Дмитрий Савочкин

Марк Шейдер

Все имена, названия и исторические факты, приведенные в тексте, являются выдуманными и не имеют ничего общего с реальностью. Выдуманное государство «Украина» было помещено на польско-русскую границу не в качестве намека, а просто потому, что автору это географическое положение показалось подходящим. Автор хотел бы обратить внимание на то, что, несмотря на некоторые (могущие показаться явными) параллели в описании, именах и названиях выдуманных людей и мест с реальными, все они являются абсолютным и безусловным вымыслом. Всякое сходство между ними и действительно существующими людьми и населенными пунктами случайно и непреднамеренно.

Кроме того, я чувствую, что за последнее десятилетие существенно изменился баланс между вымыслом и реальностью. Их роли все больше и больше меняются местами. Мы живем в мире, который управляется самыми разными вымыслами… По сути, мы живем внутри огромного романа. Писателю сегодня все меньше и меньше нужно сочинять вымысел для своей книги, он присутствует там изначально.

Задача писателя – сочинить реальность.

Джеймс Грэхем Баллард.

Из предисловия к роману «Катастрофа».

1995 год

1

Когда на тебя обрушивается двадцать тонн породы, и еще восемьдесят тысяч тонн грунта нависают над тобой, твои ноги раздавлены всмятку, правая рука обездвижена, вокруг тебя абсолютная темнота, потому что коногонка у тебя на каске разбита, и коротящие обрывки нити накала ее лампочки угрожают зажечь метан, запах которого настойчиво пробивается сквозь скудные остатки кислорода, – ты поневоле вспоминаешь выпивку.

Сначала, конечно, вспоминаешь водку.

Водка – всему голова.

Водка – начало и конец.

Потому что ее много и она везде. Ты вспоминаешь «Столичную», потом «Старого друга», потом пресловутый «Карат», ну а потом уже – «Гетьмана». «Мягкова» тоже вспоминаешь, но не так. И не так вспоминаешь «Артемиду». «Олимп» – тоже ничего, но это все – когда денег достаточно. А вообще, можно и просто «Старорусскую» или «Экстру» – это вообще ядерная штука. Фокус в том, что дорогую водку ты все равно покупать не станешь, а средняя практически всегда – подделка. Поэтому ты покупаешь дешевую, ту же «Старорусскую» или «Экстру», приготовленную из нефтяного спирта и простой воды из-под крана.

Или еще проще – можно пить спирт.

Я облизываю пересохшие губы и наблюдаю, как маленькие сполохи двух коротящих проводочков время от времени освещают пространство передо мной. Лампочка разбилась, но батарея еще цела. Тока совсем чуть-чуть, иначе вспышки были бы такими яркими, что ослепляли. Но и этого будет достаточно.

Ноздри забивает запах метана, он поднимается вверх по носоглотке, проходит в дыхательное горло, затем – в легкие, трахею, откуда через бронхи растекается по всему организму. Ну, кроме, может быть, ног, потому что их я совсем не чувствую – должно быть, с ними что-то не так.

Я осторожно шевелю левой рукой, она нехотя слушается. Мне нужно чуть-чуть выкрутить разбитую лампочку, чтоб проводки перестало коротить, и метан не загорелся. Само по себе горение метана мне сейчас не навредит – разве что небольшой ожог: ведь здесь слишком мало кислорода, чтобы пожар продолжался долго или превратился в БОЛЬШОЙ ВЗРЫВ. Но в том-то и дело, что здесь слишком мало кислорода. Если метан загорится, его совсем не останется. Так что лампочку надо чуть-чуть выкрутить. Совсем чуть-чуть…

Я осторожно поднимаю руку, ватную, не слушающуюся, больную руку, поднимаю ее к каске, протискивая сквозь узкую щель, словно специально оставленную в завале пещерными троллями. Осторожно начинаю выкручивать лампочку. Один поворот, два… этого достаточно. Я вздыхаю с облегчением. Теперь я получил передышку. Может быть даже, теперь я умру не от удушья, а от потери крови. Я ведь все еще не знаю, что с моими ногами, не знаю, насколько они целы, совсем не знаю, и не существует способа это узнать.

Спустя мгновение я стою на поверхности, ровно тремястами метрами выше: метр за метром, уголь, гранит, базальт, песок, опять базальт – и огромный дымящийся террикон. Триста метров – в одно мгновение. Триста метров – это ерунда, если двигаться прямо по прямой, прямо вперед, где-нибудь на поверхности, где-нибудь, может быть, на стадионе, может быть, просто в поле. Триста метров – это сущая ерунда, если мерить их ПО поверхности, но это ужасно много, если мерить их ДО поверхности.

Одно мгновение – и я стою наверху, холодный ветер шевелит волосы у меня на голове, и ступни моих ног начинают нагреваться сквозь толстую подошву зимних ботинок, потому что террикон чертовски горячий, даже в такую погоду. Я все еще не знаю, что там с моими ногами, я погребен под толщей завала, но все-таки дышать свежим морозным воздухом – это круто.

Я прохаживаюсь по террикону, потому что стоять на одном месте становится больно.

Когда-нибудь все это станет историей. Все – и шахта, и завал, и я сам, придавленный, полураспятый в забое за все свои грехи, у которого заканчивается кислород.

Террикон станет историей.

А вот водка – нет.

«Странно, – думаю я, – как что-то остается в истории, а что-то нет». Через сто – двести лет какой-нибудь заученный студент второго курса горной академии будет писать курсовую работу «Быт и образ жизни шахтеров Западного Донбасса на рубеже двадцатого и двадцать первого веков». И он напишет про террикон, но не напишет про водку. Он напишет про то, сколько угля один шахтер замолачивал в год, но не напишет, сколько спирта он выпивал за то же время. Черт, он в подробностях опишет, как шахтеры одевались в забой, из чего было сделано их нательное белье, напишет даже, какого цвета у них были трусы, но ему никогда не придет в голову написать, как можно получить чистый спирт из тройного одеколона.

Для этого надо взять стальной лом, обыкновенный стальной лом, и положить его в морозилку. Когда он совсем замерзнет, его нужно достать и опустить одним концом в кружку. Затем – взять флакон тройного одеколона и медленно тоненькой струечкой пустить его по лому.

Знаете, как все эти сраные бармены готовят свои коктейли? Только они льют напитки по лезвию ножа, а мы всегда пользовались ломом. Эфирные масла и ароматические вещества, вызывающие рвотный рефлекс, когда пьешь просто одеколон, имеют очень высокую температуру замерзания, а спирт, наоборот, низкую. Ты слил весь одеколон, затем берешь вторую кружку, разворачиваешь лом другой стороной и повторяешь процесс. Все, кроме спирта, застывает на поверхности. Повторив слив пять раз, ты получаешь практически чистый спирт.

Спирт можно получить из чего угодно: из одеколона, из духов, из аэрозоля, из освежителя воздуха. Спирт можно получить даже из гуталина: для этого достаточно намазать гуталином хлеб и поставить в теплое место. Ты просто срезаешь со свежей буханки верхнюю корочку, затем мажешь ее толстым слоем гуталина и ставишь к батарее на несколько часов. Спирт потихоньку вытапливается и пропитывает хлеб. Потом ты просто срезаешь верхний слой, все еще намазанный шлаком и маслами, и ешь пропитанный спиртом хлеб.

Никто не напишет об этом в книгах.

Никто не защитит про это диссертацию.

Никогда.

Никто и никогда не напишет про нацвай.

Внезапно, прогуливаясь по террикону, наблюдая за тем, как рабочие лениво машут какими-то бесполезными инструментами, как инженеры вяло пытаются просчитать, как следует рыть, слушая, как кто-то уже вызывает меня по телефону, чтобы спросить, сколько денег мне понадобится, чтобы в шахте не осталось живых, я понимаю, что все это: и шахта, и завал, и развитие угольной промышленности – на самом деле не имеет никакого отношения к порошку. Ни к зеленому, ни к желтому.

Да, это факт, мы все сидели на нацвае, но, черт возьми, мы все по утром чистим зубы, и это не значит, что если в шахте произошел обвал, или взрыв метана, или самовозгорание террикона, то в этом виновата зубная паста. Она не виновата. И порошок тут ни при чем.

И когда я возьму трубку, я просто представлюсь и спрошу, кто это, а потом скажу: «Я думаю, как обычно».

И этого будет достаточно.

Но в этот раз я на самом деле не думаю, как обычно.

На самом деле я отлично знаю, что сейчас все совсем по-другому.

Сейчас там, внизу, раздавленный и полураспятый за свои грехи, лежит не какой-то безымянный шахтер, имени которого я никогда не узнаю, – сейчас там лежу я, не чувствуя ног, правая рука обездвижена, и кислорода осталось совсем чуть-чуть. И метан потихоньку душит меня.

Я открываю глаза, но темень вокруг стоит абсолютная, потому что единственным источником света были вспышки от замыкания обрывков нити накала, а сейчас я выкрутил лампочку и не осталось даже их. Я закрываю глаза.

Я не знаю, напишет ли когда-нибудь кто-нибудь про нацвай.

Черт возьми, я не знаю, может быть, средневековые скандинавские рыбаки или древнегреческие лесорубы тоже сидели на чем-то подобном. И никто уже не узнает.

Я не знаю, напишет ли когда-нибудь кто-нибудь про нацвай, и сейчас это уже не имеет значения.

Потому что теперь все будет по-другому.

Я открываю глаза.

2

Я растираю нацвай языком по зубам и чувствую, как рот постепенно заполняется слюной. Жгучий вкус заставляет лицевые мышцы сокращаться против моей воли, лицо кривится, но это не значит, что мне плохо. Я чувствую, как горькая, пропитанная нацваем слюна потихоньку стекает вниз, под язык, и горло начинает неметь. Сейчас главное – не сглотнуть. Перед приемом нацвая надо как следует напиться, чтобы потом долго не хотелось проглотить слюну. Нацваю не нравится в желудке, он будет рваться оттуда наружу.

– Ну что, – спрашивает меня Кролик, – порядок?

– Вроде бы да, – отвечаю я и продолжаю раздеваться, – порядок, Колян.

Коляна прозвали Кроликом за то, что у него выдаются два передних зуба. Он никогда не обижался, но все в глаза все равно называют его по имени. Мне всегда было интересно, как он растирает по ним нацвай, по этим двум торчащим кроличьим зубам.

В принципе, нацвай можно класть под язык или просто жевать. Правда, для этого берут не порошок, а маленькие катыши, похожие на козье дерьмо. По большому счету, нацвай недалек от него, я имею в виду, от козьего дерьма. Наверняка вам известно, что в нацвай кладут гашеную известь, жженую дубовую кору, масло и жевательный табак. Это известно наверняка, хотя и это многие считают ерундой. Говорят еще, что в его состав входит какое-то растение «нас». Я никогда не слышал о таком растении, пока не начал принимать нацвай, и многие не верят в то, что оно вообще существует.

Здесь все считают, что название «нацвай» происходит от немецкого перевода слова «два», потому что одна доза нацвая рассчитана на двоих – «на цвай». Но чурки говорят, что правильно произносить «насвай» или даже «насыбай» и что это название – от растения «нас».

Не знаю, не знаю, мне гораздо больше верится в то, что в нацвай добавляют куриное дерьмо. Неизвестно, правда, зачем – вряд ли оно содержит что-то тонизирующее, да и для вкуса не особенно-то, но ведь от чурок всего можно ожидать.

Да, я почти уверен, что они добавляют туда куриное дерьмо.

Я снимаю вещи и аккуратно укладываю их в контейнер, висящий на длинной стальной трубе. Рядом с ним висит еще несколько десятков таких же контейнеров, и в них – вещи остальных членов бригады. Иногда мне кажется, что эти контейнеры – что-то вроде нас самих. Длинный ряд одинаковых ящичков, набитых всяким хламом, вывешенных в ряд на монотонной стальной трубе. Никто не заметил бы разницы, если бы во время смены мы сами были вывешены здесь, а контейнеры пошли вместо нас в забой.

ЗАБОЙ!

Молчать!

Не произносить всуе!

Я заканчиваю складывать вещи и начинаю одеваться. Два раза в день одна и та же процедура – сначала ты снимаешь одно и надеваешь другое, потом наоборот. Я натягиваю на себя уже порядком перепачканные подштанники и водолазку – нательное белье. В общем-то, конечно, они должны быть белыми, но после первого же спуска на них появляются серые сюрреалистические разводы, знаете, как на всех этих сраных модерновых картинах.

Затем я надеваю робу и сапоги. Эта последовательность отточена до автоматизма. Я мог бы, не просыпаясь, с утра встать, умыться, одеться, позавтракать, приехать на шахту и переодеться. Собственно, мне и сейчас необязательно просыпаться. По большому счету, я мог бы не просыпаться все время до тех пор, пока не выйду из бани после смены. Я мог бы делать все это в состоянии глубокого сна.

Да, так все и было бы – я бы вообще не просыпался.

Если бы не нацвай.

В плечо меня толкает совсем молодой паренек, кажется, его зовут Саня. Здесь всех, кто не Рома или не Игорь, зовут Санями. Даже если их зовут совсем не так: пока ты не выучишь его настоящее имя, он будет для тебя Саней.

– Чего тебе? – спрашиваю я.

– У тебя есть? – спрашивает он, имея в виду нацвай. Вот, может быть, поэтому все и думают, что «на цвай» – это на двоих: постоянно кто-то приходит без дозы, и кто-то другой с ним делится. Я долго не мог понять поначалу, откуда он вообще здесь берется, – мне казалось, что нацвай только и делают, что передают друг другу – те, у кого сегодня он есть, тем, у кого сегодня его нет. Мне было интересно – что произойдет, когда он СОВСЕМ закончится. У всех. И на вопрос «У тебя есть?» все будут только разводить руками.

Но он не заканчивается.

– Нет, – говорю я, – я сам брал у Кролика.

– А-а-а, – разочарованно тянет он, – понятно.

Сейчас он, наверное, будет приставать еще к кому-нибудь, пока не найдет себе дозу. Без дозы он вряд ли полезет в забой… забой…

Да.

Это слово.

С ним все в порядке.

Нацвай начинает приходить, я чувствую, как он растекается по всему телу, какое-то странное тепло начинает согревать кончики пальцев на руках и ногах, уши, нос и член – все выступающие части тела. Еще я чувствую, что все вокруг неожиданно становится каким-то веселым, появляются новые краски, даже там, где все было черно-белым. Всякие мелочи становятся вдруг удивительно смешными, но я не смеюсь, потому что я хорошо знаю эти приколы, у меня уже достаточный опыт приема нацвая, я не первый день его принимаю, я не смеюсь, совсем, ведь ничего смешного вокруг нет, просто решительно ничего смешного, поэтому смеяться не надо, я хорошо знаю… эти… вот…

Щас…

Несколько секунд мысли пролетают с удивительной скоростью, и все постепенно возвращается на свои места. Но не совсем. Мир вокруг слегка изменился, но главное, что произошло, – я могу спокойно произнести слово «забой».

Вот, слышите: «ЗА-БОЙ».

И все в порядке.

Дело было не в первом воспоминании, хотя, конечно, оно было таким, каким и должно быть первое воспоминание о забое. Ничего ясного, только смутное ощущение ада. Знаете, каким его в детстве изображает в своих шепелявых рассказах выживающая из ума бабка. Ничего конкретного, ни одного четкого образа, все размыто – только грохот, духота и темень, нет – чернота. И какой-то древний ужас.

Он выполз из меня.

Из самых глубин.

Он выполз откуда-то, наверное, из подсознания, или даже из коллективного подсознания, или еще там откуда-то, и остался со мной. Я не мог думать о забое, я не мог говорить о нем, я не мог даже произносить само это слово. Каждый раз, когда я спускался в забой, я умирал.

И снова рождался только тогда, когда клеть выезжала на поверхность.

И меня не существовало между этими двумя моментами, меня не было нигде, не iснувало зовсiм.

Я не знал, что мне делать.

Сначала я старался просто привыкнуть к этому, я думал, что все ведь вокруг как-то работают по десять, двадцать лет, я думал, что, в конце концов, втянусь. Но я не втягивался.

После забоя ты куришь несколько сигарет – я выкуривал почти полпачки.

Ты куришь по три-четыре, просто чтобы прокашляться от пыли. Для шахтера антракоз – это даже не диагноз, это уже как врожденное уродство.

Конечно, всем выдаются лепестки, в смысле респираторы. Только лепесток засоряется минут за сорок, а в забое ты торчишь шесть часов. Ни больше ни меньше. Говорят, когда-то кто-то пытался бороться за то, чтобы на смену выдавалось несколько лепестков, да только вряд ли у него что-нибудь получилось. Это глупая мысль – бороться за какие-то лепестки. Как будто больше не за что! Все борются за повышение зарплаты или за то, чтоб перебоев с водкой не было. Так что лепесток выдается один, и за сорок минут – самое большее – он засоряется, а дальше ты снимаешь его и всю оставшуюся смену дышишь так.

Антракоз – это профессиональное заболевание шахтеров. Как-то раз я открыл учебник для медсестер и прочитал про него. Антракоз, вместе с силикозом и сидерозом, входит в группу пневмокониозов, возникающих при длительном вдыхании пыли и характеризующихся разрастанием в дыхательных путях соединительной ткани.

И для всех нас он настолько неизбежен, что никто даже не задумывается об этом. Как будто больше не о чем думать.

И после смены ты выкуриваешь несколько сигарет, просто чтобы прокашляться, отхаркать пыль и немного отсрочить свой приговор.

А я выкуривал полпачки, потому что хотел забыться.

И на следующий день я все равно не мог подняться с постели, не мог заставить себя подняться, потому что не мог перенести мысль о том, что мне снова надо будет спускаться в забой. Я даже слова этого не мог произнести, я не мог слышать его звучания.

ЗА-БОЙ…

Я пил.

Я пил и водку, и спирт, и самогон, и бормотуху, и тормозную жидкость, и все остальное, что пьют наши ребята. Я пил больше всех. И это все равно не помогало.

Я начал покуривать. В смысле, покуривать драп, вы понимаете, о чем я говорю. Так у нас называют сушеные, измельченные листья конопли, их еще зовут анашой, дурью, частенько – травой. Но чаще всего – драпом. Иногда тебя не могут понять, когда ты говоришь о драпе, – люди могут подумать, что ты имеешь в виду другой драп – ткань, шерсть с кашемиром, восемьдесят к двадцати или как-нибудь так. Вообще-то, тут не очень-то любят драп, он не прижился. Но если хочешь покурить – можно найти безо всяких проблем.

Я покупал драп у цыган или просто у молодых людей с бледными трясущимися руками и взглядами наемных убийц, их называли пушкарями. Так я познакомился с Волей.

Первый раз я купил у него косяк – маленькую сигаретку с драпом, их всегда называли косыми или косяками, не знаю даже почему. До сих пор не знаю. Воля – смуглый, похожий на цыгана, но он не был цыганом, Воля много раз говорил, что он мадьяр. Он смотрел на меня из-под своих тонких красивых бровей и жевал спичку. Спросил, что мне нужно, и я сказал, что «это». Мы всегда так называли драп.

«Это».

Воля улыбнулся от уха до уха и спросил, сколько «этого» мне нужно: чтоб под зайца или чтоб поплыть? Я не понял его, и тогда он просто запустил руку куда-то, то ли себе за пазуху, то ли за пазуху самого господа бога, и протянул мне косяк.

«Шесть гривень».

Три пачки сигарет.

Бутылка водки.

Двести пятьдесят грамм копченой ветчины.

Или один косяк.

Ровно столько он тут стоит.

Я накурился в тот вечер до состояния, которое у нас называют «дровами»: мои мутные зрачки, должно быть, совершенно не отражали света, и сам я не мог стоять без посторонней помощи, – а Воля спросил у меня, что меня гложет. И я ему рассказал. Ну, рассказал все это: и про забой, и про страх, и про водку, и драп – ну, про все.

– Это х*ня, – прокомментировал Воля.

Для меня это совсем не было х*ней, я так ему и сказал. А он ответил, что я не на том концентрируюсь. Он рассказал, что был такой психиатр – Кандинский, и он сошел с ума. Не тот Кандинский, который рисовал все эти сраные кубические картины, хотя вот этот-то точно был сумасшедшим. Другой. Этот парень открыл новую болезнь, ее потом назвали «синдром Кандинского». Что-то вроде шизофрении, психическая болезнь, мерзкая и неизлечимая. И еще Воля мне рассказал, что все симптомы Кандинский описывал, наблюдая их на себе. Он сам был болен этой болезнью.

– Вот это действительно дерьмо, – сказал Воля. – Вот это настоящее дерьмо, а то, о чем ты мне говоришь, – это х*ня.

Он обнимал меня одной рукой, в другой у него был то ли косяк, то ли бутылка, его глаза тоже не отражали света, и так мы сидели с ним, в полной темноте, и он ничем не мог мне помочь. Он мог продать мне драп. Он мог продать мне много драпа, и он мог сказать мне, что то, о чем я парюсь, – это х*ня. И он никак не мог мне помочь.

Кандинский, в конце концов, застрелился.

А я продолжал каждый день спускаться в забой, и каждый день я умирал. Меня не спасали сигареты. Меня не спасала ни водка, ни спирт, ни денатурат. Меня не спасал драп – все было бесполезно. Я бы попробовал даже колоться, если бы с детства не боялся иголок. Я умирал.

Закрываю глаза.

Открываю глаза.

А потом однажды я познакомился с Кроликом. Кролик похож на Рональдо, во всяком случае, такого, какой тот в рекламе кроссовок: невысокий короткостриженый смуглый добряк с выдающимися передними зубами. Говорили, что раньше Кролик работал актером, то есть это только так называется – «актером», на самом деле он снимался в порнухе. Я как-то спросил его: «Слушай, Колян, правда, что ты был актером?» А он посмотрел на меня и улыбнулся. Он был хорошим парнем, этот Кролик.

Он рассказал мне, что на самом деле сниматься в порнухе очень тяжело. Только кажется, что это классно, и ты можешь трахать кучу баб и еще получать за это деньги. Платят не так уж много. Но самое важное – в другом. Когда ты просто трахаешь женщину – ну, просто снял ее где-то на улице и в*бал, – то главное, что ты имеешь, – это не голая баба, и не твой х*, и не кончание. Да, он сказал, что все это не главное, только вместо «кончание» он сказал «детумесценция», но это одно и то же, он имел в виду оргазм. Так вот, как сказал Кролик, главное в сексе – это свобода, только никто этого не понимает, потому что она есть как бы сама по себе, независимо ни от чего. У тебя всегда есть свобода трахаться или не трахаться, у тебя есть свобода в*бать женщину в жопу, или дать ей в рот, или просто полежать рядом с ней и не делать ничего, если ты этого не хочешь. И всегда можешь бросить эту женщину, если она тебе не нравится, и пойти найти другую. Но ты не понимаешь, что свобода – самое главное, потому что ты никогда не терял ее. По крайней мере в сексе. А когда ты снимаешься в порнухе, то у тебя нет этой свободы: ты должен делать то, что тебе говорят, и иногда это бывает ужасно.

Когда ты е*шь уродливую черную бабу, уродливую, потому что это единственная негритянка, которую смогли найти: на Украине не так уж много негритянок, которые согласны сниматься в порнухе, – и от нее воняет каким-то солидолом, хотя вы все и моетесь перед началом съемки, причем в студии холодно, потому что студия – это просто снятая напрокат квартира на краю города, а на дворе февраль, и квартира не топится, режиссер же орет, что у тебя на лице должно быть больше страсти, но с тебя уже ручьем течет холодный пот, и ты понимаешь, что не кончишь в нее, никогда не кончишь, потому что ты уже кончал сегодня четыре раза и потому что под тобой уродливая черная баба, и вокруг холодно, и этот запах, и эти крики, и еще страсть у тебя на лице – это страшно. «Да, – сказал Кролик, – это работка – не позавидуешь». Ему легче быть шахтером, хотя, конечно, и это не самая приятная работа, но все лучше, чем сниматься в порнухе.

Над ним иногда шутили, и вообще-то он был немного странным, хотя здесь все были немного странными. По большому счету, тут было странно не быть странным.

И он дал мне нацвай, сказав, что это поможет мне «поддерживать себя в тонусе» до тех пор, пока я в забое. Я не знал, что это значит, но взял и сделал так, как он сказал.

Я растираю нацвай языком по зубам, и я ощущаю, что совершенно спокоен. Впервые в жизни я заходил в клеть, не думая о смерти, о том, что эта клеть сейчас оборвется, и сорок человек дружно полетят вниз, с трехсотметровой высоты, вопя и дрожа от страха так, что клеть кидает из стороны в сторону, пока она не зацепится за что-нибудь и не перевернется, и тогда мы все выпадем из нее, хватаясь друг за друга, давя друг друга и продолжая лететь дальше – вниз и вниз, пока окончательно не разобьемся о каменное дно шурфа. Впервые в жизни этого не было.

Мы зашли в клеть.

Мы спустились на дно.

Мы работали шесть часов.

Мы поднялись на поверхность.

Выходя из клети, я ощущал усталость и абсолютное счастье. Страха больше не было. Он вернулся вечером, когда я выплюнул нацвай, и все постепенно ушло, тот дивный новый мир – он растаял в воздухе, как будто его не было. Но я знал – завтра я спущусь в забой без страха. Потому что завтра я спрошу у ребят, и кто-то из них наверняка даст мне зеленый порошок.

Если ничего не случится со мной.

Если ничего не случится с забоем.

Если ничего не случится с самим порошком.

3

На уголовное дело достаточно пяти грамм марихуаны.

Иногда мне не хочется просыпаться. Иногда я могу открывать глаза и думать – черт возьми, ну почему я сегодня проснулся?

А иногда мне снятся сны, и это страшнее всего.

Я знаю наизусть все сроки и все требования по обыскам, выемке и дозам наркотических средств и прекурсоров, обнаружение которых у подозреваемого тянет на возбуждение уголовного дела.

На уголовное дело достаточно одного стакана уксусного ангидрида.

А иногда меня пытаются заставить спуститься в забой, и это еще хуже, чем сны. Но, слава богу, это случается очень редко. В основном моя работа заключается в том, что я езжу от шахты к шахте, почти каждый день трясусь в старом разбитом четыреста шестом «Пежо» по колдовые*ным сельским дорогам и смотрю на уродцев.

В принципе, они все – уродцы, все, кто когда-либо был рожден шахтером или в шахтерском городке, или просто те, кто работал в забое. Их называют грозами[1], но они не грозы, они – уродцы.

Некоторые остались без рук или без ног. Даже странно, как люди могут жить с такими уродствами. Но они живут, живут и радуются каждому новому уродству, потому что с ним они смогут обворовывать государство еще сильнее. А государство старается нагрузить их работой так, чтобы они поскорее отбросили копыта, и ничего им больше не платить.

В итоге они работают на государство почти даром, но обворовывают его во всем, в чем могут, пока не отбросят копыта. Двинут кони. Врежут дуба. Загнутся. Умрут.

Это называется «симбиоз».

На уголовное дело достаточно четырех с половиной кубов раствора или полграмма сухого веса экстракционной ширки.

Дайте-ка я расскажу вам, чем я занимался раньше. Я был опером районного ОБНОНа и занимался ловлей нариков. Официально это называется «документирование преступной деятельности по хранению и распространению наркотических веществ» и, действительно, несколько отличается от простой ловли.

Смысл здесь не в том, чтобы схватить наркомана, – это может и ребенок: вмазанный наркоман, вообще-то, – никудышный спринтер. Смысл в том, чтобы доказать факт наличия у него шири, или винта, или еще какой-нибудь вкусной «весчи». Если ты просто пытаешься остановить его на улице или стучишься к нему в дом – он выливает раствор. В унитаз или в землю. Наркоман, конечно, безвольное чмо, но он не сумасшедший. Ему хочется вмазаться, но еще больше хочется остаться по эту сторону решетки обезьянника.

Нариков ловят так.

Сначала надо выпасти место, где они тусуются, вмазываются, а еще лучше – фарцуют ширью. Затем надо собрать небольшую опергруппу – хотя бы трое-четверо ребят – и занять позиции. Все становятся так, чтобы в любой момент видеть друг друга, и начинают ждать.

Когда нарисовался нарик, надо сосредоточиться и действовать предельно осторожно. Один человек – обычно самый лучший бегун или тот, кого местная гопота еще не знает в лицо, – приближается к объекту. Вид он при этом делает максимально отрешенный и смотрит куда-то в сторону, напевая себе под нос «Миллион алых роз»: мол, он никакой не мент, а ежик в тумане. Когда до нарика остается несколько метров, он делает рывок.

Это ювелирная работа.

Главное – схватить нарика за кулак, тот кулак, в который он при твоем приближении взял шприц, чтобы второй рукой выдернуть поршень. Надо схватить его за кулак двумя руками и сжать как можно сильнее. Хорошо еще при этом сбить нарика с ног, но это не так уж важно – с разных сторон в это время, что есть силы, несутся ребята. Кулак нарика надо удержать сжатым, пока не подбежит группа, а потом они его вырубят. Два-три удара – больше нарику не надо.

Дальше – это дело техники, нужно лишь найти понятых.

На уголовное дело достаточно пятнадцати сотых грамма кокаина.

«Пежо», конечно, отличная машина, если она новая, только что с конвейера, и если вы ездите на ней по дорогам. Трассам, автострадам, шоссе – я имею в виду ДОРОГАМ.

Не грунтовым дорогам.

Не проселочным дорогам.

Иногда мне кажется, что есть смысл придумать какой-нибудь новый дорожный знак или, скажем, просто указатель: «ЭТО – ДОРОГА!» Ну, там, для иностранцев каких-нибудь. Будут тут возить, к примеру, немцев, показывать им «инвестиционные перспективы украинской угледобывающей промышленности», и начнут немцы спрашивать: «Где дорога? Где дорога? Почему нас не везут по дороге?»

ВОТ ДОРОГА!!!

Другой тут нет, не было и не будет.

И я старательно выруливаю по колдое*нам в поисках шахты, где произошла авария.

Официально моя должность называется «координатор действий по предотвращению и уменьшению негативных последствий экстренных ситуаций на угледобывающих предприятиях со стороны концерна „Западдонбассуголь»». Последние слова означают, что если где-то возникнет «конфликт интересов», то я всегда буду отстаивать сторону шахты. Собственно, в этом суть моей работы.

Моя задача – хорошо считать. Я беру количество людей, погребенных под завалом (А), по их возрастам прикидываю, сколько в среднем они еще проживут, если их вытащат (В), и умножаю на две постоянные – пожизненная пенсия шахтеру, пострадавшему в забое (Х) и единовременная выплата семье погибшего (Y). Это простая арифметика. Если А х х В х Х больше, чем А х Y, – шахтеры остаются в забое.

Навсегда.

Живыми они стоят дороже.

Вы не поверите, сколько шахтеров гибнет каждый год.

На уголовное дело достаточно двух кубов раствора или одной десятой грамма сухого веса ацетилированной ширки.

Есть масса вещей, которые оперу ОБНОНа необязательно делать. Скажем, ему необязательно наезжать на наркоторговцев в нерабочее время и сбивать с них бабло за право работать на его территории. И ему совсем необязательно отслеживать гастролирующих пушкарей и вышибать их со своей территории вовсе. И ему прямо запрещено потихоньку таскать конфискованную наркоту из вещдоков и перепродавать ее.

Но это не значит, что ничего этого опер не станет делать.

Каждый человек, хоть что-то сделавший для другого человека, своей страны или всего человечества, начинает думать, что он имеет на что-то право, – я имею в виду, на что-то большее, чем он получил. Когда ты годами работаешь по ночам и без выходных, жрешь землю для того, чтобы словить еще одного нарика, чтобы детям было спокойнее ходить по улицам, и получаешь за это какие-то гроши – ты начинаешь думать, что страна тебе задолжала.

Она ведь не станет беднее от того, что какой-то наркоторговец раскошелится за право работать в этом районе. Все равно ты его посадишь, когда соберешь достаточную доказательную базу.

Вы можете попробовать рассказать мне о законе, о том, что сотрудник правоохранительных органов должен защищать его, а не нарушать, о том, что закон один для всех.

Знаете, что я вам отвечу: закон един, но с разных сторон этот единый закон выглядит по-разному. Невозможно знать то же, что знаю я, и относиться к закону так же, как относитесь вы.

Попробуйте.

В нашем районе завелся парень, падкий на сопротивляющихся женщин. На языке штатских это называется «насильник». Знакомился с бабой, затаскивал ее к себе, трахал, а после этого грозился, что, если она кому-нибудь расскажет о случившемся, – он ее порешит. Такое случается сплошь и рядом. Вы удивитесь, если узнаете, скольких женщин насилуют в мире каждый день.

И вот одна из девок, которых этот приятель трахнул – назовем ее «Ханна», – приходит к нам, пишет заяву и готова его опознать. Вам надо дополнительно пояснять, что это – самый смелый поступок, который я встречал в своей жизни? Она пришла к нам сразу, не подмываясь, и сдала все анализы. Весь райотдел считал ее лучшей заявительницей в истории сто семнадцатой статьи.

Ее слово против его, и суд назначает экспертизу ДНК. Экспертизу проводят в каком-то там хитровые*ном институте под Одессой и говорят, что да, это он. Результаты положительные.

Я еду в Одессу за результатами (они не пришли почтой, и мы не поняли почему), а директор института говорит, что экспертиза очень дорогая, и, чтобы забрать результаты и посадить нашего друга, мы должны заплатить им двадцать штук.

Двадцать тысяч гривень.

Четыре тысячи долларов.

Три тысячи пятьсот евро.

Директор преданно смотрит мне в глаза, аккуратно укладывая результаты анализа в сейф: «Привезете деньги – получите результаты». Государство никогда не раскошелится на такую сумму, просто чтобы посадить насильника. Заявительница не соберет этих денег, даже если за них можно было бы вернуть назад день изнасилования и переиграть все. Это тупик. Наш друг будет ходить каждый день на работу и с работы, посещать кафе и знакомиться там с девушками – он будет жить в свое удовольствие. Мы будем пасти его, сколько нам угодно, но мы не сможем его посадить за то, что он сделал.

Вы еще не забыли о законе?

Мы сломали ему нос, два ребра и правую лодыжку, и он был благодарен нам за отбитые почки, потому что мы хотя бы оставили на месте его яйца.

Когда ты попадаешь сюда, с законом внутри тебя что-то происходит. Ты становишься немного другим, и ничто уже не вернет тебя прежнего.

Воистину, людям, которые любят колбасу и уважают закон, не стоит видеть, как делается то и другое.

На уголовное дело достаточно ста пятидесяти миллиграммов метамфетамина, содержащего эфедрон.

Когда ты выезжаешь в командировку в какой-нибудь шахтерский городок, если ты не можешь обернуться за один день, тебя обязательно уложат спать в местной гостинице.

О!

Гостиница!

Это слово вообще-то слабо отражает реальность. Я опишу вам эту гостиницу, чтобы вы хоть немного представили себе, о чем я говорю.

Обычно это двух-трехэтажная кирпичная коробка, на каждом этаже которой – тускло освещаемый коридор с однообразными комнатами по обеим сторонам. Комната больше всего похожа на камеру-одиночку: прямоугольник в 12 квадратов с разваливающимся шкафом, грубо тесанной тумбочкой и безумно скрипящей пружинной кроватью. Еще из мебели может быть стол, который с трудом держится на ножках, и пара стульев такой же устойчивости. Лампочка без абажура включается плохо работающим выключателем возле двери, и, когда ты, погасив свет, добираешься до постели впотьмах, выставив вперед руки и врезаясь ногами в стулья, – должно быть, со стороны это смешно.

Но я не стою со стороны.

И мне не до смеха.

А самое запоминающееся в этих гостиницах – туалеты. Туалет представляет собой такую же точно комнатку в 12 метров, внутри которой отгорожено некоторое пространство, поделенное на три равных кабинки.

На кабинках никогда-никогда не бывает дверей.

В неотгороженной части помещения обычно есть раковина и кран, из которого течет ржавая вода уличной температуры. Изредка, видимо просто для того, чтобы посетитель не расслаблялся, кран стреляет. Негромко, но, если ты – единственный человек на всю гостиницу, кроме давно уснувшей вахтерши, тихонько встал посреди ночи, потому что тебе хочется отлить, прокрался сквозь тишину ярко освещенного коридора, в котором гулко отдаются твои шаги под чуть слышный аккомпанемент потрескивающих неоновых ламп, помочился и потом открыл слегка скрипящий кран, – даже негромкий выстрел заставит твое сердце станцевать гопак.

Это чертовски странное ощущение.

И верх – самый, абсолютный верх всего – это унитаз. Огромный, чугунного литья, унитаз в туалете всегда зачем-то устанавливается на возвышении, как будто облегчиться в этом месте – такая честь для тебя. Каждый раз, для того чтобы справить нужду, ты должен карабкаться наверх, словно на Вавилонскую башню, и если ты стоишь там, то наверняка упираешься головой в потолок.

Или – вместо унитаза в полу фигурная дырка.

Над всем этим хозяйством – чугунный сливной бачок, сложный гидравлический механизм которого приводится в движение висящей сбоку стальной цепочкой. Стоит лишь потянуть за нее – и вниз обрушатся мегакубометры воды с таким грохотом, будто ты только что открыл водопад Виктория.

Поверьте, мне не до смеха.

На уголовное дело достаточно пятнадцати миллиграммов первитина.

Но если говорить откровенно, моей главной задачей является поиск слухов. Каких? Разных. Самых бредовых, или не бредовых, или вовсе реалистичных, обычных слухов – знаете какие они бывают. Когда один мужик рассказывает другому мужику, что он недавно услышал от третьего мужика, когда они пили водку. Слухи существуют только тогда, когда есть водка; когда она заканчивается, это уже не слухи, это – оперативная информация.

Неважно, насколько они бредовы.

Например, я услышал имя «Марк Шейдер». От одного мужика, с которым пил водку. Он болтнул его просто так, перед тем как опрокинуть стакан себе в глотку, а потом болтнул еще что-то. В следующий раз я услышу это имя от другого мужика. Главное здесь – не проявлять заинтересованность; шахтеры, вообще-то, – изрядные болтуны, они сами все тебе расскажут.

Надо только слушать.

И ты постепенно узнаешь все больше и больше.

Большая часть из того, что ты слышишь, – полный бред, но вполне возможно, кое-что соответствует действительности.

Говорят, Марк Шейдер – это какой-то древний, столетний старик, который всю жизнь проработал в шахте и познал некую высшую шахтерскую мудрость; другие говорят, что он молод.

И еще говорят, что он умеет находить выходы из забоя, даже если штрек завалило породой, и что он умеет по запаху определять, опасна или не опасна выработка, в которую ему надо зайти.

И еще говорят, будто он живет одновременно в разных телах, и, когда одно его тело спит, другое бодрствует.

И еще говорят, что он что-то там замышляет, что-то против существующей власти, что-то против государственного устройства нашей страны, и это не просто забастовка, а что-то в самом деле серьезное.

И еще говорят, что все это выдумки.

Просто пьяные бредни.

И я вернусь домой, и вряд ли напишу про Марка Шейдера в своем очередном отчете, и на следующий день уже поеду в какое-нибудь новое место, снова затрясусь по колдое*нам, чтобы снова смотреть на уродцев.

Но я запомню имя: «Марк Шейдер».

Потому что, если хоть какой-то слух про него – правда, и он что-нибудь натворит, разгребать это буду я.

На уголовное дело достаточно следов присутствия героина.

4

Говорят, что толерантность к алкоголю постепенно снижается. То есть, чем чаще ты пьешь, тем меньше тебе надо выпить, чтобы опьянеть.

