и люди с квалификацией — крановщики, монтажники, очень нужный народ. Замена таким если и находилась, то не сразу.

Вчерашний день, такой же ненастный, как и остальные, начался у Паршина с неприятного разговора по телефону. О невесёлых его делах на участке узнали в Москве. Причина, которой начальник строительно-монтажного поезда пытался объяснить плачевное положение — дожди, люди уходят, — не только не послужила ему хоть каким-то оправданием, а, наоборот, будто подлила масла в огонь.

— А вам, товарищ Паршин, не кажется, — с обидным раздражением внушал ему голос из трубки, — не кажется ли вам, что не от дождя, а от вас люди уходят? А дело стоит…

Паршин что-то отвечал, кричал в трубку, отгораживаясь плечом от голосов, которые всё заполняли вагончик, что-то требуя, что-то доказывая. По одному из голосов, самому громкому, Паршин узнал Берчака, лучшего своего крановщика, и, машинально дослушивая, что выговаривала ему трубка, успел подумать: «Не налаживается ли и этот со стройки?»

И оказался прав: Берчак пришел за расчетом. Как работника квалифицированного, опытного крановщика отпускать Берчака было жалко. Но, чёрт побери, подумал и на этот раз Паршин, пусть изругают его как хотят, пусть что хотят с ним делают, но не станет он этой дубине стоеросовой сопли вытирать, не будет сулить ему златые горы и держать за рукав не будет. И он с привычной в таких случаях готовностью распорядился, чтоб Власенко рассчитал Берчака.

И потом, когда промокший и злой бродил по участку от котлована к конторе, а от конторы к траншеям, он ни разу не упрекнул себя за то, что отпустил нужного человека. И только вечером, когда пришёл к себе в вагончик, когда остался один, без дела и без людей, он вдруг подумал: что-то не так он сделал. Нет, не сегодня и не вчера, а вообще когда-то.

Один раз не так сделал, и с тех пор пошло… Он не сразу понял, откуда взялась эта странная и беспокойная мысль: от утреннего ли телефонного звонка или ещё от чего? Что-то дало толчок, что-то сбило его с привычного круга и незаметно повело в сторону, опасную неожиданной, непонятной новизной.

Чайник с опущенным в него электрокипятильником начал протяжную и грустную мелодию, порывистый ветер хлестал дождем по окну, а он все ходил и ходил по вагончику, от полки, служившей ему постелью, до двери, — три шага туда, три назад. Ходил и думал, вновь и вновь выстраивая в ряд события минувшего дня и людей, с которыми виделся сегодня. На каком-то звене, совсем рядом с утренним телефонным разговором и с появлением в вагончике Берчака, вдруг наметилось что-то близкое к разгадке и тихой радостью отозвалось в нём. И вот припомнилось: та девчонка, новенькая — её он принимал на работу сегодня — это она, её появление сбило Паршина с толку. Что-то стронулось в нём и покатилось, покатилось, будто тяжёлый состав с горки.

Чайник отгудел, отбулькал своё. Паршин вынул кипятильник, насыпал в чайник заварки погуще, прикрыл его крышкой. Присел к столу. «Вот черт, — он даже покачал головой, — как это она Берчака приложила? А что, говорит, возьму, мол, и буду строить… Вот так-то! — Паршин улыбнулся, потянулся за чайником. — Молодец, ну, молодец, девка! Возьму, говорит, и буду строить. А сама-то — во! — Он примерился глазом к двери, припоминая, какого роста была та девчонка. — Небось, отец-мать где-то с ума сходят. Куда, мол, дочку понесло, а она вон. Дорогу приехала строить. И откуда её принесло? Каким ветром? Верно, по объявлению… Прочитала в газете — и к нам».

Он посидел с минуту в задумчивости, потом достал свою походную пол-литровую кружку, керамическую, с видом владимирского кремля, с крутой, изогнутой ручкой, налил густого, чернее кофе, чаю, отпил глоток. По телу пошло долгожданное тепло, захотелось, не допивая чай, разобрать постель и залезть под одеяло, согреться и заснуть и не думать ни о чем — ни о дожде, который все льёт и льёт, ни о том сердитом телефонном звонке, ни о залитом водой котловане, ни о дырявых крышах в жилых вагонах… И чтобы кто-то, близкая, живая душа, был рядом, кто-то мягко, по-домашнему ступал по чистым половикам и изредка, в родственной заботе склонялся над ним и трогал его волосы, заглядывал в лицо — спит ли? А он лежал бы в тепле, на чистой простыне, на мягкой перине и ждал, ждал чего-то… То ли доброго, заботливого слова, то ли прикосновения чьей-то ласковой руки.

Ему снова вспомнилась та девчонка, её совсем ещё детская фигурка, лицо её, испуганно-решительное, и вся она беспомощная, нуждающаяся в защите, в добром участии. И вдруг тоскливо, как отголосок той недавней сиротской мелодии, которую выпевал закипающий чайник, заныло у Паршина в груди: «А по годам, похоже, дочкой могла бы мне быть. Да, в самый раз — дочкой. И у меня, выходит, могла бы быть такая… Вот ведь какое дело».

Ему вдруг захотелось встать, отставить кружку с горячим чаем, натянуть промокшие за день сапоги и непросохший плащ и побежать к коменданту Боброву, спросить у него, как устроил он ту новенькую, из разнорабочих, и всё ли ладно у неё и не нужна ли ей какая помощь, может, аванс, может, ещё что.

Но удержался, вяло дотянул с полкружки чая и лёг в постель. Заранее обрекая себя на бессонницу, ругал себя и за крепкий чай и за беспамятливость свою: вот не может он вспомнить ни имени, ни фамилии той девчонки, вылетело из головы, и всё. А ему почему-то казалось: надо это вспомнить. И ещё он думал о том, что есть, живут на свете другие люди и у них, как у него, Паршина, есть свои цели в жизни, своё предназначение, но есть и что-то другое, чего у него, Паршина, нет и теперь уж, наверное, не будет. Это дети. Разве не для них творится всё лучшее на земле, разве не для них он сам, капитан запаса Петр Паршин, наводил под огнем переправы через русские, украинские, польские и немецкие реки? Разве не для них в сорок шестом восстанавливал разрушенную дорогу, а в пятьдесят втором прокладывал новую? И вот теперь… Так почему же он не мог понять этого раньше?

Да, он что-то упустил, ошибся в чем-то, и теперь переживает горечь запоздало понятой ошибки один на один с собой. А может, он неправ? Может, есть кто-то, кто готов и теперь разделить с ним эту горечь? Та женщина на тихой станции у озера, Зинаида Ивановна… Разве не оставил он в душе её то сожаление, которое и самого его мучает теперь?

Ведь всё могло быть иначе и у неё и у него. И, может, не было б сейчас ему так неуютно, так холодно и одиноко в этом вагончике, и не старая, отсыревшая газета висела бы на гвоздочках вместо занавески на его окне… О чем-то молчали они тогда, казалось, что понимали друг друга. А много ль поняли? Но теперь уж поздно, что ж об этом теперь.

Не бросать же все, не мчаться обратно на ту станцию! Так его там и ждали! Это через шесть-то лет! Нет, «конец с этим делом». Так, кажется, Берчак говорит. А ему, Паршину, остается одно: строить. Вот отойдут дожди, и, он уверен, ни минутки не останется на то, чтобы вот так, как теперь, даже на сон грядущий, поразмышлять о всяких таких вещах. Не до того будет!

А это так, ни с того ни с сего, нашло. Наверное, по старости. Под старость и мужики раскисают, сентиментальными делаются.

Так, убаюкивая себя, он засыпал вчера. Но сон ещё долго не шел. Он лежал с закрытыми глазами, чутко ловя каждый звук, и снова думал о том же — о завтрашнем дне, о стройке, о людях, с которыми он встретится и которых, возможно, не досчитается опять.

«Вот и она, — снова вспомнил Паршин о новенькой, — поживет на стройке, хлебнет лиха — и поминай как звали. Хорошо, если постоять за себя сумеет, а вдруг какой арап подвернется… На всю жизнь охоту к нашему делу отобьет. А дело-то у нас новое, и люди для него нужны новые, сильные. А где их брать, таких людей?»

И вдруг простая мысль успокоила Паршина и примирила с самим собой: «С утра, если Берчак не приходил за расчетом, найду его и поговорю. Нечего человеку по свету болтаться, скорые рубли сшибать. Здесь он нужен. Хоть горлопан, а человек для стройки необходимый, и нечего, нельзя такими людьми бросаться».

С этим, кажется, он и заснул. С этим и проснулся. И скоро, ещё не стряхнув с себя остаток недолгого и беспокойного сна, ещё лежа в постели, догадался о причине столь раннего пробуждения: он что-то наказывал себе сделать с утра и боялся, что опоздает.

«Во-первых, поговорить с крановщиком, во что бы то ни стало удержать его на стройке. И что-то ещё? Да, та новенькая… Узнать, как её устроили, всё ли у неё ладно?»

За окном снова дождило.

9

Верно говорят: утро вечера мудренее. Мать, бывало, под вечер чуть что повалится из рук—оставляла дело до утра. Точно знает: с тяжёлой рукой да с горячей головой человек не работник. Над Варюхиной привычкой — та, когда не в духе, либо за стирку хваталась, либо уборку затевала в избе — посмеивалась, но от работы не тащила. Сама, мол, поймёт. Так и выходило: утром белье хоть снова полощи, да и прибрать бы в избе не мешало.

Эх, мамка, мамка! Пришел, видно, срок твоей науке. Вот открыла глаза, пригляделась, вспомнила и день вчерашний, и ночь, и горькие слёзы свои, и Раису, соседку, и неожиданно пришедшее успокоение, и остаток короткого сна, чем-то взволновавшего, сладко встревожившего её, — все вспомнила разом и вдруг почувствовала, как легко и без страха думается ей обо всём, как просто будет сейчас встать и взяться за любое дело, какое дадут. Пусть ещё рано, пусть снова дождит за окном, для неё это не имеет значения — скорей бы работа, какая угодно, пусть самая тяжелая!

Она поднялась с постели, оделась, взяла со стола большой железный чайник и вышла из вагончика. Вчерашний дождь немного приутих, но было так же мокро и стыло. Варя остановилась в нерешительности, не зная, куда идти, где искать воду. Кажется, оттуда, справа пришла она вчера, значит, там станция, там есть дежурный или ещё кто-нибудь — скажут, где кипяток.

В чемодане у неё остались полпачки сахара-рафинада, целая пачка индийского чая со слоном на картинке и, кажется, сушки. Она их грызла в общежитии, когда готовилась к экзаменам. Сейчас она раздобудет кипяток, вернется в вагончик, бухнет в чайник заварку, разбудит Раису, и они будут пить чай.

Варя пошла вдоль вагончиков по направлению к станции.

Было ещё сумрачно, и в этом раннем сумраке она увидела желто мерцающие станционные огни. Пусто и тихо было на путях, и шагать по рельсам не так страшно. Крышечка на чайнике побрякивала при каждом шаге, и этот звук и эта безлюдно-тихая рань напомнили Варе другое утро, когда она с подойником в руке спешила на ферму, к матери на подмогу, или с бидоном в лес за ягодами. Под ногами трава в белой росе, как будто не по земле, а по застывшему туману идёшь. А в лицо то знобким, не с самой ли Волги прилетевшим ветерком повеет, то вдруг устоялым низинным теплом пахнет, как будто корова дохнет тебе в лицо или в ухо. А по деревне, по дворам плывет негромкий, сдержанный перезвон: то там тюкнут подойником, то тут заденут ведёрком…

Словно калитка скрипнула где-то за Вариной спиной. Она оглянулась. С крыльца вагончика сходил человек. Варя сразу узнала начальника поезда.

— Здрасьте! — поздоровалась она. — А где у вас берут кипяток? Я тут ничего ещё не знаю.

Паршин подошел к ней.

— Ну вот, — сказал он, улыбаясь, — а я думал, что один такой ранний. А тут — пожалуйста. — Он посмотрел на Варин чайник. — А насчет кипяточку ты как чуяла… Есть у меня кипяточек. И кипятильник и чай горячий, сам только что отпил. Люблю, понимаешь, чаёк. Кружку хватанёшь, — он показал руками, какая у него большая кружка, — и душа радуется. Пошли, угощу. Правда, кроме чая и нечем…

— Ой, что вы, — Варя смутилась. — Спасибо. Но мне же не себе одной, и у нас все есть, и чай и сахар… Вот только кипяточку бы…

Паршин взял из её рук чайник.

— Будет тебе кипяток. И кипятильник.

Он быстро поднялся на крыльцо и скоро вернулся, отдал Варе ещё теплый чайник и длинный шнур — кипятильник.

— Держи. Розетка должна быть в вагончике. Вот эту штуку, — он показал на загнутый спиралью конец кипятильника, — опустишь в воду — и… пошло дело.

А где устроилась?

— Вон там, в предпоследнем.

— В двенадцатом. С Раисой? — Паршин на миг озадачился. Потом спросил: — Ну и как?

— Хорошо… В общем, ничего. Нормально.

— Ну и ладно. А если что, так ты… Я вот здесь живу. На одних путях, можно сказать.

— Спасибочки! А эту штуку я вам верну.

— Да чего там, пользуйся. Отпаивай свою соседку… чаем. Знаешь, возьми-ка её в оборот. А? Через пять минут в Барином вагончике шмелиным баском гудел закипающий чайник, а на столе, застеленном чистой газетой, лежали сушки, стояла пачка сахара.

Зашевелилась Раиса. Подняла с подушки заспанное лицо, щурясь, уставилась на Варю. Потом взглянула на стол и опять откинулась на подушку. Прикрыла глаза. Но не спала: о чём-то думала. Чайника для заварки не было, и Варя высыпала с полпачки индийского прямо в кипяток.

В это время кто-то поднялся по жидким ступенькам и, отворив дверь в тамбур, тихо постучал в их половину.

— Кого несет-то? — не открывая глаз, спросила сонным голосом Раиса.

Дверь приоткрылась, в проёме показалась чья-то рука. Сначала она поставила у порога сапоги, старенькие, резиновые, затем накрыла их какой-то, не имеющей ни цвета, ни фасона, одежкой и пару изрядно потрёпанных брезентовых рукавиц положила сверху. Потом человек-невидимка глухо сказал из тамбура голосом коменданта:

— Мимо в наряд пойдешь, зайди, распишись за причиндалы. Подобрал вот кое-чего…

— А-а-а, — лениво протянула с кровати Раиса, — старый хрен пожаловал. Свадебный наряд для невесты… С доставкой на дом. Небось, опять обноски.

Но Бобров уже громыхал сапогами по ступенькам.

— А ты, ей-богу, молоток! — Раиса села в кровати, снова обвела взглядом выставленное на столе. — Правда, переполошила ночью до смерти. Ей-богу, давно так не пугалась… А с чаем ты как в воду глядела… Дай бог твоей матери зятя получше! Чайку я сейчас с превеликим…

Потом они пили чай с сушками, и Раиса потеплевшими глазами разглядывала Варю, приговаривала, в раздумчивости кивая головой:

— Не в землекопы бы тебя, не в разнорабочие — в сестры милосердия. И не эту бы дурацкую шкуру, — она показала глазами на принесенный комендантом ватник, — а в белый бы халат… И ходила бы ты по чистому полу, между кроватями и разные душеспасительные слова больным говорила. Другие ведь, знаешь, жизнь проживут, доброго слова не услышат. А ты бы им и за здравие и за упокой…

Варя не очень понимала, смеётся Раиса над ней или говорит без насмешки. Но как бы там ни было, в эти минуты Раиса ничем не напоминала ей ту, вчерашнюю недобрую женщину, так враждебно встретившую её. Будто другой человек сидел. По-домашнему уютно устроившись на постели, она пила из стакана, блаженно поохивая и закрывая глаза, похваливала крепкий чай и всё говорила, говорила какие-то обычные, не злые слова, и Варе хотелось, чтобы эти слова, и спокойный взгляд Раисы, и она сама, теперь красивая, понятная, чтобы все это было настоящим, чтобы она всегда была такой. Такой, а не как вчера! И Варе захотелось откликнуться на этот разговор, сказать Раисе, что и она так считает: врач должен быть добрым, чутким, любить людей, и Люся, медицинская сестра, с которой она жила в институтском общежитии, тоже так считает. Конечно, и Варя это знает и как раз и хочет стать врачом…

Но, может, не стоит говорить? Получится, будто хвастается, а хвастаться-то и нечем. Все это пока из области мечтаний. И вообще в одном откроешься, придется и другое открывать — как она попала сюда. Почему сбежала с экзаменов? Почему невольно обманула колхоз? А расскажи попробуй! Нет, уж лучше помолчать.

Она и молчала. Покусывала сахар, прихлебывала маленькими глоточками чай — она всегда пила чай вприкуску, как мать, и слушала Раису.

— Я вот девчонкой, — продолжала та, — в твоих годах, ну, помоложе, тоже, помню, всех на свете любила. Ребеночка сопливого увижу на улице в слезах, отдам конфетку, сопли подотру, а собаку хро-мую встречу — домой тащу… Или вот старуха на углу… Знаешь, после войны сколько таких старух, нищенок ходило. Увижу, стоит с протянутой рукой, сердце кровью зальется, как будто не чужого человека увидела, а мать родную. Знаю, своя-то дома сидит, а мне все мерещится, что эта чужая, побирушка— моя мать и есть. И так мне всех жалко было, думала: если я к людям с добром, так и они ко мне с тем… Накось, выкуси! — Раиса сложила из пальцев фигу и показала кому-то. И снова вчерашняя злость метнулась в глазах. — Ну хватит, побалагурили — собираться пора. Вон девки зашевелились.

Давай-ка напяливай своё приданое, чего он тебе тут подсунул.

Раиса поднялась с кровати. Босая, в измятом фланелевом халате — вчера, не раздеваясь, улеглась в нем спать, — она постояла в задумчивости перед дождливым окном. Где-то за станцией, еле слышный в своем нарождающемся шуме, прогудел паровоз. Стекло в окне отозвалось мелкой дрожью.

Раиса притронулась рукой к стеклу, оно затихло, но в этот же миг стал слышен другой, наплывающий издалека звук — поезд подходил к станции. Не тот ли, с которым вчера приехала Варя?

Она вспомнила об этом отдаленно, будто не её, а кого-то другого привез вчера этот поезд, и не она, потерянная, никому не нужная, одиноко стояла на мокрой платформе, и не ей, а какой-то другой девчонке тетка-проводница кричала странные слова о счастье, которое будто бы ждёт тех, кто приезжает в дождь. Нет, она вовсе не чувствует себя одинокой, и никакая она не потерянная, и никому не нужной она себя не чувствует. Если рядом есть люди, даже один человек — какое ж это одиночество! Такого просто быть не может. Люди должны быть нужны друг другу, для того все они и рождаются на свет. Значит, и она, Варя, хоть чем-то нужна им — Раисе, Боброву, начальнику поезда? Конечно, нужна! И они ей тоже. Вот встретила утром доброго человека, зато теперь пьют чай. Чаем и Раису напоила. А ночью, когда сама разревелась, как дурочка, разве не Раиса её успокоила?

А то, что Раиса так её встретила, — это, конечно, не от злого сердца, может, от давней и затаенной обиды какой… Нет, Раиса не Тамарка. Ту никто не обижал. Сама себя обидела, а злится на всех. Все виноваты. Каждый у неё другого съесть норовит. С таким характером жить нелегко.

Шум поезда за окном стих — поезд остановился на станции. Варе вдруг подумалось, что в эту минуту кто-нибудь так же, как и она вчера, сходит на платформу с чемоданом, и как неуютно, наверное, ему, приехавшему человеку, стоять там, на платформе. А может, наоборот: кто-то спешит по черным, скользким доскам платформы к вагону, протягивает билет. А потом устроится в купе у окошка — и поминай как звали!

— Эх, дура я, дура. — Раиса решительно шагнула от окна, бросила на кровать халат, потянулась за выгоревшей старенькой козбойкой, висевшей у окошка на гвозде. Стала одеваться. — Колька Берчак вчера с собой звал. Уезжать собрался. А я кобенилась. Не нужны мне, видите ли, мужики, все они, видишь ли, одинаковые… Может, оно и так, может, они и верно не стоят того, чтобы куда-то там за ними тащиться. Но вот привыкла к нему, паразиту. А теперь вон он, — она кивнула головой на окно, в сторону станции, — небось, забрался на полку. Не бежать же следом.

В эту минуту Варя, торопливо перемывая стаканы, мысленно примеривалась к своей будущей одежке, которую подсунул ей Бобров, и заранее боялась увидеть себя нескладной и смешной, этаким чучелом огородным. Она успела подумать, что не будет влезать в эти огромные сапоги, а выйдет на работу в своих красненьких, чтоб было поменьше сраму. Ну, а робу можно потом приладить — кой-что подогнуть, ушить.

Неожиданное — скорее для себя самой, а не для Вариных ушей — Раисино признание вдруг подхлестнуло Варю. ещё не зная, как и что надо делать и надо ли вообще, она, бросив на стол мокрую тряпку, метнулась к двери, но тут же вернулась, схватила свой плащ и опять устремилась к выходу.

— Эй, куда ты? — Раиса успела крикнуть вдогонку. — Да погоди же, вот человек.

Уже в тамбуре Варя задержалась, оглянулась с порога.

— Куда, говорю, полупила?

— Как куда? На станцию, к поезду… Я задержу его, вот увидишь. Я успею.

— Да кого, поезд, что ли?

— Да нет же — этого Берчака. И не надо ему никуда уезжать. Ни тебе, ни ему не надо. А вагончик я освобожу, пойду к начальнику и попрошусь в другой, их много, а вы живите себе…

Все это она выпалила скороговоркой, готовая тут же броситься с места. И только теперь Раиса поняла, ради чего сорвалась эта сумасшедшая новенькая и зачем ей понадобилось бежать на станцию. Стояла перед странной, чудной девчонкой, глядела на неё и не знала, то ли смеяться, то ли плакать. Всё было непонятно, необъяснимо.

«Неужели, — подумала Раиса, — она и в самом деле побежала бы? Вот чудачка!»

Она не засмеялась и не заплакала. Только покачала головой, как будто сожалея о том, что все это не шутка, что в самом деле живёт на свете вот такой чудной человек, готовый сломя голову бежать, догонять кого-то, и при этом быть уверенным, что кому-то это очень нужно.

— Брось, чудачка, — сказала она, — не гони лошадей. А разговор этот, ну, то, что я тебе тут сдуру брякнула, забудь. Мужиком больше, мужиком меньше, какая разница. В прошлом году, под осень, я в мостопоезде работала, один полковник, вот такой мужик, отдыхать на юг ехал, а мы как раз на том пути работали, где тот южный поезд остановился. Ну, он увидел меня и вроде как влюбился, знаешь, с первого взгляда. Стал с собой звать. Кроме шуток, при всех. Девки меня затолкали: поезжай. Документы, мол, за тобой вышлем… Бросить лопату и — привет из Сухуми! Не поехала… Потом все думала, дура я была или нет, до сих пор не знаю. Тебя вот тогда не было, а то бы ты мне живо того полковника догнала. Ну, ладно, хватит… Шутка! Собирайся давай да пошли. С нашим дружным колхозом тебя познакомлю, бабы мировые…

Варя стала торопливо прикидывать на себя одежку. Кто-то еле слышно поднялся в вагончик, а потом мальчишеский голос позвал из-за дверей:

— Теть Рай, мамка просила сказать, что она с обеда выйдет, ей опять нездоровится.

Варя открыла дверь: в тамбуре стоял её вчерашний знакомый, мальчишка-скороход.

— Что, неважнец с матерью? — спросила Раиса. — Пусть бы и вовсе не выходила. Скажи, обойдемся… А вечером, скажи, заглянем.

— Да не, ничего, — торопливо ответил мальчик, — у ней это всегда с утра голову кружит, из-за погоды… — И со знанием произнес: — Давление.

— Да, — Раиса надевала свою робу, — погодка нынче дрянь, когда только это кончится.

— Дядя Коля сказал, по радио обещали. Он сам слышал.

Раиса насторожилась.

— А где ты его видел?

— А там, — Сашка махнул рукой на дверь. — На котлован шел, к крану.

— Слышь? — Раиса взглянула на Варю. — Ведь остался, паразит. — Она мстительно засмеялась. — Не-ет, мужики без баб никуды, а бабы… Хоть на край света! Верно, Сашк, говорю?

— Верно, — согласился Сашка.

— Ну, Варюха-копуха, готова?

Варя стояла посреди вагончика в серой робе и в самом депе была похожа на огородное чучело.

Рукава, точно пожарные шланги, свисали. За длинными полами не видно было и красных резиновых сапог. Сначала Раиса, а потом и Варя, обе захохотали.

— Ну, Бобров, ну, паразит, удружил обновку.

Из соседней половины вагончика на смех пришли соседки — Вера по прозвищу Большая и Надя по прозвищу Маленькая, тоже посмеялись.

Потом Раиса заставила Варю снять все это барахло и приказала надеть свою робу. Варя отказывалась. Раиса рассердилась. Пришлось согласиться.

— Мне не страшно, — сказал она, — меня и так все боятся

И они пошли на работу.

10

Мамка, мамулька!

Пишет тебе дочь твоя разъединственная. Вот скажи мне, ведь ты любишь меня? Правда, любишь? А если любишь, то и веришь. Поверь, мамка, со мной ничегошеньки худого не приключилось, чтобы ты там изводилась за меня. Поверь и не спрашивай пока ни о чем, отчего и почему. Я и сама толком не разберусь. А вот разберусь, сразу и напишу тебе обо всем. И дяде Фёдору и Сергею Антоновичу накажи, чтобы не думали там ничего такого.

Мой адрес на конверте — это никакая не ошибка. Это моя станция, я теперь здесь живу и работаю, сюда и пиши. С институтом, мам, я пока отложила. Нет, не насовсем. На год. Он не уйдет. А пока я называюсь рабочая строительно-монтажного поезда № 218.

А знаешь, что мы делаем? Электрифицируем железную дорогу. Ты бы знала, какое это важное дело, почти такое же, как электродойка в колхозах, а то и поважнее.

Обо мне, мам, ты можешь вовсе не беспокоиться. Устроилась я хорошо, да и люди кругом все хорошие.

Живу я в вагончике с одной женщиной, зовут её Раисой. Ой, мамка, ты бы видела, какая она красивая, просто как в кино! Есть же такие! Хороший человек, добрая, хоть с первого взгляда и не очень.

Красивой, мам, нельзя быть уж очень доброй, надо оберегать свою красоту. Вот она, наверное, и оберегает.

Вчера утром мы с ней ухохотались. Мне комендант, Бобров его фамилия, и я тебе напишу потом о нём, принес спецодежду, робу такую и сапоги, здесь выдавать положено. Я примерила и ахнула, ну точно как попугай. А Раиса сказала, что от меня на чугунке, это она железную дорогу так зовет, все паровозы шарахаться будут, а люди и подавно. Заставила меня снять наряд и сама его надела, а мне свой, поменьше, отдала. А сама, мам, и в таком наряде хуже не стала. Есть же такие люди! А про Боброва она сказала, что он всегда так с новенькими, даст какую-нибудь дранюшку списанную и ждет, когда другую, получше, просить к нему придут. А обменивать известно как. Как у нашего конюха лошадь упросить — всё за бутылку. Но, наверное, Раиса шутит. Бобров, мне кажется, не такой. Какой-то он пришибленный, это точно, и ему как будто ни до кого.

Ты уж догадалась, может, кто это такой, Бобров. Он наш, из Кузьминки. Сам мне признался и даже обрадовался сначала. Ну, а я ему возьми да скажи: мол, не тётки ли Полины, почтальонши нашей, он пропавший муж. После этого он сразу насупился, будто не признает или не замечает. Думает, наверное, что я про него тетке Полине напишу. А зачем я стану писать, пусть сам как хочет. И ты, мам, тоже ей не говори ничего, а то она расстроится там раньше времени, а он окажется и не тот Бобров, а другой какой. Может, были у нас в Кузьминке и другие Бобровы.

Ну, вот, а в другой половине нашего вагончика живут ещё две девушки. Обе постарше меняг но помоложе Раисы. Зовут их Вера и Надя. Вера высокая, и все зовут её Большая, а Надю, наоборот, — Маленькой, потому что такая и есть, меньше меня. Они очень дружные, на стройку вместе приехали и здесь всегда вместе — в столовую и в кино. Раиса про них говорит, что им на двоих всего хватает — и веры и надежды, вот только любви недостает. Смеется, конечно. И девчата не обижаются на неё, знают, что шутит.

А в другом вагончике, рядом, живёт семья. Жену зовут Елена Георгиевна, женщина уже пожилая, наш бригадир, и у неё сын Сашка. Ему шесть — седьмой, а он совсем взрослый. Отца их я ещё не видела, потому что он работает на другом участке дороги, тоже строитель, тоже бригадир. Елене Георгиевне часто нездоровится, особенно когда поработает внаклонку, и мы ей не даём так работать много, а она на нас сердится. Да что вы, говорит, девчонки, я ещё всем вам нос утру. У меня, говорит, закалка… Насчёт закалки это верно. Они с мужем уже много лет на стройке. Сначала вдвоем ездили, куда он, туда и она. А теперь втроем, с Сашкой. Тетя Лена говорит, что у них с мужем любовь не земная, а на колесах.

Раиса усмехается: какая, говорит, любовь — сыну уже седьмой год. Одни колёса, небось, от любви остались. А тётя Лена ей: нет, вам, молодым, говорит, не понять, вы и по земле-то ходите торопясь, будто от любви своей убежать хотите. Оглянетесь, а её и нет… А мы, говорит, хоть и на колёсах, да не так спешим — то там, то здесь на земле отметину о своей любви оставим. Бывает, переезжаем с одной стройки на другую, сидим, поглядываем в окошко — то станция промелькнет, то полустанок, — все нашими руками построено, — смотрим и подталкиваем друг друга: а это помнишь, а это не забыл? Разве, говорит, забудешь? А ведь и правда, мамк, если вдуматься, сколько может она сделать на земле, настоящая-то любовь!

А вообще мы хотим сходить к начальнику и попросить для тети Лены работу полегче. Начальник, вроде нашего Федора Васильевича, пойдет навстречу.

А к тебе, мам, просьба: пришли для тети Лены баночку мёда, нашего, Никольского. Сходи к пасечнику Егору и попроси свежего, он даст. Говорят, при давлении повышенном мёд помогает. Это первое.

А второе — сапоги. Там, на повети или в чулане, в старом сундуке, валялись мои резиновые, помнишь, я ещё в них по весне в школу ходила в пятый и шестой класс, разыщи их и пришли, а то Сашка ходит в таких сапожищах, что заплетается на каждом шагу. А парень заботливый, когда мамке невмочь, сам в столовку бегает, поесть приносит. Надо бы в детский сад его, в поселке есть, но он от мамки ни в какую, все дни торопит, субботы ждет — на выходной к ним папка, дядя Костя, приезжает.

А вообще народу на стройке много, и обо всех не расскажешь, да я и знаю-то ещё не многих. Оказы-вается, кроме нашего строительно-монтажного поезда, тут есть и ещё несколько таких же, и ещё мостопоезд и энергопоезд, и у каждого свои дела. Мы же самые главные, потому что с нас всё начинается. Котлован под фундамент подстанции наши роют, траншеи для кабелей связи копаем мы, и опоры, на которые провода будут подвешивать, — тоже мы.

И ещё новые платформы на участке — тоже наша работа. А уж потом, когда все это будет сделано, электромонтажники пойдут, будут монтировать оборудование на подстанции, тянуть над линией провода.

Вчера мы весь день копали траншею. Наша бригада, двадцать человек, разделилась. Одних увезли к следующей станции, и они ведут траншею к нам навстречу, а мы к ним продвигаемся. Где-то встретимся.

Работа обыкновенная, мудрёное ли дело — землю копать. Бобров нам рукавицы выдал. Правда, с непривычки сегодня с утра спину поламывает, как, знаешь, на сенокосе, когда намахаешься в первый день граблями, а потом разойдётся. А работать весело, с Раисой не соскучишься, она острая на язык, вроде нашей Скуридихи, только всё это так, для общего веселья, для подъема духа. Вчера мы работаем на траншеях, а мимо маневровый паровоз идёт, гудит-заливается. Это у машинистов здесь манера такая, вроде как приветствуют, увидят девчонок и давай гудеть. И вот этот тоже высунулся из окна, а Раиса ему кричит: «Эй, чумазый, когда в баню-то соберешься, позови, я тебе щебёнки ведро принесу, оттирать буду». А он и правда чёрный, как трубочист, ну, мы все в хохот, конечно.

Потом в столовую ходили. Это в поселке, за станцией. Далековато от вагончиков, но ничего, и кормят нормально. Ели борщ на мясном бульоне и рагу с рожками.

В обед к нам Сашка прибежал, сидел рядом с матерью, питался. Его у нас все женихом зовут, а он сидит, сопит над тарелкой. Я у него спросила: «Саш, а кем ты будешь, когда вырастешь?» — а он мне и говорит: «Крановщиком. Как дядя Коля». Есть тут у нас один крановщик, собирался уходить со стройки, но что-то все не уходит. Может, раздумал, не знаю.

Мам, а у нас тут подождило несколько дней, но теперь, кажется, развидневается, и прогноз обещают хороший, так что ты там шибко не охай, плащ у меня есть, рабочая одежка тоже, а к зиме, говорят, теплое дадут, телогрейки и валенки. А там уж и весна скоро. Отстроимся мы на этой станции, а другую без меня будут строить. А потом, когда пустят электропоезда, мы с тобой, мам, сядем и поедем давай куда-нибудь, далеко-далеко. Хочешь — на юг, хочешь — на восток. Ты же нигде у меня не была за всю жизнь дальше Калинина. А знаешь, как это интересно— ездить по стране! Вот тетя Лена уже столько объездила и повидала на своем веку! И мы с тобой тоже возьмем и махнем, куда захотим, и я покажу тебе нашу станцию, она к тому времени будет совсем другая.

Ох, и разговорилась я с тобой! Буду кончать. Писать обещаю часто, буду рассказывать обо всем, так год и пройдет. А там в институт поеду. И ты дяде Фёдору скажи, что не подведу я его, и никого не подведу, потому что я всех вас очень люблю.

Только как ты там обойдешься без меня с картошкой, управишься ли? Сама не загружайся, позови из наших кого-нибудь, Вовку Абрамова с ребятами, они помогут.

Мам, а пойдешь на могилку к папке, покланяйся ему, и зайди к деду Илье, его могилке поклонись тоже.

Твоя Варюха-горюха».

11

Берчак остался на стройке. На расспросы, отчего да почему, отвечал уклончиво, посмеиваясь:

— А чо, барометр, слышь, на «ясно» повело, до холодов перекантуем, а там будем посмотреть…

Сведущие люди, правда, говорили, что причина не в перемене погоды, а совсем в другом — Раиса отговорила. Сама с ним отказалась ехать и его удержала.

Берчака будто кто подменил. Какой уж день ходил он по стройке трезвый, как стеклышко, и по вечерам, после смены, упорно обходил стороной пристанционный «барабан» — так прозвали здешний буфет его завсегдатаи, — где ещё недавно по случаю ненастной погоды посиживал он с дружками-приятелями.

— Все, кранты Берчаку, — горюя, отпевали они Николая. — Забрала баба в ежовы рукавицы, конченый человек.

А он и сам не узнавал себя: вдруг — с чего бы это? — не стало привычной легкости, и былая уверенность в том, что ему, лучшему крановщику строительно-монтажного поезда, многое позволено, что, не будь его, застопорится и зачахнет стройка, та уверенность, которую с годами приобрел он, вдруг стала изменять ему.

Было ли так на самом деле, или это только казалось Берчаку: все, даже верные дружки его, будто сговорившись, как-то странно, кто с подозрением, кто с безмолвным укором, а кто с этакой затаенной усмешечкой поглядывали на него. И он по-своему читал эти взгляды-усмешки. «Да, — будто говорили они ему вслед, — вон ты, оказывается, какой, а мы-то думали…»

«А какой? Какой я, по-вашему, что вам всем от меня надо?» — вдруг вступал он в молчаливый спор с предполагаемыми насмешниками и не сразу замечал, что сам с собой спорит, себе что-то хочет доказать.

Впрочем, одному ли себе?

Какой уж день вспоминается ему та история, что произошла в вагончике, в конторе у Паршина. Нескладно все получилось. Нет, в чём-то он, Берчак, чувствовал себя правым, он и теперь готов стучать кулаком по столу и требовать работу, потому что не привык сидеть без дела, не привык попусту ни руками, ни стрелой своего крана размахивать — ему вынь да положь работу, ту, которую он знает и любит, а нет её… Извините! Не к чему крановщику высокой квалификации сидеть без дела, когда где-то в другом месте, на другой стройке ждут не дождутся такого, как он. Нет, уезжать отсюда он не был особенно настроен. Была причина. Здесь, на стройке, Николай встретил человека, близкую душу… С ней бы, с Раисой, он поехал. Но это другой, особый вопрос, и не теперь ему в нем разбираться: что-то другое, ещё более непонятное, вклинилось в его привычную жизнь и не дает покоя.

Впрочем, если честно, то не так уж и непонятно все. Вот вспомнил о том, что не привык зря руками махать, привык все делом доказывать, — так ещё в детском доме приучили, — а сам не удержался… Там, в конторе, сам же руками махал, хотел взять за горло… Так все и было! И все бы, наверное, сошло, и многие опять, как прежде, подумали бы о нём:

«Вот дает Коля, режет правду-матку в глаза, рубит напрямик! Молодец парень!» И снова он — в героях. Снова прав. А тут: махал, махал и домахался… Какая-то пигалица, — он и заметил-то её, когда уже уходить из конторы собрался, — чудачка какая-то откуда ни возьмись подлетела…

Нет, такого позора Берчак ещё не переживал. Всякое в жизни было, но такого…

Тогда же, выйдя из конторы, за дверью которой ещё раздавался громкий смех («А ведь надо мной, паразиты, смеются!»), Берчак сначала решил изменить своё намерение: вместо того, чтобы пойти к Раисе и потолковать с ней по-серьёзному насчет их совместного отъезда, он в расстроенных чувствах завернул в «барабан».

Но то ли молва разнеслась быстрее скорого поезда, то ли кто-то из свидетелей его позора уже успел опередить Берчака, только Николаю вдруг показалось, что даже здесь, где он всегда был желанным гостем, об этом все знают. Он ещё порог не переступил, а кто-то, поднявшись из-за дальнего столика, заметил его и крикнул:

— А, Коля, прошу, прошу! Надо замочить это дело!

У Берчака даже дыхание перехватило, он не нашёлся, что сказать. Однако успел подумать: «Какое такое дело надо замочить, на что он, гад, намекает?»

И, развернувшись в дверях, зашагал от «барабана» прочь.

С Раисой тоже вышло неладно. Не получился у них разговор. Берчак чувствовал, что не в ней, а в нем, в его странном состоянии, в какой-то потерянности, неспособности разобраться, чего же он хочет и от себя и от неё, и должен ли он её звать с собой, и нужно ли ему вообще уезжать отсюда, — в этом причина. Но ничего с собой поделать не мог.

Так и ушел. И у порога, возле вагончика Раисы, встретил эту новенькую… Первое желание было: сказать ей, этой малявке зелёной, что-нибудь такое, чтобы она подхватила свой чемодан или, как говорит Юрка, его напарник, «ноги в руки» и — по шпалам, до дому… Но тут он взглянул на неё, увидел глаза, большие, словно открытые нараспашку, в которых, кажется, не было ни страха, ни растерянности и ничего такого, что напомнило бы Берчаку о случившемся полчаса назад, в конторе. Это его и сдержало. И он, кажется, даже поговорил с ней и даже чемодан её подтащил к порогу.

Но дома, в вагончике, ему не сиделось: он всё что-то порывался сделать, чем-то разогнать своё странное состояние, когда вдруг сам себе становишься противен, но ничего путного придумать не мог. А тут ещё Юрка, напарник, подвернулся, что-то спросил у него насчёт отъезда, — мол, правда ли? — но Николай так на него поглядел, что тот подхватил свой плащ и убежал куда-то.

Берчак полежал на не убранной с утра постели, покурил, глядя в потолок… И все это время, пока лежал, курил и думал разное, виделось ему одно и то же — большие, распахнутые глаза той девчонки.

Давнее, неуловимое воспоминание, что-то связанное с его коротким детством, с жизнью в детском доме рождалось в нем под этим немигающим, открытым взглядом. Как будто не она, не эта девчонка, а кто-то другой глядит на него оттуда, из его давнего детства. Все забылось, остались только глаза, взгляд той девчонки… Доверчивый, удивлённый и радостный… Нет, не радостный… Берчак лежал и вспоминал: какой же он был, тот взгляд, что было в нём особенное, главное, что теперь так хочется вспомнить? Ему казалось, припомни он это, тут же вспомнит и что-то очень важное. «Я, кажется, сделал тогда что-то хорошее, вроде кому-то что-то отдал… Ну да, точно, отдал что-то…»

И всё вдруг вспомнилось…

Он эвакуировался с матерью и младшей сестрой. Ехали в товарном эшелоне. Куда все, туда и они. Лишь бы подальше от бомбежек, от взрывов. А бомбежка их догнала. Он помнит, как дрогнул их состав, как один за другим ухнули рядом взрывы, как жарким пламенем запылал их вагон… Из вагона, сбивая друг друга, прыгали на землю люди. Кто-то поднимался, бежал прочь от вагонов, кто-то падал и больше не вставал… Последние слова матери он помнит и теперь: «Коля, беги к лесу, не теряй Аленку!» Аленку, трехлетнюю его сестру, подхватила на руки их соседка по вагонным нарам, женщина одинокая и добрая, которая будто затем и двинулась в эту трудную дорогу, что-бы не себя, а других спасать.

Потом мать упала. Он хотел вернуться к ней, поднять её с земли, помочь, но кто-то толкал его от вагона, подгонял к лесу, и он бежал вместе с другими и падал, когда над головой с жутким, прижимающим к земле воем снова и снова проносились фашистские самолеты.

Трое суток он бродил по незнакомому лесу, искал женщину, которая унесла Аленку, кричал, звал сестру… И заблудился.

Потом был детский дом. Сотни таких же, как он, мальчишек и девчонок со вчерашним, ещё не пережитым ужасом в глазах. Были и совсем маленькие, такие, как Алёнка. Но её среди них не было.

Коля был постарше да и покрепче других мальчишек в детском доме. И это многое решило! Он верховодил. Не ущемлял, не подавлял их в правах, но и своими правами верховода дорожил: ему нравилось быть на виду.

В голодные военные годы, когда с питанием в детском доме было не густо, их, старших мальчишек, воспитатели то и дело отпускали летом в лес: за щавелем, за ягодами, за грибами… Брали и всякую другую съедобность — то корешок откопают кислый, то травку мятную пожуют. Но это для себя. А ягоды грибы — для всех. Тягчайшим, несмываемым преступлением считалось, если кто-то из сборщиков, смалодушничав, пронесет мимо корзинки и положит в рот хоть одну ягодку — свои же и не простят.

Николая однажды чёрт попутал: очень соблазнительно краснела на солнышке земляничная поляна и каждая земляничина размером с клубнику, что росла до войны в их огороде перед домом, так и просилась в рот. Оглядевшись по сторонам — не заметят ли? — он присел за кустом и одну за дру гой стал срывать ягоды и отправлять в рот…

А потом, припав к лесному ручью, пил воду и по лоскал рот — думал, что так скроет следы преступления.

От других как будто скрыл, а от себя куда же денешься? И хоть из леса возвращался с корзинкой полной ягод, чувствовал он себя не в своей тарелке. Ему казалось, что мальчишки, все до одного, подозрительно посматривают на него. «Неужели подглядели? — в страхе думал он. — Вот придут в детдом и всем расскажут».

И он снова украдкой вытирал ладонью свои губы и сам себе придумывал суровую казнь.

От своей доли пирога с земляничным вареньем он отказался — отдал девчонке из младшей группы, которая чем-то напоминала ему сестренку. Сладкие минуты пережил тогда Коля Берчак — пожалуй слаще пирога с земляничным вареньем. Из-за стола глядела на него маленькая девчонка, огромные глазищи её будто спрашивали: «Неужели и правда мне не обманешь, не отнимешь?»

И кто-то ещё, — наверное, воспитатели, а может, повариха, а может, все, кто был в это время в столовой, — кажется, глядели на него и говорили ему какие-то хорошие слова.

Потом он успокоился, перестал казнить себя, а скоро пришел к неожиданному открытию: всякую вину, наверное, можно искупить каким-то хорошим, добрым поступком.

Но нет-нет и вспоминалась ему та девчонка, то, как смотрела она на него, и веря ему и не веря. И ему было совестно, неуютно от этого взгляда.

…И вот опять это ощущение вины не вины — какой-то неловкости, неуверенности, ощущение, что кто-то видит тебя насквозь. Каким-то странным образом два разделенных столькими годами события вдруг сошлись воедино, в одном дне, в одном взгляде, который все эти годы будто следил за ним и спрашивал: «А не обманешь?» А он вдруг обманул… Да, обманул. Как тогда, в лесу: в него верили, а он… Впрочем, нет. То, что было тогда в лесу, — это цветочки, а ягодки, вот они, теперь… И никаким пирогом с вареньем тут не откупишься. Оставаться в вагончике и думать так, лежа в постели, Берчак больше не мог. Он поднялся, закурил.

«А может, правда уехать? Смотаться на другую стройку, и дело с концом. Да и что, собственно, случилось? Кто может помешать мне жить, как я хочу, как привык?.. Захочу — уеду, захочу—останусь. Мое дело».

Он ещё о чем-то спорил сам с собой, но уже знал, что никуда не уедет. Не сможет уехать. Далеко ли уедешь от себя?

В тот вечер Берчак снова заглянул в «барабан» и там с позволения знакомой буфетчицы расколотил на мелкие досочки четыре тарных ящика из-под «плодово-ягодной», а потом, собрав дрова в охапку, прямиком направился к дальнему, двенадцатому, вагончику. Шёл и бормотал в задумчивости: «Вот так-то! Такие, слышь, пироги!»

12

Паршин тоже заметил перемены в поведении Берчака, но истолковал причину по-своему. В то утро после случайной, хотя и задуманной наперед встречи с Варей, он с необычным для такой дождливой погоды приподнятым настроением, уверовав в то, что и дальше, на весь день, каким бы он ни был, у него хватит сил удержать в себе это невесть откуда пришедшее ощущение тихой, утренней радости, решил зайти к Берчаку. Зная его заносчивый характер, Паршин приготовился к тому, что тот, как и вчера, не упустит, наверное, случая поломаться перед ним, но почему-то верил, что сумеет договориться. Конечно, Паршин вчера был неправ, вел себя как капризный купчишка со своим привередливым приказчиком: не угодно, мол, у меня служить, поищи где получше… Принципы, видите ли, у него — никого не неволить, за штаны не держать. А что стройке от этих принципов? Люди-то уходят! Так можно и пробросаться…

Да и Берчак наломал дров, и его Паршин не намерен по головке гладить, а вот поучить уму-разуму не мешало б. Впрочем, и без него нашлись, проучили… Эта Варя-Варюша так дала ему по мозгам, почище всякой беседы, покрепче лекции…

Поднимаясь в вагончик к Берчаку, Паршин снова, в который раз не без удовольствия вспомнил вчерашнее: тот хохот, который стоял в конторе, и смущенную физиономию крановщика. Подумал, что такую обиду Берчак и ему, наверное, не простит, но улыбки своей сдержать не смог. Так, улыбаясь, и появился на пороге.

— А, вот и начальство! — бодро приветствовал его крановщик.

В трусах и в майке Николай сидел на постели, в руке у него жужжала механическая бритва, а на столе, на самом краешке, примостился кусочек зеркала. Берчак в него не глядел, брился вслепую. Поприветствовав Паршина, он остановил бритву, сказал в своей обычной шутовской манере: «Для проводов высокого гостя был выстроен почетный караул, а в воздух, слышь, чепчики бросали».

Напарник Николая, Юрка, смешливый, тощий парень, только что проснулся, но тут же, навострив уши на любопытно начавшийся разговор, фыркнул в постели. Николай, играя крутыми бицепсами, подкрутил завод бритвы, поглядел снизу ьверх на Паршина.

— Не будет тебе караула, Берчак. — Паршин попрежнему улыбался, как будто оценил шутку Николая насчет чепчиков и тоже был не прочь пошутить. — И этих самых чепчиков бросать никто не будет. — Он полез в карман за сигаретами, вынул из пачки одну, для себя, а пачку бросил на кровать Юрке, который шарил рукой у себя под подушкой, похоже, искал свои. — А будет тебе, — Паршин закурил сигарету и, глубоко затянувшись, пустил в потолок дым, — будет тебе, Коля, наше общее презрение…

Тут он запнулся, потому что совсем не так собирался повести разговор, и с первых слов, с этой лёгкой улыбки ему казалось, что он взял верный, доверительный тон и, выдерживая его, хотел сказать совсем другое — не о презрении, а об уважении…

Мол, будет ему общее уважение, если в трудные для стройки дни он не оставит её, а вместе со всеми… Но что-то выбило его из этой гладкой колеи и понесло по кочкам, и теперь одно бы суметь: как бы вовсе не испортить дело. Нет, неважнецкий он, видать, руководитель, если поговорить с человеком по душам не умеет. Но отступать было некуда, и Паршин после короткой заминки пошел рубить сплеча.

— Да, да, чего ты на меня смотришь, и тебя и нас всех презирать будут за то, что мы такие вот…

— Это какие ж такие? — будто за всех обиделся Берчак.

— А вот такие! — Паршин вошел в голос. — Такие, что не с каждым из нас, коль надо, в разведку можно идти.

— А-а-а, — ухмыльнулся Берчак, — знаю, сейчас спросишь: «А если б ты вез патроны?» А я тебе, начальник, так скажу: будет надо — повезу… Понял? И в разведку куда хочешь пойду, если надо будет, и ты меня, начальник, не позорь… А сейчас совсем другое дело — мирные дни, будни трудовые…

Напарник довольно захихикал в постели.

— Ну, брат, — Паршин посуровел лицом, волнуясь, пригасил пальцами сигарету. — Не хотел, но скажу, хоть все вы и шибко грамотные, да очень уж нервные стали. В сорок втором, когда вот по сих пор, — он прочертил ладонью под подбородком, — в ледяной воде стоял и ставил крепи, чтоб танки наши прошли, я знаешь о чём думал?

— О чём? — Это Юрка спросил. Николай промолчал.

— О том, какой мост можно построить после войны на этом месте и какие красивые люди будут по этому мосту ходить и ездить. И вы два дурака тоже…

— Ну, ты даешь, начальник! — не удержался Николай. — Где же логика? Мы у тебя красивые, мы же, слышь, и дураки?

— Это я тогда думал, что вы будете красивыми и хорошими. — Паршин усмехнулся примирительно. — Тогда все вы хорошими казались, как и вся мирная жизнь, а теперь вижу, что дураки.

— Это точно, — согласился Юрка, — дураки и есть. Я и то Николаю говорю, какие мы дураки, что сразу на мостопоезд не устроились, строили б мосты, там лучше платят.

— Заткнись ты, сапёр, — вдруг резко прервал напарника Берчак. Он сидел перед Паршиным, огромный, сильный, с опущенной головой, разглядывал свою бритву «Спутник». Заговорил глухо, будто сдавленным голосом. — Ты, начальник, мне в морду войной не тычь, ему можешь, он послевоенный, зелёный ещё, а мне нечего… Мне война самому так, слышь, ткнула… С тех пор ни отца, ни матери. И кончен разговор. А проводы и так отменяются, аэродром взлёта не дает. И вообще, слышь, мы везде, где трудно, мы не подведём. Бреюсь и выхожу на кран.

А поздравления — в счёт аванса.

— Петр Владимирович, — Юрка, обиженный окриком Берчака, скривился в мстительной улыбке, — а знаете, из-за чего Никола застопорил на стройке? — Он опасливо покосился на Берчака. — Из-за девки, ну, этой, новенькой, которая ему глаза чуть не выцарапала. Все думают, что из-за Раисы, а он, ха-хаха!.. Он у нас такой.

Резиновый сапог глухо ударился о стенку вагончика над Юркиной головой. Берчак горой надвинулся на напарника.

— Ну, мужики! — остановил его Паршин. — Мордобоя мне не хватало.

Берчак остановился, брезгливо взглянул на Юрку, сказал:

— У нас в детском доме таким, слышь, тёмную устраивали. Иди, начальник, спокойно, мордобой тоже отменяется. До другого случая…

Из вагончика Паршин вышел озадаченный, так и не поняв, что же в конце концов удержало Берчака на стройке: его ли, Паршина, беседа или то, другое, о чём брякнул напоследок дурашливый напарник Николая?

Впрочем, как ни кинь, а дело сделано, и это главное. Пусть немного занесло Паршина в разговоре, пусть погорячился он, но так-то, пожалуй, вернее, когда от души.

13

По вечерам Берчак заглядывал в вагончик к девчатам, но долго не засиживался, не находил разговора. Однажды, на второй или третий день, принес бутылку, предложил выпить за свой несостоявшийся отъезд, а заодно и «новенькую обмыть». Но Раиса так глянула на него, что он тут же, запрятав в карман бутылку, удалился и долго не показывался с тех пор.

Сама Раиса ходила странно тихая, задумчивая, с соседкой своей была ровна. Но что-то тяготило её.

Похоже, она сожалела, что в то утро, изменив себе, была так откровенна с Варей, открылась перед ней, душу свою изливать стала. Такого до сих пор не было, а тут вдруг потянуло. Могла бы и больше наговорить, да удержалась, спрятала за привычной грубостью душу свою. И девчонку пожалела: молодая ещё. Пусть лучше книжки читает, в кино ходит. Там все, как надо, там если и неправда, но похоже, как в жизни. В жизни другой раз не сообразишь, как и что, — в кино там все ясно. Где хорошо, а где плохо: учитесь, как жить, граждане.

Однажды она попробовала, как это в жизни… Больше не хочет. Молодая была, глупая, в техникуме училась. На вечера ходила, танцы любила страсть.

Ну, и кино, конечно. Особенно про любовь. И всё загадывала себе, как у самой все это будет. Все, наверное, это загадывают, и все хотят, чтобы у них было не просто, а как-нибудь по-особенному, красиво.

Так и было. Он появился на вечере, высокий, красивый, неизвестно кто, неизвестно откуда. Как уж там получилось, Раиса и сама не поняла. Словно по тайному сговору, отдавая Раисе первенство за её красоту, девчонки одна за другой подбегали к ней и, возбужденные, шептали заговорщицки: «Ой, Райка, гляди-ка! Ну, Райка, держись! Пропала наша Раиска!»

Они сразу нашли друг друга в этой шумной толпе. Он пригласил её танцевать, но во время первого танца не успел сказать ни слова — так быстро кончилась музыка. В ожидании следующего танца они стояли рядом у окна, и он так и не выпустил её руки из своей, и Раисе вовсе не было неловко от этого перед подругами, которые отовсюду обстреливали их взглядами.

Они ещё танцевали, а потом он сказал, что спешит на поезд, что очень сожалеет, но нужно уезжать. Он инженер, москвич, недавно окончил институт, и в этот город у него была командировка, теперь она кончилась. Приятель затащил его на час в техникум и вот…

Рае захотелось его проводить, она сказала ему об этом. Он обрадовался.

Потом они стояли на вокзале возле вагона, и, так же, как там, на вечере после танца, он держал в своей руке её руку, и ей не хотелось, чтобы он её отпускал.

Он писал ей письма. Дай бог каждой, даже самой любимой невесте получать от жениха такие письма, какие он писал ей тогда. А скоро они поженились.

Бросив техникум, оставив одинокую мать, она поспешила перебраться к нему в Москву. Жили в трехкомнатной квартире; родители Олега, люди обеспеченные и добрые, отдали им лучшую комнату с видом на университет. Она решила, что осенью опять поступит в техникум, будет дальше учиться.

Потом было лето, их первое лето, которое они собирались провести на море. Родители уехали в санаторий, они хозяйничали вдвоем. И вдруг — письмо от Раисиной матери: «Приезжай, нездоровится». Поехала, пообещала вернуться через три дня. А вернулась даже раньше: с матерью ничего особенного, просто соскучилась и напугала дочку. Ключ у Раисы был свой. Она открыла дверь, вошла в комнату. Цветы из своего сада привезла. Сирень. Вошла, а он не один, с женщиной…

Она положила цветы на стол и пошла прочь. Вышла в коридор, словно проплыла в вязком тумане, остановилась, вспомнила про сирень, подумала, не вернуться ли, не забрать ли её. Почему-то не хотелось оставлять её там, рядом с ними. Но не вернулась.

Он искал её, приезжал туда, в её город, приставал с расспросами к матери, был уверен, что она знает, где Раиса. А мать и сама не знала. Лишь через год, опомнившись, Раиса сказала себе: «Дура я, дура! А мать-то здесь при чем?» Написала ей письмо, все рассказала, просила не сообщать адреса Олегу, потому что с ним все кончено.

С тех пор вот и ездит на поездах, мотается по стройкам. Другие ездят, что-то ищут, получше устроиться хотят, а зачем ей это «получше»… Ей этого «получше» вот так хватило, дальше ехать некуда. Всё, всё кругом обман. И любовь — обман и счастливая семейная жизнь тоже. И мужики — все до одного паразиты… Повидала она за эти годы ихнего брата, узнала, чего они стоят. Помани пальцем, и пойдет.

Один сразу, другой с оглядкой, как бы не увидели, но и этот пойдет, она знает. Правда, сама-то она никого не манит, этого не хватало. Так идут. Зато как зло расправлялась она с ними! Другой весь наизнанку вывернется, прикажи, колесом начнет ходить, и все ради одного… А она знает себя: наглядится на мерзкую рожу и — от ворот поворот. Иди, мол, голубь, поостынь, больно ты горячий. И пойдет, голубчик, поджав хвост, а ей того и надо. С мстительной, злой радостью думает она в эти минуты о человеке, которого любила когда-то, а теперь так ненавидит.

Об одном до сих пор жалеет, что сирень, тот букет, из дома привезённый, она там, на столе оставила. И не может спокойно смотреть на сирень.

Горько.

Берчак был не из тех, на ком ей хотелось бы выместить злость свою и досаду. Он был не как другие, кого узнала Раиса за эти годы. В первый день их знакомства, с полгода назад, он заявился под вечер к ней в вагончик и сказал: «У нас, слышь, в детдоме такое правило было — заревел, скажи, чего ревёшь. Успокоят. Так и осталось. С горя, с радости или, слышь, так, с тоски, на поезд и едем один к другому, к кому поближе. Без писем, слышь, без всяких там телеграмм. Как к родственнику. Потоскуем, порадуемся, и лады. Можно жить дальше. Так что, слышь, я к тебе тоже без телеграммы…»

«Без телеграммы-то ладно, — ответила Раиса, — но ты бы хоть постучал, а то ввалился… детдомовский. А с чего ко мне-то, я ж не из детдома, и вообще с какой такой радости?»

«А до наших отсюда далеко, а ты, слышь, близко. Вот я и пришёл».

Она хотела тут же выставить его, но решила, что это никогда не поздно. Да и парень какой-то чудной. Она смеялась, слушая его болтовню, и чувствовала себя с ним легко и непринужденно. Подумала, что если он хитёр, то и она не так уж проста.

Так они сидели в тот вечер, она на постели, он напротив, у стола, на табуретке, курили, беседовали.

Он про детдом свой рассказывал, про то, как долго искал свою сестру, но так и не нашел, может, и теперь где-нибудь живёт она и не знает, что есть у неё родной брат. Тогда он, смеясь, сказал ей: «Слышь, а может, ты и есть моя сестра, бывают же такие случаи. Было б здорово!»

Она рассмеялась, сказала, что такого быть не может, потому что у неё не было брата, а есть мать и отец был, недавно умер. Он согласился, натурально пожалел, а потом вдруг обрадовался, как ребенок: «И лучше, слышь, что ты не моя сестра, сестра совсем другое дело… Ты мне нравишься совсем не как сестра, слышь, а по-другому».

Раиса ничего не ответила ему, а про себя опять подумала: «То ли прикидывается дурачком, то ли и в самом деле большой ребенок».

Потом он стал часто к ней приходить, почти каждый вечер, а однажды ночевать остался, и она не выгнала его.

Раз он заикнулся: хочу, мол, перебраться к тебе совсем, отчего бы и нет. Она наотрез отказалась. Той любви, какая была когда-то у неё теперь не было и вряд ли будет, а просто так жить с человеком, пусть даже и с неплохим, нет, этого она не хотела. Не хотела и не могла.

Другие ухажеры, те, что прежде к ней 'приставали, угомонились, и уже за это она была благодарна Николаю — за спокойствие своё, за то, что могла пожить без горьких воспоминаний о себе самой, о жизни своей незадачливой.

Но иногда все же срывалась: ругаться начнет, и тут к Райке не подступись.

Именно в такое время Берчак и пришел к ней сказать, что уезжает, что может и её с собой взять, если она захочет… Комендант Бобров, явившись за ним следом устраивать на жительство новенькую, угодил под конец их разговора и отчасти помог Берчаку — на себя удар принял.

Но не это тяготило теперь Раису, ни перед кем из них, ни перед Бобровым, ни перед Берчаком, она не чувствовала никаких неловкостей. Велика честь!

Но вот девчонка эта, чудачка! Откуда свалилась она на её голову? Что принесло её сюда? Не от беды ли какой прибежала? Нет, вряд ли, молодая ещё, моложе, чем она сама была тогда, когда с ней приключилось это… До настоящей беды, от которой очертя голову бежать хочется куда глаза глядят, от которой весь белый свет не мил, до такой беды у неё, видать, не дошло. Рановато. Да и добренькая она, душа нараспашку — верный признак, что не ошпарилась ещё. Так, по молодости сорвалась, романтики захотела. Ох, и хлебнет она этой романтиОна думала так и тут же ругала себя: «Ну, и я тоже хороша, напустилась на девку, до слез запугала, гадостей всяких наплела, за Николая зачем-то грозилась… Господи, нашла соперницу! А она вон как утром разбежалась. Догоню, доставлю тебе его в лучшем виде, бери, мол, мне не надо… Ей-богу, как в кино! А я её — страстями разными. Сама позабыла, как добренькой быть, и её на свой аршин».

Однако отказаться от себя, от того привычного, к чему приучило её растревоженное, горько обиженное и обозлённое сердце, отказаться так сразу она не могла и потому говорила себе: «А может, так и надо? Может, лучше, если всегда вот так жить, ощетинившись, не нараспашку. Не торопиться, как я когда-то. Жизнь — это жизнь, а кино — это кино. Там плёнка, она всё выдержит, а на своей шкуре попробуй…»

Но что-то, Раиса и сама это заметила, словно бы стало оттаивать в ней. Началось это дождливой ночью, с той минуты, когда она, вдруг сорвавшись с постели, вырываясь из полусна, не сознавая, к кому и зачем несет её, метнулась на близкий плач, устремилась к нему, как к собственному горю, как будто со стороны услышала плач своего сердца и понеслась к нему на помощь. Она вернулась в себя, когда рука её уловила в темноте худенькое, вздрагивающее плечо, и сразу вспомнила всё. И больше машинально, чем сознательно, желая успокоить девчонку, она гладила её волосы, трясла за плечо. Но уже в следующую минуту, когда на ум пришли какие-то утешительные слова и она стала говорить их, Раиса почувствовала странное: ей были желанны эти чужие слезы, ей хотелось, чтобы кто-то, горько обиженный, нуждался в её помощи, чтобы кому-то были нужны её слова, и она могла говорить и говорить их, и гладить рукой по голове, и усмирять чужую боль, чужую обиду.

Когда-то, несколько лет назад, как ей самой хотелось, чтобы кто-то добрый и сильный пришел и утешил её и поделился с ней тем, что так скоро, в один день, ушло от неё — и верой своей и надеждой! И добротой. И вот теперь таким человеком — не для себя, а для другого — становилась она сама.

Нет, будто бы ничего не изменилось с той ночи. И сама себе Раиса казалась прежней, и другие, кто знал её, не видели особых в ней перемен. Но то, что слабым угольком затеплилось в ней в ту ночь, ещё невидимо для других и еле ощутимо для неё самой, все распалялось и распалялось, отогревая и душу и сердце. И первой, кому досталось это тепло, была Варя. Знай она Раису другой, она бы почувствовала эту перемену, но в том-то и дело, что, сама не ведая того, Варя сумела вызвать это тепло и приняла его как должное. Ведь на добро люди всегда отвечают тем же. Так мать её учила. Так все должны жить. И неважно, кто первый это добро сделал — ты ей или она тебе. Сегодня ты ей, а завтра она…

Но скоро и другие приметили: что-то случилось с Раисой. Прежде злоязыкая, она приутихла. Сроду, кажется, песни не пела, а тут вдруг первая заводить стала. Была общая радость в бригаде — траншею довели, домой на дрезине возвращались, настроение у всех соответственное, песни только и не хватало. Раиса и начала. И песню-то какую, самую подходящую — «Забота у нас такая, забота наша простая»… Да так запела! Девчонки переглянулись и грянули все в один голос.

Вот только с Николаем у неё происходит что-то непонятное. Не разберёшь, чья тут вина, по чьей причине дело расстроилось. Впрочем, было ли чему расстраиваться? Она и раньше думала об этом, а теперь начинала понимать, что настоящее чувство и не связывало их. Он не хуже других, а может, и лучше многих… Встретились два одиноких — и вся любовь…

Правда, был момент, подумалось вдруг: а что, может, и не будет лучшего, бери, что есть. Даже пожалела на минуту, что отказалась и не поехала, когда он собирался и звал её. А теперь нет, не жалеет. Да и он, видать, тоже. Жила одна в вагончике, удобно было — ходил, когда вздумается, а теперь…

Но теперь она не чувствовала себя одинокой и не так тоскливо было ей по вечерам: Варька скучать не давала. Тащила в кино и даже на танцы один раз заманила в поселок. Всем вагончиком пошли — и Вера, и Надя, и Варя. Ну, и её затащили. Танцевать не танцевали, так поглазели со стороны. Своих почти не было, все поселковые.

…Как-то вечером Раиса пропала. Варя уж волноваться начала. И вдруг явилась. Варя ждала её, чай пить собиралась. Сразу поняла: что-то случилось у Раисы.

— Ну, вот что, — отрезала Раиса с порога, — пошутковали мы с тобой, посекретничали — хватит. Не жить нам, Варюха, под одной крышей. Ты как хочешь, а не жить. Или ты отсюда, или я… Лучше ты…

Варя глядела на Раису растерянно и не узнавала её: та, прежняя, злая и решительная, готовая обидеть кого угодно, говорить злые слова, опять стояла перед ней. Тот же холод в глазах.

— Я уйду, — тихо сказала Варя. Она и так не раз задумывалась об этом, считала, что так будет лучше Раисе и Берчаку — поженятся, будут жить вместе. Но почему эта злость, эта холодность? Почему так сердится Раиса? Варя тут же полезла за чемоданом, готовая собрать свои вещи и идти к Боброву, просить, чтобы он переселил её в другой вагончик. — Я уйду, ты, пожалуйста, не беспокойся. И не сердись.

— Да погоди ты, куда на ночь-то. — Раиса как будто опомнилась, взяла себя в руки. — Я вообще говорю, нельзя нам жить с тобой под одной крышей. Для тебя же, чудачка…

Варя продолжала укладывать вещи в чемодан. Ей не хотелось уходить, но она твердо решила — уйдет. И не завтра, а сейчас, сию минуту. Но что-то насторожило её в последних словах Раисы, чего-то она не понимала.

Раиса заметила Варино замешательство. Скомандовала:

— Садись. Сядь и слушай. — Сама села на свою постель, для Вари выдвинула из-под стола табуретку. — Вот так. Сегодня тебя не было, пришел ко мне этот, детдомовский, знаешь, о ком говорю… Поговорить, видишь ли, ему надо. Поговорили. — Она похлопала себя по бокам — нет ли сигарет в карманах, но сигарет не оказалось, и Раиса досадливо махнула рукой, скорее сожалея не о том, что нечего закурить, а о том, что разговор этот затеяла. — В общем, не может он, видишь ли, со мной, как прежде, что он не такой, что ему надо о чём-то подумать. В общем, городил что-то, паразит, оправдывался… Господи, ребенок малый! Раньше, видишь ли, мог, а теперь… Подумать захотел. А чего тут думать? Будто я не вижу, как он на тебя глядит.

Крутит, вертит, а сказать не может. В общем, из-за тебя он затеял эту канитель. А признаться боится. Как же, сумей поди: к другой через тот же порог…

Варя, потерянно опустив голову, сидела перед ней и ушам не верила. Не хотела верить. Что-то не так было в словах Раисы, что-то Раиса, может быть, и сама не понимала. Говорила, как подумалось, сгоряча.

— Ну, слушай дальше. — Раиса успокаивалась и говорила с Варей, как старшая сестра. — Слушай и не обижайся, я тебе зла не хочу. Нет у меня зла ни на тебя, ни на него, паразита. Я его не держу. И никого никогда не держала. Сам пришел, сам и ушел. Но он же был у меня, понимаешь, был! Вот здесь, в этом вагончике, на этот самом месте… И как же ты будешь здесь? Теперь-то уразумела?

Теперь Варя поняла…

Она поднялась с табуретки, взяла с постели свой чемодан, захлопнула его и швырнула на пол, туда, где он прежде лежал.

— Никуда я от тебя не пойду. И никто мне больше не нужен. Понимаешь, никто!

Всё это она говорила спокойно, удивляясь, откуда выдержка такая взялась, а самой хотелось броситься на постель или бежать, бежать куда-нибудь, заливаясь слезами, — так стыдно ей стало, так горько оттого, что, сама того не ведая и не желая, оказалась виновницей чьего-то разлада. Нет, что бы там ни было, она не оставит Раису, она останется с ней, и никто-никто ей не нужен. А если и нужен, то такой, которого ещё нет, может быть, на целом свете.

— Гляди, — предупредила Раиса, — как знаешь.

Гнать я тебя не могу и не хочу. Но не зарекайся. — И вдруг лихо махнула рукой. — А, чёрт бы их всех побрал, давай лучше чай пить. Завари покрепче, нашего. Со слоном.

14

Варе часто вспоминался тот сон: как они сено убирали на луговине, она и Раиса, и как Коля Берчак у них это сено принимал. Тогда, по сеежей памяти, сон чем-то тревожил её, что-то было в нем против её воли и разума и не так, как должно быть.

Но и обманывать себя она не умела: какая-то тайная радость осталась у неё после того сна. Осталась и, увы, живёт.

Николай, каким она увидела его во сне, был совсем не таким, как в жизни. Тот, из сна, как будто давно знаком ей, словно где-то, может, даже в Никольском, она встречала его прежде и украдкой от подруг выделяла среди других Никольских и кузьминских парней. Он казался ей добрым и желанным, и радостно помнилось, как он поглядывал на неё с копны, веселый, с озорным чубом, и ей очень хотелось, чтобы он на неё одну так смотрел.

Настоящий Николай был другим. Она не то что пугалась его, огромного и шумного; он словно не вмещался в круг тех людей — Раисы, тети Лены с Сашкой, двух соседок-неразлучниц, Веры и Надежды, и даже Боброва, — которые пусть не сразу, но вошли, однако, в её жизнь, и каждый по-своему определился в ней. Для Николая же, настоящего, места не находилось — он жил как бы не в ладу с тем, другим, нереальным.

Однажды открыв в себе способность различать в одном человеке двух разных, в чем-то похожих, но в чем-то и непохожих людей, Варя невольно, сама того не подозревая, пыталась силой воображения свести их воедино. Иной раз начинало казаться, что желаемое сближение вот оно, рядом и нужно совсем немного, какое-то малое усилие, чтобы тот, которого она увидела во сне, обратился в другого, зримого, настоящего, с которым она встречается на стройке почти каждый день.

Она желала этого превращения. Оно ей было нужно, а для чего — и сама не знала.

15

Здравствуй, мамка-мамулька!

Письмо твоё получила, за что и благодарю.

Я ведь знала, что ты у меня такая золотая, каких на свете ни у кого нет, и всё поймешь. Письмо мне вручили в обед, но почитать его собралась, как следует, только после смены, хоть так не терпелось.

Дел у нас, мамка, просто не видно конца. Погода установилась хорошая, и начальство торопит, потому что много времени упущено из-за проклятых дождей. Вот мы и гоним. На днях, как раз когда твое письмо получила, мы довели свою траншею аж до другой станции. Встретились с девчонками, которые оттуда на нас траншею эту вели, и что тут только было! И обнимались и целовались, как шальные. Утром только виделись, а всё равно. Начальник поезда, Петр Владимирович, он к нам на дрезине в самый аккурат приехал, как увидел такую картину, разулыбался, говорит, что мы как два фронта соединились.

И ещё одна встреча была: с другого участка дядя Костя приехал, муж тёти Лены, узнал, что мы добрались сюда. Не дождался выходного, стосковался, говорит. А они, мамк, и правда как влюблённые.

Пока мы обнимались да дурачились, они вдвоём отошли в сторонку, за дрезину, присели на его стеганку и тихонько о чем-то беседовали. Как будто не неделю, а месяц или два не виделись. Наши все старались не смотреть в их сторону, смущать не хотели. Стояли возле дрезины, ждали. А они, как нас и нет, всё говорят и говорят… Потом спохватились, и бегом к нам. Вера с Надеждой фыркнули, а Раиса так сердито поглядела на них и сказала: «Да, похоже, у них и в самом деле неземная любовь. Вот ведь везёт людям!» А тетя Лена, как девчонка, — разрумянилась, глаза блестят…

Потом на дрезине домой ехали и песни пели. А письмо твое мне в столовой Раиса вручила, она на почту успела сбегать, а я пошла в столовую место занимать. И всё терпела, всё уговаривала себя: вот пообедаю, приду домой, разденусь, скину сапоги, умоюсь, вытяну ноги на постели и стану читать и про дом наш вспоминать, про село, про тебя, как ты там без меня скучаешь.

И не удержалась, раскрыла в столовой конверт, сижу читаю, а село наше ну прямо перед глазами стоит. Раиса глядела, глядела на меня да и говорит: «Почитай, а то я давно ни от кого писем не получала».

Пришли в вагончик, улеглись, ну я и почитала. А что, какие у нас с тобой от людей могут быть секреты! Ну, поругала ты меня, так ты ж мать, а я дочь твоя. Но только очень я тебя прошу, не изводись ты за меня, ты же видишь, что не одна я тут живу, а среди людей, и ты сама мне всегда говорила, чтоб не чуждалась людей, что одной всегда хуже.

В общем, прочитала я Раисе письмо, а она вдруг задумалась, глядит на меня со своей постели, а потом и говорит, что полжизни бы своей отдала, чтоб заслужить от родной матери вот такое письмо. Это она так от чувства, потому что ни сама никому, ни ей никто не пишет. Зато сегодня я только писать тебе села, а она и просит, чтоб я дала ей бумаги листочек. Дай, говорит, я тоже своей старушке напишу, как она там живёт-может. Вот вдвоём сидим и пишем. Как в школе на уроке. То я призадумаюсь, в окно погляжу, то она.

Мам, а за посылку тебе низкий поклон от тёти Лены и от Сашки. Она всё отказывалась от мёда, а за сапоги хотела мне деньги заплатить, сколько, спрашивала, они стоят. Еле уговорила. Сапожки пришлись Сашке впору, он, их носит и снимать не желает, хоть и сухо нынче на дворе, так и бродит в них. И от меня не отходит. Узнал, что я птиц в лесу отличать умею, всё в лес со мной просится.

Лес тут у нас рядом, похож на наш, который за Акулиной гладинкой, с березнячком, а когда соберёшься-то, столько дел…

А с Бобровым, мам, я, выходит, не ошиблась. Теперь я и сама все знаю. А вышло знаешь как? Как-то в воскресенье зашла я к нему, дай, думаю, ему постираю, всё же свой человек, да и один. Ну, пришла, говорю, мол, так и так; он сперва набычился, говорит, этого ещё не хватало, сроду, говорит, сам себя обшивал да обстирывал. А сам, вижу, ногой какую-то одежку, рубашку, что ли, свою, торк да торк под кровать. Ну, я ему и приказываю, скидавайте, мол, что можно, и нечего, а сама пошла за ведром да за водой. Являюсь, а он уже ворох белья на табуретку уложил, сам стоит в пиджачишке на голом теле, смешной такой.

Пока стирала, он у окошка сидел, покуривал и всё поглядывал на меня, а я вижу, что-то спросить или сказать хочет. А потом вдруг и говорит: а я ведь, дочка, с твоим батькой Берлин брал, по самому рейхстагу ихнему из пушки шарахал, и нас, говорит, обоих вместе с твоим папкой там под самый конец приложило, все, говорит, по домам, для всех победа, а нас обоих в лазарет. Так и двигались поближе к дому, подсобляя друг дружке, и домой вровень пришли, в днях разница.

Всё сокрушался, качал головой, когда про нашего папку вспоминал, говорил, что не папке, а ему, шатуну беспутному, надо бы вперёд помереть, так бы, мол, справедливее, а то раны в одном бою получили и лечили вроде одинаково, а папкина смерть обскакала. И всё равно, говорит, он папке нашему завидует, потому что не маяла его послевоенная судьба так, как его, папка наш жил и дело своё знал хорошо, зато и помер на родимой земле, где отцы наши и деды похоронены, а он вот и не чает, где помирать придется и какие люди будут справлять его, когда время настанет. Совсем он загрустил со своим воспоминанием, ну, я взялась его успокаивать, рано, мол, ему про это, а он машет рукой: мол, чего там, ему про себя лучше знать.

Тут я не удержалась, спросила, а почему же он из дому-то тогда уехал, почему не вернется, если так мается на стороне, работы, что ли, у нас там нет, вон сколько её теперь всякой. А он разводит руками, говорит, что и сам в толк не возьмет, как это получилось. Время-то, говорит, тогда какое было, жуть одна, в деревне не жизнь, а слёзы. Вспомнил опять, как домой после госпиталя явился. Папка-то наш, говорит, ремень солдатский на пупке затянул да и вместо коровы в плуг впрягся, а его, Боброва, вроде как дурман какой одолел, выпивал долго на радостях, что живой пришел, а потом огляделся, воевать-то вроде не с кем, жить надо. А как жить?

В избе, говорит, пусто, на дворе не гуще, как у всех. А ему, говорит, покуражиться захотелось, как это, мол, так, за что мы воевали — это он мне так говорит, — уж не за то ли, чтобы мякину да лебеду по огородам жевать. Ну и подался в город. А в городе, говорит, не чище и тоже всё не задаром, тоже работать надо, да и разруха кругом, люди ходят, каждый со своим горем не разойдётся, всё от войны, говорит, остатнее расхлебывают. Туда, сюда пихнулся — везде несладко. А мысль завидущая все не дает покоя: есть же в конце концов хоть какое-то местечко на земле, где не впроголодь пожить можно, отдохнуть, опомниться от этой проклятущей войны. Устроился в стройбригаду, ездил с мужиками по деревням, подсоблял умелым пюдям избы да печки строить, сам кой к чему приучился. Подкопил малость, приехал домой, к тёте Полине, ну, а жить, говорит, на месте разучился, во вкус цыганский вошел, да и отбился от крестьянского дела, которым папка наш всю жизнь занимался, все, говорит, начальником себя мнил. А начальников — это он мне — кругом столько, хоть пруд пруди. Нашёл-таки место — комендантом. С тех пор и ходит им, подушки да одеяла раздает, да одежду.

Разве это мужское, говорит, дело. Рад бы бросить, да не на что теперь поменять. Жизнь, говорит, не одежда, одну износил, взял другую. Я ему опять про дом, а он мне: мол, нет у него дома. Нет — и всё, и никого у него в целом свете нет, кому он теперь такой нужен. Для ребят, Генки с Танькой, он никто, чужой мужик, а для Полины и того, небось, дальше. Сколько она из-за него слёз извела. Да и заявиться на теплое, готовое — сраму нахлебаться.

Ладно бы с чем прийти, а то ведь пусто. По деревне, говорит, небось и теперь чешут: Полины, мол, муж деньги где-то лопатой гребет, да не больно для своих раскошеливается, а где они такие, чтобы их лопатой…

Мам, а Генка, оказывается, нынче весной сюда к нему приезжал, домой звал. Не поехал. А у меня об одном спросил: как тётя Полина? Имеет в виду здоровье, наверное. Я сказала, что ничего, здорова. Работает, письма по деревням носит. Мам, встреть ты её, поговори, пусть ему напишет да позовёт, чего зря под старость-то лет в разлуке жить. Человек, может, сам себя за всё наказал, и хватит. Ей-богу, жалко. Увидишь тетку Полину, скажи, что живёт он один как перст. Скажи, что я присмотрю за ним.

Люди, конечно, нам нужны, но коменданта найдем, это не крановщик.

А народ, мам, очень нам нужен, хорошо бы молодёжь. Позвала бы сюда всех наших, Никольских, да кузьминских, да пореченских, но у вас и там дела хватает — боюсь сманивать. Да и я ведь здесь не навек. Напомни дяде Федору, пусть вопрос со строительством больницы пробивает, дело нелёгкое.

Мы вот тут новые вагончики пробиваем и палатку, то есть магазин, чтобы прямо на участке торговал, чтоб не таскаться в поселок каждый раз.

А с соседкой моей Раисой живем дружно. Вот она уже и управилась, написала и глядит на меня, наверное, гадает, о чем это я тебе всё пишу и пишу.

А я и впрямь расписалась, никак не остановлюсь. Буду кончать.

Завтра начинаем работать на станции, новую платформу будем строить, плиты бетонные уже привезли, надо выравнивать площадку. А Раиса тебе привет посылает, говорит, чтобы ты там не волновалась, и я тебе то же самое говорю.

Бобров наш всё же смешной. Вчера новую робу мне принес, почти новую, а сапоги как раз впору. Раиса говорит, что это со мной первой он так обошёлся — без бутылки. И хорошо.

Кланяйся, мамка, всем, всем, всем!

Целую тебя крепко-прекрепко.

Твоя Варюха».

16

Октябрь стоял ровный, не дождливый. Недолгое осеннее солнце торопливо пригревало землю, будто спешило отдать ей последнее своё тепло, сбереженное от ненастных летних дней.

На работу выходили в стеганках, но к полудню так распекало, что женщины одна за другой снимали теплые одёжки, работали налегке, по-летнему, часто прерывались, чтобы утереть пот с лица, а то и без всякой причины, просто так постоять немного, перевести дух да поглядеть на осеннюю красоту: на пёстрый лоскуток недальнего леса, на ясную даль да синее небо, по которому, свисая кисеей до земли, плывут и плывут серебристые нити-паутинки.

Однажды Варя остановилась вот так, взглянула в небо и увидела журавлей. Они летели над головой, летели молча, и потому, наверное, никто из девчат не успел их заметить. Какой-то миг Варя стояла как окаменелая, словно боясь спугнуть этих птиц, а вместе с ними и то странное, незнакомое ощущение неведомой, но близкой утраты, которое явилось вдруг к ней. Оно потревожило её своей необычностью, новизной, и, видно, как раз от этого ей захотелось удержать его в себе, удержать и понять, откуда пришли они — и эта тревога и неведомая светлая грусть? Неужели от них, от этих молчаливо пролетающих птиц? Но ведь и раньше много-много раз, и осенью и по весне, ей приходилось видеть журавлей. Сколько их пролетало над её родным селом! Но не было у неё чувства, что с кем-то или с чем-то расстается она, будто что-то близкое, кровное безвозвратно улетает от неё на легких птичьих крыльях. Была просто радость: летят журавли! И то, что она первая увидела их, тоже была радость. И она кричала на все село: «Смотрите, смотрите, журавли!» Люди останавливались и глядели в небо. Глядели по-разному, каждый думая о своем, но ей-то было всё равно, кто и как глядел на журавлей.

Ей было радостно. Гурьбой, мальчишки и девчонки, они бежали на край села, на высокий угор, размахивали руками, что-то кричали птицам вслед и долго стояли там, до боли в глазах сверлили остылое осеннее небо и обманчиво уверяли друг друга, что ещё видят журавлей.

Ей и теперь захотелось крикнуть; какой-то миг, короткий, тайный, она удерживала это желание в себе, пережила возникшее чувство одна, наедине с неясной своей утратой, которая тихой грустью коснулась её сердца, и лишь после этого она вскрикнула с прежним ребячьим удивлением:

— Смотрите, смотрите, журавли!

И все, кто был рядом, и тетя Лена, и Раиса, и Вера с Надеждой, и другие женщины, подняли головы, стали торопливо шарить глазами по небу.

— Да вон же они, вон! — Варя нетерпеливо показывала рукой в сторону улетающего косяка. Чёрная прерывистая лента то выгибалась дугой, то, снова выравниваясь, плыла над станцией, над лесом.

— Ой и правда. Вижу, — отозвалась Надежда. — Да как низко, не боятся.

— А чего им бояться? — сказала Вера. — Мы ж не с ружьями, а с лопатами. Соображают.

— К теплу потянулись, — промолвила тетя Лена. — Зиму почуяли. На зиму всех к теплу тянет, птиц к солнышку, человека к печке. Нам тоже вот новые вагончики обещали не то к Новому году, не то раньше.

Одна Раиса стояла молча. Красивая, с выбившейся из-под платка пышной прядью рыжих волос, стеганка нараспашку, она стояла, опершись на лопату. В глазах, задумчивых и непривычно печальных, вдруг привиделась Варе знакомая, но ещё не разгаданная собственная грусть. И вот эта грусть снова коснулась её, но на этот раз пришла не от неё самой, не изнутри, а как бы со стороны, от чужой печали, которую она безошибочно угадала в глазах подруги. Но теперь и все, словно объединившись уединенным молчанием, стояли в задумчивости и глядели на улетающих журавлей.

Потом, когда косяк скрылся из виду, когда уже не на что было глядеть, Раиса сказала:

— Ну вот, и ещё одних проводила… Будто сама себя. Так, видно, и пролетят оставшиеся годочки один за другим. — Она снова взглянула в опустевшее небо, туда, где растаяли журавли. — Вон их уже и след простыл. Так-то…

— Да будет тебе! — Это тетя Лена рассердилась на Раису. — Развела панихиду. Тебе бы жить да радоваться, с твоей-то красотой… Полюбить бы по-настоящему да замуж, а ты… А, Варюш?

— Не родись красивой, — Раиса грустно усмехнулась, кинула лопату на плечо, — а родись…

— А счастье, Раиса, это, знаешь, по-моему, что? — Тетя Лена помолчала задумчиво. — Это когда другим от тебя не печаль, а радость. И красота тут не помощь и не помеха. Каждый человек красив по-своему… Если, конечно, сумел сберечь свою красоту. Один душой, другой светлым разумом, третий внешностью… Говорят: чем богаты, тем и рады. Значит, чем богат, тем и делись с людьми. Вот и тебе со своей красотой…. Жить бы да радовать. Раз ты такая уродилась.

Варя слушала и вдруг поймала себя на том, что и теперь и в тот короткий миг, когда при виде журавлей в неясной тоске загорюнилось её сердце, не об этом ли и сама думала — не о своей ли жизни.

Верно, не так горестно, как Раиса, но тоже с печалью, что с чем-то приходится разлучаться… ещё один год уходит, целый год жизни! Разве мало!

Разве не было в нем того, с чем ей не хотелось бы расставаться? Было, конечно, было! Была школа, девчонки и мальчишки — одноклассники, учителя, был вечер выпускной и она, Варя, в новом светло-зелёном платье… И ещё была ночь, последняя перед отъездом в институт… Тогда она возвращалась домой, шла одна мимо кладбища, одолевая свой страх, — что-то утверждала в себе, чудачка, что-то доказать себе хотела… И ещё кому-то и что-то хотела она доказать, но это уже потом, в городе, в институте.

Это когда Тамарка, соседка по общежитию, обидела её. И не её одну — всех девчонок. Всех, кто поступал вместе с ней в институт. Выходит, не только за себя — за всех обиженных злым Тамаркиным подозрением должна была она вступиться. Тогда сгоряча Варя не нашлась, как ответить на обиду. Думала, что своим отъездом сюда, на стройку, сумела что-то доказать. Ну, а теперь, повторив все сначала, смогла бы и объяснить, ради чего она, Варя, так поступила— взяла и уехала на стройку.

Тамарка тогда чуть ли не за дурочку её посчитала. Может, и теперь нет-нет да и вспоминает, ухмыляясь при этом ехидненько: давай, мол, доказывай, что ты не верблюд, а мне и так давно всё ясно. Но ничего-то ей не ясно, ничего! Потому что не видит, не хочет она видеть дальше своего носа.

Скажи ей: «Летят журавли!», — а она ответит: «Ну и что? И пусть летят, подумаешь, невидаль». И даже не оглянется в их сторону, а если и взглянет, то так, не заволнуясь сердцем нисколечко. Бедная она, эта Тамарка, бедная душой, вот и все. Нет у неё того, что есть теперь у Вари: вот этих девчонок нет, Верки с Надей, Раисы нет, её верной подруги, и тёти Лены с её неземной любовью и с Сашкой — нет никого, о ком бы она могла думать и знать, что нужна этим людям так же, как и они ей. А Варя это знает. И она любит их всех, и ей горько, что у тёти Лены неважно со здоровьем, что комендант Бобров вчера опять ходил небритый и смурной и никого не замечал… И ещё есть на стройке один человек, Коля Берчак, о котором Варя сказать сейчас ни вслух, ни про себя ничего не может. Знает одно: трудно представить стройку без того огромного крана, который с утра до вечера чертит по небу длинной стрелой. Нельзя на стройке без крана, а значит, и без крановщика.

Варя думает так не первый раз. Бывает, совсем о другом начнет, вот как теперь — о журавлях, о странной и необычной тети-Лениной любви, о себе самой, о том, что было с ней и что ещё будет, но где-то и споткнется мысль о запретный порог, за который ступить и хочется и колется.

Сегодня у Вариных мыслей был тот же привычный ход, и вдруг, на тебе, взяла и споткнулась на розном месте. А дальше попробуй, разберись. Какой уж день вот так, вспомниз о Берчаке, она говорила себе: «А зачем мне это, для чего? Вбила в голову, ненормальная… Все жду чего-то. А чего?» Она и верно жила каким-то ожиданием. Вечером ждала какого-то часа, какой-то минуты, думая, что именно в этот час, в эту минуту что-то должно в её жизни случиться такое, необыкновенное, чего она и ждет. И она жила в пугливом ожидании, прислушиваясь к каждому звуку, к чьим-то голосам за окном вагончика, к стуку чьих-то сапог на ступеньках, но, не дождавшись вечером, откладывала своё ожидание до утра. А утром, едва проснувшись, говорила себе: ну вот сегодня-то обязательно… Именно сегодня. И волновалась, и таила от Раисы свои грешно-невинные глаза, и боялась потом нуть за порог, как будто то, чего ждет она, стоит и поджидает её возле вагончика…

Потом она загадывала новый час и новое место, где это должно было случиться: или возле конторы, или на участке, где знакомый кран развозил по небу железобетонные плиты, или в поселковой столовой, куда после смены Варина бригада ходила «поужинать на обед или пообедать на ужин».

На днях Раиса сказала ей, так, между прочим, что Коля Берчак уехал по распоряжению Паршина в Москву оформлять документы на новый кран, с большей грузоподъемностью. И усмехнулась при этом как-то непонятно: человек, мол, в люди пошел, к чему бы это. Варя пожала плечами, опустила глаза, застеснялась Раисы, а про себя подумала: вот почему я не вижу его какой уже день.

А тут в столовой вышел случай. Сидели за столом, обедали, человек шесть было, и Раиса тоже. Вдруг Юрка, Колин напарник, заявляется. Варя увидела его и почему-то закраснелась, хотя Юрка тут был вовсе ни при чем. Опустила глаза, уставилась в тарелку, а тот, как нарочно, разлыбился, к их столу подошел и говорит вроде как всем, но сам на неё, на Варю, глаз косит. «Имею, — говорит, — сообщить, что лучший крановщик СМП-218, а также и всей дороги Николай Берчак в настоящий момент отбыл из столицы нашей Родины и велел всем кланяться и готовиться к торжественной встрече… Желательно без спиртных напитков, поскольку он завязал с некоторых пор. Всё».

Вот такую он речь на днях произнес, кося глазом на Варю. За столом, конечно, хихикали, хоть и не поняли Юркиных намеков. А Раиса — эта, конечно, заметила и быстрый Варин румянец и Юркин хитрый глаз, но сделала вид, что ничего не поняла.

— Шут ты гороховый, вот ты кто, — сказала она Юрке. — Тебе бы не в СМП, а в КВН. Имел бы успех.

И все опять засмеялись. А Юрке только этого и надо — повеселил народ.

И вот снова ожидание. На этот раз — поезда, который должен прийти из Москвы. Их было два. Один московский, другой южный, следующий через Москву. Варя знала, когда какой приходит, но для верности сбегала на станцию — как будто в киоск за конвертами— и ещё раз посмотрела расписание. Оно не изменилось. Московский, тот самый, с которым приехала она, прибывал на станцию в семь часов пятнадцать минут, а другой, южный, — в одиннадцать пятьдесят. И тот и другой подходили ко второй платформе и останавливались как раз против участка, где в эти дни работала Варина бригада.

Ей нравилось глядеть на эти поезда. Они привозили с собой далекое и дорогое напоминание о родном селе, о доме. Всякий раз, встречая их, она старательно вглядывалась в окна проплывающих мимо вагонов, всматривалась в лица пассажиров, надеясь увидеть хоть одно знакомое лицо, может, кого-нибудь ИЗ СВОИХ, НИКОЛЬСКИХ.

Другой интерес вызывал у неё южный поезд. Пыльный, с серыми окнами, он весь, казалось, был переполнен ещё не растраченным южным солнцем, шумом далекого моря, запахами фруктов и нездешних цветов. В окнах и дверях вагонов мелькали загорелые лица и руки, яркие курортные халаты и пестрые пижамы, тельняшки и гимнастерки, а на перроне в короткие минуты стоянки делалось шумно, суматошно, мужчины метались вдоль вагонов в поисках буфета, женщины, нервничая, высовывались из окон и дверей, тревожно скликали своих непоседливых мужей.

Все это напоминало яркий, веселый праздник или цирковое представление. Отставив лопаты, женщины с интересом наблюдали за суматохой на перроне, изредка перебрасывались короткими замечаниями, посмеивались над зазевавшимся и бегущим вслед за вагонами пассажиром и втихомолку думали о тех неблизких краях, откуда пришёл этот поезд, — о солнце, о море, о цветах, о людях, нарядных и загорелых, которые едут в этих вагонах.

Почему-то и прежде этот поезд настраивал Варю не ожидание чего-то необычного. Ей казалось, что у неё, как когда-то у Раисы, может случиться такое: кто-то выйдет к ней из вагона поезда, от него будет пахнуть солнцем, морем и дальней дорогой, выйдет и позовет её с собой. Вот только б знать, когда, в какой день это случится. Она бы сбросила с себя свои бгахилы, фуфайку и рабочие брюки, надела бы своё новое платье и пришла бы на станцию. А может, и так, как есть, — в брюках, в бахилах и в спецовке, чтоб сразу видел, с кем дело имеет. Извините, мол, не артистка и не студентка ещё, извините. Хороший поймет, а дураку — зеленый свет и скатертью дорога!

Но тот, кого она ждет, конечно, поймет всё так, как надо, и ему будет все равно, в чём она встретит его. Разве дело в одежде?

С московским поездом никто не приехал. Оставался последний, южный. Он показался в тот момент, когда Варя украдкой от девчат уже в который раз взглянула на часы: поезд опаздывал на десять минут. Отфыркиваясь сизым паром, как будто уставший от дальней дороги, проплыл паровоз. На этот рвз не Раиса, а Верка Большая созорничала.

— Эй, чумазый, — крикнула она машинисту, — опозданьице запишем!

Машинист улыбнулся, согласно и устало кивнул головой: записывай, мол, что ж поделаешь.

Потом поплыли вагоны, в окнах замелькали притомившиеся лица пассажиров. Женщины повтыкали в землю лопаты, приготовились поглазеть. Варя пробежала глазами по вагонам, по одному, второму, третьему… По радио в это время объявили, что ввиду опоздания стоянка поезда сокращена. Но самые непоседливые и рисковые, отмахиваясь от проводниц, уже выскакивали на платформу, обгоняя друг друга, неслись к станционному буфету, безошибочно определяя, где он находится.

Прошло минуты две, паровоз загудел. Пассажиры бросились к вагонам. Перрон быстро пустел, последние разбегались, исчезали в вагонах, как пчелы в ульях. И только один человек остался на перроне. Высокий, в коротком светлом плаще, с чемоданом в руке, он стоял у дальнего края платформы, там, где остановились первые вагоны, и махал кому-то рукой. Нет, не рукой — цветами. Потом он повернулся и широко, уверенно, как будто не впервой ступил на этот маленький перрон, зашагал по направлению к станции.

— Эн, пожаловал кто-то, — сказала Надя Маленькая, приметив оставшегося пассажира. — Не начальство ли принесло?

Теперь и остальные с любопытством глядели в ту сторону, гадая, кто бы это мог быть. Ни на кого из своих человек тот вроде не был похож. И Варе он теже не показался знакомым.

И вдруг…

— Девки, так это ж, знаете, кто? Ой, не могу! — Верка, смеясь, хлопала себя по бокам. — Это ж наш Колька! Колька Берчак. Вот те крест он.

Тут и все разглядели наконец пассажира. Сомнений не было: по платформе шел Коля Берчак. Новый плащ и шляпа с короткими полями изменили его до неузнаваемости И ещё цветы. Он нес перед собой несколько роз, как будто не цветы это были, а факел, полыхающий огнем, и он боялся подпалить этим огнем свою новую шляпу.

— Коля ты ли это? — воскликнула Надежда. — Ой, и розы никак! А шляпа-то, шляпа!

Улыбающийся, смущенный, он подошёл к женщинам.

— А что — шляпа? — Он поставил чемодан и свободной рукой приподнял шляпу—Месяц не пил и шляпу купил. Привет могильщикам мирового капитализма!

Но теперь все глядели не на шляпу, а на цветы, которые Коля держал в руке.

— Красота! — тихо, вздохнув, сказала Вера.

— Красота, да с шипами, — осторожно напомнила Надежда. — И все так: кому цветочки, а кому шипы…

— Все равно красиво. Где ты их, Коль, взял-то?

— Да, морячок тут один. — Коля оживился, стряхнул с себя смущение. — Отличный, слышь, кореш, с с юга сам едет, в одном купе мы с ним… Невесте, слышь, говорит, везу. А потом разоткровенничался и признался, что никакой невесты у него нет: домой на побывку едет… На побывку, слышь, едет молодой моряк… Ну, и стал цветы раздавать дамам. А я у него, слышь, несколько цветков взял, тоже для дам, говорю… Он мне с превеликим… Хороший парень.

— Чего ж ты его самого-то не захватил? — смеясь, спросила Недежда. — Мы б его живо к делу приспособили.

— Да я звал, слышь, уговаривал, хотел его вам показать… Ему ещё год плавать. Вот, говорит, отплаваю, тогда, слышь, погляжу, может, и пришвартуюсь к вашему поезду.

— Ну, а дамы-то твои кто, — не унималась Надежда, — кому букет предназначен?

Видно, женщин интересовал теперь именно этот вопрос, а кто-то, может, и без того уже успел кой о чем догадаться или предположить, чо помалкивал, выжидал, чем дело кончится. Варя же, онемевшая, стояла ни жива, ни мертва, и одного лишь желала: чтобы никто не глядел на неё и не видел её испуганного пица и растерянных глаз…

— А вам всем и предназначен, — сказал Николай, — вашей, слышь, мужественной бригаде, которая в короткие сроки… Тетка Елена, получай!

Похоже, никто не ожидал такого, и тетка Лена, конечно, тоже. Она растерялась, даже порозовела лицом.

— Да бог с тобой, Коля! — Она всплеснула руками. — Мне-то за что? Мне ж есть от кого получать, ты бы кому помоложе, вон Варюшке нашей, к примеру…

— Тетя Елена! — В голосе Вари послышалась не просьба — мольба. — Ну, зачем ты? Раз всей бригаде цветы, а ты у нас бригадир…

— Все верно, — сказала Раиса, молчавшая до сих пор. — Нечего тебе… Ты у нас старшая — тебе и букет. Счастье всегда к счастью идёт. Варьке успеется, её цветы впереди. А нам понюхать — и ладно.

Все засмеялись, и тетя Лена взяла у Николая розы и, как невеста, пошла обносить их по кругу, останавливаясь перед каждой. И все склонялись к цветам, нюхали, зажмурив глаза, охали и ахали и приговаривали на все лады: «Ну, Коля, ну, человек, это ж надо!»

И до Вари очередь дошла.

Она склонилась к цветам и тоже понюхала их. У них был какой-то нездешний запах. Так, пожалуй, пахнет на юге, у моря, где на каждой улице, возле каждого дома, наверное, растут вот такие прекрасные цветы. Ей было радостно вдыхать этот запах и думать о том, что есть, существует на свете что-то огромное и прекрасное, ещё неведомое, как далекое море, которого она не видела ни разу; думать и верить, что оно будет, непременно будет у неё, и надо только набраться терпения и ждать.

И оно придёт.

17

Два дня комендант Бобров ходил по вагончикам с толстой папкой — делал опись казённого имущества. Был он задумчив, неохотлив на разговор. Последнее время он вообще вел себя странно: то исчезал вдруг куда-то и пропадал по два-три дня, потом появлялся и ходил отрешенно, неприкаянно.

После того случая, когда, истосковавшись по живому участию, Бобров в порыве благодарного откровения излил Варе душу, она нет-нет да и заглядывала к нему, спрашивала, не надо ли чего. В ответ он неопределенно пожимал плечами: мол, вроде бы что-то и надо, а что, он и сам не поймет. И рассеянно озирал своё неприбранное жилье, будто искал или вспоминал что-то, но, так и не найдя и не вспомнив, досадливо махал рукой, тёр свой небритый подбородок, просил осторожно:

— А ты бы так посидела, без всякого…

Варя присаживалась на табурет, но тут же глаза находили дело: она или брала веник и подметала пол, или сдирала со стола грязную газету, стелила новую, выбрасывала окурки, скопившиеся на подоконнике, у изголовья постели. Он не удерживал, покорно отходил к окну или садился на постель и наблюдал. А на уме уже вертелся вопрос, на который его подмывало всякий раз, когда он встречался с землячкой. Но он не спешил, нарочно сдерживал себя и, чтобы не выдать нетерпеливого своего интереса, доставал из кармана пачку папирос, потом, аккуратно приминая, покручивая папиросу в корявых пальцах, продувал мундштук, высыпал из него на широкую ладонь табачные крошки. И, наконец, прикуривая, спрашивал:

— Что нового-то слыхать?

Варя знала, что из всего, что происходит на свете, Боброва больше всего теперь занимает одно: как там, в деревне, дома? Ему было известно с письмах, которые Варя получает от матери, и потому каждый раз, встречаясь с ней, он невольно настораживал себя, будто прислушивался. Ждал чего-то. В каждом Барином слове, в каждой пересказанной строчке очередного письма он старался высмотреть то желанное, своё, что и теперь живёт, существует где-то, но не в нем, а как бы помимо него, что забылось уже, стало стираться в памяти, расплываться, словно в тумане.

Два дня назад он еле дотащился из деревни: железным обручем вдруг схватило грудь. Едва раздышался. Перепуганный конюх хотел было запрячь лошадь и довезти гостя до поселковой больницы, но Бобров отказался — побрел пешком. До вечера лежал пластом в вагончике, боясь шелохнуться и снова разбудить приутихшую боль.

В это время к нему и зашел Паршин. Поняв ещё на пороге, что с комендантом что-то неладное, развел руками.

— Як нему с новостями, а он, понимаешь…—

Паршин придвинул табуретку к постели, присел, участливо взглянул на Боброва. — Что, временно иль всерьез?

— Да кто его, — слабым голосом отозвался Бобров, — прежде вроде-ка не бывало такого…

— Так ведь оно и все так, крутишь, крутишь маховик, а потом раз…

— Видать, докрутился.

— Ну, это ты брось, нашел время. Я вот тебе сейчас такое лекарство отпущу, вмиг оздоровеешь… В общем, надраивай, брат, пуговицы и списывай к едреной фене все своё старье… Звонок был, вагончики к нам новейшие гонят, со дня на день придут, утепленные и всякое такое… Кровь из носу, комендант, а парад принимай.

— Вот это дело, — тем же слабым голосом откликнулся Бобров, — это дело. Твой звонок, начальник, и правда повесельше моего. — С грустной усмешкой Бобров ткнул рукой себе в грудь, туда, где сердце. — За дело, однако, будь спокоен, слажу какнибудь. А старье и верно чего зря тащить. Спишем…

Они ещё о чем-то говорили, и Бобров соглашался с Паршиным: да, мол, верно, народ на стройке работает на совесть, революцию, можно сказать, на транспорте делает, а значит, и бытовые условия у людей должны быть на уровне, и мало, мол, они ещё заботятся об этом, и Паршин и он, Бобров. Он слушал, поддакивал, а мысли все уводили и уводили коменданта в сторону от разговора. Как будто автоматически сработавшая стрелка перевела его на другой путь, и вот он гонит и гонит куда-то, ещё не зная, что там впереди, какой свет горит, зелёный или красный…

Два дня после этого разговора Бобров ворошил своё комендантское хозяйство, оформлял документы, списывал разное старье — назолочки, простынки, матрацы.

А на третий день взял расчет.

Его уговаривали, соблазняли перспективой, мол, такая стройка, такое хозяйство прибывает, только разворачивайся. Отпуском досрочным соблазняли, путевкой в санаторий, но он настоял на своем. Напоследок сказал Паршину:

— Ты как-то про маховик сказал, мол, крутишь, крутишь… А я про себя вот подумал и ужаснулся… Сколько лет все вхолостую кручу. Одна копоть, как говорится, да, извиняюсь, вонь, как от старого паровоза… Паровозы вот скоро спишут на свалку, и мне, видать, туда же пора. Да и по дому тоска, давненько не наведывался.

— Дом, это верно. — Паршин задумался. — Давно, значит, не был?

— Да как сказать, с год уж, — соврал Бобров, — а то и поболе…

— Да-а-а, — в раздумчивости протянул Паршин, — без дома нельзя. Дорога дорогой, а дом есть дом.

— Надо, — отозвался Бобров.

И Паршин подтвердил:

— Надо.

…Наутро Бобров уезжал со стройки. Варя провожала его. Ей было жалко расставаться с этим хмурым, неласковым человеком — свои всё-таки люди. Земляки.

18

Мамка, дорогая, здравствуй!

Пишет тебе дочь твоя, Варвара Столярова, ударник коммунистического труда и бригадир строительно-монтажной бригады. Во как! Но об этом после, потому что много других событий, и печальных и всяких, не знаешь с чего начать.

Тетю Лену нашу, тебе известную, на днях положили в больницу. Только приняла она от Боброва вагончики, я тебе писала об этом, только вступила в должность коменданта, тут и случилось. Стало с ней плохо, потеряла сознание. Врачи говорят, что полежать ей придется с месяц, а то и больше, сердечная недостаточность. Я упросилась, чтоб меня пускали к ней сидеть по вечерам, мне разрешили. Сашку дядя Костя хотел взять к себе, но Раиса моза всех распорядилась, и никто возражать не стал.

В общем, уехала моя верная подруга и взяла Саньку с собой. Уехала домой к маме и его увезла. Так пожалуй, лучше, пусть он там поживет, пока тетя Лена в больнице, да и Раиса давно дома не была, по маме соскучилась, поживет у неё, а там видно будет. Может, обратно к нам вернётся, может, ещё куда, она пока не решила. В общем, перемена ей нужна. Ну, и Сашка пока в надежных руках.

И я, мам, по тебе соскучилась, и всё болит душа, как ты там управляешься. Но теперь уж скоро Через месяц, к Новому году, сдаем подстанцию, она уже монтируется, а весной доведём линию, на участок… Очень хочется посмотреть, как всё это будет. Вот не пришлось бы самой, и ни к чему бы, небось, было, а тут… Тетя Лена даже Раисе не сказывала, чтобы к пуску электрички на нашем участке она с Сашкой обязательно приехала. И Раиса уезжая, тоже говорила, что хочет посмотреть, как это будет. Своя всё-таки станция. А вообще, мама у каждого в жизни должна быть вот такая станция — самая первая, как станция отправления. И у меня она теперь будет, я сама её строю.

Мам, а помнишь, я писала тебе, как кончу институт, приеду домой и буду лечить всех наших никольских и что к тому времени учёные изобретут такое лекарство или лечение такое придумают, что-бы было оно от всех болезней. Может, так и будет. Но всё равно, мне кажется, одних таких лекарств препаратов людям будет мало, потому что есть такие болезни… Ну, как тебе сказать? В общем, нужно, чтобы люди просто любили и уважали друг друга и ещё понимали, и тогда всем будет легко и никакие болезни не будут страшны. Вот я про себя скажу. Когда меня кто-то понимает, мне бывает хорошо, и я могу много хорошего сделать. Вот Раиса меня понимала. И ты, мам, меня тоже понимаешь.

Ну, что ещё?

Да, а помнишь я тебе писала про одного парня В общем-то он уже не парень, взрослый, но пожилой. Крановщиком работает. Он тут всех удивил. Написал стихи для стенгазеты, ничего такого за ним раньше не замечалось, и вдруг на тебе, стихи эти запомнила, могу и тебе написать. Вот.

По вечерам походкой важною,

В жару иль в холод, все равно,

Девчонки с поезда монтажного

По шпалам шествуют в кино.

Мам, это мы в поселок в кино так ходим, вот и написал.

В глазах ни капельки усталости,

Походка, хоть вослед беги.

Но я-то знаю, как достались им

Вот эти легкие шаги.

Но я-то видел:

Утро раннее.

Спецовки, сапоги в пыли,

И, торопясь, как на свидание,

Девчонки на работу шли.

Ни для газет, ни для экрана

Их не снимали. Ну и пусть!

Стрелою башенного крана

Я до земли им поклонюсь.

Это он нас воспел. Сам так говорит. И очень правильно. Девчонки наши ходят все довольные, что он так написал, а сами в шутку, конечно, говорят: знать бы, мол, что ты вслед за нами побежишь, мы бы и не так спешили, а то только говорите, а пригласить в кино вас и нет. Смеется, говорит, что всех нас ему все равно не догнать, особенно когда идем в столовую.

Что-то не пишешь ты мне про нашего Боброва, как он, как тетя Поля, все ли ладно у них? Сам он хоть и обещал, но не пишет. Увидишь, передай ему привет, расскажи о наших делах.

А за мёд тебе опять спасибо. Тетя Лена говорит, что ты там не иначе как всю пасеку колхозную решила на неё извести, а она все никак не вылечится. Не в коня, говорит, корм. ещё шутит.