На самом деле это офигительно круто.

Это значит, что для экономии на спиртном ты должен упиваться до состояния полного и абсолютного нестояния. И экономия наступит. Как только ты посадишь печень. Удобно – ты одновременно становишься инвалидом, получая право на льготы, и можешь теперь достигать того же эффекта не с бутылки, а после пятидесяти грамм. Есть даже такая категория алкоголиков – у нас их всегда называли «чернильниками», – которые не могут пить водку, потому что их сразу зарубает. У них подкашиваются ноги после одной рюмки. Поэтому, чтобы немного продлить удовольствие, они пьют вино – обычно это какая-нибудь дешевая дрянь, чернильники редко могут себе позволить «Йоханнесбергер Каленберга» виноградников Мумма урожая тридцать второго года. Обычно они пьют плодово-ягодные крепленые вина – «Букет Молдавии» или «Армянское». Это очень дешево, еще дешевле, чем пить плохую водку.

Алкоголь – самая мудрая и добрая штука из всего, чем можно угробить свое здоровье.

Зато ко всему остальному толерантность со временем повышается. И чем больше ты куришь, тем больше тебе надо выкуривать день за днем, чтоб тебя опять вставило. Чем больше ты колешь, тем больше надо вкалывать, чтобы торчать. Чем больше ты жуешь нацвая, тем больше тебе надо сжевывать его каждый день, чтобы ты смог спуститься в забой.

Забой…

За-бой…

Нацвай не такой мудрый и добрый, как алкоголь.

Я растираю по зубам уже вторую дозу, но блаженное спокойствие все не приходит.

Говорят, что нацвай – это лучшее средство, чтобы уберечь зубы от кариеса. Врут, наверное.

Я растираю по зубам уже вторую дозу, но понимаю, что спустить меня вниз сейчас можно только тягачом. Я даже представляю себе тягач, к которому меня крепят буксировочным тросом и отходят в сторону. Лица у всех напряжены и печальны. Мои друзья смотрят в пол, потупившись, – они только что предали дружбу. Но их тоже можно понять. Моя жена рыдает в голос, но не смеет приблизиться. Должностной человек отмахивает рукой, и тягач трогается с места. Я упираюсь, кричу, по земле проходит глубокая борозда от моих твердых, как уголь, пяток, но тягач медленно и неуклонно приближается к шурфу. Вот передние колеса уже повисли в воздухе, и из кабины тягача выпрыгивает водитель. Машина постепенно сползает в шахту, пока не соскальзывает туда целиком, и я лечу вслед за ней, крича и все еще пытаясь за что-то схватиться, не в силах подумать, что это бесполезно, – вообще не в силах о чем-либо думать…

Потому что не существует иного способа заставить меня спуститься в заб…

СТОП!!!

Не произносить…

И я не думаю ни о чем, медленно переодеваясь и вышагивая по черной поверхности земли вслед за всеми.

Потому что никто не будет тащить меня тягачом.

Потому что я не женат и даже девушки у меня нет.

Потому что у меня нет друзей. Моим другом был Воля, но на прошлой неделе он умер от передозировки.

Лава – это все, что у меня осталось.

Я делаю шаг за шагом, пытаясь жить данным моментом, как все эти сраные буддисты и гештальт-психологи. Я стараюсь не думать о конечной цели, потому что если я вспомню, куда в итоге я должен попасть, то могу сорваться. Я могу просто броситься прочь отсюда, расталкивая ребят и что-то выкрикивая, как будто меня пытаются тащить тягачом на буксировочном тросе. Я стараюсь думать о чем-нибудь отвлеченном, например о Воле – о Воле, никогда не спускавшемся в шахту, о Воле, никогда не добывавшем уголь, или железную руду, или хотя бы червяков для рыбалки. Воля никогда не добывал ничего, на чем нельзя было бы заработать денег. Только он называл это «срубить бабла», и я сразу представлял себе бабло каким-то мифическим деревом счастья, которое непременно надо срубить огромным золотым топором, чтобы все у тебя в жизни было хорошо.

И Воля срубил его.

Мне не было жалко его ни секунды, наоборот, я представлял, как же это здорово – умереть от слишком высокого содержания токсических веществ в крови, или, как говорили ребята, «откинуться от передоза».

Сначала ты варишь ширь или покупаешь ее у кого-то уже сваренную, обычно сразу в одноразовом шприце – это удобно. Затем ты закатываешь рукав, можешь даже с мылом вымыть локоть – если колешься дома. Перетягиваешь жгутом бицепс, надо только точно чувствовать вену под жгутом, и после того, как узелок затянут, свободный край жгута зажимаешь зубами. Несколько раз хлопаешь открытой ладонью по сгибу локтя – чтобы вызвать прилив крови. Даже если ты торчишь не первый день, и вены у тебя уходят вглубь локтя, их все равно можно отыскать – это вопрос сноровки.

Или есть другие варианты – колоть можно под язык, в пах или в шею. Но сонная артерия – это для экстремалов, по правде говоря, я и не видел никогда, чтобы кто-то кололся в шею, просто все любят говорить, что это возможно, может, чтобы попугать тебя, а может, они действительно в это верят.

Ты осторожно вводишь иглу, немного вытягиваешь шомпол на себя, чтобы в шприц зашла кровь и перемешалась с ширью, затем постепенно, кубик за кубиком, вводишь всю эту смесь в вену.

И улетаешь.

Кто-то ощущает это как волну, какую-то субстанцию, которая неожиданно накрывает тебя, незаметно подкравшись из-за угла. Кто-то говорит, что все дело в геометрии, – после того, как ты вмазан, Эвклид идет, выражаясь цензурно, в жопу; все, чему тебя учили в школе на уроках математики, никак не применимо к пространству, в котором ты оказываешься. Кто-то рассуждает о скрытом внутри него мире, который вдруг проявляется на поверхности.

Я никогда не рассуждал.

И Воля тоже.

Он просто вмазывался и откидывался на спину, глядя стеклянными глазами в потолок. Потому что те десять секунд, которые проходят сразу после укола, вбирают в себя все удовольствия вселенной, все счастье, всю радость и все хорошее настроение, которые только отведены одному человеку на всю его жизнь. Боженька выделил тебе его на всю жизнь, а ты забрал за десять секунд.

Все.

В медицине это называется «состояние экстаза». Или нет: «состояние абсолютного экстаза». А те, кто не слишком-то силен в медицине, даже не знали, как его назвать. Когда-то первые советские торчки придумали для этого состояния специальный термин. Они создали новое слово, потому что русский язык слишком беден, чтобы описывать подобные вещи.

Это слово «кайф».

Прошло время, и сегодня этим словом называют уже все подряд. Сегодня оно уже непригодно для того, чтобы передать человеку, что такое десять секунд сразу после укола. Ты подумаешь о том, что ты сам когда-то называл этим словом, начнешь сравнивать это состояние с сексом, с водкой, с прыжками на тарзанке, да с чем угодно, – но ты не поймешь, о чем идет речь.

Это все еще нельзя передать словами.

Следом за этими десятью секундами идут несколько долгих, почти бесконечных часов абсолютной безмятежности.

Покоя.

Тишины.

Упоения.

Я представлял себе Волю, который лежал на спине, Волю, смотрящего стеклянными глазами в потолок, потому что там, на потолке, разворачивалась целая жизнь, скрытая от всех остальных и только ему, Воле, подвластная.

Я представлял себе, как по Волиным венам разбегалась ширка, все сильнее и сильнее перемешиваясь с кровью. Каждый удар сердца сообщал новый импульс ангидрированному раствору экстракционной шири, толкая ее по сосудам, капиллярам, сквозь ткани, по всему телу.

В том числе – в мозг.

Я представлял себе, как молекулы опиатов в диком, беспорядочном танце жизни проникали везде, в самые отдаленные уголки его тела. Вот они уже в нервной системе, в спинном мозге, в головном мозге, вот они задевают нервные окончания, проходят сквозь клеточные мембраны, касаются радиксов.

Я представлял себе, как нервные клетки принимают эти молекулы за нейромедиаторы, как они обманываются и приходят в возбуждение, как электрические импульсы начинают перемещаться по ним туда и сюда, во всех направлениях.

Я представлял себе, как эти электрические импульсы искажают Волино перцептивное поле, как они создают свой, отдельный от реальности, электрический мир, в котором можно обрести электрическое блаженство.

И еще я представлял себе, что шири слишком много.

Вот она растворяется в крови и толчками, мощными импульсами несется к сердцу. Вот она доходит до аорты, прокачивается сквозь сердечную мышцу. Поступает в левое предсердие, проходит в левый желудочек, оттуда попадает в правый желудочек, после чего через правое предсердие несется дальше по кровеносной системе. Атрио-вентрикулярные клапаны начинают мелко-мелко вздрагивать, сердце бьется сдвоенными ударами

ту-дух…

ту-дух… и пауза

ту-дух…

и замирает после каждого из них. Все органы, все, один за другим, посылают сигналы в мозг, нервная система до предела возбуждена. Сердечная мышца не справляется больше с нагрузкой. Спинной мозг с трудом контролирует вегетативную деятельность. Легкие перестают работать. Сердце останавливается.

Наконец пропадают рефлексы.

Но сам Воля, сам носитель и хозяин этого тела, этого сердца, этих легких, этой нервной системы, – нет, он не замечает того, что происходит с ним, потому что находится в другом мире, в дивном новом мире, он находится там, где ничто не может потревожить его или вывести из равновесия, он наблюдает лишь блаженство вокруг себя, далеко, сколько видит глаз или ощущают другие органы чувств, – ему хорошо, хорошо, ему здорово, ему кайфово, и его просто нет, потому что его не должно быть.

Он не умер.

Он умер.

Но даже когда я представляю себе это в самых ярких красках и проживаю весь процесс секунду за секундой, мой страх не уменьшается. Я все еще не могу спуститься, да что там – я даже думать не могу о…

МОЛЧАТЬ!

И я подхожу к Кролику и говорю:

– Знаешь что, Колян, может быть, я не пойду сегодня. Что-то я хреново себя сегодня чувствую.

Кролик смотрит на меня непонимающим взглядом, выражающим сдержанное участие.

– Меня что-то ни хрена не вставляет нацвай, – объясняю я и замечаю, как его лицо озаряется пониманием, он улыбается, он улыбается и лезет в задний карман, роется там секунду и извлекает кулечек, бумажный кулечек, скрученный из куска газеты.

– Возьми, – говорит он так тихо, что кажется, будто одними губами, и я беру кулечек из его рук, и, когда открываю его, оказывается, внутри желтый порошок. Этот порошок похож на нацвай – по запаху и даже по вкусу, но только он не зеленого, а желтого цвета.

Может быть, это нацвай, просто сделанный где-то в другом месте. До сих пор я знал четыре сорта нацвая, и все они были зелеными. Обычно у нас был ташкентский, хотя андижанский мне всегда нравился больше. Никому не навязываю своего мнения, вы можете предпочитать и ташкентский, и ферганский, и самаркандский, но лично я всегда был уверен, что андижанский – лучший.

И сейчас я понимаю, что ошибался.

Может быть, это обычный нацвай, но с примесями чего-то нового, какого-нибудь верблюжьего дерьма, ведь не случайно же он желтого цвета.

Может быть, это вообще не нацвай.

Я растираю желтый порошок по зубам и чувствую, как рот постепенно наполняется слюной.

И это слово.

С ним все в порядке.

И не имеет даже существенного значения, почему порошок желтого цвета, и не имеет значения, что входит в его состав, и не имеет значения, приготовили его из подручных средств в Подгороднем или привезли из Самарканда.

Потому что я могу произнести это слово.

Слышите?

ЗАБОЙ.

5

Бывшая Персональная Пенсионерка Союзного Значения ничего не может мне объяснить. Она открывает рот. И закрывает его обратно.

Открывает.

Закрывает.

Она смотрит на меня просительно, даже – умоляюще, нет, даже – самоуничижительно, но она не способна объяснить, как в ее сумке оказалось восемь килограммов маковой соломки, и потому на меня ее взгляд производит нулевое впечатление.

У нас в стране наркотики редко пересылают по почте. Их не так много, и они дорогие.

Где-нибудь на Таиланде или в Турции, там, где конопля растет под каждым забором, можно просто запаковать ее, наклеить почтовую марку и попытаться переслать на адрес заказчика. Пограничные и почтовые службы в подобных странах вынуждены держать специальных собак, обнюхивающих все посылки, особенно идущие за границу. Все вы знаете трогательные истории о том, что для того, чтобы собака эффективнее искала наркотики, ее сажают на иглу, говоря проще – делают из нее наркоманку, именно поэтому каждая собака, как правило, ищет только какой-нибудь один конкретный наркотик. Чтобы убедиться, что в посылке нет ни одного из запрещенных к свободному обороту средств, необходимо держать несколько собак, каждая из которых сидит на какой-то своей дряни. Такие собаки очень быстро старятся, если регулярно давать им дозы, – но иначе пропадет квалификация. И когда они уже не могут справляться с работой, их просто усыпляют. Без наркотиков они не выживут.

На Украине наркотики всегда пересылают курьером. Даже если надо отправить посылку из Днепропетровска в Николаев, ее будет кто-нибудь сопровождать. Поэтому нам нет смысла заводить подобных собак, во всяком случае, не столько, сколько их в Турции или Таиланде. Нам надо иметь хорошую агентуру и пару-тройку отточенных трюков, с помощью которых мы могли бы вычислять курьеров непосредственно на местах.

В девяти случаях из десяти курьером будет тот, на кого ты подумаешь в последнюю очередь. Это будет субтильная студентка с красивыми голубыми глазами. Респектабельно одетый усатый господин, по виду – отставной полковник. Краснощекая женщина с лицом добропорядочной домохозяйки. Мальчик, которого, по словам проводника, посадили на поезд родители и должна встретить тетя на станции прибытия. Конечно, мы постараемся взять эту тетю, устроить засаду и выпустить на перрон мальчика так, как будто ничего не случилось. Хотя подобные вещи редко срабатывают – ты можешь быть уверен, что вместе с курьером едет еще и контролер – кто-то, купивший билет в тот же вагон или даже в то же купе, но едущий вообще без товара, кого невозможно не только задержать, но даже просто вычислить. Если что-то случится, контролер даст знать на станцию прибытия, и мальчика никто не встретит.

В девяти случаях из десяти курьером будет тот, на кого ты подумаешь в последнюю очередь. В десятом же случае курьером окажется кто-то, на кого ты вообще никогда не подумаешь.

Бывшая Персональная Пенсионерка Союзного Значения начинает плакать и рассказывать мне что-то о подарках правнукам.

В десятом случае это может оказаться бабушка восьмидесяти одного года от роду, честно проработавшая всю жизнь на заводе, затем честно жившая на свою пенсию долгие годы.

Бывшая Персональная Пенсионерка Союзного Значения говорит, что она не знает этих людей, просто ее попросили перевезти старую спортивную сумку из одного города в другой, ей по пути. Ее попросили перевезти сумку и дали за это двадцать гривень.

В десятом случае это непременно окажется бывшая комсомольская активистка, которая не только никогда не думала нарушать закон, но брезговала даже здороваться за руку с людьми, когда-либо подозревавшимися в совершении преступлений.

Бывшая Персональная Пенсионерка Союзного Значения в конце концов признается: да, она подозревала, что нарушает закон. Но она даже подумать не могла, что из этой сумки, которую она везла, можно сварить героина по меньшей мере на десять тысяч долларов. Она думала, что перевозит какую-нибудь контрабанду, что-нибудь вроде итальянских шмоток, привезенных в страну без пошлины, или «черный» водочный спирт. Ей ведь даже в голову не приходило, ЧТО у нее в сумке.

Два килограмма маковой соломы.

Если разделить это количество на весь поезд, то хватит, чтобы дать каждому пассажиру по три года. Я объясняю это бывшей Персональной Пенсионерке Союзного Значения, и она начинает плакать. Она рассказывает мне о том, как тяжело ей живется на пенсию в двести пятнадцать гривень и как ей хочется иногда побаловать своих правнучков, старшему из которых уже девять, и как она планировала купить им конфет на эти двадцать гривень, которые она заработала на провозе сумки. Она рассказывает, как выглядели люди, которые дали ей сумку, и как должны выглядеть те, кто встретит ее на станции прибытия, но она не знает, кто они, она даже имен не знает, и ей ничего не известно о наркотиках.

Конечно, она должна получить срок. Но мне трудно представить себе судью, у которого поднимется рука посадить на нары бывшую Персональную Пенсионерку Союзного Значения. Скорее всего, она получит пару лет условно, не проведя в камере ни одного дня. И мы возьмем ее на учет, и она будет регулярно приходить к нам отмечаться, и время от времени, когда у нас будут рейды, мы будем проверять – все ли у нее в порядке. Возможно, даже будем проводить у нее обыски.

Потому что, если она нам соврала, и она, или ее родственники, или ее знакомые имеют к этим наркотикам хоть какое-то отношение, она сядет – в этом можно не сомневаться – до конца своих дней.

Но я уверен, что она говорит правду, поэтому она ставит закорючку на подписке о невыезде и обещании явиться по первому требованию правоохранительных органов и идет домой.

Я был старшим оперуполномоченным отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков районного органа милиции.

Это интересная работа.

Я собирался рассказать вам, почему я ушел оттуда.

Мне очень нравилась моя работа.

Конечно, ловить нариков или даже накрывать притоны посреди ночи: стоять в засаде без единого движения по шесть часов, пока не придет нужный тебе пушкарь, чувствуя, что твои отмороженные ноги сейчас просто откажут, и ты грохнешься на землю, стоит попробовать сделать хотя бы один шаг, а затем врываться в клубы опиатных испарений и орать, надрывая глотку: «ЛЕЖАТЬ, СУКИ! Я СКАЗАЛ, ЛЕЖАТЬ!» – размахивая при этом табельным пистолетом Макарова и ожидая в любую минуту выстрела из-под кровати или удара ножом из-за поворота коридора, – не самое приятное занятие на свете.

И не самое безопасное.

Да уж.

Сотрудники милиции все еще делят с шахтерами второе и третье места по числу гибнущих на рабочем месте на Украине. Опаснее работа только у пожарных.

Но это интересная работа. Когда-то я слышал, что кто-то из великих назвал политику «единственной достойной игрой для настоящего мужчины». Кто бы это ни был, он ошибался. Я никогда не занимался политикой, но я знаю наверняка, что он ошибался.

Потому что единственная достойная игра для настоящего мужчины – это раскрытие преступлений.

И раз уж зашел разговор о моей старой работе, то я добавлю, что она еще и доходная. Безусловно, получая зарплату госслужащего, не разбогатеешь. Ты можешь откладывать по гривне каждый день, но помни, что ни одно крупное богатство не было нажито бережливостью. Когда-нибудь обязательно придет день, который превратит все твое золото в черепки.

Как это случилось при развале Советского Союза.

Но ведь есть и другие источники дохода.

Весь мир вокруг тебя – это система, у которой есть свои законы. Такой же системой является район, будь то район города или административный округ, на территории которого расположено несколько сел. Тебе может нравиться то, что здесь происходит, а может не нравиться, но в любой момент ты должен помнить, что все это – система.

Районный орган внутренних дел должен держать ее под контролем.

Существует множество правил того, как это делается.

Например, ты всегда должен помнить, что спрос рождает предложение. Если есть спрос на сигареты, продаваемые возле дверей твоего дома, а не в магазине, к которому надо идти через всю улицу, то всегда найдутся старушки, которые будут продавать сигареты непосредственно возле входа в чей-нибудь подъезд. Тебе это может нравиться, а может не нравиться – это просто факт. И не имеет никакого значения, что это незаконно и для продажи табачных изделий нужна лицензия, которой у старушки, конечно же, никогда не будет. Тебе нужно понять, что ты не сможешь бороться с этим. Потому что это – часть системы.

И поэтому самое мудрое, что ты можешь сделать, – взять систему под контроль.

То же самое относится к продажам спиртного, скупке краденого, хищениям металла для сдачи его в лом, браконьерству и производству порнографии.

То же самое относится к торговле наркотиками. До тех пор пока будет существовать спрос – будет существовать и предложение. И если ты будешь слишком рьяно исполнять свои обязанности, ты достигнешь двух вещей – во-первых, наркотики существенно подорожают, а, во-вторых, тебя перестанут воспринимать всерьез. Потому что человека, который никогда и ни с кем не хочет договариваться, никто не воспринимает всерьез. В конце концов, ты можешь даже выгнать всех пушкарей со своей территории, и наркоманы облюбуют хазу в соседнем районе.

Но ты ведь не будешь исполнять свои обязанности слишком рьяно?

До тех пор пока ты не задокументировал преступную деятельность пушкаря, ты все равно не можешь его посадить. Ты можешь сделать его жизнь невыносимой, но все, чего ты добьешься, – наркоманам придется ездить за дозой в соседний район и больше воровать, чтобы оплатить дорожающие наркотики.

Вдобавок ты можешь потерять свои контакты, а это самое страшное. Люди должны знать, что тебе можно доверять, иначе они ничего тебе не расскажут. И тогда ты, скорее всего, просто ничего не раскроешь.

Тебе ведь необязательно исполнять свои обязанности слишком рьяно?

Подумай о том, какие деньги подымают пушкари при нынешних раскладах. Это вопрос арифметики.

Стакан маковой соломки стоит 4–5 гривень.

Городские мастера выгоняют из одного стакана до 8 – 10 кубов шири, после чего, если дело происходит в крупном городе, ее бодяжат водой примерно вдвое. Итого – до двадцати кубов из одного стакана. Один куб раствора стоит в городе 8 гривень.

Вы еще не сбились?

С одной вложенной гривни варящий пушкарь подымает до сорока. Процесс варки занимает несколько часов. Если есть рынок сбыта, оборачиваться можно за два-три дня. Три дня – и ты увеличил свой капитал в сорок раз. Еще три дня – и твой сорокакратно увеличенный капитал увеличился еще в сорок раз. Вопрос только в потребителе.

Вы думаете, это проблема?

Средний наркоман употребляет от шести до двадцати кубов в день. Сделать из наркомана, сидящего на шести кубах, наркомана, сидящего на двадцати кубах, – вопрос времени и сноровки. Наркоманов на Украине в десять раз меньше, чем больных СПИДом, и в сто раз меньше, чем алкоголиков. Около пятидесяти тысяч человек. Это значит, что каждый тысячный житель страны – наркоман. Это все еще слишком много. Живя в хорошем районе, пушкарь может иметь достаточный круг постоянных клиентов. И единственная его проблема – это мы.

Тебе ведь необязательно исполнять свои обязанности слишком рьяно?

Мента, как и крестьянина, земля кормит. Если ты работаешь на земле, ты должен помнить о том, что ты – часть системы и что, вне зависимости от твоего желания и закона, система будет такой, какова она есть. Ты не должен помнить о законе. Ты не должен помнить о морали. Ты должен помнить лишь о том, какое место в системе занимаешь лично ты. И уметь находить общий язык с людьми.

Это называется «решать вопросы».

Ты можешь собирать с пушкарей дань – и не чувствовать угрызений совести, потому что знаешь, что, как только соберешь доказательную базу, ты посадишь его, а до того времени ты должен общаться с ним на его языке. Ты можешь контролировать рынок на своей земле, выделять участки работающим здесь пушкарям, вышвыривать гастролеров. И если тебе очень нужны деньги, ты можешь перепродавать назад пушкарям наркотики из вещдоков. Именно поэтому опера, работающие на земле, не хотят уходить в управления или какие-нибудь штабы.

Это доходная работа.

Собственно, я бы выполнял ее до сих пор.

Если бы ребята из нашего отдела не решили наехать на одного пушкаря по второму кругу.

Если бы он не попытался рассказать им, что у него нет больше денег.

Если бы они не сказали, что у него теперь две дороги – за деньгами или на кладбище.

Если бы пушкарь не пошел в СБУ и не сказал, что на него («Да, я торговец наркотиками, но я же не миллионер!») наезжают опера ОБНОНа, пытаясь скачать с него деньги второй раз, и грозятся убить, если он не найдет, чем им заплатить.

Если бы оперативники СБУ не сказали пушкарю: «В следующий раз, когда они придут к тебе, ответь, что денег у тебя нет, но ты можешь реализовывать их товар».

Если бы пушкарь не сказал нашим ребятам: «Денег у меня нет, но я могу толкать ваш товар».

Если бы наши ребята не принесли ему десять килограмм конфискованного экстракта опия из вещдоков.

Если бы эсбэушники не приняли наших ребят прямо у пушкаря дома с поличным.

Если бы не начался скандал, из-за которого чуть не слетел начальник областного УБНОНа, которого спасло только вмешательство замминистра, его старого друга и партнера по бильярду.

Если бы всего этого не случилось, я бы до сих пор зарабатывал деньги, перепродавая конфискованную наркоту.

Но все это случилось.

Начальник райотдела вызывал нас по одному и выносил каждому приговор. Мой приговор был не слишком суровым – ведь я не был среди тех, кого повязало СБУ. Я все еще был простым опером, который чист перед законом. Ну, не считая того, что меня заляпали грязью наши ребята, принятые эсбэушниками, – ведь круговую поруку все еще никто не отменял. Так что начальник райотдела просто посмотрел на меня и сказал: «Переводись». Он мог сам перевести меня куда-нибудь, я имею в виду, в какую-нибудь настоящую задницу, где темно и мало приятных запахов, но оставил выбор места за мной.

И именно тогда подвернулась эта работа.

Я стал координатором действий по предотвращению и уменьшению негативных последствий экстренных ситуаций на угледобывающих предприятиях со стороны концерна «Западдонбассуголь».

6

Две бутылки пива стоят на столе, открытые для меня парнями из Мукачево, а я чувствую вкус угольной пыли и начинаю отхаркивать слизь. Я не знаю этих ребят и не понимаю, зачем они сюда приехали. Это какие-то дальние родственники моих дальних родственников, и они говорят, что приехали на Донбасс «на заработки», но для меня остается загадкой, какие именно заработки они рассчитывают здесь найти. Мне кажется, что работы здесь не хватает даже для местных, но, видимо, у них там, в Мукачево, еще тяжелее. Они собирались остановиться у какой-то мифической Ханны, но потерялись и нашли где-то мои координаты. Они рассказывают мне, что дважды в год – после того как заканчивается посевная и после того как заканчивается уборочная – во Львове невозможно купить билеты на восток. Не имеет значения, куда именно, – просто на восток. Все поезда идут забитыми, вне зависимости от того, направляются ли они в Харьков, Донецк, Кривой Рог, Луганск, Запорожье или Днепропетровск. Они видели своими глазами, как люди ехали на крыше вагона. Вся Западная Украина едет на восток.

На заработки.

Если ты в этот момент хочешь поехать в гости к родственникам, живущим восточнее тебя, скажем, навестить Ханну, тебе надо ехать на юг или, скорее, на север, куда-нибудь на Волынь, в Луцк или даже в Беларусь. Затем – на восток, до Киева, Чернигова или Гомеля. Затем – до Сум, Шостки или сразу на юг, в сторону Крыма.

Именно так ехали они.

Они тревожно смотрят на мой носовой платок, в который я отхаркиваю слизь, и спрашивают меня, все ли со мной в порядке?

Со мной?

О, да, со мной все в порядке – спасибо, что спросили. Со мной все замечательно. Со мной все лучше и быть не может, разве по мне не заметно?

– Вообще-то не особенно.

Они просят меня рассказать о работе. Они хотят знать, что представляют собой шахтерские будни. Они спрашивают меня: на что похож забой? Без секунды задержки я отвечаю вопросом на вопрос:

– Как вы представляете себе ад?

Ну да, да, тот самый ад, который описывали все эти сраные философы и теологи прошлого. Ад, в котором девять кругов и вечные муки, место, из которого нет выхода. Тот самый ад. Ад, в котором оказываются только те, кто плохо себя вел.

Как вы его себе представляете?

Забой начинается с клети. Огромная двухэтажная корзина из стальной арматуры, перетянутой чем-то похожим на сетку рабица. В клеть забивается несколько десятков человек, мы стоим плотно, как в переполненном автобусе, дышим друг другу в лицо, и, хотя каждый в этот момент пытается думать о чем-то другом, даже годы работы в забое не избавят твое сердце от замирания каждый раз, когда клеть будет вздрагивать.

Мы напоминаем рубленую картошку во фритюрнице.

Стволовые дают отмашку, и клеть постепенно приходит в движение. Сначала она набирает скорость, но вот уже движется ровно, секунда за секундой погружаясь вниз – в темноту. Какое-то время сверху тебе еще видно лучи дневного света, но спустя минуту они превращаются в точку и исчезают вовсе. В клети горят безопасные лампы, и мы, один за другим, включаем коногонки. Кажется, что погружение длится вечность. Хотя мы движемся не слишком быстро, рассматривая стены ствола, я чувствую, как мой желудок подкатывает к горлу. Словно я ищу глазами надпись, когда-то сделанную здесь кем-то и будто стертую кем-то другим.

В конце концов клеть останавливается. Один за другим мы выбираемся из нее и осматриваемся. Даже если ты проработал в забое несколько десятков лет, ты не сможешь избавиться от этого чувства каждый раз, когда ступаешь на дно шурфа.

Этого чувства.

Его нельзя объяснить, как нельзя объяснить оргазм или укол героина. Выходя из клети, пусть на микроскопическую долю секунды, ты вдруг почувствуешь, что находишься на глубине трехсот метров, под невероятно толстым слоем породы, в узеньком проходе, прорубленном в базальтовых отложениях, и все, что тебя окружает – все это великолепие безопасности труда и технологизации рабочего процесса, – не стоит и ломаного гроша против любого, самого мизерного, сдвига земной коры. На микроскопическую долю секунды ты вдруг ощутишь себя рыжим муравьем в подполе непонятно какого этажа гигантского небоскреба.

Дальше – дорога к лаве. Обычно грозы под землей ходят пешком, но нашей бригаде до места разработки добираться несколько километров, поэтому мы запрыгиваем сверху на вагонетку и бесконечно долго едем сквозь забой. Сколько видит глаз впереди – темень, сколько видит глаз сзади – темень, справа и слева от тебя – непрерывная темень. Темноту прорезает только луч фар да свет коногонок на наших касках, но он тоже не отходит от вагонетки далеко, пугливо жмется к людям. В забое невероятно жарко, но раздеваться пока нельзя, и мы все паримся в своих униформах, обмахиваясь подручными средствами. Очень душно, совершенно нечем дышать. Даже развешенные вдоль нашей дороги чугунные ванны с водой не облегчают дыхание. Собственно, они подвешены здесь совсем не для этого, их задача – в случае взрыва переворачиваться и собирать капельками воды витающую вокруг угольную пыль. Сначала кажется, что за исключением скрипа колес и шума работы механизма вагонетки в забое стоит абсолютная тишина. Но это не так. Стоит прислушаться, и ты даже не услышишь, а, скорее, почувствуешь, что сама земля вокруг тебя будто что-то пытается рассказать, она чуть слышно шипит и скрипит, а время от времени даже бьет, очень гулко, тихо, но вполне ощутимо. Через несколько минут такой дороги начинает казаться, что мы, те, кто сидит в этой вагонетке, – единственные люди во всей Вселенной, что, кроме нас, этой вагонетки и этого бесконечного туннеля, не существует ничего, и мы будем ехать на ней до тех пор, пока история не закончится. Ведь должна же она когда-нибудь закончиться?

А затем впереди появляется свет.

Вагонетка останавливается, мы спрыгиваем и медленно разбредаемся по участку, каждый – к своему комбайну, каждый – к своему пласту, каждый – к своей боли и своему страху. Мы расходимся молча, почти без единого звука. Здесь вообще мало говорят. Здесь предпочитают работать. Работа – это единственное, что спасает тебя, пока ты под землей.

Пласт идет под углом, и, чтобы вырабатывать уголь, а не пустую породу, ты должен висеть в метровом зазоре, упершись ногами в дно и потолок лавы, и направлять свой комбайн под углом в сорок пять градусов от земного притяжения. Здесь мы напоминаем уже не муравьев, здесь мы больше похожи на тараканов, маленьких, но проворных тварей, находящих малейшие щели и ползущих все вперед и вперед, движимых только им одним понятной целью, шажочек за шажочком. Мы работаем, отлично зная, что каждое движение может стать последним, что никакая сила на земле не удержит свод, если он решит обрушиться, и возлагая надежды лишь на Шубина.

Все мы – смелые парни, трусов здесь нет и быть не может, но всем нам невероятно страшно. Иногда мне кажется, что все, что случается с момента, когда клеть начинает погружаться, до момента, когда она снова появляется на поверхности, – происходит с другим человеком. Это единственный способ пройти сквозь страх и не двинуться умом.

Тот, кого ты знал там, на поверхности, тот, кого ты любил или ненавидел, тот, с кем ты пил водку, или трахал вместе девок, или смотрел на звезды, – это не тот, кого ты видишь рядом с собой в забое. Если ты вдруг обратишься к нему – просто не будешь говорить с тем же самым человеком. Здесь очень легко умереть от руки своего брата, работающего с тобой бок о бок.

Если ты закуришь – тебя убьют.

Если ты начнешь чинить поломанное оборудование прямо здесь – тебя убьют.

Если ты вдруг закричишь просто так – тебя убьют.

Если ты кого-нибудь напугаешь – тебя убьют.

Здесь могут убить даже за плохую шутку. Поэтому тут редко шутят.

Попробуйте.

Мы обнажены до трусов, хотя это и запрещено всеми инструкциями, но ведь инструкциями не предусмотрена жара в сорок градусов? Мы зажмуриваем глаза, хоть это и запрещено техникой безопасности, но техника безопасности ведь не учитывала того, что нам придется двигаться вверх под таким большим углом в мягком угле, который сыпется тебе на лицо? Мы давно сняли свои лепестки, хоть это и вредно для здоровья, но кому какое дело до нашего здоровья? Здесь, в этой темени, духоте и жаре, оставив все, чем ты жил там, на поверхности, еще у дна шурфа, ты становишься чист, зная, что каждый твой шаг – по лезвию бритвы. Ты чувствуешь, что в любую секунду твой комбайн может неожиданно пробить ВХОД.

Я имею в виду ВХОД.

Да-да, именно ТУДА.

Вы думаете, забой похож на ад?

Это и есть ад.

Я рассказываю все это парням из Мукачево и понимаю, что их не очень-то тянет в забой, да и вообще вся эта идея с заработками им уже не столь нравится. Кажется, они уже жалеют, что не нашли Ханну. Мы с ними находимся на поверхности, где солнечный свет, первые заморозки и удивительно свежий воздух – даже здесь, на Донбассе, – и для них все это звучит как рассказ о жизни на другой планете. Они расспрашивают меня о деталях, им интересно, как выглядит добычной комбайн, на что похожа лента транспортера, как выработанную породу доставляют наверх, и я отвечаю.

Но за скобками все же остается множество деталей. Я не рассказываю им о тенях, которые время от времени мелькают перед тобой на лаве, прямо в клубах угольной пыли. Я не рассказываю им о шумах, тихом хрусте и высоком стоне, доносящемся из закрытых штреков. Я никогда-никогда не расскажу им о том, почему нам всем так страшно каждый раз спускаться в забой. Я не скажу, почему человека здесь могут убить, если он в шутку напугает тебя. Я не скажу о том, почему мы все сидим на нацвае. О порошке им точно знать незачем.

Человеку, живущему на поверхности, никогда не понять, кто такие грозы – люди, спускающиеся под землю. Как-то раз Кролик в шутку назвал забой «миром гроз», но ведь правда в том, что это не шутка, а реальный расклад. Это другой мир, в который не вхожи те, кто никогда не видел, как свет меркнет над головой и исчезает где-то в вышине ствола. Им не понять нас.

Вот почему им незачем знать о пещерных троллях.

О них не говорят, о них даже думают с опаской, и если ты достаточно молод – можешь думать, что это твоя личная тайна, и лишь через многие годы приходит понимание того, что точно такую же тайну носит в себе любой из гроз. Это личная тайна каждого из нас.

Когда один из них появляется перед тобой, ты замираешь, страх парализует тебя и пригвождает к месту, ты теряешь возможность соображать, ты словно растворяешься в своем страхе. И через секунду ты слышишь его голос. Беззвучный. Где-то у себя в голове. И даже там – беззвучный. Он обращается к тебе. И если бы я ни разу не слышал того, что он мне говорит, я бы подумал, что это плод моих больных мозгов, отравленных выбросом угарного газа на соседнем участке. Но я слышал. И поэтому я знаю то же, что знают все грозы. И это моя тайна – наша общая тайна, о которой совсем необязательно знать тем, кто всю свою жизнь прожил на поверхности.

И никто из них не поймет, если ты попытаешься объяснить, зачем нам столько желтого порошка. Никто из них, знающих об угле только то, что это отличный и относительно недорогой энергоноситель, даже не попытается представить, зачем людям может быть нужно травить себя этой дрянью в таких количествах. Вот почему я не стану рассказывать о том, что нашел, где Кролик доставал желтый порошок.

По крайней мере я нашел тех, кто поставлял его на шахту, – а уж откуда они его брали, я понятия не имею. Я договорился с ними, что буду толкать его на нашей шахте. Не для наживы, нет, – я просто решил взять под контроль свой страх. Я не мог больше доверять приносить порошок кому-то другому, не мог зависеть от того, что кто-то забудет его дома или не возьмет достаточно для того, чтобы поделиться со мной.

Я должен был все время иметь его с собой. Я должен был знать, что в любой момент могу растереть по зубам еще одну дозу. И поэтому я стал покупать желтый порошок сначала на всю нашу бригаду, затем – на всю смену, после чего стал брать уже на всю шахту, и они стали возить мне его промышленными нормами. Вопрос «А откуда вообще берется нацвай на шахте?» уже больше не волнует меня. Я все еще не знаю, откуда он вообще берется, но хотя бы знаю, кто его сюда поставляет. Теперь я знаю, что он не может вдруг закончиться у всех.

Когда после утренней смены наша бригада поднималась в клети из забоя, Саня по привычке стал жаловаться на эту работу. Здесь так принято. Вне зависимости от того, хорошо идут у тебя дела или скверно, ты знаешь, что одна вещь остается неизменна. Это тот факт, что твоя работа – самый отстойный и ужасный способ заработка денег, какой существует в мире. И тогда Кролик спросил у Сани, кем бы тот хотел работать.

Это чертовски странный вопрос.

Каждый из нас знает, что спускается в забой только по необходимости, каждый здесь считает, что быть шахтером – хуже и быть не может, просто другой работы здесь нет. Но никто из нас никогда не думал о том, кем еще он мог бы работать.

– Я ничего больше не умею, – отвечает Саня и смотрит вверх – туда, где через минуту должен появиться солнечный свет.

– Ну а если бы умел? – опять спрашивает Кролик.

Это чертовски странный вопрос.

А затем кто-то вдруг говорит: «А я хотел бы быть астрономом». Все оборачиваются к нему, все на секунду забывают о том, что мы поднимаемся с трехсотметровой глубины, что только что мы отработали в забое шесть часов, что у нас отваливаются от усталости руки и ноги и что скоро мы снова должны увидеть солнце. На секунду все забывают о том, что мы шахтеры, потому что на одну секунду мы все вдруг стали астрономами.

– Астрономом?

– Да, астрономом. Я хотел бы сидеть в теплом кресле и смотреть на звезды. Читать книги, печатать что-то на компьютере, спорить с другими такими же астрономами, как я, а когда уставал бы от этого – просто поднимал бы глаза и смотрел на звезды.