А знаешь, чего мне хочется? Вот наладится у тёти Лены, доживем мы до лета, и я позову её к нам в гости. Её с Сашкой и Раису, пусть поживут сколько им захочется, посмотрят, какая у нас красота.

Тёте Лене это, знаешь, как будет полезно. Ладно, а?

Мам, а к нам нынче всё едут и едут. И всё больше молодежь. Демобилизованных много, работы всем хватит, такая стройка. А меня сделали бригадиром. Сам начальник поезда вызвал и сказал: «Ты у нас старый, проверенный кадр, вот и Елена говорит, что лучше тебя замены ей нет. Так что давай».

Вот как.

Ну, расхвасталась. Будет! Да, а ко мне новенькую подселили, приехала из Костромы, совсем девчонка, боится всего, страсть. Ничего, привыкнет. Я её в обиду не дам.

А ты пиши мне, не забывай. Пиши обо всём, кто из наших что делает, не вышли ли наши девчонки кто замуж.

А как там моя забияка Ночка, все так же лягается и не допускает к себе никого? Как нынче с кормами, много ли заготовили?

Кланяюсь всем-всем… стрелою башенного крана!

Твоя Варюха».

19

Словно вагоны скорого поезда, мелькали, проносились дни.

Однажды Варе и впрямь показалось, что жизнь её каждым своим днем и каждой минутой похожа на быстро мчащийся поезд: так же несется, спешит она по неписаному расписанию, будто боится куда-то опоздать… Она понимала, откуда это. Этот ритм, безостановочный, четкий, как перестук вагонных колес, задавала ей стройка, её напряжённая жизнь, у которой тоже были и свой график и свои сроки и которая тоже спешила.

Но было и другое. Было ощущение, что её собственная жизнь, невольно подчиняясь ритму стройки, движется, однако, как бы по другому пути. Путь этот — вот он, совсем рядом, даже платформа, новая, бетонная, с асфальтовым покрытием, одна, общая, но в каком-то месте, там, за выходными стрелками-автоматами, а может, дальше, за первым поворотом, он, её путь, уйдет в сторону, потому что у неё, у Вари, своя станция назначения. И это окончательно, бесповоротно.

Варя знает, рано или поздно наступит день, когда ей придется расстаться и со стройкой и с этими людьми. Первое время, месяц или два, она спокойно думала об этом, как можно думать о чем-то само собой разумеющемся, решенном раз и навсегда.

И время своего отъезда она уже установила для себя: может, в марте, а может, в апреле, никак не позднее. И это независимо от того, как пойдут дела. Словом, что бы ни случилось, она сядет в поезд и уедет домой, поживет там до августа, позанимается, подготовится к экзаменам, а там в Калинин, в институт.

Однако месяца через два ей стало ясно, что срок, который она установила себе — до апреля, — её вряд ли устроит. Нет, уехать, она, конечно, может, и никто, разумеется, не в силах её удержать. Но какой смысл? Уезжать со стройки на месяц-полтора раньше, чем будут закончены работы на их участке!

Уехать и не увидеть того, как все это будет…

Месяцем раньше, месяцем позже — какая разница. Конечно, она так и сделает: дождется этого дня, встретит Раису с Сашкой, а уж потом…

Однажды, уже в марте, Варя прибежала в поселковую больницу встречать тетю Лену. Болезнь наконец отступила. Все дни болезни тети Лены Варя, как штатная дежурная сестра, приходила к ней в палату, просиживала у постели часами. Не каждому позволялось такое, но Варя как-то сумела: на вешалке, где переодевались врачи и сестры, рядом с их халатами висел и её, Варин, халатик.

Первое время — целый месяц — было особенно трудно: не прекращались головные боли, давление то резко подскакивало, то падало вниз — «играло», как говорили врачи. В такие вечера Варя просто сидела возле Елены Георгиевны, с готовностью бросалась на помощь нянечкам и сестрам, и все, что приходилось исполнять, она делала сноровисто и легко, и скоро больные в палате обращались к ней:

«Сестричка, родненькая, будь добра…» А «сестричка» уже подхватывалась с табуретки и бежала на зов.

В спокойные же вечера больная оживлялась, просила Варю почитать ей что-нибудь, расспрашивала о доме, о Вариных отце с матерью, о деревне… Варя охотно рассказывала и скоро замечала, как глаза тети Лены, опечаленные болезнью, начинают светлеть. И вся она словно освещалась тем же светом, который и Варину душу грел: будто не дальше как вчера она сама следом за Варей выбегала поутру на росное крыльцо, босая, простоволосая, легкая, как птица, бежала от дома по серебристой траве к реке, дымящейся ночным туманом, или, пьянея от осенней свежести, бродила по шуршащим лесным тропинкам, по заветным местам, которые так помнятся Варе…

Как-то тетя Лена сказала ей:

— Теперь я знаю, откуда ты такая.

— Какая?

— А вот такая, какая есть… Легкая да скорая на доброту. У вас там, небось, её с детства ковшами пьют, доброту-то, прямо из колодца или из родника. Вся ты такая… родниковая…

— Скажешь ты, тетя Лена. Сейчас вот встану и уйду…

Елена усмехнулась, протянула к Варе руку.

— Куда ж ты уйдешь? Не уйдешь ты от чужой беды. Это у тебя на всю жизнь — к чужой беде со своим добром. Так что посиди уж.

Она лежала в кровати и была худа лицом и телом, и голос её, тихий, близкий, будто рождающийся от дзижения сухих губ, дрожал, как горящая свечка на ветру, то притухая, то снова оживая.

— А про колодец я потому сказала, что вспомнила сказку одну… Сказка не сказка, так… От бабки моей ещё в детстве слышала, будто в каждой деревне, в каждом селе, в общем, везде, где люди живут, непременно должен быть такой колодец… Есть и другие, но этот один. И вот, сказывают, если человеку, только что народившемуся, дадут испить водицы из этого колодца, станет он добрым на всю жизнь…

С доброй душой, добрым сердцем и разумом. Добрый, значит, колодец.

— Ну и пили бы все из него, — не удержалась Варя, — зачем нужны другие?

— В том-то и дело, что точно никто не знает, какой же из всех колодцев добрый. Который поближе, из того и пьют. А он-то как раз, может, другой какой-нибудь, делает людей жадными, к примеру, или злыми… Вот и растут на свете рядом с добрыми злые да жадные. В одной деревне и те и другие. А ведь и так, сказывают, было: один жадный уродится и для всех, кто за ним пойдет, для детей своих, из того же колодца воду носит, считает, что его самая лучшая. Привык человек…

Варя понимала, что это сказка, ей и верилось и не верилось. Она даже хотела спросить у тети Лены: а как же, мол, городские, у которых нет никаких колодцев, а одни водопроводы, или вот здесь, на их станции, где за водой все ходят к одной колонке?..

Но спохватилась. А тетя Лена будто угадала её мысли, засмеялась тихонько.

— Я прежде долго этому верила… Бывало, иду по нашей деревне, перед каждым колодцем останавливаюсь да ещё на колоду прилягу, погляжу вниз, в темноту — стыло, холодком от воды веет, попробуй угадай, какая тут водица… Решила, что самая добрая та, что в нашем колодце. Сказала как-то бабушке об этом, она засмеялась: ты, говорит, не в воду смотри, не в колодец, а на людей — какие они, а уж потом… Помни, к плохим людям за водой не ходят. И ты знаешь, Варюша, проверила я эти бабкины слова: точно! К жадному да злому никто за водой не идёт. В нашей деревне жил один такой, и вспоминать не хочется… Дом посередке, а все, у кого своего колодца нет, с ведрами мимо проходили… Тетя Лена устало прикрыла глаза, и Варя забеспокоилась:

— Может, будет, теть Лен…

Елена улыбнулась благодарно, кротко. В сухих губах снова ожили слова.

— Я тут раздумалась без тебя, так, обо всем, о жизни, в общем… Многое вспомнилось. Вот и про эти колодцы… А тот человек, которого все в нашей деревне обходили, моим отчимом стал… Так получилось. Отец мой рано помер, ну, а мать… Хотела, чтобы нам было лучше. Кроме меня, у неё ведь ещё двое было, два брата… А отчим отчиму тоже рознь. Мой зверем был, зверем и остался. С мальчишками сладить не мог, все на мне отыгрывался, нет-нет да и подденет то рукой, то ножищей… И все попреки, попреки — за кусок хлеба, за тряпку… А мать, что мать? Плачет, знамо дело, да молит бога, чтобы поскорей я выросла и за порог. Жалела, конечно, но что мне её жалости, одни слезы. Вот тогда я и перестала верить в бабушкину сказку, все так перемешалось в голове… Как в нашем колодце. Тут и появился один человек. Дело к вечеру, я наработалась за день, собралась потихоньку из дому уйти, погулять с подружками, смотрю, к нашему дому человек идёт, увидел меня, подходит и как-то странно посмеивается. Мне этот смешок его не понравился, и я сразу настроила себя против него, а он, так же улыбаясь, вдруг спрашивает: «Сестренк, ты бы хоть брату водиць! испить вынесла, устал, дорога-то, небось, дальняя». А я ему: «Тоже мне братец сыскался, у меня своих двое. Вон бери бадью и черпай, в колодце воды на всех хватит». И что ты думаешь, пошёл, напился из нашего колодца… А я, веришь, как дура, стою и всё гляжу на него: что-то вдруг переменилось у меня к нему. Гляжу и думаю: «Ну, пей, пей побольше, вода-то у нас хорошая, чистая». И так не хочется мне, чтобы он быстро ушёл. А он и не ушёл. Остался. Оказалось, он и в самом деле мне братом приходится, потому что был сыном моего отчима. Приехал к отцу. Жить он с ним давно не живёт и, видно, не любит его, а приехал по каким-то давним делам… Теперь-то смешно, а тогда мне не до смеху было. Словом, с этим человеком и переменилась моя жизнь — увёз он меня от отчима.

Тетя Лена загадочно взглянула на Варю:

— Ну, догадалась, о ком речь?

— Неужели дядя Костя? — Варя ушам своим не верила.

— Он самый.

Тетя Лена не выдержала, засмеялась, и столько радости было в её повлажневших глазах, будто муж её, Константин Иванович, снова, как и вчера, вырвался на денек из бригады и прикатил нежданно проведать её.

Отсмеявшись, она снова принялась рассказывать — так соскучилась по разговору.

— Знала, что есть, живут на свете другие, добрые люди и в нашей деревне и в других, где-то ходят, с кем-то встречаются, но все почему-то мимо меня.

Обидно, ещё обиднее было то, что при жизни такой, когда тебя все понукают, сама никому и ничего хорошего не успела ещё сделать. До того ли! Но я почему-то верила, что не пройдут мимо меня добрые люди. Может, потому, что не забывалась мне бабушкина сказка.

И ещё запомнилось Варе, как тетя Лена о давней подруге своей рассказывала. Была у неё такая подруга, страсть как любила подарки всем делать. Так, мелочь всякую: кому ленту свою отдаст, кому брошку, только что купленную, кому гребешок… Подарит и радуется, будто не она своё отдала, а самой чтото подарили.

— Как-то, — говорила тетя Лена, — я возьми и спроси у неё: чего ты, мол, всё даришь и даришь, а тебе, гляжу, не больно? Она мне знаешь, что ответила? А мне, говорит, ничего и не надо, мне и так хорошо, я дарить люблю… Потому что, говорит, люди любят, когда им что-нибудь дарят. Тогда я, признаться, не очень-то понимала, какую она в этом радость находит. Самой бы попробовать подарить что-нибудь, да нечего. Мамкин гребешок в волосах, и тот сломанный. А теперь понимаю. Ох, как понимаю я её, мою давнюю подругу, забыла имечко-то её, так давно это было. Вертится в голове, а никак… А всё он, Костя, Константин Иванович… Пришел и подарил мне все, что у самого было… Как прежде говорили, и руку и сердце… Теперь почему-то так не говорят, стесняются, а ведь так оно и должно быть: сердце, значит, любовь не всю жизнь, а рука — на всю жизнь опора. Ну, и я, веришь, теперь за него всё бы отдала, за него и за Сашку. Господи, как они там, мужики-то мои одинокие?

Потом Варе часто вспоминался этот разговор. Она даже подумала однажды о том, какому же из пяти колодцев, которые были в их селе, больше всего подошло бы быть добрым, и решила, что самый подходящий — тот, что стоит возле заколоченного дома, где жил старый фельдшер Илья Савельевич. Колодец тот, верно, очень старый, бревна в срубе давно осклизли, почернели, а снаружи обросли мхом, и ворот, стершийся от веревки, подевался куда-то, но, сколько помнит Варя, самая чистая и самая вкусная вода была именно в том колодце. Может, он глубже других был, может, родниковыми притоками питался… Словом, за водой для самовара Варин отец всегда к тому колодцу ходил. И не потому, что ближе. Вода вкуснее была. Он-то и починить его хотел, да гак и не собрался…

Теперь, вспоминая об этом, Варя наказывала себе: приедет домой и первым делом пойдет к дяде Федору, попросит, чтобы отрядил кого-нибудь на починку того колодца. Скажет, для будущей больницы вода чистая нужна, а чище той, он и сам знает, нету. Пускай прямо к больнице ведут. И ещё ей хотелось, чтобы летом, может, в июне, а может, в июле к ней в Никольское приехали погостить и Раиса и тетя Лена со своими «мужиками», и она повела бы их к тому колодцу и напоила бы всех той водой. А лучше не так. Лучше познакомить со всеми, с Никольскими, — с мамкой своей, с дядей Федором, с тетей Анной, с директором школы Сергеем Антоновичем… Сами увидят, поймут, что в том колодце воды на всех хватило и хватит на много-много лет. Пока живут в её родном селе, на всей земле добрые люди.

Из больницы Варя вела тетю Лену под руку. Поглядеть со стороны — две подружки идут. Идут, идут, остановятся. Постоят, пожмурятся на мартовское солнышко и дальше путь держат. Задыхаясь от вольного воздуха, Елена смотрела вокруг радостно и удивленно и будто ждала чего-то… А от станции уже бежал, торопился человек, он размахивал руками, кричал что-то, но за гулом проходящего товарняка слов не было слышно. Тетя Лена увидела его, остановилась.

— Вот сумасшедший, — тихо сказала она, — несётся прямо по путям… Всё же приехал.

Это бежал Константин Иванович, муж тети Лены. До вагончиков шли втроем. У порога тетя Лена сказала Варе:

— Помнишь, я тебе про подругу свою рассказывала, ну, которая подарки всем раздавать любила…

Вспомнила, как зовут её, — Варей. Так и звали: «Варя, чего подаришь?» Будто снова ту подругу встретила…

И, склонившись к Варе, она притронулась сухими губами к её щеке.

А дядя Костя пожал Варе руку и сказал:

— Наш вагон — твой вагон… Спасибо, Варюша!

Кончался март…

Однажды, прибирая в вагончике, Варя наткнулась на свой чемодан. Достала его, протерла от пыли. Задумалась. Представила, как скоро будет укладывать в него свои вещи, как пойдет на вокзал… И уедет. Нет, не убежит — уедет с чистой совестью. Она немало успела здесь сделать: целый участок, сто двадцать километров пути, замкнутых двумя тяговыми подстанциями и соединенных электропроводами, — разве не её бригада измерила «кубиками» вырытой земли эти километры, разве не они выравнивали «призму» на новых путях и укладывали потом на ней новые рельсы! А разве не их бригаду подняли в ту ночь по тревоге и бросили на подмогу рабочим мостопоезда, когда, подмытый ранней распутицей, полез из-под нового моста страшный оползень, когда следом за Варей девчонки одна за другой, поснимав с себя ватники, стали прыгать в ледяную воду с лопатами наперевес, а после отогрева-лись спиртом в вагончиках у благодарных за подмогу рабочих мостопоезда. Тогда впервые, не смея устоять перед дружными уговорами незнакомых парней, стуча зубами от холода, она глотнула из поднесенного кем-то стакана огненной влаги, а потом с минуту, наверное, сидела с открытым ртом, не в силах перевести дух, и таращила на всех испуганные глаза, а все почему-то смеялись…

Да мало ли было всего! Многое можно вспомнить! Но если и вспоминать, то не для того же, чтобы ещё раз убедить себя и других, что ты не в гостях здесь жила, что не с долгами уезжать собираешься. Нет, она никого не будет убеждать. А самой ей давно ясно: да, она решила, и станет зрачом, и сделает так, как решила. А остальные… Ну что ж, всё так и будет… К их вагончикам подкатит паровоз, прицепит состав и повезет. И Верку Большую, и Надю Маленькую, и тети-Ленину семью, и остальных. И Коля Берчак тоже уедет. Нет, она не думала ничего такого, когда вспоминала теперь о нем. Просто знала, что Коля вовсе не такой, каким он поначалу ей казался, не хуже других, а в чем-то — Варя, конечно, понимает это — даже лучше. Но ведь этого мало, слишком мало для любви, для той любви, которую Варя ждет. Ждет и верит, что она придет непременно. Хорошо бы такая, как у тети Лены с дядей Костей. Ну, не точь-в-точь — так, наверное, и не бывает, — но чтобы такая же крепкая и настоящая.

А то, что вдруг показалось, померещилось однажды, прошло… Все усложнилось в тот вечер, когда Раиса, объяснившись с Николаем, решила, что у неё с ним всё кончено. Кто-то из них — то ли Николай, то ли Раиса — что-то напутал, не понял один другого. И напарник Николая, болтун Юрка, он тоже хорош: услышал звон и не понял, где он. Что-то было, конечно, а что, Николай и сам сообразил не сразу: чем-то задела его Варя за душу, каким-то образом заставила, сама того не ведая, перетряхнуть себя, потому что жить так, как он жил до этого, ему и самому надоело. А тут вдруг какая-то девчонка, от горшка два вершка, взяла его за куртку и тряхнула. И силечок-то. как у птахи, а встряхнула… Что было не своё, всё слетело, а своё осталось, Как он сам потом признался, «нашла, в общем, коса на камень, и камень, слышь, пополам…»

Признался он Варе на вечере в поселковом клубе. Варя точно помнит, как это было. Отмечали Международный женский день. Девчонки просили Колю стихи прочитать, те самые, что в стенгазете были напечатаны. Коля отнекивался, махал руками, но потом все же поднялся на сцену. Читал он неважно, хуже, чем написал, на каждом слове все хотел вставить своё привычное «слышь», как в разговоре, и всё сбивался. Не приходилось, видно, вслух читать.

Потом были танцы, и он пригласил Варю танцевать. Она почему-то догадывалась, что он пригласит её, и ждала. И очень волновалась. Тогда она ещё ничего такого не знала и думала, чудачка, всякое… Но, странно, потом, когда узнала, она не то чтобы расстроилась, а почему-то успокоилась сразу и даже обрадовалась вдруг, что тэперь, после Колиного откровения, она может танцевать и беседовать с ним непринуждённо, просто, как с любым другим, и не думать ни о чём таком… И за Колю самого ей было радостно, что он такой откровенный и честный. Получилось так же, как тогда с цветами: Варя ждала и боялась, что те розы он ей поднесет, и потом, когда он вручил их тете Лене, она подумала с облегчением, какой он внимательный, этот Берчак, — дал цветы тому, кому надо. Так и теперь: в начале вечера она ждала, что сегодня-то Коля непременно скажет ей что-то очень важное, а он и сказал… И то, что она «человек» и что она его будто бы «выпрямила»… В этом месте — они как раз танцевали — Варя усмехнулась даже: очень трудно было представить, как это она его выпрямляет. Но он растолковал то, что имел в виду. «Ну, представь, слышь, себе дорогу, — говорил он, — вот такую. — При этих словах он снял руку с Вариного плеча и сделал ладонью зигзагообразное движение. — Ехать по такой дороге, слышь, мука, то повертка, то объезд… По прямой бы — всего ничего, а тут сколько лишку набежит. Вот её и выпрямляют. Вникаешь? И у меня, слышь, так же…»

Варя и так-то танцевала с ним, высоко задирая голову, а тут он нарочно распрямился, расправил плечи, показывая, как она его выпрямила: танцевать с ним стало вовсе неудобно. Но ей хотелось, чтобы он и дальше с ней танцевал, потому что он ещё не все ей сказал, видно, только думал, сказать или нет.

И вот спросил: «Раиса-то пишет?» И все. И Варя поняла: вот оно, главное, — Раиса. А другого не будет и быть не могло. «Пишет», — ответила она. «Ну, и как она там, назад не думает?» «Сашку вот должна привезти». «Да-а-а, — задумчиво, глядя поверх Вариной головы, сказал Николай. — Я тогда был, по-русски говоря, порядочной скотиной, не так ей всё, слышь, объяснил, да и вообще все у нас с ней не так как-то было… И я её, слышь, не за ту принял, и она меня не за того…»

— Слышь, — он наклонился к Варе, попросил так, как просят о помощи, — писать будешь, пошли от меня привет. А может, мне самому ей, слышь, как ты смотришь?

Она согласилась, да, надо, мол, ему самому написать, она будет рада. А вечером, вернувшись с танцев, сама написала Раисе письмо. И словно гора с плеч свалилась. И теперь, казалось, ей легче будет жить, и чемодан, когда придет день отъезда, будет собирать легче… Она теперь совсем, совсем свободный человек. Осталось только решить, как лучше: то ли самой уехать первой, не дожидаясь, когда все поедут на новый участок, то ли сначала проводить их? Конечно, хорошо, когда тебя провожают, её никто ещё не провожал, никто не махал ей рукой, и прощальных слов не говорил никто. Только мать проводила однажды, прошла с полдороги и наказала: «Береги себя да не жуй всухомятку, слава богу, есть на что». А так хочется, чтобы кто-то ещё был… Но как она уедет первой, не узнав, что будет с ними со всеми? Напишет ли Николай письмо, ответит ли ему Раиса и как дальше сложится у них? А тётя Лена, кто поможет ей устраивать перед отъездом комендантские дела, а потом налаживать все там, на новом месте? А эта новенькая, которая из Костромы, что с ней-то будет?

Как узнает она об этом, чем поможет им?

20

И снова бежали дни. И приближался тот, которого ждали. Уже было известно число, на которое назначался приезд государственной комиссии. Был май, вторая половина. По зеленеющим крутым откосам вдоль дороги вроссыпь разбегались желтые одуванчики, а поверху, над откосом, в редких перелесках то там, то здесь белели облака черёмухи.

Утром в воскресенье Варя достала своё светло-зелёное платье — последний раз она надевала его на вечер в день Восьмого марта, — надела выходные туфли и пошла на почту отправлять телеграмму Раисе. По дороге зашла к Елене Георгиевне.

Та наказала ей:

— Ты и нас с Костей не забудь, припиши в телеграмме. Пусть ото всех…

— Ладно! — откликнулась Варя. — Ворочусь, обед будем стряпать.

И пошла короткой дорогой — по путям. Шла, легко перепрыгивая через рельсы, семеня по шпалам. Давненько не видела она себя такой — в новом платье, в легких туфлях. Все сапоги да бркжи…

Ей хотелось поскорее добежать до станции, пройтись мимо широких окон и поглядеть на своё отражение — какая она во весь рост, — а потом как бы между прочим завернуть в буфет, где есть большое зеркало, и тоже поглядеть на себя.

Какая-то легкокрылая радость вселилась в неё с утра — хотелось снять с ног туфли и пуститься без оглядки босиком, добежать до зеленого откоса, побегать по свеженькой травке, наломать черемухи… Вдруг ясно вспомнился похожий день. Это было год назад. Они писали сочинение, шесть часов сидели в школе без передыху… Варя выбрала свободную тему — о счастье, о том, как она его понимает.

Теперь уж и не вспомнить всего, о чем она там понаписала, но всё как будто получилось складно; она написала так, как думала тогда. Счастье — это когда есть у тебя любимое дело… Помнится, в этом месте сна хотела признаться, что для себя она определила такое дело, но написала о другом — о покойном фельдшере Илье Савельевиче, который всю жизнь отдал любимому делу. Прожил он больше восьми десятков и до последнего дня нужен был людям. Поэтому люди и помнят его, ещё она написала про дядю Федора, их председателя, — что она не представляет колхоза без него, а его без колхоза…

Потом, когда сдали тетрадки, они, уставшие, как будто сено сгребали, вышли из темного коридора на школьное крыльцо и замерли, ослепленные весенним веселым солнышком. Высокое, ясное, оно залило своим светом все вокруг, будто лихое половодье: и дома, и огороды, и березовую рощицу возле школы, и свежую луговину в приречной низине, и лес, синеющий вдали. Тогда она сказала себе: «Да вот же оно, счастье… И это тоже!» И пожалела, что не сумела об этом написать. Там, в классе, в сумраке помещения, в торжественной и сосредоточенной тишине, как-то не думалось о том, что творится за окном… А здесь — вон оно что! Жизнь, солнце! Это и есть счастье. Счастье, что можно жить, и видеть все это, и радоваться тому, что живешь и видишь эту земную красоту. Но разве об этом напишешь, разве найдешь такие слова?!

В тот день она с девчонками, не забегая домой, скинув туфли, помчалась прямо от школьного порога к прибрежным зарослям, туда, где было душно и бело от черемухи, Какое это было счастье!

И теперь, припомнив тот день, Варя поняла, откуда в ней эта радость: от того же, от чего и тогда — от солнца, оттого, что снова пришла весна и забелела черёмуха в перелесках. И ещё оттого, что на ней красивое, почти новое платье…

Но что же ещё она знает о счастье? Кто-то, помнится, сулил ей его. Но кто же? И вдруг вспомнила: дождливое утро, мокрая платформа, тетка-проводница с заспанным лицом… Что-то она говорила о счастье: мол, если куда в дождь приезжаешь, то жди, будет твоё счастье. Да, так и было, хлебнула она теткиного счастья и ничего, не размокла, а наоборот— теперь никакой дождь, ни мороз не страшен. Выходит, и тетка по-своему права: за дождем-то всегда бывает солнце. Не так ли и у неё? Всё, всё у неё было: и та первая неприютная ночь, и мокрая от слёз подушка, и неожиданное успокоение от прикосновения теплой Раисиной руки, и журавли, которых проводила она прошлой осенью, и тихий голос тети Лены, её слова про добрый колодец, про родниковую воду, и песни, которые пела она, Варя, вместе с девчонками, когда, смертельно усталые, возвращались они домой на дрезине, и комендант Боброз, её земляк, и девчонки-соседки, и начальник поезда Паршин со своей огромной чайной кружкой, и это майское утро, наконец, эта радость, от которой хочется петь или прыгать по траве…

Вот о чём не написала она в своем сочинении, хоть, кажется, и всё верно написала. Просто не было таких слов, а теперь появились. И ещё о чём бы написала она теперь — о том, что в день Восьмого марта Петр Владимирович Паршин с трибуны сказал:

«Вот дотянем дорогу, — сказал он, — и мы вас, дорогие наши женщины, самолично на руках обратно понесём. Вот так возьмём и понесём».

Это было до того, как у Вари состоялось объяснение с Берчаком, и ей ещё ничто не мешало в тот момент представить, как он, Коля Берчак, возьмёт её на руки и понесёт, и ей хотелось, чтобы он нёс её не прямиком, не по шпалам, а лесом, по траве, по цветам…

И ещё сказал Паршин, что, будь он членом правительства, он издал бы такой указ, по которому всем женщинам-дорожницам за их мозоли да натруженные спины выдавали бы пожизненно билеты на все поезда, чтобы они могли бесплатно ездить куда им вздумается по всем направлениям. Варя тогда же решила, что первым делом поедет на юг, посмотрит, какое оно, море.

Она уже подходила к станции, и в это время за её спиной загрохотало, мелкой дрожью отдалось под ногами. Варя оглянулась, привычно сошла с путей. Чёрный, с ярко-оранжевыми поперечными полосами, по второму пути шёл маневровый паровоз, знакомый машинист глядел на Варю из окна и, кажется, не узнавал её: привык видеть в брюках да сапогах, а тут — в платье…

— Привет, чумазый! — весело крикнула Варя. — Когда коптить-то кончишь?

— Чего? — не расслышал машинист.

— Отъездил, говорю, на своей печке…

— А-а-а. — Парень, видно, признав Варю, согласно закивал головой, крикнул громко: — Это точно! Завтра спускаю пары… На переучку посылают, переводят на электровоз.

Потом Варя обошла платформу, поднялась на неё по бетонным ступенькам. Текст телеграммы она уже сочинила в уме, всего несколько слов: «Пуск двадцать пятого ждем тетя Лена дядя Костя Варя». Придя на почту, она написала телеграмму, подошла к окошку. Подумала: а не послать ли домой? Но решила, что лучше внезапно нагрянет. И тут словно что-то кольнуло в груди: неужели и все? Неужели через неделю меня здесь не будет? Все будут, а меня нет!

Она расплатилась за телеграмму и пошла. Проходя по платформе, вспомнила про зеркало в буфете, в которое хотела заглянуть, но махнула рукой: ладно, и так сойдет. И, задумавшись, неторопливо пошла вдоль перрона. Она все ещё жила этим майским днем, и ей хотелось, чтобы он никогда не кончался. Но мысль о скором отъезде не давала покоя.

21

И опять было солнце. Оно светило над станцией, плавило асфальт на платформе. И черёмуха ещё не отцвела.

Варя стояла на платформе и глядела на дорогу. Четыре стальных нити, блестя на солнце, уплывали из-под самых её ног и разбегались попарно вдали. Оттуда, слева, с минуты на минуту должен был прийти поезд, на котором едут Раиса и Сашка. Они, наверное, уже поднялись с мест, идут по вагону к выходу, а может, уже стоят в тамбуре и смотрят в окно, и Сашка, конечно, пристает к Раисе: «Ну, где она, наша станция, ну, скоро?»

Из-за слепящего, бьющего в глаза солнца виделось плохо, и она не увидела, а сначала уловила нарастающий слева шум. Но скоро сквозь яркий свет, пробилась маленькая черная точка, она все росла и росла у неё на глазах. ещё минута, может, две, и поезд подойдет к платформе, и она увидит Раису с Сашкой.

А завтра сама придет сюда с чемоданом… Но как она уедет от этих людей, которые, будто объединившись в долгожданной радости, тоже пришли на станцию и вот стоят с ней рядом… И тетя Лена, Вера и Надя, вся бригада… Как оставит она эту дорогу, если их работе ещё не видно конца, если эта станция — лишь её начало? Кто же доведет её до другой, конечной станции? Неужели без неё?

В далекую даль уходила дорога, и не было ей конца. Было начало. Оно было здесь, на этой станции. А может, не здесь, а раньше, в далеком селе Никольском, где живёт Варина мать, где живут её односельчане, где есть старый колодец с удивительно чистой и вкусной водой, где на заросшем бузиной погосте покоятся Варины предки — её отец, дед с бабкой и одинокий фельдшер Илья Савельевич, жизущие доброй памятью среди людей.

Все это её земля, её люди, её, Варино, начало. И разве сможет она без них! А они — без неё… Нет, и они не смогут. Но пусть простят её добрые люди, и мать, и дядя Федор, и все, кто помнит, как уезжала она, кто ей поверил тогда… Пусть поймут и простят!

Она вернется, обязательно вернется домой и добром ответит на их добро. Но только не сегодня, не теперь… Теперь же она останется здесь, с теми, с кем начинала свою первую в жизни дорогу, останется, чтобы вместе с ними пройти её до конца, какой бы трудной она ни была. Чтоб после неё появлялись на земле новые станции, поднимались надежные опоры и мчались под ними торопливые поезда. И чтобы всем идущим с ней рядом шагалось радостно и легко.

Она пройдет эту трудную дорогу, чтоб легче и ещё желанней был её путь к профессии врача, к родному дому.

…Да, верно, все так и будет. Она приедет в Никольское, пройдется светлым днем по главной улице, поднимется на высокое крыльцо новой сельской больницы и, поклонившись селу низким поклоном, скажет:

— Здрасьте вам, люди!

гор. Калинин.

ГУЛРУХСОР САФИЕВА

Не ошибусь

Я молода,

ни бремени добра,

ни гнёта зла ещё не понимаю.

И, кажется, во всем и навсегда

я этот мир радушно принимаю,

но часто ошибаюсь сгоряча,

желаю встречи, а пришла разлука.,

Когда обидишь друга невзначай,

то недруга легко принять за друга.

Я над своими бедами смеюсь,

люблю тебя, и от любви спасаюсь,

и, вместо счастья, получаю грусть,

и от неё уже не защищаюсь.

Потом сижу, как водится, одна,

сижу и плачу над своей судьбою…

Прошу меня простить:

я молода,

я не умею управлять собою.

Прошу меня понять: я — молода…

Да не услышу ваши укоризны.

Но в чём не ошибаюсь никогда —

так это в милом имени Отчизны.

Его я с материнским молоком

всосала в дни младенчества былого,

его я лепетала языком,

как первое мое земное слово…

Вы две святыни — Родина и мать…

Пускай порой, как пойманная птица,

я бьюсь в силках,

но мне дано сказать

два этих слова —

и не ошибиться.

Перевод с таджикского С.Куняев

Родина

Когда я в первый раз о Родине узнала!

Когда ещё без слов запела я о ней!

Прекрасней всех цветов она вокруг сияла,

Но вспомнить не могу зарю далеких дней,

Когда я в первый раз о Родине узнала.

Не в тот ли час, когда впервые наряжала

Меня в обновку мать, лаская и смеясь,

А я нетвердо в первый раз стояла,

За платье мамино ручонками держась!

Тогда, быть может, я о Родине узнала!

Или когда упрямо я бежала,

Догнать стараясь быстрых мотыльков,

И шелест нив пшеничных услыхала,

И шум ручьев, звучанье родников,—

Тогда, быть может, я о Родине узнала!

Или когда сердечко запылало

Любовью к жизни, жаром юных дней,

И первые стихи я написала

О счастье и о радости своей,—

Тогда, быть может, я о Родине узнала!

Раскрыв глаза, я ясно увидала

Цветущий горный край и полевой

простор…

Я ей обязана всей жизнью, всем,

чем стала,

Но вспомнить не могу, с каких же это пор

Названье — Родина — навеки я узнала!

Сестре Мастоне

Горячую лепешку и кружку молока

Я часто вспоминаю вдали от кишлака.

Высокие колонны и этажи кругом,—

Но помню гор величье и скромный

отчий дом.

И вот я снова вижу громады этих гор,

На скалы и колючки вновь устремляю

взор.

По ним уже давно я не бегала босой,—

Все здесь осталось тем же, лишь стала

я другой.

Знакомые вершины, знакомые пески…

Смывают пыль дороги родные родники,

А серны, принимая за девочку меня,

Хотят по скалам прыгать со мной средь

бела дня!

Кишлачная тропинка осталась позади,

Больших дорог просторы живут в моей

груди…

Мне радостно, что снова я на земле своей,

Но нынче по-иному гляжу в глаза друзей.

Теперь и люди даже гуляли по Луне,

И петь о ней, как прежде, уже не стоит мне!

Обычным стало, скажем, затмение Луны,

Тебе ж минуты эти, сестра, ещё страшны.

К одной мы обе льнули родительской руке,

Мы были как две родинки на одной щеке,

Мы обе вырастали под радугой одной,

Но разные дороги теперь у нас с тобой.

Из одного когда-то мы пили родника

И вместе собирали цветочки для венка,

И, может, сохранила тетрадка до сих пор

Одну и ту же песню о мощи наших гор.

Лишь в детстве беззаботном игра,

и звонкий смех,

И радость, и веселье — похожие у всех.

Пшеничную лепешку с восторгом ест малец.

А как она досталась, то знает лишь отец.

Наш смех рождало солнце, лицо ласкал

ручей,

Наш сон оберегала бессонность матерей.

Теперь умеем сами себе постели стлать,

И жизнь у нас такая, какой не знала мать.

Сестра, ты здесь осталась, в родимом

кишлаке,

Д я под тем же солнцем жила, но

вдалеке.

Слова отца я помню: «Свой край люби

везде:

И птицы мчат с чужбины, чтоб жить

в своём гнезде».

Я рада, что не знает нужды твой светлый

кров,

Что счастье и достаток — удел твоих

птенцов.

Приветливая встреча любого гостя ждет,

И материнский образ в тебе всегда живет,

В далекую дорогу я собираюсь вновь

И унесу с собою опять твою любовь.

Качая колыбельку, где спит ребёнок твой,

Ты вместо колыбельной мои напевы пой.

Ты колыбель качаешь, смотря в ночную

тьму,

И песню напеваешь малютке одному,

А я слагаю песни теперь для всех людей—

И колыбель качаю большой судьбы своей…

Перевел с таджикского Ал. РОХОВИЧ.

ДАМИНОВ

К моей деревне ехать долго —

И снег пройдет, и год пройдет,

И тополь у родного дома

Листвою дважды прорастет.

К моей деревне ехать полем —

Высматривать издалека

За деревянной городьбою

Мельканье белого платка.

Вон там, вон там под красной крышей

Мой дом родительский видать.

Вот на крылечко кто-то вышел,

Наверно, это вышла мать.

Подъедешь — скрип калитки тонкий,

Войдешь — в печи гудит огонь,

И неумело, как ребенка,

Подымешь на руки гармонь.

И на лады опустишь пальцы,

Но не в ладах с тобой лады,

А ты не станешь волноваться

От этой малой ерунды.

А мама скажет:

«Ночью птицы

кричали нынче высоко,

К снегам». Она снегов боится:

Через снега сюда пробиться

Бывает очень нелегко.

Ах, нелегка сюда дорога.

Отсюда нелегки пути!

Мне у прощального порога

Слов для прощанья не найти

Ах, это белое круженье

Над черной пахотой земли,

И это старое селенье,

И крыша красная вдали…

*

Так что это было!

Да, что это было

Со мною минуту назад!

Четырнадцать птиц

С высоты опустилось

На старый, заброшенный сад.

Четырнадцать птиц

Опустилось на ветви,

И ожил заброшенный сад.

Когда это было!

Когда это было!

Четырнадцать весен назад.

Четырнадцать птиц

С высоты опустилось

На белый ликующий сад

Четырнадцать весен,

Четырнадцать весен,

Четырнадцать весен назад.

Не ветер качнул эти тонкие ветви,

Не с ветром беседовал сад…

Но что это было!

Что это было

Со мною минуту назад!

*

Уйди невидимой тропой,

Когда село твое затихнет.

Внезапная перед тобой

Береза в полумраке вспыхнет.

Постой безмолвно у пруда.

И сил не хватит удивиться,

Когда продрогшая звезда

О берег с плеском будет биться.

У темных сумеречных вод

Тебя встревожит плеск сазаний,

Бесшумный филин проплывет,

Большими ослепив глазами.

И жуткая охватит тишь,

И сердце станет биться часто,

А ты уже не различишь:

От страха это или счастья.

Коротко об авторах этих стихов.

Г. САФИЕВА — 1947 г. р., окончила филфак Таджикского госуниверситета, работала в комсомольской печати. Сейчас — редактор республиканской пионерской газеты.

Д. ДАМИНОВ — 1941 г. р., живет в Оренбурге. Работал слесарем-монтажником, окончил пединститут, был учителем, теперь — журналист. Студент-заочник Литинститута.

ЮРИЙ ГЕЙКО НА КОЛОДЦЕ

Темнеет. Сумерки быстро затушевывают закат. Степь за окном становится чёрной. Пора зажигать лампу. Но к чему она, если единственная книга давно прочитана, перечитана и сохранилась в памяти, как стихотворение? Прочитана даже газета за прошлый год, каким-то чудом уцелевшая в тумбочке, а созерцание этой комнатки с двумя кроватями и самодельным столом, голых побеленных стен, знакомых до последнего пятнышка, вгоняет в смертельную тоску.

К тому же свет у керосиновой лампы неуютный. Когда зажигаешь её, ночь за окном становится ещё темнее.

Посижу лучше в темноте.

Третью неделю я здесь один. Солдат, с которым мы охраняем единственный на многие десятки километров колодец с питьевой водой, уехал на машине-водовозке за продуктами. После его отъезда всю ночь лил сильный дождь, солончаки раскисли, и пробиться назад стало невозможно.

Если бы не сайгаки, мне нечего было бы есть. Они приходят почти каждую ночь к луже, разлитой около домика. Я бью их наугад, на звук чавкающих в грязи копыт. Слава богу, патронов пока хватает. Так что о своем существовании я не беспокоюсь. А вот на «точке» запасов воды в резервуарах хватит, пожалуй, дней на пятнадцать, не больше.

Значит, надо ждать со дня на день людей — приедут за водой.

В темноте я шарю по тумбочке, нащупываю сигареты, спички. Все эти дни я живу воспоминаниями. Днем, когда комната полна солнечного света, когда я жарю на сковородке мясо, колю поленья на тонкие чурочки для своей «буржуйки», набиваю патроны, они отступают и прячутся бог знает где. Как только становится темно, прятаться надо мне. Но спрятаться от своих воспоминаний невозможно. И я, сняв портупею и сапоги, ложусь покорно на кровать, закидываю руки за голову и жду: какие же придут первыми.

Почему-то в них — а первые неизменно о службе — я всегда оказываюсь дежурным по части. Видимо, потому, что я люблю эти дежурства. Весь мой день набит делами, как автобус в часы «пик» людьми. Некогда даже присесть, выкурить сигарету.

Но наступает наконец время вечерней поверки.

— Рота, три минуты — отбой!

Мне нужно подождать минут десять. Затихает скрип коек. Солдат засыпает быстро. Наверное, полуосвещенная фигура дежурного по части в дверях действует успокаивающе. Я миную дневального: «Чтоб все было в порядке», — и выхожу на улицу. А над площадкой звездный купол. Звезды, немигающие, яркие, как в планетарии, видны даже у горизонта. И кажется, что небо это только наше и смыкается оно с землей где-то недалеко, за двумя рядами колючей проволоки.

Я сажусь на ступеньку и закуриваю. Наконец-то я наедине с собой, а вся эта ночь моя. И я до рассвета читаю в дежурке, пишу письма или просто сижу — думаю. А когда светает, тускнеет свет настольной лампы, я бужу «помдежа» и иду к КПП. Ночью здесь никого нет — не положено. И каждый раз, когда я створяю тяжелые, влажные от утреннего тумана ворота, мне кажется, что я впускаю на площадку день.

Я иду вдоль проволоки, проверяю её, и всегда в это время появляется солнце…

Моя ночь кончается с подъемом. Без пяти шесть… Стараясь ступать тихо, я хожу между рядами коек. Только чуть слышно скрипят сапоги:

«Скрип, скрип…»

Да в углу, сопя, одеваются дежурные по кухне. А вот мои. Даже во сне они разные. Одни спят, свернувшись калачиком, натянув одеяло до самых бровей, — как дети. Другие — раскинувшись, безмятежно, их лица взрослые и во сне — характеры!

И во мне в эти минуты шевелится что-то отеческое.

И вдруг:

— Рота, па-а-дъе-о-ом!

Тишина разбита вдребезги: скрипят койки, кашель, как пойманное эхо, мечется из угла в угол, гулко стучат сапоги.

Ещё один день начался… И он «прокручивается» передо мной во всех деталях, подробно, словно наяву…

А потом всегда вспоминается Москва. Она врывается в мою комнатку вереницами огней, людским потоком, блеском мокрого асфальта, горьковатым дымом тлеющих желтых листьев с бульваров. Я иду по улицам — куда угодно. Если на Пушкинскую, то обязательно прихожу к её окну. Окну, которое своим розовым светом озарило всю мою юность. По Герцена я попадал домой, на добрую, старомодную Пресню, в квартиру, где уже целый год живут без меня…

В Измайлове, в спартанской комнате студенческого общежития, меня ждут друзья.

Когда я прихожу туда, комната оглашается приветственными криками, звоном посуды. Наговорившись, нашумевшись, все притихают, и тогда Валерка берет в руки гитару.

На мгновение он замирает, устремив взгляд куда-то сквозь нас, словно видя наше будущее и раздумывая, какая же песня лучше всего будет там помниться, и начинает:

Ну, что, мой друг, свистишь,

Мешает жить Париж,

Ты посмотри — вокруг тебя тайга…

Там есть слова и про меня:

Немного подожди.

Потянутся дожди,

Отсюда никуда не убежишь…

Но сейчас этого никто не знает.

А потом я уезжаю.

Друзья пришли проводить меня. И Валерка, как всегда, с гитарой. Поезд вот-вот отойдет. Я стою в тамбуре последнего вагона и сверху вижу сразу всех. Многие мне завидуют.

— Какой ты счастливый! — говорит Галка, глядя вперед на напружинившуюся стрелу поезда и туда, дальше, где рельсы сливаются в серебряную нить.

— Ты думаешь, он привезет меня к счастью?

— Не знаю. Но видеть незнакомые края, новых людей — это тоже счастье.

— По-моему, это гораздо проще. Кто-то мне сказал, что счастье — это когда утром хочется на работу, а с работы очень хочется домой.

— Может быть.

Вагон трогается, я поднимаю руку. И в ответ на моё приветствие звенит гитара и вслед мне летит наша любимая песня:

Над Москвой встает зелёный восход,

По мосту идет оранжевый кот…

…Часто мои воспоминания продолжаются во сне. Так случилось и на этот раз. Я незаметно уснул под заунывный гул ветра, журчание воды в колодце и осторожные поскребывания мышей…А колеса все стучат и стучат. И поезд, покачиваясь, куда-то несется… Я просыпаюсь, когда солнце уже довольно высоко. Печка остыла, в комнате прохладно и солнечно. За окном распласталась степь, серебристая от инея. Странная она, эта степь. До сих пор не могу я к ней привыкнуть. К её обманчивым ночным огонькам, до которых, кажется, рукой подать, но едешь, едешь всю ночь, а они всё там же. К разноцветной земле, то красной, то фиолетовой, то чёрной, то белой от соли. К адовой жаре, когда хочется снять с себя собственную кожу. К зиме с сорокаградусными морозами и штормовыми ветрами. К солнцу — ослепительному и жестокому, которое, будто рассердившись за что-то, взяло и выжгло эту землю…

Мне говорили, что я буду тосковать по дому лишь первое время, а потом привыкну. Получилось не так.

Тосковать было некогда.

— Машины для нас — это всё — сказал мне майор Черных, командир части, в первый день моего приезда. Я стоял перед ним ещё в гражданском, — Ты имеешь высшее образование, автомобилист, москвич, парень молодой, энергичный, давай действуй.

Первым, что я получил из обмундирования, был комбинезон. И первое, что сделал, — залез под машину. Образование образованием, а практика практикой. Ударить в грязь лицом перед солдатами даже в пустяке не хотелось.

Если с машинами всё стало ясно и даже интересно, то документация и отчетность приводили меня в отчаяние. Хитроумная система списания, перебрасывания лимитов, наряды, накладные — это было потрудней, чем уравнения высшей математики. Но постепенно я постиг и эту премудрость.

…Я представляю, как сейчас в парке Жучок, молоденький солдат майского призыва, он тракторист, готовит трактор, чтобы добраться сюда, на колодец. Работы там немного, но и с нею не торопились: не ожидали, что вместо заморозков грянут дожди. Вот он заводит трактор, пускач захлебывается на высоких оборотах, дизель чихает раза два и начинает солидно ворчать. Он ревёт все громче и громче, словно приближается, и вот уже грохочет над самым ухом…

Я открываю глаза.

Оказывается, я спал, и будит меня громкий стук в дверь.

Наконец-то! Забыв о холоде, я вскакиваю и открываю дверь. На пороге стоит Жучок.

— Здравия желаю, товарищ лейтенант! — басит он.

— Здравствуй, Жучок, входи! Добрался всё-таки?

— Добрался.

— Ну, как там дела? Садись, рассказывай.

— Чего рассказывать? Воды мало. Тягач ждут с посёлка.

— Зачем тягач?

— Воду возить.

— А твой трактор?

— Не проходит он, застрял.

— Где застрял?

— Да на первом же километре, у ориентира.

— А ты на чём приехал?

— Пешком пришёл.

— От самой площадки?

— Да.

— По грязи? Сорок два километра?.

— По грязи!

Вытаскивать из Жучка слова было мучительно.

— Да можешь ты толково, по-русски, рассказать, что случилось?

— Так я ж по-русски и говорю. Сели мы с Васькой…

— Терещенко?

— Да. Поехали. Он встал. Ну, я вернулся, взял харч, почту и пошел.

— Кто тебя послал сюда?

— Никто.

— А как же ты пошел?

— Сам и пошел.

— А командир знает?

— Нет.

— Почему?

— Да он и не отпустил бы.

Видно было, что Жучку уже надоел непонятливый лейтенант. Что тут удивительного — пройти сорок два километра, хоть и по грязи?

Я понял, что мне из него больше ничего не выдавить, киваю на вешалку.

— Ну раздевайся, коль пришёл.

Жучок снимает с плеча туго набитый вещмешок, аккуратно ставит его в угол. Негнущимися от холода, ободранными пальцами расстегивает крючки шинели. Голенища сапог и полы его шинели покрыты толстой коркой глины, у подошвы, на кирзе, выступила соль. Он засовывает руку глубоко за пазуху и бережно вытаскивает оттуда небольшую пачку писем.

— Вот, товарищ лейтенант, письма. Вам четыре и мне четыре. — Последнюю фразу он произносит с нескрываемым удовольствием. Жучок, кажется, ужасно рад, что ему пришло не пять, не шесть писем, а столько же, сколько и мне. Разделив пачку пополам, он одну половину кладет на тумбочку ближе к моей кровати, другую — ближе к своей.

— А ты свои разве не читал?

— Нет.

— Почему?

— Я нарочно их не распечатывал, думал: дойду — вот тогда почитаю. А то не дошёл бы, — простодушно вздохнул он и задумался.

Он сидел на кровати, широко расставив уставшие и наверняка мокрые ноги, сгорбившись и уперев руки в колени. Короткая рыжеватая шевелюра его была взъерошена и ещё мокра от пота. Мальчишка в солдатской форме с тонкой шеей и огромными натруженными руками.

— Значит, так, — сказал я командирским голосом, и он встрепенулся. — Письма отложим, а сейчас надо согреться и порубать. Промок?

— Да есть маленько.

— Разувайся, вешай портянки на печку, а я пока дров наколю. На ноги надень валенки, вон в углу стоят. Понял?

— Так точно.

Через полчаса комната наполнилась теплом. На плите постукивал крышкой кипящий чайник и замечательно шкворчала салом жареная картошка.

Кто никогда не жил за тысячи километров от родного дома, кого по утрам не будило громовое «Подъем!», кто не носил пропитанной потом гимнастерки, не задыхался на кроссах в противогазе, не прикипал окоченевшими пальцами к холодному металлу, тот никогда не поймёт, отчего у мальчишки солдата такие огромные, с незаживающими ссадинами руки, отчего дрожат они, эти руки, когда надрывает солдат тоненькое письмецо.

Кто не месил грязь солончаков, не ночевал в занесённой снегом машине, не сгибался под степным бураном, не коротал тоскливых вечеров в казарме, прислушиваясь к вою ветра и волков, тот никогда не испытает такого наслаждения от чтения письма, которым сейчас лучился Жучок. Выражение его лица менялось каждую секунду, губы шевелились. Исписанный лист мелко подрагивал в руках.

Я не спешил распечатывать свои письма. Мне было интересно понаблюдать за этим всегда немногословным, замкнутым парнем. Теперь я его не узнавал. На щеках выступил румянец, глаза блестели и улыбались.

Закончив чтение, он ткнул пальцем в конец письма, застенчиво взглянул на меня и перечитал: «Крепко тебя целую, мой милый. Люблю, жду, скучаю. Пиши. Твоя Катя».

— Чудная девка, — сказал он, аккуратно засовывая письмо в целлофановый мешочек с документами.

Меня слегка покоообило последнее слово. Но Жучок этого не заметил. Он смотрел куда-то далеко, сквозь стену. В его глазах мерцал слабый огонек керосиновой лампы.

Потом он начал рассказывать. Не для меня, а просто так. Я понял, что ему сейчас очень хочется это рассказать, что не случись у нас такого вечера, я два года прожил бы рядом с ним, слушал бы его односложные ответы и никогда не узнал бы того, что могу узнать о нем сейчас. Бывают у человека такие минуты.

Он говорил неторопливо, даже с трудом, часто запинаясь и подбирая нужное слово. Взгляд его блуждал за стенами комнаты. Наверное, он видел то, о чем рассказывал.

А я видел серебристую под лунным светом иву у реки. И двое, обнявшись, спрятались под её черной тенью.

Отдаленный собачий лай долетал до них словно из другого мира. А в этом мире журчала вода в берегах, шелестела осока. Басовитый мужской шепот вплетался в эти звуки, и ему отвечал нежный девичий смех.

Я слышал шорохи, рожденные ласками, счастливый вздох взметнулся к небу, и в прохладной траве сплелись горячие руки…

Жучок замолчал. Я молчал тоже. Слова звучали бы сейчас слишком громко.

— И вот она пишет… — сказал он и погладил конверт рукой. — А что вам пишут, товарищ лейтенант?»

Я улыбнулся. — Мне по сравнению с тобой не повезло, Жучок. Мне таких писем не пишут… — Я перебирал конверты. — Это от отца… ещё одно тоже от него. От брата.

От друга…

— А девушка вам не пишет?

— Нет.

— Поссорились?

— Не угадал. Её у меня просто нет. Понимаешь? Свободен, как птица.

— Как же такое может быть?

— Вот так…

Я чувствовал, что это не ответ, что он ждёт от меня такой же откровенности, на которую решился сам. Я не мог его обмануть.

…Над Москвой гремела летняя гроза. Вода стремительно несла вдоль тротуаров пузыри от дождевых капель. Ожившие сливные решётки довольно чавкали и пожирали её вместе с окурками.

Ливни то моментально затихали, то неожиданно обрушивались с новой силой. Прохожие передвигались перебежками. Всё это напоминало знаменитые и коварные петергофские аттракционы с фонтанами.

После одной из таких перебежек, спасаясь от дождя, я заскочил в телефонную будку с запотевшими стеклами. Там стояла девушка в белом мокром платье и слизывала с губ дождевые капли.

— Извините, — пробормотал я и так растерялся, что даже не подумал уйти. — Такой сильный дождь…

— Вам его уже нечего бояться.

— Так же, как и вам, — показал я глазами на её мокрое платье, прилипшее к телу. Оно так нескромно облегало её фигуру и так просвечивало, что я смутился.

Девушка перехватила мой взгляд и покраснела.

— Мне нужно позвонить. — Она порылась в сумочке и зажала в кулаке трехкопеечную монету.

— Звоните. — Я отвернулся к стеклу.

— У меня интимный разговор. — Она сделала ударение на предпоследнем слове.

— Для интимных разговоров, как и для остальных, до сих пор использовали двушки. — Я достал две монеты, опустил одну в прорезь, а другую демонстративно засунул в карман. — Кстати, мне тоже нужно позвонить. По интимному делу. — Я передразнил её интонацию и вышел из будки.

Дождь не утихал. Но я пренебрежительно стоял под ним, и мне не хотелось уходить. Конечно, звонить она не стала, а просто ждала, когда пройдёт дождь. Или когда я уйду. А может быть, когда высохнет её платье. А потом я провожал её домой. Через всю Москву. Мы шли и разговаривали.

Успокоившись, ворчал гром, и падали редкие теплые капли. Пахло травой. Почему-то пераый день наш мне запомнился до мелочей. А дальше они все слились в хорошее время.

— …А хорошее время, Жучок, быстро кончается. Кончилось оно и у нас. Только не спрашивай, почему. Это называется «не сошлись характерами». Понял?

— Понял, товарищ лейтенант. Только вы не расстраивайтесь, ещё будете счастливый, всё образуется, — сочувственно смотрит он на меня.

Мне становится смешно. На этот счёт я спокоен. Конечно, образуется, не нужно только спешить. Ещё буду бегать на свидания, а потом, позже, по утрам хотеть на работу, а с работы мчаться домой.