И каждый из нас вдруг подумал о том, что вне зависимости от того, кто ты и откуда, и даже вне зависимости от того, чего бы ты хотел в своей жизни, смотреть на звезды – это прекрасная работа.

– А я хотел бы работать инженером-лесопатологом. Это такой врач-лесничий, специалист по болезням деревьев. Целыми днями на свежем воздухе, в лесу… помогаешь деревья выращивать, лечишь их от болезней…

– А я хотел бы жить в Германии во времена Второй мировой войны и работать при концлагере. Я хотел бы собирать пепел сожженных в крематории евреев и удобрять им поля.

– Ха, да вам надо бы с Саньком в паре работать – он будет лес выращивать, а ты его жидами удобрять.

– Ха-ха-ха.

– Ха-ха-ха.

– А я бы хотел работать разводчиком холяв. Я где-то услышал это название, не знаю что оно значит, – но зато как звучит!..

– А я хотел бы работать испытателем новых моделей презервативов.

– А я хотел бы жить в Японии и быть борцом сумо.

К тому моменту, как мы выезжаем на поверхность, каждый из нас успевает ответить на этот вопрос, каждый успевает рассказать, кем бы он хотел быть. Каждый, кроме меня.

Клеть уже почти наполовину выехала, когда операторы машинного зала выключили мотор, и все замерло. Наши головы только-только появились над поверхностью, и мы смотрим на ноги следующей смены, ожидая, пока клеть вручную дотянут до нужного уровня и поставят на кулаки. Мы смотрим с уровня муравьев или тараканов, на которых мы были похожи, ползая в забое на карачках. И тогда я говорю:

– Я хотел бы быть папой римским. Наместником Бога на Земле.

Мы закончили с пивом, и я достаю из загашника бутыль самогона. У меня осталось еще две, но последнюю я не могу сегодня выпить – мне еще надо будет проставляться за будущий отпуск. Наша бригада привыкла к тому, что перед уходом каждый выставляет три литра самогона. Бутыль. Именно этой тарой у нас меряют самогон, не бутылками, не стаканами – трехлитровыми бутыльками. Парни из Мукачево немного смущены объемом тары, но готовы допить ее до дна, тем более что пивом мы только разогрелись.

А потом, когда самогон закончится, мы бахнем еще пива. Это называется «отполировать». Если у меня будет настроение, я сделаю «чпок» – отличный коктейль из самогона и пива. Ты наливаешь в стакан две трети пива и треть самогона – осторожно, стараясь, чтобы они не смешались. Затем закрываешь стакан ладонью, резким движением поднимаешь его и бьешь донышком об стол.

Это и называется «чпок».

Можно делать точно такой же из пива и водки, но эффект немного не тот. Если ты сделал все правильно, то после того, как пена немного осядет и ты залпом осушишь стакан, ты увидишь зеленую фею – безо всех этих е*нутых и безумно дорогих абсентов. Я надеюсь, что сегодня это будет добрая фея, потому что сегодня мне нужно кое о чем забыть. Мне нужно забыть кое о чем особенном. И я обязательно сегодня об этом забуду.

Пока я делаю себе «чпок», парни из Мукачево что-то тихо говорят друг другу. Может быть, они говорят о Ханне или о ценах на бензин или даже обсуждают президента, но по их глазам я понимаю – вряд ли.

Мне кажется, я знаю, о чем они говорят.

7

Однажды утром, проснувшись после очередной пьянки с шахтерами, я обнаружил, что мои руки покрыты тонким слоем желтого порошка.

Когда ты регулярно перепиваешь, жить становится интересно. День превращается в выяснение того, где ты вчера был и что делал. Ты находишь людей, с которыми вчера пил, и по обрывочным сведениям восстанавливаешь картину пьянки. Вечером ты снова перепиваешь, и все повторяется сначала. Я перебираю в уме все возможности испачкать пальцы желтым порошком.

Это может быть мел, и, поскольку я не работаю школьным учителем, мог запачкаться, играя в бильярд. Жаль только, я точно знаю, какие пальцы пачкаются мелом за бильярдом. Прежде всего – ложбинка между большим и указательным на левой руке. Именно в этом месте порошка нет.

Интересно, если бы бильярдные шары были живыми, когда они уходили бы на пенсию? Получали бы молоко за вредность? Как бы обстояло у них дело с техникой безопасности?

Мы, члены профсоюза бильярдных шаров, объявляем забастовку.

Оглядываюсь по сторонам – я узнаю это место. Задняя комната придорожной забегаловки, в которой я вчера забухал по дороге домой. Я возвращался с очередной аварии на шахте и заскочил сюда перекусить и собрать последние слухи. Похоже, до дома я не доехал.

Шахтерские поселки, особенно поздней осенью и зимой, представляют собой зрелище жалкое. Здесь не пьют только те, у кого нет рта, но даже они уж наверняка колются или хотя бы хапают. В поселке ничего не работает – здесь давно не проводился капитальный ремонт водопровода, с ноября по апрель будет поломана канализация, нет отопления. Если у тебя дома есть свет – ты можешь быть доволен.

Единственное, что есть всегда, – это покрытие трех разных операторов мобильной связи.

Жители давно уже перестали задумываться о том, что они здесь делают и кому вообще все это нужно. Их волнует только выпивка.

Nothing personal.

Население поселка даже не уменьшается – оно стремительно вымирает. Вчера я побывал на кладбище – единственной местной достопримечательности. Здесь нет больницы или хотя бы травмпункта, здесь нет даже пожарной станции – зато имеется собственное кладбище.

Хоронить людей проще, чем лечить.

Мне показали яму, заготовленную на зиму, – тридцатиметровая траншея, два метра в ширину и столько же в глубину. Во всем этом чувствуется какая-то пугающая основательность. Траншея была вырыта специально подогнанным шахтой экскаватором несколько дней назад, а сегодня здесь уже лежит первый жмурик. Мне объяснили, что твердую донбасскую землю тяжело расковырять даже летом, а зимой, когда она, открытая всем ветрам, промерзает на метр вглубь, ее берет только отбойный молоток. Поэтому заготовку делают до первых морозов, а чтобы не заморачиваться с отдельными могилами, берут пример с мусульман и роют одну траншею на всех. Чтобы похоронить человека, надо поставить деревянную перегородку, положить его на дно и засыпать землей. Затем перегородка убирается и ждет следующего. Если ее не пропьют до этого момента. Шахта редко раскошеливается на что-нибудь для своих сотрудников, но экскаватор прислали по первой просьбе. Нельзя отказывать людям, которые просят вырыть им могилу.

– А зачем такая длинная? – спрашиваю я, имея в виду траншею.

Мне объясняют, что за зиму сюда положат 30–50 человек, но на всякий случай делают с запасом. Мало ли что?

Да, соглашаюсь я, запас нужен.

А то мало ли что?

Придорожная забегаловка расположена напротив входа на кладбище. Это обычный генделык[2] для дальнобойщиков, сменившихся гроз и проезжих ментов. Покосившееся кирпичное здание, покрытое грязной бежевой штукатуркой, с зарешеченными окнами. Соседний дом попросту развалился, потому что где-то как раз под этим местом проходит осевший квершла[3] или даже штрек, и теперь все постояльцы генделыка будто бы должны ощущать, что сидят на пороховой бочке. Но они не ощущают.

Над входной дверью висит старая деревянная табличка с надписью: «Lasst alle Hoffnung fahren, wenn ihr hier eintrete». Это что-то вроде достопримечательности номер два. Табличка давно покоробилась и выгорела, но надпись исправно подрисовывают.

Она должна означать что-то вроде: «Здесь лучше, чем напротив».

Это образец поселкового юмора. Никто из местных не может прочитать надпись, но каждый знает, как она переводится. Для меня остается загадкой, кто подправляет надпись с такой регулярностью, что ее до сих пор можно прочесть, – ведь для этого, как мне кажется, надо хотя бы знать немецкий. А кто и когда ее сделал – этого не помнит уже ни один человек.

Голова раскалывается на части, а я все еще не могу вспомнить, что это за порошок и как он попал ко мне на руки. Я вроде бы собирался выпить с Рустамом… Нет, ерунда, я давно с ним не виделся и вообще ни с кем не встречался – просто пил со случайными шахтерами, как обычно. На какую-то секунду все вокруг становится нереальным, будто бы я сплю и вдруг начинаю просыпаться. Но это чувство тут же проходит. Я медленно поднимаюсь и выхожу из комнаты.

В забегаловке уже сидят шахтеры, пришедшие то ли с утренней, то ли с ночной смены. Они улыбаются мне так, будто я задолжал им минет. Конечно, эту улыбку можно было бы обозвать и по-другому, но впечатление чертовски усиливается из-за подведенных глаз.

Из-под земли добычная смена всегда поднимается с черными, как у негров, рожами, только складки вокруг глаз или рта выдают в них белых людей. Это символично. Они моются в душе иногда по часу, чтобы отдраить свое тело, придать ему естественный первоначальный цвет, но это получается не всегда. Вернее, не до конца. Отдельные участки кожи, в основном те, что были влажными и к которым поэтому особенно сильно пристала угольная пыль, не отмываются почти никогда. Например, полоска под ресницами.

Когда ты видишь группу шахтеров, сидящих, как сейчас, в забегаловке после смены, ты никак не можешь избавиться от ощущения, что перед тобой – компания гомосексуалистов. Их улыбка всегда будет казаться тебе такой, словно ты задолжал им минет.

Это чертовски странное видение – группа здоровых, крепких мужиков, со вполне шахтерскими повадками и подведенными глазами.

– Присаживайся, – говорит кто-то из них, и, как только моя задница касается стула, передо мной оказывается одноразовый стаканчик, наполненный водкой. Я смутно припоминаю, что вчера мы пили самогон.

– Знаешь, – говорит мне кто-то из них, – я подумал о том, что ты вчера рассказывал об этом… Марке Шейдере. Мне кажется, что ты немного приврал.

Когда ты опрокидываешь в горло сто грамм водки, некоторые звуки в окружающем мире начинают искажаться. Я не уверен, что правильно расслышал его, но, когда переспрашиваю, шахтер, имени которого я не знаю или не помню, подтверждает, что да, я рассказывал вчера что-то о Марке Шейдере, и даже спорил о нем, пытаясь их в чем-то убедить.

Иногда то, что ты считаешь возможным, а что – нет, не имеет никакого значения.

– И что же я вчера рассказывал? – Но шахтеры уже, кажется, потеряли интерес к этой теме. Теперь они обсуждают недавний завал на шахте имени Завадского.

Я понятия не имею, кто такой Завадский, но я знаю об этом завале больше, чем все шахтеры, сидящие здесь, и все шахтеры, работающие сейчас в забое, вместе взятые. Я знаю об этом завале больше, чем спасательные службы, и даже больше, чем мое начальство.

Мне ведь необязательно исполнять свои обязанности слишком рьяно?

Что я знаю наверняка – шахтеры, навсегда оставшиеся в забое, погибли для того, чтобы другие шахтеры могли жить дальше. Это по-прежнему простая арифметика.

Безо всякой связи я вспоминаю, что над входом в анатомичку криминалистической службы областного управления написано: «His locus ist mori gaudet concordat securare vitae». В переводе с латыни это значит: «Вот место, где смерть радуется, что помогает жизни».

Один из гроз снова поворачивается ко мне и спрашивает, нет ли у меня еще порошка. Мне снова кажется, что я ослышался, но, когда я переспрашиваю, он подтверждает, что да, вчера я действительно угощал их всех желтым порошком. Если я сейчас скажу, что ничего не знаю о Марке Шейдере и никогда до сегодняшнего утра не видел желтого порошка, я буду выглядеть глупо.

– У меня больше нет, – говорю я, и разговор переходит на другую тему.

Довольно долго я продолжаю думать, что это розыгрыш, пока второй и третий шахтер, люди, которые едва ли могли сговориться, не подтверждают, что вчера я стал советовать всем грозам желтый порошок «вместо того говна, которым они обычно закидываются», и угощал всех желающих. По их словам, я сказал, что знаю, кто такой этот мифический Марк Шейдер, знаю, откуда он и что он собирается сделать. Они говорят, что были пьяны и не помнят того, что конкретно я рассказывал о Шейдере.

Я тоже был пьян.

Я вообще ничего не помню.

И мне чертовски интересно, что же я мог вчера рассказать.

Что может рассказать человек о том, о чем он ничего не знает, но чертовски хочет узнать?

Никто не помнит.

Все были пьяны.

Сейчас я поеду домой, но запомню это место и обязательно вернусь сюда через несколько дней. Может быть, я снова выпью с теми же самыми грозами. Может быть, утром они снова скажут мне что-то невероятное, будто я признавался, что стрелял в папу римского, что я поджег Чикаго или что я был когда-то известен под именем Джека Потрошителя. Или – что я что-то рассказывал о Марке Шейдере. Как знать, может быть, в другой раз они запомнят из моего рассказа хоть что-нибудь.

Я еду домой, а парень, с которым я только что говорил, направляется на шахту, его смена заступает через час.

Над воротами концентрационного лагеря в Бухенвальде было написано: «Jedem das Seine». В переводе с немецкого это значит: «Каждому свое».

Уже перед тем, как я сажусь в машину, в свой старенький четыреста шестой «Пежо», чтобы снова трястись по колдовые*ным сельским дорогам, шахтер добавляет еще что-то.

– Что? – спрашиваю я.

Он оборачивается ко мне и повторяет. Он желал мне не видеть этих странных снов.

– Каких снов?

Тех, что не дают мне спать. Он желал мне не видеть тех снов, о которых я вчера рассказывал, когда был пьян. Ему тоже часто снятся кошмары, и он понимает, как это тяжело – вставать по утрам не выспавшись.

– Особенно если вечером пили.

Как всегда. Подведем итоги.

Когда я вчера перепил, вместо того чтобы внимательно слушать, что говорят вокруг, я начал рассказывать что-то о своих снах, сочинять немыслимые истории о Марке Шейдере, которым, вообще-то, интересуюсь сам, и нашел где-то желтый порошок, которым стал угощать всех присутствующих. Мягко выражаясь, я не совсем точно делал то, что должен был. Не стоит забывать, что я все еще на службе. Каждая минута, проведенная мною здесь, – это минута моего рабочего времени.

Над входом в концентрационный лагерь в Аушвице было написано: «Arbeit macht frei». В переводе с немецкого это значит: «Труд освобождает».

Я сажусь в машину и еду домой.

Все в порядке. Причин нервничать у меня нет никаких. Похоже, у меня просто что-то с головой. Обычное дело.

Я пытаюсь объезжать ямы, которые, вкупе с кучами мусора и ломаными кусками асфальта, называются дорогой. Я проезжаю мимо обветшалых зданий, некоторые из которых частично завалились, потому что прямо под ними оседают гезенки и заброшенные штреки. Я объезжаю кладбище, на котором уже вырыли траншею на зиму. Я проезжаю мимо вечно пьяных пенсионеров, удолбленных чем-то шахтеров и трассовичек.

Над входом в ад, если табличка не обветшала, наверное, и сегодня должна быть надпись: «Lasciate ogni speranza voi ch’entrate». В переводе с итальянского это значит: «Оставь надежду всяк сюда входящий».

Все в порядке.

8

Ближе к обеду мне позвонила Ханна, чтобы поблагодарить за гостеприимство, чем здорово меня удивила. Я был уверен, что это мифический персонаж, придуманный парнями из Мукачево, чтобы оправдать свое неожиданное появление. Мифическим в ней было все – имя, не русское и в то же время не украинское, место жительства, одновременно в западном Донбассе и где-то «рядом с морем», и манера предоставлять кров незнакомым мужикам из Мукачево. Мифическим в ней было все, кроме того, что она реально существовала.

У меня был выходной, и я был тягуче трезв. Я не закинулся с утра, как обычно, нацваем, не выкурил драпа, я даже не выпил. Я был уморительно, душераздирающе трезв. Настолько трезв, что все в окружающем мире начинало казаться неправдоподобным. Как будто весь мир придумали наркоманы и напичкали его бредом по своему усмотрению.

Мне казалось бредом, что на рекламе сигарет написано «Курение вредит вашему здоровью».

Мне казалось бредом, что территория соседнего поселка, где не работает даже водопровод, покрывается тремя операторами сотовой связи.

Чтобы понять, сколько бреда в мире вокруг меня, мне надо было окончательно протрезветь.

– Как ты думаешь, – спрашиваю я Ханну, – почему проституция, которая есть всегда и везде, и все об этом знают, в большинстве стран незаконна?

Без малейшей запинки она отвечает:

– Потому что на взятках можно заработать больше, чем на налогах.

Это правильный ответ.

Ханна выглядела в точности так, как она должна была выглядеть по моему мнению. Она напоминала древнехазарскую аристократку, которая подсела на смесь апельсинового сока, бензоата натрия и прозака, вводимую через вену.

– Привет, – говорит она и улыбается своим маленьким ртом и огромными едва раскосыми глазами.

– Привет, – говорю я и без всякой связи предлагаю: – Поехали на ДД, найдем самогон.

Вообще-то самогон я могу выгнать и сам. Классический рецепт предельно прост: килограмм дрожжей на килограмм сахара. Все остальное – добавки, которые подбираются по своему вкусу. Проблема в том, что, перед тем как нагреть смесь и дать пару выйти из плотно закупоренной емкости через змеевик, положенный на лед, надо дать ей, смеси, постоять в теплом месте примерно с недельку. У меня нет желания ждать еще неделю, чтобы выпить с Ханной, и мне невероятно, до боли в суставах, надо избавить себя от этой изматывающей трезвости.

Ханна не двигается, она продолжает стоять в той же позе, слегка изогнувшись в талии, только в улыбке ее глаз появилась чуть заметная издевка. Как будто она радовалась моему умению жонглировать чашками, пока я не оступился и не уронил их все одну за одной, и они разбились с оглушительным грохотом прямо у меня под ногами. Но она добра ко мне. Мне хочется в это верить, и я жду, что она скажет, – ведь что бы она ни сказала, это поможет мне быстрее избавиться от моего нового видения мира. Мира как бреда. Мира как тотальной и удивительно глупой ошибки.

– Давай лучше сварим ширь, – говорит она мне.

Я боюсь шприцев, я ненавижу иголки, вводимые под кожу, мне больно смотреть, даже когда кто-то колет себе инсулин, а не то что ширяется, но, посмотрев в ее насмешливые глаза, соглашаюсь: «Черт с ним, давай! Да, поехали!»

Мы запрыгиваем в неотапливаемый троллейбус, разрисованный рекламой безумно дорогого алкоголя, и Ханна рассказывает мне, что те двое, что остановились у меня на одну ночь, на самом деле приехали совсем не для того, чтобы работать в шахте. Они не собираются идти разнорабочими в ГОК. Они ничего не станут добывать из-под земли.

Потому что они курьеры.

Они забрали у нее четыре мешка маковой соломы. Ханна говорит мне, что это очень профессиональные курьеры. Они знают как, когда и где нужно везти солому, чтобы в дороге не возникло никаких осложнений.

В общем-то, они мне даже не соврали.

Они действительно приехали на заработки.

Это старый канал. Все наркотики из Средней Азии, даже те, которые едут дальше, на Санкт-Петербург, проходят через Днепропетровскую область. Везти маковую солому на Западную Украину через Одессу слишком рискованно.

И еще – эти двое привезли деньги. Наличные. Вряд ли можно сказать, что Ханна разбогатела, но какое-то время она может себе позволить просто валяться на диване и время от времени варить ширь, когда устанет мастурбировать.

Она так и сказала: «Когда устану мастурбировать».

Я уже начинаю привыкать к обилию бреда вокруг меня, и, хотя каждый человек, каждая вещь, даже этот троллейбус, рекламирующий безумно дорогой алкоголь в городе, где каждый второй умеет гнать самогон, по-прежнему кажется мне порождением галлюцинаторного синдрома, все, что происходит вокруг, уже перестает меня удивлять, но я должен спросить:

– А почему ты мне все это рассказываешь?

Если человек содержит пересылочный пункт маковой соломы и целыми днями мастурбирует в перерывах между уколами, он обычно это скрывает. По крайней мере так казалось мне.

Ханна смотрит мне в глаза, будто пытается что-то разглядеть в глубине зрачков, и медленно выжевывает слова:

– Ты. Помнишь. Волю?

Еще бы!

Чертовски странный вопрос.

Конечно, черт возьми, я помню Волю, потому что он был единственным человеком, который хотя бы делал вид, что пытается мне помочь. Воля, жующий спичку. Воля, с глазами не отражающими света. Воля – наркоторговец.

– Это он дал тебе мой телефон? Это он сказал парням из Мукачево, что у меня можно остановиться? Это Воля, да?

Воля умер, и Ханна осталась совсем одна в этом мире. Воля мог сделать очень многое, он мог продать тебе драп, и он мог сказать, что то, о чем ты паришься, – это х*ня, но он не мог научить тебя жить без него.

Он был и ее единственным другом тоже.

Иногда, чтобы двое людей встретились, кто-то третий должен умереть.

Гораздо чаще, чем вы думаете.

Всю дорогу, пока мы добираемся до ее небольшого домика в частном секторе на краю города, Ханна продолжает что-то говорить, как будто тишина токсична для меня. Она рассказывает мне о парнях из Мукачево, которые до самого отъезда ходили по ее дому, общаясь друг с другом по-венгерски.

– Клосс чой, – говорил один.

– Эдьенэш лабок, – отвечал другой.

Я представляю себе, как по моему дому ходят двое, постоянно говорящие на венгерском языке.

– Гэйеш шрац, – говорит один.

– Сып попши, – отвечает другой.

Мне по-прежнему кажется, что этот мир придумали наркоманы. Если Бог в самом деле существует, я хочу найти ту дрянь, которой он закидывается.

Ханна снимает верхнюю одежду, вешает ее на крючок возле входной двери, и неожиданно я вспоминаю иллюстрацию разницы между оперативными и процессуальными мероприятиями. Если через окно закрытого дома удается разглядеть вешалку, на которой висит куртка, похожая на украденную с места преступления, то проводится оперативное мероприятие. Аккуратно взламывается форточка, и кто-то из оперов влезает внутрь. Он снимает курточку и выбирается назад тем же путем. Куртку показывают свидетелю, который подтверждает, что да, особые приметы совпадают, это действительно она. Опер снова пробирается в дом тем же путем, вешает куртку на место и вылезает, после чего форточка закрывается так, чтобы скрыть следы взлома. Далее следуют процессуальные мероприятия – следственные действия. Опера объясняют все следователю, и тот получает у прокурора района ордер на обыск. В присутствии понятых и все того же свидетеля дверь взламывается, куртка изымается, описывается и помещается на склад вещдоков.

Ума не приложу, откуда я это знаю. Но память об этом всплывает у меня в голове так быстро и легко, что меня передергивает.

– Нам нужен уксус, – говорит Ханна. Чтобы сварить ширь, нужен уксус. – Не раздевайся, сходи за уксусом. Не бери яблочный и не бери виноградный. Обычный столовый уксус. Одну бутылку.

Я не раздеваюсь. Я иду за уксусом.

На улице все так же холодно, как и минуту назад, и мне приходит в голову, что если граница Европы действительно проходит по нулевой изотерме января, то Украина, пожалуй, находится где-то недалеко от Китая. Страшнее всего ветер – в степи, даже при плюсовой температуре, у тебя всегда будет ощущение, что он выдувает из тебя душу.

Если бы древние греки жили в современной Украине, они бы решили, что человек умирает, когда ветер уносит его душу на север.

Я иду в комок на остановке. Комок – это большой киоск, разросшийся до двадцати квадратных метров, что дает право легально продавать водку. Обычно водкой торгуют из-под полы, отстегивая долю ментам и налоговым инспекторам, но здесь, видимо, владелец решил все сделать по правилам. В этой стране еще остались люди, желающие делать все по правилам.

В комке есть дверь: он претендует на то, чтобы называться магазином. Внутри целых полтора квадратных метра площади для перемещения. Если в комок вместе с тобой зайдет еще пять человек, ты не сможешь повернуться. Кроме этого, там есть семьдесят различных сортов водки, а также пиво, вино, коньяк и покосившийся прилавок, у которого вместо одной из ножек – четвертый том «Истории Великой Отечественной Войны Советского Народа» под редакцией П. Н. Поспелова.

Мне нужен уксус.

Продавщица – женщина со взглядом привокзальной проститутки, пергидрольными волосами, затасканным бараньим жилетом и сигаретой «Голуаз» в пожелтевших пальцах – оторвалась от своих мыслей, чтобы смерить меня долгим оценивающим взглядом.

– У вас есть уксус? – спрашиваю я и почти физически чувствую, как она напрягается. Конечно же, уксус может понадобиться для миллиона различных дел. Например, я решил приготовить салат. Или я делаю сдобное тесто. Или я ставлю химические опыты, и мне нужна какая-нибудь не слишком дорогая кислота. Но почему-то мне кажется, что она правильно поняла мой вопрос.

Слава богу, Ханна не послала меня покупать растворитель.

– Восемьдесят копеек.

Я расплачиваюсь, забираю честно отвоеванную бутылку уксуса и иду к Ханне. К Ханне, улыбающейся одними глазами. К Ханне, мастурбирующей в перерыве между уколами. К Ханне, торгующей маковой соломой.

К Ханне, которая уже поставила на плиту небольшую кастрюлю. От кастрюли идет омерзительный химический запах. Это растворитель.

Ханна объясняет мне, как варится ширь. Сначала надо приготовить маковую соломку – в каком бы состоянии ты ее ни купил, она всегда будет с браком.

– Лучше всего, – говорит Ханна, – покупать головки и верхушки стеблей мака, целые, по крайней мере, ты видишь, за что платишь деньги. Они очищаются и перемалываются в мясорубке. Покупая молотые, ты всегда платишь за добавки, которых там быть не должно. Можешь быть уверен, – говорит Ханна, – что какая-то добрая душа подмешала в мак обычной пшеничной соломы, сушеной ромашки или еще чего-нибудь.

Еще лучше выращивать мак самому.

Дальше ты варишь маковую соломку в растворителе. Здесь важна дозировка – растворителя не должно быть слишком много, иначе раствор получится слабый, и не должно быть слишком мало, иначе он не вберет в себя всего опия, и ты выбросишь еще пригодную для варки солому. Растворителя должно быть как раз столько, сколько нужно. Кроме того, тут подойдет не всякий растворитель.

– Впрочем, – говорит Ханна, – не забивай себе этим голову. Любой продавец химии на рынке знает, какой из его растворителей для чего годится. Одним лучше чистить поверхности, другим – разбавлять краску, третий идеально подходит для того, чтобы варить ширь. Тебе достаточно спросить у продавца, какой растворитель лучше, он заинтересован, чтобы ты стал его постоянным клиентом, и врать не станет.

– Попробуй, – говорит мне Ханна.

Я наблюдаю за тем, как она засыпает маковую соломку в кастрюлю с растворителем.

– Следи за ним, – говорит Ханна, а сама идет к холодильнику.

Растворитель медленно закипает. Вонь невыносимая, даже работающая вытяжка над плитой не помогает. Я прикручиваю огонь и наблюдаю за тем, как растворитель медленно окрашивается в зеленый цвет.

– Еще можно варить вату, – рассказывает мне Ханна. Она достает из холодильника пластиковую бутылку из-под растительного масла «Олейна». Я помню рекламу этого масла. «Олейна. Готуйте з любов’ю». Да уж. Жаль, в рекламе не указывается, что именно готовится с особенной любовью.

Это нереальность. Я брежу.

– Конечно, – продолжает Ханна, – варить надо не просто вату. Если ты сам выращиваешь мак, в пору его вызревания ты можешь делать небольшие надрезы на головках и верхушках стеблей. Через какое-то время на месте надреза появляются белые капельки. Их надо осторожно вымакивать ваткой. Капельки появятся снова, и их снова надо вымакать до тех пор, пока порезы не зарастут.

– Самое главное, – говорит Ханна, – что содержание опия в маке от этого не уменьшается, – если достаточно света, то растение само выработает лишний опий вместо того, который ты вымакал на месте надреза.

Пропитанная белым раствором ватка пригодна для варки. Это еще проще, чем варить маковую соломку.

Ханна достает пипетку и осторожно набирает жидкость из бутылки. Я готов поставить на кон свою каску и добычной комбайн в придачу, что в бутылке не подсолнечное масло.

– Ну, как там? – спрашивает Ханна.

Растворитель стал совсем зеленым. Ханна объясняет мне, что химический состав растворителя позволяет ему поглощать активный компонент маковой соломки. Если жидкость приобрела насыщенный зеленый цвет, значит, опий перешел из мака в растворитель. Теперь бесполезную солому надо отжать через марлю и выкинуть. Отжимать надо тщательно, чтобы солома оказалась почти сухой.

– Вот почему нужен хороший растворитель, – объясняет мне Ханна.

Она просит отжать выловленный марлей жмых меня.

– Ты сильнее, – просто говорит мне Ханна, и я отжимаю марлю до боли в суставах. – Достаточно, – говорит Ханна.

Она выключает огонь под раствором и добавляет в него воды.

– Теперь, – объясняет она, – активный компонент должен перейти из растворителя в воду. Именно для этого и нужен уксус. Уксус связывает опий и переносит его из одного вещества в другое.

Я уже запутался.

Ханна добавляет в раствор уксус и осторожно помешивает содержимое кастрюли.

Мутный раствор чем-то отдаленно напоминает чай.

Ханна дает мне распоряжение помешивать жидкость еще какое-то время, а сама продолжает манипуляции с пипеткой и содержимым бутылки, на которой написано «Олейна». Она рассказывает мне, что на официальном языке то, что мы собираемся сделать, называется «хранение и общественное употребление наркотических средств». Первый раз нам дадут по три года. Второй раз – пять. Третий – восемь.

Но пока больше трех нам не светит. Она, как и я, еще ни разу не попадалась ни на чем противозаконном. Надо вовремя платить участковому.

– Теперь, – рассказывает мне Ханна, – надо дать раствору немного постоять, а затем сцедить жидкость.

Пока мы сидим и ждем оседания бесполезных твердых частиц, я спрашиваю у Ханны, где бы она хотела жить.

– В Павлограде, – отвечает она. – Представляешь, – говорит Ханна, – недавно в Павлограде прошла выставка современной бытовой техники. Павлоград – это лучший город для жизни.

Ханна рассказала мне, что, когда Украина отказалась от ядерного оружия, американцы пообещали выделить деньги для его уничтожения. Они выделяли средства в несколько этапов – для транспортировки ракет, для их распила и для уничтожения начинки боеголовок. Последним этапом было уничтожение ракетного топлива.

Распил ракет происходил на специально оборудованном предприятии в Павлограде. Ракетное топливо сливали в специальные подземные резервуары, прямо под жилыми кварталами.

Американцы проконтролировали распил и уехали. Денег на уничтожение ракетного топлива они не дали.

– Это чертовски дорого, – говорит Ханна, – уничтожение ракетного топлива.

На то, чтобы уничтожить все топливо, слитое в резервуары под Павлоградом, надо как минимум триста миллионов долларов. В бюджете Украины никогда не найдут достаточной суммы. США не станут раскошеливаться на такие деньги, когда ракеты уже распилены. Павлоград сегодня представляет собой самую здоровенную бомбу в мире. Бомба размером в город. Если топливо вдруг взорвется, Павлоград взлетит на воздух.

В буквальном смысле.

Если кто-то бросит непотушенный окурок не в том месте или чиркнет в темноте зажигалкой там, где не следует, на воздух взлетит половина Днепропетровской области.

– На воздух взлетим даже мы с тобой, – говорит мне Ханна.

Она обожает этот город. Она обожает людей, которые устраивают в нем выставку новейших стиральных машин и холодильников. Наверное, это круто – знать, что, когда ты взлетишь на воздух, у тебя будет холодильник, которому можно позвонить с мобильного телефона, чтобы он заказал продукты через Интернет. Чтобы твой ребенок, который сгорит заживо в гигантском горниле разрывающего землю ракетного топлива, мог вечером разогреть себе ужин в программируемой микроволновке.

– Павлоград – лучший город, чтобы жить в нем, – говорит Ханна.

Мы сцеживаем раствор в эмалированный ковшик и ставим его на огонь. Теперь надо выпарить жидкость. Хотя до конца еще далеко, Ханна достает шприцы и жгуты. Чтобы немного расслабиться, я начинаю рассказывать о том, что мне нравится жить здесь. Мне нравится мой город. Павлоград – это, конечно, замечательное место, но жить в городе с самой высокой в мире заболеваемостью СПИДом – это здорово. Мне нравится жить в городе с самым высоким уровнем наркомании в стране. Мне нравится жить в моем городе.

Ханна говорит, что у нее есть презервативы. Вероятно, она неправильно поняла мои слова о заболеваемости СПИДом.

Вода выкипает очень быстро, гораздо быстрее, чем она должна была бы выкипать, по моему мнению. Она охренительно противно воняет.

На дне остается серовато-зеленый налет, что-то вроде медной ржавчины. Это, как мне объясняет Ханна, и есть цель всех наших манипуляций. Это экстракт опия. Святая святых.

Ханна набирает в пипетку жидкость из бутылки с надписью «Олейна» и осторожно, по капле, добавляет ее в получившуюся бурду.

– Что это такое? – спрашиваю я.

– Уксусный ангидрид, – отвечает Ханна, – самый редкий компонент нашего блюда.

Ханна рассказывает мне, что уксусный ангидрид можно получить только в промышленных условиях, и потому добыть его иначе, кроме как украсть с тщательно охраняемого производства, нельзя. Он очень дорого стоит. Дешевле, конечно, чем маковая соломка, но все равно чертовски дорого. Хотя сам по себе ангидрид не обладает наркотическим действием, он необходим для приготовления шири и поэтому считается прекурсором.

– За него тоже можно сесть, – говорит Ханна, – те же три года для первого раза.

Ханна осторожно, пальчиком, перемешивает ангидрид с экстрактом опия. Постепенно цвет и консистенция смеси экстракта опия и уксусного ангидрида становятся равномерными.

Это называется «ширь».

Пока Ханна берет шприцы и делает последние приготовления, она рассказывает мне, что процесс готовки на этом можно не останавливать. Получившийся раствор, если есть время, желание и оборудование, можно теперь очистить. Самый простой способ – это выпарить его в герметичной емкости и пропустить через змеевик наружу. После очистки мы получим героин.

– Сегодня мы ширнемся, как настоящие центральноукраинские селяне, – говорит Ханна.

Городские мастера выгоняют из одного стакана 8 – 10 кубов, а потом бодяжат раствор водой примерно вдвое. Селяне же выгоняют из одного стакана 4–5 кубов и никогда-никогда не разбавляют ширь. Они редко варят для продажи, поэтому гораздо больше озабочены качеством.

– Это лучшая ширь, что ты можешь попробовать в этом городе, – говорит мне Ханна.

В городе, лидирующем по уровню заболеваемости наркоманией, это большая похвала. Уровень нумерической дистрибуции шири здесь самый высокий в Восточной Европе. И я буду колоться лучшим, что здесь есть.

Ханна заправляет шприцы и показывает мне, как затягивается жгут.

– Ты готов? – спрашивает она.

Я ложусь в кресле, как космонавт перед стартом, и говорю:

– Готов.

Она вводит иглу мне в вену и смотрит мне в глаза.

– Это самая ядреная ширь, какую можно здесь достать, – говорит Ханна, – ты запомнишь это навсегда.

И она вводит раствор мне в вену.

9

Наркотики выполняют в обществе две функции.

Некоторым людям хочется получать от жизни немного больше, чем разрешено, – это похоже на то, как под крышкой плотно закрытого котла начинает накапливаться пар. Если не дать ему выхода – можно получить неприятные последствия. Хороший повар знает, как правильно выпускать пар из котла, вне зависимости от того, разрешит ли он кому-то повесить на стену его камеры фотографию Риты Хейворт или даст возможность колоться. Потенциально опасные молодые люди становятся наркоманами, бегут из нашей реальности в иную и не мешают законопослушным гражданам жить в этой.

Это первая функция.

А вторая функция – в том, что для управления оставшейся частью населения тебе всегда наряду с пряником нужен будет кнут – и даже не кнут, а что-то вроде пугала, которым можно было бы стращать законопослушных граждан. Таким пугалом всегда были, есть и будут наркотики.

Не будешь платить налогов – И ЗАВТРА ТВОЙ СЫН СТАНЕТ НАРКОМАНОМ!

Никто из простых налогоплательщиков никогда не пробовал наркотиков, никто не знает, что это такое, почти никто из законопослушных граждан и нацвай-то ни разу не жевал, а уж что там говорить о винте или шири, – но все они, как один, знают, что от наркотиков их ждет верная и неминуемая смерть.

Они не представляют себе, куда в самом деле попадает человек, который делает себе укол. Мне часто доводилось наблюдать, как тридцати-сорокалетние женщины обсуждали божественные видения под общим наркозом. Для многих добропорядочных прихожанок общий наркоз – существенный источник веры.

Господи, если бы они один раз укололись, ушли бы в монастырь.

Навсегда.

Я чувствую себя окончательным, невероятным, законченным ничтожеством. Это чувство накатывает на меня вдруг, «нипочему», просто так, как будто оно всегда было здесь, где-то неподалеку и только и ждало случая, чтобы показаться.

Я представляю себе, что я не здесь.

Я представляю себе, что это не я занят поисками Марка Шейдера посреди черной пустыни, а я, настоящий я, на самом деле нахожусь сейчас в Карпатах, поросших лесом, я в Горганах, стою на склоне горы и смотрю на протекающую внизу реку, я смотрю на Черемош – здесь он едва ли шире добротного ручья.

Вчера я снова занимался своим обычным делом. Вчера с утра я был на шахте, на которой произошел обвал штрека из-за некачественных опор. Я делал телефонные звонки. Я отдавал распоряжения спасательной команде. Я снова применял все ту же формулу: А умножить на В умножить на Х. А умножить на Y.

И восемь шахтеров навсегда остались в забое.

Живыми они стоили бы дороже.

Я шатаюсь, потому что мне тяжело стоять, тяжело от того, что на меня давит огромное небо Карпат, а где-то далеко под ногами петляет горная речушка. Или мне тяжело стоять от того, что вчера вечером я опять пил с шахтерами?

На самом деле наркотики – это очень полезная для государства штука. Если бы не было наркотиков, их надо было бы выдумать. Наркомания – это последний оплот государственного права на табу без объяснения причин. Людям можно запретить что-то делать, сказав: «Это плохо». Людям можно запретить что-то делать, сказав: «Сделав это, вы умрете».

Бог из Ветхого Завета был первым чиновником, развернувшим на подконтрольной ему территории борьбу с наркотиками. Относительно растений, которые изменяли состояние сознания, по-иному расставляя у человека в голове представления о добре и зле, он просто сказал: «Это – запрещено». Он просто сказал: «Попробовав это, вы умрете».

Те, кто попробовал, никогда не смогут объяснить тем, кто не пробовал, в чем разница. Потому что у них другие представления о добре и зле.

Если бы не было наркотиков, возможно, людям пришлось бы каждый раз объяснять, почему нельзя делать это или делать то. Людям пришлось бы объяснять, почему Украина отказалась от ядерного оружия. Людям пришлось бы объяснять, почему после развала Советского Союза, где все были равны и имели примерно поровну сбережений, кто-то вдруг стал покупать заводы, а кто-то оказался «за чертой бедности». Людям пришлось бы объяснять, как бывшие коммунисты способны претворять в жизнь демократические реформы. Все это пришлось бы объяснять, если бы нельзя было просто сказать: «Это можно, а это – нельзя», – как государство поступает с наркотиками.

Я знаю это, потому что на протяжении пяти лет я занимался борьбой с незаконным оборотом наркотиков на территории Украины.

Я не знаю, в каком я городе сейчас нахожусь: может быть, это поселок, а может быть – село. Сквозь легкую дымку первого снега я вижу отсюда гигантский террикон где-то у самого горизонта, вижу вокруг черную пустыню, из которой там и тут торчат гигантские трубы, извергающие огонь. И на самом краю – огромную гору шахтного террикона. Но я не знаю, что это за место. На Донбассе повсюду торчат терриконы. Здесь ад выходит на поверхность.

Я представляю себе, как я стою на Говерле, на самой вершине, и мои волосы шевелит теплый пряный ветер, а подо мной раскинулись Украинские Карпаты – и гряды, зеленые гряды гор уходят змейками к горизонту, переплетаясь, поднимаясь и опускаясь, и где-то у самого края земли глаз перестает различать отдельные деревья, сосны, ели, тополя, пихты и клены, и лес вокруг тебя превращается в зеленое море.

Я представляю себе, что на горизонте – море зелени, а не террикон.

Я заставляю себя не думать о том, что вчера в забое восемь грозов оказались похоронены заживо из-за того, что им не повезло с одной цифрой в моей формуле.

И я заставляю себя не думать о том, что я по-прежнему пью каждый вечер водку с шахтерами, чтобы услышать хоть что-то новое, например, о желтом порошке или о Марке Шейдере.

Мне всегда казалось, что я пью для того, чтобы разговорить шахтеров. Но сейчас я начинаю в этом сомневаться.

Может быть, я пью для того, чтобы отправиться в Карпаты?

То, что сработало у Бога в древней Палестине, сработает и у государственного аппарата в современной Украине. Все законопослушные граждане, живущие в своем маленьком раю, обставленном модной мебелью и новой бытовой техникой, стороной будут обходить дерево, посаженное прямо посреди Эдемского сада. Они сохранят веру в то, что есть вещи, которые просто «нельзя», и ими легко можно будет управлять.

Какому богу нужны творения, которыми нельзя было бы управлять?

Ни один из милиционеров никогда не пробовал наркотики. Невозможно отдавать четкие и односложные приказы человеку, который задает вопросы. Наркотики не пробовал даже ни один из оперов УБНОНа, хотя они и сталкиваются с ними каждый день.

Цепные псы на службе охраны рая не должны есть яблок с Древа познания.

Я смотрю на горы, на зеленое море на горизонте, которое тает, оставляя лишь черный дымящийся террикон, и вспоминаю, как вчера кто-то из шахтеров рассказал мне, откуда взялись Шубины.

Я не верю в эти бредни, все эти сказки о каких-то существах, которые живут в забое, о местных домовых, а вернее, «шахтных», которых называют просто Шубиными. Я видел слишком много умирающих сказок, чтобы верить в ерунду. Но мне всегда было интересно, откуда взялось это название. Почему не «Лапин», или «Горин», или «Мостовщиков», почему именно «Шубин»?

Безымянный шахтер рассказал мне, что в прошлом веке, когда Донбасс только осваивался, люди придумывали свои методы борьбы с природными явлениями, мешавшими выработкам. Это были примитивные методы, но эффективные. Например, для того чтобы метан из обнаруженного газового кармана не взорвался, пока на выработке находятся шахтеры, его сжигали. Тогда не существовало метода, чтобы доставить вглубь шахты, к самому газовому карману, хоть какой-нибудь горящий фитиль. Поэтому огонь внутрь нес человек.

Все выходили из забоя, и кто-то один просто брал масляный фонарь и шел внутрь, к тому месту, где вышел метан. Чтобы он не сгорел, его полностью оборачивали в тряпье: все тело, кисти рук, лицо, на него надевали огромную шубу, или даже не одну, и обливали сверху водой. Вот такой вот человечек, обернутый в несколько шуб, мокрый с ног до головы, брал горящий фонарь и шел внутрь шахты. Ему тяжело было шагать. Ему тяжело было дышать. Ему тяжело было нести фонарь. Ему тяжело было ориентироваться, ведь ему надо было со слов других шахтеров найти то место, где произошел выброс.

Несмотря на все эти меры предосторожности, в пятидесяти процентах случаев шахтер погибал.

И оставался в шахте навсегда.

Его называли «Шубин», из-за всех этих шуб, надетых на него.

Мы должны помнить, что первые шахтеры были героями, сложившими свои жизни за наше с вами право жить в этом аду.

Шприц сегодня стал яблоком познания добра и зла.

Слишком много раз я видел в глазах у наркоманов блеск, который назвал бы божественным, если бы был религиозен. Слишком много раз я сталкивался с тем, что люди, один раз откусившие это яблоко, не могли общаться с теми, кто его не ел.

Девушка, протягивающая шприц юноше, – это современные Адам и Ева. Они отведают запретный плод.

И попадут из Рая на Землю.

10

Я отвлекаю стволового, пока Саня быстренько прошмыгивает у него за спиной. Я говорю стволовому: «Ты смотрел последнюю игру?» – «Да, мне тоже понравился пас Воробея» – «Нет, по-моему, этот тренер долго тут не продержится». В это время Саня входит в клеть и прячет в глубине, среди чьих-то ног, сумку для электроинструмента.

В сумке для электроинструмента у Сани лежит футбольный мяч.

Я вхожу в клеть, начинаю говорить о чем-то с ребятами, о чем-то бытовом, совсем неважном и незаметно посматриваю на стволового – заметил ли он наш маневр и удастся ли нам увести мяч за линию – под землю.

Пауза.

Отмашка.

Клеть снимают с кулаков. В этот момент катушка дергается, и трос растягивается, опуская клеть на полтора метра. Мы замираем, с головами, едва торчащими над поверхностью земли, и всем остальным телом, уже скрывшимся в темноте. Я рассматриваю стволовых, в спешке бегающих от одного механизма к другому и орущих друг на друга матом. Я смотрю на очередь, ждущую подъема из забоя следующей клети, чтобы спуститься вслед за нами в темноту. Я смотрю вдаль, смотрю на серое поле, посреди которого возвышаются терриконы шахт и торчат газовые трубы.

Здесь, в застрявшей клети, на уровне ног стоящих возле ствола людей, я начинаю понимать, как себя чувствует футбольный мяч. Отсюда совсем другой взгляд на мир. Другой ракурс. Отсюда, с этой высоты, у тебя формируется совсем другое мировоззрение. Кажется, что каждый стоящий всегда может пнуть тебя ногой по голове. Ты так беззащитен, что хочется плакать. Ты можешь лишь попытаться доверять тем, кто стоит рядом и чьи ноги находятся на уровне твоей головы. Только так твоя жизнь может стать хоть немножечко светлее.

У футбольного мяча, наверняка, очень плохо с доверием.

Клеть содрогается и плавно начинает погружаться.

Во тьму.

Все включают коногонки, и Саня достает мяч. Здесь неудобно играть, неудобно даже просто катать его, но все мы хотим хотя бы прикоснуться к нему прежде, чем спустимся на дно шурфа. Там нам предстоит еще дорога к лаве, потом – приготовления. И только тогда мы обозначим ворота, поделимся и начнем играть.

В футбол.

Наша первая игра началась почти случайно и проходила далеко от забоя.

Мы сидели на матче «Шахтера» и «Днепра» и никак не могли решить, за кого нам болеть. Это интересный момент – если ты шахтер, живешь и работаешь на шахтах Западного Донбасса, ты всегда будешь футбольным болельщиком, но эта двойственность в том, какой клуб считать «своим», будет преследовать тебя до конца.

С одной стороны – «Шахтер», конечно, твой клуб. Даже если ты живешь далеко от Донбасса, например в Китае или в Англии, но ты шахтер, если ты – гроз, ты каждый день спускаешься под землю и добываешь уголь – ты будешь болеть за этот клуб, даже если он играет сегодня с лондонским «Арсеналом». «Шахтер» будто представляет на зеленом поле под ярким солнцем интересы всех шахтеров этой маленькой Земли. Это клуб-мечта, клуб – светлая часть твоей жизни. Зеленое поле. Яркое солнце. То, чего у тебя никогда не было. И шахтеры, шахтеры среди всего этого великолепия.

С другой стороны, ты был рожден и вырос в Днепропетровской области, именно в Днепр ты ходил на забастовки, именно в этой реке тебя крестили, ты здешний до мозга костей. На Донбассе, я имею в виду, на Большом Донбассе, в Донецке, или Горловке, или Краматорске, ты всегда будешь чужим, по большому счету. Ты принадлежишь к другому миру. Простое чувство патриотизма, непопулярное, забытое, непроизносимое вслух, но такое живое, заставляет тебя болеть за «Днепр».

Мы смотрели на то, как игроки гоняли мяч по полю, как они передавали его от одного к другому, когда мне в голову пришла эта идея. Шахтеры, в общем-то, не играют в футбол. Я не считаю те несколько минут вечером, после работы, когда нам представляется возможность побуцать мячик по красному, покрытому шлаком полю сорок метров на двадцать, – это не в счет. Я имею в виду ФУТБОЛ. Все эти игроки, которые перепасовываются у нас на глазах, проводят комбинации, отдают голевые передачи, делают подкаты сзади, организуют глухую оборону и переходят в стремительную контратаку, – это ведь совсем не те люди, которые день за днем рубят под землей породу.

А почему бы нам не попробовать поиграть в футбол?

– С кем? – спросил Саня.

– С «Володарскими», – сказал я.

Правила, которые я предложил, были просты. Мяч надо было забивать в «ворота» – кабинет директора шахты. Сначала надо было убежать от нападающих, хотевших пронести мяч к нам. Затем пройти центральную линию, войдя в ворота шахты имени Володарского. После этого ты сталкивался с защитниками – охраной администрации шахты. И уже тогда оставался один на один с вратарем – личной секретаршей директора.

Сложнее всего было придумать: как объяснить самому директору шахты, что ты делаешь в его кабинете, да еще и в обнимку с футбольным мячом.

Но очень скоро игра разнообразилась. Мы начали таскаться с мячами повсюду. Мы заходили с ними в генделыки выпить пива, ездили с ними за город на пикники, отправлялись с ними в гости к ребятам с других шахт. И, в конце концов, пронесли мяч в забой.

Саня выбирает Игоря.

Я выбираю Кролика.

Саня выбирает Романа.

И так далее.

Мы делимся старым дворовым методом, как в детстве. В детстве все мы любили футбол, еще до того, как стали каждый день спускаться в забой, еще до того даже, как расстались с мечтой уехать отсюда куда-нибудь, где круглый год светит солнце и все стоит в зелени. Каждый день после школы мы выбегали на улицу и шли в соседний двор, где было хоккейное поле. Летом на нем играли в футбол, и если мы приходили слишком поздно, то кто-нибудь уже его занимал, и тогда приходилось драться. Впрочем, если мы приходили первыми, то вскоре приходили пацаны из соседнего двора, или из этого, или еще из какого-нибудь, и нам все равно приходилось драться.

Сейчас, в забое, нам ни с кем не приходится драться. Мы делимся, потом кидаем жребий и определяем ворота. Мне больше нравится, когда наша команда защищает правые ворота, штангами для которых служат проходческий комбайн и аварийная ванна с водой. Но иногда нам достаются левые, между опорой штрека и стеной, небольшим гезенком. В общем-то, сами по себе эти ворота ничем не хуже, просто, если долбануться головой о породу, можно здорово повредиться, поэтому вратарь, который на них стоит, всегда играет осторожнее. А с другой стороны – и об комбайн тоже можно долбануться будь здоров, так что особенной разницы, по большому счету, нет.

Здесь не так уж много места, поэтому играть надо очень виртуозно, ну, знаете, в мини-футболе всегда больше простора для разных финтов. Вот так и здесь – ты должен аккуратно набивать мяч на одной ноге, ловко перепасовываться, при этом ни в коем случае нельзя толкать того, с кем ты играешь, – здесь достаточно один только раз не рассчитать силу, чтоб оставить противника инвалидом. Последний раз так аккуратно я играл лет десять назад – тогда, если нам не удавалось отвоевать хоккейное поле, мы шли играть в «квадрат».

«Квадрат» – это гимн изобретательности советского ребенка. Для этой игры не нужно было поле или какой-то инвентарь, даже столько человек, чтобы хватило на две команды. Для того чтобы играть в квадрат, тебе нужен был только кусок асфальта хотя бы пять метров на пять, мел и любой, даже резиновый, мячик. Играть можно было вдвоем, втроем, но лучше всего, конечно, было играть вчетвером.

На асфальте чертился мелом квадрат, который делился на четыре части – четыре составляющих его квадрата. В разных городах были разные правила, но обычно в центре чертился еще круг – не очень большой, но такой, чтобы в него можно было попасть мячом с расстояния. Каждый из четырех игроков становился в свое поле, и один из них подавал мяч – бил им в центральный круг, после чего мяч отскакивал к тому, на кого ты его направил. Мяч мог коснуться земли на твоем поле только один раз и до того, как ты сам коснешься мяча. Дальше твоя задача – перебросить мяч на чужое поле.

Если после касания твоего поля мяч улетел и коснулся земли за пределами квадрата – ты проиграл.

Если мяч уйдет от тебя – ты проиграл.

Если мяч коснется твоего поля второй раз подряд или после твоего касания – ты проиграл.

В итоге, чтобы удержать мячик в игре, тебе надо было набивать на носке, колене или на голове – касаться мяча можно было чем угодно, кроме рук. Ты принимал мячик, набивал его столько, сколько тебе хотелось, а потом отправлял в чужое поле. И если твой противник не успел его принять – он проиграл.

Если мяч уходил от его касания за пределы квадрата – он проиграл.

Если мяч касался его поля два раза подряд – он проиграл.

Проигравший получал одно штрафное очко и право следующим подавать мяч. Заработавший пять очков – выбывал из игры. Тогда мы продолжали втроем, а оставшуюся четверть квадрата считали «аутом». Когда выбывал второй – поле делилось пополам между двумя оставшимися игроками. Последний, кто оставался, – победил.

У нас были разные виды расправ победителя над проигравшими. Он мог просто загадывать желания – ну, например, тот, кто выбыл первым, должен был подбежать к Ленке и задрать на ней юбку. Или перебежать дорогу прямо перед КамАЗом. Или еще что-нибудь сделать. Но были и решения поинтереснее: например, победитель расстреливал проигравших мячом с трех метров или бил им поджопники.

Конечно, все хотели выиграть, а иногда, если дело касалось принципа, были готовы идти чуть ли не на жульничество. Обычно в правилах того или иного двора запрещали приемы, которые помогали победить быстро и без боя: например, в нашем дворе было запрещено «печатать», то есть, подойдя к границе, перебросить мяч на чужое поле и зафиксировать его на земле ногой резким ударом сверху.

У нас сейчас тоже многое запрещено. Если бы в отделе охраны труда нашей шахты знали, какие мы разработали правила для футбола в забое, они бы гордились нами.

Но они не знают наших правил.

Они не знают, что такое лава.

Человек, который всю жизнь провел на поверхности, никогда не узнает, что творится в забое.

На прошлой неделе я опоздал на матч «Шахтер» – «Таврия» и, даже запыхавшийся, не мог сдержать своего довольства. Я прямо светился, так мне сказал Саня. Никто не спросил у меня ничего, пока судья не остановил игру и ошалевших зрителей не стали выводить со стадиона.

– Это ты? – спросил меня Саня.

– Это ты, да?

– Что ты сделал?

Им всем было интересно, как я остановил игру. На самом деле это очень просто. На самом деле таким приемом сегодня пользуются даже дети, если они не хотят идти в школу. Для этого достаточно знать один-единственный телефонный номер и иметь достаточно решимости. Просто позвонить и сказать, что школа заминирована.

Я рассказываю ребятам, как в девяносто шестом я стал жертвой теракта.

Конечно, это был никакой не теракт, его проводили не террористы, и цели этих людей были далеки от «террора», как его понимали Ленин, Шакал или даже Шамиль Басаев. Вообще-то, это было самое обыкновенное убийство, просто совершено оно было так профессионально и с таким размахом, что во всех газетах и на всех телеканалах журналисты подняли невообразимый крик. «Теракт, теракт! – кричали они. – Теракт, о господи, это теракт!» Кричать для них ничего не стоило: конечно, ведь почти никого из них там не было. Они как будто обрадовались, что вот, наконец-то и на Украине есть теракты. Им скучно жить в стране, где нет ни войн, ни терактов, а население вымирает само из-за отсутствия отопления зимой и повального пьянства круглый год.

Но, честно говоря, когда ты лежишь в проходе под скамейкой, твоя одежда и лицо покрыты толстым слоем пыли и мелких камней, голова у тебя раскалывается, и каждый удар сердца раскатывается болью по черепной коробке, ты ничего не слышишь и видишь словно сквозь пелену тумана, пока не понимаешь, что вокруг тебя – огромное облако пыли, мимо тебя бегут люди, и чей-то громкий голос убеждает тебя, чтобы ты не паниковал, – поверьте, мысль о том, теракт это или не теракт, придет тебе в голову в последнюю очередь.

Я не хотел ехать в Донецк и не хотел идти на этот матч. Честно говоря, я не помню, как там оказался. Меня, кажется, привел туда кто-то из друзей.

Что я помню совершенно точно – у нас были очень хорошие места. Сидели прямо рядом с хозяином клуба.

– Смотри, – показал мне друг, которого я не помню, и назвал какое-то еврейское имя с фамилией, похожей на название национальности. – Это хозяин клуба.

Я спросил, что это за имя такое, и друг пояснил мне, что на самом деле это не имя, а кличка, обычное прозвище.

Я удивился, почему хозяину футбольного клуба вдруг дают какие-то странные клички.

– Футбольный клуб – это не единственное, чем он занимается, – ответил друг, – вообще-то он бандит. Он, пожалуй, самый серьезный бандит на Донбассе. Авторитет.

Авторитет.

Это странное слово.

Меня вообще поражает блатной жаргон. Они берут самое обычное слово, начинают употреблять его в разговоре, и у тебя на глазах меняется его смысл, история, даже происхождение. Если завтра бандиты начнут пользоваться словами «философия», «симпозиум», «деградация», мы скоро начнем забывать, что они значат сейчас.

Интересно, древние греки вкладывали в слово «авторитет» тот же смысл, что и мы?

Мой друг, которого я не помню, много чего мне показал тогда. Называл много имен, которые давно стерлись из моей памяти.

Что я запомнил – так это сам взрыв. Когда свет и звук вдруг смешиваются в одну трудноразделимую кашу, ты ощущаешь удар всей левой стороной тела, как будто двадцать человек одновременно врезали по ней бейсбольными битами, от лица до лодыжки, а солнце вдруг закрылось клубами дыма вперемешку с пылью, – этот момент запоминается на всю жизнь.

В больнице меня три раза осмотрели и два раза сказали, что я родился в рубашке. Уже через несколько часов я сел на автобус, который ехал домой.

На запад.

Саня спросил меня, я, что, заминировал стадион?

Нет, отвечаю, не заминировал. Я всего лишь сделал один телефонный звонок, чтобы отметить годовщину первого официального теракта в истории Украины. На самом деле никакой бомбы на стадионе нет. Но ведь они об этом не знают.

Конечно, они могли бы просто меня проигнорировать, но теперь каждый звонок с информацией о том, что ИМЕННО НА ЭТОМ СТАДИОНЕ заложена бомба, будет приводить к эвакуации зрителей и переносу матча.

Саня спрашивает меня, зачем я это сделал.

Я рассказываю ребятам, что владельцы футбольных клубов и владельцы шахт – это одни и те же люди. Я рассказываю ребятам, как они сегодня делают деньги. Они продают уголь по заниженным ценам сами себе, а потом получают сверхдешевую сталь, которую спихивают на запад. Шахты между тем работают в убыток, и зарплату нам платят из госбюджета. Другая схема – все активы шахты под каким-либо видом выводятся за рубеж, после чего она объявляется банкротом, и всем шахтерам заявляют, что они не получат своих денег. Мы идем колонной на Киев, чтобы стребовать свои деньги с ничего не ведающих налогоплательщиков, Кабмин выделяет средства для реанимации шахты, и все забывают о выведенных активах. Но, конечно, коронным изобретением донецких бизнесменов стал бартер. Возможность не только не платить НДС, но и проводить любые товары по льготному налогообложению только потому, что они идут как бартер в обмен на уголь, – и это не говоря о том, сколько денег можно поднять, толкая товары, полученные по бартеру, на свободных рынках, просто забывая о том, что шахтеры ждут зарплаты.

Я понятия не имею, откуда я все это знаю. Но я знаю это так же твердо, как то, что на нищем Донбассе, где люди годами не получают зарплаты и пьют самогон, сваренный из картошки, живут богатейшие люди страны, да и всей Восточной Европы.

– Каждый раз, когда вы идете на Киев, – говорю я ребятам, – вспоминайте о том, что кто-то зарабатывает миллиарды, пока мы пьем водку и ждем задержанную зарплату.

Меня не мучают угрызения совести, когда я срываю матч «Шахтер» – «Таврия». Может, это хоть как-то ударит по карману тех, кто пьет кровь простых шахтеров.

11

В Древнем Риме во времена Тиберия солдата, который выпил, находясь на службе, связывали по рукам и ногам и вливали ему в глотку вино, и он, глоток за глотком, вынужден был его пить, пока желудок не раздувался. Тогда ему мечом вспарывали живот, освобождая всю жидкость.

Есть масса наказаний гораздо более суровых, чем то, которое понес я.

А я только было начал выходить на след заговора.

В царской России провинившегося солдата ссылали в Сибирь. Перед ссылкой его «наказывали шпицрутенами» – прогоняли сквозь строй и били стальными прутьями. Методично, шаг за шагом, удар за ударом. При Александре Втором давали тысячу ударов, при Александре Третьем – три тысячи, но все это негласно, потому что по закону положено было бить шесть тысяч. Шесть тысяч ударов стальными прутьями. Чертовски здорово, что я не служил солдатом в царской России.

Официально это называется «строгий выговор», и официально это означает, что я теперь как бы на испытательном сроке – еще одна оплошность, и мне вынесут «предупреждение о неполном должностном соответствии». То есть уволят. Или, скорее, понизят в должности, сейчас мало кого увольняют, ведь штат чудовищно недоукомплектован.

Но на самом деле это «проп*дон», и на самом деле это означает, что я начал заниматься совсем не тем, чем должен был, короче говоря – сунул нос не в свое дело.

Первый зам, как обычно, начал с перспектив развития угольной промышленности, но очень скоро перешел к делу. Он сообщил, что я слишком много внимания уделяю мифам. Я слишком активно ищу некоего Марка Шейдера, который на самом деле не более чем шахтерская байка. Я слишком много времени и сил трачу на то, чтобы собирать слухи о нем, искать осведомителей о каком-то несуществующем заговоре. И все это – в то время как на шахтах появилась новая дрянь, которая всерьез угрожает здоровью нации. Какой-то новый порошок: говорят, что это нацвай, но это не совсем нацвай – он желтого цвета и обладает сногсшибательной, убойной силой. Вот чем мне надо заниматься, а не бредить несуществующим Марком Шейдером. И почему это он, первый зам, узнает о новом порошке не от меня, а из своих, не имеющих никакого отношения к шахтам, источников? Разве я не должен представлять точные и полные отчеты ОБО ВСЕМ, что происходит на шахтах Западного Донбасса?

Первый зам брызгал слюной не менее получаса, пока ему не позвонила секретарша и не сказала, что кто-то там ждет его на встречу, кто-то очень важный, кто-то, ради кого первый зам готов прервать поток своего красноречия и оторвать свою жопу от стула.

Я сижу в китайской кафешке на набережной Ленина в Днепропетровске, она в двух шагах от управления. Я вспоминаю разговор с первым замом и пытаюсь понять его истинные причины.

Через окошко виднеется Днепр – окно находится на уровне земли. Это полуподвальное кафе, где, вообще-то, хреновенькое обслуживание, но кухня весьма неплохая, и цены на уровне. Днепр раскинулся передо мной во всей своей красе, почти полтора километра в ширину – набережная, вода, затем вода и снова вода, вода, вода, а потом противоположный берег. Днепр настолько широк, что не замерзает целиком даже в самые лютые морозы. Я смотрю на Днепр и думаю о том, что на самом деле первый зам разозлился так не из-за Марка Шейдера и даже не из-за нового порошка.

Первый зам разозлился из-за того, что я знаю больше, чем мне стоит знать, и еще из-за того, что он не уверен, буду ли я держать язык за зубами. Что-то происходит в нашей стране, после выборов все не в своей тарелке. Да и до выборов было не легче, по правде сказать, здесь все время что-то происходит. А вслед за президентскими выборами будут парламентские, и все начнут нервничать еще больше.

Первый зам разозлился из-за того, что в середине девяностых я был связан с политикой и знаю много того, чего не знает не только первый зам, но и вообще никто из ныне живых.

В середине девяностых все зарабатывали как могли. Кто-то толкал наркоту, кто-то занимался разбоями. Не было ограничений, не было чертовых ограничений, и встречалось, что менты крышевали беспредельщиков.

Хорошее было время.

Меня всегда тянуло к влиятельным людям. Словно какую-нибудь продажную девку. «Ничто так не возбуждает женщину, как власть», – говорил Генри Киссинджер. Вот-вот, это мой случай.

Так я попал в обойму премьер-министра.

У меня на глазах строились и рушились миры, сражались и умирали люди, рождались и гибли политические звезды. Все заканчивалось, и все начиналось сначала. Я видел очень многих из тех, кто сегодня занимает очень-очень-очень-очень высокие посты, и из тех, кто сегодня сидит в тюрьме и будет сидеть там до конца своих дней. Я знаю, что эти люди делали, а чего не делали, знаю, чем они собирались заняться, что и кому приписали потому, что пора было сливать. Я знаю все подробности донбасской бойни середины девяностых, потому что был в команде, курировавшей этот регион, – ведь моей работой были наркотики, а там все ими начиналось и заканчивалось.

Говорили, что кто-то с кем-то поссорился или хотел разобраться, но за того вступился третий. В конце концов, кто-то просто хотел отобрать чей-то бизнес. Говорили разное, а, как там было на самом деле, знают уже только мертвые.

Если знает и кто-то из живых, то он никогда не расскажет.

Никто не хочет умирать раньше времени.

Я могу часами рассказывать о том, кто кого и за что порешил. Кранц убил Гольдина. Самсон убил Кранца. Москвич убил Самсона. Ахать убил Москвича. Шкаф убил Ахатя…

Все это похоже на первые главы Евангелия, где перечисляется, кто кого родил. Меня всегда забавляли эти главы. Как же это мужик может родить мужика? Ерунда какая-то. Зато вот убить мужик мужика может. И регулярно это делает.

Насилие в крови у человека. Я понял это еще в детстве, когда вошел в банду бегунов.

Бегуны – самое идиотское, беспомощное и аляповатое социальное явление в истории. Огромные – до трехсот человек – банды подростков, которые ни к чему не стремились, ничего не хотели и ни копейки не зарабатывали. Мы даже никого не грабили, просто носились, как идиоты, по всему городу с молотками и громили витрины и окна домов. Еще носились по чужим школам и заставляли всех, кто подходил по возрасту, присоединяться. Самые сирые и убогие соглашались без сомнений.

– Бегать, всем бегать, – говорили мы.

Это кажется смешным, но если вы соберете толпу сирых и убогих хотя бы в сто пятьдесят человек, дадите каждому из них по молотку, станете в круг и будете всей толпой кричать «АААААА!», а потом кто-нибудь один выбежит в центр круга и вскинет руку вверх, то, поверьте мне, вы будете представлять собой грозное, действительно пугающее зрелище.

И еще мы дрались.

Квартал на квартал. Район на район. Нам повезло с городом – он сам естественным образом делился на большие микрорайоны, удаленные друг от друга, словно отдельные города. Тебе не надо было ездить в другой район, а бегунам оттуда нечего было делать у тебя. Но если все же кто-то оказывался на чужой территории – это заканчивалось жестоким избиением. И рано или поздно начиналось побоище.

Сейчас я уже не могу объяснить, зачем мы это делали. Но тогда все представлялось ясным как божий день. Бегуны из другого района казались мне уродами, козлами и мудачьем, практически воплощением чистого зла. У меня не было никаких сомнений. Я не задумывался ни о чем.

Жить было легко.

С тех пор прошло много времени, но люди совершенно не поменялись. Я вспоминаю о наших побоищах каждый раз, когда не могу объяснить себе поведение других людей. Каждый раз, когда мне кажется, что убивать было бы необязательно. Каждый раз, когда люди ведут себя словно звери.

Люди не любят задумываться.

Они просто бьют друг друга, сажают друг друга в тюрьму и уничтожают чужую репутацию. Ради власти, ради денег, а когда нет причин бороться – уничтожают себе подобных просто так.

Даже в политике.

Особенно в политике.

Я понимаю, из-за чего злится первый зам. И он понимает, что я это понимаю. Он просто боится того, что через несколько недель или, может быть, месяцев он не сможет меня контролировать.

Какие-то вещи, которые я знаю, не знает больше никто.

Кажется, Френсис Бэкон сказал, что знание – сила.

Я знаю, зачем на самом деле первый зам вызвал меня в Днепр[4]. Я ведь все-таки один из тех немногих, кто выжил после всех событий и остался при деле. Может быть, он видит во мне какие-то изменения, может быть, со мной и вправду что-то не так. Но на всякий случай первый зам меня предупредил.

Из окна кафешки, где я сижу, видно гостиницу «Парус», не всю гостиницу, конечно, только небольшую часть. Я вспоминаю анекдот об этой гостинице, чисто днепропетровский анекдот. Про гида, которому запретили говорить туристам, что «Парус» строят уже двадцать лет и никак не могут построить. И когда в очередной раз у него спрашивают: «А что это такое?» – показывая на гостиницу, он с удивлением восклицает: «Ух ты! А вчера этого не было!»

В этом гребаном городе все делается как в анекдоте: «Вчера этого не было».

Я действительно, кажется, нащупал что-то интересное. Не то чтобы заговор с целью свержения существующего строя, но шахтеры – народ матерый и дурной, и, если они решат что-то сделать, из их голов этого не выбьешь уже никак. Я не знаю деталей, да и не могу знать, потому что все происходит внизу, под землей, пока мы ходим здесь, по поверхности. Я хотел получить разрешение спуститься вниз, в самое пекло, попытаться проконтролировать этот смутный и еще непонятный мне процесс, но теперь, похоже, придется пока об этом забыть. Теперь мне придется вернуться на время к ловле нариков, во всяком случае, разобраться с новым желтым порошком, пока он не превратился во что-то действительно угрожающее.

Раскрытие заговора придется отложить.

– Знаете, – спрашиваю я у подошедшей официантки, – о чем думает шахтер, когда его завалит в забое?

Она молча ждет, когда я определюсь с заказом.

– О водке, – говорю я ей.

Он всегда о ней думает.

12

Ханна садится на стол передо мной и упирается пальцами левой ноги мне в промежность. Я отрываюсь от написания письма-соболезнования. Я понятия не имею, как они пишутся, поэтому писал то, что пришло в голову: «Дорогие китайские товарищи! Пишут вам коллеги из Украины…»

Может быть, кто-нибудь уже написал соболезнования от имени нашей шахты. Во всяком случае, есть же люди, которые этим занимаются? Интересно, как выглядит рабочий день такого человека.

«Дорогой имярек! Соболезнуем Вашей утрате…»

«Уважаемые коллеги! Приносим глубокие соболезнования…»

«Друзья! Мы скорбим вместе с вами…»

Несколько шаблонов. Стандартные формулировки. И каждый день новый труп. Если повезет – то сразу несколько. В исключительных случаях – несколько сотен.

На этой неделе – китайские шахтеры.

Китайцы все делают немного странно. Если решат построить забор, то отгрохают каменную стену в четыре тысячи километров длиной. Если решат спасать посевы, то перебьют всех воробьев.

Уголь они добывают примерно так же.

Китайские шахты – самые опасные в мире. При постоянном росте потребления электроэнергии, Китай почти сорок процентов ее получает из угля. В перенаселенной стране с огромными нищими районами, где средний заработок равен тридцати долларам в месяц на семью, залезть в нелегальную шахту по необорудованному шурфу, чтоб тебя там завалило, к чертовой матери, – это выход. В самом деле выход. Никогда больше не видеть своих двенадцати братьев и восьми сестер. Никогда больше не видеть жену и семерых детей. Никогда не видеть больных родителей, больных бабушек и дедушек, больных прабабушек и прадедушек… А что, ведь это выход?

На секундочку я ставлю себя на место китайского шахтера.

На каждые добытые двести тысяч тонн угля в Китае приходится одна шахтерская смерть. Это в три раза больше, чем на Украине, в тридцать раз больше, чем в ЮАР, и в сто раз больше, чем в США. Китайский уголь – самый кровавый в мире. И его, перемешанного с обломками костей, плотью и кровью погибших под завалами шахтеров, отправят на ТЭЦ, чтобы освещать жилые кварталы. Сожгут в котельных, чтобы обогревать дома. Бросят в топку паровоза, чтобы возить людей. Никто не задумается о том, что блага цивилизации он получает вперемешку с человеческой кровью.

Ханна спрашивает, что я пишу. Она думает, это можно объяснить в двух словах.

На этой неделе в Китае, в провинции Шеньси, затопило нелегальную шахту. Под землей навсегда осталось тридцать восемь человек. Тридцать восемь человек – это семь миллионов шестьсот тысяч тонн угля. Тридцать восемь человек смело потоком воды из подземного озера, вместе с добычными комбайнами, отбойными молотками – или горными топорами, чем они там дробят породу? – опорами свода, рельсами и вагонетками. Тридцать восемь человек на этой неделе отправились в шахтерский рай по воде. Хотя вообще-то водой туда редко кто добирается.

На прошлой неделе случилось более характерное событие. Взрыв метана, и двадцать четыре шахтера оказались погребены под толщей обрушившейся породы. Взрыв газа – это нормальный путь в шахтерский рай. Этим путем туда добирается большинство.

Ханна спрашивает меня, что такое «нелегальная шахта».

Это шахта, отвечаю я, которую открыли нелегально.

Ханна говорит, что я все отлично объяснил, и теперь она поняла: у меня талант объяснять сложные вещи.

– Нелегальные шахты, – продолжаю я, – это наши копанки, доведенные до логического завершения. С поверхности или из шурфов заброшенных шахт рубится штрек. Затем укрепляются своды, устанавливается конвейер, подается свет, вентиляция, и начинается добыча. Конечно, много на такой шахте не добудешь – как правило, нелегальные шахты в Китае появляются там, где настолько тонкие пласты угля, что государство сочло добычу нерентабельной. Или еще проще: нелегальную шахту могут открыть на месте заброшенной выработки, из которой добыли все, на чем можно было заработать, и теперь осталось несколько тонких и труднодоступных пластов. Эффективность труда на такой шахте в пять-шесть раз ниже, чем на обычной, но за счет отсутствия затрат на безопасность, страховку и налоги работникам все же выплачивают какую-то зарплату.

Пока они живы.

Правда, не слишком долго: средняя продолжительность жизни шахтера после трудоустройства на такую шахту – не больше пяти лет. Если тебя не придавит внезапно обрушившийся свод, если не взорвется газ и тебя не задавит вагонетка – то тогда тебя точно сметет водный поток из подземного озера вместе с еще тридцатью семью такими же, как ты.

На севере Китая всегда будет полно желающих устроиться на твое место.

На секундочку я представляю себе конвейер на китайской нелегальной шахте: одни работают на шахте, другие стоят в длинной очереди безработных. Когда первых заваливает, вторые занимают их места.

Сквозь ощущение почти физической боли от этой мысли я все же должен признать – приятно осознавать, что где-то еще хуже, чем у нас.

Ханна спрашивает меня, где еще в мире добывают уголь.

В России.

В Сербии.

В Германии.

Во Франции.

В Великобритании.

В ЮАР.

В США.

Много где добывают уголь, а что?

Ханна предлагает сделать что-то более реальное, чем просто писать соболезнования. Ханна предлагает прорыть туннель до Китая и выразить свои соболезнования лично. Ханна предлагает прорыть туннели в каждую из стран, где добывают уголь, и объединить всех шахтеров мира.

Под землей.

Самое странное, что ее идея не кажется мне такой уж бредовой.

Ханна говорит, что если людям с поверхности плевать на шахтеров, если шахтеры никому здесь не нужны, то они уж точно нужны друг другу. Ханна объясняет, что никто никому не нужен до тех пор, пока он не станет нужен сам себе. Ханна считает, что если ни один человек с поверхности никогда не спускается вниз, под землю, если вся подземная реальность – это наш мир, мир гроз, то мы имеем полное право хозяйничать там.

Я знаю, что Ханна с утра уже нанюхалась какой-то дряни.

Я знаю, что Ханна никогда в жизни не спускалась в забой.

Я знаю, что Ханна сексуально озабочена, и когда она возбуждается, то начинает говорить без умолку.

На секундочку я представляю себе Землю, всю изрытую подземными ходами, вдоль и поперек. Я представляю себе ходы, прорытые под реками и озерами, в обход гор и скалистых массивов. Я представляю себе ходы, соединяющие Китай и Россию, Россию и Украину, Украину и Францию, Францию и ЮАР, ЮАР и Соединенные Штаты Америки. Я представляю себе туннели, пересекающие целые континенты и проложенные под океанским дном. По поверхности ходят люди, ездят автобусы, на поверхности выгуливают собак, в то время как под землей, на глубине всего каких-то пятисот метров, лежит огромная разветвленная сеть пещер и туннелей, где живут люди, которые без паспортов и таможен пересекают границы, не признают никаких рас, национальностей и даже не нуждаются в общем языке, потому что их язык – грохот добычного комбайна. День за днем эти люди ложатся спать и просыпаются, путешествуют или сидят на месте, рождаются и умирают; и все это – не поднимаясь на поверхность. Мозг рисует морлоков из романа Герберта Уэллса «Машина времени», который я читал когда-то в детстве.

Я спрашиваю у Ханны:

– А ты знала, что Герберт Уэллс встречался с Лениным и горячо поддерживал Октябрьскую революцию?

Вечером в раздевалке я готовлюсь заступить на смену, и слова Ханны все никак не идут у меня из головы. Я думаю о всемирном шахтерском союзе, заключенном под землей, о туннелях, длинных туннелях, прорытых от шахты до шахты, из страны в страну. Я растираю по зубам желтый порошок, упаковываю свои вещи в контейнер и размышляю: в конце концов, если мы можем играть в забое в футбол, почему мы не можем прокладывать выработку, которая не будет отражена на схеме?

Ребята спокойны и сосредоточенны, а Саня аккуратно прячет мяч под робу – так же спокойно и сосредоточенно, как и все. Только на одном лице в комнате я читаю беспокойство и потерянность. Кролик смотрит на меня так, как будто что-то хочет спросить, но никак не решается.

– Что? – спрашиваю я.

– У тебя… у тебя есть? – спрашивает Кролик.

Он имеет в виду нацвай.

Нацвай, который ты будешь растирать языком по зубам.

Нацвай, который растворится в твоей слюне и будет стекать под язык.

Нацвай, в который добавляют куриное дерьмо.

– На вот, – говорю я и даю Кролику катыш желтого порошка. Мне не жалко. У меня этого добра теперь навалом. Я ведь им торгую, и запаса, который у меня хранится, хватит на целый город.