Жизнь, она ведь длинная.

ВЯЧЕСЛАВ ШЕРЕШЕВ СТАРЫЙ БАГЛЕЙ

рассказ

Автору — 35 лет, он журналист, живет в Севастополе.

Участник семинара молодых писателей Украины (1971 г.)

Рисунок А. ПУШКАРЕВА.

Ветер дул с запада. В бухте развело волну, ревел предупредительный буй на фарватере, брызги взлетали высоко, и когда катер шлепался носом в накатывающий пенистый вал, солёная изморось била Баглею в лицо.

Он не отворачивался, только прятал папироску в кулак, чтобы не погасило ненароком.

Ещё вечор было тихо, лунно и оттого светло, а ночью месяц затянуло и пошли облака. Темнея, они сбивались в плотную, тяжелую тучу. Медленно наливаясь яростью, туча ползла на город.

А к утру задул этот ветер. Вступив в единоборство с тучей, он старался разорвать её — отрывал клочья и гнал, гнал их на восток, но они снова собирались в стаю: туча залечивала свои раны и, угрюмая, упрямо ползла, закрывая и разгорающееся солнце и посветлевшее небо.

Встав по обыкновению в шесть и в восьмом часу выйдя на улицу, старый Баглей увидел с берега бухты суматоху волн, но не удивился этой внезапной перемене: за прожитые пятьдесят четыре, тридцать из которых прошли здесь, Баглей привык к своему морю.

Невысокий, толстый, краснолицый, с прокуренными сивыми усами, он чем-то напоминал Тараса Бульбу. И как тот в своих знаменитых шароварах, так и Баглей без шлема, в мешковатой водолазной рубахе из неподатливой резины выглядел ещё бравым казачиной. Пятьдесят четыре далеко не старость, но жена звала его «старый», и все окружающие звали его «старый», потому что раньше был ещё один, молодой Баглей…

Старый Баглей тяжело топал к трапу, где на него надевали котелок шлёма, туго завинчивали три массивных болта и, шлепнув по этой медной башке с диковинными стеклянными глазищами, кричали: «Готов!»

Глядя на него со стороны, трудно было удержаться от мысли, что голова его, заключенная в мятый круглый шлем, становилась как бы существом самостоятельным и начинала жить собственной жизнью.

Отделенная от тела медной манишкой, она вертелась туда-сюда за толстыми иллюминаторами, добродушно — хлоп-хлоп! — моргала зелёно-серыми глазами в белых ресницах, смешно шевелила губами и топорщила усы.

Баглею же, когда шлём был уже привинчен, изнутри, из-за стёкол, казалось, что люди как бы отодвинулись от него, отделились и существуют сами по себе, а он — сам по себе и только кэбель-сигнал да тонкая змея воздушного шланга ещё соединяют его с ними…

С каждым своим шагом вниз по трапу он действительно отрешался от этих людей и от этого мира, и, когда тонкая пленка воды, в последний раз отразив его перевернутую вниз головой фигуру, смыкалась над ним, он оказывался в другой, потусторонней жизни, где всё сразу увеличивалось в размерах, колыхалось и становилось тёмным и безликим.

Прямо перед собой Баглей видел облепленное ракушками днище катера и блестящую, точно лемех плуга, лопасть винта. Это и был лемех, неутомимо вспахивающий морские борозды, и Баглею, приехавшему к морю из степной казацкой станицы, было приятно сознавать свою причастность к земледельцам.

Когда его свинцовые галоши касались грунта, поднимая мутное облачко ила, Баглея обступала тишина. Он любил эту тишину, лишь изредка нарушаемую поскрипыванием якорной цепи или смутным гулом проходящего где-то вдалеке судна. В этой тишине, пока глаза привыкали, ноги топали в нужном направлении, а голова ритмично нажимала клапан золотника, можно было не торопясь много и обо всем думать.

Больше всего Баглей горевал о сыне. Как он нужен был ему теперь, как нужен, господи ты боже мой! И хотя не земля сделала ему зло, а море, — это оно, оно унесло сына! — он все равно любил море. Старый Баглей прекрасно понимал: море тоже принадлежит земле, покоится в её лоне, как дитя в колыбели — огромное, капризное дитя, то мирное и сонное, мерно посапывающее, то мятущееся, с ревом бросающееся на берег, хрипящее и стонущее, словно в горячке.

Часто, когда Баглей шагал где-то среди водорослей, подминая галошами хрупкие розовые раковины, или колдовал с гаечным ключом, или терпеливо, виток за витком, распутывал колючий стальной трос, намотавшийся на судовой винт, ему всё же нет-нет да и приходило в голову: зачем всё это, отчего ему неймется-таки наверху, на воле, где воздуха сколько хочешь, где всё прочно, определенно и навсегда? Здесь же всё было зыбко, как во сне, движения становились нереальными, неестественно плавными, словно его сняли для кино и показывают замедленными кадрами: ни побежать, ни размахнуться как следует. И такой враждебный, чуждый человеку и опасный для него мир был за стеклом иллюминатора: маленькая щёлочка, и хлынет смертельная, леденящая тело и душу струя.

Его всегда кто-то ждал там, на земле. Правда, жена с невесткой не знали подробностей его суровой работы, он не говорил никогда об этом, да и что он мог сказать им? Сегодня он подымал затопленную в войну баржу, завтра обследовал прибрежную полосу в районе будущего мола, через неделю вел подрывника к обнаруженной намедни рогатой смерти, встрявшей в скалы и по сию пору таящей взрыв в тёмном чрёве… Случалось всякое, и даже при желании вряд ли можно было объяснить людям несведущим, никогда не нырявшим и с ластами, в маске, как оно там, под водой, и в чём состоит его мужское дело.

Эту же строгость, сдержанность чувств и слов воспитал старый Баглей и в своем Алексее. Ему одному иногда говорил он о своей стране молчания и сумрака, о еёсуровых законах и, когда впервые заметил на столе у мальца затрепанную книжонку о водолазах, но подал виду, но довольно хмыкнул в усы, едва жена отвернулась.

Теперь, если она, не сдержавшись, попрекала его тем, что это не море, а сам он — сам! — отнял сы; а у себя и у неё, приохотив к подводному делу, Баглей мрачнел, скрипел зубами, зыркал на неё из-под белесых бровей, отворачивался, боясь сорваться и наорать, и усы его печально никли. Разве может понять его старуха, что иначе и не могло быть?! Он ведь хотел воспитать Лёшку мужчиной. Мужчиной, понятно?

Ну, отчего так выходит в жизни: научи он Лешку большей осторожности, расчёту — не трусости, нет! — и сын был бы жив… Но он гордился своим парнем, его старшинскими нашивками сверхсрочника, и вот куда привела гордыня…

Но уж если кто виноват, так тот недотёпа-лейтенант с его отказавшим аппаратом… Э, да что теперь-то говорить! И сколько ни ругал себя Баглей за такие паскудные мысли — ведь хотя бы тот лейтенант, не нарочно же он задохнулся! — но легче не становилось…

Сегодня к горлу что-то опять подкатило; Баглей теперь даже стал иногда побаиваться тех первых минут, когда под водой остаешься один на один со своими мыслями и воспоминаниями. И, увидев подгулявшие пенные гривы, он неожиданно для себя самого обрадовался. Спуск отменят, как пить дать, отменят: эти копухи из «Гидроморстроя» вечно срывают графики, и оч пораньше уйдет домой. А там, бог даст, придут ребята, бывшие подчиненные Алексея, его товарищи, и все как-то скрасят вечерок, и будет казаться, что и Лёшка с ними, только вот куда-то вышел, в магазин, что ли, побежал за склянкой, и вот-вот войдет сию секундочку…

Его «РК-40» стоял у пирса, пофыркивая сизым дымком. Накат то поднимал его над склизкими сваями, обросшими зелеными бородами, то резко ухал вниз, грозя оборвать швартовы. Катер тёрся бортом о толстую резину старых автопокрышек, прикрученных к причалу. Так добрая, работящая домашняя скотина трется утром о плетень, не спеша впрягаться в ярмо.

Уже на месте, намыливая руки — так ловчее протиснуться в манжеты водолазной рубахи, — еле удерживаясь на ногах от жестокой болтанки, Баглей машинально отмечал про себя, что давеча ошибся насчет строителей газопровода. Забитая заглушками с обоих концов, плеть очередной секции моталась на плаву, едва удерживаемая расчалком. Час-другой — и шторм согнет, а потом сломит её как хворостину.

И все — время, деньги и пот людской, — все вылетит в эту гигантскую трубу. Секцию надо было поскорее заполнять водой и затапливать, но, чтобы не делать двойную работу, затапливать не лишь бы как, а чтоб легла в приготовленную для нее каменную «постель» аккуратненько, точно, по чертежу. Если бы эту паршивую «постель» довела до конца субботняя смена и если бы сварщики шипели своими горелками побойчее, вся подводная часть трассы была бы закончена ещё в воскресенье. Да, недаром же: понедельник — день тяжёлый…

Ступив на грунт, Баглей осмотрелся, подвсплыл немного, повиснув в водяной толще. Шланг с кабель-сигналом тоже повис в воде. «Выбери слабину», — сказал Баглей в телефон; на палубе тотчас поняли, подтянули «хвост», и Баглей уверенно зашагал вперед, с каждым отвоёванным у глубины метром снова погружаясь в свой мир привычного одиночества.

Странно и тяжко было ему подчас в этом мире. Странно и тяжко оттого, что чувствовал он себя одновременно и как бы моложе и гораздо старше сына. И не сын, как положено человеку природой, а он, отец его, будто советозался с ним в такие минуты, ждал подсказки. О горе, горе, как пережить тебя!.. Говорят, время лечит лучше всяких докторов… Но минувшие месяцы но принесли облегчения. Горяча была рана: остался Алёшка первым и единственным.

По воскресеньям старый Баглей тайком уходил из дому. Пропадал часа три, возвращался — иногда выпивший, чаще трезвый. А если жена заводилась, отмахивался:

— Как будто не знаешь, где., В порту, в порту, где же ещё?

— Ой ли! Что-то зачастил ты по выходным-то… Уж не завел ли молодуху на стороне?..

— Окстись, старая! Сказано, в порту… Нам, ветеранам, и почёт — по воскресеньям дежурить… Молодые разве согласятся?

Нельзя сказать, чтоб он ни в грош не ставил свою старуху. Исправно ходил в магазин, подметал в доме, иногда и полы скрёб, подстирывал кое-что, если жене становилось вовсе невмоготу. Но воскресенье было его днём.

В местном военно-морском музее с недавних пор привыкли уже видеть в этот день толстого краснолицего человека. Он бегло обходил по порядку все витрины и модели, делая вид, что это его страшно интересует, бросал взгляд-два на картины, изображавшие ракетные учения, стрельбы и боевые вылеты, и надолго застывал у крайнего, к выходу окна, где одна витрина была отведена героике сегодняшнего флота.

Там, на красном, ещё не успевшем вылинять бархате лежали среди прочих Алешины вещи и. документы: размоченный и высушенный, покоробленный комсомольский билет с черными разводами туши и растекшейся фиолетовой печатью, характеристики, Указ о награждении орденом (посмертно). Рядом, в застекленной стоечке, — баллоны кислородного аппарата, который, как явствовало из таблички, старшина А. Н. Баглей во время боевых учений отдал, а вернее, насильно надел под водой потерявшему сознание командиру.

Баглей смотрел в который раз на эти документы и вещи, называющиеся теперь по-ученому солидным словом «экспонаты», и то осуждал Алексея, то хвалил его.

— Сына, сына… — бормотал старый Баглей себе в усы, под шарканье, покашливание и говорок редких в такое время дня экскурсантов. — Ты у меня был молодчиной, сына… Только на кого ты бросил свою молодуху, и нас, и море свое? Как же так без тебя, как же, а?.. Разве думал я когда, что не ты мои, а я первым увижу твои смертные очи? Разве думал?!.

И от этого бормотания, от вида привычных, ставших близкими вещей у него будто легчало на душе. Однажды, когда Баглей вот так же разговаривал с сыном, кто-то выжидающе кашлянул рядом. Молодой, коротко остриженный, как после болезни, лейтенант, не глядя Баглею в глаза, все больше наливаясь краской, сказал неожиданно:

— Болит?

— Жжет… — прохрипел Баглей, сердцем чуя, кто стоит перед ним.

— Я за вами все ходил, — сказал лейтенант. — Всё не решался…

Старый Баглей молча смотрел на него. Лейтенант заторопился:

— Я от Алексея слышал — вы старый моряк. Лучше меня знаете, что это такое — море… Мне уже потом сказали, в госпитале, Мне все рассказали потом… Сам-то я и не помню ничего. Провал какой-то в памяти, как отрубило чем.

— Да… — просипел Баглей, тихим кашлем прочищая горло. — При длительном кислородном голодании случается. А то и хуже: на всю жизнь память теряют, да…

— Я вот что… — Голос лейтенанта отвердел. Он поднял на Баглея взгляд, — Я вашему сыну обязан жизнью. Я все в госпитале думал: если вам с женой что-нибудь нужно, так я…

Ничего не сказал старый Баглей. Тысяча чувств разом отразилась на его лице. Поднялась рука, сжалась в кулак, расправилась, да так и опустилась…

Отвернулся Баглей, невидящим взором уставясь в Алёшины вещи. Ничего больше не добавил и лейтенант. Наклонил голову и, неловко неся впереди себя фуражку, быстро пошёл к выходу, И пропал, будто и не было его, будто почудился в толстом витринном стекле.

И теперь вот, печатая по грунту свинцовыми бахилами, все гадал Баглей: привиделось ему го в зыбком свете музейных залов или наяву было. Вышла-то встреча вон какая: ничего и не сказали толком, растерялись оба—и лейтенант и он, Баглей. А не раз, не два думал о том, как бы встретил этого парня. Думал и метался. И ненависть к тому человеку, и страдание, и жалость — ведь, поди ж ты, болезный ещё, но живой ведь! А его кровинушка, сына его родный, единственный… Эх! И какое-то удивление брало верх: знать, уважал, а может, и любил Алёша этого парня, своего командира, раз пошёл на такое. Есть, празда, святое правило: сам погибай, а товарища… Ну, а по совести если: бывает ведь и не выручают…

И путалось, путалось в голове у Баглея, как тот шланг, что вечно цепляется ни к месту, ни ко времени. Как назло, и сейчас зацепился вместе с кабель-сигналом за какую-то штуковину, обросшую красными веточками водорослей да черными створками мидий…

Случалось ему и раньше проходить мимо этой штукозины, которую поначалу принимал за причудливую скалу. Свет сейчас едва брезжил здесь, в чуть посветлевшей глуби блеснула монетками стайка ласкириков, и, глядя на них, Баглей усмехнулся: «Скоро богатым буду…»

Он обошёл вокруг скалы. И не скала это вовсе — обломок.

Обломок какого-то судна, скорее всего стоящая торчком корма невезучего катеришки, разломанного пополам прямым попаданием бомбы или крупного снаряда. И не распознаешь сразу — так густо обросла ракушками и кустиками водорослей. Он колупнул черную створку мидии, попробовал оторвать.

Куда там! Её разве что ломиком!.. До того крепко впилась… Смотри ты, стервецы какие, и на голом железе живут! Хотя какое это теперь железо: там на три пальца в ржавчину въелись морские организмы, утрамбовался за долгие годы ил, пышно распустили чуткие хищные цветы зеленые актинии.

Жизнь, жизнь всюду… И старый обломок служит ей верой и правдой. И стоит, возвышаясь, как памятник. Сколько раз проходил тут старый Баглей и не замечал, что не скала это и даже не обломок, а памятник.

И, уже работая возле каменной «постели», куда должна была лечь невидимая ему с грунта секция газопровода, думал об этом обломке. Поставить бы вроде него памятник подводникам, водолазам— под водой, на том самом месте, где погибли они, встретив смерть свою достойно. И Алёше вот…

Якорь врыть или столбик какой… И обрастёт он жизнью и зацветёт…

И тут же застыдился своих мыслей. Что ты, что ты, старый! Дуришь… Не нужен тебе единоличный холмик. Горе свое носи в себе достойно, не растравляй раны свои, не отгораживайся от людей чугунной оградкой. Труд твой принадлежит людям, но и сын твой принадлежит им и подвиг его!

Но если сын мой принадлежит всем людям, то почему так больно только мне одному? Почему? Почему они все продолжают ходить по улицам, будто ничего не случилось, — есть мороженое, смеяться, смотреть кино, свистеть на стадионе в два пальца, хамить иногда в троллейбусе? Почему геройская смерть Алёши не изменила их? Неужели всё проходит бесследно?

«Нет, не может того быть! — твердо сказал себе Баглей. — Просто все обрастает жизнью, как тот обломок, а зацветают кустики даже на железе…»

И, ворочая в мозгу свои тяжелые мысли, говоря с сыном и собою, он продолжал рыть и рыть вязкий, стекающий вниз грунт, весь в мутном облаке ила, издали, должно быть, похожий в своем мятом шлёме с рожками клапанов на черта, шурующего в облаках пара котлы с грешниками. И, вкалывая, как чёрт (хотя вряд ли кто-нибудь видел, как вкалывают черти), вкалывая так, что пот заливал глаза, а утереться рукавом было нельзя, Баглей знал: от него сейчас зависит многое.

С тех пор, как медицина перевела его на мелководье, Баглей ещё злее стал до работы. Правда, «на мелководье плавать» — для водолаза понятие относительное: погружение до сорока пяти метров— это вам не в ванну нырять. И всё же в душе он тогда посчитал себя обиженным: как-никак, дед в свои восемьдесят шесть сам ещё на лошадь садился. Да и у него, внука, силенка не поубавилась: на «РК-40» шутят, что старый Баглей, если захочет, тумбу кнехта согнет. Но с медициной так и пришлось примириться: все чаще шумело в ушах, словно море, с которым всегда имел дело, продолжало плескаться днем и ночью уже в нём самом.

Здесь, где он работал сейчас, было не так уж глубоко, а шторм, казалось бы, не ощущался. Но безликая, однородная масса воды почти незаметно колыхалась, беспорядочно и грозно.

Ему страшно хотелось стереть пот, заливающий глаза, хотя уж кто-кто, а он-то превосходно помнил: это невозможно. Но желания бывают сильнее нас, и Баглей бессознательно провел резиновым рукавом по стеклу иллюминатора. И, проведя, понял, как сильно устал. Устал от беспорядочных, сумбурных мыслей своих, перескакивающих с пятого на десятое, и от этой чертовой работы.

— Глотов! — запыхтел он в телефон. — Глотов, чи ты заснул? Смену шли… Смену, говорю, шли! Наверх выхожу…

В трубке помолчали, потом Глотов осзедомился:

— Ну, как там, дед, мотает? А у нас тут что делается! Погодка вроде невыспавшейся женки: хмурится да капризничает…

— Да чего ты мне там про погоду! — осерчал Баглей. — Смену давай! Умаялся я…

— Да это я так, тебя развлекаю, — хохотнул Глотов. — Ну вот и сменщик твой готов… Еремин, Ерёмин! — переключился он на другой телефон. — Готов? Ну, счастливо… — И минуту погодя — Дед, это я уже тебе… Ты вот что… Ты погодь там, пока он подоспеет… Он парень молодой, запутается ещё где.

В случае чего из положения вместе выпутаетесь… — И первый засмеялся своей шутке.

— Ладно, жду, — согласился Баглей. И добавил: — Ерёмин, Ерёмин, алло, Ерёмин! Ты там швыдче ногами двигай… Да возле той скалки, що на сороковой отметке, поосторожнее. Там железяк богато накидано, шланг порежешь…

— Не маленький! — сказал Ерёмин, но в голосе его не было заносчивости. — Всё у тебя?

— Всё, — сказал Баглей.

— А воздух, воздух как? — снова встрял Глотов.

— Нормально воздух…

— Ну, ждём. — В трубке захрипело и умолкло. Баглей положил ломик возле себя на приметный камень, поддул в костюм немного воздуха и завис в воде, отдыхая. Скоро он почувствовал, как нити, соединяющие его с палубой «РК-40», то натягиваются, то ослабевают. «Еремин идет, шустрый, — одобрительно хмыкнул он в усы. — По моему следу». Показалась огромных размеров фигура водолаза. «Экой вымахал! — снова отметил про себя Баглей. — И двадцати пяти нет, поди, только срочную отслужил, а дядя уже будь-будь!».

Отмеряя за раз саженное расстояние, медленно и плавно переставляя ноги, словно он катался на гигантских шагах, Ерёмин подошёл. В знак приветствия, хотя они уже виделись сегодня на катере, он поднял руку, спросил в телефон, что делать. Рассмотреть лицо Ерёмина из-за темени и известковой мути Баглей не мог, но ему почему-то казалось: Ерёмин не переставая улыбается всем своим широким, толстогубым лицом, спокойно и добродушно.

— Ты, когда на гребень выходить будешь, побережись, — показал Баглей напарнику на крутой откос, уходящий от них вверх под большим углом. — Начнёшь вот сюда, да не гони, а то самого завалит…

И, растолковывая задачу, старый Баглей сам не заметил в полутемном царстве водорослей, ракушек и рыбёшки, как в руках его снова очутился ломик, и он вкалывает, вкалывает рядом с Ереминым, и от них обоих, как от диковинных подводных чудищ, быстро бегут вверх султанчики воздушных пузырьков.

Сумрак вокруг сгустился, и колыхание стало ощущаться явственней. Глотов оттуда, сверху, включился и спросил, чего Баглей застрял.

— Годи трошки, — недовольно отозвался Баглей. Теперь он уже был раздражен, как раздражается человек, которого отрывают от дела без нужды.

И, слыша нарастающее ворчание Глотова, сказал: — Выхожу… Оркестр там приготовь.

На что Глотов охотно и весело отозвался: — Ага! Как же без оркестра? Обязательно! Баглей пробился сквозь массу воды к Ерёмину и толкнул в плечо: ухожу, мол, пока… Но Ерёмин увлеченно продолжал работать. Он орудовал так уверенно и свободно, будто ему не приходилось преодолевать сопротивление толщи воды, замедляющей движения, искажающей направление удара.

И в тот момент, когда, ударив особенно удачно, он поддел ломом над собой здоровущий камень, отчего чуть сам не взлетел вверх, весь пласт, державшийся на этом камне, стал медленно оседать, оседать и вдруг быстро пошел вниз.

Баглей первым узидел опасность, присел, охнул, схватил Еремина за манжету рубахи и потащил в сторону, но было уже поздно. Ухнувшая полоса грунта, волоча камни, лазиной ринулась на них. Ринулась как-то плавно — казалось, можно ещё успеть вырваться из-под нее, — но вместе с тем так быстро, будто все, что происходило, было нереально, во сне.

И Баглей с запоздалой горечью подумал: «В воде не побежишь…»

Его сильно ударило в голову, шлём загудел, как колокол. «Бум-м… бум-м!..» — отдалось в ушах. Он упал на колени, больно ударясь о камень. Сверху навалилась непомерная тяжесть, на мгновение всё померкло, но вот сознание вернулось, и все равно вокруг было совершенно темно.

«Ослеп!» — мелькнула дикая, непривычная мысль. Баглей ощупал себя: всё было цело, руки двигались, ноги снова прочно упирались в грунт, вода нигде не пробивалась, не сочилась. Поднял руку, но не успел разогнуть в локте, как она во что-то упёрлась. Теперь понял: не ослеп он от страшного удара по голове. Вот она, ещё одна вмятина в шлёме.

Но сознание, что не ослеп, почти не принесло облегчения. Темнота не проходила, и он догадался, отчего она не проходила: их всё-таки угораздило очутиться под лавиной. Их могло бы раздавить насмерть всей этой многотонной массой сланца, земли и камней — всего того, что он называл коротким словечком грунт. И пощадило только потому, что камень, который пытался выворотить Еремин, застрял, послужив козырьком над ними, и лавина огибала его, как водопад огибает скалу, с которой он низвергается, но под которой можно стоять, слушая его рёв.

Воздух все продолжал поступать, но связи не было. Телефон молчал в этой черной пустоте, как молчала сама черная пустота. С каким наслаждением услышал бы сейчас Баглей хрипение в телефонной трубке, простуженный голос Глотова, даже матерщину!..

Однажды его уже заваливало, в войну, когда они поднимали поврежденную «малютку», а какой-то отчаянный фашист, заметив с воздуха пятно под водой, швырнул на всякий случай глубинную бомбу.

С тех пор Баглей твердо взял себе за правило откапываться сразу же, пока грунт не осел, пока перед тобой, быть может, ещё только тоненькая стенка, легко поддающаяся инструменту или даже голым рукам…

Он нагнулся за ломиком и нащупал возле своих ног скользкую резину скафандра. Руки быстро определили в темноте направление и побежали, ощупывая тело. Пояс с грузами… Манишка… Котелок шлёма… Целы! Иллюминаторы целы! Теперь руки побежали вниз, к ботам Еремина, больше всего боясь наткнуться на перебитый шланг или заваленные грунтом ноги. Нет, всё в порядке… Но почему он не встает? Почему он не встает?! И старый Баглей выругался от обиды и злости.

Он нашёл руку Еремина и сжал её. Рука слабо шевельнулась в ответ. Тогда он опустился рядом с Ерёминым и прислонил свой шлём к шлему напарника.

— Ерёмин, ты живой?! Ерёмин?! — заорал он.

— Живо… — глухо донеслось из-под шлема. — Удуху… удуху…

— Ты чего, чего?! — затряс его Баглей.

— Удуху… удуху… хаю… — забормотал Ерёмин снова. И старый Баглей перевел себе: «Воздуху! Воздуху! Задыхаюсь!»

Он пополз вдоль распростёртого тела Еремина туда, куда вела змея воздушного шланга. И ткнулся головой в стену. Рукам удалось продвинуться чуть дальше тела. Ровно настолько, чтобы нащупать сплюснутый, безжизненный шланг. Воздух, конечно, шёл, не мог не идти, потому что там, наверху, умная автоматика поняла: что-то случилось, — и качала вовсю. Но громадному Еремину этой мизерной порции, поступавшей через сплющенный до щёлочки шланг на глубину, где воздуха требовалось гораздо больше, явно не хватало и на четверть одного лёгкого.

— Еремин, ты годи, годи трошки! — заорал ему Баглей. — Я сейчас… Я сейчас, слухаешь?!

Он пошарил в воде и выпростал из-под огромного тела Еремина ломик. С рыком, злостью и отвагой набросился Баглей на вставшую перед ним стену, стремясь во что бы то ни стало выбраться, выбраться как можно скорее. Так вот оно как вышло: две ниточки соединяли их с остальным миром, две ниточки: кабель-сигнал и шланг-воздушка. И каждому осталось по одной. По ниточке на каждого. Егото ниточка ведет к жизни, а вот Еремина…

Время от времени он нагибался, проверял Еремина— живой ли, не завалило ли — и принимался снова копать.

Связи с ним всё не было. Скоро ли придет помощь, он не знал. Пока там, наверху, поймут, что это не временный перебой связи, пока очухаются, пока оденут и спустят людей, пока откопают, — в том, что откопают, Баглей не сомневался, — Ерёмин будет уже мертв…

Здоровяк Еремин будет мертв… Сероглазый, с веселой и спокойной улыбкой, будет мертв… Нет, не будет мёртв! Нет, не будет мёртв! Не будет, не будет, не будет мёртв!

Значит, всё-таки горе-спецы когда-то напортачили, проводя здесь дноуглубительные работы. Вот он когда сказался подмыв-то, вот когда!..

«А ведь Ерёмин—ровесник с моим, — вне всякой связи внезапно подумал Баглей. — Лёшке тоже двадцать пять было…» И в каком-то исступлении он снова бросился на штурм. Он шел в атаку на эти мертвые, равнодушные камни, которых нельзя было убедить сдаться или отступить, а можно было только победить!.. Нужно было только победить!..

Но он уже изрядно вымотался за день и скоро понял: сейчас ему не справиться с врагом, не сло-мить стену этой одиночки на двоих. Баглей разжал руку, и ломик безвольно лег к его ногам.

Баглей нагнулся к сменщику. Ерёмин лежал недвижно, он стравил из рубахи почти весь воздух, она обмякла и сейчас в темноте на ощупь, показалась Баглею скользкой кожей какого-то доисторического животного, из тех, что Лёшка как-то показывал ему в книжке.

Он взял руку Еремина, но теперь рука не ответила на пожатие. Он сжал её ещё раз, поэнергичнее.

Рука вяло шевельнулась. Жизнь ещё теплилась в богатырском теле, сознание жило. Славу богу, что мелководье, мог бы и обжим приключиться. Так бы и сплюснуло…

«А ведь у него лялька!» — обожгло Баглея. На днях Еремин с неизменной своей улыбкой показывал всем фотографию: лукавая, востроглазая мордашка с оттопыренными ушами. И сразу Баглей вспомнил невестку: как сидела на чемодане, уезжая от них навсегда. И себя, нерешительно бормочущего в усы: «Мабуть, ещё скольки поживешь? А то и навовсе останешься, а?..» И уколола обида на Ерёмина: успел-таки, а вот его Лешка и девчонку не народил, не то что пацана…

И, как всегда, когда ему было трудно в последний долгий-долгий год, обратился он к сыну:

«Что же делать, Леша? Что? Подскажи, сына!.. Ты ведь знал в свой час… Знал ведь! Что же ты молчишь, сына?!»

И, поняв, что уже готов к этому, Баглей отпустил теплую руку Ерёмина и нашарил ладонью его шлем, холодный и округлый, как тыква, что приносила когда-то старушка мать из погреба в его родной станице. Сбоку этой прочной, медной тыквы начинался отросток воздушного шланга, прикрученного к штуцеру гайкой. Своими цепкими мужицкими пальцами, с силой, удесятерённой всей злостью и отчаянием, Баглей, как клещами, свинтил гайку, не сдергивая раньше времени самого шланга, чтобы не хлынула предательская вода.

— Держись, держись ещё трошки, Алешка! — сказал он сам себе и Еремину, хотя того, кажется, звали Юрой. — Не сдаваться, как тот обломок! Не сдаваться, чуешь!

Он помешкал стравливать воздух, подождав, пока рубаха упруго не запружинила. Выбросить наверх в раздутом скафандре, точно закупоренную пустую бутылку, его не могло — завал не пустит, хоть тут чуть не лопайся от воздуха. Надолго ли хватит ему этого запаса, Баглей старался не думать.

Согнув свой шланг петлей, в которой пульсировала жизнь, он вытащил нож и расхватил петлю надвое быстрым и точным движением. И тут же, сдернув со штуцера Еремина омертвелый нерв его воздухопровода, он с силой надвинул на его место свой.

И теперь, диктуя себе каждый вдох и выдох с точностью метронома, зная, что сделал всё и сделал правильно, готовый к своему смертному часу, не робея перед ним и не жалея ни о чём, Баглей повернулся на спину и тихо застыл рядом с Ерёминым.

…Когда их откопали и подняли, то не сразу разобрались, отчего так переплелись шланги молодого и старика. Предположили: воздуховод Баглея перебило огромным камнем. Но чуть Еремин пришёл в себя и первым делом стал спрашивать, что с ним и удачно ли добрался дед до катера, все стало окончательно ясно, и перехватило дыхание, словно чья-то невидимая рука сдавила сердца команды «РК-40».

Погода опять переменилась. Солнце то показывалось, то уходило в тучи, но было уже ясно: ветер не взял своего. Волны потеряли направление и беспорядочно сталкивались, точно растерянное стадо без вожака.

Спардек качало меньше всего, и Баглея положили там. Угасающий пульс своими короткими, охристыми от табачища пальцами Глотов уловить так и не смог. Он вытащил серебряный портсигар с именной надписью на крышке, поднес к губам старого водолаза, и портсигар как будто бы затуманился…

— Ну?! — хрипло то ли спросил кто-то, то ли волна зашипела, то ли шумно дышали люди. И Глотов, готовя шприц для укола, подняв его, спрыснув струйку и посмотрев на свет, буркнул, не оборачиваясь:

— Чего «ну»! Не засти, нукало!

Баглей лежал прямой и бледный, только усы его словно потемнели, а руки были стиснуты в кулаки. Раздевать его пока не стали, скинули только груза и галоши, а рубаху сдернули до пояса. Он лежал в своем просторном, грубом водолазном свитере, с закатанным для укола рукавом, и его потускневший, давно не чищенный медный шлём с двумя вмятинами, из которых одна была совсем свежая, стоял рядом — испытанная, всегда готовая честно служить солдату каска.

Севастополь.

ЕЛЕНА ТИХМЕНЕВА

Мне бы очи синие,

как река,

мне бы косы длинные,

как века,

мне б луга зеленые

расстелить у ног,

мне бы травы сонные

заплести в венок,

сарафаны б пестрые

все в цветах,

мне бы речи добрые

на устах.

Ну, а я со стрижкою,

благодать,

наряжусь мальчишкою,

не узнать…

*

Была гроза. Кружился ветер.

Цвела росинками листва.

Кружились в сердце целый вечер

ещё невнятные слова.

Луне навстречу в полудреме

плыл запах луговой травы.

Весь этот мир, такой знакомый,

вблизи раскинулся Москвы.

Гул электрички, нарастая,

стремился воздух пронизать,

а мне казалось: все я знаю,

смогу ли только рассказать?

*

Понуро и зло безбрежность

встает в темноте за плечами.

Во мне всего века нежность

и мира всего печали.

Девочка засыпала —

женщина просыпалась,

а я ничего не знала,

тихонько во сне улыбалась.

Е. ТИХМЕНЕВА — ученица 10-го класса, москвичка.

ИГОРЬ КУВШИНОВ ДВЕ НОВЕЛЛЫ ПРО ДЕТЕЙ

Автору — 27 лет. Студент Литинститута. После окончания техникума служил б армии, работал на заводе.

Атлет

Маленькая рука с трудом дотягивается до дверного замка и отпирает его. За дверью стоит красивый молодой парень в болке.

— Здравствуй, — говорит он Владику. — А Люда дома?

— Она пошла в магазин и, если вы Костя, просила подождать, — отвечает Владик, зачарованно глядя на бицепсы парня. — Садитесь.

— А ты что, старик, один дома сидишь? — спрашивает парень.

— А у меня братик народился. Мама в больнице. Папа к ней поехал. Ну, а Людка в магазине, — серьезно отвечает Владик, потом становится на носочки и, с восхищением поглаживая играющий бицепс парня, спрашивает: — Вы, наверное, витамины и рыбий жир обожаете?

— Какая наивность, старик, — говорит парень, взяв журнал со столика и перелистывая его. — Просто мужчина должен быть красивым, а об этом нужно заботиться.

— Как?

— Ну, это несложно, вот сходим с тобой в секцию тяжелой атлетики. Я тебе досконально все объясню, — отвечает Костя, подбрасывая на одной руке заливающегося от восторженного смеха Владика. — А пока комплекс на неделю, из десяти упражнений.

Повторяй за мной.

Задорно и напористо ребята занимались гимнастикой. Владик с обожанием следил за своим педагогом.

А когда Люда вернулась, оба они делали упражнение «мост». Парень моментально кинулся за Людой на кухню, сразу же забыв о Владике. Тот попытался встать, но только беспомощно грохнулся спиной об пол. А пока он отряхивался, Люда с Костей собрались уходить.

— А как же секция тяжёлой атлетики? — умоляюще спросил Владик.

— Не сегодня, старик. Билеты горят на «Соблазненную и покинутую».

— А комплекс? — хватаясь за штаны парня, чуть не плакал Владик. — Ты ведь только пять упражнений показал.

— Отстань, старик, — отмахиваясь, как от надоедливой мухи, сказал Костя. — А то вообще ничего показывать не буду.

— Владька, не скучай, — крикнула сестра уже от двери, — мы скоро вернемся!

Владик, расстроенный, слонялся по комнате, вздыхал и не находил себе места от обиды, когда раздался звонок в квартиру.

— А! — улыбнулся Владик, как старому знакомому, долговязому, худощавому парню, стоящему за дверью.

— Люда дома? — застенчиво спросил парень. — Люда? — сказал Владик. Лицо у него стало жёстким и насмешливым. — Люда с Костей в кино ушла.

— А когда вернется, не знаешь?

— Не дождёшься! Они наверняка до ночи гулять будут.

Подарок

— Мама, а что я папе подарю? — спрашивает маленькая девочка в беленьком легком платьице.

— Мы ему вместе подарим галстук, — отвечает женщина.

— Нет, я хочу сама подарить.

— Веронька, а что ж ты хочешь подарить?

— Игрушку красивую, — отвечает девочка и тянет мать к секции плюшевых игрушек.

— Ты придумаешь тоже, — говорит мать, равнодушно скользя взглядом по полкам. — Идем, у нас ещё много дел.

Вера внимательно оглядывает весь плюшевый зоопарк, задерживаясь на каждом звере. Вдруг руки её вцепляются в подол материнского платья, и она громко кричит:

— Ой, мамочка! Ой, смотри, лев какой! Давай папе купим!

— Не морочь мне голову, — отвечает мать, чуть дернув Веру за руку. — И не держи меня, мы опаздываем.

Мать направляется к выходу, а Вера, упираясь, но не выпуская из рук материнского платья, волочится за ней. И когда двери оказываются совсем близко, когда надежда потеряна, Вера начинает, захлебываясь, рыдать:

— Купи-и-и! Он и добрый и сильный! Купи-и-и!

— Ну, давай я тебе льва куплю! — вздохнув, соглашается мать и выбивает чек в полной уверенности, что делает подарок дочери.

Раннее солнечное утро. Проснувшись первой, Вера спрыгивает на пол, залезает под кровать и достает оттуда коробку. Вынув из неё льва, она на цыпочках идет в комнату родителей. И осторожно, чтобы не разбудить отца, кладет льва рядом с ним на подушку. Вернувшись обратно, Вера устраивается в постели и, улыбаясь, спокойно засыпает.

Зима. За окном валит снег. Вера с папой завтракают на кухне. Отец, посмотрев на часы, сокрушённо качает головой и, обжигаясь, допивает последний голоток кофе. В прихожей он натягивает шубу и целует на ходу дочку.

— Папа, а как же подарок Оле? Ведь у нее сегодня день рождения. Я не могу пойти туда с пустыми руками, — повторяет Вера уже где-то слышанную фразу.

— Я не знаю, что и делать, Верунь, — говорит отец, — у меня сегодня совсем нет времени.

— Но я же тебе давно говорила!

Папа оглядывает комнату в поисках выхода. Взгляд его натыкается на плюшевую игрушку.

— Ну, подари ей льва!

— Папа! — ошарашенно выдыхает Вера, и её глаза наполняются слезами.

МАКС ДАХИЕ

*

Шумят ветра…

И через годы снова

Себя я вижу мальчиком в окне,

И папка мой,

Родной, бритоголовый,

В последний раз

Пилоткой машет мне.

Дворцовая площадь

Крылата

Дворцовая площадь

Весной

и средь зимнего дня…

С годами

суровей и проще

Глядит

Эта площадь

в меня.

Быть может,

ещё на Сенатской

Застыли каре,

как во сне,

И выход

на Мойку, 12,—

Как рана

сквозная

во мне.

Вот так я сваривал металл

Наш дом дощатый на колёсах

Катил пригорками Литвы,

И сыпал снег с кудлатых сосен,

Касалось небо головы.

От напряжекья ныли ноги.

Январь. Мороз. Пурги разбой.

И хоть убей — одни ожоги

И «швы» косые вразнобой.

Да сменщик мой басил сквозь стужу:

— Эй, ленинградец! Как дела?

Пойми — металл имеет душу.

Поймешь, считай—твоя взяла!

Ведь ты же питерской породы!

И я, чтоб доказать ему,

Стучал, как дятел, электродом

И сыпал заездами во тьму.

И вдруг… как будто солнце встало!

— Даёшь! — кричал я сам себе

И лихо вскидывал забрало,

Как рыцарь, сидя на трубе.

— Упрямый черт! — смеялись хлопцы,

И чуть позванивала сталь.

А через снег спешила к солнцу

Моя стальная магистраль.

Памяти Нади Рушевой

Как недолгий, но яркий фонарик,

Как зимою дыханье тепла,

Эта девочка — грустный очкарик —

Между нами однажды прошла.

Каждый штрих, словно ласточка детства,

Все по-пушкински — сразу ясней…

А потом с перехваченным сердцем

Я смотрел кинокадры о ней.

…Вот улыбка… Знакомые строфы…

Но я прутик забыть не могу.

Выводивший курчавый профиль

На веселом лицейском снегу.

В апреле

Апрельский город хорошеет,

И в нем, как давняя беда,

Быкам Дворцового по шею

Встает лиловая вода.

И город в дымке акварельной —

Не серый и не голубой —

Плывет куда-то по апрелю,

Сливаясь с небом и водой.

Иду апрельскою прохладой

Я мимо Клодтовых коней,

Сливаясь с Невским, с Ленинградом,

Сливаясь с Родиной моей. ↓

РИНА САНИНА

Молчанье Вечного огня.

Мне вечно славить эту дату —

Тогда, в победном сорок пятом,

Спасли от гибели меня.

Не помогло бы ничего:

Ни детские мои косицы,

Ни длинные мои ресницы,

Ни то, что пять лишь лет всего.

Брела бы с узелком в руке

В толпе, растерянной и бледной,

И на фашистском сапоге—

Мой удивленный взгляд последний…

А землю сотрясают войны

Уже который год подряд…

О, как хочу я быть достойна

Погибших за меня

солдат.

*

Горести мои переживая,

Бродит ночь чуть слышно, не дыша.

Маленькая, слабая, живая,

Я в огромный этот мир пришла.

Ветер надо мной качает сосны,

По ночам гудит транзистор мой.

Мир не безмятежен, в нем не просто.

Мир объят тревогою и тьмой.

Закрываюсь я в своей квартире,

Ухожу в далекие края.

Я ищу опору в этом мире.

Ищет мир спасенья у меня.

ВЛАДИМИР КОЧЕТОВ

В лиловой осиновой чаще.

Где воздух прозрачен и чист,

Я пробовал на зуб горчащий

И жесткий осиновый лист.

О Родина, в рощице где-то

Вместило и горечь твою

И бодрую свежесть рассвета

Тревожное слово «люблю»…

В подмосковной роще

Мы с девочкой в роще гуляли.

Ей было четырнадцать лет.

В траве шелестели сандалии

И переплетали мой след.

Веселые желтые пятна

Сверкали на темной листве,

И дятел, одетый нарядно,

Стучал на сосновом стволе.

Как вдруг в этом ясном покое

У самой, казалось, земли

Услышали пенье такое.

Что тихо на зов побрели.

И замерли—в зыбком тумане

Фанерный скупой обелиск

Увидели вдруг на поляне

И грустный услышали свист.

Мы вздрогнули. За руку крепко

Она ухватила меня.

Цвела на могиле сурепка

В сиянье обычного дня.

На звездочке птичка сидела,

Невзрачная очень на вид,

Но как она… как она пела

Над тем, кто в могиле зарыт!..

В неярком сквозном перелеске

Слова на дощечке простой

Прочли мы: «Сержант Ковалевский,

Двадцатый — сорок второй».

И девочка вдруг задрожала,

Тревожно прижалась ко мне,

Как будто она горевала.

Как будто однажды и мне

Сурепки желтеющим дымом

Из глины пробиться к живым

И быть безвозвратно любимым,

Бессмертным солдатом твоим.

*

Охрани меня, удача,

От безрадостных забот.

От непрошеных подачек,

Незаслуженных щедрот.

От опеки неизбежной.

Бестолковой суеты,

От растраты дней небрежной,

От сердечной пустоты,

От холодного презренья

К людям добрым, к людям злым

И от ложного прозренья,

Что в душе подчас храним.

*

Люблю бродить в вечерней тишине

По улицам пустым, как коридоры,

Чтоб были ясно различимы мне

Далекие таинственные хоры:

Гудки машин и гул людской толпы;

Чтоб мог, сосредоточась, угадать я,

Где там, среди нее, мелькаешь ты,

Какое у тебя сегодня платье,

И как молчишь, и говоришь о чем.

Цветы себе какие покупаешь,

Как пожимаешь на вопрос плечом

И вслух афиши старые читаешь…

Коротко об авторах этих стихов.

М. ДАХИЕ 32 года. Он инженер, работает в Ленинградском оптико-механическом объединении.

Р. САНИНА живет в Свердловске. Преподает английский язык, работает корреспондентом радио и телевидения.

В. КОЧЕТОВУ 21 год. Он — студент Дагестанского госуниверситета.

СЕРГЕЙ ЛУЦКИЙ

ЯСНАЯ ЖИЗНЬ

новелла

Автору — 27 лет. Студент Литинститута. После окончания техникума служил в армии, работал на заводе.

Рисунок Татьяны ИВАНШИНОЙ.

Село, в которое ехала работать Маша, находилось в балке, а вокруг и далеко за ним лежали возделанные поля, яркие, сочные и безлюдные. Маше казалось, что село, такое маленькое, почти затерявшееся в полях, должно временами расширяться, растекаться, как убежавшее тесто, по этим полям, а временами сжиматься, и тогда из-под него появятся эти ухоженные, аккуратные нивы.

Так казалось Маше, девочке, выросшей в городе, девушке, верящей в чудеса.

В чудеса она верила с детства, ещё с тех времен, когда думала, что Дед Мороз есть на самом деле и выходит из зеркала в девчачьем умывальнике. Маша говорила об этом своим детдомовским подружкам, а те не верили, те смеялись и говорили, что это никакой не Дед Мороз, а баянист Коля, только с приклеенной бородой и усами. В детдомовской столовой висела большая картина, на которой было много бойцов, по краям, в лесу, виднелись остановившиеся танки, а в середине сидел Василий Теркин и интересное что-то рассказывал. Маша знала, что вот так же где-то в зеркале сидит Дед Мороз, только он один, но лицо у него такое же весёлое, и он почему-то обязательно переобувается.

С тех пор прошло много лет. По окончании культпросветучилища Маша получила направление в библиотеку одного из сел на Подолье. Детские представления о том, где живет Дед Мороз, остались только в памяти и иногда приходили на ум, но Маша не смеялась. Она относилась с сочувствием к себе, маленькой.

При въезде в село стоял щит, вкопанный двумя узловатыми деревянными ножками в землю, а на транспаранте по выгоревшему красному фону белыми крупными буквами было написано: «А видел ли ты, как всходит солнце?» Маша улыбнулась доброй улыбкой, прочтя эти слова, и что-то радостное и светлое утвердилось в её душе, которая и раньше-то была безоблачна.

Библиотекарша, на место которой приехала Маша в это украинское село, была немолода и на штапельном платье носила колодку боевых наград. Маша узнала, что библиотекарша уезжает на Север к своему мужу, который вообще-то местный, сельский, а поехал туда на заработки, да так и остался там.

Библиотекарша с мужем появилась в селе после войны, на которой оба они потеряли первые свои семьи. Сначала односельчане посмеивались над приезжей женщиной. Первое, что спросила она по прибытии в село: «А где же ваши трёхэтажные дома?», — и муж, не лишившийся чувства юмора, несмотря на пережитое, ответил: «Пол — первый этаж, лрипечек — второй, а печь — третий». (Ещё ухаживая за ней, муж весело врал, что в селе у него трёхэтажный дом.) С уважением и даже робостью поглядывала Маша на колодку боевых наград и принимала книги.

Когда наконец весь процесс сдачи-приемки завершился и Маша осталась в библиотеке одна, она села за свой стол, расслабленно опустила на него руки и сказала медленно и раздельно, для себя: «Ну вот я и дома…»

Пахнущая книгами тишина стояла в библиотеке.

Жить Маша стала у бабки Алены. Сыновья поставили старушке дом, чтобы дожизала она свою жизнь в тепле и достатке, чтоб и самим не отрываться от родительских корней, чтоб знать: где-то там, за дымными пределами их города, есть село, затерявшееся в полях, а в селе у них хата и мать, готовая принять, укрыть и пожалеть а неласковые времена.

Сыновья поставили большую хату, а сами жили в городе, и бабке Алёне было скучно одной в гулких, полупустых комнатах.

Когда Маша стала интересоваться квартирой, её сразу и направили к бабке Алёне: «У неё спроси, девушка. Она принимает квартирантов».

Бабка Алёна оказапась старушкой с сухоньким личиком, но ещё шустрой и улыбчивой; она сразу же согласилась взять Машу на квартиру, сказав:

— Живи, живи, дочка. И тебе будет хорошо, и мне веселей. — Голос у неё был неожиданно звонкий, без старческой надтреснутости, будто у девочки-пятиклассницы. Она пожалела Машу: — Такая молодая, а уже пошла в светы…

Маша не понимала многое из её разговоров, как не поняла сейчас это «в светы», но сама старушка ей нравилась, и она всегда улыбалась в ответ на её постоянную улыбку.

Быть квартирантом в селе, да ещё в таком большом доме, как у бабки Алены, — это совсем не то, что в городе.

— Вот здесь в какой комнате хочешь, там и поставим тебе кровать, — говорила бабка Алёна, водя Машу по всем комнатам. — Если хочешь, то и в двух комнатах живи… И не стесняйся. — Бабка с удовольствием оглядывалась на скромную, застенчивую девушку. — Не стесняйся. Если надо что, у меня проси.

Маша выбрала себе комнату с двумя окнами, выходившими на огород. В комнате стоял неуклюжий, но широкий и упругий диван — продукция, по всей вероятности, какой-нибудь артели районного центра, стоял стол, ничем не примечательный, два венских, даже на вид скрипучих стула, зато висело на стенах несколько картин без рам.

— Это мой сын рисовал, — с достоинством сообщила бабка Алёна, когда заметила, что Маша рассматривает картины. — Он сейчас художником в городе, при Доме культуры.

Она стояла у стены, сложив руки на животе, сдержанно-гордая за своего сына. Картины были копиями с известных полотен. На одной из них три охотника сидели на привале, один самозабвенно врал, второй ему не верил, а третий с пылкостью юности переживал рассказ… На заднем плане что-то вынюхивала в траве худая, с подтянутым животом собака. На второй — девочка с толстыми босыми ногами и с братцем за спиной убегала от грозы, и складки на её лице от крыльев носа до уголков губ, которые должны были изображать страх, походили на усы.

— Он ещё с детства все рисовал, — слышала Маша далекий голос хозяйки. — Малюет, ну и пусть малюет, думала я, ребёнок ведь… А оно вон во что перешло: сейчас это его кусок хлеба…

Хозяйка говорила, и хотя стояла она рядом, но голос её, казалось, идет откуда-то издалека, потому что Маша тем временем думала, что это хорошо, когда в комнате есть картины и вечерами можно будет смотреть на них и думать об этой девочке, убегающей от грозы, и о каждом из трёх охотников, об убитой дичи и о глянцевеющих длинных ружьях. Потом охотники и девочка придут в её сны и станут яснее и объёмней, а к утру опять будут уходить на г. элсты и располагаться там в своих привычных позах, да так, будто и не уходили никуда…

Бабка Алёна одобрила выбор Маши.

— Правильно. Хорошая комната, светлая, — закивала она головой и добавила со спокойной житейской мудростью: — Ты молодая, хлопцы к тебе придут — будет где посидеть.

— Нет, — ответила Маша, — ко мне хлопцы приходить не будут. У меня жених в армии. — И стеснительно взглянула на хозяйку. — Я его жду.

Сначала, пока Маша не привыкла ещё к новой своей жизни, дни были странные и долгие, без конца и краю, а как пообвыкла—побежали, замелькали они, словно шпалы на железной дороге. Привычной ей стала и её библиотека с длинными стеллажами и тишиной, пахнущей книгами, и дом бабки Алёны с прохладными и гулкими комнатами, и немногочисленные здешние читатели, которым нравились книги про любовь.

К одному не могла привыкнуть Маша — к небу.

Оно всегда её изумляло. Выходила ли она из дому, направляясь по утрам на работу, помогала ли хозяйке на огороде, терпеливо учась деревенским заботам, просто ли шла по улице в задумчивости, стоило неожиданно поднять ей голову — и она шептала, пораженная: «Какое небо… Просто чудо…»

Пусть думала она до этого о чем-нибудь совершенно другом: вспоминала ли детдом или читателя, который несколько месяцев не сдавал книги, — стоило неожиданно взглянуть ей вверх, как все эти трезвые мысли исчезали, и она останавливалась, преисполненная восхищения, и восторженным шепотом произносила: «Какое небо…»

Над ней было небо, чистое, неохватное и такого пронзительного голубого цвета, и мудрое, что хотелось плакать. Она стояла под этим небом и чувствовала, что вот стоит она, Маша, человек, и кругом тоже люди, человеки, жизнь которых совпала с её жизнью, что их много, но небо для них одно, общее, большое и чистое, сближающее… Она бежала в хату, порывисто целовала бабку Алену в костлявую скулу, а бабка Алёна непонимающе, но всё же с улыбкой смотрела на неё, а затем стирала со скулы ладонью след поцелуя.

— Бидна дытына… С детства не знала от матери ласки… Кто в тому детдоме приголубит её, пожалеет? — И, пригорюнясь, качала головой.

Бабка не понимала Машу, потому что всю жизнь прожила под этим небом, и оно не казалось ей удивительным, а таким, как и положено ему быть, каким было и раньше, при родителях-небожчиках(Небожчики — умершие родственники или близкие люди (у к р.), и каким, наверно, останется после неё.

Пшеничное поле от свекольного отделяла дорога, и была она в глубоких следах обитых железом тележных колёс, и далеко виднелись разбросанные по сочно-зелёному ковру свекольной плантации яркобелые платки. Белые платки были на головах у работающих женщин, и Маша, приглядевшись, в каком направлении женщины двигаются, шла к тому месту плантации, где они должны были выйти, и начинала ждать. Воздух был до того неподвижен, что казалось странным, как это может удержаться в нем жаворонок, и, должно быть, он неспроста так часто трепещет, бьет крылышками. А вдали по наклонному полю полз трактор «Беларусь», и виден был голубой дымок от него, и слышно было далекое тарахтенье.

У Маши была обязанность, которую она радостно выполняла: обязанность ходить в бригады, звенья, носить туда книги, а иногда и прочитать интересную статью из газеты.

Женщины одна за другой выходили к Маше, разгибались и, потирая поясницы, подсаживались к ней.

Маша вынимала и раскладывала на траве книги, которые принесла с собой в спортивной сумке, купленной ещё в городе, и молодые женщины или девушки раскрывали их, перелистывали и отбирали каждая себе подходящую. Те же, кто постарше, любили, чтобы им читали вслух. И когда всё звено выходило к Маше, они поднимались все разом и шли во влажную тень лесопосадки, где, развязав сетки, начинали завтракать, а Маша читала им статью о международном положении или что-нибудь из женского журнала.

Это было звено, или, как говорили здесь, «ланка», свекловодов известной на всю республику Марии Терасюк. Об этой ланке читала Маша на щите с деревянными узловатыми ножками, когда в первый раз въезжала в село, потому что под словами:

«А видел ли ты, как всходит солнце?» — по изрядно сыгоревшему красному фону шли другие слова, помельче, рассказывающие, что ланка Марии Тарасюк каждый восход солнца встречает в поле, и поэтому каждый год эта ланка собирает рекордное количество свёклы с гектара, и что в этом году она взяла обязательство получить ещё больше.

Сама звеньевая была здесь же, вместе со всеми завтракала и вела себя очень просто, ни в чем не проявляя своего права командовать. Маше казалось странным и почти невозможным видеть в этой пожилой, несколько полноватой женщине человека, о котором пишут газеты и который заседает в Верховном Совете республики.

Проходило с полчаса, Маша заканчивала чтение, и женщины, отдохнув, снова брались за свое нелегкое и нужное дело, а Маша собирала оставшиеся и возвращенные книги, и путь её лежал дальше, от ланки к ланке, от птицефермы к тракторной бригаде.