Мне здорово поспособствовала Ханна – о-о-о, у нее большой опыт в складском учете, транспортной логистике и увеличении уровня нумерической дистрибуции. Она настоящий профессионал. Она помогла мне найти погреб. Обычный погреб, какие в Советском Союзе встречались в любом жилом массиве. В микрорайонах советской застройки у каждого дома, вытянутого в длину, было две стороны: лицевая, где находились подъезды, и задняя, где обычно разбивали небольшой палисадник. И каждый житель этого дома считал своим долгом захватить кусок земли и вырыть себе там погреб. Не знаю зачем. Честно. Традиция такая была, что ли?

Эти погреба оформлялись как землянки, и сверху у них торчали отдушины – словно маленькие печные трубы с небольшой крышечкой, защищавшей от дождя. На самом востоке города таких и сейчас навалом. Многие из них заброшены, так что найти себе подходящий не трудно. Ты просто укрепляешь двери, меняешь замок и складываешь туда шеренги тщательно замотанных полиэтиленовых пакетов с желтым порошком внутри.

Кролик облегченно выдыхает и кладет катыш себе под язык. Он говорит мне, что обычный, зеленый нацвай его больше не вставляет.

– Мы похожи на наркоманов, которым надо увеличивать дозу, чтобы ловить приход, да?

– Да, – отвечаю я. – Действительно похожи.

Я знаю, сколько порошка потребляет один шахтер в месяц. Я знаю, сколько порошка уходит за смену на одну шахту. Я знаю все о спросе на желтый порошок. Вообще, с тех пор как я встретил Ханну, мои познания в распространении наркотиков и способах зарабатывания денег существенно расширились.

– Да, – говорю я, – действительно похожи.

– Ага, – продолжает Кролик, – я вот вчера увидел средство для тараканов, жена насыпала, а я мазнул его пальцем и начал растирать себе по зубам, представляешь? Так она мне сказала, что я совсем уже все мозги последние в забое оставил. А я вот думаю, что неспроста все это, и столб этот неспроста, ты ведь знаешь, да? Этот чертов столб, будь он неладен, и жена, даже она, и жимолость, и жужелица, и все эти проклятые жужжалки, и еще столб – это самое главное, потому что никто на самом деле не понимает, что никто на самом деле не понимает, а столб есть…

Кролик замолкает, опустив голову.

Я привык к таким вещам.

Я не реагирую.

Кролик поднимает глаза и смотрит на меня какое-то время, как будто хочет что-то сказать, но не решается.

– Ты хоть не отравился вчера? – спрашиваю я.

– Нет, – говорит Кролик и, подумав, добавляет: – Выплюнул, к чертовой матери.

Вот так.

Выплюнул, к чертовой матери.

13

Где-то через тридцать километров после выезда из города я увидел трассовичку с размалеванным лицом, одетую не по сезону легко и так же отвратительно, как и все ее коллеги.

Первый зам не стал со мной заканчивать, посчитав достаточным тот проп*дон, что он вставил мне утром. У меня были еще кое-какие дела (эта фраза всегда должна произноситься с многозначительным видом, как бы между делом, вот так: «…кое-какие дела»). Так вот, у меня были еще кое-какие дела, и до половины пятого я их закончил, а уже в шесть, выпив с нужными людьми и поужинав, выехал из Днепропетровска. А еще через двадцать минут увидел трассовичку.

Вообще-то я стараюсь не останавливаться возле них – «стараюсь» в том смысле, что ты всегда можешь принять трассовичку за просто голосующую девушку, даже годы работы в милиции не дадут гарантии, что ты различишь их, бросив лишь беглый взгляд. Но здесь был не совсем обычный случай.

Трассовичка лежала на обочине.

Ничего, конечно, невероятного в этом не было: может быть, выбросили из машины, чтоб не платить, а может быть, просто перепила и уснула на рабочем месте. Но как бы там ни было, я все еще служил в МВД и проехать мимо лежащего на снегу тела – даже если это просто уснувшая алкоголичка – не мог.

Я остановил машину и заглушил мотор. Солнце уже село, но полная тьма – настоящая украинская зимняя ночь, такая, что можно выколоть себе оба глаза и не заметить разницы, – еще не опустилась на Донецкое шоссе. Ветер гоняет по дороге мелкие снежинки – кажется, это называется «поземка». Интересно, а над морем бывает поземка? И если да, то как она тогда называется? «Поморка»?

Я вылез из машины и подошел к трассовичке. Она лежала на земле лицом вверх с открытыми глазами, так спокойно, как будто возле ее левой ноги не горку снега намело ветром, а горку песка намыло прибоем. Ее лицо вблизи оказалось размалевано даже хуже, чем казалось с дороги. В левой руке – бутылка перцовки.

– Отдыхаем? – спрашиваю я.

Она ничего не отвечает.

– Садись в машину.

Она постепенно встает – сначала приподнимается на локтях, потом садится, затем становится на четвереньки и только после этого, пошатываясь, поднимается на ноги. В общем-то она совсем не была пьяной – бутылка почти полная, да и запьянеть на морозе не так уж легко. Скорее, у нее просто затекли или онемели от холода мышцы.

Мы сели в машину и поехали в Донбасс – прочь от реки, огромных мостов и недостроенной гостиницы «Парус». Мы едем в сторону подземных нор, огромных терриконов и газосжигателей – в сторону черной пустыни.

– Выпьешь со мной? – спрашивает трассовичка.

– Ты е*улась? Я ж за рулем.

– Выпей, – просит меня трассовичка, – помяни мою подругу. У нее сифон был.

Вообще-то я далек от всяких там сантиментов, по крайней мере, когда несусь по замерзшему и плохо освещенному шоссе на скорости сто километров в час. Но здесь я просто кивнул и показал рукой на бардачок машины, где лежали одноразовые стаканы.

Сифилис, конечно, не является неизлечимым заболеванием. Он давно уже лечится, и с каждым годом все проще и быстрее. Обычно от него не умирают. Если только ты не трассовичка, обслуживающая дальнобойщиков.

Дальнобойщики называют трассовичек «плечевыми», и мне всегда было интересно почему. Я слышал много разных версий. Кто-то говорил, что слово «плечевые» появилось из-за того, что в кабине грузовика очень мало места и, чтобы трахнуться в такой тесноте, нужно правильно разместиться. Дальнобойщик, сидящий за рулем, сажает девушку себе на колени, закидывая ее ноги себе на плечи. Это все еще недостаточно удобно, но все же лучше, чем трахаться на морозе. Кто-то говорил, что «плечом» дальнобойщики называют спальный отсек в задней части кабины, где они е*тся с трассовичками, отсюда и название. Один сильно умный студент даже рассказывал мне, что по-английски «плечо» и «обочина» – это одно и то же слово. Не знаю, что там, в английском языке, но плечевые здесь точно ни при чем.

Откуда на самом деле взялось это слово, мне объяснил дальнобойщик, который проходил у нас терпилой по делу банды, совершавшей дорожные кражи. Эти ребята незаметно догоняли сзади грузовики. На их «Волге» был усилен движок, а впереди, над капотом, висела огромная стальная сетка, закрепленная на кронштейнах из легкого прочного сплава. Один из них подходил по этой сетке к грузовику, прямо на ходу, и срезал промышленными кусачками замок с фургона. Скорость больше девяноста километров в час, твои подельники висят сбоку на дверцах «Волги», водитель пытается осторожно приблизиться к фуре, чтобы не попасть в зеркало заднего вида. У тебя в ушах звенит ветер, ты стоишь на сетке, то и дело уходящей у тебя из-под ног, одной рукой держишься за кронштейн, а другой, в которой у тебя огромные ножницы, пытаешься дотянуться до грузовика перед собой.

Они ограбили семнадцать машин, прежде чем мы их взяли: хреновы акробаты срезали замок в начале ровного участка дороги, затем выбрасывали товар из кузова на сетку. Они успевали выбросить четверть, а то и треть фургона до ближайшего поворота.

Тот дальнобойщик, терпила, вез пластины для солнечных батарей. Очень редкая штука, их производят всего в нескольких местах в мире, и одно из них находится на Украине. Терпила сказал, что они стоят большие деньги, эти пластины. А заодно поведал, почему дальнобойщики называют трассовичек плечевыми. Плечом называется один перегон, расстояние между двумя остановками дальнобоев. Один водитель подбирает плечевую, довозит ее до ближайшей остановки – «делает плечо», – а затем с другим она возвращается обратно. Так они и ездят туда-сюда вдоль одного плеча. Терпила сказал, что плечевые – самые дешевые и низкосортные б*ди, которые только существуют в мире.

Серьезно в этом сомневаюсь.

Терпила сказал, что он сам всегда брезговал пользоваться плечевыми.

И еще – терпила рассказал мне, как они умирают.

Конечно, плечевую могут избить и отобрать деньги, или выбросить на ходу из машины, или задушить во время полового акта – мало ли на дороге извращенцев? Плечевой могут сломать пальцы за плохую дрочку или выбить зубы, если она укусит член на минете. Но умирают они не от этого. Если дальнобойщики узнают, что плечевая больна сифилисом, они вывозят ее подальше от чужих глаз, куда-нибудь в тупик проселочной дороги, обливают бензином и сжигают.

Живьем.

Конечно, говорил терпила, сам он никогда ничего такого не делал, да и вообще он брезгует плечевыми. И никто из его знакомых ничего такого не делал, по крайней мере, ему об этом не рассказывал. Но слухи же ходят.

Чтобы сжечь плечевую, нужно всего лишь пять литров бензина, не больше. Когда терпила рассказывал об этом, его глаза горели. Можно связать ее или держать – нужно как минимум три человека, – но лучше всего просто оглушить. Бензин надо медленно лить на голову, удерживая плечевую вертикально.

Мне показалось, что, если я спрошу его, как приготовить холодец из человеческой голени, он взахлеб расскажет об этом с мелкими подробностями, даже подходящие специи перечислит.

Вылив половину отведенного бензина – то есть два с половиной литра, – надо проверить, не осталось ли на теле плечевой сухих мест. Если остались – полить. Затем остаток бензина, так же, не спеша, вылить на голову. После этого плечевую кладут на землю и поджигают. Ноги все же лучше связать, иначе можно получить мечущийся в разные стороны факел, поджигающий всех и все, с чем он соприкасается.

Мое воображение забросило меня в Испанию, в семнадцатый век, к кострам инквизиции.

Можно, говорит терпила, привезти несколько подружек плечевой, которую сжигают, – в педагогических целях, конечно. Чтобы они запомнили, что надо регулярно проверяться и при малейшем подозрении на сифилис съезжать с трассы. Чтобы рассказали другим. Ведь если дальнобой заразит сифилисом свою жену, она может решить, что он ей изменяет. Не дай бог, разведется.

Конечно.

Не дай бог.

Трассовичка протягивает мне одноразовый стаканчик, наполненный водкой, и я беру его без лишних вопросов. Если ее подруга умерла от сифилиса, то мне совершенно неинтересно, как это случилось.

– Она кололась, сначала какой-то дешевой дрянью, потом какой-то дорогой дрянью, которую покупала у Ханны, – говорит трассовичка. – Я всегда думала, что она умрет от передоза.

Я понятия не имею, кто такая Ханна и почему у нее дорогая дрянь, хотя вроде бы и должен знать об этом все, но я согласен, что все и всегда происходит не так, как планировалось. Я выпиваю стакан, не притормаживая.

Мы несемся на скорости в сто десять километров в час по ночной трассе, покрытой тонким скользким покрывалом, в свете фар кружится ставший вдруг видимым и осязаемым ветер, мимо по обеим сторонам дороги проносятся деревья, впереди уже показались освещенные заревом терриконы, и трассовичка вдруг говорит:

– Донбасс – это кладбище богов.

– Что? – спрашиваю я. Мне кажется, что я услышал фразу неправильно или что трассовичку уже окончательно развезло к тепле, и она начала нести всякий вздор. Но я услышал все правильно, и трассовичка совсем не была пьяна.

Она налила нам еще по стакану.

Нет, она не имела в виду свою подругу.

Она объяснила мне, чем был Донбасс во времена Советского Союза и даже раньше. Тогда никто не относился к шахтерам как к обездоленным людям. На Донбасс съезжались работники со всей страны. Чтобы построить и укрепить новое государство, советская власть отчаянно нуждалась в энергоресурсах. Именно потому, кстати, ДнепроГЭС был такой важной стройкой. Но электроэнергию нельзя было взять в кулак и отнести в другое место – чтобы ее переносить, нужны были провода или конденсаторы, а это было слишком дорого. Самым ходовым энергоносителем был уголь. Именно поэтому, когда стало понятно, что в междуречье Северского Донца и Кальмиуса находится один из величайших в мире угольных бассейнов, на его разработку бросили все силы.

Она так и сказала «междуречье».

На Донбасс переезжали не просто семьями – ехали целыми районами и деревнями. На Донбассе для каждого была работа, и работа прекрасная, высокооплачиваемая. Несмотря на то что сюда частенько привозили бывших уголовников – часто даже были готовы скостить им срок, если они соглашались работать в забое, – престиж профессии шахтера не падал.

Стаханов был первым настоящим советским идолом. Все, что надо было в то время для славы, – это взять отбойный молоток, спуститься в забой и перевыполнить план.

Для шахтеров строили новые дома, микрорайоны, целые города.

Шахтеров награждали медалями, помещали их фотографии в газетах.

Шахтеров кормили и одевали по первому классу.

Трассовичка спрашивает меня, знаю ли я, что в Советском Союзе всего три места снабжались по первому классу: Москва, Дальний Восток и Донбасс?

Я не знал.

На фоне разоренной, измученной, голодающей страны Донбасс смотрелся как вотчина богов.

– Все эти человекобоги уже в земле, – говорит трассовичка.

На Донбассе до сих пор встречаются их останки.

Все эти памятники, прекрасные парки и недостроенные микрорайоны.

– Здесь похоронены самые лучшие человеческие намерения, – говорит трассовичка.

Толстые пласты угля уже разработаны, появилось множество других источников энергии, гораздо более дешевых, и в довершение всего Советский Союз, тот самый Советский Союз, что так пестовал и лелеял донбасского шахтера, прекратил свое существование. Шахты стали убыточными, предприятия позакрывались, и чудовищно расплодившимся потомкам переселенных уголовников больше нечем заняться, кроме как пить и резать друг друга кухонными ножами. Земля не выдерживает такого числа нахлебников.

Им некуда больше плодиться.

Им некуда отсюда деваться.

Им осталось только вымирать.

Двадцать лет назад в Британии по приказу премьер-министра все нерентабельные шахты просто закрыли. Забастовки, протесты и масштабные бунты, переходящие в столкновения с войсками, продолжались затем целый год. Но проблема была решена. Иногда мне кажется, что как-то так надо поступить и с Донбассом. Лучше отрубить зараженную гангреной руку одним махом, чем годами наблюдать ее гниение.

– Донбасс – это кладбище богов, – говорит трассовичка.

Вокруг нас тьма, кое-где рассеивающаяся красноватым заревом, и гигантские силуэты терриконов. Продолговатые черные насыпи высотой с многоэтажный дом, вечно нагретые и дымящие, они действительно похожи на огромные могилы. Машина несется по скользкой неосвещенной дороге со скоростью сто двадцать километров в час, там и тут небо озаряется пламенем из труб, по которым отводят метан из забоя, и мне вправду начинает казаться, что здесь, под этими горами породы, погребены титаны.

Атланты.

Боги.

На какое-то мгновение все это – и ветер, и поземка, и тьма за окном, и оставшийся позади Днепр, и нависающий со всех сторон Донбасс, и «Пежо», несущийся по обледенелой дороге, и трассовичка, и даже я сам вдруг превратилось в картинку с последней страницы гигантской книги о богах, правивших миром и исчезнувших без следа.

«Вчера этого не было».

Мы остановились в первом же шахтерском поселке, я высадил трассовичку и больше никогда ее не видел.

14

Почему я так сильно ненавижу нацвай? Потому что, попробовав его однажды, ты уже не сможешь спускаться в забой без допинга. Зачем дрожать от страха и задыхаться, погружаясь на полукилометровую глубину за несколько десятков секунд, если легко можно достичь спокойствия и умиротворенности на все время аж до момента выхода на поверхность.

Ты уже знаешь разницу.

Знание разницы – это проклятие. Адам и Ева не были наказаны ЗА поедание яблок с Древа познания. Они были наказаны САМИМ поеданием яблок с Древа познания. Пока арабские женщины не видят эмансипации стран западного мира – они счастливы, ибо не ведают разницы. Зато когда царь Алексей Михайлович пытается ввести на Руси соляной налог – поднимается восстание, потому что тяглое население знает разницу. Вот почему из Советского Союза так сложно было попасть за границу – даже на экскурсию. Человек, почувствовавший разницу, не захочет жить дальше так, как будто ее не существует.

Я растираю нацвай языком по зубам и думаю о том, что я его ненавижу.

Это слабое оправдание.

Не я присадил на нацвай всю шахту. Но я пересадил ее на желтый порошок. И если кто-то теперь и должен что-то менять – то это я. Я ползу по лаве, карабкаюсь вверх под углом в 27 градусов со своим добычным комбайном наперевес, весь мокрый, потому что здесь чудовищно жарко, весь в угольной пыли, потому что она мгновенно липнет к мокрой коже, с заложенными ушами, потому что давление на такой глубине многократно усиливает грохот комбайнов, и думаю о том, что если кто-то и должен что-то предпринять, чтобы изменить все, – то это, безусловно, я.

Я выбираюсь в ствол шурфа, чтобы немного отдохнуть.

Пытаюсь отдышаться, стоя на чуть согнутых ногах и держась одной рукой за опору шахтного свода, когда сзади меня дергает за штанину маленькая девочка. Изредка такое бывает – кто-то из шахтеров воспитывает ребенка в одиночку, и, когда его не с кем оставить, он приводит малыша с собой на шахту. Другое дело, что дети обычно не разгуливают по забою.

Вокруг стоит плотный туман угольной пыли, коногонка у меня на каске освещает максимум один метр, и мне приходится нагнуться, чтобы разглядеть девочку. Меньше метра ростом, с двумя длинными косичками, в платье непонятного цвета, снизу доверху покрытом пылью, она смотрит на меня, чумазая и совершенно спокойная.

Я много раз видел пещерных троллей, но ни разу не видел в забое маленьких девочек.

Мы стояли посреди штрека, девочка с зелеными глазами и совершенно опешивший, не знающий что сказать, даже не поздоровавшийся с ней я. Девочка все еще держит меня за штанину, я все еще молчу, когда она поднимает свободную руку, свою маленькую грязную ручку и раскрывает кулачок. На ладони у нее – свет. Мне понадобилось осветить его коногонкой, этот свет, для того чтобы понять, что это маленькая козявка.

Светлячок.

Я осторожно беру светлячка у нее с ладони, и девочка отпускает мою штанину. Она начинает улыбаться. Она кивает мне головой и идет дальше, в глубину шурфа.

Без единого звука.

Когда ко мне подходит Саня, я спрашиваю у него, не видел ли он тут маленькую девочку. Саня тоже только что вылез из лавы, он тяжело дышит, он мокрый и весь, с ног до головы, покрытый угольной пылью, и он говорит мне, что нет, он не видел только что девочки, но он знает о чем я.

Он видел ее раньше.

Саня рассказывает мне, что эта девочка уже гуляла по шахте несколько недель назад.

– Помнишь, – говорит мне Саня, – тогда еще погиб Рыжий?

Я помню.

Я не был так близко знаком с Рыжим, он работал в другой бригаде и жил в поселке, далеко. Мы с ним виделись несколько раз, но, когда мне сказали, что он погиб, я расстроился. По-настоящему расстроился. Его считали хорошим парнем, а мне всегда жалко, когда гибнут хорошие парни.

Его убило порванным тросом. Добытый уголь сыпется из лавы вниз прямо на конвейер, который транспортирует его до места погрузки или сразу на поверхность, если шахта не слишком глубокая и есть нормальный наклонный шурф. А отработанная порода грузится в вагонетки и вытягивается наверх толстым тросом, который постепенно наматывается на валик. Наверху стоит человек со стальным ломом, который должен следить, чтобы трос наматывался ровно, и, если что, поправлять его с помощью лома. Вагонетка как раз поднималась по бремсбергу, когда случилась авария. Обычно, если рабочий сверху не уследил за тросом, машина сама рубит его, и вагонетка начинает катиться по рельсам назад, в темноту, практически летит под уклоном в 30, а то и в 45 градусов, набирая сумасшедшую скорость. Кто-то кричит – на всю выработку, перекрикивая грохот машин, кричит, что катится вагонетка.

Это называется «запустить орла».

Если кто-то находится на пути вагонетки, он успевает отпрыгнуть – а вообще, никто обычно не ходит по рельсам, по которым поднимают вагонетки с породой. Но вот сам трос, разрываясь, летит туда, куда ему хочется, с огромной силой рассекая воздух. Рыжего полоснуло по груди. Его развороченная грудная клетка представляла собой настолько жуткое зрелище, что тело хоронили в закрытом гробу.

Саня рассказал, что в тот день, через несколько часов после смерти Рыжего, к нему подошла девочка.

Она не сказала ни слова.

Только отдала ему маленькую живую козявку.

Светлячка.

– Этого светляка надо было выпустить на поверхность, – сказал Саня, – иначе он не сможет попасть туда, куда должен попасть. Сам он не найдет дорогу наверх, поэтому девочка отдает его кому-то из шахтеров.

Я не задаю глупых вопросов.

Я просто выношу вечером светлячка на поверхность и выпускаю его в траву.

Ночью, сидя на кухне у Ханны, рассказываю ей о светлячках. Я прошу Ханну никогда не давить светлячков и выпускать их, если вдруг один из них залетит в помещение, из которого не может выбраться сам.

Ханна говорит: «Без проблем».

Ханна, одетая в такую короткую юбку, что я вижу волоски у нее в промежности. Ханна, с раскосыми глазами, высокими скулами и длинной шеей. Ханна, которая варит ширь и бегает по кухне с половником.

Ханна рассказала мне, что на жаргоне пушкарей «светлячками» называют тех, кто закладывает свою крышу и стучит ментам на самих ментов.

Ханна рассказала мне, как одного ее клиента – мелкого барыгу, покупавшего небольшие партии, только чтобы толкать в своем районе, – взяли за жопу ребята из УБНОНа.

Ханна так и говорит: «взяли за жопу».

Они снимали с него дань, и, когда пришли третий раз за месяц, он понял, что ему надо кого-то кому-то сдать. Он позвонил Ханне за советом, и она сказала ему: «Иди в СБУ». Если уж надо кого-то сдать, то лучше всего сдать ментов. В службе безопасности любят, когда им сдают продажных ментов. А ведь, как известно, все менты продажны.

Не знаю почему, но мне кажется, что с последним утверждением я бы поспорил.

Пушкарь пошел в СБУ и сказал, что менты не дают ему жизни. Ребята из СБУ сказали, чтобы он предложил толкать их товар.

На уголовное дело достаточно следов присутствия героина.

Пушкарь предложил ментам толкать их товар из вещдоков, и они принесли ему десять килограмм маковой соломки. Их взяли с поличным.

Разгон в УБНОНе тогда был министерского уровня. Очень много голов тогда полетело. Наверное, даже слишком много.

Ханна говорит, это произвело впечатление.

Ханна говорит, больше менты ни к кому не приходили по нескольку раз.

Все в порядке.

Уже перед сном я услышал в новостях по радио, что сегодня в Сербии произошел обвал, под которым погиб шахтер.

15

Товарищ над-пере-пупер-полковник, товарищ первый заместитель главного директора всех заместителей старшего начальника только что сел.

Все в порядке.

За годы ловли нариков, сидения в засаде, накрытия притонов и сбивания денег с пушкарей я в совершенстве научился задерживать дыхание, перед тем как нырнуть в дерьмо.

Я много чему научился.

Первый зам рассказывает мне о том, что такое милиция. Он повторяет слова из учебника, те слова, которые я сам могу рассказать, даже если меня разбудить посреди ночи и задать вопрос. Я могу рассказать о высоком моральном облике и о круговой поруке, при которой из-за одного гандона могут завалиться все. Я могу рассказать об обязательствах контролировать круг своих знакомых и не якшаться с преступными элементами. Всему этому я научился за время службы в милиции. Я много чему научился.

Я знаю рецепт приготовления шири.

Я умею правильно сушить драп.

Я могу изготовить отличный бурбулятор.

Товарищ первый сраный заместитель начальника е*ного управления говорит мне, что всему есть свои границы. Товарищ подполковник хочет сказать мне, что мои действия не соответствуют высокому званию украинского милиционера.

– Я что, уволен? – уточняю я.

– Нет, нет, что ты. «Уволен» – это грубо. Ты теперь просто находишься в запасе.

– Ну что ж, – говорю я, – без проблем. Так точно, товарищ подполковник. С этого дня я не буду слушаться ни ваших, ни чьих-либо еще идиотских приказов, не буду вставать, когда в комнату входит старший по званию, не буду писать долгих и утомительных рапортов. Я буду служить в свое удовольствие, служить не толстым обнаглевшим козлам, а народу Украины, я буду выполнять ту работу, для которой я сюда поставлен, а не ту, которую какой-то тупой идиот решил на меня навесить. Плюс, – добавляю я, – я буду повышен в звании и получу увеличение должностного оклада, разумеется.

По лицу первого зама я вижу, что моя речь произвела на него впечатление.

За годы службы я научился, например, тому, что человека, который отдал системе всего себя без остатка, можно вышвырнуть, как помойную тряпку, когда он выработал свой ресурс.

В милиции каждый, кто задержался больше трех лет, думает о пенсии. Возможно, он не говорит об этом прямо, даже еще ничего явно в уме и не просчитывал: в конце концов, он еще молод, рано об этом думать, да и не собирается же он в старости жить на одну пенсию! Но вы можете быть уверены, он уже уточнил, для каких подразделений идет год за полтора и засчитывается ли учеба в срок службы. Просто так, даже не думая, на автомате – само уточнилось.

Потому что пенсия – это одна из немногих вещей, в которых тебе хотелось бы быть уверенным. Потому что это хоть какая-то забота о сотрудниках, которых иногда правильнее называть рабами системы. Когда ты годами жрешь дерьмо, чтобы оно не упало на головы законопослушных граждан, ты начинаешь думать, что страна тебе задолжала.

В течение двух минут и сорока секунд я рассказываю первому заму о том, что я знаю. Не пересказываю ему все, а просто перечисляю свои знания. О системе, в которую в равной степени входят менты, бандиты, политики и простые налогоплательщики. О гласных и негласных договорах между пушкарями и убноновцами. Обо всех нарушениях уставов, порядка внутренней службы и законов, которые происходят каждый день. О том, где я был и с кем я общался в девяностые, и о том, кто кого как и за что топил в это время.

Кое-что из того, что я упомянул, кроме меня знает лишь несколько человек в мире.

Я многому научился.

Я видел, как человека, который прослужил в МВД девятнадцать лет и одиннадцать месяцев, увольняли за чужую провинность – а на самом деле просто потому, что он не с тем генералом водил дружбу.

Конечно, круговую поруку еще никто не отменял.

Ты мог верой и правдой прослужить многие годы, делая работу за троих, за пятерых, положенных по штату, потому что людей брать неоткуда, а работу делать надо. Ты мог трудиться до глубокой ночи, приходить домой, сразу валиться спать, а рано утром возвращаться. Ты можешь вкалывать по выходным и на все праздники. Ты можешь не брать отпуск. Никогда.

Ты можешь отдать этой е*ной работе все, месяцами не видеть детей, превратиться в машину по наращиванию показателей. Но если в какой-то момент системе что-то не понравится в тебе – ну хоть что-то, – она готова будет тебя пережевать и выкинуть. И никакой пенсии. Никакой благодарности. Никаких сантиментов. У тебя даже награды заберут. Страна ничего тебе не должна, парень.

Я видел слезы в глазах человека, который это понял. Не отчаяние, нет – он всегда найдет где себя применять в обществе, где понимание криминального мира ценится выше, чем бизнес-образование, – а обиду. Обиду на страну, которой было отдано девятнадцать лет и одиннадцать месяцев своей жизни, литры пота и тонны усилий. И которая ничего тебе не должна.

Я все равно не собирался закончить службу как он.

Первый зам поднимает брови вверх так высоко, что кажется, будто у него совсем нет лба, а брови растут от того места, где кончаются волосы. Вообще-то первый зам постоянно поднимает брови вверх, когда хочет сделать вид, что удивлен, но так высоко он поднял их на моей памяти впервые.

– Это что, шантаж? – уточняет первый зам.

– Нет-нет, что вы. Шантаж – это незаконно. А это просто антиципация.

Первый зам хлопает глазами – так сильно, что кажется, будто я слышу щелчки от столкновения верхних век с нижними. Щелк.

Щелк.

Щелк.

Первый зам, е*ный товарищ начальник, с исчезнувшим лбом и хлопающими глазами, интересуется у меня, понимаю ли я, в какие игрушки я пытаюсь играть с системой. Первому заму даже в голову не приходит сказать «со мной»: он давно уже потерял свое «я» на этой службе, он давно уже превратился в болт, с помощью которого одна часть системы крепится к другой.

Если что-нибудь в нем когда-нибудь не понравится системе, она выбросит и его.

Я отвечаю, что и не собираюсь играть. Я говорю, насколько серьезен в том, что касается долга и служения своей стране. Я рассказываю товарищу подполковнику, как я изложил на бумаге все то, что я ему только что рассказал. Изложил в подробностях, со всеми деталями. Я написал настоящую поэму – поэму о безверии, предательстве и беззаконии. О, можете мне поверить, у меня вышло прекрасное произведение! Я переписал поэму двадцать пять раз. Конечно, можно было воспользоваться копировальным аппаратом, но мне искренне нравилось переписывать этот текст много раз от руки. Я каждый раз переживал писательский триумф. Еще и еще раз. Еще и еще раз. Двадцать пять раз подряд.

Я думал, в конце у меня отвалится рука или, по крайней мере, отнимутся пальцы. Но, кроме болей в кисти, два следующих дня никаких последствий не было. Я имею в виду, для меня.

Самое интересное – и тут я вижу, что глаза товарища подполковника начинают подниматься еще выше, а брови залазят прямо на волосы, – самое интересное то, что я сделал с этим переписанным двадцать пять раз текстом.

Разумеется, я разослал свой шедевр людям, которые раз в месяц должны получать звонок с подтверждением того, что со мной все в порядке, а иначе они рассылают письма с моим текстом во все ведущие издания и телеканалы, включая украинские службы BBC и CNN. Помимо официальных пересылочных служб, я использовал также некоторые малоизвестные конторы, а несколько экземпляров просто спрятал у знакомых – я имею в виду, более или менее знакомых.

Свой любимый, контрольный экземпляр, оригинал, я спрятал в шахте. Даже если системе удастся найти и уничтожить все остальные экземпляры – в чем я очень сомневаюсь, – этот ей не достанется никогда. Никто из тех, кто ходит по поверхности, никогда не спускается в шахту. Ни товарищ подполковник, ни кто-либо другой из всей этой сраной системы никогда не достанет то, что однажды попало в забой.

– Ну, – спрашивает у меня товарищ, еб* его мать подполковник со своими вылезшими вверх бровями, – неужели ты думаешь, что кто-то все это воспримет всерьез?

Конечно, товарищ мать-его-за-ногу хорошо знает, что любую, даже самую правдивую информацию можно выставить глупой шуткой, – а если проще, закрыть ей доступ в эфир.

Никто не станет слушать какого-то опера, который решил потрясти мир откровениями о жизни, разоблачающими Министерство внутренних дел. Никто не пустит в эфир непроверенную новость. В информационном конфликте «опер – министерство» у опера шансы весьма невелики. Скорее, их просто нет. Потому что опера никто не заметит.

– Как, – спохватываюсь я, – разве я еще не сказал главного? Разве я забыл вам сказать, что мой текст, мой шедевр, мое прекрасное сочинение подписано вашим именем?

Я делаю паузу и наслаждаюсь наблюдением за бровями первого зама, которые уже давно живут своей, независимой от него, жизнью.

Я рассказываю, что мой текст оформлен как большой пресс-релиз, который, согласно маркировке, был подготовлен и отправлен службой по связям с общественностью управления и подписан лично первым замом. Конечно же, министерство даст опровержение. Но к этому моменту откровения первого зама уже увидят все. И когда люди из МВД начнут защищаться и выступать по всем телеканалам, говоря, что это наглая ложь, им придется найти козла отпущения – чтобы подать на него в суд и заставить отвечать по всей строгости закона. И если автором этого «возмутительного опуса, бросающего тень на каждого честного милиционера», окажется мертвый опер, погибший недавно при загадочных обстоятельствах, то козлом отпущения станет первый зам.

Он это знает.

Я это знаю.

Мне нет надобности цитировать будущие газетные заголовки и темы будущих ток-шоу, посвященных «последним сенсационным событиям, связанным с МВД». Первый зам и сам может сочинить десяток таких заголовков. Из того материала, который я изложил на бумаге, можно сделать не просто передачу – многосерийный фильм с продолжениями. И как бы дело ни пытались замять, резонанса будет достаточно, чтобы первый зам ушел под лед.

Навсегда.

Я вышел из кабинета с повышением в должности.

16

Это по всем каналам сегодня: в селе Хрящеватое Юрьевского района вдруг просели четыре дома – просто в один момент ушли под землю, на глубину в несколько метров. Ты переключаешь с одного канала на другой, а картинка не меняется: заснеженный поселок, просевшие дома, срезы почвы, бригада МЧС, физиономии потерпевших. Они недоумевают. Они теряются в догадках. Они негодуют. Они требуют, чтобы власти разобрались. И, конечно, чтобы им возместили ущерб.

На самом деле никакого ущерба там нет – стоимость всех этих лачуг вместе со всем имуществом их хозяев едва ли превышает стоимость одного BMW, на котором подъехал голова районного совета. Ай-ай-ай, какое горе, говорит он. Конечно же, власти разберутся, обещает он. Странно, что дома просели именно здесь, удивляется он. Ведь даже эксперты утверждают, что внизу нет никаких подземных пещер, или озер, или каких-нибудь провалов почвы, переводит стрелки он. Да, да, конечно, – теперь уже показывают экспертов – очень странное природное явление. Эксперты качают головами. По всем каналам – одни и те же рожи, и ты удивляешься, как они успевают перебегать с такой скоростью между каналами. Ты думаешь – может быть, это не один и тот же эксперт, а братья или сестры-близнецы. Может быть, в эксперты на почвоведческом факультете принимают только близнецов, для того чтобы теперь сажать их в мягкие кресла на разных каналах и одновременно брать у них интервью по всем кнопкам на телевизоре. Кнопка «1» – эксперт в очках, потом экспертша с косичкой. Кнопка «2» – эксперт с большим носом, затем снова экспертша с косичкой. Кнопка «3» – эксперт с большим носом и эксперт в очках. Круг замкнулся.

Я переключаю каналы, стоя прямо у телевизора, потому что у Ханны нет пульта дистанционного управления. У нее старенький советский «Электрон», на котором сбоку от экрана панель в двадцать сантиметров шириной, где расположены кнопки и регуляторы настроек. Кнопок всего восемь штук, поэтому, даже если сюда когда-нибудь протянут кабельное телевидение, ни о каких десятках каналов речи идти не может – по крайней мере, пока Ханна не поменяет телевизор.

Мне интересно, сколько еще наших сейчас смотрит телевизор, наблюдает за всей этой истерикой в прямом эфире и улыбается про себя. Конечно же, будут созданы государственные комиссии, в состав которых войдут чиновники всех уровней от разных ведомств. Конечно же, будет проведено всестороннее расследование инцидента. И даже, что самое интересное, будут найдены и сурово наказаны виновные.

Иными словами, будут исписаны тонны бумаги, разворована небольшая горка денег, выделенных для проведения всех нужных экспертиз, а после этого – найдены козлы отпущения. Скорее всего, те, кто ухитрился по каким-то причинам попасть в немилость к начальству. Виновный может найтись где угодно. Из-за просевших почв в селе Хрящеватое может быть наказан пожарный инспектор Ингулецкого района города Кривой Рог. Или заместитель начальника Желтоводского паспортного стола. И так далее.

Но никто и никогда даже не попытается узнать, что на самом деле вызвало проседание почв. Что тридцать тысяч тонн грунта закрутились в воронку из-за устранения опор подземного туннеля, проложенного на глубине в несколько сотен метров прямо под центральной улицей села Хрящеватое. Что сотни грозов, проходчики и добычники, спеша за полдня выполнить норму, затем собираются перед гезенком, уходящим в сторону от угольного пласта, и начинают работать проходческими комбайнами, отбойными молотками, да даже просто лопатами – помогая проложить и расширить туннель нетипичного назначения.

Туннель нетипичного назначения – ТНН – это, конечно, просто оборот, который придумали ребята, чтобы как-то между собой называть то, что мы делаем. Когда один проходчик говорит другому о проблемах, которые возникли на третьем километре ТНН, ни у кого вокруг не возникает никаких подозрений, что они обсуждают государственный переворот. Никто ни о чем не догадывается. Никто ничего не понимает.

Никто ничего не понимает.

Люди, которые никогда не спускались в забой, не смогут этого понять. Люди, которые никогда не спускались в забой, наверняка никогда не участвовали в шахтерских забастовках.

О! Шахтерские забастовки!

Ты сидишь на корточках на двадцатиградусном морозе среди десятков сотен таких же, как ты, и вы все в такт стучите касками по бетонным плитам, которыми покрыта небольшая площадь перед зданием Верховной рады Украины. Одновременно, удар за ударом – и стены содрогаются, когда ты поднимаешь глаза и смотришь сквозь идущий от всех вас пар на Мариинский дворец.

Шахтерские забастовки – это целый мир, целая вселенная, целая история со своим прологом, эпилогом и долгой-долгой дорогой от первого до второго.

Прологом были забастовки шестидесятых, жестоко подавленные и давно стершиеся из памяти, – во всяком случае, старики вспоминают то время с неохотой и редко что рассказывают по делу, чаще просто трындят ни о чем. Не знаю, как сильно тогда что-то поменялось из-за них – тех, первых забастовок, – но уж во всяком случае жилось шахтерам следующие двадцать лет неплохо. Советская власть любила шахтеров. Советская власть кормила и поила шахтеров. Советская власть прославляла шахтеров. Вот о чем старики всегда вспоминают с умилением и гордостью, а то и со слезами на глазах.

Память избирательна.

Новая история началась с шахты имени Шевякова города Междуреченска на Кузбассе. Десятого июля одна тысяча девятьсот восемьдесят девятого года началась первая (после кровавых шестидесятых) забастовка шахтеров на территории Советского Союза. Через несколько дней к ней примкнули шахты имени Ленина, Томская, Усинская и Распадская, а затем дело стало пахнуть керосином – забастовки охватили все города Кузбасса: Осинники, Прокопьевск, Новокузнецк, Киселевск, Белово, Ленинск-Кузнецкий, Кемерово, Березовский, Анжеро-Судженск. Сначала шахтеры требовали повышения зарплат, затем обнагнели и стали требовать изменения условий труда, смены руководства и, наконец, отмены шестого пункта Конституции. Ну, того самого, о руководящей роли партии.

Сегодня уже никто не помнит, понимал ли тогда хоть один человек, куда это все приведет. Отдавал ли себе отчет хоть один шахтер в том, что с развалом Советского Союза он сам, шахтер, станет никому не нужен. Что с исчезновением советской власти его никто не будет больше оберегать, не будет холить, лелеять и заглядывать ему в задницу. Никто не помнит, о чем тогда думали шахтеры. Все теперь несут какую-то хрень, в том смысле, что «надо было что-то менять» и «мы совершали великое дело».

Странно, что шахтерам понадобилось развалить Советский Союз, чтобы затем упорно бороться за его восстановление.

Иногда я не понимаю шахтеров.

Иногда я сам себя не понимаю.

Впрочем, человек всегда уничтожал то, что было ему нужнее всего.

Всегда так будет:

Те, кто нас любят,

Нам рубят крылья

И гасят свет.[5]

Забастовки, останавливаясь и снова возобновляясь, продолжались затем два года. При шахтах, управлениях и регионах были созданы забастовочные комитеты, затем независимые профсоюзы, которые, в свою очередь, переросли в бизнес-структуры, ходившие под бандформированиями, и бандформирования, крышующие бизнес-структуры.

Развал Советского Союза оказался настолько неожиданным, что никто, включая шахтеров, не успел высказаться по этому поводу. Все замолчали и прислушались. Непонятно было, чего ждать: хорошего ли, плохого ли – или вовсе никаких изменений.

Но изменения наступили, и очень быстро.

То, что принадлежало народу, вдруг стало собственностью небольшой группы ограниченных людей. Уголь не подорожал – зато подорожало все, что необходимо было для его производства. И, главное, зарплату, за повышение которой боролись шахтеры, перестали платить совсем. Беспредел, который знающие люди называли непонятными словами, а старики выражали одним словом.

П*дец.

Забастовки начались опять. То есть – они не просто начались. Они начались, и продолжились, и снова продолжились, и, в конце концов, стали настолько обычным явлением, что, если киевлянин, или луганчанин, или донетчанин, или днепропетровчанин проходил мимо здания местной администрации или совета и не видел там бастующих шахтеров, он очень удивлялся. Шахтерские палатки стали частью интерьера больших городов. К ним привыкли, с ними даже уютно.

От огромного числа требований: землю – крестьянам, заводы – рабочим, власть – советам – осталось только требование выплатить зарплату. Пусть маленькую, пусть недостаточную даже для того, чтобы купить на нее хлеба и водки, – но просто выплатить. В те редкие случаи, когда ее вдруг выплачивали, шахтеры ломились в кассу, создавая огромную толпу, словно живого зверя, из ползающих по головам друг друга людей. Ломились, чтобы вырвать из рук кассирши несколько мятых бумажек, пока присланная наличка не иссякнет. Потом, рассудив, что на хлеб с водкой здесь все равно не хватает, шли и покупали на все деньги просто водку. Потом пили, пока не заканчивалось бухло. А потом снова шли бастовать.

И так – десять лет.

Поменялся строй, сменился президент и шесть премьер-министров, деньги и отношения с Россией – только шахтеры все так же ходили от одного города до другого и бастовали. Подъем в пять утра, сбор в шесть, и около половины седьмого мы выдвигаемся. Если лето – то пыльная дорога и палящее солнце, если зима – снег и сильный ветер, выдувающий из тебя душу. Мы идем пешком, потому что, если мы будем ездить на машинах или автобусах, а потом и жить в каком-нибудь комфорте, будет совсем не тот резонанс. Нет. Надо ходить пешком и жить в простых брезентовых палатках, сидя весь день на улице и стуча касками по асфальту. Только так.

Мы выдвигаемся в полседьмого и идем по дороге, гуськом, глядя в спину идущего впереди, – длинная вереница людей, сосредоточенных, собранных, серьезных. Мы растягиваемся на несколько километров – люди налегке, люди, несущие какие-то вещи, машины, везущие палатки и утварь. Эта молчаливая процессия издалека напоминает восстание из ада.

Постепенно мы начинаем пить. Пока мы не пришли на место, сухой закон еще не действует, поэтому некоторые набираются прямо с утра. Они начинают смеяться и шутить, один за одним, – и вот мы все уже разговорились, а к обеду начинаем бухать по-взрослому. Закуска достается не всем, но здесь это – мелочи. Водку можно запивать водой. А если не хватает воды, то можно пойти по радикальному пути.

Водку можно запивать водкой.

Для этого покупается много дешевой водки, такой, чтоб на нее хватило нашей зарплаты и чтобы ее хватило всем, и одна бутылка дорогой. Чтобы бухнуть, ты выпиваешь сто грамм дешевой водки и делаешь один маленький глоточек дорогой прямо из бутылки.

В реальности закуска или вода, чтобы запить, нужна для единственной цели – устранения спиртовых паров, вызывающих рвотный рефлекс. Ты начинаешь блевать не потому, что водка попала в твой желудок, а потому, что после того, как выпил рюмку, сделал вдох и в этом вдохе с воздухом оказались перемешаны пары спирта, сивушных масел и сопутствующих веществ. Если водку сразу закусываешь или запиваешь, то вдыхаешь запах еды или напитка, и рвотные позывы не возникают. Знающие люди часто не запивают, а занюхивают спиртное. Занюхивать можно просто рукавом, но лучше – чем-то, имеющим выраженный запах: куском хлеба или колбасы, яблоком, горстью земли, ароматным веществом. Солдаты на стрельбищах занюхивают стреляной гильзой – только подходит не всякая гильза, а большая, от серьезного патрона с хорошим порохом, и обязательно свежая, пока из нее еще сочится дым.

Плохая водка отличается от хорошей тем, что у хорошей нет спиртового запаха, и после нее в воздухе почти не остается паров. Ты выпиваешь плохой водки и запиваешь ее хорошей, не вызывающей рвотных позывов.

Скоро мы уже пьяные в полное и неописуемое говно. На улице вечер, город медленно задыхается в летнем смоге – или замерзает во льду. А по обочине дороги фантастической гусеницей ползет забастовочная процессия шахтеров. Мы подходим к месту, где будем бастовать следующие несколько дней, и начинаем разбивать палатки. В принципе, разбивать их нормально нам не надо: завтра, на трезвую голову, можно будет переставить. Сейчас надо просто получить возможность куда-то упасть и отоспаться. Мы путаемся в палаточном брезенте, поскальзываемся на асфальте, материмся и изредка лупим друг друга, то ли нечаянно, то ли вымещая злобу за весь мир. Иногда мешают менты: им дают команду мешать ставить, чтобы завтра не пришлось их сносить. А не дать поставить гораздо легче, чем снести, даже палатку, – особенно если попадется какой-нибудь непуганый журналист-любитель, который снимет все действие на пленку. Но сегодня ментов что-то не видно.

Наконец, мы кое-как закрепляем брезент на перекошенных палках и падаем.

«Таких дней в его сроке от звонка до звонка было три тысячи шестьсот пятьдесят три»[6].

Есть другие варианты. Например, можно бастовать, не выходя из шахты. Несколько человек – обычно это одна смена – спускаются вниз и отказываются выходить, пока им не выплатят зарплату. Они блокируют работу на участке и сидят под землей несколько недель.

Всего нацвая в мире не хватит, чтобы заставить меня просидеть в забое несколько недель.

Можно еще круче – объявить голодовку. Но это – если здоровье достаточно крепкое. Даже несколько дней голодовки могут подорвать тебя навсегда. А затевать голодовку, если не собираешься голодать хотя бы месяц, – бессмысленно.

Можно голодать прямо перед зданием облсовета или Верховной рады – короче, того места, где вы бастуете. Это эффектно, особенно в момент, когда голодовка объявляется. Но резонанс гораздо сильнее, если ты голодаешь в забое. На самом деле здесь можно немного схитрить: все равно никто не увидит, что вы там делаете. Но отъедаться вволю не получится: через несколько дней одному из вас должно стать плохо, и его должны госпитализировать. Это нужно, чтобы подогревать интерес людей к теме. Да и когда вы, в конце концов, подниметесь на поверхность, вид у вас должен быть… ну, не слишком товарный. Не такой, как будто вы все это время были на курорте. Так что поголодать, даже под землей, придется.

Ну и совсем уже радикальный вариант – самосожжение. Это, конечно, сложная штука. На такое не любой согласится. Ведь даже если ты не планируешь умирать, хотя бы 5 процентов тела обгорит, да и ожоги должны быть второй степени – не меньше. А чтобы решиться, необходимы крепкие нервы. И желание. В общем, самосожжение – обычно не индивидуальное действие, а коллективное. Решают всей бригадой, а затем кто-то один обливается бензином и работает за всех. Или тот, на кого падет жребий, или, скорее, кто-то, у кого порядочные долги. Карточные, например. Или ему денег дадут.

Мы бастовали десять лет – может быть, пришло время развлечься?

Позавчера родственники погибших в Китае шахтеров – ну, те самые, которым я писал соболезнования, – ворвались в здание районной администрации и избили чиновников. Они пикетировали администрацию несколько дней. Они говорили, что горняков заставляли спускаться в уже горящую шахту, чтобы директор мог получить квартальную премию. Они требовали, чтобы к ним вышли и сказали, кто несет ответственность за смерть их сыновей, братьев, мужей и отцов. Они плакали и кричали и просто молча стояли под окнами.

Но к ним так никто и не вышел.

И тогда они сами ворвались в здание. Восемьсот человек, восемьсот матерей и отцов, сестер и братьев, жен и детей разломали двери, смели охрану и, словно водный поток, затопили здание. Они сбрасывали на пол вазы и бюсты, они срывали со стен флаги и портреты, они били тех, кто попадался им на пути. Они хотели найти директора шахты – и, если бы нашли его, убили. Но его не было в здании райадминистрации. Полицейские ничего не могли сделать против разъяренной толпы, и им на помощь послали дополнительные силы внутренних войск.

Я слушал об этом вчера в новостях и думал, что, может быть, хватит бастовать и пришло время переходить к чему-то более веселому?

Например, к проносу мяча на шахту.

Например, к игре в футбол в забое.

Или, например, к тому, чтобы прокладывать под землей необозначенный туннель. Можно протянуть такой туннель до Китая или до Сербии – и объединить все шахты разных стран в единую систему. Я представляю себе, как мы пробиваем последние сантиметры породы. С грохотом открывается проход в другой туннель, а там наши братья, другого цвета кожи, говорящие на другом языке, но так же, как мы, перепачканные угольной пылью, так же, как мы, проводящие большую часть своей осмысленной жизни под землей, так же, как мы, бастовавшие за что-то, и так же, как мы, терявшие друзей в забое. Мы бросаемся друг другу на шеи, что-то кричим и отлично понимаем друг друга, даже не задумываясь, кто на каком языке говорит. Настоящая встреча на Эльбе. Наша маленькая победа.

Но пока это – дело будущего. Такой большой проект надо начинать с чего-то относительно маленького.

Скажем, с прорытия туннеля в Киев.

Я придумал это на следующий день после того, как узнал о происшествии в Китае. Рассказал об этом ребятам после того, как мы закончили футбольный мини-чемпионат между бригадами. Никто не задавал вопросов. Мы нашли гезенк, который можно развивать вдоль Днепра в сторону столицы нашей родины. Мы составили график работ. Мы начали работать.

Никто из тех, кто спускается в забой, никогда не расскажет об этом тому, кто ходит по поверхности.

Больше всего мы боялись даже не того, что об этом туннеле станет известно, а того, что он не понравится пещерным троллям. Но уже через неделю мы поняли, что все в порядке. Они никак не отреагировали, несколько дней никто из наших не видел вообще ни одного тролля, а значит, до этой затеи им нет дела, и мы можем продолжать работу над ТНН.

Туннель нетипичного назначения – это просто эвфемизм для обозначения дороги на Киев. Мы ходили туда много раз, но ни разу – с целью обрушить весь этот проклятый город под землю. Ни разу до этого мы не планировали проложить туннель до города и вырыть под этим городом огромную яму, в которую он провалился бы весь, без остатка. Со всеми своими церквями и старинными соборами. Со всеми своими хорошо отремонтированными дорогами и ухоженными парками. Со своими чопорными жителями и представителями иностранных государств. С президентом, парламентом, министерствами и всеми остальными, кто правит этой страной.

Я смотрю телевизор и улыбаюсь про себя, слушая гипотезы экспертов о том, из-за чего просели дома. Они думают, что это произошло из-за вымывания почв, не выдержавших резкого промерзания. Они думают, что это произошло из-за древних карстовых пещер, в которых обрушились своды. Они думают, что дома были построены на месте древних скифских курганов.

Ни один из экспертов не предположил, что группа шахтеров провела эксперимент, чтобы посмотреть, как можно обрушить дома, убрав опоры свода в туннеле.

Они скорее свалят все на инопланетян, чем предположат такое.

Они скорее начнут говорить о божественном вмешательстве, чем о том, что бригада грозов предприятия «Западдонбассуголь» спланировала государственный переворот.

Анархическую революцию.

Вот так.

Все в порядке.

17

Рустам достает из дебрей шкафа очередное личное дело и кладет его к моему локтю. У меня есть ощущение, что личные дела никогда не попадают в его шкаф извне, что никто никогда не приносит их и не кладет туда, что они просто материализуются там или что они там были изначально.

– Вот, – говорит Рустам, – посмотри, может быть, этот?

Рустам тычет своим большим кривым пальцем в фотографию очередного шахтера из шкафа.

Может быть, этот?

Может быть. Откуда я знаю, Рустам?

Я начинаю читать новое личное дело. Почему-то мне кажется, что я узнаю его. Почему-то мне кажется, что в глубине души или еще чего-то я уже знаю, кто он и как его найти, осталось только вспомнить. Мне надо только увидеть его личное дело, и я пойму, что это он.

Марк Шейдер.

После того как я объяснил товарищу подполковнику перспективы, которые последуют за моим увольнением, меня оставили в покое. По крайней мере с виду. Конечно, каждый мой шаг отслеживается и документируется, вся агентурная сеть управления Министерства внутренних дел в Днепропетровской области теперь собирает информацию о том, где я был, кого я видел и что делал, – но ведь это мелочи. Я слишком хорошо знаю, как работает система, чтобы не суметь заставить ее видеть то, что я хочу ей показать. По крайней мере мне перестали указывать, что делать.

И тогда я начал искать Марка Шейдера.

Не поймите меня неправильно, я по-прежнему делал свою работу. Меня все так же волновали перспективы развития угольной промышленности. Я продолжал ездить от шахты к шахте и заниматься своими вычислениями после каждой аварии, все так же раз за разом применять свою простую формулу и собирать информацию, ценную с точки зрения национальной безопасности. Просто Марк Шейдер – самая большая и самая важная часть работы, если верить моей интуиции. А я привык ей доверять.

Я начал с того же, с чего и обычно: с шахтерских пьянок. Я снова надел поношенный костюм и сел за руль своего старенького «Пежо», чтобы снова трястись по колдовые*ным проселочным дорогам.

Я снова пью.

И снова напиваюсь.

Я снова треплюсь без умолку и слушаю, что говорят вокруг.

Я снова смеюсь над чьими-то анекдотами и рассказываю анекдоты сам.

«Встречаются шахтерская жена и шахтерская вдова.

– Ну что, – спрашивает шахтерская жена, – ты уже отошла, после того как твоего в забое завалило?

– Ну що, – говорит вдова, – поховали, дали зарплату за п’ять рокiв, вiдшкодування, регрес, силiкоз. Зробила ремонт, дочек одягнула…

– А мой тогда смену проспал, мудак!»

С утра, проснувшись, перетряхиваю улов: воспоминания о том, кто и что говорил, кто и что делал, упоминал ли кто-нибудь какие-нибудь имена или места, рассказывал ли кто-нибудь о желтом порошке, или о Ханне, или… о Марке Шейдере? Я повторяю в уме каждую минуту вчерашнего вечера. Затем вчерашней ночи. Понимаю, что не выудил за вчерашний вечер ни черта полезного, и еду опохмеляться.

Я поставил на уши всех своих стукачей, всем своим глазам и ушам на улицах дал команду – следить за всем, что движется, а что не движется – привести в движение и следить. Официально, конечно, это называется по-другому: «мобилизовал агентурную сеть».

Я наведал всех старых знакомых – нариков, мелких пушкарей, нищих, продавщиц в комках. Затем перетряхнул всех бизнесменов средней руки, всех медсестер в поликлиниках, всех официанток в засранных генделыках. После этого я принялся за священников.

О, да!

Это старая, еще советская традиция. В свое время чекисты говорили: «Если ты не знаешь куда идти – иди в церковь». Потому что в церкви – и на это вы, даже будучи нищим, можете поставить свои последние трусы – знают то, чего больше нигде не знают. Был старый советский анекдот о двух школьных друзьях, встретившихся после долгой разлуки.

«– Ты где учился? – спрашивает один.

– В семинарии.

– И как?

– Уже майор. А ты где учился? – спрашивает второй.

– В «Вышке».

– И как?

– Уже протоиерей».

Святой отец не откажет представителю правопорядка в предоставлении полезной информации. И сколько я себя помню, мои самые лучшие стукачи, «наиболее полезный сегмент агентурной сети», всегда были в церквях, соборах или молельных домах. Практически все местные достопримечательности я посмотрел именно во время «агентурных разработок».

Вы знаете, что Спасо-Преображенский кафедральный собор был задуман как самый большой православный храм в мире? Если бы Потемкин прожил на десять лет больше, скорее всего, так и случилось бы. Но случилось по-другому. И если вы приедете в Днепропетровск и подниметесь в Нагорный район, на место закладки города, то увидите здание ровно в одну шестую его планировавшейся величины. Вокруг заборчик – так вот он как раз проходит по кайме фундамента, показывая запланированный размер храма.

Вы знаете, что Троицкий собор города Новомосковска был выстроен без единого гвоздя? (Злые языки говорят, что при его реставрации использовали гвозди, но я все же верю, что нет.) Вы стояли когда-нибудь в Соляной церкви в Артемовске? Вы слышали когда-нибудь пение церковного хора в соляной шахте, когда звуки голосов разносятся по залу, величественно отбиваясь от соляных сводов, и нападают на тебя со всех сторон, пробирая до костей? Вы знаете, что Дом камерной и органной музыки в Днепропетровске раньше назывался Брянским собором, и сейчас за него до крови бьются все христианские конфессии Украины? Вы когда-нибудь плевали со стены Свято-Успенского монастыря в Славяногорске, стоящего на скале, на огромной высоте над рекой?

Я и не увидел бы никогда всей этой красоты, если бы мне не нужна была информация от послушников, монахов, дьяконов, попов и остальных церковных тараканов всех мастей.

Я терпеливо выслушиваю их болтовню об истории всех этих церквей, монастырей и прочих богаделен, затем должен немного потрепаться о падении нравов и ухудшении общего качества времени. Да, молодежь нынче не та. И порядка теперь нет. Господи, куда катится эта страна?

Только после этого я могу задавать вопросы.

Они никогда не отвечают на вопросы сразу, как будто раздумывают. Стукач – все еще стукач, даже если он одет в рясу. Но ведь мы никогда не говорим «стукач». Мы говорим «агент». И мы говорим, что каждый, кто расскажет нам правду о ближнем своем, помогает правосудию. Ведь если правосудие – это не мы, то кто это? И в конце концов они начинают отвечать на мои вопросы.

Отец Василий мямлит и поворачивает голову, будто бы в поисках подсказки:

– Не знаю, сын мой, смогу ли быть тебе полезен в этом деле… Имени оного никогда ранее не слышал, разве что…

Он что-то прожевывает и смотрит на меня исподлобья.

– Разве что – что?

Иногда меня начинает раздражать этот цирк. Отец Василий – тот самый клоун, который придумал изображать на иконах чиновников, проталкивающих его парафию[7] в ущерб всем остальным. У меня перед глазами до сих пор стоит икона Пресвятой Богородицы, с которой улыбаются миру мэр города и губернатор области.

Говорю же – если бы не святые отцы, я бы не увидел местных достопримечательностей. Эта дивная икона хранится в церкви Покрова Пресвятой Богородицы. Мне иногда становится странно, почему никто до сих пор не додумался написать икону президента? Можно сделать так: поместить его в центр, дать ему на руки младенца Христа, а внизу, где-то у него в ногах, положить Деву Марию, Иосифа и волхвов. Я думаю, если подбросить эту идею какой-нибудь епархии, за нее могут ухватиться. В конце концов, лишние деньги еще не мешали ни одной конфессии. Особенно в условиях жесткой конкуренции.

– Разве что – что, святой отец?

Отец Василий говорит, что с одним он мог бы мне помочь. Я упоминал имя некоей девушки, Ханны. Нет, он не знает, как ее найти. Да, он слышал это имя. Нет, прямо сейчас он ничего сказать не может. Да, он, конечно, постарается помочь моему богоугодному делу и узнать побольше. Если будет воля Его.

Инш алла.

Воистину, людям, которые любят колбасу и уважают закон, не стоит видеть, как делается то и другое. Я бы добавил: людям, которые ходят в церковь, не стоит видеть, как делается опиум для народа.

Я выхожу из храма, осеняя себя крестным знамением. Прости нам, Господи, грехи наши, даже если нам по должности не положено прощать должникам нашим.

Я возвращаюсь на улицу и начинаю собирать улов на разбросанные наживки.

Ну что?

Кто-нибудь что-нибудь видел?

Кто-нибудь что-нибудь слышал?

Я снова навещаю старых знакомых. Старых приятелей. И друзей.

Рустам – пожилой татарин, который спит, кажется, со всеми кадровичками на всех шахтах Западного Донбасса. Рустам редко что-то видит или слышит случайно. Он не ходит по улицам, не прислушивается к разговорам в генделыках и никогда не ищет приключений на свою задницу. Когда-то, в другой жизни, он служил в армии и выслужил себе квартиру, шрам через всю шею и задницу, которая не хочет больше приключений. Мы подружились с ним давно, в такие незапамятные времена, что кажется, я тогда еще был без погон, а он – без седых волос.

Рустам не любит всю нашу «агентурную работу» и старается держаться от нее подальше. Он вообще предпочитает держаться подальше от всего, что пахнет приключениями, – от криминала, от ментов, от политики, даже от спирта. Но никогда не получается.

Рустам соглашается кое-что посмотреть. На следующий день он звонит и говорит, что у него дома есть кое-какие бумажки, и если я все еще не придумал ничего лучше, то могу заехать к нему и взглянуть.

Нет, я не нашел ничего лучше.

Да, я заеду после обеда.

Спасибо, Рустам, как всегда.

Да нет, уже есть за что.

Я открываю очередную папку, пока Рустам разливает вино, не прекращая болтать. Болтовня Рустама приятна: она размеренна, спокойна, будто слышишь свой собственный внутренний голос. Рустам всегда говорит на одну из двух тем: он либо травит армейские байки, либо рассказывает о своих греческих корнях. Почему-то Рустам вбил себе в голову, что он не татарин, а грек, и пытается убедить в этом всех окружающих. Донбасские греки, говорит Рустам, начали селиться в регионе с семнадцатого века, переезжая из Крыма и напрямую из Греции, особенно в восемнадцатом веке, после ликвидации Запорожской Сечи. Греков переселяли на земли, отвоеванные у татар и турок, – вытесняли ислам православием. Многие греки в то время поступали на военную или государственную службу. Некоторые города с тех пор носят греческие названия – как, например, Никополь или Мелитополь. Самые крупные греческие общины в Южной России были в Одессе и Мариуполе.

Рустам как метроном – под него легко можно уснуть. Я пытаюсь вникнуть в суть документов, подшитых к личному делу, которое принесла Рустаму какая-то из его любовниц. Здесь все личные дела всех шахтеров, которые чем-то отличились, когда-то вели себя странно, в чем-то были замешаны или подозревались в том, что были замешаны. Конечно, никаких гарантий. Конечно, ты никогда не можешь знать наверняка. В конце концов, это всего-навсего набор папок, которые подбирали несовершенные люди, исходя из своих подозрений, и вероятность того, что нужный тебе человек окажется в одной из них, очень мала. Но все же это лучше, чем ничего.

К тому же вы плохо знаете интуицию кадровичек на шахтах.

Внезапно у меня появляется какое-то странное чувство. Что-то вроде дежавю, только наоборот. Я читаю биографию шахтера из очередного личного дела, и мне кажется, что я уже знаю ее. Но не так, как это бывает при настоящем дежавю, – нет, я никогда раньше не читал этого личного дела, я никогда раньше не видел этих бумаг и этой фотографии. Но на одну секунду у меня возникло ощущение, будто я знаю этого шахтера лично. Конечно, это исключено, у меня отличная память, и я хорошо помню всех, с кем общаюсь, – каталогизирую их, классифицирую и раскладываю по полочкам. Я никогда не видел этого шахтера, но я совершенно точно знаю, что прочту в личном деле в следующую секунду. Работа в компании «Ваш досуг» в качестве актера.

Он снимался в порнухе.

Я не знаю, откуда эта мысль пришла мне в голову, но все остальное, что я читаю дальше, в точности соответствует тому, что уже знаю: гроз, работа проходчиком, одна бригада, другая бригада, переход в добычники…

Я так увлекся, что не сразу заметил перемену в трепотне Рустама. Он уже говорит о снах, о том, что зря я обыскиваю весь мир в поисках решения, которого нет. Он говорит, что я сам давно уже знаю, кто такой этот Марк Шейдер. Для того чтобы решить эту проблему, мне достаточно заглянуть вглубь себя.

– Как это? – спрашиваю я.

– Ну, как, – отвечает Рустам, – вспороть себе живот и посмотреть, что вывалится… Шутка.

Я уже привык к таким шуткам. Рустам любит бросаться идиотскими остротами, думая, что это придает ему мужественности, что это «крепкий солдатский юмор». Но его фраза о том, что искать ответ надо внутри себя снова, будит во мне это странное дежавю, которое по своей сути вовсе не дежавю.

– Тебе нужен толчок, импульс, – говорит Рустам.

Когда-то давно на голову Исаака Ньютона упало яблоко. Так был открыт закон всемирного тяготения. Мне нужно что-то подобное, считает Рустам.

Не исключено, что Рустам прав. И я давно уже знаю ответ, и все, чего мне не хватает, – это толчка.

Великий немецкий философ Шопенгауэр – тогда, правда, он еще не был не только великим, но даже философом – гулял ночью по кладбищу. Кто его знает, что ему нужно было там ночью, хотя вряд ли он выкапывал трупы. Его услышал кто-то из сторожей, направил на него фонарь и громко спросил: «Кто ты? Откуда ты? Куда ты идешь?» Если вы спросите меня, я скажу, что это несложные вопросы, особенно если тебе их задают ночью на кладбище. Но для Шопенгауэра эти вопросы стали толчком к тому, чтобы создать собственную философию.

Откуда, черт возьми, я знаю, что вообще творится у меня в голове? Может быть, то, что я вижу, слышу, чувствую, – это лишь верхушка айсберга, та его часть, что торчит над водой и что так поздно заметили впередсмотрящие на «Титанике». А на самом деле я, или, вернее, то, что составляет «меня», нахожусь под поверхностью. И чтобы это увидеть, мне надо ненадолго отвлечься и расслабиться.

Великому математику Архимеду предложили задачу. Какому-то местному царю подарили золотую корону, и ему очень хотелось узнать, из чистого ли золота она сделана. Никто тогда не умел определять химический состав сплава или разделять его на составляющие – короче, никто вообще ничего не знал. Желтый и желтый, металл и металл. Как знать, золото ли это вообще, и уж тем более, насколько оно чистое? Архимед тер себе лоб, Архимед стучал себя по затылку, он целыми днями ходил по городу в задумчивости и все равно никак не мог найти нужного ему ответа. Когда он совсем занемог, его жена предложила ему принять ванну. Он согласился, разделся и опустился в теплую воду. Уровень воды в ванне поднялся, и Архимеду пришло в голову, что объем поднявшейся воды равен его собственному объему. Таким образом, зная вес и объем вещи, можно было определить ее плотность и сравнить ее с плотностью какого-то образца – эталона. Архимед выскочил из ванны и побежал через весь город, выкрикивая одно слово – «НАШЕЛ!».

Мы привыкли считать, что мир вокруг нас будет оставаться неизменным, когда мы проснемся после долгого сна. Но сама «неизменность» зависит от того, что мы знаем о нем сейчас. И это знание подводит нас чаще, чем мы хотим. Гораздо чаще, чем вы думаете.

Кто ты?

Откуда ты?

Куда ты идешь?

Вы можете ответить на эти вопросы? А вы уверены, что в ваших ответах нет ошибки?

Великий немецкий канцлер – или как там называется их президент? – по имени Бисмарк одно время работал в России. Как-то раз его карета заехала в грязь, из которой лошади не могли ее вытянуть. Бисмарк начал нервничать, но кучер сказал одно слово, которое изменило судьбу мировой политики. Он сказал: «ничего». Конечно, он имел в виду, что ничего страшного не происходит, но бог его знает, как это слово понял великий немец. Ведь на то он и великий. Бисмарку так понравилось слово, что он сделал его своим девизом, написал на фамильном гербе и вытатуировал у себя на груди.

Ничего.

– Я могу увидеть этого шахтера? – спрашиваю я, протягивая Рустаму папку. Почему бы не познакомиться с парнем, который вызывает у меня чувство, странно похожее на дежавю?

– Конечно, – говорит Рустам. Конечно, этого шахтера можно увидеть. Нет ничего проще. Достаточно прийти на шахту в его смену.

На следующий день я стою перед старыми, обшарпанными воротами шахты и думаю о том, что пройдет еще лет триста, пока Советский Союз уйдет отсюда навсегда. Его ругали за непродуктивность, за низкую производительность, но вот таких обветшалых заводских ворот он – Советский Союз – изготовил огромное множество. Причем кажется, что он изготовлял их уже обшарпанными, потому что новеньких ворот шахты я не видел никогда. Еще он изготовил огромное количество покоробленного асфальта, панельных домов-хрущевок и серых, безвольных людей. Людей, которые живут в этих домах и работают за этими заборами.

– Вот он, – говорит мне охранник и тычет корявым пальцем куда-то в общую массу выходящих после смены шахтеров.

– Николай Сергеевич? – Я догоняю его. – Николай Сергеевич?

Тот поворачивается.

В следующую секунду происходит что-то странное. Я узнаю его, совершенно точно. Эти большие улыбающиеся глаза, выдающиеся передние зубы, четкий подбородок, крупный кадык. Я уже видел его раньше. Где? Где? Где?

– Николай Сергеевич, можно с вами поговорить, две минуты? – Я открываю и сую ему в нос удостоверение.

«Где я мог его видеть? В Днепре, в Донецке, в Кривом Роге? Вообще, на Украине или нет?»

– Конечно. А что такое? Я что-то сделал?

«Может быть, в Москве? Или на юге, в Краснодаре, в Ростове, в Грозном – ГДЕ?»

– Нет-нет, мы ни в чем вас не подозреваем. – Я начинаю нести обычную ахинею о том, что он весь из себя такой ценный сотрудник, и поэтому я обращаюсь именно к нему, но у меня из головы не выходит вопрос: ГДЕ? Откуда я знаю его лицо, его взгляд, его голос – так точно, как будто я говорил с ним вчера?! Я никогда не забываю лиц, и это лицо я совершенно точно где-то видел. Где, где, где?

Этот вопрос стучит у меня в голове, как колеса поезда на стыках рельсов, когда, уже подходя к моменту «если вы вдруг что-то такое узнаете, позвоните, пожалуйста, по этому телефону», я вспомнил.

Я видел его во сне.

Я присматриваюсь еще раз и понимаю, что ошибки быть не может. Похоже на бред, но я уверен на сто процентов, что это так и было.

Великий русский химик Менделеев пытался увидеть какую-то систему в наборе химических элементов. Однажды он уснул, а проснувшись утром, обнаружил бумагу, на которой его почерком сквозь сон была нацарапана таблица. Ночью ему приснилась система, и он поднялся, чтобы нарисовать ее.

Я пожимаю на прощание руку шахтера, и в этот момент у меня звонит мобильный. Шахтер завистливо смотрит на мощный аппарат, который мне выдали в управлении после моего разговора с первым замом. Трубка здоровается со мной голосом отца Василия.

Он кое-что узнал насчет этой девушки, Ханны, хвала Господу. Да, он знает, как ее найти. Нет, он не может мне сказать, откуда он это знает, ведь это тайна исповеди. По крайней мере сейчас не может.

– Я скоро приеду, святой отец, – говорю я.

Может быть, пришло время навестить эту Ханну?

18

Утром в пятницу я проснулся на столе, на кухне у Ханны.

Я лежал на спине, с раскинутыми в стороны руками, свешивающимися со стола. Разводы на потолке, каждый день свежие – из-за того, что крыша не выдерживает таких морозов и начинает протекать, – эти разводы уже добрались до люстры, отвратительной советской поделки, просто стеклянного колпака, на котором нарисованы кичевые цветы. Кажется, под хохлому или петриковку.

Не вспоминайте при мне Петриковку.

Я встаю и начинаю проверять различные части тела. Руки работают нормально. Ноги – нормально. Во рту сухость, но это ведь ни о чем не говорит, верно? Это может значить что угодно – например, ночью было слишком жарко. Тем более что я спал на столе полностью одетым.

На часах почти семь, а это значит, что пора собираться.

Смена заступает в восемь.

Твою мать, где же Ханна?

Я начинаю искать еду – обыскиваю по очереди холодильник, плиту, стол, шкафчики, ящики стола. Ничего, пригодного для того, чтобы съесть его прямо сейчас, на месте, не нахожу. Я могу, конечно, открыть какую-нибудь консерву, сварить риса или макарон – но не буду. Не буду.

Я иду в ванную, чтобы плеснуть себе в лицо воды и повозюкать пустой зубной щеткой по зубам. Паста закончилась вчера. Или позавчера, или две недели назад – не помню. Вечером я все равно никогда не доживаю до того момента, когда надо чистить зубы. А днем не приходит в голову зайти в магазин, чтобы купить ее.

Водка и зубная паста все еще продаются в разных магазинах, по крайней мере у нас.

Я напяливаю куртку, обуваюсь и выхожу на улицу. Холодно. Чертовски холодно. Наступила б*дская донбасская зима, долгая и серая.

Несколько дней назад растаял «хрустальный мир».

Первый снег здесь всегда выпадает неожиданно – забавно смотреть на лица отцов города, области, да и всей страны, которые разводят руками и поражаются: «Как это так, снег выпал!» Действительно, кто же это мог в декабре ждать снега?! Ведь декабрь – это же практически лето. В итоге ни коммунальные службы, ни подвижной состав снегоуборочного парка оказываются не готовы, в городе прорывает все трубы и почти на всех дорогах останавливается движение. Мириться с этим хаосом помогает «хрустальный мир». Он возникает где-то на вторую неделю после первого снега, когда осень уже закончилась, зима еще толком не началась, а погоду носит туда-сюда, как жену священника, заставшую своего мужа в постели с несовершеннолетней хористкой. «Хрустальный мир» создается замерзшим дождем – вверху это был дождь, потому что вверху, на небе, сейчас тепло. А здесь, внизу, чертовски холодно, стоит мороз. Капли замерзают прямо там, куда упали вчера вечером, на той поверхности, по которой текли, часто не успев достигнуть земли – на деревьях и столбах, на проводах и машинах, на оконных стеклах и билбордах, прямо на одежде у людей. И утром, когда ты выходишь из дому, ты не видишь ни домов, ни деревьев – вообще ничего. Вокруг тебя какой-то сюрреалистический, блистающий на солнце, переливающийся всеми цветами радуги «хрустальный мир». «Хрустальный мир» – это настолько красиво, что ты готов мириться с началом зимы.

И когда он тает, становится совсем хреново.

Я снова еду в троллейбусе, рекламирующем чертовски дорогой алкоголь в городе, где каждый второй умеет гнать самогон, и думаю о том, как перед спуском в забой буду жевать нацвай и по деснам будет расплываться теплая немота. Я не буду ни о чем думать, пока я в забое.

В за-бое.

Теперь я могу произносить это слово и на свежую голову.

В раздевалке я достаю желтый порошок. Ко мне уже выстраивается очередь из страждущих и жаждущих. Они жаждут легкости. Они жаждут свободы. Они жаждут избавления от видения мира как бреда. Я раздаю порошок своим, затем ребятам из других бригад, которые берут сразу на всех, и только потом закидываюсь сам.

Я даже не задумывался о том, насколько мы все стали от этого зависимы. Если бы меня попросили сейчас посмотреть на все это со стороны и дать свою оценку процессам, происходящим под землей, я бы сказал, что они на 90 процентов держатся на уверенности, что я, человек с погребом, сумею накормить всех страждущих и напоить всех жаждущих желтого порошка.

Неторопливо, как шелк по бритой ноге манекенщицы, по моему телу растекается время. Я чувствую его секунда за секундой. Я чувствую, как оно пульсирует в моих венах, как оно всасывается при каждом вдохе и ускоряется при каждом выдохе. Я чувствую, как мои чувства все сильнее и сильнее влияют на мои чувства посредством моих чувств через мои чувства, ощущающия щая чии…

Маленький тайфунчик из мыслей, чувств и самого времени проносится в моей голове, и постепенно в ней проясняется. Я собираюсь дальше: переодеваюсь, надеваю исподнее, спецовку, складываю все свои вещи в контейнер и вешаю его на стальную трубу. Но теперь я не боюсь того, что будет дальше, и совершенно точно знаю, что этого не боится ни один из шахтеров, во всяком случае, в мою смену. Порошок избавил от страха всех, кто думал об аде перед началом рабочего дня и не мог говорить все время, пока находился в забое. Теперь мы хозяева темноты внизу, а не она – наш хозяин. Я выхожу на шахтный двор и иду к шурфу. Возле клети, как всегда, стоит очередь.

Пятнадцать минут – и я уже выхожу из нее на самом дне.

В самой глубокой точке.

Под землей.

Всю дорогу мы проходим молча – от раздевалки до самого отдаленного участка выработки. И только там мы переглядываемся, быстро анализируем ситуацию и спешно начинаем перегруппировку.

Каждый из нас знает, что ему надо делать.

Каждый из нас знает, где именно в Туннеле Нетипичного Назначения находится его место.

Я растираю по зубам еще одну дозу желтого порошка и обхожу всех по очереди. Мое место нигде и везде одновременно. Сегодня моя очередь координировать работу.

Первая группа – вторая группа – третья группа. И опять сначала. Я должен уследить за тем, чтобы ничего не было потеряно, чтобы все было сделано идеально. Сегодня у нас особенно сложный кусок. Мы проходим под старыми скифскими курганами, и, хотя туннель идет на сравнительно большой глубине, недооценивать вероятность разного рода неожиданностей нельзя.

Скифские курганы – наверное, самые идиотские памятники старины, какие только можно себе представить. Земляные холмы, насыпанные на месте, где две тысячи лет назад закопали какого-то чурку, теперь охраняются законом – хотя, что там охранять, не очень-то понятно. Если внутри и было какое-то золото или свистульки трипольской культуры – их давно уже разворовали росичи, татары, казаки или современные любители старины. Вменяемые люди постепенно распахивают эти курганы под посевные участки, если толстые чиновники из управления земельных ресурсов еще не успели съездить на место и увидеть, что вместо ровной степи на этом месте холм. Тогда его все равно распашут, но при этом дадут взятку.

Я знать не знаю, какой прок от этих курганов, кроме того, что их можно распахать и посеять там пшеницу, – я вообще не вижу разницу между холмами, образованными естественным путем, и этим насыпанным говном. Но я должен на всякий случай быть осторожным. Мало ли чего можно ожидать от этих скифов. Может быть, они были неплохими шахтерами для своего первого тысячелетия нашей эры? Может быть, они там оставили нам пару сюрпризов?

Я обхожу все участки, осматриваю инструменты, кабели, смотрю за ходом работ. Повсюду, где я ни прохожу, в первую очередь мне бросаются в глаза лица. Лица шахтеров. Они всегда и на любой шахте серьезные, всегда обветренные и закопченные, и всегда с печатью смерти. Но здесь, на прокладке ТНН, на их лицах появилось еще что-то, чего раньше я никогда не видел.