Просторно и легко было в полях, и заливались жаворонки над ласковой и теплой землею.

Однажды Маша пошла на танцы в клуб. Танцы были не в самом клубе, а в прихожей, где обычно раздевались перед концертами, но и этого помещения хватало, потому что молодежи было не так уж много: большинство ночевало в полях, в свежеобмолоченных скирдах, чтобы не тратить сил и времени на возвращение в село. Библиотека находилась в этом же помещении, и Маша решила пойти посмотреть, как проходят танцы, и заплатила двадцать копеек за вход, и стояла, смотрела, как шаркали подошвами по плиточному полу танцующие под радиолу. Сюда ходили девочки с четырнадцати лет, а местные парни были скромны и немногословны, и если хотели проводить после танцев девушку, то не говорили об этом прямо, а осторожно спрашивали: «Не по дороге ли нам?..» Так спросил и Пётр, смуглолицый, светловолосый парень, во время одного из танцев, и Маша, посмеиваясь над его осторожностью и нерешительностью, ответила задорно:

— Если вам к бабке Алене, то по дороге! Петр не обиделся, а ровным голосом сказал:

— Ну не совсем чтобы к бабке Алене… Я там рядом живу. — И добавил, не глядя Маше в глаза: — Я сколько раз вас уже видел.

Во дворе на черном небе полыхали звезды, и было так темно, что кроны акаций растворялись в бесконечности. В окнах и света давно не было, потому, что спать в страду ложатся рано, и даже собаки молчали, будто и им передалась людская усталость.

Пётр шагал рядом, ко под руку взять не решался, а рассказывал с большими паузами, как служил совсем недавно в армии, возил на «ГАЗ-69» командира части, как работает сейчас в колхозе шофёром и какие интересные истории ему приходилось слышать и самому видеть за время службы. Маше было приятно и покойно слушать его, но, уйди он сейчас, она бы не расстроилась и совсем бы не помутился её душевный покой — просто хорошо было идти среди темноты, чувствовать возле себя человека и слышать его голос.

Возле калитки Маша не стала долго задерживаться: она знала, что долгое стояние делает даже самых робких парней решительней, и потому сказала сразу же:

— Ну, до свидания. Я пошла. — И чувствовала спиной, что Пётр не уходит, а стоит и, видимо, смотрит ей вслед.

Вот с того-то вечера Пётр и стал часто заходить к Маше. Они сидели на каменном крылечке дома бабки Алены, а перед их глазами увядал закат, и из темного сада были слышны жутковатые и гулкие звуки падающих яблок.

В селе этом раньше был такой обычай: приходить парням всем вместе к какой-нибудь девушке, усаживаться в хате, шутить, немного выпить самогона из бутылки, заткнутой кукурузным кочаном, и чтоб девушка приглядывалась к каждому из них, и чтоб каждый из них мог приглядеться к девушке.

Называлось это «вечерницами», или «идти до дивки», но последние лет пятнадцать изменилось что-то в селе, и молодежь встречалась большей частью в клубе, где и завязывались нити большинства супружеских уз. Однако и до сих пор не считалось зазорным парню на правах соседства зайти к девушке и посидеть в комнате или вот так, на крыльце, и вести скромный, но полный недомолвок разговор.

Маша видела, что она нравится Петру, но это её никак не трогало. Покойной и ясной оставалась её жизнь.

Однажды Пётр пришел позднее обычного — тогда, когда закат уже густел и вскоре должен был сойти на нет, — и пришел не только позднее обычного, но и какой-то странной, скованно-решительной походкой. От него привычно пахло бензином, и был он в новой футболке. Петр строгим голосом заговорил о том, что ему уже за двадцать, что армию он отслужил и что пора уже жениться, потому что в селах, не в пример городам, женятся раньше, но вот до недавнего времени все не мог найти подходящей девушки, но сейчас, кажется, нашел…

Пётр говорил всё это, а Машино внимание привлекала его полосатая футболка, и ей очень хотелось заглянуть Петру за спину, чтобы узнать, есть ли на этой футболке настоящий футбольный номер. И она попросила его повернуться. Она не хотела ничего этим сказать, потому что была слишком бесхитростна, но Петр понял, что говорить о женитьбе этой жестокой девушке бессмысленно, и вскоре ушёл, неся на спине своей десятый номер нападающего.

Ему было очень горько, и ночью он плакал, несмотря на то, что служил в армии и бывал во всяких переделках, а Маша спала спокойно и видела во сне трех охотников с картины Перова.

С двух до четырех Маша закрывала библиотеку на обед. Она клала ключ в карман и шла по тихим и жарким полуденным улицам, сворачивала в глухие переулки, в которых онемевшими, остановившимися струями стекал с заборов колючий повий. Солнечная одурь была в этих густых, опускающихся ветвях кустарника, первозданно и сонно гудели редкие пчёлы среди мелкого блекло-сиреневого цвета, млели на солнце безразличные ко всему красные плоды — «бруньки», и казалось, что прошедшие времена нашли покойный приют в этих частых и гибких побегах.

Бабка Алёна уже ждала Машу, поставив в холодок старинный казанец густого борща, или Маша сама готовила обед и звала хозяйку из огорода своим сильным спокойным голосом. Хозяйка безмолвно выходила на подворье, и пот блестел на ксже её морщинистого лба.

Обедали они в небольшой теневой комнате, которая выходила окном на дорогу. Маша могла спокойно обедать и следить, не появится ли в окне долгожданный почтальон. Она ела борщ, поглядывала в окно и совсем не задумывалась над тем, почему почтальон Иван Бурковский, заслуженный инвалид Отечественной войны, выбирал для разноски писем и газет эту жаркую половину дня; она не задумывалась, а если б и задумалась, то объяснила бы это, наверное, тем, что скучно, должно быть, жить, если действовать только разумно. Почтальон часто проезжал мимо на неторопливом своем велосипеде, а иногда останавливался и глядел в тёмное окно, поджидая Машу. Маша выскакивала из-за стола, выбегала к Ивану Бурковскому и, потеряв всякую солидность, выхватывала письмо из его крепких рук.

Маше писали друзья по детдому, писали подруги по культпросветучилищу, но самыми желанными были для нее письма в конвертах без марок и с синими треугольными штемпелями «Солдатское». Это писал её жених Володя.

История их любви началась три года назад и выдержала уже около двух лет переписки. Маша влюбилась в Володю первой и простодушно не скрывала этого ни от подруг, ни от него, а он, лучший студент училища, парень умнее и старше, ходил безразлично мимо и лишь изредка здоровался. Машу задевало это его равнодушие, и однажды она решительно вошла в их мужскую общежитскую комнату и сердито заявила Владимиру: она его любит, и её возмущает, что он не обращает на неё внимания. Соседи по комнате, опустив головы, прятали улыбки, а Володя серьёзно глядел на неё и ничего не говорил — он вообще был молчаливым, и над его койкой висел девиз: «Молчи, если не можешь сказать что-то стоящее». Он безмолвно позволил Маше бывать у них, а потом и с ним, и Маше этого было вполне доста-точно. Он говорил: «Ты очень непосредственна, и это для других может быть счастьем или же сильным горем», — а Маша спрашивала: «Ну ты-то счастлив?», — на что Владимир сперва ничего не говорил, но потом отвечал: «Да, — и грустно глядел на нее. — Но надолго ли твоя любовь?»

Почтальон Иван Бурковский, немного шокированный Машиными резкими движениями, некоторое время ещё стоял и недовольно глядел на нее, но затем, подобрев, решал, что, видно, уж очень ждёт «библиотекарка» от кого-то весточки; садился на сбой дамский велосипед (с его хромой ногой на велосипед с перекладиной не взобраться) и ехал дальше. Маша тем временем успевала разорвать конверт и, осторожно ступая по направлению к дому, принималась за чтение письма. «Семьдесят восемь дней осталось до приказа, — писал Володя, — семьдесят восемь дней до нашей встречи, милая…» Маша отрывала от письма просветленное лицо, невидяще глядела вдаль, и безоблачный покой её освещался счастьем.

Она никогда не сомневалась, что в её жизни всё будет прекрасно, и вот сейчас эта уверенность начинала понемногу превращаться в реальность, и Маша знала, что наступит осень, и в селе появится подтянутый парень в парадно-выходной форме с погонами, и люди, завидев его рядом с Машей, будут перешептываться о том, что это жених библиотекарши и что председатель обещает ему должность завклуба…

Маша стояла под жарким солнцем и не чувствовала его, а из солнечного половодья, от сарая с нагревшимися деревянными дверьми доносились приглушенные вскрики курицы, доносились, будто сквозь сон.

ВЛ. ВОРОНОВ

ТАЛАНТУ НУЖНО СОЧУВСТВИЕ…

Прошёл год после того, как опубликовано постановление Центрального Комитета партии о литературно-художественной критике.

Срок достаточный, чтоб судить о сдвигах в газетной и журнальной критике, чтобы от общих слов о задачах и призвании критики перейти к анализу ее повседневной деятельности. Сделано немало: опубликованы интересные статьи и книги, разбирающие современный литературный процесс, проведены совещания и семинары молодых критиков, научные конференции… Однако подводить итоги я не хочу, да это и не входит в задачу статьи. Я вспомнил о партийном постановлении, намереваясь обратиться действительно к будничным сторонам критической работы. Мне показалось важным посмотреть, как наша критика встречает произведения молодого литератора, а ещё точнее — как она встречает первые произведения входящих в литературу новых авторов. Ведь и тут скрещиваются многие проблемы литературной критики, открываются её достоинства и слабости, проявляется ее профессиональный уровень. И потом — отношение к молодым; это, знаете ли, часто бывает очень показательно. Там, где речь идет об именитых писателях, маститых, там особый разговор: тон критики определяется с учетом репутации, авторитета писателя… Все это факторы постоянно действующие, бесспорные. А в разговоре о молодых, — как в первый день творенья: новые имена, неизвестные авторы… Интересно; не правда ли?

Год назад вышел январский номер журнала «Юность», составленный по давней традиции из произведений молодых прозаиков, поэтов, публицистов, художников. Вот и посмотрим, как они встречены критикой в газетных и журнальных статьях.

Меньше всего молодой автор рассчитывает на благостную встречу. Любое первое произведение сразу попадает в напряженное поле различных силовых линий литературной борьбы, дискуссий, споров, и тут, наверно, неизбежны какие-то упрощения, издержки, недомолвки. Впрочем, я уверен, что талантливая вещь пробивается сквозь эти временные литературные условности и в конце концов предстает перед читателем в собственном свете.

Повесть Александра Бологова «Сто тринадцатый» не затерялась в журнальном потоке; о ней много и по-разному писали. И если автору интересно будет прочитать все отклики, он сможет убедиться прежде всего в том, что повесть прочитана и замечена в минувшем литературном году.

ПОЛЕЗНЫЕ СПОРЫ

Юрий Куранов в псковской комсомольской газете «Молодой ленинец» посвятил повести обстоятельную статью, в которой доброжелательно и с хорошей взыскательностью оценил работу Александра Бологова; автор статьи зовет своего товарища «на широкие дороги просторов нашей жизни, где чутко бьется сердце и где мало целой жизни, чтобы окинуть взглядом всё многообразие человеческих отношений, надежд и опасений эпохи, где голос и слово писателя могут звучать подобно шелесту листвы и гулу грома».

Из других принципиальных выступлений по поводу повести Александра Бологова отметим статью Игоря Мотяшова «Серьёзные люди» в журнале «Москва» (№ 6, 1972 год), где подняты важные вопросы творческого развития молодых прозаиков — о традиции и новаторстве, о духовном облике нашего современника, об идейной убежденности и ответственности писателя. Игорь Мотяшов видит качественные отличия нынешнего героя от его предшественников начала 60-х годов, и прежде всего — более раннее его повзросление. Критик пишет о Дмитрии Лобове из «Сто тринадцатого»:

«Димке восемнадцать, но он взрослый, сложившийся человек — вот в чем главное. Есть что-то основательное, надежное и как бы круглое в самой фамилии его — Лобов, в ее звучании. Основательность, надёжность, определённая завершенность — это и черты Лобова-личности. Нет и намека на легкомыслие, беспечность в том, как относится Димка к своей работе, к товарищам, к буфетчице Зойке».

Автор статьи в журнале «Москва» убедительно доказывает естественность всех поступков Лобова, спасающего своего старого капитана Старкова. Димка помогает ему плыть в ледяной воде до берега, Димка несет потом на себе обессилевшего и обмороженного Старкова. «Иначе Димка не может, — замечает Игорь Мотяшов. — Каждый его шаг, поступок, движение души — выражение его характера, продолжение обычной жизни».

Далеко не все критики придерживаются такого мнения. Для некоторых замысел Александра Болотова, характер главного героя «Сто тринадцатого» остались за семью печатями. Сработали, очевидно, какието застарелые критические стереотипы. И даже если Дмитрий Лобов из «Сто тринадцатого» совсем не влезает в упомянутый стереотип, иной критик коленкой заталкивает его туда и, удовлетворенный, замечает:

«Обстановка, разумеется, романтическая: морской промысел, Таллин, пожар, обледенение. Разумеется, треугольник. Вершина его — Лобов, боксёр и внутри (?) очень чистый сын академика… Героиня — опять буфетчица Зойка, удивляющаяся; почему это её Лобов сразу «не прижимает», как другие. Разумеется, танцы. Только на этот раз «они танцевали молча».

«На этот раз» повесть Болотова явно не укладывалась в привычное представление Ольги Гладышевой о «молодежной повести» 60-х годов; пришлось поэтому, сочиняя статью «Доступная бедным» для журнала «Волга» (№ 6, 1972 год), подменить кое-где взгляды героев и взгляды автора, обрубить детали, придумать Лобову «отца-академика», забыть о такой «мелочи», как позиция писателя. Ольга Гладышева в заключение загадочно заявляет: «Лобов в конце концов уезжает. Все как полагается. Два миллиона молодых подписчиков почерпнут немало пищи для раздумий над жизнью…»

Ну зачем же так уж искажать замысел прозаика, напрасно «обнадеживать» читателя? Ведь в повести А. Болотова нет ни томительных поцелуев, ни пошлых прижимании, нет даже объяснений в любви, но это не смущает Ольгу Гладышеву, написавшую статью о «теме любви в прозе молодежных журналов».

Повесть «Сто тринадцатый» — серьёзная, свободная от всякой клубнички, от затрепанных штампов. Крепкий, самостоятельный парень из трудовой семьи идет работать на каботажный морской буксир, встречает там разных людей — добрых и мелких, честных и циничных — и ничего, не погрязает, не опускается до уровня подленького эгоиста, матроса Шило, а лишь укрепляется в своих юношеских нравственных идеалах. Лобов узнает настоящую жизнь, изображенную молодым прозаиком трезво, без прикрас, — жизнь со своими драмами и вопросами, советскую жизнь, в которой торжествуют чистота и безупречность наших гуманистических принципов.

ВОПРОС РЕБРОМ!

Один из рецензентов повести А. Болотова изумлялся, как это Лобов сумел удержаться на своих нравственных позициях, встретившись с экипажем «Сто тринадцатого». Я имею в виду рецензию А. Морозова в «Псковской правде». Названа рецензия весьма безапелляционно: «113-й» на мели». Название даже не лишено журналистского изыска, хотя и несколько прямолинейно. Метод анализа повести тоже незамысловатый. Рецензент ставит вопрос ребром:

«Зовет ли к правде, красоте, к вдохновенному труду повесть А. Болотова?»

И тут же отвечает: «На наш взгляд, нет».

Вот так, без экивоков и сомнений: нет и все тут, хоть ты тресни!

Причем двумя абзацами ранее А. Морозов признал, что «взят кусок из жизни, показаны действия людей в различных обстоятельствах. Более или менее раскрыты характеры основных действующих лиц. Выбор темы: вступление молодого человека в самостоятельную жизнь — сам по себе интересен.

Особенно для журнала «Юность».

Казалось бы, после таких признаний только развести руками: «Чего ж вам больше?» Оценить бы тут же достоинства повести, разобрать некоторые её слабости, помочь прозаику утвердиться в литературе. Однако рецензент А. Морозов недоволен; он движим другой целью: доказать, что повесть А. Болотова «не зовет к правде, красоте, к вдохновенному труду». Для этого надо, конечно, выдать белое за чёрное.

Например, капитан буксира Старков, по мнению рецензента, в трудную минуту растерялся и проявил себя «хлюпиком, безвольным, ни на что не способным человеком».

А Старкову — под шестьдесят; он понимает, что ему не доплыть в ледяной воде до берега, а там семнадцать километров в обледеневшей одежде идти до ближайшего селения — и молодой едва ли дотянет…

Старков решает остаться на гибнущем судне, но видит, как Лобов подплыл опять к борту, слышит, как молодой парень кричит ему сквозь слезы:

— Андрей Ильич! Андрей Ильич! Ну что же вы, Андрей Ильич? Ну прыгайте!

Капитан приказал Лобову плыть к берегу, но тут же понял, что тот не уйдет, замёрзнет в воде. И Старков, засунув поглубже за пазуху судовой журнал, как был в полушубке, плюхнулся в воду рядом с упрямым парнем.

Вот ведь как было в повести. Где же тут «растерявшийся хлюпик»? Не хватило рецензенту простой добросовестности, элементарной ответственности за свои слова. А читатель у нас любознательный, он не поленится снова раскрыть журнал и сверить цитаты. Так что надеяться, что залихватские заезды в адрес писателя пройдут незамеченными, весьма трудно. Не говоря уж о том, что такие заезды в наши дни выглядят анахронизмом, отрыжкой вульгарной критики.

Профессиональный уровень рецензента А. Морозова легко уловить почти в каждой фразе. Вот он пишет о Лашкове и Шило: «Лашков циничен во всем… Причем автор настолько прямолинейно раскрывает этот образ, что он перестает интересовать читателя. Не менее прямолинейно показан и Шило, этот «кладезь разума», стоящий по уровню развития рядом с пещерным человеком».

Ну что ж, в обрисовке прямолинейного циника Лашкова и прямолинейного подлеца Шило другие методы изображения, наверно, и не требовались.

Прямолинейно не всегда плохо. Вспомним хотя бы известные слова Владимира Маяковского: «Я люблю сказать до конца, кто сволочь».

Рецензент А. Морозов упрекает А. Болотова ещё в одном грехе: в «пренебрежении к русскому языку», выражающемся, в частности, в том, что прозаик использовал в речи персонажей такие слова, как «гад», «паразит», «морда», «жаба»… Но ведь эти русские слова служат характеристике персонажей. А. Морозов заканчивает сбою рецензию в прокурорских тонах: «Таковы, на наш взгляд, серьёзные просчеты автора повести, усугубленные тем, что редакция «Юности» не помогла дебютанту избавиться от них».

Для любого литератора получить пусть резкую, но справедливую статью всегда полезно. Но одна резкость без справедливости — печальная, хотя уже и обветшалая деталь некоторых наших литературных споров.

При первом же чтении рецензии А. Морозова обнаруживается несовпадение его исходных посылок и выводов. Признал же он, что А. Бологое показал многогранный характер боцмана Куртеева. «Этот в обычное время вялый, медлительный человек, — пишет А. Морозов, — в острые моменты преображался.

Ни одного лишнего жеста, ни одного неловкого движения. Таким он предстает в эпизоде с оторвавшейся баржей. Не потерял он самообладания и во время аварии».

Даже признав эти несомненные достоинства изображения боцмана Куртеева, рецензент опять недоволен А. Болотовым. Оказывается, боцман, по словам рецензента, в обыденной жизни «тоже любит заглянуть в бутылку, поматериться, наговорить пошлостей». Насчет пошлостей рецензент хватил лишку, а насчет «бутылки»? Но ведь таков боцман Куртеев, и писатель не выдает за достоинство эту склонность в характере боцмана Куртеева. Когда же мы, наконец, научимся видеть не только изображенный в литературе жизненный материал, но и позицию писателя, отношение писателя?

Сколько было на этот счет недоразумений в критике — несть им числа…

Но, пожалуй, хватит о критиках повести А. Болоюва. При всей разноголосице суждений, высказанных о «Сто тринадцатом», из писем читателей и многочисленных рецензий выявилось главное: повесть волнует читателя, не оставляет его безучастным, заставляет вновь и вновь задуматься о жизни, так или иначе выразить свое мнение. Думаю, что споры, столкновение различных точек зрения весьма полезны критике; конечно, желательны споры на более высоком профессиональном уровне, но тут выбирать было не из чего.

Хуже, когда встречаешь в критике равнодушие и леность мысли, нежелание внимательно прочитать рассказ или стихотворение молодого автора, заглянуть в каталоги газетных или журнальных статей, узнать, печатался ли раньше данный автор или он впервые выступает в печати.

МЫ ЛЕНИВЫ И НЕЛЮБОПЫТНЫ

Представьте себе, человек опубликовал первые свои стихи или первый рассказ; для начинающего автора это огромное событие; он трепетно ждёт откликов, и вдруг появляется высокомерная статья Владимира Соловьёва, обозревающая рассказы. В ней критик позволил себе следующим образом высказаться о четырёх начинающих рассказчиках, даже не потрудившись назвать их имен: оказывается, напечатанные в первом номере «Юности» рассказы четырёх авторов «не останавливают внимания: искренние, литературно грамотные и — лишенные оригинальности». Это «и» звучит великолепно в своей самоуверенности. Одним росчерком пера зачёркнуты произведения четырех молодых, одаренных рассказчиков: Виктора Прохина из Молдавии, Этери Басария из Абхазии, Валерия Грузина из Киева и Игоря Рогова из Ташкента. Я называю места жительства этих авторов не для эффектного перечисления, а для того, чтобы сказать, что эти люди не придут уже, наверное, в редакцию «Литературной газеты», где напечатана 12 июля 1972 года статья Вл. Соловьева, и не будут требовать справедливости в виде объяснения, опровержения и т. п.

Нет, они молча прочтут эту размашистую фразу из статьи столичной газеты, и ничему она их не научит.

Конечно, талантливого человека с толку не собьёшь несправедливой критикой — он только укрепится в своих позициях.

Но хорошо бы в общении с начинающими поменьше таких холодных обливаний: хорошо бы побольше внимательного, заинтересованного разбора критикуемых произведений.

Возьмем для примера рассказ Игоря Рогова «Третья Таранчинская». Это строгая, сдержанная проза.

Рассказчик меньше всего озабочен изысками стиля, потому что у него трудная задача: рассказать о том, как умирал его лучший друг, умирал в глухом степном городке, пережив ленинградскую блокаду, смерть всех своих близких. Валерия — так зовут героя рассказа — уже выписали из местного санатория, без большой надежды на выздоровление, но посоветовали ещё пожить в степном, знойном городе — может быть, станет лучше.

Этот слабый, безнадежно больной парень, студент-первокурсник, дарит людям столько человечности, доброты и духовной красоты, что каждый, повстречавшись с ним однажды, не мог уйти от него.

Рассказчик повествует о Валерии чуть приглушённым голосом, боясь выспренних слов, лишь изредка в интонации прорывается дрожь волнения:

«Он часто улыбался, мой друг. И сейчас, вспоминая, я вижу легкую улыбку на его худом, чуть удлинённом лице, и трещинки на щеках — следы детских ямочек. И суженные в улыбке зелёные глаза с золотистыми, словно плавающими точками. И были в его улыбке и доброта и сердечное веселье, но всегда и зыбкая грусть и тайное тягостное утомление, которые поразили меня в первый раз и которые я тогда не мог ни понять, ни разделить».

Как-то незаметно Валерий собрал вокруг себя очень разных людей, и при нём они раскрылись в лучших своих качествах. Старшеклассница Лиля, замкнутый и самолюбивый мальчишка Пиня, одинокий старик Иван Васильевич, прошедший три революции и две войны, молодой рассказчик… Долгими часами шли неторопливые беседы, «текли часы в неспешной, вольной беседе…»

На одной прогулке Лилю задел вожак местной хулиганской стаи Гасан, и Валерий удивленно сказал ему в лицо: «По-моему, ты подонок». Через несколько дней Гасановы дружки подстерегли Валерия поздно вечером на пустыре. И вдруг поспешающие на помощь друзья слышат голос Валерия, окруженного хулиганьем:

«Шакалы, подлые, грязные, трусливые шакалы, псы смердящие, свиньи, готовые вместе с пойлом сожрать и собственных детей! — Голос Валерия дрожал от ярости и страсти. — Вы же холопы, быдло, хамская свора, способная лишь добивать беззащитных, мародеры, грабящие раненых и убитых… За бутылку водки друга, мать родную продадите и повесите, а потом будете валяться в канаве в собственной блевотине. Что смотрите — человека не видели? А ну, расступись!»

И оторопевшая орава расступилась. У дома Валерий прервал Пиню, что-то говорившего о нравственном превосходстве, «лицо его передернуло от отвращения. «Какой стыд, — сказал он, — какая мерзость…»

Рогов отлично пишет полудремотный, окраинный быт степного городка, в ритме повествования переданы замедленные движения жаркого, сухого лета.

И потому столкновение Валерия с хулиганами на ночном пустыре воспринимается как эмоциональный взрыв, последний героический поступок настоящего человека. Потому в финале рассказа столь естественно звучат авторские слоза, обращенные прямо к читателю: «Будь щедрым, как пальма. А если не можешь, то будь стволом кипариса, прямым и простым — благородным».

Это очень рискованный прорыв условной прозаической ткани: тут малейшая неточная интонация могла прозвучать фальшиво. Автор тщательно выверяет эмоциональное напряжение и дает выход нахлынувшим к финалу чувствам.

О таких рассказах нужно писать отдельные статьи, радоваться за автора, а не цедить сквозь зубы снобистские слопа о том, что это «искренне, литературно грамотно и — не оригинально».

Такие огульные оценки не приносят пользы литературе; несправедливость их легко показать и на примере других рассказов, не упомянутых Вл. Соловьевым. Сумел же он быть объективным в разборе рассказа Ю. Шпитального «Ленкика мышка»; вот бы редакции и посоветовать критику так же внимательно отнестись к другим авторам. Но, увы, некоторые авторы «Литературной газеты» бывают иногда небрежны и пристрастны. Иной раз, читая статьи за подписью «Литератор», пытаешься понять или догадаться, о чем же всё-таки он пишет, что он имеет в виду? Но, к сожалению, это трудно. А между тем серьёзная газета могла бы позволить себе внятно выразиться по поводу первых произведений молодых авторов.

Умеет же «Литературная газета» уважительно разговаривать о произведениях именитых писателей; отчего бы столь же заботливо и заинтересованно не разговаривать о начинающих авторах?

АХ… КАК НЕЛОВКО!

В статье «Журнал — школа молодых» («Литературная газета» 25 октября 1972 года) за подписью «Литератор» разбираются методы работы наших журналов с молодыми авторами, а также некоторые стихотворные подборки, напечатанные в «Москве», «Молодой гвардии», «Авроре», «Юности».

Сначала о количестве. «Литератору» кажется, что мы печатаем слишком много молодых поэтов. Он пишет, что в подборке «Юности» «представлено два с половиной десятка (?) молодых поэтов». Для уважаемой газеты считать поэтов, как раньше говаривали, огурешным счетом, на десятки не очень-то, мне кажется, удобно. Но оставим в стороне эту бестактность; зададим вопрос по существу: много или мало мы печатаем молодых? Я думаю, что мало. Не только «Юность», но и другие журналы печатают молодых мало.

Почему «Литератор» считает, что тринадцать стихотворных подборок молодых в шестом номере «Москвы» — это достаточно, а двадцать пять подборок в «Юности» — много? У журналов разные традиции, разные задачи в работе с молодыми (для «Юности» она главное; для «Москвы» — одна из главных, ибо это «взрослый» журнал). Едва ли следует нашей «Литературной газете» сталкивать два журнала.

Почему «Литератор» хвалит стихотворный раздел одного журнала, в котором он положительно оценил только три подборки из тринадцати, а остальные, по его словам, «не запоминаются», и тут же бранит стихотворный раздел другого журнала, состоящий из двадцати пяти подборок, из которых только четыре подвергнуты критике за отдельные, вырванные из контекста строчки? Здесь трудно уловить логику «Литератора».

В стихотворениях молодых можно было бы найти и больше всяческих недостатков, слабостей, огрехов, чем нашел их «Литератор». Я говорю не об оценках.

Меня интересуют единые принципы подхода критики к стихам. А принципы у «Литератора» меняются в зависимости от того, о ком он говорит.

В самом деле, почему, когда речь идет об одном журнале, вывод делается по лучшим стихам; когда речь — о другом журнале, заключение выводится из стихов не самых сильных? Тут, к сожалению, тоже не видно последовательности. Почему об одном номере говорится, что он подготовлен «довольно тщательно и вдумчиво», а о другом номере сказано, что идейно-художественный эффект его подборки более чем скромен.

И то и другое утверждение одинаково бездоказательно.

Тем более, что, если говорить по существу, «Литератор» проявил странную забывчивость. И Александр Шевелев и Лариса Тараканова, о которых «Литератор» пишет в связи с публикациями в «Москве», печатались и печатаются в «Юности». И очень хорошо, что калининский прозаик Евгений Борисов сначала печатался в «Юности», а затем выступил в «Москве» со своими рассказами. Тут нечего делить, дело у нас общее, а «Литератор» никак не может найти единого принципиального подхода к продукции журналов.

«Литератор» пишет, что одни стихи ему «запоминаются», другие «не запоминаются». А может, у автора статьи с памятью неблагополучно? Или у него просто нет вкуса к поэзии? Бывает же так, и ничего тут зазорного нет. Ведь цена этому критическому аргументу «запоминается — не запоминается» такая же, как «нравится — не нравится». И то и другое — чистейшая вкусовщина.

Есть в статье «Литератора» ещё один упрек «Юности». Справедливо заметив, что журнал наш «призван постоянно знакомить читателей с молодыми поэтами», «Литератор» с горечью констатирует: «К сожалению, в последних номерах этого журнала мы встречаем почти исключительно имена уже хорошо известных поэтов. Создается впечатление, что, предоставив свой первый номер за этот год молодым, редакция сочла свою задачу выполненной». И через один абзац уже вполне решительное заявление:

«В последнее же время создается впечатление, что представление молодых порой приобретает кампанейский характер…»

Ах, как рассеян «Литератор»! Как он подводит порой свою уважаемую газету! Могу заверить впечатлительного «Литератора», что работа с молодыми идет в «Юности» каждый день, и почти в каждом номере они присутствуют. Публикации молодых не ограничиваются первыми номерами. Вспомним дебюты В. Коростылевой и Ю. Фооса во втором номере, Бронтоя Бедюрова, О. Наровчатовой, Г. Андреевой — в третьем, Улмамбета Хожаназарова, К. Выборова — в шестом, Мары Гриезане, А. Щуплова — в седьмом, Жолона Мамытова — в восьмом, А. Кравцова, Алирзы Саидова, В. Полетаева — в девятом, Микаэля Чикатуева — в десятом. Вспомним выступления молодых прозаиков Николая Студеникина, Валентина Черныха, Надежду Кожевникову, Ивана Корнилова, Владимира Гоника, юмористов М. Городинского, Сашу Ерошенко, Марину Вишневецкую, Михаила Катюшенко…

Здесь перечислены авторы, опубликованные только до октября. Длить список дальше не нужно, потому что статья «Литератора» вышла в конце октября, и приводить примеры из следующих номеров журнала было бы некорректно.

Где же тут кампанейщина? Напрасно, напрасно «Литератор» вводит в заблуждение читателей.

Как тут в связи с этой статьей не вспомнить пушкинские слова: «мы ленивы и нелюбопытны…» Немного труда требуется для того, чтобы заглянуть в библиографические справочники, а вот поди ж ты…

Все эти вещи относятся к мелочам литературного быта, но от них во многом зависит и самый тон разговора. Есть и более серьёзные недоумения, возникающие при чтении статей «Литератора».

Например, фраза насчет возраста входящих ныне в литературу людей. Да, среди них есть «и такие, которые по возрасту приближаются к маститым или уже превзошли их». Одни начинают в двадцать, другие — в тридцать, третьи — в сорок; дело-то не в возрасте. А последние пять-шесть лет — «Литератору» это, наверно, известно — отмечены как раз «тихими дебютами» людей зрелых, имеющих немалый жизненный опыт за плечами. Среди начинающих сейчас почти нет двадцатилетних, преобладают всё-таки тридцатилетние. На то есть серьёзные причины, о которых надо писать специально. На одну из причин указывает Игорь Мотяшов в упоминавшейся статье в журнале «Москва»:

«Едва ли дело в злонамеренном «постарении» пишущих или в недостаточной активности Союза писателей и редакций, слабо привлекающих к сочинению романов юношей и девушек, оканчивающих среднюю школу. Совершенно очевидно, что писатель, не постигший всей сложности современной жизни, не овладевший а высокой мере богатствами культуры, лишённый многостороннего и осмысленного опыта, вряд ли может претендовать на внимание аудитории, давно перешагнувшей рубеж элементарной грамотности».

Вероятно, поэтому в литературу сегодня наряду с молодыми часто приходят люди, вполне овладевшие своей первой профессией, увидевшие в своём труде высокий смысл причастности к общенародному созиданию. Андрей Платонов однажды заметил, что это и есть «единственный способ приобщения к народу посредством труда». В первом номере «Юности» за прошлый год участвовали шофер, врач, машинист экскаватора, слесарь, учитель рисования, инженер, прораб, конструктор… всех не перечислишь. Почему-то «Литератор» увидел в этой информации лишь «эффектную аттестацию». В данном случае я не понял иронии; мне кажется, у иронии этой демагогический оттенок. Жаль, что хотя и редко, но он ещё встречается в нашем литературном обиходе.

За десятилетия работы «Литературная газета» собрала вокруг себя маститых, уважаемых авторов, умеющих с любовью и знанием анализировать литературный процесс, заинтересованно и непредвзято писать о прозаиках, поэтах, драматургах. Статьи Д. Затонского, Г. Ломидзе, Л. Новиченко, В. Озерова, Б. Сучкова, Л. Тимофеева, А. Яковлева и ещё многих радуют читателя, обогащают методологию критического анализа.

Очень хотелось бы, чтобы на страницах «Литературной газеты» о творчестве молодых больше и чаще выступали не только безымянные «Литераторы», но и опытные, известные критики.

Мне хотелось писать о талантливой прозе и поэзии, а пришлось заниматься только подходами критики к современной прозе и поэзии, методологией критического анализа, нередко весьма далекой от научного рассмотрения литературы. Эти подходы, как было показано, часто бывают загрязнены окололитературными соображениями, не имеющими ничего общего с заботой о развитии молодых талантливых писателей.

Трудно, наверно, отрешиться от предрассудков вульгарной критики, от заскорузлых пережитков былых литературных баталий, когда одно название журнала рождало у некоторых литераторов глухое раздражение или, наоборот, ощущение благостной безмятежности. Пришли другие времена, стёрты прежние репутации, и смешными выглядят встречающиеся сегодня попытки цепляться за устаревшие стереотипы, оживлять ушедшие в прошлое миражи, как смешон был бы сегодня «звездный мальчик» в возрасте сорока лет.

В литературе нашей идет сейчас сложный процесс кристаллизации более глубоких, чем прежде, представлений о жизни, о героическом пути народа-первопроходца. Критика участвует в этом творческом процессе, осознавая все лучшее, что происходит в прозе, поэзии, драматургии, в свою очередь, помогая другим литературным отрядам полнее видеть развитие советской жизни.

Критик поверяет литературу жизнью; но он еше и доверяет литературе, доверяет честным, талантливым свидетельствам художника. В. И. Ленин в 90-х годах прошлого века, анализируя очерки «Из деревни» Энгельгардга, писал следующее: «Если учёные доверяют материалу анкет — ответам и отзывам многих хозяев, сплошь и рядом пристрастных, малосведущих, не выработавших цельного воззрения, не продумавших своих взглядов, — то отчего не доверять наблюдениям, которые целые 11 лет собирал человек замечательной наблюдательности, безусловной искренности, человек, превосходно изучивший то, о чём он говорит».

Молодые талантливые литераторы несут в своих книгах правду о новых человеческих отношениях, о социальных сдвигах, зреющих в недрах общества.

Литератору необходимо взаимопонимание современников, ощущение постоянных, прочных связей с народом. Об этом размышлял в свое время Ф. М. Достоевский: «Таланту нужно сочувствие, ему надо, чтоб его понимали…»

Мы умеем быть требовательными, хотя это не означает быть мелочно придирчивыми или подозрительными. К сожалению, нам иногда не хватает сочувствия таланту, понимания природы и назначения литературы.

ЛЕВ КАССИЛЬ:

«ВЕРЮ В СИЛУ КНИГИ»

Это интервью журналист Марк Дейч взял у Льва Кассиля незадолго до его смерти.

Л. А. Кассилю всегда была абсолютно чужда интонация назидательности, поучительства…

И в этом интервью наши читатели вновь смогут услышать живой, размышляющий голос писателя, для которого, как он говорил, контакт с молодым поколением был тем, ради чего он жил на земле.

В юности я не предполагал, что стану писателем. Я упорно занимался физикой и математикой и видел себя в будущем архитектором или кораблестроителем. Я принадлежал к числу тех несчастных детей, которых все считают способными: чем бы я ни увлекался, учителя говорили, что именно по этой стезе мне надлежит идти. Мне прочили будущее музыканта, живописца… Но пророком оказался только учитель литературы. Прочитав мои классные работы, он сказал мне: «К чему бы вас ни готовили, всё равно быть вам литератором».

А решила все встреча с Маяковским. Я давно любил его стихи, ходил на вечера, где он выступал, и, стыдясь собственного нахальства, мечтал сделать в литературе что-нибудь такое, что хоть чуть-чуть приблизило бы меня к великому поэту. Кстати сказать, сам я стихов никогда не писал. Меня влекла проза, документальная проза, и начал я, если не считать нескольких рассказов, о которых сейчас страшно вспомнить, с очерков.

Встреча с Маяковским произошла так.

В университете, где я учился, была создана «живая газета», так называемая «Синяя блуза». В «Синей блузе» каждый из её членов был и автором, и постановщиком, и исполнителем. И я, конечно, тоже стал одним из «синеблузников». Помогал нам Осип Брик, известный литературовед, друг Маяковского, живший с ним в одной квартире. Прочитав один из моих репортажей, он как-то сказал мне: «Приходите, может быть, я познакомлю вас с Маяковским».

И вот с первыми страницами первой своей книжки «Кондуит» я пришел в Гендриков переулок, ныне переулок Маяковского, и постучался в дверь. Владимир Владимирович встретил меня тепло, не обращая ни малейшего внимания на мое смущение.

Вскоре он помог мне напечатать один из моих очерков, а потом и главы из «Кондуита». Маяковский был первым человеком, к которому я шел со своими надеждами и мечтами, и слово его было для меня решающим; Владимир Владимирович сказал мне как-то, что мною заинтересовался журнал «Пионер». Дословно помню его фразу. «Идите туда, Кассильчик, там хорошие люди работают и интересное дело делают». Тогда-то я и отправился к этим хорошим людям — с тех пор с журналом «Пионер» не расставался. В течение почти сорока лет моя судьба связана с ним, более четверти века я состою членом его редколлегии. Все основные мои вещи прошли через этот журнал.

Если Маяковский был тем человеком, который ввел меня в литературу, то детским писателем я стал благодаря Самуилу Яковлевичу Маршаку. В молодости редко обращаешь внимание на детей и их проблемы. Маяковский потратил немало времени и терпения, чтобы разъяснить мне всю важность работы детского писателя, заставить меня полюбить прекрасные стихи и сказки Самуила Яковлевича. К моменту встречи с Маршаком я был уже «доведён до кондиции», и с тех пор он стал моим наставником по детской литературе. С ним я дружил до последнего дня его жизни…

Многие мои книги вряд ли увидели бы свет, не будь в моей жизни этих встреч. А материалами для своих книг я обязан газете.

Советская газета — великолепная школа для писателя. Об этом я все время говорю моим питомцам в Литературном институте, которые как-то отмахиваются от газетной работы, видят в ней только беготню, выполнение срочных редакционных заданий. А ведь газета — это прежде всего средство общения с жизнью. Журналистика позволила мне своими глазами увидеть много из того, чем жила страна. Я провожал и встречал Чкалова после его исторического перелета. Был у Циолковского. Кстати, когда Циолковский, холодно относившийся к журналистам, понял, что я знаком с его трудами, то стал показывать мне свои чертежи, а делал он это очень редко. Потом мы долго переписывались с ним… Я дружил с Отто Юльевичем Шмидтом — эта дружба тоже началась с редакционного задания. Я провел две недели на аэродроме, где осуществлялся запуск советского стратостата, побившего все мировые рекорды. Спускался в первую шахту Московского метро. В течение девяти лет я был репортером, очеркистом, фельетонистом «Известий» и в качестве спецкора ездил в Испанию во время гражданской войны. Мне, наверное, не удалось бы написать и трети того, что я написал, если бы я не работал в газете.

Мне не раз доводилось встречаться с коллегами по перу, чьи книги стали классикой детской литературы, но которые тем не менее обижались, когда их называли детскими писателями. Эти слова — «детский писатель» — стали произносить с должным уважением лишь после Октябрьской революции, ибо до 1917 года специально для детей писали лишь третьесортные литераторы. Кстати, ещё тогда это положение резко критиковал Корней Иванович Чуковский. В первые же годы Советской власти Горький, Маяковский и Маршак создали принципиально новое явление — большую литературу для маленьких.

Многие века детская литература создавалась путем естественного отбора: дети отбирали из мировой литературы то, что было для них интересно, — Свифта, Дефо, Дюма… Я придерживаюсь одного правила, которое считаю непреложным: если ты что-то хорошо написал для детей, это будет интересно взрослым. Детский писатель может писать обо всем, важно—как писать. Я считаю себя детским писателем в том смысле, который придавал этим словам Белинский, который говорил, что писателем можно стать, а детским писателем нужно родиться…

Мною владеет постоянная тревога: сумею ли сохранить тот духовный контакт с молодым поколением, ради которого живу на свете? Я всё время проверяю состояние этих душевных связей — внутреннего, духовного родства между мною и моими читателями, между мною и моими студентами Литературного института. С каждым годом мне всё трудней и трудней, ибо я старею, а мои читатели всегда молоды… Я бы хотел как можно дольше сохранить этот контакт: если я его утрачу, то потеряю смысл жизни.

Именно потому, что с каждым годом разница в возрасте между мною и моими читателями увеличивается, все более важное значение для меня приобретает проблема отцов и детей. Конечно, в нашей стране эта проблема носит совсем иной характер, нежели в странах Запада, где молодому поколению с самых своих первых шагов приходится бороться за существование. Я вспоминаю свою поездку в США и беседы с молодыми американцами. Один семнадцатилетний парень на мой вопрос, кем он хочет стать, ответил: «Если эти старики дадут нам выжить, я попробую стать инженером».

Таких непримиримых, антагонистических противоречий в нашей стране нет. Но всегда будут какие-то диалектические противоречия, ибо без этого невозможен прогресс… Конечно, между мной и представителями молодого поколения возникают некоторые различия в оценке явлений. В этих случаях, по-моему, необходимо признавать права молодежи на новое, оберегать право молодости, понимать многое по-иному. При этом, конечно, надо оберегать молодость от ошибок, которые были свойственны и нам, и не только учить молодежь, но и многому учиться у неё. Скажем, свежести восприятия, взыскательности по отношению к правде. Я считаю, что основная моя задача — воспитывать молодежь правдой…

Меня часто спрашивают о том, как я пишу. Стараюсь рассказывать об этом как можно меньше, ибо не уверен, что моя система принесет кому-нибудь пользу.

Когда возникает какой-то замысел, я делаю для себя пометки на отдельных страничках, на клочках бумаги, которые засовываю в карманы и потом часто теряю. В начале каждой записи ставлю какой-нибудь условный знак. Когда я задумываю новую книгу, я всегда рисую условный герб, символ этой книги. Потом смотрю в своих записных книжках всё написанное под знаком этого нового Зодиака. Затем придумываю название. Этот процесс для меня особенно мучителен. Есть книги, которым я придумал около полутораста названий. Например, роман «Чаша гладиатора». Это было 146-е название. «Улица младшего сына» — 48-е. Без названия начинать работать я не могу — оно для меня не только вывеска, но и определяющий стилевой фактор: в духе этого названия я и пишу. Потом я делаю первые наброски, схематически набрасываю сюжет, расклеиваю мои бумажки на огромных листах по всей схеме, затем приглашаю стенографистку и надиктовываю всё, что у меня есть, в таком нелепом и страшном виде.

После этого принимаюсь переписывать все это от руки. Приглашаю машинистку, диктую ещё раз и коренным образом правлю напечатанное. Иногда что-то получается, но большей частью приходится переделывать в четвертый раз, в пятый, шестой…

Говорят, писать нужно только тогда, когда приходит вдохновение. Я не разделяю этого мнения.

Вдохновение — это, на мой взгляд, состояние, в которое необходимо научиться вводить себя искусственно, путём постоянного тренажа, постоянной мобилизованности. Я знаю, что утром надо встать и писать, и никакие настроения или боли под ложечкой не должны этому помешать. Бывают дни, когда пишется легко, а иногда — трудно, но я заставляю себя браться за перо. Огромная тренировка, которую дала мне работа в газете, помогает писать в любом состоянии, в любой обстановке — лежа, сидя, на ходу… Иначе, если будешь ждать, когда придет вдохновение, можно потратить на это ожидание всю жизнь. Вдохновение приходит, если ты призываешь его всеми силами разума и души.

Не раз мне доводилось слышать и утверждение, будто в наш век радио, кино и телевидения литература утрачивает свою ведущую роль. Не знаю… Я по-прежнему верю в силу книги, верю, что человечество ещё внимательнее будет вчитываться в печатную строку. Ибо ничто не может заменить книгу, где все основано на доверии к воображению читателя. А именно это—развитие воображения—одно из необходимых условий, помогающих воспитать эстетическую грамотность — одну из главных черт Человека Будущего.

В. КУТЕЙЩИКОВА

ТРАГЕДИЯ ВОСЕМНАДЦАТИЛЕТНИХ

Мигель Отеро Сильва. «Когда хочется плакать, не плачу».

Пер. с испанского М. Былинкиной.

«Иностранная литература № 7, 1972.Трое мальчиков, родившихся в Каракасе в один и тот же день — 8 ноября 1948 года— и окрещённых одним и тем же именем — Викторино, никогда не узнают друг друга. Лишь на кладбище восемнадцать лет спустя встретятся их матери, только что схоронившие сыновей. О недолгой жизни и безвременной гибели молодых сыновей Венесуэлы рассказывает роман выдающегося латиноамериканского прозаика Мигеля Отеро Сильвы «Когда хочется плакать, не плачу».

С первых страниц этот роман захватывает читателя стремительностью действия, выразитель ностью авторской речи, вбирающей в себя многие голоса, широтой эмоционального диапазона — от площадного сарказма до высокой патетики. С психологической бытовой достоверностью изображается в романе контрастная жизнь венесуэльской столицы во всем её многоцветье. Ко более всего роман привлекает остротой, с которой поставлена здесь одна из самых жгучих современных проблем не одной только Венесуэлы, но и всего западного мира: проблема молодежи, не находящей себе места в обществе, не желающей жить по его законам и бунтующей против него. В романе она представлена тремя восемнадцатилетними юношами по имени Викторино.

С тщательностью исследователя раскрывает писатель внутреннюю, сокровенную жизнь своих героев, воссоздавая социальный и духовный климат, в котором они выросли. С отеческим чувством смотрит автор на своих героев — почти ещё детей, едва успевших вступить на путь сознательной жизни. Но это не мешает ему видеть в каждом из них личность, неповторимую личность со своими наклонностями и чувствами, с тем особым душевным миром, благодаря которому читатель навсегда её запомнит.

Каждый Викторино бунтует посвоему. Вот Викторино Перес, сын нищей мулатки, продающей за гроши горячие лепешки на улице.

В свои восемнадцать лет он уже «преступник общества № 1», успевший совершить не одно уголовное преступление. У искалеченного жизнью Викторино повадки волчонка. Он мстит обществу стихийно, примитивно, от загнанности, неутоленной злобы па всех тех, кто втоптал его в грязь.

Чего бы, кажется, желать другому Викторино, наследнику процветающего капиталиста Перальты?

Достаточно сказать, что в день восемнадцатилетия он получает в подарок самоновейший и дорогостоящий автомобиль марки «Мазератти»! Но оказывается, что и ему обрыдла жизнь. Он презирает суетное тщеславие окружающих его людей, и свой протест против них, против существующих законов и норм общества он выплескивает в хулиганские быходкн. Вместе с друзьями он учиняет разгром и дебош в фешенебельных особняках.

Подобного рода дикие сцены, именуемые на современном языке «хеппенинги», стали уже знамением времени во многих странах капиталистического мира. Дошла эта мода и до Венесуэлы. И всё же Викторино Перальта не просто распоясавшийся хулиган. Ведь он не лишен ума и даже совести. Но только перед самым концом жизни обнаруживается эта его человечность. Викторино, мчащемуся с самоубийственной скоростью по горной дороге на новой машине, грозило неминуемое столкновение с автобусом, полным людей. И он решает спасти людей ценой собственной жизни.

И в гибели от полицейской пули Викторино Переса и в гибели в катастрофе Викторино Перальты закономерность социального характера тесно сплетена со случайностью. Но зато с полной неотвратимостью предстает гибель третьего Викторино, участника ультралевого террористического движения, члена боевой его единицы.

Этот Викторино — единственный из трех, кто борется с обществом сознательно и с энтузиазмом.

Тем горше и трагичнее его конец.

Ведь в свои восемнадцать лет он не успел понять обреченности экстремистских методов борьбы и с чистой, горячей душой идет на верную смерть. Впрочем, быть может, в самый последний миг сомнения приходят к нему, но уже поздно. Судьба этого третьего Викторино — Викторино Пэрдомо — не только отражает вполне конкретную венесуэльскую политическую ситуацию 60-х годов, когда в стране получили распространение анархистские, сугубо левацкие, террористические методы борьбы.

Благородный, честный юноша, ставший жертвой политической неопытности и азантюристического угара — это ведь фигура, характерная не для одной лишь Венесуэлы.

Сколько было таких вот Викторино в массовых движениях молодежи, прокатившихся в 60-х годах по многим странам западного мира! Поэтому значение романа «Когда хочется плакать, не плачу», с нашей точки зрения, выходит за пределы Венесуэлы.

И в этой-то связи следует понимать смысл гротескно-сатирического пролога. Изображая время римского императора Диоклетиана, прославившегося гонениями на христиан, автор открыто прибегает к аналогиям между гибнущей древнеримской империей и современным миром буржуазной цивилизации с её неизлечимыми недугами. Повествованию сообщается исторический масштаб.

Роману «Когда хочется плакать, не плачу» предпослано посвящение: «Моему сыну Мигелю Энрике Отеро». В этих словах и отцовское чувство, и его предостережение, и его страстная вера в то, что молодежь его родины найдет правильный путь.

А. ТУРКОВ

ЖИЗНЬ БЕЗ ЗАКАТА

К 150-летию со дня рождения Шандора Петёфи

Редко кто из поэтов, так пророчески писал о своей судьбе, как Шандор Петёфи!

Между прочим вспоминаю:

Кассием я звался в Риме.

В Альпах был Вильгельмом Теллем

И Камиллом Демуленом

Был в Париже, — и, возможно,

Здесь я тоже кем-то стану!

И стал народным поэтом и народным трибуном восставшей Венгрии и не только призывал в бой за свободу соотечественников, но рвался туда сам и ужасался при мысли, что судьба может занести его в какую-нибудь сонную заводь:

Ужели не паду звездою

В бою. средь дыма и огня?

Ужель бездействие задушит

Иль в спячку погрузит меня?

И пал звездою, погиб в битве, исчез, породив легенды о том, что удалось ему спастись и что бродит он где-то по родной стране.

Была в этой легенде великая правда, ибо мог умереть человек, который кричал из братской могилы засыпавшему его землей австрийскому солдату:

«Я Петёфи, я живой!»—на что раздался ответ: «Ну, так сдохни!» — но не мог сгинуть тот бессмертный дух, который он вдохнул в свои строки.

Вновь уезжая с армию после короткой отлучки, он простился с женой стихами:

Едва рассвет — и вот уже закат,

Едва пришел — и ухожу назад.

Едва успел тебя поцеловать —

II вот слова прощальные звучат!

«Адресат» этих строк слишком скоро забыла об их авторе. И теперь, как будто з возмездие ей, они звучат обращением уже не к женщине — к жизни, которой так мало успел насладиться двадцатишестилетний поэт.

Это была его давняя любовь. Уже в ранних стихах она звучит совершенно явственно:

В поле путника примечу —

Я богат…

В чистом поле

Я как в собственном дому.

Уже здесь чувствуется, что и в своём деревенском детстве и в своих голодных скитаниях по стране Петёфи постоянно брал уроки у поэта, воображение которого он провозгласил самым смелым, у народа. С годами ученик становился все более достойным учителя:

Вдали на горизонте

Горит костер пастуший.

Костер ли это, или

Звезда на самом деле.

Сошедшая на землю

Послушать плач свирели?

Не в этой ли школе родилась у Петёфи мысль, что «мерой величия в искусстве… является многогранность», как будто подсказанная широчайшей образной амплитудой созданий фольклора? Тот, кто взял бы на себя смелость точно очертить её, невольно уподобился бы человеку, осмелившемуся перейти океан вброд.

Поэтому Петёфи, готовый в суровый час извлечь из своего сердца гулкие, набатные звуки, «неожиданно» объявляет себя не только солдатом, но и собратом жаворонка, самозабвенно заливающегося над венгерской пуштой — степью, где грохочут битвы:

Сама собой летит из сердца песня;

От радости родясь и от тоски,

Она несется, как летят по ветру

Оборванные с розы лепестки.

«Что правдиво — то естественно, — утверждал поэт, — что естественно — то и хорошо и, по-моему, красиво: вот моя эстетика».

Правдива, естественна, прекрасна вера в мощь человеческого разума:

И дух крылатый мчится к звездам,

И эти звезды

Трепещут от его полета.

Как пламень свечек!

Правдиво, естественно, прекрасно быть честным и нелицеприятным гражданином своей, родины.

«Молчать всегда легче, нежели говорить; и кто предупреждает республику о грозящей ей опасности, не может быть ее врагом. Ее враг тот, кто видит опасность, но молчит»,

— страстно писал Петёфи, когда над венгерской революцией сгущались тучи.

В своем последнем письме поэт рассказал, как встретился с одним из славнейших генералов революционной армии.

— Сын мой, сын мой! — повторял старый воин, обнимая Петёфи.

Так могла бы сказать о поэте вся Венгрия.

Поэт верил:

…Настанет день великих похорон,

И мой найдется прах, и собран будет он,

И унесен под траурное пенье

В сопровожденье траурных знамен

К могиле братской всех сынов народа,

Погибших за тебя, всемирная свобода!

Но нет у Петёфи могилы. И, так же как его современники, не верят в эту смерть его потомки. У него не было заката. Он навсегда остался в зените. Шандор Петёфи пришел в мир, чтобы остаться в нём навеки.

А. ТУРКОВ

МТВАРИСА КЕРЕСЕЛИДЗЕ

*

Здесь какой-то мальчик

продавал фиалки.

В солнечной рубашке.

Вдалеке от рынка.

Здесь однажды мальчик

продавал фиалки.

Блажные фиалки.

Полная корзинка.

В солнечной рубашке,

по какой тропинке

Он ушёл!

Туманы

подошли к окну.

С тысячью фиалок

в маленькой корзинке

Вёл он за собою

раннюю весну.