Вдохновение.

Я вижу перед собой не просто шахтеров, которые вышли в очередной раз на ненавистную им работу с мыслью, как бы получить инвалидность, чтобы иметь лишние доплаты. Нет, сейчас я видел перед собой прекрасно сплоченную команду, самоотреченно занятую общим делом. Я видел людей, которые наконец-то – может быть только здесь, в забое, – поняли, зачем они живут. Я видел людей, которые теперь наверняка знали, за что они умрут, если их завалит сейчас породой или если они сгорят здесь заживо.

Я видел героев.

В одном из гезенков я потихоньку присаживаюсь передохнуть на сложенные штабелем рельсы. Гезенк находится немного в стороне от ствола, и, честно говоря, я уже не помню, зачем его сюда проложили. Я вытягиваю ноги. Достаю пластиковую бутылку с водой и делаю глоток. Делаю глубокий вдох и выдох.

И в этот момент замечаю Шубина.

Я никогда раньше не видел его своими глазами – и, тем не менее, уверен, что это он.

Шубин сидит прямо рядом со мной, на том же штабеле рельсов.

– Ты знаешь, что для того, чтобы двое людей встретились, иногда нужно, чтобы кто-то третий умер? – спрашивает он без обиняков.

– Знаю, – киваю я.

– Гораздо чаще, чем тебе кажется, – дополняет Шубин.

Я предлагаю ему воды, но он отказывается. Вокруг нас темень, где-то гремят проходческие и добычные комбайны, температура в гезенке почти тридцать градусов по Цельсию, и Шубин говорит мне, что, кем бы ты ни был и что бы ты ни делал в своей жизни, в мире всегда будет человек, которого ты делаешь несчастным. Не потому, что ты плох или делаешь что-то плохое, нет. Несчастным его делает просто сам факт твоего существования.

– Ну не знаю, – говорю я, – вряд ли Мать Тереза или еще кто-нибудь в том же духе могли сделать кого-то несчастными.

– Ты даже не представляешь себе, сколько людей страдали, страдают или будут страдать из-за того, что Мать Тереза просто жила на свете. Сколько других католических монахинь не смогли основать конгрегацию из-за того, что Ватикан уже признал один подобный орден, а делать это слишком часто значило бы ставить его авторитет под сомнение. Сколько больных и рахитичных девочек калькуттских трущоб умерли не сразу, а успев воспроизвести на свет трех, пятерых, а то и десятерых рахитичных выб*дков, умерших вслед за ними, потому что Мать Тереза не дала природе пресечь этот порочный круг сразу. Сколько добросердечных и честных людей, которые хотели просто счастливо жить, думая, что они хоть чем-то помогли другим, мучились на смертном одре угрызениями совести, которые они протащили через всю жизнь: «Если какая-то монахиня может посвятить себя жизни среди бедняков, то почему я не смог этого сделать?» В конце концов, в 79 году на Нобелевскую премию не без оснований претендовали еще девять человек и шесть организаций – и, что бы мы ни думали о зависти, она правит нашим миром в гораздо большей степени, чем добродетель. О-о-о, поверь мне, – говорит Шубин, – она сделала несчастными многих и многих людей. Твоя жизнь – это всегда чье-то горе. Вот в чем фокус. Как. Бы. Ты. Ни. Жил. Свою. Жизнь. Всегда. Найдется. Человек. Которого. Ты. Делаешь. Несчастным. Просто. Самим. Фактом. Своего. Существования.

– И что же делать? Я никого не хочу делать несчастным, на самом деле – и это точно – я никогда и никому в этом мире не хотел приносить никаких неприятностей.

Только сейчас начал это понимать – все, что я делал до этой зимы, было продиктовано единственной целью: никого не расстраивать. Я пошел в школу, чтобы не расстраивать родителей, учился не слишком плохо, чтобы не расстраивать учителей, и не слишком хорошо, чтобы не расстраивать одноклассников, затем пошел в армию, чтобы не расстраивать военкома, наконец, пошел работать на шахту, чтобы не расстраивать соседей, друзей, знакомых – весь свой мир. Если бы вокруг меня не было его – этого мира, в котором все, то есть абсолютно все, были шахтерами, – я бы, наверное, уехал в Днепропетровск и поступил в какой-нибудь университет. В Днепропетровске много университетов. Раньше они назывались институтами. Не потому, что они были хуже. А потому, что им просто никто не мог помешать.

И один из этих университетов, может быть даже горный, я бы закончил и наверняка стал бы инженером, или экономистом, или еще кем-нибудь. Но не шахтером. И все, все, кого я знаю, говорили бы, как они за меня рады, но на самом деле расстроились бы.

Именно поэтому я стал шахтером. Я никого и никогда не хотел делать несчастным, но сейчас Шубин словно открыл мне глаза на все то зло, что я совершил, стараясь делать добро. Если ты поможешь кошке, то навредишь мыши. А если спасешь мышь – кошка умрет с голода. Всегда будет тот, кому ты сделал зло своим добром.

– Неужели, чтобы никого не расстраивать, надо покончить с собой? – спрашиваю я.

– Ну что ты! – отвечает Шубин. – Твое самоубийство сделает несчастными многих людей. Представь себе, что станет с твоей матерью. Когда ты обрываешь свою жизнь, ты сразу обрываешь и ее жизнь тоже. А представь себе теперь тех людей, которые решат, что это они виноваты в твоей смерти.

Я представил.

Шубин вздыхает.

– Выхода нет, – говорит он. – Единственным вариантом было бы – не рождаться в этом мире совсем. Но ты ведь уже родился?

– Да, я уже родился.

– Теперь неизбежно ты превратишь чью-нибудь жизнь в ад. Ведь не думал же ты, что это ваше прокладывание туннеля сделает счастливыми тех, кто живет на поверхности?

– Нет, – говорю я, – я так не думал. Откровенно говоря, когда мы придумали туннель нетипичного назначения, мне вообще было плевать, что о нас будут думать те, кто всю жизнь провел на поверхности.

Вот!

– Раз уж ты не сможешь их всех осчастливить, так осчастливь хотя бы себя самого. Это единственное, что ты можешь делать уверенно.

Я делаю еще один глоток воды из бутылки и смотрю прямо перед собой на уходящий вглубь породы гезенк, но не вижу ничего дальше одного метра. Хотя коногонка у меня на каске включена на полную мощность, в туннеле, где ведутся разработки, обычно не видно даже пальцев своей руки, если протянуть ее вперед. Это из-за пыли.

Никогда не сомневаться.

– Никогда не сомневайся, – говорит мне Шубин, – никогда не задумывайся о том, что ты делаешь, если ты уже принял решение.

Не пытаться угодить всем.

– Не пытайся угодить всем, – говорит мне Шубин, – это все равно невозможно, а чем думать о тех, кого ты сделал несчастным, лучше не задумываться об этом вовсе.

Не мучиться угрызениями совести.

– Не мучайся угрызениями совести, – говорит мне Шубин, – совесть нужна человеку до того, как что-то сделать, а не после.

Слова Шубина – словно отзвук моих собственных мыслей.

Правильно ли мы поступаем? Что сделали нам люди, которые всю жизнь прожили на поверхности?

Ничего не сделали.

В этом-то все и дело.

А должны были что-нибудь сделать. Все эти инженеры, учителя и врачи, которые получают еще меньшие зарплаты, чем мы, и, узнавая о наших ставках, начинают с придыханием обсуждать на кухнях, что шахтеры совсем зажрались. Что, если бы они – скромные бюджетники – получали такие огромные деньжищи, они и не подумали никогда ни о каких забастовках.

На самом деле, это совсем уж не такие большие деньги.

Тем более что их не платят.

Люди, которые злятся на шахтеров из-за того, что в бюджете под наши зарплаты отвели отдельную графу, в то время как они продолжают получать деньги с перебоями, – они ведь никогда не были в забое.

Они никогда не погружались в абсолютную тьму.

Они никогда не испытывали этого животного страха.

Их друзья никогда не кричали из темноты завала.

Они никогда не выбегали в последнюю секунду перед взрывом из квершлага, в который просочился метан.

Вот о чем я думал последние дни. Но сейчас все в моей голове встало на свои места. Все это глупости, да, абсолютные глупости. Потому что я не должен стараться помочь всем. Я не должен стараться никому не навредить. И не имеет никакого значения, хороши или плохи люди на поверхности. Я все равно буду делать то, что должен делать, потому что это придает моей жизни смысл, которого в ней раньше никогда не было. Единственный человек, которому я что-то должен, – я сам. Вот что на самом деле говорит мне Шубин.

Ну, может быть, я был что-то должен Воле.

Воле, жующему спичку.

Воле, говорящему мне, что то, о чем я парюсь, – это х*ня.

Воле, рассказавшему мне, как сделать бурбулятор. Для этого достаточно взять ведро и пластиковую бутылку. Обычную бутылку из-под газированного напитка или подсолнечного масла. Ее надо хорошо вымыть, потом отрезать дно. Затем надо найти маленький кусочек фольги – обычной пищевой фольги, а впрочем, подойдет любая. Скрутить крышечку с бутылки и надеть вместо нее фольгу. Пальцем ты продавливаешь в фольге углубление сверху, а потом осторожненько пробиваешь его иголкой, делая что-то вроде ситечка. Принцип здесь тот же, что и в кальяне, только дырочки помельче, так что зубочисткой или вилкой их не пробьешь, нужна именно швейная игла. Затем бутылка погружается в ведро, так, чтобы большая часть ее была заполнена водой. В углубление продырявленной фольги насыпается драп. Следующее действие надо делать очень осторожно: все время держа над драпом зажженную зажигалку или спичку, плавно поднять бутылку вверх, чтобы в воде остался только ее нижний край. Бутылка словно «вдыхает» огонек сквозь конопляные опилки и заполняется прекрасным, вкусным дымом. Теперь надо снять колпачок из фольги (сгоревший драп можно вытряхнуть, он уже бесполезен) и, наконец, нежно обхватить губами горлышко бутылки (очень сексуальный жест) и снова погрузить ее в воду. Надо постараться вдохнуть весь дым из бутылки.

Это называется «мокрый бурбулятор». Во-первых, ты так не теряешь ни капли конопляного дыма, а, во-вторых, пары воды из ведра усиливают усваиваемость тетрагидроканнабиола.

Хотя, разумеется, с ведром возиться необязательно: наркоманская инженерная мысль здесь далеко шагнула. Можно просто пробить дырку в боку у целой пластиковой бутылки, надеть на горлышко колпачок из фольги, насыпать туда драп, поднести зажигалку и вдыхать дым через дырку. Это обычный «сухой бурбулятор». Можно отрезать дно у одной пластиковой бутылки и верхнюю часть у другой, после чего их можно вдеть друг в друга и использовать как меха баяна, чтобы наполнить дымом или вдохнуть его в себя. Можно налить на донышко бутылки воду, чтобы сделать из сухого бурбулятора мокрый.

Ну и так далее.

Конечно, за всю эту прорву полезных знаний я должен что-нибудь и Воле тоже. Но Воля умер. Так что теперь я остался должен что-то одному человеку на земном шаре.

Самому себе.

Я поворачиваюсь к Шубину, чтобы сказать ему «спасибо» за то, что он открыл мне глаза. Но своими широко открытыми глазами я не вижу Шубина – он сидит на другом конце штабеля рельсов, и коногонка не пробивает плотную завесу пыли передо мной.

Сидя, я подвигаюсь по штабелю в его сторону.

Но там никого нет. Наверное, он ушел в гезенк – или туда, откуда он пришел. «Спасибо», – говорю я в темноту, но ответ Шубина тонет в грохоте проходческого комбайна.

19

Я закрываю глаза.

Я открываю глаза.

Кто-то считает, что убить человека просто, а кто-то – что это очень сложно. Но правда заключается в следующем: убить человека просто, сложно это осознать. Твои мысли вновь и вновь возвращаются к одному и тому же: ты прервал чью-то жизнь. Прервал навсегда. Это действие, у которого нет заднего хода. Оно необратимо.

Масса людей борется со смертной казнью, но никто не борется со сроками, тюрьмами и судами. Потому что все что обратимо – по большому счету, не так уж страшно.

Я закрываю глаза.

Я открываю глаза.

Я сижу в своей машине, в своем стареньком, потрепанном «Пежо», из которого практически не выхожу последние дни. Как странно – я, кажется, не помню, где находится мой дом. Я так давно живу на колесах, что уже отвык от чего-то другого.

В машине работает обогреватель, не дающий мне околеть: я припарковался посреди поля, и колеса уже занесло снегом почти по днище, а ветер гудит так, что временами я не слышу собственных мыслей. Время от времени я нажимаю на прикуриватель. Не потому, что курю. Просто чтобы было еще теплее. Или… не знаю, просто нажимаю и не думаю, зачем. Он срабатывает, я достаю, смотрю на него, вставляю обратно и нажимаю опять.

У меня поцарапаны руки. Странно, что я это только сейчас заметил. Нижнее ребро правой ладони и почти вся тыльная сторона левой. Как будто сильно протер их крупнозернистой наждачной бумагой. Кровоточат, но совсем немного – кровь не капает, просто смазывается, если я чем-то до них дотрагиваюсь. Я оставляю прикуриватель в покое и начинаю искать какую-нибудь тряпку, чтобы промокнуть руки. В итоге обхожусь бумажкой – кажется, страницей из чьего-то личного дела.

На панели, перед сиденьем пассажира, лежит пистолет. Он уже не дымит, но ствол все еще теплый, когда я к нему притрагиваюсь. Хотя, может быть, это из-за работающей печки. Может быть, мне только кажется.

Может быть, мне вообще все это только показалось.

Я закрываю глаза.

Я открываю глаза.

Раз за разом я прокручиваю в голове события прошедшей ночи. Теперь, вероятно, я обречен на это до конца своих дней.

Вот я подъезжаю к дому по адресу, который дал мне отец Василий.

Вот я проезжаю мимо и останавливаюсь в двух кварталах. В машине стоит сигнализация, но я все равно пару раз оглядываюсь, пока иду обратно, – в таких районах могут вскрыть тачку и под сигнализацией.

Вот я обхожу дом по широкой дуге – обычная блатная лачуга, каких тысячи в пригородах шахтерских городов.

Вот я замечаю человека. Не сразу в такой темноте я понимаю, что это женщина, – походка проста, но характерное движение головой ее выдало.

Вот я делаю шаг навстречу. Что-то говорю.

Что же я сказал?

Кажется, что-то вроде «Добрый день» или «Стоять на месте» – в общем, что-то в этом духе.

Я смутно помню, что было потом. Стараюсь воскресить в памяти детали, но что-то все время ускользает. Я напрягаюсь, пытаюсь ничего не упустить.

Вот она открывает свою сумочку.

Вот я делаю еще один шаг в ее сторону.

Вот она выхватывает что-то из сумочки. Секунда за секундой восприятие идентифицирует то, что она выхватила. Сначала я вижу, что это маленький продолговатый предмет. Потом я вижу, что это блестящий металлический цилиндр. Затем я вижу, что это аэрозольный баллончик. И, наконец, я замечаю надпись и вижу, что это «Терен-4М». Б*дь, кто ей продал «Терен-4М»?

Я действую рефлекторно.

Вот моя правая рука уходит вниз и за спину. Пальцы ложатся на рукоять пистолета.

Вот уже я выхватил пистолет и снял с предохранителя.

Я закрываю глаза.

Вот – отчетливо – я вижу, как я стреляю. Не взводя курок, самовзводом. Это плохо для пистолета, но я ведь не задумывался тогда о таких пустяках, верно?

Я вообще ни о чем тогда не задумывался.

А вот падает женщина. Медленно-медленно. Так, как будто бы она уловила темп вращения земли и пытается теперь путешествовать в пространстве сама, чтобы соприкоснуться с поверхностью планеты по какой-то ей одной известной траектории.

Я открываю глаза.

И вот только в этот момент – когда женщина стыкуется с землей – я начинаю понимать, что происходит.

Всего секунда уходит у меня на полное осознание ситуации.

Я не нахожусь при исполнении и веду расследование, которого не существует. Я не регистрировал ни источники, ни выход в поле, тем более, не пытался получить какой-то ордер. Оружие за мной закреплено на постоянку, но сейчас оно должно лежать в сейфе. Я долго не спал и отправился с оружием и расшатанными нервами по адресу, который получил из недостоверного источника, на основании только своей больной интуиции. Я напал в темноте на первую попавшуюся женщину, не представился и застрелил ее только потому, что она достала газовый баллончик.

У меня есть труп.

И нет ответов на вопросы.

Наоборот, вопросов становится все больше и больше.

Я ни на миллиметр не продвинулся в своем расследовании, зато успел обзавестись трупом.

Трупом?

Я наклоняюсь над ней и проверяю пульс. Проверять нечего. Пульса нет. Есть лужа крови – и нет пульса. Я быстро иду к своему автомобилю, оборачиваясь по сторонам, – не вышел ли кто на выстрел? Я совсем не помню звука выстрела, обычно он врезается в память, это ведь чертовски громко – я имею в виду выстрел. Но я не помню его, и никто не показывается на улице: то ли пистолет действительно выстрелил беззвучно, то ли в этом районе никто не выходит на улицу ночью, посреди зимы, услышав пальбу. Я подгоняю свой «Пежо» к дому и останавливаюсь, почти наехав колесами на труп женщины. Сейчас, в свете фар, я вижу, что это совсем молодая девушка. У нее слегка раскосые глаза и белесая кожа, чуть тронутая наркоманским ранним старением. А еще огромное красное пятно на одежде спереди и сзади, под сердцем, чуть левее позвоночника. Я открываю багажник и одним рывком забрасываю туда труп. Быстро прошариваю по карманам, но при ней нет ни документов, ни бумажника, а денег в кармане – пятнадцать гривень с мелочью. Я их забираю, чтоб версия ограбления мешала тому, кто вдруг захочет найти ее убийцу.

Черт, почему же я не слышал выстрела?

Я отвожу тело за город и выбрасываю в посадке, среди небольшой полосы деревьев на обочине дороги. Здесь все выбрасывают трупы в посадке. Считается, что тела, валяющиеся вдоль дороги, – жертвы ДТП, хотя на пустой дороге машины почти никогда никого не сбивают. Но менты не станут ковырять это дело. Здесь так не принято. Если кто-то выбросил тело в посадке – значит, ему было нужно. Зачем лезть в чужие дела?

Я отъезжаю от трупа как можно дальше, выезжаю из города с другой стороны, куда-то в поле, и останавливаюсь посреди заснеженной степи.

Я не глушу мотор, потому что если выключить печку, то можно околеть, и продолжаю механически нажимать на прикуриватель.

Убить человека легко.

Сложно это осознать.

20

Кровь теперь текла по-настоящему, с кисти его руки она перетекала на кисть моей, затекала мне в рукав, просачивалась сквозь робу, капала с согнутого локтя. Саша Лучиков, Александр Владимирович Лучиков, ты держишь меня за руку и что-то говоришь, но, когда я переспрашиваю, ты отвечаешь, что ничего. Похоже, что ты бредишь, Саша Лучиков, и еще похоже, что жить тебе осталось совсем чуть-чуть. Слишком сильно кровотечение и что-то очень уж х*вый у тебя цвет лица. Но, если тебя это успокоит, я еще не видел людей, которые бы выживали, когда на них в шахте упадет чугунная ванна после взрыва метана.

– Вечная темрзлота, – говоришь ты.

И я соглашаюсь с тобой, что да, пожалуй, ты прав. Вечная темрзлота.

Человеку, который никогда не слышал, как в забое взрывается метан, нельзя объяснить, на что это похоже.

Можно очень долго рассказывать о том, что ты в этот момент видишь. Что резкая вспышка света в этой вечной темрзлоте ослепляет тебя на мгновение, и сквозь эту слепоту пробиваются лишь отдельные части окружающего тебя мира, которые ты никак не можешь сложить воедино: камни, деревяшки, люди, механизмы, словно существующие сами по себе и движущиеся во все стороны без всякой системы.

Можно попытаться передать, что ты слышишь, или, скорее, чувствуешь. Рассказать, как звук накрывает тебя ровным покрывалом, заставляя слышать происходящее больше кожей, чем ушами, как земля вдруг оказывается не под ногами, а вокруг тебя, и ты превращаешься в маленький обрывок плоти, зарытый под огромной толщей грунта.

Можно попробовать объяснить, о чем ты думаешь в такой момент. Это совсем просто. Ты ни о чем не думаешь, только ощущаешь свою плоть и толщу земли, под которой погребен.

Но все это совершеннейшая ерунда. Как самая лучшая дрочка никогда не дает представления о сексе, так и любые описания никогда не приблизят ходящего по земле к пониманию того, кем – или, вернее, чем – ты оказываешься на глубине в триста метров после взрыва метана.

Особенно когда ты закинулся как следует желтым порошком.

Я уже попрощался с Шубиным и вернулся к работе, когда вдруг понял, что тот приходил не просто так. Сейчас я почти уверен, что после того, как мы попрощались, Шубин просто вошел, обмотанный всеми своими мокрыми шубами, в газовый карман и взорвал всех нас и всю эту вечную темрзлоту. Никто не знает наверняка, почему он так делает. Я думаю, что сам Шубин гибнет каждый раз. Поэтому, наверное, он не будет зря всех нас взрывать. Он делает это в исключительных случаях, только тогда, когда без этого уже не обойтись.

А может быть, Шубин здесь ни при чем? Может быть, он знал о том, что должно случиться, но никак не мог нам помочь?

БАХ!

И ты ничего не слышишь, видишь какие-то разрозненные куски реальности и ощущаешь себя куском плоти, зарытым в землю.

А затем начинается бесконечное ожидание. Приходя в себя и снова теряя сознание, ты никогда не можешь сказать уверенно о том, сколько прошло времени. Сколько времени ты уже лежишь здесь, погребенный под горой породы, да и погребен ли ты вообще, и что находится вокруг тебя – ты ничего не можешь сказать уверенно. Сознание возвращается волнами, и в конце концов, когда ты уже можешь немного замедлить беспорядочную скачку своих мыслей и подумать хоть немного о том, что с тобой случилось, когда ты начинаешь ощупывать свое тело и пытаешься пошевелить ногами, оказывается, что прошло всего несколько секунд.

Твое тело в полном порядке, и ты лежишь на куче породы, немного присыпанный пылью, но ты ведь всегда ею присыпан в забое, верно? Ты поднимаешься и идешь искать тех, кому повезло меньше, чем тебе.

И тогда ты видишь торчащую из стены руку.

Поймите меня правильно, я ничего не имею против этого долбаного сюрреалистического творчества: ну, знаете, когда голова у нарисованного человека растет прямо из задницы или когда девственницу развращают рога собственной мудрости. Но увидеть руку, обычную человеческую левую руку, торчащую из плотной стены породы, – увидеть вживую, вот так, как вы видите меня на улице, – это уже чересчур.

И ты подходишь к этой руке и понимаешь, что это начало бремсберга, в котором, похоже, и произошел взрыв, и что он теперь полностью запечатан породой, и что эта рука на самом деле не просто рука, торчащая из стены, а часть тела шахтера, которому повезло меньше, чем тебе. Ты начинаешь раскапывать, прямо руками, начинаешь копать сверху, сбрасываешь породу себе под ноги до тех пор, пока не появляется голова. То есть сначала появляется чугунная ванна и уже потом, под ней – голова.

И она еще дышит.

Я никогда не знал, что надо делать в подобных ситуациях. Я не думаю, что хоть где-нибудь существует инструкция для таких случаев. «Если перед вами еле живой шахтер, засыпанный в шахте и придавленный почти тонной чугуна, из него хлещет кровь, и вы ясно понимаете, что он не протянет и пятнадцати минут, действуйте следующим образом».

Я спросил, как его зовут.

– Саша, – сказал он.

– Саша, а дальше?

– Лучиков. Александр Владимирович Лучиков.

– У тебя красивое имя, Александр Владимирович Лучиков.

Я держу его за руку, его кровь стекает по его руке, моей руке, затекает мне в рукав и капает на землю, просачиваясь сквозь ткань.

– Чего ты хочешь, Саня? – спрашиваю я.

Не знаю даже, зачем я это спрашиваю. Мне кажется, будто я герой какого-то сраного голливудского фильма и что сейчас он ответит мне, что хочет передать привет своей маме, или отдать своей старшей сестре три рубля, которые он у нее украл из кошелька, или еще какую-нибудь пафосную х*ню, как будто, умирая, люди могут думать о чем-то, кроме как о том, что вот сейчас они умрут, и все. И я бы тогда, как герой этого говняного фильма, пошел бы к его матери или сестре и, пустив скупую мужскую слезу, сказал бы что-нибудь пафосное.

Но Саня посмотрел мне в глаза, насколько это позволяла его поза и освещение туннеля, и сказал:

– Я хочу закончить.

Некоторые люди перед смертью жалеют о том, чего они не успели. И если ты рыл туннель нетипичного назначения для того, чтобы разрушить до основания столицу проклятого государства, в котором ты родился, то перед смертью тебе очень хотелось бы увидеть, как она рухнет в этот туннель.

– Знаешь что, Саня, я обещаю тебе, что если вдруг, по какой-то причине, ты не сможешь закончить все сам, то я – слышишь, я обещаю, что закончу туннель.

Я держу в своей руке его руку, вокруг нас сплошная темень, вечная темрзлота, он придавлен к полу штрека чугунной ванной, и пыль не позволяет не то что разговаривать, но даже нормально дышать, и я обещаю ему, что я обрушу весь Киев, всю нашу златоглавую столицу, со всеми ее проспектами и парками, историческими памятниками и чиновниками Министерства угольной промышленности.

Обрушу под землю.

Я мало что могу сделать для Саши Лучикова, но это я могу сделать совершенно точно. Я могу дать ему обещание, что он умер не напрасно. Что то, ради чего его придавило, переломив позвоночник и выворотив наружу кишки огромным куском чугуна, – свершится. Что мы закончим то, что начали.

– Ты слышишь меня, Санек? – спрашиваю я, и в темноте мне чудится, что он кивает.

Когда наконец до нас добирается бригада спасателей, он уже не дышит.

21

Пора остановиться.

Пожалуй, сегодня впервые с момента, когда началась вся эта дурная эпопея с желтым порошком и человеком с еврейским именем, я понял, что что-то упустил. Мне надо остановиться и подумать. Собрать в кулак все мысли, еще раз пройтись по каждой детали, каждой фразе, каждому свидетелю.

Я что-то упустил.

Я запрыгиваю в свой старенький «Пежо» и снова трясусь по колдовые*ным сельским дорогам, снова просиживаю штаны в сельских генделыках, снова ночую в гостиницах, где унитазы установлены на возвышениях, и снова пью водку с шахтерами.

Если вы думаете, что это просто, попробуйте.

Я имею в виду, пить водку с шахтерами.

Их изможденные потертые лица с подведенными глазами и вечным запахом изо рта: несет чем-то средним между одеколоном «Свежесть» и плотным перегаром. Многие приходят сюда прямо из забоя, если, конечно, у них есть с собой деньги, которые не забрала жена. Кому-то не везет – жена может сходить на шахту и попросить, чтобы зарплату отдавали сразу ей, а она уже будет выделять мужу на водку.

Пропьет ведь, если дать сразу все.

Таким обычно идут навстречу.

Но на самом деле это встречается не так уж часто. Шахтерские жены, наверное, самые терпеливые женщины на земле, но никогда не отличались повальным мужеством. Так что здесь, в очередном поселочном генделыке, все так же, как и десять лет назад: те же суровые лица, тот же запах изо рта, тот же вдохновленный взгляд, когда они видят бутылку водки. Здесь они точь-в-точь такие, как Стаханов с плаката «Гордость Донбасса». Стаханов в рабочей робе и с простертой куда-то в сторону рукой смотрит на тебя, и кажется, что он заглядывает прямо тебе в душу.

Вы знали, что в последние годы жизни Стаханова называли Стакановым?

Я снова трясусь по ухабам проселочных дорог, а потом снова пью с шахтерами, и в каждом генделыке, в каждом чертовом кафе, закусочной, пельменной или рюмочной меня уже ждут.

Мне улыбаются.

Мне говорят: «Привет, чувак, рады тебя видеть».

Мне даже иногда наливают за свой счет.

Не уверен, что я знаю всех этих ребят, но, когда ездишь по всему Западному Донбассу и даже дальше, в Донецкую область, чтобы пить с шахтерами, с тобой может случиться и не такое. Наверное, я уже когда-то пил с ними. Наверное, в одной из своих поездок, когда я собирал информацию о том, что здесь происходит, когда пытался выяснить что-то о желтом порошке, я и познакомился с ними. Но вспомнить это сейчас совершенно невозможно.

Я осторожно начинаю интересоваться – не слышал ли кто-нибудь что-нибудь о Марке Шейдере? В конце концов, раз уж мы знакомы, надо же искать в этом какие-то выгоды?

На меня смотрят.

Смотрят непонимающими глазами.

Мне говорят: «Ну, кроме того, что ты говорил…»

Я говорил.

Они говорят мне, что я рассказывал им о Марке Шейдере.

Хм, осторожно пытаюсь выяснить, что же такого я могу рассказать о человеке, о котором абсолютно ничего не знаю.

Но они уже воспринимают все как шутку.

На этой неделе на одной из шахт концерна «Западдонбассуголь» произошла авария, взрыв метана, и, хотя сразу было видно, что это просто мелочи, я все-таки приехал туда, чтобы узнать, все ли в порядке и не нужна ли моя помощь.

Я сажусь в свой «Пежо» и снова трясусь по сельским дорогам, по тем местам, где уже был, потому что теперь мне кажется, что я нащупал, что именно пропустил.

Я был пьян.

Я еду по классической донбасской дороге.

Никогда не покупайтесь на это название.

«Донбасская дорога» – это кусок степи, обсаженный с двух сторон деревьями. Деревья образуют какое-то подобие прямой линии. Вот по ней тебе и надо ехать.

Иногда – не очень часто, но такое тоже случается – дорога покрыта асфальтом. Это особенно показательно в старых районах – тех, что заселялись, когда Донбасс был гордостью и опорой. Славой и величием. Силой и красотой.

Я еду по очередной донбасской дороге и думаю о Стаханове.

Простой сельский мужик, батрачил с девяти лет. Такие не следят за политикой. Наверное, не только революция с нэпом, но даже Первая мировая война, а то и Гражданская, прошли мимо него. Красные, белые, зеленые – все приходят и уходят, а свой кусок хлеба где-то надо заколачивать. В двадцать два как-то устроился на шахту тормозным, чтоб заработать себе на лошадь, небось не без блата устроился. Через шесть лет только в забой попал.

Я трясусь в своей раздолбанной машине и думаю о том, что чувствовал тридцатилетний батрак, когда ему предложили стать иконой.

Кумиром.

Богом.

Что чувствует простой сельский мужик, только что закончивший курсы забойщиков, когда к нему приходит парторг шахты и предлагает отметить Международный юношеский день производственным рекордом. Он скажет: «Всегда готов». Мы все знаем, что он скажет. Но что он при этом почувствует?

Оказалось, что взрыв на шахте убил всего одного человека – случайно оказавшегося в бремсберге, в который выходил газовый карман. Несколько человек получили легкие ранения, но, в общем, они в порядке и скоро снова вернутся к работе. Ни один в этот раз не получил инвалидность, так что мертвыми они стоили бы дороже. Ни один из них не получил инвалидность, хотя все они по очереди пытались подать на нее документы.

Все как обычно.

Я снова пью с шахтерами и снова задаю им все те же вопросы о Марке Шейдере.

Они опять смотрят на меня.

Они опять не понимают.

Я снова должен делать вид, что пьян, а они снова переводят все в шутку.

Я снова еду куда-то, уже не разбирая дороги.

Первая жена Стаханова сбежала с цыганским табором. Цыганки – как волки, их можно прикармливать с раннего детства и держать на привязи в самой лучшей клетке, но лес останется их домом навсегда. И тогда он женился на четырнадцатилетней девочке. Она, может, и рада была бы повременить, но иконе нельзя отказать.

Как ты можешь сказать «нет» богу?

Она, наверное, была очень красивой, если уж он не смог найти себе постарше. Даже на Украине, где красавиц – хоть жопой жуй, встречаются настолько красивые женщины, что их можно забрать замуж в четырнадцать лет, повесив им на шею звание «жены героя» и двоих маленьких детей.

Очередной поселок, очередной генделык, очередные шахтеры мне улыбаются. Я уже не способен задавать вопросы.

Все что я могу – это пить.

Вот я уже не различаю предметов дальше двадцати метров. Вот я уже не могу связно говорить. А вот я уже знаю этих шахтеров по именам.

И в этом раю, среди шахтеров, лица которых неожиданно стали родными и добрыми, в безвестном генделыке шахтерского поселка, потерянный на бескрайних просторах приднепровских степей, я вдруг нахожу ту мысль, которую я пропустил и за которой отправился в эту дорогу.

Я – Марк Шейдер.

Я еще не совсем понимаю, как такое может быть и что это значит. Но данная мысль, такая ясная и отчетливая, вдруг всплыла, словно старое воспоминание.

Я отлично понимаю, почему Стаханов начал пить. Если бы после всего, что со мной случилось, после почета, наград и миллионов восхищенных взглядов, после долгих лет торговли лицом оптом и в розницу меня вдруг вышвырнули и забыли – я наверняка тоже спился бы.

Живя посреди кладбища, гигантского кладбища богов, необязательно быть богом для того, чтобы спиться.

Стаханов получил звание Героя Социалистического Труда в 65 лет, а в 70 попал в дурдом. Лечить его от алкоголизма было уже поздно. Один инсульт у него шел за другим, а прогрессирующий склероз превращал в существо, лишь внешне подобное человеку. Перевернув представление о том, что такое работа, навсегда изменив свой народ, свою страну и саму историю, став главным и абсолютным шахтером на все времена, Стаханов умер в психиатрической клинике, поскользнувшись на чайной луже и ударившись головой о кровать.

И он лежал там, на цементном полу советской больницы, а я сижу на деревянном стуле под обтянутым резиной сводом поселочного генделыка и думаю о том, что боги не вечны, а люди – тем более.

Я думаю о том, что иногда надо очень долго и очень упорно искать что-то, чтобы вдруг обнаружить, что все это время ты просто водил за нос сам себя.

Я думаю о том, что ни один мент, ни один полицейский, ни один самый потрясающий сыщик в мире не сделает столь явным и очевидным то, что может вскрыть обыкновенная водка.

Я думаю о том, что на кладбище положено поминать, и о том, что, может быть, всем нам надо попробовать поминать самих себя, пока не наступил момент. Тот самый момент. Момент истины.

Я думаю о том, что в конце концов то, за что ты борешься, иногда может обернуться своей противоположностью.

И в эту секунду открывается дверь.

22

Редко, очень редко, но в жизни бывают моменты, которые ты переживаешь как будто смотришь замедленное кино: звук исчезает, и все становится таким медленным-медленным, что ты успеваешь за одну секунду передумать столько мыслей, сколько обычно думаешь за час.

Очень редко, но такое случается.

И это был как раз такой момент.

Я берусь за ручку двери. Она вдруг становится каменной, цементной, железобетонной, не поддается, а по мере того, как я тяну ее на себя, неохотно уступает, словно предупреждая, что меня не ждет за ней ничего хорошего.

Когда дверь открывается, она освобождает проход, в который так же не спеша, нехотя, пролезает свет от четырех лампочек, вкрученных под потолком генделыка. Этот свет размеренно, но сильно бьет меня по глазам, заставляя притормозить на секунду – секунду, растянутую будто на несколько минут. Я постепенно начинаю идти вперед. Поднимаю одну ногу, опускаю ее и поднимаю другую.

Делаю шаг.

Еще один шаг.

Бесконечно медленно я делаю третий шаг и останавливаюсь перед столиком, во все глаза глядя на сидящего передо мной человека.

Я смотрел на себя.

Это чертовски странное ощущение.

Как будто перед тобой вдруг оказалось зеркало, которое отражает тебя искаженно, до полной неузнаваемости, да к тому же не повторяет твои движения. Но при этом ты все равно отчетливо понимаешь, что стоишь перед зеркалом.

Сейчас, здесь, посреди гула, мерцания плохих лампочек и спиртовых паров, я стоял и смотрел на самого себя. Я, горнорабочий очистного забоя шахты, ведущий работу над Туннелем Нетипичного Назначения, стоял и смотрел на себя, координатора действий по предотвращению и уменьшению негативных последствий экстренных ситуаций на угледобывающих предприятиях, бывшего старшего оперуполномоченного отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. И я, бывший опер, смотрел в то же время на себя, гроза. Я стоял и сидел одновременно. Я был одним человеком и в то же время двумя разными. Я словно представлял собой одну душу, которой досталось два тела. И она жила сразу в обоих, не догадываясь об этом.

Я вдруг почувствовал себя монстром – четырехногим, четырехруким и четырехглазым чудовищем, которое знало вдвое больше, чем любой человек, понимало вдвое больше и гораздо лучше ориентировалось вокруг. Потому что одна половина этого чудовища была чудовищным человеком: коррумпированным, насквозь продажным приспешником тех, кто жизни шахтеров считает деньгами, которые на них можно заработать или потерять, которому доводилось воровать, подделывать, избивать и пытать людей и даже опосредованно участвовать в убийстве. А вторая его половина была совсем уж чудовищным человеком – вечно грязным, страшным и покрытым угольной пылью шахтером, который задумал уничтожить миллионы людей только за то, что они никогда не спускались в забой.

Я смотрел на Марка Шейдера.

Когда-то в детстве я видел, как забивали свинью. Я гостил у бабушки в селе – там проводили лето почти все городские дети, так что мне было с кем водиться. Помню, что этим утром специально не пошел гулять, потому что знал, что будут убивать свинью. Я понимал, что свиней выращивают на убой, и никакой особенной жалости к хрюшке, помнится, у меня не было.

Был интерес.

После завтрака пришел Захар – здоровенный дядька, он жил на соседней улице, и все село знало, что он хорошо забивает свиней. Погода была хорошая, солнце светило вовсю, было очень тепло, но еще не жарко. Взрослые – их в доме было всего несколько человек – знали что делать. Они куда-то шли, что-то несли, с деловым видом что-то говорили. И только я вертелся у всех под ногами без толку, но, как меня ни старались отправить куда-нибудь, я не уходил.

Вывели свинью. Это была старая, здоровенная свиноматка, ростом, наверное, с меня тогдашнего – ну, это я преувеличил, но здоровенная, весила килограмм сто. Захар стал расставлять людей. Каждому он определял ногу, которую надо было держать. Свинья спокойно похрюкивала, наблюдая за суетой вокруг себя. Я смотрел ей в глаза, пытаясь словить взгляд, я слышал, что перед смертью что-то можно в глазах разглядеть, – но она глядела куда угодно, только не на меня.

Захар закончил распоряжаться и взял в руки длиннющий нож. Я еще подумал, что, наверное, неудобно таким ножом резать. Чтоб не чувствовать себя лишним, встал возле одного из взрослых и даже прикоснулся к свинье, как они делали. Все вместе взрослые стали тянуть свинью и завалили ее на бок. Ей не нравилось, она вяло дергалась, понимая, что происходит что-то, с чем ей бесполезно бороться, и хрюкала. Ее осторожно держали за ноги и придерживали за корпус.

Захар ударил свинью в центр груди ножом, вонзив его по самую рукоятку.