Перевёл с грузинского Вл. Соколов

*

Я родилась в июле

Солнце шило золотом по сини,

Был июль настоян на сосне…

Моему отцу рожденье сына

Чудилось в то лето на войне…

«Поздравляю с дочерью…», — писала

Мать ему, не зная наперед,

То письмо сквозь огненные шквалы

До отца дойдет ли — не дойдет…

Праздничного не было застолья,

Гости не стреляли в высоту —

Дуб молчал, пронзен сердечной болью,

Тишина застыла на посту…

Год сорок второй… Навылет ранен…

Год сорок второй — зловещ и лих…

Родилась я… Но на поле брани

Сколько пало в этот самый миг!

Радость была залита слезами:

Трое братьев матери моей

Пали смертью храбрых… Их глазами

Я ловила свет июльских дней.

Радостью и памятью — в июле

Я явилась в мир,

Когда была

В облаках луна — не потому ли

Мать меня Мтварисой^1 назвала!

Вновь июль… И новые Мтварисы

Входят в мир. А мать ночной порой,

Глядя на луну в небесной выси,

Вспоминает год сорок второй…

…Свет струился синий, первозданный —

Он, дитя, в подарок не тебе ль!!

С колыбельной песней «Иавнана»

Матери качают колыбель.

Пусть земля забудет запах гари —

Черный дым не застилает мтваре!..

1 Мтваре — по-грузински «луна».

Снова ожидание…

Ждала тебя, как чабаны в горах

Ждут после непогоды прояснены?.

То я была луною в облаках,

То темной тучей, то летучей тенью…

«Нет…» — говорили губы мне, но тут

Немедля сердце их опровергало.

Как чабаны отару берегут,

Так нашу близость я оберегала.

Мысль о тебе я трепетно несла,

Как первую фиалку в день погожий…

Не зная ни покоя и ни сна,

На ожиданье я была похожа.

Даря тебе апрель, с небес дождем

Стремительным пришла я к травам

ранним —

Их напоить, и разбудить твой дом,

И оживить твой сад и виноградник…

Не пожелала я с собой нести

Ни подозренья, ни свои невзгоды.

Я — верность, ожиданье во плоти,

Весна — я побеждаю непогоду!

Дождь — превратиться я могу в слезу,

Слезою на реснице дрогнуть чистой.

В конце концов сквозь ветер и грозу

Твое дыханье до меня домчится!

И, наконец-то, после всех тревог,

От всяких звуков отключась, сквозь тишь я

Твое дыханье слышу лишь, твой вздох,

Всю радость бытия в себя вместивший.

И вот, когда мы вновь наедине

И слушаешь меня ты — весь вниманье,—

Вновь ожиданье зреет в тишине.

Вновь ожиданье… Снова — ожиданье…

Перевела с грузинского Е. НИКОЛАЕВСКАЯ.

ГЕННАДИЙ ЛЫСЕНКО

*

Листва осенняя редела,

как список роты на войне.

Я видел поле без предела,

я слышал время в тишине.

И оставались в стороне

такие ужасы и страхи,

как гром, как пятна на луне,

и ближе собственной рубахи

ночное небо было мне.

*

Ночью филин глухо ухал,—

не к добру наверняка,

к злым догадкам, к темным слухам,

так, как лебедь к белым мухам

в сентябре. Ну, а пока

солнце лепит облака

кучевые, как из теста,

и не к месту грустный лад;

незабудки—чья невеста

уронила этот взгляд?

Я смотрю, как смотрят в детстве:

дым колдует над избой

или снова по соседству

чей-то табор кочевой?

Воздух с пухом. В горле сухо.

Синь. Жара. Ни ветерка.

Только песня бьется в ухе,

словно медная серьга.

*

Когда и я из детства выбыл

туда, где должен кто-нибудь

таскать мешки, ворочать глыбы,

лома рихтовочные гнуть,

ровняя искривленный путь,

я не забыл, как пахли шпалы

золой скитальческих костров

и как к себе я был суров,

когда уменья не хватало!..

*

Была распутицы пора,

плыла щепа, ботва, кора…

И я кружил на утлой лодке

по разгулявшейся воде,

не понимая, в чем и где

мои потери и находки.

Но вышло, что они в одном,

а суть предмета в промежутке

да в том, что после незабудки

цветут и лодка кверху дном

валяется на солнцепёке —

реальная, без подоплеки.

ЭДУАРД ПУЗЫРЕВ

Ярмарка совхозная —

колгота чуть свет.

Жёсткими полозьями

разлинован снег.

У машин обтаяно

желтое сенцо,

как лото, расставлены

бочки огурцов.

Облачком обросшие,

виснут голоса.

Чёрными матрешками —

гири на весах!

— Кому лучок:

полметра стручок.

Хрусткий, сладкий —

только что с грядки!

— Подходите, девочки,

есть чулки-сеточки:

забредайте в них парней,

как ершистых окуней!

— Не жалейте денег

на хороший веник!

— Молодой человек

приятной наружности,

три метра в окружности,

бери рюкзак, не дыми рассеянно —

станешь стройнее ансамбля Моисеева!

— Ягода дивная,

самая винная.

Раз возьмешь —

семь раз придешь!

В сутолоке праздничной —

широко словам.

Снег хрустит подарочно,

будто целлофан.

Все покупки вежливо

кутает сама

по-сибирски снежная

Русская Зима!

НИКОЛАЙ САВОСТИН

Свет осени начальной над заливом,

Круг пестрых гор, воды литая гладь,

На новом пирсе сварщик терпеливо

Стремится солнце перещеголять.

Над ним струится дым от электрода,

Вплетаясь в горький хвойный аромат.

И льются искры в голубую воду,

Где тени рыб, насторожась, стоят…

Неизвестные поэты

Пускай навес неприхотливых веток

Иль просто камень осенит покой

Могилы неизвестного поэта.

Где нету даже метки никакой.

Пускай по ней проходят, не заметив…

Когда строка без автора живет.

Мы часто, забывая о поэте,

Спешим сказать: ее сложил народ.

А был в истоке человек, не призрак,

Поэт нестолько истинный, что сам

Не думал, будет иль не будет признан,

Какой присвоят после смерти сан.

Ах, в том ли дело, кто у нас известней!

Ведь самой высшей мерою права

Частушка ли, пословица ли, песня,

Что и без славы автора жива.

Все дело в этом беспощадном чуде —

Уйдя, оставить с жизнью связи нить:

Оттуда, так сказать, где все мы будем,

Безвестным оставаясь, говорить.

*

Звезда упала в синие снега,

Но наверху ещё осталось много.

Черны леса. Молчат в снегах стога.

Чернеет одинокая дорога.

Звезда упала…

Где-то города

Своих огней сиянием покрыты.

И только в поле видно, как звезда

Скатилась одинокая с орбиты…

НИКОЛАЙ ДМИТРИЕВ

Схолодала, забелела снегом сторона моя,

Каруселью завертела чёрный пепел воронья.

Непонятно и тревожно тени синие легли,

Затихает осторожно говорок реки вдали.

Темь. Снежок. Сорочьи сказки, и в кладовке до утра

Нашим рыженьким салазкам снится белая гора.

Дед

Умер дед без болезней и муки.

Помню, тёплые лили дожди.

В первый раз успокоились руки

И легли тяжёло на груди.

Умер так незаметно и просто,

Что бывало порой невдомек —

Словно выправил новую косу

Или поле вспахал и прилёг.

Постояв на кладбищенской сыри,

Вытер слёзы, опомнился дом.

Ничего не нарушилось в мире,

Все проходит своим чередом.

В окна смотрит такое же лето

И ромашек веселый разбег —

Незаметно прошел для планеты

Небольшой человеческий век.

Просто липа в саду б не шумела,

В ней не слышались птиц голоса,

Да без деда война бы гремела,

Может, лишних каких полчаса.

Не стояли б хорошие внуки

На пороге большого пути…

Умер дед без болезней и мухи.

Словно что-то узрев впереди.

Коротко об авторах этих стихов.

М. КЕРЕСЕЛИДЗЕ — журналистка. Училась на филфаке Тбилисского госуниверситета.

Г. ЛЫСЕНКО, 29 лет. обрубщик в литейном цехе Дальзавода. Работал в геофизической экспедиции, был библиотекарем, грузчиком, столяром, кочегаром, клепальщиком.

Э. ПУЗЫРЕВ, 1937 г. р., инженер, работает в подмосковном городе Фрязине.

Н. САБОСТИН вырос в Забайкалье. Работал наборщиком, служил в армии, сотрудничал в газете «Забайкальский рабочий». Сейчас живёт в Молдавии.

Н. ДМИТРИЕВУ 19 лет. Родился в селе Архангельском Московской области, сейчас учится на литфаке Орехово-Зуевского пединститута.

НИНА ИВАНОВА

ЖИВАЯ ВОДА

В ноябре миллионы телезрителей познакомились с людьми украинского села Тимановка — в интересной передаче молодежной редакции Центрального телевидения «От всей души».

Но сколько ещё осталось за кадром!

Идём по следам наших коллег из молодежной редакции телевидения, печатая очерк Н. Ивановой о Тимаковке и ее людях.

Что там случилось с небом? По какой такой причине оно поизносилось? Трудно сказать. Только пробуравило его именно над Тимановкой. И в ту брешь хлынул дождь. Захлебнулась земля, вспухли, почернели пруды, через край ринулась вода из криниц.

Сеяли в дождь… И убрали в мокрищу…

Хлеб взяли неплохой — по 40 центнеров на круг… А ждали большего… Но что поделаешь — взбесилась погода!

Поделиться бы тем дождём с Поволжьем… Но дождь не сложить, не раздать всем поровну…

К октябрю силы у ливня поубавилось… Так нет, чтоб совсем перестать, занудел он мелкой изморосью, повис над Винничиной холодной завесой и распустил поля в жидкое месиво, в которое вклеились накрепко свеклоуборочные комбайны…

И вот тогда по-настоящему вспыхнула в большом грузном теле Филиппа Желюка боль. Всю пору летних дождей она жила в нем затаившись. Утром он почувствовал, что самому в город ехать рискованно — в дороге может растрясти, — и тогда уж наверняка сляжешь. И, не зайдя в свой председательский кабинет, а примостившись в бухгалтерии за пустым столом у окна, стал ждать сводок, которые нужно было передать в район, и своего зама — секретаря парторганизации Александра Климентьевича Вовка. Или Сашка, как звал он его.

Дружба их сложилась в ту пору, когда Сашко ещё верховодил колхозным комсомолом. А с теми временами не воспоминания, а дела связаны. И только настроился Филипп Алексеевич на раздумья, благо вдруг выпало несколько вольных минут, как появился зам. И ещё в прихожей, стряхивая с себя дождинки, стал ругать проклятую осень, когда все будто белены объелись — играют свадьбу за свадьбой, и во всем районе не сыщешь десяти пар часов — все на подарки разобрали.

— А часы-то зачем? — полюбопытствовал председатель.

— Так хлопцев в армию провожаем… Вы ж сами сказали: проводить по первому классу… Часы подарить… Чтоб где ни служил, а на часы глянет — Тимановку вспомнит… А где их взять, часы-то?..

— Что искать? — обронил председатель. — У меня двадцать штук с весны лежат в сейфе. Тут, Сашко, дело потруднее. Бери мою машину, мчись в город, договорись с рабочим классом, чтоб помогли нам свеклу повыдергивать. На технику теперь не рассчитывай…

И, сказав это, удивленно замолк, потому что боль Бнутри притихла и тело перестало быть стеклянным.

Можно было не глядеть на барометр — пора дождей кончилась.

…Утром выпал снег. Но земля, хранившая ещё тепло и влагу, не приняла снега, и он таял, едва прикоснувшись к ней. Зато дома, школы, памятник, кинотеатр, мастерские, заводы — все стало лохматым и неправдоподобно большим. К прозрачному, студеному воздуху примешивался запах схлестнувшейся с холодом травы, и оттого дышалось на редкость молодо.

Проснулся Желюк в тот день задолго до рассвета.

Проснулся от мысли, что сегодня произойдет что-то хорошее. Долго лежал, перебирая в памяти дела рождающегося дня, и вдруг вспомнил: телевидение… Сегодня передача об их колхозе.

А вспомнив, уже не мог спать, и тихо, чтобы не разбудить домашних, поднялся и вышел на улицу.

И едва переступил порог, ощущение праздника захлестнуло его, да так сильно и неожиданно, что он остановился. Тимановка — огромная, из конца в конец около четырех километров — лежала перед ним в белом наряде невесты. В мысли Желюка вплелся какойто посторонний и в то же время знакомый звук.

Прислушившись, ахнул: это ж в тишине пел его родничок. За долгие дожди Желюк уже поотвык от его голоса. А тот жил и тоненько тенькал в утренней тишине.

Зной плыл над земным шаром… Зной тёк с неба, обрушивался на землю, и она превращалась в прах.

Зной обжигал лицо, руки, тело… А они все шли и шли…

Черная стена смерти двигалась на них неумолимо… А они шли и шли…

Иногда кто-нибудь из солдат забегал вперед и смотрел в лицо политрука. Он не видел драной гимнастерки, обмоток, пыли и грязи на солдате.

Одни глаза: а будет… вода?

— Будет, сынок, будет… иди…

Он знал о них вес, хотя говорить было некогда. Ему и не надо было ничего спрашивать. Такие же глаза дома, в Тимановке, смотрели па пего в самое трудное время коммуны, которую создали двенадцать беднейших семей…

— А будет хлеб?

— Будет, обязательно будет…

Сейчас, па этом марше, в груди кипела, билась злость и одно желание: провести этих ребятишек (они вчера ещё все бегали в школу) через жгучую, страшную степь. Выйти к своим, дать попить солдатам…

…Он шел по степи… И они, выросшие где-то далеко-далеко от его родной Украины, в селах с певучими русскими названиями, в степях Башкирии, в казахских аулах, уже не спрашивали пи о чем. А только иногда забегали вперед и смотрели в лицо: «Вода?»

Ночь была желанной для всех, кроме политрука… Он сидел без сна, и тягучая, густая тьма, плотная и душная, обступала со всех сторон измученных солдат и его. И помимо воли, вопреки здравому смыслу вдруг всё начинало таять, в темной, густой черноте наступал просвет. И оттуда веяло запахом цветущего сада, настоем трав и леса. И по всей Тимановке пели криницы, выбивавшиеся из-под земли звонкими ключами.

И они с Карпо, первым другом, молодые и сильные, шли впереди коммунаров, вгрызаясь в пахучую стену травостоя… А потом мчались на низкорослых лошадках по окрестностям села: при ревкоме был создан отряд по борьбе с бандитизмом. И первыми вошли в него комсомольцы.

Ночь, ласковая и пахучая, обнимала деревню, и, наклонившись к кринице, можно было пить, пока не начинали неметь зубы и вода не заливалась за пазуху.

Можно было плакать, когда хоронили друзей, убитых кулачьем и бандитами. А можно было смеяться от счастья, когда Иван Семанчук разобрался в «фордзоне»— диковинной, чудной машине, и сам, ещё два дня назад не имевший представления о тракторе, повел его в поле. А за ним, за бороздой шли коммунары, первыми вступившие в только что созданный колхоз, и шла вся Тимановка.

Ох, какая начиналась жизнь!..

…Чистая отдушина в сальском небе затягивалась мутью… И кто-то из спящих солдат глотал во сне несуществующую воду.

«Буду жив, — дал себе клятву Желюк, — вернусь в Тимановку, напьюсь из всех ключей се… вместе с Карпо…»

И не знал он, что в это же время его друг (с которым уже давненько разлучила их судьба, потому что Филипп стал председателем колхоза в Ттмановке, а Карпо послали в Молдавию возглавить один из райисполкомов) лежал, прижатый к днепровскому берегу с группой солдат. Мимо бежали и падали в воду те, кто уходил от дикого натиска немцев. А они вросли в землю… навечно.

…Желюк вывел солдат к своим… Один станковый и 16 ручных пулеметов — вот с чем пришли они под Орджоникидзе.

И когда отоспались и выпили столько воды, — что потом и за полжизни не выпить, опять уснули ребята богатырским сном. А политрук отправился в столовую, чтобы узнать, где и как кормить солдат.

Вокруг кипел, бурлил человеческий водоворот. И среди этого водоворота пыряла, исчезала и снова появлялась невысокая фигурка, которую он, Желюк, узнал бы из тысяч.

…«Семанчук!» — почему-то прошептал он, будто ахнул, встретившись с тем самым колхозным механиком, которому все было по плечу.

Посидели, выкурили по цигарке… Прикинули, с чего начинать, когда вернутся. Знали, что враг в Тимановке… О смерти, о войне не говорили. Думали о жизни…

— Сдюжим, — говорил Иван — Была б голова да руки… Помощь придет, не одна Тимановка пострадала… Весь народ поможет.

А Желюк добавил:

— И мы не стары, и сыны выросли… Сдюжим…

…Вот с той поры, как вернулся председатель домой, а по пути пил, как поклялся тогда в степи, из всех тимановских ключей, и стал звать парод те ключи Желюковыми криницами. И с легкой руки Желюка все, кто возвращался с Великой Отечественной войны, припадали к родным ключам.

От Вапнярки до Тимановки — рукой подать. Если учесть, что дорога превосходная и «Волга» летит по ней, будто на крыльях.

За разговором и не заметили, как въехали в Тимановку… И на крыльце маленького кирпичного домика встретил нас большой, могучий даже в свои нынешние годы человек.

Желюк… Филипп Алексеевич… Герой Социалистического Труда, свыше сорока лет председатель колхоза имени Суворова…

Но почему Суворова? Почему имя русского полководца носит один из лучших винницких колхозов?

…За прудами, разрезавшими Тимановку на неравные части, начинаются огороды и усадьбы колхозников. Весной и осенью, когда перекапывают огороды, находят местные ребятишки в земле ядра и ружья, монеты и подковы суворовских времен. Потому что именно на этом самом месте и был плац, где учил Суворов своих чудо-богатырей. Здесь, в Тимановке, он писал свою знаменитую книгу «Наука побеждать», а дом, где жил полководец, теперь превращён в музей.

Филипп Алексеевич Желюк в телепередаче «От всей души». Фото Г. АЛЕКСАНДРОВОЙ.

Но коли уж речь зашла о музеях, то их в Тимановке три.

Суворовский… единственный такой народный музей в стране…

Художественный…

И музей истории села и колхоза…

И едут в те музеи со всей страны… Ибо при всей разности в судьбах, при всем разнообразии и отличии есть в судьбах и людей и сел наших то, что роднит их и делает схожими.

Это Октябрь, вошедший в судьбу всех и каждого, изменивший то, что казалось незыблемым, расчистивший путь талантам и стремлениям, наклонностям и увлечениям.

Это Октябрь, давший человеку больше, чем сила и богатство. Подаривший ему гордость за себя, за землю свою, за свою историю.

В лесу зябнут деревья… Первый снег ещё не греет… Деревянная скамеечка и гранитный обелиск — стылые, а в середину криницы, прямо в центр ее, вмерзло крохотное блюдце льда. Длинным деревянным черпаком достаю воду. Прикусываю льдинку.

Пью… не чувствуя холода… И думаю: какая ж она летом, эта чудо-вода?

И вспоминаю Желюка:

«…Пей, пей… От воды той хвори не будет. У нас вообще в Тимановке вода замечательная… Мне недавно сложную операцию делали, так пить после этого нельзя, губы лишь смачивают… Специально привозили водичку из наших тимановских криниц. Смочут той водой губы, вроде к родному роднику припал — и будто сил прибавилось… А в той кринице, к которой едешь, вода особенная…»

Поднимаю глаза на обелиск: «Суворовские колодцы выкопаны российскими солдатами в 1796 году.

Восстановили благодарные правнуки в 1949 году».

— Почему восстановили? — спрашиваю Александра Климентьевича.

— Потому что война ни людей, ни криниц не щадит…

Тимановка раскинулась привольно, то стелется ровно, то вдруг взметнется на горки—и глазом не окинешь. Мы идем по селу тихо, степенно, а навстречу нам, откуда-то из недр села, поднимается теплая волна хлебного духа. Да такого аппетитного, что слюна набегает сама собой. И можно ничего не объяснять — и так ясно, что где-то совсем рядом хлебозавод.

— Когда колхоз начал строить хлебозавод, — говорит председатель, — многие были против. И хлеб, мол, поспать не будут — привыкли свой печь. И если даже и будут брать, то все равно хлеба останется тьма-тьмущая. Куда его девать?

— Ну, куда? — повернулся ко мне Желюк. И сам ответил: — Тимановка не в пустыне стоит. Сел вокруг неё — уйма. Значит, есть кому хлеб покупать. Да… — остановился председатель. — Но имело ли смысл строить завод для других? И нужно ли было открывать кирпичный завод? Ведь мы не в состоянии использопать сами весь кирпич. Я уж не говорю о том, что мы его продаём колхозникам: Тимановка сегодня на 90 % перестроилась, мы с охотой отпускаем его и другим хозяйствам. Опять другим?.. А зачем? Не лучше ли думать только о своем хозяйстве, о своем колхозе? Вот давай и разберемся с тобой в этом…

По дороге в Тимановку из Вапнярки ехала? — обращается он ко мне.

— Ехала…

— Как она тебе, дорога-то?

— Отличная…

— Небось, Вовк уже рассказал, что наша молодежь ту дорогу сама построила?

— Рассказал…

— Шли со знаменем… Как на штурм крепости… Но даже не в этом дело. А соль вся в том, что, построив ту дорогу, вложив свои силы и средства, передали мы её государству к XXII съезду партии.

И опять спросил:

— А деревья фруктовые вдоль дороги видела? Груши… Вот с ними-то поначалу вышла у нас зацепочка… Ни одно другое плодовое дерево, кроме груши, не может так расти на приволье… Потому что та же яблоня разбросает свои ветки в разные стороны — не соберешь, а груша остается стройной, подбористой… Вот и решили мы посадить вдоль дороги груши… Решить-то решили, да стали нас отговаривать. «Вы что, — говорят советчики, — думали, когда грушу выбирали? Да она через пару лет плодоносить начнет, что тогда делать будете? Вам всю защитку с корнем повыдергивают…» Приезжай к нам осенью, — прервал вдруг себя Желюк, — увидишь… Посреди дороги, чуть в стороне от нее, в тенечке, куренек стоит… А в куреньке том какой-нибудь дедусь-пенсионер сидит. А весь курень ящиками заставлен. В них груши. Едет машина по дороге — остановит дед…

Идёт человек — и его окликнет… Ешьте, люди, на здоровье наши тимановские груши!.. И не было случая, чтобы кто-то по злому умыслу или по дурости искалечил дерево… Теперь вернемся к тому, с чего начали. Стоит ли делать «для всех»? Мы от промышленных своих предприятий — я имею в виду заводы— получаем сейчас 21 % дохода. Но когда наш консервный завод начнет работать на полную мощь, то доход этот будет уже 40 %. А колхоз наш тогда, хочешь не хочешь, превратится в аграрно-промышленный комплекс. А вот когда мы от промышленности, работающей на переработке сельскохозяйственной продукции, получим 50 % дохода, мы уже станем промышленно-аграрным комбинатом.

А что это значит? Да то, что социально-экономическое лицо села изменится. Ведь раньше кто представлял сельскую интеллигенцию? Врачи, учителя, агрономы. А теперь? И инженеры-электрики, и технологи производства, и теплотехники, механики, мастера, лаборанты… И это естественно, если учесть, что в век научно-технического прогресса молодежь должна работать в индустрии. Что же получается? А получается, что, закончив крупное строительство — дорогу ли, промышленный объект ли, наладив производство «для всех», — мы не в накладе, а в выигрыше.

Черноклювая птица, сидевшая напротив нас, на соседней скамье, поперхнулась каштаном, который норовила заглотнуть целиком.

Председатель улыбнулся:

— Вот жадина, все сразу подавай!..

И продолжал:

— Я вчера в наш Дворец культуры зашел. Он у нас как храм. И то ведь, по правде сказать, и к дате святой построен — к 50-летию Октября. Вошёл в зал, а через дверь слышно: трень-брень… Ребятишки в музыкальной школе занимаются. Постоял, послушал…

А мальчонка, видать, за пианино нетерпеливый сидит. Замахнется, начнет лихо, а потом — фи-и-ть — и скис. Учительница ему: «ещё раз, ещё…» А он дует- ся. «Не могу!» — говорит. А учительница свое: «Да не думай, что не можешь. Говори себе: смогу. Обязательно смогу!»

Птица раздолоила-таки каштан и теперь с наслаждением клевала, косясь на нас глазом-бусиной: не отнимем ли?

— Учить любить труд — самое главное. Но труд тот должен быть выбран по душе. У нас очень много своих колхозных стипендиатов. И в Киеве… И в Москве… И все потихоньку, а до родных криниц вертаются. «…Вот вечером будем глядеть передачу. Она же ведь уже записана на видеомагнитофон… Посмотри тогда Екатерину Николаевну Кржанскую, нашу старейшую учительницу, и я у неё, между прочим, учился. Был у нее такой ученик — Вовк Николай Калинкович. Мы с ним вместе мальчишками в барской экономии работали. Я — пахарем, он — погонщиком. А теперь он доктор сельскохозяйственных наук. А все почему? Дорогу выбрал свою. Единственную…

И уж встал Филипп Алексеевич со скамьи, да что-то вспомнив, присел опять.

— …Мы тут на правлении колхоза решали один вопрос. Музейной работой у нас учитель Новиков Павел Петрович занимается. Одержимый он человек… и счастливый… Так вот, прикинув, сколько Павло денег тратит на одни конверты и бандероли, решили мы ему за музейную работу оклад от колхоза положить. Ну, вызвали его. Объявили о решении. Выслушал он нас и говорит: «Не украсим мы себя этой зарплатой… Разве ж за то, что учишь любить Родину, денежные ссуды положены?..»

Темнота подступила незаметно. Мягко обхватила Тимановку, вычернила небо. Глубокое и бездонное, повисло оно над селом, над лесом, над прудами. Даже светлые окна, даже фонари на улицах не вспороли глубокой темени его, а лишь прочертили полоски улиц. И по тем улицам пошел народ.

Кто к дому, кто ко Дворцу культуры, кто к кинотеатру…

И в тот предпоследний до телепередачи час попала я в гости… В большой четырехкомнатный дом, где гудела печь и прыгала малюсенькая девчонка, не спавшая в это позднее время по той самой причине, что скоро начнется кино, в котором будет петь мама, а бабуле подарят цветы.

Принесли чайник.

Сели вокруг стола… Агафья Аркадьевна Нагорянская стянула потуже платок, прикрывший седую голову, и… улыбнулась:

— Помню, пришел Желюк к нам в хату. А она покосилась, угол отвалился. Постоял, помолчал и говорит: «Ничего, Агафья… Хотел я сначала коровник заложить… Молоко-то и твоим ребятам нужно, да, видать, дыры латать надо начинать с твоего дома.

Завтра пришлю строителей…А ты не плачь… И мы с тобой, а не только дети наши, в хоромах жить будем…»

Помолчала, сняла со стула внучку, взгромоздившуюся на него с ногами, и сказала:

— Во сне мне такой дом не снился… В мечтах такой жизни не видела… А знаете ли вы, когда наш голова себе новый дом построил? Совсем недавно…

А то жил все в шевченковской хате под соломой… Все ждал, когда другие отстроятся… А сколько бед носил он в себе…

Галя бросила на меня тревожный взгляд. Но мать сказала упрямо:

— Да, чужую беду хранить трудней. Ее нельзя людям показать, нельзя обмолвиться… — Мы вот все ждали отца нашего… и в войну ждали… и после войны ждали… Мы с ним комсомольцами поженились, в коммуну вместе пошли… И жила я, честно вам скажу, скрывать мне теперь нечего, только верой. Даже когда поняла, что ждать напрасно, и тут вера не ушла. Только теперь это уже вера была в жизнь…

А в прошлом году вызвал меня к себе Желюк и говорит: «Хочу я, Агафья, снять одну тяжесть с души своей… Прости меня, что не сказал тебе раньше… Да боялся, сломает тебя та весть. Муж-то твой погиб в десяти километрах от дома, до сборного пункта не дошёл, пилотки не успел надеть… Попал под воздушный обстрел… Я ведь и могилу его знаю…» —

Вот какое сердце у Филиппа-

До правления, где мы решили смотреть передачу, бежали через плотину, мимо хат, мимо садов и влетели в зал, когда па экране появилась эмблема молодежной редакции Центрального телевидения. В эфир шла программа «От всей души».

Странное чувство, когда сидишь среди людей, которые в это самое время на экране плачут, волнуются, вспоминают, рассказывают. Из всех, с кем знакомила передача, мне не удалось встретиться лишь с Ефросиньей Ивановной Нагорянской.

Она была в те дни в Киеве. Но оттого, что знала я героев, и стали близки они мне, и могла я рассказать о них гораздо больше (да простят меня создатели программы), чем говорилось о них на экране (опять же не в силу того, что авторы плохо знали героев — они их знали прекрасно, — а в силу специфики передачи) — от всего этого не проходило ощущение ежесекундности открытия величия человеческой души…

И каждое обращение к залу диктора Валентины Леонтьевой было обращением и ко мне.

Я смотрю на людей, вижу слезы на глазах, улыбки… Но где-то в душе живет тревога. И она растет, как снежный ком.

— …Батюшки, нет Ивана Сергеевича… Сейчас ведь о нем…

Наконец, хлопает дверь, и появляется Семанчук. В тулупе, теплой шапке.

Бывший колхозный механик, получив персональную пенсию, не бросил скромных обязанностей сторожа… И пришел сюда прямо с поста.

А в зал уже падают, прямо взывая к памяти сердца, вопросы ведущей:

— Вспомните, друзья, кто в сорок седьмом году построил… Нет, это не то слово… Кто собрал по винтику, по проволочке, по гаечке, вручную первый электродвижок? Кто дал свет колхозу?

Зал:

— Семанчук!

— Кто восстановил мельницу?

Зал:

— Семанчук!!!

— Поднимитесь, Иван Сергеевич, пожалуйста, на сцену!

Я оглядываюсь и вижу, как тяжело приподнимается со стула в своем громадном тулупе Семанчук, забыв, что это не сейчас его зовут на сцену…

Звучат прощальные слова. Кончилась программа, а люди не встают. Будто не верят, что пришло расставание.

Расставание. Но с чем? Или, вернее, с кем? Ведь все они живут и работают рядом. В одном селе, в одном колхозе.

Первым встает Иван Сергеевич: работа… Надо идти…

И у дверей бросает удивленно:

— Вот так дела!.. Будто жизнь свою увидел… со стороны…

Утром Желюк принимал ребят, что уходили через два дня в армию. Завтра — проводы. Завтра — все официально. И подарки вручат и напутственное слово скажут. Сегодня по-другому. Сегодня голова говорит с каждым, как говорил бы отец.

А мне дозволено присутствовать при той беседе в качестве лица доверенного.

А пока ждем ребят, Филипп Алексеевич кладет передо мной чистый лист бумаги.

— Ну-ка, пиши:…12 шефёров… 4 механика-водителя… 4 электрика… 1 музыкант… 1 без профессии. А всего 22 человека. 22 парня вернулись из армии. Но при всем желании колхоз не мог дать им всем работу. А принял всего 16 человек. Ну, те, кто ушёл в город, на нас не в обиде, мы им работу подыскали. Так вот… 16 парней — это 16 семей… И корни они свои пустят здесь, в Тимановке… А завтра 12 парней уходят служить… Нужно сказать, что все уходят со специальностью. Наши механизаторские курсы готовят стоящих специалистов. Ну, а поскольку работаем мы не только на себя, то на эти курсы ходят ребята и из соседних сел. Так что и оттуда придут служить парни толковые… И ещё одна любопытная сводка. Я тут ради интереса решил разобраться, где, в какой отрасли народ у нас самый молодой.

И что же вышло? На консервном заводе средний возраст —23 года, на кирпичном — 28 лет, в тракторных бригадах — 34 года, в животноводстве — 38 лет.

А вывод отсюда один: животноводство нужно ставить на рельсы промышленные. И ещё, пока не пришли призывники, — уходят в армию ребята золотые.

Теперь ведь как? 7 комбайнов в поле. И вся уборка. Помолчал…

— В сорок восьмом году мы на уборку девятьсот серпов выставляли. А каждый серп человек держит…

А обратила ли ты внимание, что каждое комсомольское поколение оставило после себя в Тимановке какую-то вещественную, если можно так сказать, память?…Кинотеатр «Космос», например, построен в честь 50-летия колхозной комсомольской организации…

В дверь постучали. Вошли ребята. Чудные, стриженые и ещё сами не привыкшие к себе, нечубатым.

И начался разговор. О доме, о селе, о вчерашней телепередаче, о земле и обо всем, о чем может говорить старый, мудрый человек юнцам, уходящим в жизнь…

Поезд мой отбывает в Москву через полчаса… Нужно ещё доехать до Вапнярки, нужно взять билет…

И всё-таки мы заезжаем на криницу.

— На дорожку, — говорю я. И черпаю ледяную струю. И пока пью, бьет прямо в глаза гранитная строчка: «Восстановили… правнуки…».

Спасибо тебе, криница!.. Спасибо тебе за всё…

За память, за чистоту, за то, что рождаешься ты так глубоко в земле!.. Пусть никогда не мутится в тебечудо-вода… Живи вечно!..

АЛЕКСЕЙ ФРОЛОВ

МОСТ БУДЕТ

Неделю гостили в «Юности» лучшие молодые передовики с нашей подшефной комсомольской стройки Тюмень — Сургут: плотник Николай Барзух, техники Галина Сушко и Сергей Соколов, шофер Иван Ерош, слесарь Алексей Исаев, монтажник Анатолий Иванов, отделочница Любовь Федотова, инженер София Качкурова, начальник комсомолъско-молодежного поезда Николай Доровских.

Ребята побывали в театрах и на концертах, познакомились с работой редакции и типографии издательства «Правда».

Встретились с молодежью города Жуковского, с руководящими работниками Министерства транспортного строительства СССР, с учениками 249-й школы г. Москвы, которые собирают материалы по истории стройки Тюмень — Сургут.

Выступали с рассказом о своей жизни и работе по Центральному телевидению.

Программа была очень насыщенной. И всё-таки у ребят находилось время для «незапланированных» разговоров и бесед.

Сережа Соколов и Анатолий Иванов рассказали нашему корреспонденту о том, как строится мост через Юганскую Обь.

* * *

Летом прошлого года я летел вертолетом из Сургута на юг. Прошли Большую Обь. Весело было глядеть, как катера и груженые баржи резали покойную гладь реки. Край обживался. Шла по воде техника, стройматериалы. Пока — по воде.

Скоро должна прийти сюда железная дорога. И тогда никакой зависимости от навигаций и капризной погоды. Железная дорога, она и есть железная — надёжная в любое время года.

За Большой Обью внизу болота и озерки, кружево проток, лесистые взгорки с желтыми песчаными залысинами. Где-то здесь, знал я, уже строят гигантский мостовой переход в тридцать два километра длиной. А вот где? Ни единой живой души не было видно… «Наверное, ещё не раскачались…» — сказал мне лётчик и был не прав.

Обо всем этом я вспомнил в октябре, когда в редакцию «Юности» приехали десять лучших ребят с Тюмень — Сургута.

Зашел однажды разговор с мостах черед Обь.

Я признался: не разглядел работ на Оби.

— Слона-то и не приметил, — сказал Сережа Соколов. — Там у нас земснаряд-«трехсотка» — точно со слона. И пульпопровод на целых полтора километра тянется…

— Не иначе, летчик с курса сбился, — сказал Толя Иванов. — Мы уже пять береговых опор поставили и ещё русловые… Интересуешься мостом—спрашивай. Расскажем…

Серёжа и Толя — земляки, новосибирцы. Серёжа небольшого росточка, аккуратные черные усики. Все ему интересно. Бегает, щелкает аппаратом.

— А как же? Надо ребятам на трассе Москву показать.

Он техник-«гидрик». Работает на земснаряде. На стройке полтора года.

Толя — монтажник, мостостроитель. Года на два старше Сережи и на стройке около четырех лет.

Анатолий Иванов, монтажник мостоотряда № 15.

Потому, может, и степенней и не так многословен.

Толя — секретарь комсомольской организации мостоотряда-15.

И Серёжа и Толя первый раз в жизни дают интервью. И, что гораздо важнее, оба они на Оби дебютируют как мостостроители.

— Сразу только разницу учти, — сказал Толя. — У них, «гидриков», работа летняя. Для мостовиков, чем суровее зима, тем лучше. Мы весной чертыхаемся, они весне радуются…

Сережа сказал:

— Послушал бы я, как бы зачертыхались, если бы не намыли вам песочку. Без нас на трассе шагу не сделаешь. Болота…

— Это верно. Мы по поселку на Юганской Оби в туфельках ходим. Кругом песок. Правда, огородники-любители на «гидриков» в обиде: на песках ничего не растет…

— Тут уж нужно выбирать: или огород, или дорога с мостом… А почему у нас летняя работа — это яснее ясного. Земснаряд, он вроде бы и к земле и к флоту имеет отношение. Допустим, нашли гидрогеологи подводный песчаный карьер. Мы тут как тут.

Качаем песочек с водой — пульпу — и по трубам на место назначения. Вода стекает, уходит в почву, песок остается. И лежит что твой цемент… А зимой все подо льдом. Куда сунешься?.. Однажды прихватило морозом трубу. В октябре тоже дело было. Так я полтора километра пульповода кувалдой простукал, пока нашел ледяную пробку…

— Вот-вот, а у нас самая тогда пора начинается, — сказал Толя. — Мост ведь на опорах стоит, а он через Юганскую Обь, в километр длиной, тяжелющий. Из специальной легированной стали будет сделан, в расчете на сибирские морозы… В общем-то и летом мы не загораем, а горячка основная зимой. Вбили мы сваи в дно реки, теперь надо опору наращивать. Опора — дело нешуточное. Двадцать шесть метров высотой. Делается вот как. Схватило реку хорошим льдом — бурим прорубь и заготовленный фундамент, как глухим забором, огораживаем металлическим шпунтом. Из коробки воду долой — и пошёл наращивать бетоном… Весной с русла надо уходить — того в гляди машина с бетоном под лед уйдет. Да и большая вода на Оби — зрелище не для слабонервных, на шесть метров иногда поднимается. Пока не сошла, вроде и работы нашей не видно…

— Да, пока пролёты не поставите, получается не особо зрелищно. У нас, знаешь, самая красота, когда намываем гору песку. Однажды за сезон почти в два миллиона кубометров сделали куличик. Возможно представить? Я сидел всё лето на земснаряде, не до экскурсий было. А однажды дай, думаю, посмотрю.

Пошёл. Стоит гигант, за полчаса не обойдешь. Высоту мерить — кепка свалится. И, представь, на самой верхотуре — лось. Рога — как две еловые ветки…

Как он туда забрался, ума не приложу. Рассматривал, наверное, с нашей горки тайгу. Недолго только этой горке стоять. Развезут песочек по трассе… Интересно получается: у нас вначале красота, у них в конце.

— Красота и нам нелегко дается. Шестьдесят метров пролета — это почти пять тысяч тонн стали. Ни один кран такую махину не поднимет. Что делаем?

Режем пролет на шесть частей. А потом монтаж.

Висишь на пятидесятиметровой высоте, клепаешь или ещё что, а чайки за своих нас принимают — перед самым носом ширк, ширк… Но до всего этого надо дожить. Ещё ни одной тонны металла к нам не пришло. Задерживает воронежский завод…

Сергей Соколов, техник-«гидрик» из СУ-489.

Серёжа сказал:

— У нас свои проблемы. Техника-то — бульдозеры, тракторы — в песке копается. А это все равно, что в движок наждаку насыпать, — изнашивается техника быстро. Жаль. А ведь, наверное, думают люди над этой проблемой. Как считаешь? В копеечку обходятся машины…

— Тут и самим механизаторам надо поглядывать, — сказал Толя. — Кончилась работа, протри, вымой доступные части.

— А недоступные?

— Про недоступные и речи нет… Делай всё возможное. Вот у нас в поселке сейчас стоит клуб. Каркасно-засыпной. Тепло, светло. Все спрашивают: чем засыпали, торфом? Нет, шлаком. Другие шлак из котельной выбрасывают, а мы собрали за год, и теперь есть в поселке теплый клуб. Это и значит «делать возможное».

— А мы делали и невозможное. Сгорел однажды у снаряда электродвигатель. Большая вода ушла, а этот двигатель — такая махина, что воздухом не перебросишь. Думали, думали — придумали. Поставили движок на платформу, и по руслу протоки — воды там не осталось, грязь одна — потащил платформу трактор-болотник. Сам он шел по бережку, как бурлаки в прежние времена… Так что мы вас, мостовиков, не подвели…

— Дорога — общая забота. Не вы нас, а все мы себя не подвели, — сказал Толя.

— Небось, когда мост будет, и не вспомнишь Сергея-«гидрика»?

— Вспоминают, кого забыли. Так что мне и вспоминать не придется.

Мост будет.

Рисунки Л. МАРКОВА.

Алла БОССАРТ, Николай БУЛГАКОВ

Я+Я=СЕМЬЯ

НАШИ ДИАЛОГИ

Мы сходили в гости к очень молодым молодым: у них только что кончился медовый месяц да прошло всего-навсего недели две-три натуральной семейной жизни. Мы задавали им вопросы о разных сторонах их нового бытия, о проблемах, с которыми они успели столкнуться, став семьей. Из их ответов, записанных на магнитофон, получился этот рассказ. Не придумано ни слова.

Во всём виноваты макароны

ОН. Как раз вчера вспоминали, как познакомились… Это было в пионерском лагере. Я был вожатый, она — пионер.

ОНА. Ну, не совсем пионерка. На правах помогающей. Мне же было тогда уже 17 лет, сейчас — 19, это было два года назад.

ОН. Помню, я в тот лагерь ехать совершенно не хотел…

ОНА. И я туда ехать как раз совершенно не хотела. Представляете?..

ОН. Все началось с неё. Ей понравились мои глаза почему-то.

ОНА. Просто мне никак тогда макароны в горло не лезли. Дело в столовой было.

ОН. Первые дня три-четыре смотрели друг на друга… Тут же у неё косметика началась чрезмерная. До того, как я приехал туда, косметика была забыта где-то в чемодане… между кедами. А потом было кино, «Над Тиссой», мы оказались на одной скамеечке… И сказки — ещё одно, чем я завоевал Валентину.

ОНА. Он на ночь пионерам сказки рассказывал. Ну и мне приходилось тоже слушать.

ОН. А утром все у нее спрашивали: чем кончилось? Обычно пионеры под сказку засыпали, она одна оставалась.

ОНА. Да, сказки бесконечные… Придумывал такое!..

ОН. Ну, а потом сказки перешли в быль.

Как мы стали женихом и невестой

ОНА. На следующий же день после приезда из лагеря я ему позвонила: он мне дал в лагере телефон. Быстро отпала какая-то неловкость, а сначала немного было… Мне было очень интересно с ним встречаться. Когда я шла, я думала, о чём сегодня мы будем говорить. Так всё и прислушивалась к нему, что он скажет…

ОН. ЧТОБЫ ПОНРАВИТЬСЯ ДЕВУШКЕ, НАДО БЫТЬ САМИМ СОБОЙ. И ВСЁ.[1]

ОНА. Среди ребят мало найдешь людей, которые не то чтобы какую-то формальную заботу проявляют, а по-настоящему заботятся. Летом мы иногда ездили в Серебряный бор купаться. И вот я могла с собой ничего не брать, кроме купальника: будет и еда, и транзистор, и на чём лежать, и на чём плавать… В общем, он буквально заранее знал, куда я должна ступить… Это было для меня настолько дико и необычно!

ОН. Первое время я так порядок наводил дома!.. Когда она приходила, я все вверх дном — пылесосил, протирал… Моя сестра посмеивалась: «Ох, ох, смотрите на него, Валентину свою ждет!..» Ну, я терпел, потому что надо было… человек приходит, неудобно. А потом, когда мы уже близко познакомились, я думаю: «А теперь кого удивлять-то буду?»

Оформление Льва МОРОЗА.

ОНА. У меня такой характер, я прямо с третьего или со второго дня ему сказала: «Тебе не нравится то-то и то-то — ну и не надо, я же не собираюсь перед тобой на задних лапках ходить. Вообще, я считаю, что в человеческих отношениях именно так должно быть. Особенно если ты действительно думаешь, что вот с этим человеком, может быть, тебе придется всю жизнь прожить. КАКОЙ СМЫСЛ ДРУГ ДРУГУ ДУРИТЬ ГОЛОВУ, ЧТОБЫ ПОТОМ ЧЕРЕЗ ПОЛГОДА УБЕДИТЬСЯ, ЧТО ВЫ СОВЕРШЕННО РАЗНЫЕ ЛЮДИ? Я много читала об этих «электронных свахах». Вообще, я за это. Человеку нужно именно как можно больше сообщить о другом. А то лет в 17–18 очень много места уделяется первому впечатлению, всё построено на эмоциональности, сумбурно… Иногда девчонка, допустим, вспыльчивая или там обидчивая, а парень говорит: «Господи, да я её несколько месяцев знал, а и не подозревал даже, что она так может!» Но у нас-то по-другому было.

ОН. Встречались мы под кодовым названием «библиотека».

ОНА. Мама была против. Мне нужно было сдавать экзамены. Минута свободная — я уже не думаю ни о каких подругах, ни о чём… и мы встречаемся. И потом возраст… И одна дочь… ВООБЩЕ НАСКОЛЬКО Я СЕЙЧАС ЗНАЮ И ВИЖУ, У ПОДРУГ ТО ЖЕ САМОЕ— ВСЁ МАМА! «Какие у него цели, я знаю! Это ты, глупенькая, ничего не знаешь». А «глупенькая»-то же знала…

ОН. Да, все было секретно сначала. Борьба с внешними силами… Это нас ещё больше сплотило.

ОНА. Много времени отнимали всякие гуляния, свидания, провожания… Я уж даже не помню, как у нас встал вопрос о том, чтобы расписываться…

ОН. Провожать мне надоело!.. Да мама сама уже спрашивала: ну, когда ты расписываться будешь? Сначала все шло нормально: она в кассу вступила, деньги на свадьбу заняла… Ну, а потом началось… всё расстроилось.

ОНА (после паузы]. Он упрекнул раз-другой свою маму, что она делает для сестры больше, чем для него. А мама, к сожалению, высказалась так: «Серёжа таким не был». Значит, вроде это я повлияла. В общем, перед нашим отъездом на юг он пошёл в загс и продлил наше заявление до второго сентября.

ОН. Я решил: юг для нас будет вроде как экзамен. Потому что мы вместе ещё не жили. ЕСЛИ МЫ СМОЖЕМ ВМЕСТЕ ЖИТЬ, ЗНАЧИТ, НИ РОДИТЕЛИ, НИКТО УЖЕ НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЕТ. Приедем и распишемся. Так и получилось.

Свадьба

ОНА. Я говорю: «Мам, дай мне паспорт». Она говорит: «Зачем тебе?» Я ей: «Ну, просто нужно. Сегодня, говорю, или завтра…» Она говорит: «Он делал тебе предложение?» Я говорю: «Ну, в общем-то, да».

ОН. Мы всё думали: ЗАЧЕМ СВАДЬБУ? ТАК БЫ РАСПИСАТЬСЯ — И ВСЁ. Или уж собраться с самыми близкими друзьями, в кафе.

ОНА. Я сказала об этом своей маме, а у нее глаза четырехугольные: «Да вы что, сироты, что ли? А родители-то?»

ОН. Ну, вот и началось — родители, родственники… Хотелось, чтобы побыстрей день этот — свадьба — прошел. Волынка эта…

ОНА. Вот свадебный костюм, например, у нас был проблемой…

ОН. НУ НЕУЖЕЛИ ОБЯЗАТЕЛЬНО НА СВАДЬБУ ИДТИ В ЧЁРНОМ КОСТЮМЕ? Шить специально…

ОНА. Нет, всё-таки что ни говори, а свадьба ведь один раз бывает… По крайней мере первая. Ведь хочется, чтобы было красиво, чтобы день этот запомнился… Что в загсе говорили, я совершенно не слышала.

Очень волновалась.

ОН. Неделю я не знал, куда деваться — пока не привык к их дому. Прихожу раз, звоню, звоню в дверь — мне не открывают. У тёщи на кухне всё кипит, варится, вода льется — совершенно звонка не слышит. Я их слышу, как они там разговаривают, и звоню, и звоню—минут пятнадцать звонил. Ну, думаю, ехать, что ль, обратно домой?

ОНА. Раньше мама мне: «Ах ты, моя маленькая!» А теперь: «Ах ты, м-м-м…»—и всё. Я теперь для неё большая.

ОН. Тёща у меня ничего… весёлая.

ОНА. Когда жила дома одна, не было такой ответственности. Потому что знаешь: ты что-нибудь не сделаешь — кто-то сделает. А теперь—если мы, например, сегодня не купим, значит, завтра будем голодными.

ОН. Но всё-таки ЛУЧШЕ ЖИТЬ ОТДЕЛЬНО ОТ РОДИТЕЛЕЙ! И от хороших и от плохих. Даже если хорошие родители хотят чего-то хорошего, получается всё наоборот.

ОНА. Как-то в воскресенье мы встали в десять часов. А бабушка приходит, выяснила, что мы ещё не завтракали, и мне заявляет: «А Людмила (это тут у нас в квартире ещё есть молодожены), наверное, мужа своего уже покормила.

Она о нём очень волнуется!» Ну, Сережка схитрить решил: «Бабушка, ты ещё спала, а мы уже позавтракали!» Потому что мы-то с ним всё решим, для нас тут никаких проблем нет, а вот для них… Начинаются проблемы.

ОН. Я считаю, финансами должна распоряжаться жена. Я ей всё отдаю. Только теперь стал понимать, что деньги — это вода. А раньше думал: куда мать деньги девает?

ОНА. всё-таки никак ещё не могу войти в роль, не получается… Никак не можем всё рассчитать. Но у меня уже распланировано, что вот Сереже удобней по магазинам пройтись, а мне удобней готовить…

ОН. Я ей разрешил после тщательной проверки. Она пересаливает иногда… Или недоварит что-нибудь. Я пробую в основном, дегустирую.

ОНА. Яичницу ему по-особенному как-то там надо, не очень пережаривать… Стираю иногда, конечно.

ОН (в сторону). Смотря что опять же. Если чистое, то можно. Насчет рубашек она схитрила — дарила мне все такие рубашки, которые легко стирать.

ОНА. Когда нужно что-нибудь серьезное купить, мы с Анатолием идем вместе. Конечно, не в таком смысле, что я надену то, что ему нравится, — ну, по крайней мере то, не против чего он.

ОН. На работе у нас девчонки, и я вот сравниваю её и их— ну совершенно плюс и минус. Прямо люди другого века. Они мне говорят: «Серёёжа, ты устарел уже со своими взглядами.

Женился человек!» Я уже не отношусь к самой современной молодёжи.

ОНА. Специальности у нас с ним совершенно разные. Но вы знаете, очень интересно: если сейчас этот шкаф открыть, то здесь все мои медицинские книги. Так вот, он их лучше знает, чем я. А я — не так. То, что меня не интересует, то меня не интересует.

ОН. В общем-то, в наших отношениях почти ничего не изменилось. По крайней мере цветы ещё приносятся в дом. Мы ещё и до свадьбы чувствовали по отношению друг к другу какую-то ответственность. У каждого были моральные обязательства.

ОНА. Нет, разница всё-таки есть… У нас разговор об этом возник ещё давно. Когда мы первый раз заговорили о женитьбе, я ему сказала: «Сергей, я уже была замужем,[2] и я знаю, что это такое. Бывает, знаешь человека одним, а в жизни получается совсем по-другому. И я решила: что МНЕ НЕ НУЖНО НИКАКИХ ОФОРМЛЕНИЙ; Я СЧИТАЮ, ЧТО МОГУ СОЙТИСЬ С ЧЕЛОВЕКОМ И ЖИТЬ С НИМ НОРМАЛЬНОЙ СЕМЕЙНОЙ ЖИЗНЬЮ, ВОВСЕ НЕ РАСПИСЫВАЯСЬ. Вот когда это действительно будет необходимо, А НЕОБХОДИМОСТЬ ЭТА ТОЛЬКО ОДНА — РЕБЁНОК… В ОБЩЕМ-ТО, ЭТО И ДЕЛАЕТСЯ ИЗ-ЗА НЕГО… И если я по-настоящему буду убеждена, что я в состоянии всю жизнь жить с человеком, — только тогда я выйду замуж». Это я ему сказала через месяц или два после знакомства. Но потом… Однажды я сутки дежурила, а он был два дня свободен. И он мне говорит, что Гена, его друг, со своей женой Верой уезжает на лыжах. «Я бы хотел с ними поехать, ты не обидишься?» Я гозорю: «Серёж, а Генка бы уехал, вот когда Вера так же дежурит?» И что, вы думаете, он мне заявляет?.. Зная все мои взгляды, все мои рассуждения!.. Говорит: «Ну так она ж его жена». А я говорю: «Так какая же разница? ЧТО МЕНЯЕТСЯ ОТ ТОГО, ЧТО ОНА ЕГО ЖЕНА? Мы же любим друг друга. И они любят друг друга». Короче, я поняла, что даже если б мы с ним, не расписываясь, жили, где-то подсознательно у него бы работало: «Все равно она мне не жена». А вот если уж женился, то всё, тут уже какая-то зависимость или там ещё что-то. Существуют условности. И первое, где они проявляются, это в семье. Если мы, молодые, например, живем вместе, а не расписаны, то что скажут его родители, а что мои… Потом — общественное мнение, что скажут со стороны… те же соседи, которые будут с нами жить, и так далее.

ОН. Раньше мы встречались с друзьями. Сейчас уже времени нету.

ОНА. Приезжали, допустим, к нам мои друзья. А потом мы идём к его друзьям. НО ЧТО БЫ ЕГО ДРУЗЬЯ И МОИ ДРУЗЬЯ — ТАКОГО ВООБЩЕ НИКОГДА НЕ БЫВАЕТ. Собирается наша группа, и не берут своих мужей и жен, потому что своя компания. Бывает, скажешь фразу—посторонний не поймёт, а только у своих она вызывает и смех и определенную реакцию. Так что у нас так: я хожу в общежитие, Виктор[3] тоже иногда с друзьями встретится — и никаких конфликтов,

ОН. Но даже если что-нибудь и случится… все, по-моему, можно простить и понять. Потому что ИЗМЕНА—ЭТО ещё НЕ КОНЕЦ СЕМЬЕ. Всегда можно исправить, любое положение… (После паузы). Я сейчас хожу и смотрю на афиши — так хочется сходить в театр. Раньше бы взял да сходил, а теперь — семейный бюджет… Мне, конечно, не очень много заниматься надо, у меня учёба-то заочная. А ей труднее — всё-таки третий курс медицинского. Так что в основном при тебе сижу, дорогая, чтобы ты занималась только.

ОНА. Ну и сходил бы сам куда-нибудь…

ОН. А один я никуда не пойду. Куда я один пойду?»

ОНА. У меня были всегда такие подруги, что мы понимали взгляды: пройдет человек, мы посмотрим друг на друга и одновременно или засмеемся, или скажем: вот это да! Вот сейчас у нас с ним получается то же самое. Мы едем в троллейбусе, я что-то такое заметила — уже слежу: посмотрит он, заметит? Заметил. И потом сразу поворачивается ко мне, а я уже жду, и мы с ним встречаемся взглядами, и знаем, почему.

Как милым браниться, что бы только тешиться?

ОН. Мне все мои женатые ребята советовали: «Не женись, что ты делаешь».

ОНА. Ну, говори, говори, а я послушаю.

ОН. Ну, без этого было упрямство-то не ослиное…

ОН. Так я же все-таки по-своему сделал, чего ты? (В нашу сторону.) Нет, из-за чего бы мы с ней могли расстаться, у нас такого нет… по-моему…

ОНА. Есть немножечко… Упрямство твоё.

ОН. Ну, без этого было бы даже неинтересно. Упрямство-то не ослиное… если б ослиное — другое дело…

ОНА. Он вообще такой… крикливый, вспыльчивый. Ну, так… бестолковый.

ОН. Ещё бы не вспыльчивый, если есть за что? А у неё это называется… Как это называется, Валя?

ОНА. Что?

ОН. Ну, как у твоего дедушки…

ОНА. Самодурство?

ОН. Вот! Я если и ругаюсь, то за дело, а она — самодурство. Не знаю, что она там называет самодурством… (Садится в стороне.)

ОНА (нам). Самодурство — это когда он делает всё наоборот. Вот сегодня я говорю: «Ты пол сразу не натирай, сначала подмети». Ничего не сказал, потом тишина… Знаете, как с маленькими детьми — молчит, значит, чем-то занят. Так и есть, взял щётку и, не подметя, начинает натирать!

Он (из своего угла). Правильно, это ты у себя дома сначала подметала, а потом натирала. (Нам.) Всё время, понимаете, дает «ЦУ»! Что у меня, своей головы на плечах нет?!

ОНА. Видно, что нет!

ОН (нам). Вот я сегодня при ней начал чистить картошку. Я привык — поставил стул к раковине, сижу и чищу. А она: «Где ты чистишь картошку? Надо вот на столе и на бумажке или на газете!» Вот не было её—и всё было у меня начищено, порядок… Что же, с каждым замечанием считаться?! А если это совсем уж просто нонсенс?

ОНА. То, что ты можешь целый день у телевизора сидеть, — это нонсенс?! У «КВНа» старенького, с линзой, в который ничего не видно…

ОН. У тебя тоже есть свои слабости.

ОНА. Нету!

ОН. Есть! Я же не обращаю внимачия на твои недостатки, и ты на мои глаза закрой.

ОНА. Не закрою! (Нам.) Я всё собираюсь этот телевизор сломать, только не знаю, как это делается. Ну, спортивную программу — я ещё понимаю. А он и мультфильмы всякие смотрит, которые уже смотрел десять раз, и вообще все фильмы, пионерские там…

ОН. Это потому, что воспоминание о пионерском лагере. Где мы познакомипись… Ты уже и этого не понимаешь?

ОНА (после паузы). Характеры у нас в каком-то смысле несовместимые… Он горячий, и я горячая. Очень трудно!.. Особенно в тот момент, когда мы оба взрываемся, — не дай бог, такое будет часто. Тогда — всё. Вот, например, человек на что-то обиделся. Можно промолчать, постараться забыть. Но в том-то и дело, даже если забыл, что-то подсознательное всегда остается. Через некоторое время будет ещё что-то, ещё… А в голове-то все наслаисается… В какой-то момент происходит взрыв, тут моментально вспоминается всё! Значит, надо всё высказывать срезу, а не копить. Чтобы не говорить потом о какой-то психологической несовместимости. Всё-таки недаром ведь мы ещё до женитьбы сблизились. И духовно и так… В ФИЗИЧЕСКУЮ НЕСОВМЕСТИМОСТЬ Я, КСТАТИ, ТОЖЕ НЕ ВЕРЮ. Это я как медик могу сказать. Бывает, люди друг друга любили, поженились, а через полгода разводятся и говорят, что у них физическая несовместимость. Помоему, эта такая ерунда! Может быть, через три года они бы убедились, какие у них могут быть прекрасные отношения!.. Вообще, я сколько слышала — у всех свои ситуации, все очень сложно… Люди, по-моему, стали сейчас очень требовательны. И не всегда к себе, чаще к окружающим. А в основном всё так из-за того, что лет пятьдесят назад при той же самой ситуации жили бы, наверно, и терпели. А сейчас терпеть не будут.

ОНА. Иногда меня спрашивают: «Ну как? Нормально у вас? Все хорошо?» А я даже боюсь отвечать — когда говорю: «Хорошо», то думаю: «Ой, вдруг с завтрашнего дня что- нибудь начнется…» Будущее у нас сейчас неопределенно. Куда, например, попадем после распределения?[4] Как жить станем?.. С первого дня начинаешь колотиться— нужно купить то, нужно приобрести это, нужно сделать так, чтобы было как-то и уютно и хорошо, мало того, уже думаем о квартире… И вот начинаешь все это перебирать, а потом остановишься…

Ведь мне в медицинском институте каждый день приходится иметь дело с трупами, посмотришь — вот лежит, в общем-то, предмет. Этот человек прожил жизнь — наверное, для чего-то, для кого-то. И вот я думаю: для кого, скажем, я сейчас стараюсь?

Не будем говорить в больших масштабах — мол, для человечества… Конкретно для кого?.. Ведь пройдёт сколько-то там лет, и меня не будет… Кто-то вместо меня должен же остаться! Как говорят старики, потомство, то да сё… Но всё это очень сложно, потому что у нас совершенно нет времени. И если сейчас будет ребенок, то у меня вообще безвыходное положение. Я же студентка, надо брать академический, потом снова включаться. Мука! С другой стороны, меня уже возраст поджимает.[5] Именно по-медицински… КОГДА ЖЕ ЛУЧШЕ ВСЕГО РОЖАТЬ? Сейчас женщина в двадцать пять считается старородящей, а раньше и вовсе в двадцать три. Но опять же заранее нельзя говорить. Может, и на этот год я рожу. Кто знает…

ОН (давно вернулся и стоит в дверях). А если будет, так будет, — не отказываемся. Трудно придется, конечно. всё-таки ребёнок, человек. Главное — не баловать. Мы уже сейчас разделили сферы влияния: Валя обеспечивает одежду, красивую-симпатичную, а я — игрушки и книжки.

ОНА. Я своё уже присмотрела в магазине…

ОН. Я тоже. Игрушки — кубики в основном. Я всю жизнь играл в кубики, и мои дети будут играть в кубики.

ОНА. А если они не захотят? (Нам.) Вот полюбуйтесь, разве этот человек может быть отцом?!

ОН. Ты лучше на себя как на мать посмотри.

ОНА. МАТЬ ИЗ ЖЕНЩИНЫ ВСЕГДА ПОЛУЧАЕТСЯ. А ВОТ ОТЕЦ ИЗ МУЖЧИНЫ — ЭТО КАК КОГДА…

ОН. Ты хочешь сказать, что я не готов к ребёнку?

ОНА. Я хочу сказать — мы…

Эпилог

Читатель обратил, безусловно, внимание на некоторые странности в жизни наших героев (тем более, что мы сами на них упорно намекали своими сносками): девятнадцатилетняя девушка успела второй раз выйти замуж, студент-заочник ходит на работу и всё-таки ни с того ни с сего думает о распределении.

И, главное, жена называет мужа не всегда одним и тем же именем!..

Нет, мы не запутались в дебрях нашей фантазии.

Мы действительно не придумали ни слова. А фокус в том, что в диалоге «ОНА — ОН» участвует не одна, а пять разных пар — пять молодых жён и пять молодых мужей. Общее у них одно: они расписались в Свердловском загсе города Москвы второго сентября прошлого года.

Собираясь к ним в гости, мы раздумывали: «Полтора месяца после свадьбы… А вдруг кто-нибудь уже развелся!..» Нам повезло: никто не развелся. И мы познакомились, поговорили с каждой парой, а потом выбрали самое важное и соединили в один диалог. Получилась как бы пьеса из жизни с двумя действующими лицами, которых на самом деле десять.

Кое-что о действующих лицах.

Елена К., 18 лет, Виктор К., 26 лет. Студенты-второкурсники. Их семейный бюджет — это две стипендии плюс некоторая помощь родителей. Муж придерживается точки зрения, что С МИЛЫМ РАЙ И В ШАЛАШЕ. Живут с бабушкой («Нам здесь лучше, нам тут и приготовят…»).

Виктор опекает Алёну, он считает, что МУЖЧИНА ДОЛЖЕН БЫТЬ СТАРШЕ ЖЕНЩИНЫ ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ ЛЕТ НА ПЯТЬ. Алена изучает журналистику — учится в МГИМО, — и Виктор, когда мы уходили, записал наши телефоны: такое профессиональное знакомство Алёне в будущем не повредит. Правда, он замечает, что и у Алёны после второго сентября появились материнские нотки…

Познакомились молодые в пионерском лагере.

«До этого мне никогда не делали предложения, даже знакомых таких не было…»

Любовь К., 20 лет, и Сергей К., 25 лет. До него ей предлагали руку и сердце трижды. Но безуспешно.

А тут все началось с того, что оп, заместитель комсорга цеха их завода, «пришёл её в комсомол агитировать».

«Она не захотела, я обиделся. Потом всё-таки вступила в комсомол». (Оказалось, и не только в комсомол..)

Это единственная пара из пяти, нашедшая друг друга на работе. Вернее, он её нашел. А уж потом Любе подружка открыла глаза: «Ты ему очень нравишься, и всё такое прочее, давайте мы вас познакомим». А вообще с самого-то начала оба и вовсе ходили по одному цеху, в котором работают, и не замечали друг друга.

Он работает токарем, она — контролером. Из всех пяти пар заработок у них получается на двоих самый высокий: около трехсот рублей. Рождение ребенка запланировано у молодых на ближайшее будущее. Живут с её матерью н братом. Тёща не скрывает своих симпатий. «Эх, зятек! — обняла она его, когда мы пришли. — Дай бог, сын был бы такой!» У молодоженов типичная для всех пяти пар комнатка метров в десять, и они считают, что ДЛЯ МОЛОДОЙ СЕМЬИ ЭТОГО МАЛО.

Татьяна Г., 25 лет, и Сергей А., 24 года. Она учится на третьем курсе медицинского, на дневном отделении, он— служащий отдела снабжения одного из институтов. Семья совершенно самостоятельная, ее бюджет — чуть больше двухсот рублей. По мнению супругов, САМОЕ ГЛАВНОЕ — КРЕПКО СТОЯТЬ НА НОГАХ, НЕ ЗАВИСЕТЬ ОТ РОДИТЕЛЕЙ, и поэтому Татьяна подрабатывает, раз в неделю дежуря в лаборатории по пересадке органов и тканей. Отношения у невестки со свекровью до сих пор натянутые. Не получилось, естественно, родственных отношений и у обеих мам. Тут ещё и сестра Сергея, которой с самого начала не нравился намечавшийся брак: «Он совсем ещё ребенок… А она уже опытная женщина».

У Татьяны свой взгляд. Она не считает, что жена должна быть непременно младше мужа: «Даже если мужчина будет лет на пятнадцать старше, всё равно в семье для жены он ребенок, и за ним так же нужно ухаживать, как за ребенком, служить ему, ЖЕНЩИНА ГДЕ-ТО ВНУТРИ РАБЫНЯ.[6] Но для того, чтобы быть рабыней, сохраняя чувство собственного достоинства, нужно найти настоящего хозяина, которому можно где-то внутри подчиняться. А ЕСЛИ ЭТО НЕ ТОТ ЧЕЛОВЕК, КОТОРОМУ МОЖЕШЬ И ХОЧЕШЬ ПОДЧИНЯТЬСЯ, ТО ЛУЧШЕ ДАЖЕ НЕ СВЯЗЫВАТЬСЯ».

Познакомились два года назад в кафе «Синяя птица», на выпускном вечере медицинского училища. Когда он накануне спрашивал у своих подруг:

«Будет там с кем-нибудь познакомиться?» — они размышляли так: «С Татьяной?.. Нет, Татьяна ему не подойдёт».

«…Она вообще не обратила на меня внимания. Нужен был максимум усилий, приложить все свое умение…»

«Я от скуки дала телефон. Первое время ужасно не хотела встречаться… А через полгода стало ясно, что мы просто не можем друг без друга быть. Но сразу не могли расписаться. Бабушка даже говорила: «Татьяна, только после третьего курса». Мы так и хотели. А потом поняли, что ждать не можем».

Елена П., 19 лет, и Виктор П., 20 лет. В семье — ребенок, дочка Лены, и на вопрос, встретилась ли их семья с какими-либо трудностями, жена сразу отвечает: «Конечно. Потому что Наташа помнит того отца.

А теперь она даже лучше, чем ко мне, относится к Вите… Все папа да папа…» У молодых решено уже и о своем собственном. «Вот Наташа в первый класс пойдет, тогда и заведем» — слова Виктора. Он работает поваром и одновременно рабочим, она — там же бухгалтером («Муж ужасно ревнивый, захотел, чтобы работали вместе»). В семье получается 170 рублей.

Семья самостоятельная и истинно равноправная. «Он стирает, я готовлю, или я стираю, он готовит… ОБЯЗАННОСТИ НА МУЖСКИЕ И ЖЕНСКИЕ НЕ ДЕЛЯТСЯ».

Виктор и Елена познакомились в междугородном автобусе. На второй же день решили пожениться («Любовь с первого взгляда», — говорит Виктор). У них самое непродолжительное знакомство: день, когда оно произошло — 8 июня (супруги помнят).

Очень современно, конечно. («Все было поставлено на колёса»).

«Три раза в загс ходили: сначала забыли свидетельство дочки, потом было закрыто».

«Первый раз у меня сердце екнуло, второй разу неё».

Мама Лены в ответ на новость сказала: «Я это уже слышала от соседей. Всегда всё узнаю последней…»

Анатолий Р., 22 года, и Валентина Р., 20 лет. Живут в общежитии. Он — постовой милиционер, она — штукатур. Валя приехала из Рязанской области, Толя — из Калинина. В их комнате — две казённые койки, за занавеской — кухонька. Стол, стул, тумбочка и лампа. Родители далеко, помощи ждать неоткуда. Они сами обеспечивают свой семейный бюджет: он зарабатывает 110, она, бывает, и 130.

Познакомились они здесь же, в общежитии. Он пришёл в гости с другом. Целый год встречались.

«Я ей сначала врал: и что я женатый, и что у меня дочка… А как же: не испытаешь — далеко не уйдешь. Потом сказал, что развелся: она говорит, что если женатый, то я семью, мол, разбивать не буду, так что давай-ка…»

«Мама говорит: «Ну как же так, всего двадцать лет тебе…» Но мое слово сказано».

«Думаю, предложение сделаю, согласится — согласится, не согласится — лет пять ещё погуляю… Девчонок много, думаю, серьезно до свадьбы ни с кем не встречался. Так посмотришь — не то что-то… Не мой фасон был».

Разговор наш с молодыми был дружеский. Мы приходили, садились рядком, даже пили с ними чай, они вспоминали, мы обсуждали разные моменты семейного житья-бытья. Нас никто от этой темы не отваживал — видимо, было все ещё приятно обо всем об этом ещё раз поговорить.

Молодожёны обычно оказывались вечером дома — при исполнении домашних обязанностей или занимались. Алену и Виктора мы, правда, в первый вечер не застали: они были на спектакле Райкина.

Возможно, познакомившись с некоторыми проблемами наших молодоженов, вы скажете: «Им бы наши заботы!..» А кто-то, наоборот, заключит: «Да ну, чего там рассуждать, женился — живи». Да, может быть, у вас все не так, и вы не похожи ни на одну из пяти пар. Но тогда нам ещё интереснее узнать: а как у вас? Более того. Вы, наверное, обратили внимание ещё на одну странность нашего повествования: фразы, набранные крупным шрифтом. Нет, в разговоре молодожены их никак не выделяли: голос не повышали, руками не размахивали. Это мы их подчеркнули, поскольку думаем, что по поводу этих суждений у вас уже наверняка появилось свое, особое мнение, и хотя бы с одним из них вы не согласны, ваш личный опыт содержит совершенно иные примеры. Так что милости просим — приглашаем всех принять участие в разговоре о молодой семье. Молодых и не очень, женатых и холостых, счастливых и невезучих, разведенных и тех, кто ещё только об этом подумывает. Всем, наверное, есть что сказать на эту тему. Ведь в этом деле каждый понимает лучше другого.

ЛАРИСА СИДОРЕНКО

ИНЖЕНЕРНАЯ ПСИХОЛОГИЯ: ЧТО ЭТО ТАКОЕ?

Научный работник, 23 года.

Ритмичный шум машин наполняет огромное помещение цеха. Движутся ленты транспортера; металлические рычаги, похожие на клешни краба, захватывают деталь и передают её для обработки к очередному станку; удар пресса, визг вгрызающейся в металл фрезы — и деталь двигается дальше.

В цехе почти не видно людей.

Лишь в центре, за пультом на специальном возвышении, восседает человек, которому подчинена эта армия умных машин. Это дежурный инженер-оператор. Стоит ему поднять голову, как его взору откроется величественная панорама цеха. Но его голова наклонена вниз, глаза внимательно и напряженно следят за показаниями многочисленных приборов, расположенных на пульте, а руки, как у виртуоза-пианиста, непрерывно движутся по сложнейшей клавиатуре кнопок, тумблеров и переключателей. Весь он напряжен до предела. И так всю смену!

Я сравнила его руки с руками виртуоза-пианиста, но это сравнение внешнее. А по существу?

Стоит пианисту ошибиться и ударить не ту клавишу, как раздастся фальшивый звук. Конечно, это неприятность, но порой лишь тренированный, тонкий слух может заметить это. Но если наш инженер по ошибке или чисто случайно нажмет не ту кнопку, тяжелые последствия его ошибки не замедлят сказаться: послушная человеку техника «взбунтуется» или выйдет из строя. В итоге брак продукции или даже авария в цехе.

Подобная ситуация сегодня может возникнуть на любом предприятии, в любой отрасли произ- водства.

В чём же тут дело? А в том, что человеку прежде всего необходимо определенное время, чтобы воспринять даже простейший сигнал (например, отклонение стрелки прибора в ту или иную сторону) и должным обра-зом отреагировать на него. Исследования специалистов показали, что время, затрачиваемое человеком на анализ такого сигнала, колеблется в пределах 0,25—0,8 секунды. А на принятие решения, опять-таки простейшего (например, после обнаружения отклонения стрелки прибора нажать на ту или иную кнопку), он затрачивает 0,15—0,3 секунды. Если же ситуация требует от оператора более быстрой реакции (что бывает довольно часто), то он уже работает на пределе своих психических и физических возможностей, а это ведёт к неустойчивости, к дезорганизации его работы.

Особенности человеческого организма следует учитывать конструкторам при проектировании техники, с которой должен будет взаимодействовать человек в процессе своего труда.

Однако на практике пока ещё сплошь и рядом техника самого различного назначения не учитывает возможностей и способностей человека. Создаются технические системы, в которых перед человеком ставятся практически невыполнимые требования. Иногда приходится вести наблюдение за целью, которая почти не видна, понимать речь при заглушающем шуме, сопровождать цель по трём измерениям с помощью двух рук, решать в уме сложные дифференциальные уравнения, воспринимать огромное количество информации. И при всем этом порою принимать жизненно важные решения за очень короткое время без всякой возможности повторной попытки.

Непрерывно развивающиеся на наших глазах производственные технологические процессы постоянно усложняются, скорость работы самых различных приборов, аппаратов и технических устройств возрастает, а человек, с точки зрения его возможностей и способностей, остается почти таким же, каким он был не только вчера, но и много зеков назад. Человек не может воспринимать инфра- и ультразвуки; он не располагает органами восприятия магнитных, электрических и многих других физических полей и величин; он не видит предметы, находящиеся слишком далеко или слишком близко от глаз.

Если предметы, расположенные в поле его зрения, начнут мелькать (возникать и пропадать) со скоростью более пяти раз в секунду, он перестает их различать. Восприняв всю информацию, необходимую для осуществления процесса управления, он далеко не всегда может правильно её оценить, проанализировать и на основе этого принять нужное решение. Но даже если решение принято правильно, это ещё не означает, что оно будет вовремя и точно выполнено: ведь его надо довести до исполнительных механизмов или приборов, или подчинённых людей, а эта задача выполняется с помощью исполнительных органов человека, принимающего решение, то есть руками, языком, возможности которых тоже ограничены.

Учёные, конструкторы и инженеры-эксплуатационники стали сетовать на то, что-де у человека «слишком мало рук, слишком мало ног и всего одна голова».

Как же быть? Как ликвидировать это с каждым годом все более развивающееся несоответствие между возможностями современной техники и ограниченными возможностями и способностями человека, управляющего этой техникой?

Первый и весьма сенсационный зыход из такого затруднительного положения подсказала кибернетика — наука об управлении и связях в живых организмах, машинах и обществе. Возникнув в конце сороковых годов, кибернетика начала свое победное шествие по научно-исследовательским лабораториям всех наиболее развитых стран мира. Теоретические и практические результаты её исследований очень быстро стали внедряться в науку, технику, производство.

Именно эти высокоэффективные результаты позволили некоторым кибернетикам высказать и потом довольно долгое время отстаивать мысль о том, что возможно и необходимо создать машины для управления машинами и производственными процессами и полностью исключить человека из этих процессов.

Появилось множество статей, монографий, научно-фантастических романов и кинофильмов, в которых на все лады и с самых различных позиций трактовалась проблема замены человека машиной в самых разнообразных областях человеческой деятельности.

Однако довольно скоро стало ясно, что, по крайней мере в течение ближайших пятидесяти, ста, а может быть, и гораздо большего числа лет, решить эту проблему не удастся. Исследования ученых и инженеров показали, что существует очень широкий класс научных, технических и практических задач, решение которых просто невозможно передать машине.

Ну, попробуйте, например, представить себе машину, собирающую грибы, когда порой и опытный грибник нет-нет да и прихватит «поганку»; или машину, оценивающую художественные произведения; или, например, машину, управляющую каким-либо городом или государством? Даже самые «лихие» писатели-фантасты не воображают такого. А в реальной жизни оказалось, что есть множество процессов, автоматизация управления которыми вообще не представляется возможной. Те замечательные «умные машины», которые уже сегодня обеспечивают автоматическое управление сложнейшими технологическими процессами на производстве, регулируют движение транспорта на улицах, делают переводы с одного языка на другой, ставят диагноз различных заболеваний и выполняют множество других весьма полезных и ранее свойственных только человеку функций, — эти машины, оказывается, требуют не только тщаельного ухода, «человеческого» участия, но и управлениясо стороны человека!

Кибернетика, создавая свои технические средства, не только не решила проблемы «человек—машина», но ещё более усложнила и расширила её. Вместе с тем она поставила перед антропологическими науками{То есть, перед всем комплексом наук, с различных сторон изучающих человека.}проблему более глубокого и всестороннего изучения человека как участника автоматизированных систем управления.

Эта проблема оказалась настолько сложной и многогранной, что потребовалось создание специальной науки для её успешного решения. Такой наукой явилась инженерная психология.

О некоторых проблемах этой науки, которыми я занимаюсь, мне хочется рассказать читателям «Юности».

Инженерная психология в современном её понимании — это наука, изучающая процессы взаимодействия между человеком и техникой в системах «человек — машина» с целью повышения их эффективности. Она возникла лишь около двадцати лет назад и сегодня завоевала признание во многих странах мира — настолько велик оказался эффект от внедрения результатов её исследований в практику.

Достаточно сказать, что только в США, например, в каждой более или менее крупной фирме имеется по крайней мере одна лаборатория инженерной психологии, насчитывающая от 20 до 220 сотрудников.

Инженерные психологи работают над созданием систем, в которых совместно функционируют и техника и человек. Чтобы эта работа оказалась успешной, исследователям необходимо решить две взаимосвязанные задачи: приспособить технику к человеку и человека — к технике. По этим-то двум направлениям и ведутся инженерно-психологические исследования.

В первом случае важно учесть все возможные характеристики человека при проектировании, испытаниях и эксплуатации техники; во втором же случае надо разработать методы отбора людей для работы с конкретной техникой, продумать пути ускоренного обучения и тренировок таких людей, а затем провести самый отбор и соответствующие обучение и тренировки.

Ведь результат использования любой технической системы зависит не только от того, насколько хороша эта техника. Прекрасные машины и технические системы могут оказаться мертвыми грудами металла, если их не «оживит» эксплуатирующий их человек. А бывает и наоборот: исправная, казалось бы, техника вдруг выходит из строя или её производительность падает, потому что обслуживающий эту технику человек сам работает плохо, или, как говорят, неэффективно.

В инженерной психологии под эффективностью деятельности человека понимается его способность решать поставленную перед ним задачу своевременно, безошибочно, надежно, с минимальными затратами сил, средств, энергии и материалов.

Эта эффективность зависит от многих факторов.

Самой безукоризненно работающей техникой управляет человек — сложнейшее, размышляющее существо со своими желаниями, требованиями, взглядами, радостями и тревогами, со своими знаниями и со своей оценкой всего происходящего. Когда это существо взаимодействует с техникой, возникает великое множество обстоятельств, которые влияют на работу всей системы «человек — машина». Совокупность обстоятельств и причин, так или иначе связанных с наличием человека в этой системе и влияющих на её эффективность, и называется человеческим фактором.

Стало быть, для повышения эффективности всей системы «человек — машина» в целом следует всесторонне, полно учитывать человеческий фактор. Учитывать при разработке, испытаниях, эксплуатации самой различной техники. Учитывать и при отборе, обучении и тренировке специалистов, эксплуатирующих эту технику.

И тут я слышу вполне правомерный вопрос читателей: а как же учитывать человеческий фактор? Ведь даже неспециалисту ясно, что возможности и способности у людей порой весьма сильно отличаются. Один обладает абсолютным музыкальным слухом, другому, как говорят, «с детства медведь на ухо наступил».

Один отлично решает математические задачи, другой ещё со школьной скамьи не в ладах с математикой и именно по этой причине после окончания школы поступает в гуманитарный вуз. Один долго раскачивается, другой энергично берется за любое дело, но быстро устает… Словом, возможности и способности людей весьма различны.

Как же выявлять их?

Как определять те физиологические и психологические требования, которые нужно предъявлять человеку при отборе для выполнения той или иной работы?

Как осуществлять этот отбор?

Как затем наиболее эффективно обучать человека избранной специальности?

Какие требования, в свою очередь, выдвигает человек перед техникой?

Как наилучшим образом подгонять, приспосабливать технику к человеку с тем, чтобы ему было удобно работать, чтобы его возможности и способности использовались наилучшим образом и в полной мере?

Скажу прямо: ответы на эти вопросы непросты. Их изучение составляет важнейшую сторону инженерной психологии.

Проведенное кибернетиками ещё несколько лет назад сравнительное изучение свойств человека и кибернетической машины показало, что весьма значительное число задач, успешно решаемых человеком, по крайней мере сегодня просто не под силу даже самым совершенным машинам. Мозг человека гораздо надежней любой машины; он более компактен и потребляет значительно меньше энергии.

Одно время среди кибернетиков пользовался успехом шуточный рассказ о том, как некий научный руководитель поставил перед своими сотрудниками задачу создать кибернетическую машину — надежную, компактную, самонастраивающуюся, способную решать широкий круг логических задач, потребляющую незначительную энергию, обладающую высоким коэффициентом полезного действия и так далее и тому подобное. Один из сотрудников заявил, что такая машина уже давно создана. На вопрос: «Что же это за машина?» — последовал лаконичный ответ: «Это человек!»

Шутка шуткой, но, по каким бы характеристикам ни сравнивать способности и возможности человека и машины, ясно одно: какие-то задачи лучше решает машина, а какие-то — человек. А раз так, то было бы логично и правильно те задачи, которые лучше решает человек, возложить на человека, а те, которые лучше решает машина, возложить на машину. То есть произвести рациональное распределение обязанностей между человеком и машиной. Это, в свою очередь, позволило бы определять для каждого конкретного случая рациональный (оптимальный) уровень автоматизации, то есть ответить на вопрос, что и до какой степени нужно автоматизировать.

Если инженерная психология сможет найти ответы на вопросы, о которых я рассказываю, будет решена главная ее задача — как можно лучше «состыковать» человека с техникой. Иными словами, осуществить оптимальное взаимодействие между человеком и техникой в системе «человек — машина». А в основе такого взаимодействия лежит тщательный инженернопсихологический анализ и последующий синтез трудовой деятельности человека.

Спешу сразу же заверить читателя, что за этой на первый взгляд несколько наукообразной фразой кроются конкретные практические дела исследователей.

Ведь в любом деле, прежде чем дать сколь-нибудь обоснованные, полезные, практические советы или рекомендации, необходимо тщательно изучить, проанализировать всё то, относительно чего эти советы будут даваться. Ну, а каким образом надо анализировать? Оказывается, здесь тоже существуют определенные правила, без соблюдения которых вы будете похожи на ученика, страстно желающего решить арифметическую задачу, по никак не могущего поставить вопросы, на которые он должен ответить, чтобы злополучная задача была решена.

Так вот, прежде всего надо определить, ради чего анализируется тот или иной процесс — в данном случае трудовая деятельность человека, то есть необходимо четко сформулировать задачи анализа. Затем исследователь решает, в какой логической и временной последовательности он будет проводить свою работу: что должно быть изучено в первую очередь, а что может немного и подождать — словом, составляется программа анализа. Далее, исследователь должен выбрать соответствующие приемы и методы изучения, а также необходимые приборы и аппаратуру, с помощью которых он сможет применить выбранные методики.

Вот теперь, «во всеоружии», исследователь, в том числе и инженерный психолог, может начинать анализировать любой из изучаемых им процессов, а в нашем примере — трудовую деятельность человека, или, как говорят инженерные психологи, оператора.

А что же представляет собой синтез деятельности человека-оператора? Исходя из результатов проведенного анализа, здесь необходимо пройти ряд этапов.

Первым из них является профессиональный отбор.

Некоторые читатели уже, наверное, сами прошли такой отбор.

Для чего же он нужен?

Попробуйте как-нибудь пройтись в парке, где отдыхают бабушки-пенсионерки, и вы, наверно, услышите:

— Посмотрите на нашего сорванца: ведь никто его и не учил, а какие он приёмники сам собирает!

— Да… а вот моя внучка словно родилась учительницей: ребята её любят, все её объяснения слушают с открытыми ртами, и все-то она так понятно объясняет.

Такие разговоры не редкость в каждой семье. Бывает, правда, в наоборот:

— Сколько тебя учить можно, все время руки как не свои?

А этот самый Петька или Васька с «не своими» руками в каком-нибудь другом деле может творить такие чудеса, что диву даешься — так и хочется воскликнуть: «А ведь руки-то у него золотые!»

Одна моя знакомая жаловалась на своего сына-пятиклассника, что тот ничего не хочет учить. И, уж совсем отчаявшись, говорила с досадой:

— Вот только лошади его интересуют и, представьте же, стоят как вкопанные, когда он с ними возится. Всё время на это убивает!

Пример этот я привела, чтобы ещё раз подчеркнуть старую истину: зачастую мы и сами не знаем, чем нам лучше заниматься.

Вот для того, чтобы не оправдывалось крыловское:

«Беда, коль пироги начнет печи сапожник, а сапоги тачать пирожник», — и проводится профессиональный отбор. Этот отбор в инженерной психологии помогает найти людей, по своим психологическим, физиологическим и антропометрическим характеристикам наиболее приспособленных самой природой эксплуатировать ту или иную технику или решать другие производственные задачи. Для этих целей в инженерной психологии есть много специальных методик, которые и позволяют выявлять у человека наличие качеств, необходимых ему для решения поставленной перед ним задачи.

Профессиональный отбор проводится на основе определенных испытаний — тестов. Если этот отбор сделан правильно, люди, признанные годными к тому или иному виду трудовой деятельности, будут совершать меньше ошибок, чем те, кто попал на эту работу случайно. Да и после, в процессе обучения, а затем и работы процент отсева непригодных будет меньше. Мне незачем объяснять, почему это происходит. Каждый из нас на собственном опыте знает, что выполняется быстрее и качественнее то дело, которое получается, приносит удовлетворение, как говорят, спорится. А ведь это важнейшее условие высокой эффективности всякого труда. Это условие сохраняет силу в деятельности системы «человек — машина».

Достоинства профессионального отбора очевидны, но вряд ли многие знают, что он в то же время даёт возможность оценить и работу конструкторов.

Дело в том, что если при проектировании техники конструкторы, не снизив её качеств, предусмотрели как можно больше элементов для упрощения и облегчения работы операторов, то и требования, которые эта техника предъявляет к операторам, не будут очень высокими и сложными. А это, в свою очередь, означает, что большее число людей сможет с нею работать.

После профессионального отбора надо обучить отобранных людей обращаться с вверяемой им техникой.

Здесь, в зависимости от специфики их деятельности, инженерному психологу надо решить, какими методами и как обучать новичков, чтобы обучение было не только качественным, но и не слишком затяжным. Ведь может получиться и так, что, скажем, за два года операторы отлично освоили технику, а научно-технический прогресс уже поставил на повестку дня вопрос о разработке и внедрении новой техники; следовательно, столь продолжительное обучение просто никуда не годится. И поэтому задача профессионально-технического обучения волнует инженерных психологов, и они вносят свой вклад и в её решение.

Однако знать хорошо свою специальность — это ещё не означает хорошо использовать свои знания на практике. Помимо знаний, нужпы ещё и опредёленные практические навыки, опыт. А как понимать этот опыт?

Часто считают, что чем дольше проработал человек с какой-либо техникой, тем, следовательно, больше и его опыт в этой области. Это не совсем верно: ведь на самом-то деле опыт не только появляется с течением времени, но и в значительной мере зависит от тех конкретных ситуаций, в которых может оказаться человек в процессе работы с техникой.

Представьте себе, к примеру, такую картину. Два малыша в один и тот же промежуток времени строят пирамидку из кубиков. Но одному малышу никто и ничто не мешает складывать эту пирамидку, в то время как пирамидку второго вдруг разрушил ветер.

Этот второй тем не менее не унывает: он старается расположить свою пирамидку так, чтобы никакой ветер не смог её разрушить. В следующий раз, когда этим малышам снова предложат построить пирамидки, второй из них сначала примет все необходимые меры предосторожности, а затем начнет работать, между тем как первый будет безмятежно повторять то, что делал в прошлый раз. Вне сомнений, у второго малыша опыт строительства пирамидок больше, чем у первого.

Это, конечно, очень упрощенный пример, но в главном он отражает сущность формирования опыта.

Вернемся теперь к человеку-оператору. Чтобы сформировать опыт оператора в обращении с техникой, необходимо полнее учесть все возможные ситуации его деятельности и на основе этого создать такие методики, которые позволили бы как можно лучше осуществить тренировку оператора, формировать его опыт.

Можно ли создать такие методики? Можно, и в настоящее время инженерные психологи с успехом создают их для самых различных специалистов.

Однако, как бы мы ни отбирали людей, как бы успешно ни обучали и тренировали их, всё равно их возможности остаются ограниченными. А нельзя ли с помощью современной науки расширить эти возможности?

Инженерная психология занимается и такими исследованиями.

Так, например, известно, что через кожу информация поступает в мозг человека вдвое быстрее, чем через глаза или уши; более того: как показывают эксперименты, через кожу человек может воспринимать в два раза больше информации, чем через глаза и уши, вместе взятые. Инженерная психология разрабатывает пути и методы подачи информации оператору. Известно также, что при использовании биотоков, продуцируемых организмом человека, можно управлять любой, сколь угодно сложной технической системой. При таком управлении на выполнение производственных операций человек практически не затрачивает физических усилий, и сами операции управления осуществляются в полтора раза быстрее, чем при обычном управлении.

Заключительным этапом синтеза деятельности операторов является формирование коллектива операторов. Эта задача больше принадлежит социальной психологии, но и инженерного психолога она волнует ничуть не меньше.

Инженерная психология за двадцать лет своего существования накопила уже довольно солидный опыт и располагает богатым арсеналом рекомендаций, позволяющих проектировать и создавать такие системы, в которых по сравнению с обычными аналогичными системами человеку удобнее работать; ои значительно медленнее устает, делает меньше ошибок, быстрее находит и устраняет неисправности, с гораздо большим эффектом может проявить свои «чисто человеческие» возможности и способности.

Важное обстоятельство: если «человеческий фактор» учитывается с самого начала разработки технического задания на систему, то в подавляющем большинстве случаев реализация рекомендаций инженерной психологии не приводит к сколь-либо существенным материальным затратам и к затяжке сроков проектирования системы в целом.

Кроме перечисленных выше задач, инженерная психология, изучая факторы, влияющие на эффективность деятельности человека, позволяет решать и проблему научной организации труда операторов.

Инженерная психология в последние годы всё решительнее заявляет о себе, все настойчивее привлекает внимание многих ученых и, как всякая молодая область знаний, вызывает многочисленные жаркие споры по многим вопросам, начиная с самого названия «инженерная психология» и кончая предметом, методами исследований, законами и т. п., то есть всем тем, что позволяет любой области знаний выделиться в отдельную науку.

Таков приблизительно круг вопросов и задач, решаемых инженерной психологией. Перед нею ещё много трудностей, много проблем, которые ждут своих исследователей.

Несомненно одно: инженерной психологии на современном этапе развития науки и техники принадлежит большая роль, и достижения этой сравнительно молодой отрасли знаний способствуют неуклонному научно-техническому прогрессу, строительству нашего светлого будущего.

Уже сегодня, а тем более в недалеком завтра число человеческих профессий, так или иначе связанных с инженерной психологией, с каждым днем растёт и будет расти. Ибо чем больше технически оснащенным становится труд, чем с большим числом самых различных по своему назначению технических устройств соприкасается человек в своей пракгической деятельности, тем большее влияние на её эффективность оказывают результаты исследований инженерной психологии.

Вот почему мне захотелось познакомить своих сверстников с этой интереснейшей наукой. Пусть они знают, что такая наука существует и что для многих из них она может стать основным делом их жизни, работой, приносящей удовлетворение и радость.

ПИСЬМО ЯНВАРЯ

Хочу стать артисткой!

В первом номере 1973 года мы хотим открыть новую рубрику, где будут печататься наиболее типичные письма из тех, что приходят в редакцию «Юности».

Мы будем помещать в журнале и фрагменты факсимиле писем.

Поэтому заранее оговариваемся: мы не несем ответственности за грамматические ошибки, за погрешности стиля. В конце концов дело здесь не столько в запятой, не поставленной в нужном месте, сколько в том, чтобы письмо было интересным, искренним и возбудило ваши отклики, дорогие читатели.

Эти отклики тоже будут печататься в журнале.

Итак, сегодня мы предлагаем вашему вниманию первое письмо.

Оно очень типично. По подсчетам нашего отдела писем, из ста девушек, пишущих в редакцию, пятъ-шесть хотят стать учительницами литературы, семь-восемь—журналистками, одна-две — писательницами, археологами, летчицами, геологами, не меньше десятка — бортпроводницами, очень немногие хотят быть врачами, три девушки мечтают стать «полярными радистками».

Все же остальные считают, что они рождены для сцены и экрана, хотят стать актрисами и только актрисами и твердо убеждены, что в этом их призвание.

Давайте будем считать, что письмо Лики В. получила не редакция «Юности», а лично вы, дорогой читатель.

Что бы вы ей ответили?

Права ли она, считая, что талант — дело наживное?

Если вы с этим согласны или не согласны, попробуйте доказать Лике В. свою точку зрения.

Лика В. ждет ответа!

Здравствуй, дорогая редакция!

Вам пишет ученица 10-го класса. В этом году я кончаю школу.

Кем быть?

Этот вопрос решает каждый выпускник, в том: числе и я. Как всегда, первые советы дают родственники. Один советует идти в медицинский, другой — в дипломатический, но, как часто бывает, мое желание не совпадает с их. ещё с шести лет я мечтала стать артисткой кино. Когда я была во втором классе, я часто просила маму позвонить в студию, чтобы узнать, не требуется ли им актер. Сейчас об этом, конечно, смешно вспоминать. Но вот я кончаю десятый класс и по-прежнему хочу пойти по пути киноартистов. Дома меня отговаривают, считают, быть артистом может талантливый человек. Конечно, я с этим согласна. Но тут возникает другой вопрос. У нас с

Советском Союзе сотни замечательных артистов, и неужели все они с малых лет были талантливыми?

Неужели никто из них не стал хорошим артистом благодаря работе над собой? По-моему, если иметь небольшую склонность к искусству, её можно довести до больших высот, если долго и усердно работать, иметь большое желание. Я считаю так, испытав на своем опыте. В девятом классе я увлеклась волейболом. Посещала спортивную школу. Пошла заниматься я поздно, многие девочки занимались уже четвертый год, потому я играла хуже всех. Но не прошло и года, а я опередила всех подруг. Недавно участвовала в городских соревнованиях. Что это, талант?

Нет. Это огромное желание и упорная работа. Порою после окончания тренировки я оставалась в зале одна. Занималась по пять, а то и шесть часов в день, и вот результат — третий взрослый разряд. Я это пишу к тому, что не обязательно родиться талантом; можно им стать. Может быть, я ошибаюсь. Вот я пишу вам, надеясь на ваш совет. Мне становится страшно при мысли, что меня могут не принять в институт.

Я не представляю себя кем-нибудь другим, не артистом.

Вы извините, что я обращаюсь к. вам, но больше мне не с кем посоветоваться. Я не решалась написать вам, но любовь к кино сильнее моей робости. Вы представляете, как для меня важен ваш ответ. И я буду надеяться увидеть его на страницах ближайшего номера. Извините за нетерпение.

С уважением к вам

Лика В.

г. Тбилиси.

Р. S. Уже когда верстался номер, в редакцию поступил материал «А хотела стать востоковедом…»

Мы прочитали его и решили, что судьба узбекской школьницы Дилором Камбаровой добавит пищи для ваших размышлений над письмом Лики В.

Итак, повторяем ещё раз, — ждем ваших писем.

Дилором КАМБАРОВА:

«А хотела стать востоковедом…»

Как ты стала киноактрисой, Дилором, Диля Камбарова, школьница из Ташкента? Как тебя нашёл режиссер Али Хамраев, почему именно тебя предпочёл, перебрав чуть ли не всех молодых профессиональных узбекских актрис? Что это, случай, везение? Почему именно ты сыграла в картине «Без страха» маленькую Кумри, прямую, смелую, устремленную к одному — «быть свободной и равноправной», Кумри, которая первой в кишлаке сбросила паранджу и заплатила за это жизнью? А потом, в новой картине того же Хамраева, перевоплотилась в Айгуль — натуру страстную, решительную, молодую женщину, которая, презрев все традиции Востока, сама приходит к любимому и говорит ему о своей любви! Как ты с такой неистовой страстью и нежностью произносишь: «Ведь у тебя нет жены. Я бесстыжая, я знаю, но мне все равно»? Ты, не испытавшая ещё взрослого чувства? Как же все это началось, как решилась твоя судьба, а, Диля?

— В прошлом году я поехала летом в пионерский лагерь, в горы. Первый раз поехала в лагерь. Что-то сначала не получалось с путевкой, я даже плакала.

Ну, конечно, я и не могла предполагать, что там меня ждет. Однажды мы после ужина стояли на линейке, собирались на лагерный костер. Девочки говорили, что приехало телевидение, будет наш костёр снимать. Нам надоело стоять, мы стали баловаться, смеяться. Смотрю — появляются двое незнакомых мужчин. Разговаривают с нашей вожатой Светланой.

Я даже подумала, что один — иностранец. Очень он был странно одет: белые джинсы, сомбреро, тёмные очки. Мы с ним встретились взглядами. Я чуть смутилась. Но тут же про это забыла. Как только они ушли.

— Это и был я, — говорит режиссер Али Хамраев. Сейчас он без очков, в обыкновенном костюме и даже без сомбреро.

— Да, это был Али Иргашалиевич. Но это я узнала только потом. Когда Светлана вызвала меня к себе.

Я даже испугалась: что это я натворила? А оказалось, что со мной хотел познакомиться кинорежиссер. Он стал меня о разном расспрашивать — как я учусь, кто мои родители. А потом: не хочу ли я сниматься в кино?

— И что ты ответила? — спрашиваю.

— Она сказала: «Не знаю», — отвечает за нее Али Хамраев. — А на мой вопрос: «Придешь завтра к нам на съёмки?» — ответила: «Не знаю, если разрешит воспитательница».

— Да просто я не приняла этот разговор всерьёз.

Но назавтра приехал ассистент режиссера и вместе с Ларисой Федоровной — это наша воспитательница— повёз меня на съемки. Приехали мы в кишлак, и я очень удивилась: неужели у нас в Узбекистане ещё есть такие старинные постройки? Оказалось, это декорации.

— Али, что для тебя, режиссера, определило выбор? Почему ты остановился на Диле?

— Как тебе объяснить? Когда я пришёл в лагерь и взглянул на линейку, то сразу обратил внимание на Дилю. Мне показалось, что у нее есть свой образ, что ли. Необычная внешность. Рост. Пластика. Грация. Бросилась в глаза её эмоциональность. Меня как ударило: вот она, Кумри. Она сможет играть.

Хотя, должен тебе сказать, раньше я не такой видел свою героиню. Более кишлачной, неброской. И когда Диля пришла на площадку, мне надо было быстро и точно определить: ошибся я или эта девочка — находка? Пришлось применить радикальный метод: оглушить. Я скомандовал: «Одеть её, быстро! Платье, паранджу, сапожки!» В трёх словах рассказал ей о фильме, объяснил её роль. «Диля, — сказал я ей — а сейчас представь себе самое страшное, что у тебя было в жизни, самое обидное! Ты должна заплакать, по-настоящему заплакать! Начали! Мотор!» И у Дили по щекам побежали слезы! Она зарыдала, и как!

— Что же ты вспомнила, Диля?

— Как мы поссорились с братом.

— А что ты почувствовала, когда впервые встала перед камерой?

— Мне было очень страшно. Рядом ведь известные актёры! И я сказала себе: либо я сыграю хорошо, либо… такого случая больше не будет.

— Диля ничего не боится. Это стало ясно, как только она встала перед камерой. Она мгновенно схватывает задачу, тотчас входит в образ, в предлагаемые обстоятельства. Она актриса первого дубля. Народный артист Хамза Умаров, её партнер по «Седьмой пуле», он играет предводителя басмачей — курбаши Хайруллу, не переставал удивляться: «Как это у неё выходит? Только что дурачилась, команда — и она уже Айгуль! Я, опытный актер, собираюсь перед эпизодом полчаса, а эта девочка… Откуда это у неё?»

А Чокморов, по фильму—начальник милиции Максумов, которого любит Айгуль, мне говорил: «Послушай, с ней страшно сниматься, она так ревёт, когда на меня аркан набрасывают, что мне кажется, будто я и вправду сейчас погибну…»

— Откуда же это у тебя, Диля? — спрашиваю.

— Не знаю. Мне кажется, что я — это не я, а Кумри. Или Айгуль. И я чувствую то, что чувствовали бы в это время они…

— Кого из киноактеров ты больше всех любишь?

— Чурсину и Алена Делона.

— Ну, а из тех, с кем тебе уже приходилось работать?

— Суйменкула Чокморова. Он очень хороший человек.

— Скажи, а какими тебе представлялись киноактеры раньше, до того, как сама попала в кино?

— Мне казалось, что они какие-то особенные люди. Непохожие на других. Одеваются не как все, живут не как все. Легко и красиво. Много путешествуют, все их знают. У них слава.

— А теперь?

— Слава — это потом. А всегда — работа.

— Она может сниматься, — говорит Хамраев, — двадцать четыре часа в сутки, не есть, не пить, не спать. Даже когда Диля не занята в эпизоде, она всё равно на площадке. Наблюдает. А надо — будет мыть посуду, таскать нам с кухни картошку, делать всё, что скажут.

— Так, Диля?

— Да ничего особенного…

— Как ничего особенного?! Ты расскажи, как тебя били, когда это нужно было по ходу действия, как испуганный конь взносил тебя на вершину горы. Расскажи, как ты брала уроки верховой езды у чемпиона республики Славы Агамова — ты, которая раньше и подойти-то боялась к коню! Упав с Агара, ты вывихнула ногу и с больной ногой продолжала съёмки. А эпизод, когда Хайрулла рвёт на тебе платье и ты оказываешься полуобнажённой? По ходу действия это было необходимо. Главарь басмачей Хайрулла силой принуждает Айгуль бежать с ним за кордон. Он преисполнен злобы и ревности — только что Айгуль пыталась, угрожая ему револьвером, освободить командира Максумова, Хайрулла стремится унизить Айгуль. Диля поначалу наотрез отказалась сниматься в разодранном платье.

— Я стеснялась.

— И молодец, что стеснялась! — восклицает Хамраев. — А потом мы убрали всех лишних людей с площадки, прогнала любопытных мальчишек с крыш кишлака, загородили Дилю щитами, и она сделала три дубля. Отлично сделала.

— Диля, вот ты сказала, что Чокморов тебе симпатичен, ну а если бы твоей героине пришлось по фильму влюбиться в актера, который тебе как человек был бы неприятен?

— Когда я перед камерой; я так вхожу в роль, что для меня все кругом становится настоящей жизнью, и актеры уже не актеры, а те, кого они изображают.

— Диля так плотно входит в образ, что потом с трудом возвращается к действительности. Например, она долго лежала убитой в «Без страха» — у неё были связаны руки, она валялась на земле… Нам пришлось буквально «оживлять» её…

— Мне было жутко, я подумала: а вдруг я и вправду умерла?..

— Пойми, — говорит мне Хамраев, — девочка, которая никогда не участвовала даже в самодеятельности, вдруг стала киноактрисой. За полчаса!

— Как, Диля, ты даже в школьном драмкружке не играла?

— Нет.

— Чем же ты увлекалась до того дня, когда в ваш пионерлагерь пришел человек в сомбреро?

— Я хотела стать востоковедом.

— А как относятся в школе к тому, что ты стала играть в кино?

— По-разному. Многие радуются. Моя лучшая подруга, Таня Авраменко, ходила со мной во Дворец искусств, на премьеру. Но есть, правда, в классе одна девочка, которая раньше меня совсем не замечала (я же раньше ничем не выделялась), а теперь:

«Диля, Диля…» А я не люблю льстивых…

— Ну, а дома как относятся к твоей кинокарьере?

— Брат — он уже студент — не принимает всерьёз. Бабушка — против, все время доказывает маме, что она должна мне запретить сниматься, что меня испортят в кино. Но это же чепуха! Мама приезжала в Акташ, в лагерь, когда я начинала сниматься в «Без страха», ей все показали, она удивлялась и радовалась за меня. Но всё-таки ей не хочется, чтобы я стала взрослой актрисой.

— У Дили и мама и папа — врачи. И дедушка был очень известным в Маргилане, старом узбекском городе, народным лекарем. Даже лечил генерал-губернатора Туркестана Куропаткина. Так что медицина — у них семейная профессия.

— Нет, мама не говорит, чтобы я обязательно стала врачом. Но только не киноактрисой. А вот папа — он целиком на моей стороне.

— Главное пока для нас, — говорит Хамраев, — окончить школу. Диля сейчас в девятом классе, ей ещё почти два года учиться. Но, признаюсь, я собираюсь занять Дилю в в следующей своей работе.

Вместе с моим другом и постоянным сценаристом Одильша Агишевым мы хотим сделать фильм «Я тебя не забыл», посвященный памяти моего отца, актёра, погибшего на войне. Там будет прекрасная роль для Дили.

— Отрицательная? — вдруг спрашивает Диля.

— Ей хочется сыграть отрицательную героиню. Перевоплотиться. Придётся подумать и над такой ролью.

— Последний вопрос, Диля: твое самое затаённое желание?

— Она хотела бы сняться в одном фильме с Аленом Делоном, — смеется Хамраев.

— Я хочу, чтобы мне скорее исполнилось семнадцать лет, — тихо говорит Диля.

— Но тебе ещё нет шестнадцати?

— А на будущий год будет семнадцать.

Беседу вел Вл. ИШИМОВ.

Е. РУБИН

История со счастливым концом

Отправной точкой этих заметок послужила серия прошлогодних сентябрьских матчей между хоккеистами СССР и Канады.

Наш, да и вообще европейский любительский хоккей дебютировал во встречах с сильнейшими профессионалами. Игры эти дали обильную пищу для размышлений о настоящем и будущем хоккея — размышлений и радостных и не очень. Но для меня эти игры, помимо всего прочего, по-новому открыли и осветили людей, которых я знал долгие годы и за которыми всегда внимательно наблюдал.

Матчи с канадцами открыли всему спортивному миру хоккеиста Александра Якушева. Сегодня в Канаде это имя произносится так же уважительно, как, скажем, имя Фила Эспозито. Но эти матчи открыли Якушева и нам самим, хотя он вроде бы и трёхкратный чемпион мира, и олимпийский чемпион, и заслуженный мастер спорта. Но мог ли кто-нибудь предсказать, что во всех четырёх московских матчах канадское жюри назовет именно Якушева лучшим игроком? Или что именно он станет самым результативным из наших нападающих? Это он, тот самый Якушев, главным пороком в игре которого всегда считалась излишняя «мягковатость», нелюбовь к силовой борьбе, стремление уйти от столкновений — недостаток тех самых качеств, которые выше всего котируются у канадцев и в борьбе с канадцами?

Тот самый Якушев, чье имя совсем недавно один наш весьма уважаемый значок хоккея употребил в таком контексте: «Пит Маховлич и ростом и техникой напоминает нашего Сашу Якушева, но, конечно, классом Маховлич несравненно выше»?!

Хоккей не бег, не плавание и не поднимание тяжестей, секундомер и весы не выявят в этой игра сильнейшего. Точные приборы здесь заменяет человеческий глаз, а личное впечатление всегда субъективно — у каждого знаменитого игрока есть свои сторонники и противники. Но призы за лучшую игру в четырёх матчах подряд и самая высокая результативность среди всех участников встреч — критерий объективный.

В сентябре 1972 года Александр Якушев стал хоккеистом высшего мирового класса, встав в один ряд с Филом Эспозито, Бобби Орром, Валерием Харламовым. И факт этот — факт появления новой звезды — поражает потому, что в сентябре 1972 года Якушеву было почти 26 лет. Вспомните биография всех наших выдающихся хоккеистов—от Александрова и Старшинова до Харламова, Мальцева и Третьяка, и вы убедитесь, что случай с Якушевым исключительный.

(Я умышленно не вспоминаю поколение Боброва и Сологубова: они пришли в хоккей взрослыми, сложившимися людьми.)

Между тем, как о звезде восходящей, о Якушеве я знаю уже лет десять. Помнится, я впервые услышал это имя из уст Александра Новокрещёнова — того самого тренера, под руководством которого в 1962 году «Спартак» впервые стал чемпионом страны. Мы встретились тогда с Новокрещёновым на игре юношеских команд, и он показал мне на длиннющего парня, худого и бледного:

— Погляди за ним… Сашка Якушев… Талантище…

Он и в самом деле был сразу заметен на поле не только благодаря росту. Он и в переносном смысле был на голову выше всех.

Он легко обводил своих маленьких партнеров (хоть был, кажется, самым младшим на площадке) и покрывал расстояние от ворот до ворот в несколько шагов.

Снова я увидел его через пару лет, в Риге, на юношеском первенстве СССР. Спартаковцев привез туда Александр Маркович Брусованский. На каком-то матче мы стояли рядом и любовались игрой Якушева — удивительно зрелой и мощной для 17-летнего мальчишки.

— Когда спартаковские мастера едут в Серебряный бор готовиться к матчам, — сказал мне

Александр Якушев в игре с канадцами.

Брусованский, — обязательно везут его с собой. Чтобы пообедал лишний раз. Парень вон какой вымахал, а семья, знаете, малообеспеченная…

Дальше все произошло очень быстро. Якушева приняли в команду мастеров, вскоре он занял прочное место в основном составе «Спартака», в 20 лет участвовал в первенстве мира и возвратился в Москву с золотой медалью…

Но на том, первом для него чемпионате мира, в Вене, Якушев появился на площадке считанное число раз, а все решающие матчи провел на скамейке запасных. Я встретил его спустя несколько дней в Москве, в Шереметьевском аэропорту, когда сборная возвратилась из Вены. Он единственный в команде не улыбался, избегал фоторепортеров, старался спрятаться в задние ряды. Он был растерян: его встречали, как героя, а он не чувствовал себя героем.

На следующий чемпионат, в Гренобль — а это был одновременно чемпионат мира, Европы и Олимпийские игры — Якушев не поехал. Его не взяли. За ним начала потихоньку утверждаться репутация: талантлив, но не хватает характера, ишет «легкую» игру, побаивается «жестких» противников, избегает столкновений, слишком бережет себя. «А такие нам не нужны. Нам нужны бойцы и задиры. Но мы от тебя не отказываемся. Будем пробовать. Старайся, готовься, ещё не все потеряно» — тогда было в моде такое мнение.

Он старался, готовился, его пробовали. И, отправляясь на очередное первенство мира, то и дело оставляли дома.

Знаете ли вы, что это значит — утвердиться в сборной команде страны по хоккею? Участник этой команды — почти наверняка и чемпион мира и олимпийский чемпион, и его всюду знают в лицо, и милиционеры на улице отдают ему честь, и почести сыплются на него, словно из рога изобилия… И как только он переступил порог этой команды, в сознании его уже роятся неясные мысли о «скрижалях истории» и «благодарной памяти потомства». Бывали случаи, что игрок, попав в сборную, раскрывался сразу, с первых матчей. Но это нетипично.

Обычно даже у самых талантливых первые шаги были робки и сбивчивы. Обычно даже самым талантливым надо было освоиться сначала в новом климате, чтобы проявить те возможности, которые отпустила им природа.

Да и вообще талант — понятие обширное. Это и умение самоутвердиться тоже. И далеко не всякий, наделенный иными достоинствами, обладает этим очень важным умением. Наверное, такому нужно помочь. Не для него только, но для пользы общего дела.

Но как помочь? Тоже, вероятно, каждому по-своему. Думаю всё же, чте наиболее универсальное средство — доверие и терпение.

Якушева брали и пробовали. И он всегда знал, что его берут для того, чтобы попробовать. Были хоккеисты — большинство, — которых повезут на первенство мира наверняка, а были — несколько — «на пробу», три-четыре на одно место. Первые могли в товарищеских матчах позволить себе сыграть плохо. Для других каждая ошибка, любой промах были чреваты крушением надежд. Нет, их не изгоняли совсем. Их отправляли в запас, с тем чтобы при случае попробовать ещё разок.

Даже в шестьдесят девятом году, когда Якушев забросил на чемпионате СССР пятьдесят шайб, на чемпионат мира он попал запасным. Он выходил в форме сборной страны на очередную пробу, скованный стрехом ошибиться. А если и не допускал очевидных ошибок, то, помня о них, двигался по полю, как по канату, играл серо, в лучшем случае на тройку.

А его сверстники и те, кто помоложе, спокойные и уверенные в себе, выглядели и смелыми, и азартными, и умеющими рискнуть.

И они уезжали в Гренобль, в Женеву, уезжали за славой и золотыми медалями, а Якушев оставался дома, надеясь на очередную пробу и в тайниках души потеряв веру в успех.

И постепенно он стал терять «свою игру» В дома. Исчезла былая результативность. Публика начала забывать прежнего Якушева — солиста, умеющего и любящего взять игру на себя, совершить единоличный проход по всему полю, обводя противников, меряя пространство от ворот до ворот своими саженными шагами.

Он привыкал думать не об игре, а о необходимости избежать ошибки, и старался играть попроще. И переставал быть самим собой. Проблески нынешней игры появились у него в прошлом сезоне, в Саппоро и Праге, а взрыв произошел в Канаде и в Москве, во время сентябрьских матчей, когда мы увидели Якушева прежнего и вместе с тем преображенного — сильного, уверенного в себе, отважного мужчину, тонкого, яркого, стремительного игрока. И мы знаем, почему наступило это преображение. Так сложились обстоятельства в нашей сборной команде, что Якушеву не надо было больше думать о месте в основном составе, можно было забыть о существовании скамьи запасных.

Однако не сгустил ли я краски, не усложнил ли искусственно ситуацию, связав это запоздалое возмужание хоккеиста с проблемой доверия к нему тренеров?

Но вот ведь какое совпадение: среди тех, кто лучше всех проявил себя в матчах с канадцами, кто — для многих вдруг — раскрылся полностью, сверкнув новыми гранями своего дарования, оказались ещё два игрока — Юрий Ляпкин и Владимир Шадрин. Разпые они люди, разная во многом у них спортивная судьба. Но есть к одна родственная черта. Хоккеисты известные, подающие надеж- ды давно, они тоже ходили до прошлого сезона в вечных запасных, их тоже постоянно испытывали в сборной, перед ними тоже неизменно стоял этот вопрос: быть или не быть в сборной?

Пожалуй, Ляпкину — сверстнику Якушева — пора уже было разувериться в себе окончательно. Его не взяли в сборную даже в сезоне 1970 года, когда на чемпионате страны он был самым результативным из защитников, не взяли, хотя именно в том сезоне всех особенно тревожила слабая результативность обороны сборной. Его взяли на чемпионат мира 1971 года, взяли опять-таки седьмым, запасным, защитником и поставили дважды — против самой слабой команды — против ФРГ.

И оба раза он играл слабо. Диагноз был суровый: «Мягкий, медлительный, бесхарактерный, ненадёжный защитник». Потом его ещё привлекали к тренировкам сборной и к участию в нескольких турнирах, но скорее так, для проформы и чтобы создать основным игрокам видимость конкуренции.

А он и не мог хорошо сыграть в матчах с ФРГ, да и вообще на том первенстве мира. Он вырос и сложился как игрок в Воскресенской команде «Химик», где у него были особые функции на площад ке. Тренер «Химика», стремясь использовать природные качества Ляпкина — техничность, хороший бросок, склонность к импровизации, — разрешал ему многое: в какой-то момент бросить свой пост и, выманив на себя противника ложным движением, пройти самостоятельно к чужим воротам, превратиться в четвертого нападающего, обострить таким образом игру, посеять панику в рядах соперников. Это отход от канонов игры в обороне, и в этом всегда есть риск. Но именно в этом был особенно силен Ляпкин, в этом проявлялась его индивидуальность.

И этим он приносил самую большую пользу «Химику».

Испытуемый лишает себя права иа ошибку — слишком опасны её последствия, а значит, не рискует.

В сборной Ляпкин должен был играть, «как все». И потерялся, стал незаметен. Раскрепощенность и легкость, делавшие его игру в составе «Химика» красивой и яркой, привлекавшие к нему внимание не только публики, но и тренеров сборкой, уступали место скованности. В сборной он превращался в робкого, а следовательно, и заурядного хоккеиста.

Не стану напоминать, как сложилась судьба Шадрина. Скажу лишь, что в сборной он то появлялся, то исчезал в течение четырёх лет, начиная с 1969 года, но, и поязляясь, до прошлого сезона прочного места в составе не имел.

А во время матчей с канадцами он уже был не просто в числе основных, но и знал: на него возлагается особая миссия, его считают одним из самых надёжных. На поле он появлялся, пожалуй, чаще всех — и вместе со своими партнерами по тройке и почти всякий раз, когда сборной СССР предстояло играть в меньшинстве.

На матчах с канадцами мы увидели хитрого, неожиданного, опасного Ляпкина, беззаветного, мужественного, несгибаемого Шадрина.

И ещё: все трое, включая и Якушева, играли весело, с азартом, вздымали вверх клюшки при радостях, стучали ими о лёд при неудачах, обнимались и ликовали вместе со всеми и чувствовали себя в сборной, как дома, как в своей команде. Прежде я за ними ничего подобного не наблюдал: и в часы торжеств и при поражениях они всегда оставались в тени, словно стесняясь появиться на авансцене («Куда нам, статистам…»).

Думаю, что все три эти хоккеиста могли и должны были бы гораздо раньше сказать свое слово в нашем хоккее. Но их дебют как игроков мирозого класса пусть с изрядным опозданием, всё же состоялся. Они оказались как бы в роли героев спектакля со счастливой развязкой. И к этой счастливой развязке их привели тренеры сборной Всеволод Бобров и Борис Кулагин. А были ведь в истории нашего хоккея мастера, так и не дождавшиеся этой счастливой развязки. Убеждён, что такие игроки, как Игорь Чистовский и Вячеслав Жидков из горьковского «Торпедо», Валерий Фоменков и Валерий Кузьмин из «Спартака», Виктор Цыплаков и Валентин Козин из «Локомотива», Анатолий Мотовилов из «Динамо» — да и не только они — могли бы стать вровень с самыми знаменитыми и почитаемыми у нас мастерами, получили бы полную меру почестей и наград, полностью обнаружили бы свой незаурядный талант, положив его без остатка на алтарь сборной, если бы в свое время по отношению к ним было проявлено достаточно доверия и терпения. Я всё ещё надеюсь, что не сказал своего последнего слова в большом хоккее и Александр Мартынюк.

На те, сентябрьские, матчи приехало множество канадских журналистов. Они изрядно помучили нас, советских своих коллег, требуя всё снова и снова сведений о Валерии Харламове, Владиславе Третьяке, Вячеславе Анисине. Они не уставали удивляться: «Неужели эти хоккеисты так молоды? Когда и как успели они возмужать и закалиться? Откуда это уверенное мастерство?»

Верно, можно позавидовать этим ребятам, их счастливой хоккейной судьбе. Так же, как и судьбе Владимира Лутченко, Александра Мальцева, Геннадия Цыганкова.

Что там говорить, каждый из них обязан прежде всего себе — своему таланту, своему характеру. Но ведь в них и поверили сразу. И простили им естественную робость первых шагов. И никто никогда не поставил под сомнение их талантливость.

Самый молодой из них по стажу игры в сборной Анисин. Да и лет ему немного—21. Его возможности, его амплуа, его «потолок»— всё это вещи, далеко не очевидные. Очевидна лишь его яркая одаренность: он быстр, сообразителен, смел, умеет принимать неожиданные решения, имеет собственный почерк. И она, эта одаренность, послужила для него пропуском в сборную, пропуском не разовым, не временным, а постоянным. Он ничем не проявил себя на прошлогоднем чемпионате мира в Праге, но ему все равно доверили играть в большинстве матчей с канадцами. И приятно было видеть, как от матча к матчу он играет всё и лучше.

Начинается новый хоккейный сезон, и в печати мелькают новые имена, набранные пока что самым мелким шрифтом: Капустин, Голиков, Никитушкин, Лобанов, Астафьев, Попов, Волченков… Придёт ли к ним всесоюзная известность?

Дадут ли они хоккею все, что заложила в них природа? Прежде всего это зависит от них самих. Но и не от них только.

И в заключение — слово героям очерка.

Слово Александру ЯКУШЕВУ

Доволен ли я жизнью? Считаю ли, что она удалась? Никогда над этим не задумывался. Жизнь только начинается, всё ещё впереди: выбор профессии (я только недавно институт закончил), работа. Я и женат только полтора года.

Словом, даже для первых итогов пора ещё не пришла…

А с другой стороны, уже четверть века прожил.

Большинство людей к этому возрасту уже определяются в жизни, знают своё будущее, твердо стоят на ногах. У нас, спортсменов, всё как бы сдвигается. Лет на десять. Всё откладывается до тех пор, пока не уйдешь из спорта. Он поглощает слишком много сил, времени, мыслей. На другое почти ничего и не остается.

Но я не жалею, что посвятил молодость спорту. Пусть мы отстаем от сверстников в жизненном опыте: в какой-то мере спорт для нас вроде стеклянного колпака — об организации быта, о расписании, жизни думают за нас тренеры. Зато в других очень важных вещах спортсмен обгоняет остальных. В игре сразу проявляются сильные и слабые стороны твоего характера, в игре раскрываешься весь. И сам себя узнаешь, постигаешь, что ты за человек, на что способен. И закаляешься. Характер твердеет.

У одних раньше, у других позже, но происходит это обязательно.

У меня, пожалуй, позже. До сих пор мне не хватало уверенности в себе, крепости духа. Я это чувствовав, меня это мучило, но поделать с собой ничего не мог. Потому и как игрок сформировался с опозданием. Потому так долго ходил в подающих надежды.

Многие думали уже, что никогда эти надежды и не оправдаю: так, мол, пустоцвет.

Теперь меня все больше хвалят. Пишут обо мне много, фотографии свои вижу в газетах, даже ино странных. Это приятно. И слава, конечно, греет. Но главное — что выработал, значит, характер. Сумел.

Я давно подумывал о том, чтобы после института попробовать поступить в аспирантуру по своей специальности — я Инфизкульт окончил. Но всё сомневался: справлюсь ли?

Теперь верю, что осилю.

Сумел же преодолеть себя в хоккее, значит, на что-то способен.

Слово Владимиру ШАДРИНУ

— Если говорить откровенно, я не люблю, когда мое имя появляется в печати. Не люблю давать интервью, не люблю, когда обо мне пишут, пусть даже хвалят.

Почему — так сразу и не объяснишь. Вроде, всегда и всё правильно, всё о тебе. Но читаешь и испытываешь неловкость: всё обязательно чуть-чуть приподнято и чуть-чуть разукрашено в розовые тона.

И я сам внутренне розовею от этих похвал и от того, каким я выгляжу хорошим, и как мне всё просто дается, и как у меня всё в жизни правильно.

Впервые обо мне написали как о хоккеисте — молодом и подающем надежды — и тут же присовокупили, что вот-де успевает и играть, даже в «Спартак» принят, и одновременно специальную математическую школу с медалью окончил, что теперь открыт ему путь и в спорт и — в физику. А я в МИФИ и документы подавать не стал, хотя очень в этот институт стремился. Понял: не хватит у меня сил тянуть две такие лямки. Пошел в Нефтехимический имени Губкина. Как-никак немного полегче.

Отставал, брал академические отпуска, но кое-как, с грехом пополам, до четвертого курса добрался. А недавно чуть не бросил.

Совсем уже собрался взять документы и отнести их в Инфизкульт. Еле отговорили. Да и то не уверен, что окончательно. Жизнь у нас трудная, и чем старше становишься, тем все труднее.

Старые заботы не уходят: разъезды, соревнования, учеба, вся эта суматошная и напряженная жизнь остается, а новые прибавляются — семья, дети. Это и, радость и обязанность. Всё требует времени.

И в спорте всё дается трудно. Каждый шаг, каждая ступенька. Идёшь вперёд — вдруг остановился. И не знаешь, почему. И думаешь, как быть дальше.

Когда-то хоккей закончится. Тогда выбор откладывать будет уже нельзя.

Кем я стану? Инженером или тренером? Эта мысль тоже не дает покоя. Не мальчишка ведь уже — 24 года…

Слово Юрию ЛЯПКИНУ

— Далеких планов на будущее я не строю. Пока очень хотелось бы как можно дольше играть в хоккей. Надеюсь, что так оно и будет. Я ведь не из ранних. Я и в команду мастеров поздно попал — в двадцать лет. Так что ещё не скоро наиграюсь.

Вся моя личная жизнь — это семья и хоккей. Когда надолго уезжаю из дому, рвусь туда, к своим, к жене и дочери, в Балашиху.

Я и сам из Балашихи, и жена моя там выросла, и живем мы там до сих пор.

А вернусь из очередной поездки, отдохну, так сказать, у домашнего очага — и снова тянет в команду, к ребятам, к конькам и клюшке.

В общем-то других увлечений, кроме хоккея, у меня нет. Учусь, конечно, читаю понемногу, в кино и театр ходим — правда, редко… Словом, как все.

Думаю, что хоккей мне никогда не надоест. Закончу играть, попробую тренировать мальчишек. Дома, в Балашихе. Надеюсь, получится. Я детей люблю. Жаль, не сумею дочь свою, Ирочку, тренировать — девочки в хоккей не играют. ^

Слово Вячеславу АНИСИНУ.

— Я сам этого уж и не помню, но мать говорит, что, когда совсем маленький был, засыпал, обнявшись с клюшкой. Наверно, так и было. У меня и отец — бывший хоккеист.

Играл в хоккей с мячом в ВВС. И мать — хоккейная болельщица, всю жизнь за ЦСКА болеет. Отец, понятно, тоже. Он подполковник, 34 года в армии.

Он и привел меня в ЦСКА. Правда, до этого я сам два раза туда ходил.

Сперва приняли, но я перед одной тренировкой коньки забыл наточить, и меня отправили домой.

Сказали, насовсем. Другой раз, следующей осенью, опять пришел. Думаю, хоть на коньках покатаюсь. Не взяли. Мест, сказали, нет.

И уж с третьего захода, когда с отцом пришел, взяли окончательно. Я уже большой тогда был — двенадцать лет.

С тех пор, кажется, не было дня без хоккея. Школа — хоккей. Каникулы. — хоккей. Институт — хоккей… Да нет, тут, пожалуй, наоборот: хоккей — институт. Попал в команду мастеров, потом в сборную и в институте второй год на первом курсе сижу, ещё четыре экзамена за первый курс осталось сдать.

Вот так, полжизни прошло в ЦСКА и болел всегда за них, а играю в другой команде — в «Крыльях Советов». Ничего не попишешь теперь, так получилось. Да я и не жалею. В ЦСКА, может, ещё на скамейке запасных бы сидел: там одни корифеи, а здесь играю и в сборную попал. Я потому и ушёл из ЦСКА — играть очень хотелось. Не могу на скамейке сидеть, терпения не хватает.

А почему в «Крылья Советов» пошел? Вообще-то меня в «Спартак» приглашали, когда Борис Майоров там старшим тренером был. Я согласился.

Прихожу в «Спартак», а мне говорят: «С сегодняшнего дня Майоров не работает». Ну, я и ушёл. И сразу — в «Крылья Советов». Там мои друзья. — Саша Бодунов и Юра Лебедев, — с которыми в ЦСКА в одной тройке в молодёжной команде играли.

Теперь для меня хоккей, видно, на всю жизнь. Пока не тужу. Игроки постарше говорят, что иногда надоедает играть, хочется бросить все, забыть про коньки и шайбу. Я этого пока не испытал. Для меня это — самое интересное занятие. Пока. А там видно будет.

Фото Ю. МОРГУЛИСА.

Юрий ЛЕМЕШЕВ

Славик такой застенчивый…

Мастер спорта ЮРИЙ ЛЕМЕШЕВ рассказывает о своём брате — олимпийском чемпионе:

— В семье у нас, значит, так получилось. Когда Славик в шестом или в седьмом классе учился, он мне говорит: «Я ужасно хочу заниматься боксом». И у нас дома зашел такой разговор с мамой. Она говорит: «У меня три сына. Один умный, а два боксёра…» Это она, значит, имела в виду меня и Женю, старшего брата. Короче, не разрешила Славке. А он мне ночью шепотом: «Юра, ну уговори мать. Ну, чего ей стоит?.. Пусть она мне разрешит…» Да. Не любили мать с отцом бокс. Не любили до финального боя Славы с финном в Мюнхене. На Олимпиаде…

Отец уже после, когда посмотрел бой по телевизору и Славик приехал домой с «золотом», сказал ему: «Знаешь, ты очень, очень мне понравился… Как спортсмен. Все дерутся, машутся, а ты, скажу откровенно, — тюк! — культурно, интеллигентно. Пришел, увидел, победил. Руку тебе подняли…»

А тогда поговорил я с мамой о Славике, и мама поставила условие: «Поступишь в МИИТ — Слава будет заниматься боксом. А не поступишь — никакого разговора…» Ну, я, конечно, старался в за себя, ужасно хотел поступить в институт и, второе, конечно, хотел Славке пробить дорогу…

Я поступил в институт. Приезжаю в деревню. У нас в деревне Парыкино, Егорьевского района, сто двадцать шесть километров от Москвы, есть дом, сад, ну вроде дачи… Хорошо там: рыбалка, охота, свежий воздух… Да. А перед этим ну, как в деревню приехать, я уже себе портфель студенческий купил. Как-никак в МИИТ прошел!.. В общем, иду это я с портфелем по деревне, а отец уже издалека сообразил, в чем дело, стоит и руки трет, поджидает.

А я первое слово: «Мам, видишь? — и на портфель показываю. — Поступил, мам… Славка будет боксом заниматься?» Мама так посмотрела на портфель и говорит грустно: «Черт с вами! Пусть и он занимается». «Ага», — думаю…

На снимке: Вячеслав Лемешев в финальном олимпийском бою с финном Виртаненом.

Привел я Славика к Льву Марковичу Сегаловичу с секцию. Он у нас тренер семейный, традиционный: Женю, старшего брата, до мастера спорта довел и меня мастером спорта сделал. И говорю ему: «Вот, у нас ещё один в семье подоспел. Третий. Слава…»

Сегалович поглядел и говорит: «Ну, хорошо. Пусть ходит…» И Славик стал тренироваться…

Кстати, я фотографировал тогда. Увлекался. И у меня есть фотокарточка… Когда Славик только что пришел в зал бокса. Надел мои трусы. У меня были трусы с эмблемой сборной Москвы. И Славик в этих трусах проводил свой первый в жизни бой. А я фотографировал… И вышло так, что первый бой, который он выиграл, ему Леня Шейнкман руку поднимал, у меня… не получился… Не удалась съёмка. Получилось как-то все сдвинуто, там ничего понять нельзя. Но зато после боя, когда Славик только сошел с ринга, я его щелкнул. И у нас дома есть эта фотокарточка. Славик стоит такой маленький, длинные ручки, в этих трусах моих до колен… Обсмеяться можно на эту фотокарточку!..

Да. А есть фотография, когда Славик юношеское первенство Европы выиграл. Там у него лицо мужественное.

А вообще Славик такой скромный, застенчивый.

Он бы вам сам н и-ч е-г о не рассказал. Честное слово! Так что я за него лучше.

Знаете, в прошлом году он получил на Кубе приз лучшего боксера. Там он с Монтея встречался. На этот бой Славика вообще не хотели ставить. Мол, юный ещё, а Монтея — жуть!.. Но поставили его, думая, если чуть что — полотенце на ринг… Славик говорил потом, что, когда Монтея начал, он будто под танк попал… Как тот начал лупить!.. Но Славик немного освоился, врезал ему, того и унесли с ринга… Монтея этот с американцем Джонсоном в Мюнхене, на Олимпиаде, в четвертьфинале встречался.

Джонсон его выбил. Славик рассказывал дома, что он больше всего боялся боя с Джонсоном.

Помните, Джонсон приезжал к нам в позапрошлом году? Ну, когда американские боксеры приезжали. Джонсон обыграл и Рискиева и Климанова, а в Ереване против него поставили Славика. Победил Джонсон. Хотя там мнения судей разошлись… Потом был банкет, и Джонсон на том банкете поступил не так, как на Олимпиаде в Мюнхене, когда он вышел получать бронзовую медаль. Помните? Джонсон стоял на третьей ступеньке, держа правую руку в кармане. Стоял вызывающе, некрасиво. Славик говорил: ему казалось, что Джонсон может ударить его… А в Ереване, на том банкете, Джонсон снял с себя медаль чемпиона Панамериканских игр и надел ее Славе. Она у нас дома висит. В семейной коллекции…

Так вот сейчас на Олимпиаде Славик больше всего боялся боя с Джонсоном. Я, говорит, бью его, а он не падает… Прямо лошадь какая-то! А удары у Славы страшнейшие. Джонсон упал только от такого удара, от которого вообще невозможно устоять.

Остальные удары, страшнейшие удары Славки, Джонсон держал — и все… Славик говорил ещё, что понял потом по глазам Джонсона, что тот боится его.

Не было больше на ринге Джонсопа. Не было! Он теперь сам боялся Славу…

Ну, а в финале все было великолепно! Правда? И финн… Как он вел себя после боя, а? Сам руку поднял Славе. Вот это спортсмен!

Слава мне говорил: «Жалко, конечно. Ужасно жалко мне было этого финна в финале». Вот… Но вообще это надо понимать так. Первое чувство — это чувство победы. Ведь ты же победил. А второе чувство — жалко. Жалко видеть человека, который упал перед тобой, а ты ему даже помочь не можешь. Боксерские правила не разрешают. Ты должен в этот момент и противоположном углу быть…

Я сам все это понял не сразу. Однажды у нас была матчевая встреча боксеров Москвы и РСФСР. И я свой первый бой выиграл нокаутом. Прибежал в раздевалку, ещё мальчишка был, и радуюсь. А у нас был тяжеловес такой, Юра Рыгунов. Он говорит: «Чего ты радуешься? Человеку-то плохо…» И мне как-то стало стыдно и неудобно за эту свою телячью радость.

Помните фильм «Рокко и его братья»? Видели?

Так там все братья были боксерами, а младший Рокко стал самым знаменитым, самым сильным. Может быть, и у нас так получилось… Постепенно.

Началось со старшего, с Жени. Он ведь был и чемпионом Москвы и чемпионом Московской области.

Чемпионом Вооруженных Сил. Призером первенства страны. Потом я… У меня, конечно, такого успеха, как у Славы, не было. Хотя я тоже был чемпионом Москвы, тоже бывал призером первенства Союза… А вот Славик наш — да!.. У него это с детства. Славик ещё в пеленках лежал, а Женька перед зеркалом кулаками размахивал, бой с тенью делал.

Славик это видел, но не осознавал, конечно, что это такое. А где-то глубоко-глубоко у него все это откладывалось. Постепенно. У нас в семейном конвейере перерыва не было. Как непрерывное течение! Понимаете?.. Старший брат, Женя, — агрессивный боксер был. Нокаутер! Половину боев заканчивал нокаутами. Он страшно сильно бил… Я технарь был. А Слава накопил все это. И агрессивность Жени и мою технику. Воедино все это слил, суммировал и преподнёс!..

И ещё… Это очень-очень интересно. Знаете, ведь наш Женя, старший брат, был самым первым мастером спорта, которого воспитал Лев Маркович Сегалович. А вот первым, самым первым заслуженным мастером спорта у него, как у тренера, стал Славик.

Короткий комментарий заслуженного тренера РСФСР Л. М. СЕГАЛОВИЧА:

— Это верно, что Слава вобрал в себя и агрессивность старшего брата и «хитрость» среднего. И стал по праву лучшим из Лемешевых.

И ум, и рост, и длина рук — у него все есть для классного боксера. Прежде он иногда «садился» на ноги и тем самым уменьшал свой рост. Но высокий боксер должен быть высоким и работать не в ближнем бою, а на дистанции. В Мюнхене Слава работал классно. Видели, как он держал своих противников на дистанции? Он всё делал правильно: на восемьдесят процентов работал левой рукой, а завершающий удар — сильный и, главное, всегда неожиданный — наносил правой.

Славе сейчас только двадцать лет, и он ещё долго будет на ринге. Он не любит получать удары и получает их в последнее время всё реже. Я, безусловно, считаю, что он может повторить олимпийский рекорд Бориса Лагутина, а то и Ласло Паппа, который — помните? — побеждал на Олимпийских играх трижды.

Александр РОШАЛЬ

Путь Карпова

Чемпион мира по шахматам сегодня — Роберт Фишер, а целых четверть века до этого высший шахматный титул принадлежал только советским шахматистам. Что будет дальше? Называются имена ряда молодых зарубежных гроссмейстеров, много говорят о наших, прежде всего о Карпове.

Мне же видится сначала ещё один матч, где Фишеру будет противостоять гроссмейстер среднего поколения — возможно, опять Спасский или, скажем, Петросян. Мне возразят: не интересно — оба проиграли американцу, а дальше время и вовсе начнет работать на Фишера, который моложе и только входит в пору шахматного расцвета. Однако вспомните, например, соперничество Таля и Ботвинника. Рижанин громогласно был провозглашен гением (собрав при этом отнюдь не меньше голосов, нежели нынешний чемпион мира), он убедительно победил вплотную подошедшего к 50-летнему рубежу Ботвинника, но… ещё более убедительно проиграл ему второй матч.

И всё-таки любителям шахмат хочется заглянуть подальше, а что до тренеров, то им это жизнено необходимо. А потому ищутся новые в вспоминаются старые способы обнаружения выдающихся дарований, поскольку стало очевидным, что без редкостного таланта на большой шахматной высоте дышать становится все труднее.

Недавно был проведен первый Всесоюзный турнир дворцов пионеров — как серия конкурсных сеансов с часами при участии выдающихся советских гроссмейстеров, в свое время получивших в этих дворцах путевки в большие шахматы. Свои команды возглавили В. Смыслов, Б. Спасский, Т. Петросян, М. Таль, Д. Бронштейн и А. Карпов. Знаменитые капитаны дали на шести досках сеансы для каждой из пяти соперничавших с ними команд. Единицы в половинки, набранные ребятами, складывались с очками «их» гроссмейстера, и сумма определяла место команды в турнире. Главный приз ЦК ВЛКСМ достался москвичам, за ними встали ленинградцы, рижане… В конкурсе капитанов лучшим оказался Таль.

В турнире участвовали лишь шесть команд. И кто скажет, на каком месте мог бы оказаться, например, Архангельский Дворец пионеров (капитан — гроссмейстер Р. Холмов, в составе —15-летний чемпион города среди взрослых Саша Иванов) или Львовский Дворец пионеров во главе с гроссмейстером Л. Штейном? Ведь Львов за последнее время дал нам чемпионку страны среди женщин М. Шуль, перспективных молодых мастеров О. Романишина, А. Белявского, претендующего, кстати сказать, на участие в юношеском первенстве мира.

Героями турнира стали москвич Серело Пеккер (3 очка в пяти встречах с гроссмейстерами), киевлянин Володя Соколов (у него приз «Комсомольской правды»), смекалистый «заместитель Карпова по Челябинску» Сеня Дзойрис, заманивший Спасского в хитроумнейшую ловушку… А бесспорно сильнейший среди ребят 15-летний ленинградец Саша Кочиев, самый молодой сейчас в стране мастер спорта, сыграл менее ярко — сделал с гроссмейстерами лишь четыре ничьих при одном поражении. Однако незадолго до этого Саша победил кое-кого из гроссмейстеров один на один в полуфинале первенства СССР и едва не стал финалистом главного турнира страны.

Важнейшим итогом турнира мне представляется не выявление неведомых дарований — их уже открыли, раз ребята прибыли в Москву в составе делегаций крупнейших городов, — а в закреплении этих школьников за шахматами. Сама встреча за доской лицом к лицу с прославленными гроссмейстерами, пристальное внимание общественности, прессы рождают в ребятах здоровое спортивное честолюбие, желание быть шахматистами. Для нас важнее всего, куда пойдут эти ребята, какие дороги выберут они и приведут ли их эти дороги в большие шахматы.

Поговорите с юными шахматистами, и вы узнаете, что многих смущает тот путь, который избрал Фишер, чтобы стать чемпионом мира. Путь Фишера — самоотреченное поклонение шахматам, отказ от всех других интересов. Громадный талант и выдающиеся волевые качества сделали американца чемпионом.

Но перед глазами и другие истории: например, ереванца Рафика Ваганяна, ставшего гроссмейстером в девятнадцать лет. Он всё поставил на карту, его интересовало продвижение только вверх по шахматной лестнице, а сегодня он в тупике, из которого мучительно ищет выхода. Пока же с каждым новым соревнованием играет все хуже и хуже…

Путь Фишера смутил моего ученика Сережу Макарычева, которому ещё покойный гроссмейстер Симагин предсказал блестящее будущее. Один из наиболее юных мастеров успел уже стать студентом МГУ, увлекся учебой, «потерял» годы занятий шахматами.

Нет, я не осуждаю Сергея за «совместительство» с математическим уклоном, и все же болезненно жалко, что шахматы теряют его. Юному шахматисту, мечтающему достичь спортивных высот, но не желающему замкнуться только в шахматах, я рискну предложить путь Анатолия Карпова.

Человек соизмеримого с талевским дарования, Карпов в жизни и даже в подходе к игре — анти-Таль.

Практичный и рассудительный, он всегда точно знает, чего хочет, не разрывается на части и не сжигает себя на шахматном огне. Оставаясь одним из лучших студентов Ленинградского университета, человеком широких интересов, он всё чаще побеждает в крупных соревнованиях. Главное для него — шахматы и ещё раз шахматы. Талант его неоспорим — в 20 лет выдвинуться в число лучших в мире может только крупное дарование. А характер! На Всемирной олимпиаде в Югославии на одном из собраний советской команды Карпов неожиданно для маститых коллег выразил неудовольствие тем, что в сборной недостаточно тщательно анализируются отложенные партии. Бывалые гроссмейстеры переглянулись: из молодых, мол, да ранний. Пусть-ка докажет, что умеет лучше. На крупнейшем международном турнире в американском городе Сан-Антонио Карпов, как и другие участники, выступал, естественно, без тренеров, обычно берущих на себя заметную долю труда по анализу неоконченных партий. Таких партий у Анатолия скапливалось немало. И что же? Карпов поделил победу в турнире с Петросяном и Портишем.

Но, спрашивается, ждёт ли Карпова в конце выбранного им пути корона чемпиона мира? Я бы очень хотел, чтобы было так. Но если даже Карпов не будет самым первым на планете, его не постигнет трагедия. А что бы сталось с Фишером, не выиграй он эту корону?

Л. КАРАХАН

Всё началось с лошади

Только в цирке, где случаются всякие чудеса, могла случиться такая история. А всё началось действительно с лошади.

Однажды знаменитый Карандаш приехал в Тимирязевскую академию, чтобы посмотреть на Лаптя.

До цирка дошел слух, что в академии появилась очень смешная лошадь — непомерно длинная и раздутая как дирижабль. И вот три второкурсницы, которые ухаживали за этой лошадью по имени Лапоть, ввели клоуна в конюшню.

— Прекрасный Лапоть, — высоким голосом сказал Карандаш. — Научите лошадь давать ногу и разным там пустякам и привозите её в цирк. Мы пришлём машину.

В то утро, когда студентки привезли Лаптя на Цветной бульвар, все, кто был в цирке, сбежались посмотреть на смешную лошадь.

Лаптя вывели на манеж, Карандаш крикнул: «Будем репетировать», — и сразу ушёл за кулисы.

Он уже понял свою ошибку, понял, что эту лошадь вряд ли следует показывать в цирке: она будет вызывать скорее жалость, чем смех.

— М-да, хотите посмотреть мою гардеробную? — сказал Карандаш студенткам, которые привезли Лаптя.

— Конечно, — дружно ответили девочки.

Карандаш привел их в гардеробную № 10, где обычно гримируются клоуны, но вдруг вспомнил, что его ждут какие-то дела и, познакомив студенток со своим учеником Юрой, исчез.

Ученик Юра был молодым парнем, длинным и тощим. Он жутко застеснялся, оставшись в обществе трех молоденьких девушек, и вдруг неожиданно для самого себя стал рассказывать невероятную историю о дрессировщике, который безбоязненно клал голову в пасть старому льву, но однажды какой-то негодяй посыпал голову дрессировщика табаком и в решающий момент лев чихнул, закрыв при этом пасть… Так же решительно Юра врал, что Карандаш — его ближайший друг и они работают с ним на равных… Провожая девушек, Юра пригласил их на представление.

Но на следующий день в проходной стояла только Таня. Юра обрадовался, что нужно проводить одну, а не троих, и потащил Таню через цирковой двор, в обход. Ведь в ту пору Юру ещё никто не знал и он был неавторитетен даже для циркового вахтера.

Он посадил Таню рядом с прожектором и убежал. В антракте он подошел к Тане переодетый— на нем были грязно-бурый пиджак и мятые брюки.

— А что вы будете делать? — спросила Таня.

— Сейчас увидите, — ответил Юра и сел на приставной стул.

Началось второе отделение.

Прошло несколько номеров, и на манеж вышел Карандаш. Когда он предложил желающим из публики прокатиться на дикой лошади, Юра встал и пошел по проходу вниз.

— Я хочу прокатиться! — закричал он.

Ему прицепили лонжу, и он стал безуспешно пытаться оседлать строптивую лошадь. Публика хохотала, и Тане тоже было очень весело. После каждой попытки «неудачливого зрителя» инспектор манежа останавливал лошадь, чтобы она не врезалась в лонжу, тянувшуюся за перелетевшим через барьер Юрой. Но что-то вдруг произошло или инспектор загляделся, но только лошадь на всем скаку ударила по натянутой лонже передними ногами. Потеряв равновесие, Юра упал лошади под ноги. Запутавшись в лонже, она стала биться. Вскочив со своего места, Таня увидела, как Карандаш бросился под лошадь и отстегнул лонжу. Юра лежал на манеже.

Таня побежала за кулисы, пыталась что-то выяснить, но ей лишь говорили: «Не мешай, девочка, не до тебя…» Она поплакала и пошла домой. Было обидно, что все получилось так по-дурацки. «Какой ни есть Лапоть, — думала Таня, — но если бы взяли Лаптя, он никогда бы не ударил Юру…»

Юра тем временем лежал в приёмном покое.

— Кто же вас так? — спрашивал врач.

— Лошадь, — отвечал Юра.

— Так купите ей килограмм сахару, когда выйдете: ударь она вас чуть повыше — и мы бы с вами не беседовали, — мрачно заключил врач.

На следующий день Таня позвонила по телефону, который ей оставил Юра. Подошла Юрина мама Лидия Ивановна и, выяснив, кто говорит, сказала, что Юра у «Склифосовского», и просил передать Тане, если она будет звонить, что очень хотел бы её видеть.

И Таня пошла в тот день в больницу. Она стала ходить в больницу все чаще и чаще, и в Юриной палате, как только появлялась девушка в белой шапочке, больные уже говорили:

— Смотри-ка, Юра, опять твой профессор пришёл.

На Новый год Таня принесла в больницу пакет с печеньем. Она сама сделала это печенье, а из остатка теста испекла здоровую булку. Когда Юра съел всё печенье и увидел булку, он сказал своему соседу:

— Смотри-ка, моя-то мне булку на дно положила.

Ему почему-то было очень приятно, что на дне пакета оказалась булка. В марте Юра выписался. Надо было ехать на гастроли в Баку, чтобы опять играть роль «неудачливого зрителя». Накануне отъезда он увиделся с Таней и сказал:

— Ты будешь сдавать сессию, а я уеду на три месяца. Если за это время ничего не изменится, приеду и поженимся.

Но не успел Юра появиться в Бакинском цирке, как ему закричали:

— Никулин, получи телеграмму!

Надо сказать, что в цирке любую телеграмму распечатывают.

И если в ней сообщается что-то трагическое, то её дают артисту только после представления. В дирекции женщина протянула Юре телеграмму и посмотрела на него со скрытым недоверием:

— Вот, пожалуйста…

Юра развернул телеграмму и прочитал: «Сдала дендрологию отлично Таня».

Юра возвратился в Москву. И вскоре на работе у Таниной мамы, Марии Петровны, раздался телефонный звонок.

— Ма, ты знаешь, откуда я говорю?

— Из ЗАГСа, — спокойно ответила Мария Петровна.

— А откуда ты знаешь? — разочарованно спросила Таня.

— Да так уж, знаю.

Вечером Юра пришел делать официальное предложение. Разговор проходил за чашкой чая в одном из арбатских переулков. Как тут выяснилось, прежде чем делать предложение, Юра советовался… с контролёром станции метро «Кропоткинская». Проводив Таню, он возвращался домой.

Было поздно, и на контроле стоял лишь один пожилой мужчина, с которым Юра встречался так часто, что стал здороваться.

— Ну что, жениться мне или нет? — спросил Юра без предисловий.

— Если любишь — женись, — ответил контролёр и надорвал билет.

Прошло двадцать лет. Сейчас Никулины вместе гримируются в гардеробной № 10 перед очередным спектаклем. Они часто вспоминают клоунаду «Маленький Пьер», где Таня, Юра и Михаил Шуйдин впервые работали вместе.

Юрий Никулин стал популярным артистом цирка и кино. За ним бегают дети и повторяют: «А нам всё равно».

Лаптя вернули в Тимирязевскую академию, и вскоре у него родился сын — такой же растянутый дирижабль.

Нет только того контролёра в метро. На его месте стоит автомат. Он мигает огоньками, сухо щелкает, и с ним нельзя посоветоваться.

Л. КАРАХАН,

студент факультета

журналистики МГУ

ЗЕЛЁНЫЙ ПОРТФЕЛЬ

И вновь я села за ответы на ваши письма. Не на все. конечно, а только на те, которые меня интересуют. Вы догадываетесь, что наш журнал получает тысячи писем. В большинстве своем это серьёзные письма, на которые отвечают серьёзные сотрудники редакции. Но часто приходят письма, которые просто невозможно читать без смеха… Тогда их передают мне, Галке Галкиной…

Нина Б-на г. Архангельск.

Уважаемая товарищ Галкина! На школьном балу мы решили выбрать «королеву красоты». Только решили выбирать ее не по внешним признакам, а совсем по другим. На наш взгляд, «королевой красоты» достойны стать только те, кто отлично учится, выполняет поручения, имеет отличные показатели в сборе металлолома и т. д. По этому вопросу у нас возник спор.

Помогите его разрешить.

ОТВЕТ:

Уважаемый товарищ Б-на! В своем споре вы на правильном пути. Только ту, которую вы выберете, не стоит называть «королевой красоты». Назовите её, например, «королевой отличной учёбы». Или «королевой поручений». Можно назвать «королевой металлолома» и т. д.

Людмила В-ва, г. Казань.

Уважаемая Галка Галкина!

1973 год для меня будет знаменательным. Я решила в этом году выйти замуж за парня, с которым училась в школе. Но люди говорят о неустойчивости браков между одноклассниками. Что по этому поводу думает наука?

ОТВЕТ:

Уважаемая Людмила В-ва!

Ты всё перепутала. Не рекомендуются браки между теми, кто ходит в один детский сад. А одноклассники — пожалуйста!

Юра С-к, г. Севастополь.

Галкина!

Мой брат переписывается с любимой девушкой. Я тоже в неё влюбился и то же хочу с ней переписываться… Кстати, как в этом случае пишется «тоже»? Вместе или отдельно?

ОТВЕТ:

Чего ж тут думать? Вместе любите, вместе и пишите.

Лена П-н а, г. Ворошиловград.

Миленькая Галочка!

Недавно я научилась плакать настоящими слезами по заказу. Как ты считаешь, примут меня в этом году в театральный?

ОТВЕТ:

Миленькая Леночка!

Если приемной комиссии удастся заставить тебя заплакать настоящими слезами, не расстраи- вайся: есть много интересных институтов, кроме театрального.

Николай С-н, г. Смоленск.

Дорогая Галя!

Я написал много древнерусских стихов, песен, былин. По-моему, получается неплохо. Но меня никто не печатает и не знает. Что мне делать?

ОТВЕТ:

Слушай, Коля, может, ты и есть неизвестный автор «Слова о полку Игореве». А тебя-то все ищут!..

Олег Г-ов, г. Харьков.

Галочка! В новом году я кончаю школу и мне придется выбирать профессию. Какую мне профессию выбрать, если мне не нравится никакая? Говорят, надо заниматься тем, что любишь, а я люблю только колбасу. Что ж, мне теперь в пищевой идти?..

ОТВЕТ:

Не обязательно. Если ты любишь докторскую колбасу, то можешь поступать и в медицинский.

Б. БРИКЕР, А. ВИШНЕВСКИЙ

ДЕЛО ПРИНЦИПА

Авторы — студенты Черновицкого университета. Им по 18 лет.

Рисунок О. КОКИНА.

В кабинет директора входит молодой человек:

— Простите, вам ются экономисты?

— Ваша фамилия? — спросил директор.

— Иванов.

— Иванов?!

— Да.

— Извините, не можем вас принять.

— Почему? — с недоумением спрашивает молодой человек.

— Дело в том, что моя фамилия тоже Иванов.

— Ну и что?

— Как что! Пойдут разговоры… Семейственность мне припишут. Неужели вы не понимаете? Тут дело принципа.

— Но мы с вами не родственники!

— Этого никому не докажешь.

— Почему же не докажешь?.. У меня документы. Вот смотрите… Я из Тамбова. Мой отец Павел Иванович Иванов…

— Павлуша! Брат! — вскакивает вдруг директор. — Вот он где — в Тамбове! Почему не пишет, шельмец? Молодой человек несколько теряется.

— Я ничего не понимаю…

— Племяш! Дорогой! Поцелуй своего двоюродного дядю!

Родственники целуются. Директор утирает непрошеную слезу.

— А как насчет оформления? — робко спрашивает молодой человек.

— О чем разговор! Что я, родному племяннику не помогу?!

— Но ведь семейственность…

— Вздор! Кто узнает?.. А может, ты мой однофамилец!.. Ты лучше скажи, как там мамка поживает, Машунька наша?

— Мама ничего, здорова… Только её не Маша зовут.

— То есть как не Маша?

— Она Татьяна Николаевна Иванова.

— Таня, значит. Не Маша…—

Директор одергивает на себе костюм. — Простите, молодой человек, произошла ошибка… Мы с вами просто однофамильцы.

— Так я могу идти в отдел кадров?

— Нет, — говорит директор, — однофамильца я принять на работу не могу… Разговоры пойдут. Неужели вы не понимаете?..

г. Черновцы.

ЛЕВ КОРСУНСКИЙ

МИНИАТЮРЫ

НЕВЕСТА

— Ты для меня выпрыгнешь с пятого этажа? — спросила меня невеста.

— Выпрыгну. Пошел и выпрыгнул.

— А коня на скаку остановишь?

Поехал в деревню и остановил.

— А хулиганов в милицию доставишь?

Разыскал нескольких хулиганов. Доставил.

— Ну, теперь выйдешь за меня замуж? — спросил я.

— Нет, — вздохнула невеста, — больно уж ты услужливый. За Горохова выйду. Я для него с десятого этажа прыгала.

РАЗГОВОР

— Я хочу с вами в эту экспедицию поехать, — сказал мне приятель. — Погонори обо мне.

Я поговорил. А его все равно приняли.

НЕ ХУЖЕ, ЧЕМ У ДРУГИХ

— У Крыловых есть финский гарнитур, — завистливо сказала мне жена.

Я достал нам гарнитур.

— У Крыловых есть цветной телевизор.

Я купил нам телевизор.

— Крылова стала вдовой.

Я умер.

ЕЩЁ ОДНА НЕВЕСТА

— Больно уж ты низенький, — сказала мне невеста. Я стал изо всех сил расти. Рос, рос, рос рос… А она пришла и сказала, что выходит замуж за другого…

Кому я теперь такой дылда нужен?

ДРУЗЬЯ

— Дай трешку взаймы, — попросил Глебов Огурцова.

«Скольких друзей я так потерял, — загрустил Огурцов. — Он мне её не отдаст и перестанет со мной здороваться».

— Не дам, — решительно сказал Огурцов.

«Все равно бы он мне не поверил, если бы я сказал ему правду — что у меия нет трёшки», — невесело подумал Огурцов.

Больше они не здоровались.

ТАТЬЯНА ЕФРЕМОВА

НА КОСОЙ ЛИНЕЙКЕ

Материал подготовила редактор отдела писем Дома детской книги

Рисунки Е. МУХАНОВОЙ.

(Из ребячьих писем в Дом детской книги)

«По сочинению я получила три, мне учитель сказал, что я не умею выражать мысли книг».

«Вы просили отзыв о книге, я вам его отзываю».

«Моя любимая профессия — стать капитаном или лётчиком».

«Некоторые сценки из рассказов мы готовим, красивые слова учим наизусть, другие будем пересказывать».

«Дорогая редакция, у меня есть к вам непереутомительная просьба».

«Прошу вас, перепишите меня с девочкой».

«Их повести и сейчас не сходят с рук читателей».

«Если у вас есть писатель этой книжки, то пришлите мне его».

«На этом я буду оканчивать письмо. Извините за нехорошее содержание».

«Простите за мой почерк и грамотность».

«Мне всего лет 10–11».

«Я эту книгу читала захватывающе».

«Из книги «Рыбьи дорожки» я узнал очень много рыбьих хитростей, которые буду применять летом в каникулы».

«Я бы сказала, что он неунывающий, любознательный образ».

«Иг этой книги я узнал столько слов и разных глаголов, что даже в голове не умещается».

«Ваша уважаемая покупательница Манана Шенгелия».

«Ваш будущий знакомый Володя Семенов».

«Он шел, боря жажду и зверей, и он дошел».

«Моему старшему коту шесть лет. Он понимает, что я ему говорю, и старается сам объяснить что-нибудь мне».

«Эта книга находится в среднем возрасте, а я ещё в младшем».

«Он шел, боря жажду и зверей, и он дошел».

«Я написала все, что было у меня на душе, а на душе 25 человек нашей группы».

«С приветом к вам Карпов Виктор, мечтатель стать артистом».

«Вы спрашиваете, как живет мой ёж. Он живёт плохо, он умер».

ЮРИЙ ЦИШЕВСКИЙ

КАМЕНЬ БУДОРАЖИТ ВООБРАЖЕНИЕ

По одному из старинных переулков Москвы шёл молодой человек. Одной рукой он прижимал к себе маленького сынишку, а другой еле улержквал здоровенный гранитный камень. Поиски обломков гранита, вывороченных бульдозером из фундамента какого-нибудь обветшалого особняка, обреченного на снос, — далеко не праздное занятие Анатолия Чернова, выпускника скульптурного факультета Суриковского института. Они нужны ему как материал для будущих работ.

С юношеских лет Анатолий мечтал овладеть искусством ваятеля. ещё задолго до поступления в институт, работая на заводе «Криворожсталь», он все свободное время отдавал созданию скульптурной композиции фонтана в заводском парке. А став студентом, решил овладеть мастерством чеканки по металлу.

Чтобы научиться этому сложному искусству у настоящих мастеров, он ездил в Грузию и Армению (две его работы, выполненные в чеканке, были напечатаны в № 11 нашего журнала за прошлый год).

Сокурсники Анатолия всегда поражались его трудолюбию. Рассказывают, что он редко расставался с молотком и до поздней ночи беспрерывно стучал по металлу или камню, уединившись где-нибудь в укромном месте. Чтобы никому не мешать, молодой скульптор уходил в лес и там наедине с природой создавал свои произведения.

Все свои работы, представленные «На стендах «Юности», Чернов создал, ещё будучи студентом.

В отдельных произведениях мы распознаем попытку воздать должное бессмертному творению Тутмоса — портрету прекраснейшей Нефертити; в скульптурных портретах, в их внешней трактовке узнаются приемы мастеров античного мира. Но мне кажется, что греха в этом нет, каждый начинающий скульптор, перед тем как зыйти на самостоятельную дорогу, осваивает наследие прошлого.

Среди других композиций отметим скульптурную группу «Прощание». Две фигуры, мужская и женская, высеченные из белого мрамора, постазлены на фоне черного обугленного дерева. Эта группа — напоминание о суровых днях минувшей войны.

Талантливо выполнен и портрет Н. К. Крупской.

Он сделан в гипсе и предназначен для последующей отливки в бронзе.

Записи в кшнге отзывов посетителей выставки свидетельствуют о том, что талант молодого скульптора волнует зрителя.

А. ЧЕРНОВ. Вечность (гранит).

На обсуждение работ Чернова собрались его друзья, скульпторы старшего и младшего поколений.

Некоторые выступавшие пожурили молодого коллегу за то, что наряду с отличными вещами из-под его резца иногда выходят легковесные работы, в которых отсутствует глубокое образное решение, указывали, что автор подчас сбивается на проторенные пути.

Мне кажется, что выстазка и её обсуждение принесли пользу Анатолию Чернову. Студенческие годы у него позади, а впереди—большая творческая жизнь.

Сегодня его мечты ещё скрыты в глыбах серого камня, сваленного в небольшом подвале со сводчатым потолком в тихом арбатском переулке, где помещается мастерская скульптора.

Пожелаем же нашему дебютанту дерзать, овладевать сокровенными тайнами гранита и мрамора.

Примечания

1

Крупный шрифт — это не ошибка наборщика. Так надо, Зачем? Пока секрет…

2

«Ого! — скажет, возможно, читатель. — Не рано ли иметь уже такой опыт?» Подождите, не удивляйтесь. Довольно скоро все прояснится.

3

Недоумеваете, читатель?.. Она что же, действительно не совсем твёрдо помнит, как его зовут?.. Сережа? Толя? Витя?

4

Какое может быть распределение?! Он ведь работает уже!.. И здесь тоже не удивляйтесь. Теперь уже совсем скоро все встанет на свои места…

5

«Так ей же девятнадцать!» снова удивится читатель. Терпение, терпение…

6

Громко сказано? Но тут уж ничего не поделаешь — приводим точно, как получилось на магнитофонной пленке.

Content

ЮНОСТЬ
1(212) ЯНВАРЬ 1973

ВАЛЕРИЙ ГУРИНОВИЧ

ВИКТОР КОРКИЯ

СЭМ СИМКИН

ВАСИЛИЙ РЫКОВ

ВЛАДИМИР ЕВПАТОВ

ЕВГЕНИЙ БОРИСОВ ЧУДАЧКА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

ГУЛРУХСОР САФИЕВА

ДАМИНОВ

ЮРИЙ ГЕЙКО НА КОЛОДЦЕ

ВЯЧЕСЛАВ ШЕРЕШЕВ СТАРЫЙ БАГЛЕЙ

ЕЛЕНА ТИХМЕНЕВА

ИГОРЬ КУВШИНОВ ДВЕ НОВЕЛЛЫ ПРО ДЕТЕЙ

МАКС ДАХИЕ

РИНА САНИНА

ВЛАДИМИР КОЧЕТОВ

СЕРГЕЙ ЛУЦКИЙ ЯСНАЯ ЖИЗНЬ

ВЛ. ВОРОНОВ ТАЛАНТУ НУЖНО СОЧУВСТВИЕ…

ЛЕВ КАССИЛЬ: «ВЕРЮ В СИЛУ КНИГИ»

В. КУТЕЙЩИКОВА ТРАГЕДИЯ ВОСЕМНАДЦАТИЛЕТНИХ

А. ТУРКОВ ЖИЗНЬ БЕЗ ЗАКАТА

МТВАРИСА КЕРЕСЕЛИДЗЕ

ГЕННАДИЙ ЛЫСЕНКО

ЭДУАРД ПУЗЫРЕВ

НИКОЛАЙ САВОСТИН

НИКОЛАЙ ДМИТРИЕВ

НИНА ИВАНОВА ЖИВАЯ ВОДА

АЛЕКСЕЙ ФРОЛОВ МОСТ БУДЕТ

Алла БОССАРТ, Николай БУЛГАКОВ Я+Я=СЕМЬЯ НАШИ ДИАЛОГИ

ЛАРИСА СИДОРЕНКО ИНЖЕНЕРНАЯ ПСИХОЛОГИЯ: ЧТО ЭТО ТАКОЕ?

ПИСЬМО ЯНВАРЯ Хочу стать артисткой!

Дилором КАМБАРОВА: «А хотела стать востоковедом…»

Е. РУБИН История со счастливым концом

Юрий ЛЕМЕШЕВ Славик такой застенчивый…

Александр РОШАЛЬ Путь Карпова

Л. КАРАХАН Всё началось с лошади

ЗЕЛЁНЫЙ ПОРТФЕЛЬ

Б. БРИКЕР, А. ВИШНЕВСКИЙ ДЕЛО ПРИНЦИПА

ЛЕВ КОРСУНСКИЙ МИНИАТЮРЫ

ТАТЬЯНА ЕФРЕМОВА НА КОСОЙ ЛИНЕЙКЕ

ЮРИЙ ЦИШЕВСКИЙ КАМЕНЬ БУДОРАЖИТ ВООБРАЖЕНИЕ

Примечания