Она резко дернулась, выгнув спину, и вдруг ЗАОРАЛА совершенно человеческим голосом. Орала громко, сочно, с надрывом, дернулась, попытавшись согнуться, а потом вновь распрямиться.

Захар быстро вытащил нож и ударил снова. Она снова дернулась, да так сильно, что отбросила одного из взрослых, который держал заднюю ногу.

– Держать! – заорал Захар. – Промахнулся, черт!

Свинья завыла и стала трепыхаться, как рыба, выброшенная на берег. Она хрюкала, визжала и временами срывалась на громкий, протяжный, надрывный ор. Из ее груди, пульсируя, бил маленький фонтанчик крови, и в нем пальцами пытался разобраться взмокший Захар.

– Вот, – говорил он, – сейчас…

Захар ударил еще раз. Свинья издала короткий сочный звук, напоминающий хруст вперемешку с собачим воем. Ее крики стали захлебывающимися. Захар вытащил нож, еще раз залез рукой куда-то прямо к ней в грудь и, когда она снова дернулась, опять ударил. Свинья захрипела, забилась в конвульсиях.

– Держите, держите! – кричал Захар, но она уже поддала кому-то из взрослых копытом, и тот взвыл от боли, схватившись за поврежденное место. Захар отогнал его и сам схватил ее за ногу. Свинья громко выдохнула и успокоилась. Еще несколько раз она дернулась, разбрасывая капли крови по двору, и затихла.

– Черт, – сказал Захар, – промазал. Надо же! Толстая она у вас, хрен поймешь, куда бить.

Все уже отпустили свинью и смотрели теперь на себя, на свои руки, ноги, заляпанную кровью одежду, как будто не узнавая.

Я был шокирован и оглушен увиденным. В ушах у меня до сих пор стоял громкий, холодящий кровь крик свиньи. Все вокруг было в крови, а руки болели от того, что я, помогая взрослым, сжимал их на свином боку. Ощущение свиньи – играющих под кожей мышц, теплого, мягкого бока – казалось, приклеилось к моих ладоням.

Но больше всего меня поразило тогда, что единственным желанием было поскорее все закончить. Мне не хотелось помочь свинье или попытаться спасти ее.

«Наверное, я чудовище, – думал я. – Я убийца. Я – из тех детей, что вырастают и становятся плохими персонажами боевиков, с кривой улыбкой делающими гадости. Ведь кто-то же, когда вырастает, в них превращается?»

Помнится, много ерунды я тогда передумал.

Но жалко или страшно от этого мне так и не стало.

Так же и сейчас. Даже понимание того, что я – Марк Шейдер, единый в двух лицах, как Янус, – не заставило меня пожалеть о чем-то или хотя бы по-настоящему испугаться.

Слишком много страха я видел в своей жизни. Слишком много ужаса. Ничто с тех далеких пор, когда под ухом орала свинья, не пугало сильнее и не трогало. И никто больше не вызывал у меня жалости – не такого, знаете, отношения, когда смотришь свысока на несчастное существо, а именно настоящей, животной жалости.

Мне не было жалко людей, которых я собирался убить, обрушив под ними город.

Мне не было жалко тех, кто должен был умереть потому, что никогда не спускался под землю.

Это было лишь – если хотите – чувство справедливости.

Чувство равновесия.

Я сел напротив самого себя и налил себе выпить. Я сидел напротив себя и по очереди наливал себе водки. Я чокался с собой, пил за свое здоровье и снова наливал. Снова пил и снова наливал. Я пил молча, и я, напротив себя, тоже пил молча, потому что мне не нужно говорить ничего самому себе, чтобы понять себя. Должно быть, со стороны мы производили не вполне нормальное впечатление. Точно так же, упорно разглядывая друг друга и ни слова не говоря, встречаются иностранные женихи с украинскими невестами.

Вообще-то на Донбассе это не так часто встречается – здесь мужчин и женщин примерно поровну. Не так часто, как, скажем, в Николаеве или в Херсоне. Херсон – это клондайк женихов. Знакомства с иностранцами там – большой бизнес, давно и крепко сколоченный конвейер. Если ты – девушка и живешь в Херсоне, тебе достаточно один раз отправить одно фото с контактным телефоном в одно агентство, чтобы навсегда прописаться в системе, превратиться в товар, возможно даже – неразменный пятак. Твое фото будут пересылать из агентства в агентство, развешивать на сайтах, публиковать в прессе, от твоего имени будут вести переписку на всех языках мира, пока какой-нибудь доверчивый датчанин, или испанец, или даже австралиец не решится приехать, чтобы посмотреть на тебя вживую. Тогда тебе позвонят из агентства и сообщат о том, что к тебе приезжает жених. Лучше всего, конечно, швед или норвежец – скандинавы обычно серьезно настроены и часто действительно хотят жениться. Французы или англичане очень жадные, а итальянцы – те обычно приезжают просто потрахаться.

Все это мне – одному мне, какому-то из тех двух, что сидят сейчас за столом, – рассказала как-то тетка, продававшая водку.

Вы и представить себе на можете, насколько все вокруг может сделать явным и очевидным обыкновенная водка.

Рано или поздно я – и один я, и другой – напиваюсь до такой степени, что забываю обо всем.

В конце концов то, за что ты борешься, оборачивается своей противоположностью.

Все в порядке.

23

Замедленная прокрутка, я еду назад, домой, к желтому порошку и работе по предотвращению и уменьшению негативных последствий экстренных ситуаций на угледобывающих предприятиях.

Все, как и раньше, распадается на части.

Я смотрю из окна своей квартиры на белое поле: сегодня выпал настоящий, тяжелый и крупный снег, такой, что не растает уже до конца зимы. Хотя на улице минус двадцать пять, холод уже так не ощущается. Ездить стало – одно удовольствие, на дороге почти нет машин, только надо своевременно поменять резину и долить тосола.

Но я думаю не о дорогах.

Не об автомобилях.

Я думаю не о красоте пейзажа за окном.

Единственное, что занимает меня сейчас, – вопрос, что я должен делать.

С одной стороны – у меня есть долг. Будучи сотрудником МВД, я должен немедленно приложить усилия к тому, чтобы остановить и предотвратить любое правонарушение, имеющее место где-либо в пределах Украины (тем более и даже в особенности, на шахте угледобывающего предприятия «Западдонбассуголь»). Я должен сесть за свой старый, еще советского производства стол с потертым лаком и шатающимися ножками и составить отчет о том, что группа шахтеров, руководимых гражданином Марком Шейдером, ведет диверсионную террористическую деятельность, направленную на убийство большого числа гражданских лиц, дезорганизацию официальных структур и свержение государственного строя Украины. Я должен доложить об этом своему начальству и убедиться, что отчет попадет к начальству моего начальства, а затем еще покататься на различные консультации, чтобы обеспечить правильный подход к решению проблемы на всех уровнях. Я должен подойти к этому так же тщательно, как подхожу, скажем, к обновлению «писем в редакцию», написанных перед разговором с первым замом и спрятанных у моих друзей, пересыльщиков и просто людей, которым можно доверять.

С другой стороны – я слишком долго приучался к тому, что долг в этой стране – понятие относительное. Если сотрудникам МВД можно собирать деньги со всех коммерсантов, мелких лавочников и даже бабушек, торгующих семечками на их территории, можно покрывать наркобаронов и сутенеров, тратить свое рабочее время на «решение вопросов» средних и крупных бизнесменов, выросших из средних и крупных бандитов, – то почему шахтерам нельзя делать то же самое? Если менты думают, что страна им задолжала, то шахтерам страна задолжала тем более.

Это чертовски сложный выбор.

И ведь в конечном счете ты просто выбираешь, где будет меньше крови.

Мне надо ехать в Павлоград.

Со всеми этими разборками и поисками Марка Шейдера я совсем забыл о том, что у меня есть и прямые обязанности, и вот мне решили о них напомнить. Опергруппа из Павлоградского ГОВД задержала пушкаря из Закарпатья, который был связан с поставками наркотиков на шахту.

Ускоренная перемотка – и я в машине, несусь по трассе М4 на скорости в сто восемьдесят километров в час. Это старая ментовская привычка – с момента, когда тебя перестают останавливать гаишники, ты уже не можешь заставить себя ездить по трассе медленнее, даже если самая большая разрешенная скорость в нашей стране сто тридцать и трасса покрыта тонкой коркой льда.

Снова ускоренная перемотка – и я уже ищу, с какой стороны удобнее подъехать к Павлоградскому ГОВД.

Я редко здесь бываю.

Но всякий приезд запоминаю надолго.

Каждый мент, который хотя бы раз приедет в Павлоград на отработку, запомнит его навсегда. Павлоград – это город, где с начала восьмидесятых годов было зафиксировано больше двадцати серий изнасилований и убийств на сексуальной почве. Если правда то, что Стамбул – город контрастов, а Донецк – город роз, то правда и то, что Павлоград – город маньяков.

В середине девяностых в Павлограде родители, которым были дороги их дочери, попросту не выпускали их играть на улицу. В школу и из школы их сопровождали взрослые, чаще всего мужчины. Точно так же отцы сопровождали девочек, если те ходили друг к другу в гости (иногда даже в том же подъезде), ездили к врачу – да вообще везде. Увидеть молодую девушку, идущую по городу в одиночестве, было невозможно.

Зато возможно было наблюдать трупы.

Красивые девчонки, изнасилованные и убитые, иногда довольно мудрено. Эти трупы зачастую подолгу не убирались с места убийства – криминалисты работали, – и тогда их мог наблюдать кто угодно, включая и отцов других павлоградских девчонок. Все это, конечно, подогревало истерию.

Я участвовал в двух отработках.

Первая была давным-давно, а вторая за несколько месяцев до моего увольнения. Хотя я всю жизнь служил в УБНОНе и раскрытие убийств, тем более изнасилований, никогда не было моей работой, на эти отработки ездили все. Старики рассказывали, что когда-то на них съезжался весь Великий и Могучий Советский Союз.

Нас расставляли по каким-то условным постам и заставляли задерживать каждого подозрительного мужчину. Под каждым кустом в городе сидел мент. Другие мужики вообще не показывались на улице, когда начинало темнеть.

В городе словно был комендантский час: все женщины боялись выходить из дому из-за маньяка, а все мужчины боялись выходить из дому из-за милиции.

Если мы кого-то задерживали – п*дили его нещадно.

А потом обычно отпускали: что взять со случайного прохожего?

Хорошее было время.

Ни одного маньяка я так и не поймал.

Я паркую машину во дворе ГОВД и поднимаюсь по лестнице на второй этаж. Время проходит, а здесь ничего не меняется. Стены все такие же обшарпанные, перила на лестнице разломаны, ступеньки выщерблены. Я вхожу в большой красивый кабинет, посреди которого опера прессуют пушкаря. Пока его еще не бьют, пока только кричат, заставляют записывать свои показания, потом разрывают эту бумагу, снова кричат и снова заставляют записывать показания. Большинство наркоманов ломается еще на этой стадии. Если человека взяли впервые или если его один раз уже поломали, к нему даже не надо прикасаться, чтобы он рассказал то, что тебе нужно.

Надо просто знать, что у него спрашивать.

И как спрашивать.

Вообще, допросы с пристрастием в МВД – это особая тема, и кто-нибудь должен написать об этом книгу. Может быть, даже энциклопедию.

Хотя, скорее всего, об этом просто забудут. Милиция станет историей. Торговцы наркотиками станут историей. Великий героиновый путь из Афганистана в Европу станет историей. А допросы – нет.

Поколения людей будут ходить в музей, чтобы увидеть орудия пыток средневековой инквизиции, какую-нибудь дыбу или испанский сапог, но никто из них не сможет сказать тебе, зачем человеку на голову класть толстый том «Книги о вкусной и здоровой пище».

Он нужен для того, чтобы скрыть следы ударов.

Ты кладешь на голову задержанного какую-нибудь «Большую Советскую Энциклопедию», том 7, или «Полное собрание сочинений Сталина», том 12, и что есть силы лупишь по ней сверху кулаком. Вообще-то можно бить и чем-то более тяжелым, но в этом случае могут быть нежелательные последствия. Никаких следов не остается. А голова у задержанного через несколько таких сеансов начинает раскалываться, как будто ее зажимают в тиски.

Он.

Даже.

Начинает.

Говорить.

Как.

Ребенок.

С.

Отставанием.

В.

Развитии.

Есть много разных способов разговорить неразговорчивого собеседника.

Я сажусь за стол напротив пушкаря и смотрю ему в глаза. Ребята оставили нас двоих – все-таки чего-то еще стоит мой послужной список. Им неинтересно знать, о чем мы будем с ним говорить. Буду ли я расспрашивать его о его поставщике по имени Ханна, или убеждать его, что зря он связался с венгерской мафией, или объяснять, что покемоны круче телепузиков, – им неинтересно. Они вообще ребята нелюбопытные.

Что бы я ни сделал с торговцем наркотиками, это все равно меньшее зло, чем позволить ему продолжить травить своим дерьмом детей на улице.

Как я уже говорил, в конечном итоге ты просто выбираешь, где будет меньше крови.

Хотя в действительности наркотики – я имею в виду не наркотики сами по себе, а наркоторговлю как бизнес, как систему внутри системы – не такой уж кровавый бизнес. Во всяком случае, здесь, на Украине. Где-нибудь в Колумбии или Таджикистане, где на этом держится вся национальная экономика, наркотики – это, конечно, кровь. Но не у нас. В Днепропетровской области наркобизнес по степени кровавости всегда был на третьем месте.

Всего лишь на третьем.

На втором месте уже достаточно долгое время остается рыба. Любые крупные рыбзаводы – это всегда пастбище для браконьеров, а берег Каховского водохранилища – просто клондайк для желающих быстро и легко срубить деньжат. В сущности, рыба в водохранилище – это бесхозные деньги. Ее кормят, разводят и выращивают в огромных количествах, но при этом никто не заморачивается настолько, чтобы придумать, как ее охранять. Вы ведь не станете окружать Каховку забором? Да и хлопотно – вам понадобится километров 800 забора, не говоря уже о том, что гнутую береговую линию почти невозможно качественно просматривать, и ночью кто угодно может отправиться на рыбалку хоть с сетью, хоть с динамитом.

И это нам еще повезло, что Днепропетровская область не стоит на берегу Азовского моря.

Естественно, такая легкая нажива тут же обрастает целой индустрией со своей внутренней структурой и правилами игры. Случайные браконьеры могут разок съездить порыбачить, но, если повезет один раз, это не значит, что будет фартить все время. Уже на второй-третий раз им придется или делиться уловом, или отправиться на дно Каховки кормить тех самых рыб, которых они только что глушили динамитом. Помимо потомственных «рыбаков» в передел рынка часто включаются «скотоводы» – угонщики коров (чаще всего), коз и свиней (реже, потому что свинью сложнее тащить). Иногда подключаются цыгане – это кочующие орды, которые не брезгуют ничем и валят вообще всех, кого могут завалить, не затрачивая много усилий.

Да, рыба на Украине – тяжелый бизнес.

А первым по литражу пролитой за него крови у нас всегда был, есть и остается спирт.

Я говорю пушкарю, что не собираюсь брать его на дешевый понт. Я говорю ему, что я слишком взрослый для того, чтобы пытаться впарить ему какое-то детское дерьмо.

Он слушает меня очень внимательно.

Я чувствую кожей, как он боится.

Разговор не начинают с таких ремарок, если только не пришли с чем-нибудь в самом деле крупным.

Я говорю пушкарю, что мне от него нужно одно маленькое одолжение. Он сделает это и больше никогда меня не увидит. И мне не нужно, чтобы он задавал мне вопросы или начинал – не дай бог – думать. Мне нужно, чтобы он просто сделал то, что я ему говорю, и он сможет вернуться к своим операм, формированию ОРД, следственным действиям и снова будет в зоне досягаемости адвоката.

Лишь тогда, когда я действительно полностью уверен, что он внимательно меня слушает, я говорю, что мне от него нужно.

Мне нужна одна доза шири.

Не меньше и не больше, хорошей шири, чтоб как следует накрыла человека, который никогда раньше ее не пробовал.

24

Его зовут Николай Сергеевич Лепихов, и ему двадцать пять лет. Его зовут Николай Сергеевич Лепихов, и Николаю Лепихову теперь вечно будет двадцать пять лет.

Кролик, которого те, кто не хотел его обидеть, называли Саней и только хорошо знакомые называли Коляном, оказался Николаем Сергеевичем. Только мы об этом узнали уже после того, как он умер.

Он задохнулся, отойдя за угол поссать.

Вообще, в шахтах с туалетами не ахти.

Собственно, и во всей нашей стране с туалетами не ахти. Сейчас-то хотя бы стали появляться кафе, в которых можно бесплатно облегчиться, а раньше было совсем плохо. Советские общественные туалеты – это большие ямы, на которые клали дощатые перекрытия, а сверху ставили деревянные кабинки. Выглядело это, как очень маленький деревянный домик, внутри которого дырка в полу и иногда картонная коробка для бумажек в углу. Но главное в таком туалете – это, конечно, запах.

В городах, особенно в больших, таких как Днепропетровск, или Запорожье, или Киев, бывают общественные туалеты где-нибудь прямо в городе, скажем, в парке. Они выглядят немного по-другому. Это что-то похожее на землянку – жилье для гномов или для хоббитов, хотя не знаю, согласился бы хоть один хоббит жить в украинском общественном туалете.

В эту землянку ведут ступеньки, что-то вроде лестницы в подвал, и внизу ты видишь небольшой холл, с окошками на уровне земли. С одной стороны этого холла – кабинки с отвалившимися дверцами, с другой – ложбинка с уклоном вдоль всей стены, что-то вроде писсуара на двадцать человек. По крайней мере в мужском туалете; в женском, наверное, такой нет. Хотя я ни разу не был в женском туалете, так что не знаю наверняка. В любом случае прямо посреди туалета – сток, куда стекает все, что не попало по назначению. И запах – такой же точно, как и в любой общественной уборной, – аммиак, буквально выжигающий глаза. Если ты зашел в такой туалет помочиться или даже облегчиться, тебе приходится делать это, прикрыв глаза и задержав дыхание.

Хотя ничто не сравнится с сельским колхозным туалетом.

Есть много баек о том, как кто-то проваливался в такие туалеты. Ну, вы же знаете, внизу просто яма, и, если ты оступился или доски в полу оказались непрочными – ты проваливаешься в дерьмо. Там обычно неглубоко, так что шансы утонуть у тебя мизерные. Зато хорошие шансы задохнуться, ведь вентиляцию в таких местах никто не продумывал. Никому не приходило в голову, что там будут находиться люди.

Подобные байки обычно заканчиваются тем, что очередного зашедшего в туалет хватают за задницу.

Не знаю, насколько им можно верить.

В шахте все гораздо проще. Ты просто отходишь за угол – и делаешь то, что хотел. Забой пестрит всевозможными техническими выработками, гезенками, квершлагами и заброшенными бремсбергами. В любой из них ты можешь отлить. Или – если не терпится – даже облегчиться, хотя все предпочитают делать это на поверхности. Неудобно, да и негигиенично как-то.

Есть старая, еще советская, байка о молодом грозе, который вышел на первую в своей жизни смену. И у него как назло заболел живот. Он не знал, что делать, и спросил у старого мастера, есть ли на лаве туалет. Тот сделал большие глаза и сказал: «Какой туалет! Тут же вентиляции никакой! Ты в одном конце забоя посрешь, а в другом твой товарищ задохнется!» В итоге парню посоветовали облегчиться в пакет – у него от завтрака остался – и вынести дерьмо с собой на поверхность, чтоб выбросить в унитаз. А сами позвонили наверх, в особый отдел шахты – так, мол, и так, один из шахтеров решил пронести с собой на поверхность взрывчатые вещества. Не знаем уж зачем, должно быть, в каких-то террористических целях. Естественно, всю шахту поставили на уши, и парня по выходе из забоя задержали.

Заканчивалась эта байка тем, что в районном органе КГБ его при понятых заставили развернуть пакет.

Кролик не был молодым пацаном.

Он просто отошел за угол поссать.

И попал в «мертвую зону» – несквозную выработку, в которую не попадал воздух от вентиляционных труб. Обычно такие выработки заколачиваются, но в туннеле нетипичного назначения никто не парился лишней работой. В итоге масса выработок, которые по всем правилам должны быть засыпаны или хоть как-то закрыты, просто чернели проемами в боковой стене штрека.

В тот день Кролик как раз работал в ТНН. Мы бросаем жребий, чтобы решить, кто сегодня будет выполнять план – нашу обычную работу, а кто будет трястись в вагонетке на час дольше, чтобы попасть к проходческому комбайну туннеля нетипичного назначения, и будет продолжать наше дело. Медленно, но уверенно приближать нас к цели. Разрушить этот мир до самого его основания.

И где-то в середине смены он захотел отлить.

Интересно: что чувствует человек, когда задыхается? Говорят, что если ему просто не хватает воздуха – то ничего. Кролик просто стоял там, в ответвлении шахтного ствола, и ссал куда-то в темноту, пока голова не закружилась настолько, что он медленно осел на камни. Он уснул, и моча еще какое-то время продолжала, слегка пульсируя, поступать из мочеточника, выливаясь ему прямо на штаны. Он жил еще минут семь, может чуть больше. Наконец его сон стал совсем глубоким, а сердце остановилось.

Мне начинает казаться, что одной из причин его смерти стал я – а вернее, желтый порошок, без которого у нас не обходилось теперь даже откупоривание пивной бутылки. Все, кто находился в этот момент в забое, были после прихода. И Кролик, разумеется, тоже. И может быть, если бы он не был вмазанным, если бы он никогда в жизни не принимал ни зеленого, ни желтого порошка, если бы он вообще никогда не рождался шахтером – он остался бы жить.

Его нашли примерно через час – уже посиневшего. Было очевидно, что откачивать его бесполезно. Ребята сразу позвали меня – похоже, они решили, что я могу справиться с любой проблемой, но все что я смог придумать – это сообщить на поверхность, что у нас несчастный случай. Обычный несчастный случай.

В забое часто гибнут люди. Здесь можно умереть любым из тысячи доступных способов. Здесь можно высунуться из вагонетки, когда ты едешь к своему рабочему месту, и остаться без головы, потому что здоровенный кусок скальной породы вверху штрека никто не стал устранять, его просто оставили торчать на полтуннеля. Здесь можно не справиться с добычным комбайном и оторвать себе руку по самое плечо, после чего умереть от потери крови еще до того, как тебя найдут. Здесь можно нечаянно взяться за неизолированную часть электрического оборудования и получить удар током в десять тысяч вольт, от которого твои яйца сварятся вкрутую, а белки глаз станут коричневато-желтыми. Ну и, наконец, здесь можно сгореть заживо, если взорвется метан, или оказаться погребенным заживо под десятками тонн породы, если тебе не повезет сгореть.

Кролик погиб далеко не худшим способом.

Мы связались с поверхностью, и тогда, когда понадобилось его идентифицировать, вдруг выяснилось его имя.

И эта секунда поменяла все.

Я вдруг понял, что мы на самом деле хотели сделать. Я вдруг понял, чего нам не хватало все это время.

И я вдруг понял, кто за всем этим стоит.

– Так, все, – говорю я, обращаясь к окружающим меня черным лицам, – заканчиваем. Хватит. Никаких больше туннелей нетипичного назначения. Никакого больше протеста против тех, кто ходит по поверхности. Никаких больше смертей.

На меня смотрят несколько десятков пар глаз. После смерти Кролика все, кто был сегодня на смене, собрались здесь, чтобы узнать, что его звали Николаем Сергеевичем Лепиховым.

Все молчат.

– Подумайте, – говорю я, – пораскиньте мозгами хоть чуть-чуть. Ну должны же у вас были остаться хоть какие-то мозги? Все это время мы тяжело пахали, выполняя сложную и трудоемкую работу, и мы были уверены, что делаем это потому, что сами так хотим. Но мы ведь даже имен друг друга не знаем! Как, черт возьми, по-вашему, мы смогли все это сделать на голом энтузиазме?

Глаза.

Яркие белки глаз на черных лицах.

И гробовое молчание.

– Ладно. Задайте себе простой вопрос. Кому может быть выгодно обрушить под землю Киев? Или какой-нибудь другой город? Или вообще всю Украину или весь мир? Кто ненавидит всех, ходящих по поверхности? Кто никогда не поднимался на поверхность и имеет достаточно злобы, чтобы убивать без разбора?!

Я замолкаю и внимательно слежу за лицами. Я ищу искру понимания в этих глазах, тень сомнения на этих губах, хоть какие-то чувства, всплывающие из глубины этих душ. Я ищу ответ, который они должны дать сами.

Тролли.

Только эти твари могли все продумать и подстроить.

Но похоже, что стоящие вокруг меня плотным кольцом чумазые люди то ли не способны понять этой простой истины, то ли не хотят об этом задумываться – а скорее всего, давно уже догадались, куда я клоню, но им просто все равно.

– Ну что вы так на меня смотрите! – кричу я, пытаясь хоть как-то их расшевелить. – Разве вы не понимаете, что только что из-за нашей идиотской затеи погиб человек?!

– Тут каждый день кто-то гибнет, – отвечает мне черное лицо, которое я не могу узнать. – Лучиков вон тоже погиб, что ж теперь?

– Как это что? Как это что? – не унимаюсь я, но некоторые уже стали поворачиваться и возвращаться в ТНН. – Стойте! Стойте, хватит, мы где-то допустили ошибку! Лучиков погиб из-за несчастного случая. Это ужасно, но это не наша вина. Но сейчас погиб человек из-за идиотской затеи, которая родилась непонятно где, непонятно как и непонятно куда ведет! Мы все это время сидим на этом желтом дерьме, а ведь мы даже не знаем, откуда оно здесь взялось! Может быть, это тролли управляют нами с помощью нацвая! Послушайте меня! Я кормлю вас порошком, и я подкинул вам мысль о туннелях нетипичного назначения. И сейчас я говорю вам: давайте вернемся к работе, просто к работе. До тех пор, пока у нас не будет возможности все обдумать. Все понять. Во всем разобраться. Так мы хотя бы будем уверены, что ни одна смерть не останется на нашей совести.

Но меня уже никто не слушает. Я и сам понимаю, что несу чушь, но уже не могу остановиться. Потому что я должен положить этому конец.

Здесь.

Сейчас.

И я решаюсь на крайнюю меру:

– Я мент, – кричу я. – Слышите?! Я – мент, бывший сотрудник ОБНОНа, а сейчас я координатор действий по предотвращению и уменьшению негативных последствий экстренных ситуаций на угледобывающих предприятиях со стороны предприятия «Западдонбассуголь».

Все остановились, и я словил на себе несколько десятков взглядов.

– Да, – продолжаю я, – я могу всех вас посадить, если надо будет, то вообще засадить всех, кто когда-либо участвовал в разработке ТНН, потому что я все еще служу в ментовке. Только не этот я, а другой. Я в другом теле. Но это тоже я.

Сначала засмеялся кто-то один.

Через несколько секунд смеются уже все. Смех проносится по всему забою, по шахтному стволу и по туннелю нетипичного назначения во все стороны. Смех проникает в самые дальние участки забоя, внутрь механизмов, которыми заставлено все вокруг, и даже, кажется, проходит сквозь меня – до такой степени его много.

– Ну ты даешь, Марик! – говорит мне кто-то. – Ты сегодня точно пережрал этого твоего желтого нацвая.

И все возвращаются к работе.

Над ТНН.

Никто не собирается прекращать то, ради чего мы потратили столько сил и ради чего уже погиб человек, даже если все это подстроили тролли с помощью желтого порошка.

Они собираются закончить дело.

И они настроены серьезно.

Иногда то, за что ты борешься, оборачивается своей противоположностью.

25

На протяжении многих лет я боролся с наркотиками. Наркотики были дрянью, токсичными отходами, абсолютным злом. Теперь, сидя с Рустамом у него дома, я собирался сделать себе укол только что отобранной у пушкаря ширки.

Несмотря на то что я во всех деталях представлял себе сам процесс и даже видел его неоднократно, нельзя сказать, чтоб я был профессионалом в ширянии. Если тебе надо впервые сделать это самому, ты будешь выглядеть смешно.

Все равно что впервые стать на коньки.

Рустам не замолкает ни на секунду. Он уже привык к моим чудачествам, и даже обычные опасения, что из этого может получиться что-то плохое, его оставили. Ему теперь нравится наблюдать за мной, словно за каким-то подопытным кроликом.

Кролик.

Откуда я знаю это имя?

– Когда я служил в армии, – говорит Рустам, – ребята у нас в части пили клей БФ. Конечно, просто так, из горла, клей не попьешь – он слишком густой, да и вкус у него такой, что тебя тут же вывернет. Так они брали бутылку из-под молока, обычную литровую молочную бутылку, наливали туда воды и чуть-чуть клея. Потом зажимали горлышко бутылки и ходили, трясли ее целый день. В конце концов клей расслаивался, резина скатывалась в середине бутылки в сероватый шарик, а вода становилась похожа на молочную сыворотку: белесая, с плавающими х*нями. Вот эту воду они и пили. И балдели. Я тоже как-то раз попробовал. Не помню, насколько я там балдел, но отрыжка резиной у меня потом неделю была.

Я осторожно набираю ширку в шприц и нажимаю на шток, чтобы выпустить воздух, до тех пор, пока из иглы не начинает бить тонкий фонтанчик жидкости.

Мне нужно сделать себе укол для того, чтобы я смог вернуться в то состояние, в котором я был тогда в генделыке. Мне нужно почувствовать, что я управляю не одним телом – своим собственным, а двумя сразу. Мне нужно иметь возможность управлять собой – двумя собой – одновременно, чтобы я мог что-то придумать, решить, как действовать дальше, и действовать. Но просто так это не выйдет. Просто так я прожил всю свою жизнь до того момента, пока не зашел в генделык, не имея ни малейшего представления, что меня на самом деле двое. Чтобы снова обрести эту возможность, надо уколоться. Не знаю, откуда у меня эта уверенность, но я точно знаю, что это поможет.

– Ой, что мы только не пили, – говорит Рустам, – все подряд в рот тянули, как дети малые. Спирт хлебали технический, кружками и вообще без закуси. Кстати, знаешь, чем на стрельбищах занюхивают спирт?

– Знаю, – говорю я, – стреляной гильзой.

– Хм, точно. Стреляной гильзой. Только надо, чтоб свежая была, с дымком. А еще можно…

Я беру в руки ватку, смоченную спиртом, и думаю, куда колоть. В руку колоть опасно. Даже если ты твердо знаешь, что никто и никогда не станет проверять, нет ли у тебя на локтевом сгибе следов от укола, все равно лучше не рисковать.

Это старый ментовский рефлекс.

Наркоманы часто находят разные необычные места, чтобы уколоться. Можно прямо в шею, если, конечно, не промахнешься мимо вены, или под язык. Менее радикальный вариант – колоть в ладонь, с обратной стороны. Это подходит для наркоманов, но не подходит для того, кто хочет скрыть следы укола.

После недолгих размышлений я решаю колоть в паховую вену.

– Вообще, в Советской армии была пестрая толпа уродов со всех концов Евразии. И у всех какое-то свое дерьмо было, – Рустам задумывается на минуту и продолжает: – Знаешь, я вот помню, со всеми, даже с совсем уж потерянными чурками можно было найти общий язык. Но только не с чеченами. Эти твари всегда были себе на уме, держались обособленно, доверяли только своим. И никого, кроме других чеченов, за людей не считали. Так вот, у них было одно дерьмо…

Когда-нибудь, наверное, я стану еще одной историей Рустама. «Когда-то у меня был друг – мент, который сошел с ума и стал колоть себе ширь в паховую вену». Я затягиваю ремень вокруг ноги потуже, еще раз протираю ваткой место будущего укола, еще раз нажимаю на шток шприца, чтоб увидеть фонтанчик жидкости.

Все, я все сделал.

Пора колоть.

Я осторожно ввожу шприц в вену и медленно нажимаю на шток до самого упора.

26

Эта старая поговорка, насчет того, что ты всегда губишь тех, кого любишь, что ж, она работает в обе стороны.

Она точно работает в обе стороны.

Уколовшись, я словно взлетел над собой – и надо всем, что меня окружало. Я взлетел над этим б*дским городом, над всем б*дским Западным Донбассом, над всей б*дской Днепропетровской областью и даже б*дской Украиной. Я вдруг увидел всех людей, которые были в радиусе нескольких сотен километров, всех, кто стоял, сидел или лежал на своей тахте, только что уколовшись ширью. Но главное: я увидел себя.

Обоих.

Вот один я – лежащий на тахте, правая рука безвольно повисла, левая согнута в локте, голова откинута, тело, которым нельзя пока управлять. И вот другой я – выхожу из забоя, черный, как украинская ночь, стою в клети вместе с другими такими же чумазыми работягами. Я почувствовал оба свои тела, так, как будто я и вправду четырехрукое и двухголовое чудовище, и почувствовал еще кое-что.

У меня теперь общая память.

Одна на нас двоих.

И одна на нас двоих боль.

Я вдруг вспомнил лицо. Лицо той женщины, которая шла из магазина домой посреди ночи. Лицо, которое она повернула ко мне. Лицо, которое навеки застыло после того, как я всадил пулю ей чуть левее позвоночника.

Это лицо Ханны.

Одно мое тело продолжает лежать на тахте, обездвиженное, второе сгибается, словно от резкой боли в животе. Вокруг меня шахтеры начинают что-то говорить, нагибаются ко мне, спрашивают, все ли со мной в порядке, кто-то уже кричит, чтоб позвали врача. Одно мое тело остается на тахте, второе начинает махать руками и шевелить губами, чтобы сказать, что все нормально, одно может идти само.

В смысле, тело.

Одно мое тело все так же на тахте, не меняет положения, второе плавно передвигает ногами, почти не видя дороги перед собой, пытаясь вспомнить, когда оно видело Ханну последний раз.

Живой.

Улыбающейся.

Ханну, размахивающую руками.

Ханну, прикрывающую раскосые глаза.

Ханну, которую я любил.

Одно мое тело по-прежнему на тахте, второе, помывшись и одевшись, стоит за проходной завода, ожидая команды. Ожидая решения. Ожидая приказа, который мое «я» пошлет его рукам и ногам.

И я посылаю его.

Мое второе тело идет проститься с Ханной.

Забавно, но я никогда не понимал, зачем это нужно. Ведь умершему-то уже в любом случае все равно. Ему нет никакой разницы, кто придет с ним проститься и придет ли вообще хоть кто-нибудь. Ему безразлично, какие у него будут похороны и будут ли эти похороны вообще. По большому счету, ему безразлично даже, будет ли он закопан в землю или его бросят на обочине донбасской дороги на съедение собакам.

Единственное, зачем существуют все эти прощания, похороны, торжественное погружение гроба, – мы, те, кто еще жив, должны еще раз пострадать и помучаться. Всем надо идти со скорбными лицами, родственникам плакать.

– Вы – родственник? – спрашивает меня девочка за стойкой городской больницы.

– Я? – не понимаю я.

– Вы – родственник? – еще раз повторяет она. – В морг вход разрешен только родственникам.

– Да, я… я жених, – говорю я.

Лично мне всегда по душе были негритянские, нью-орлеанские похороны, такие, какими их показывают в кино. Когда все поют, пляшут и прыгают вокруг гроба с веселыми лицами. Ведь подавляющая часть человечества верит, что после смерти человек попадает в лучший мир.

Подавляющая – но только не я.

Я знаю, что после смерти человек попадает в забой.

Навсегда.

Ханну выкатывают на стандартной каталке, прикрытую простыней. Санитары не перестают жевать ни на секунду, даже тогда, когда один из них отбрасывает простыню, показывая мне Ханну.

Вернее, то, что от нее осталось.

Бездыханное тело.

Что-то вроде того, которое лежит сейчас на тахте дома у Рустама, одна рука свешивается, вторая все так же согнута в локте, только это тело дышит, пусть и очень медленно, у него стучит сердце, его поры продолжают выделять пот, в желудке переваривается завтрак – а у Ханны уже ничего этого нет.

Она мертва.

Ее лицо поразительно бледно, но я знал это заранее. Одно мое тело (то, что на тахте) видело, как Ханна падала на спину. Кроме того, оно видело достаточно мертвых людей. И я знаю, что в умершем теле прекращается кровоток, и вся кровь постепенно стекает вниз. Я имею в виду, в тот низ, который ближе к центру Земли: то есть, как тело разместилось в пространстве, так кровь и течет. Если тело лежит на спине, то сверху станет белым, как Ханна, и только нижняя треть, или даже четверть, будет бордово-красной от скопившейся там крови. Если же тело упало лицом вниз, то вся спина у него будет белой, а живот, лицо и передняя часть рук и ног – бордовыми.

Интересно, если закрепить только что умершего вертикально – кровь стечет в ноги?

Я не удержался и наклонился, чтобы посмотреть на лежащую Ханну сбоку. Действительно, внизу четкая линия, разграничивающая белый верх и красный, почти черный, низ.

У меня нет пиетета к покойникам.

Похоже, что и плакать я разучился.

Наверное, по моей реакции работники морга заподозрили, что я не совсем жених Ханны, – да и как в принципе можно это проверить, кроме как не по реакции? У меня спрашивают, хочу ли я чего-то еще. Нет, спасибо. Тогда нужно ли меня провожать или я сам помню дорогу?

Одно мое тело продолжает лежать на тахте, одна рука свешивается, вторая разогнулась, и ее кисть легла куда-то в район паха, второе плавно переставляет ноги, выходя из больницы.

Я сажусь в троллейбус – обычный троллейбус, производства «ЮжМаша», каких множество ездит по городам Украины, и еду домой.

Домой…

А где теперь мой дом? Мы все привыкли считать, что дом – это какое-то конкретное место, четко обозначенное на карте, простое и понятное, как копченое сало. При этом каждый человек хотя бы раз проходил через то, что стремление вернуться домой оборачивается болью, потому что возвращаться некуда. Дома нет.

Я не знаю, куда мне ехать. Мой дом – и только сейчас, увидев эту ужасную четкую полосу на боку Ханны, я понял это со всей отчетливостью, – мой дом был там, где Ханна. И теперь, если следовать этой логике, мой дом в морге – безжизненном, тусклом здании с белыми коридорами, выложенными кафельной плиткой, лампами дневного света и с уборщицами, шлепающими мокрой тряпкой по ночам.

Все очень просто.

На самом деле мне некуда ехать.

Одно мое тело – тело, за спиной которого целая жизнь, провинциальная школа, Институт внутренних дел, опыт оперативной работы, раскрытия преступлений и покрывания своих, а также шантажа своего руководства, – лежит на тахте все в той же позе. А второе, за спиной которого находится совсем другая жизнь, хотя там есть и такая же точно школа, и похожее учреждение для получения среднего специального образования, и даже нарушений законодательства Украины не меньше, – поднимает глаза. Тело поднимает глаза от коленей, чтобы посмотреть вперед, перед собой, по ходу движения троллейбуса, и видит перед собой другое тело.

Это тело шахтера.

Я не могу вспомнить его имя – хотя кто вообще помнит имена шахтеров?

Но я знаю, что видел его в забое.

И мое тело видит, как тело этого шахтера достает правой рукой из кармана нож – небольшой, но очень красивый и, видимо, остро наточенный, лениво блеснувший на солнце, – и смотрит прямо на меня. Мое тело пытается оглянуться по сторонам – не видел ли кто, что случилось, но вокруг мало людей, а те, кто есть, слишком заняты сами собой и не смотрят на каких-то шахтеров, сидящих возле окна. Мое тело снова поворачивает голову к парню напротив и вопросительно смотрит на него.

– Ты когда-нибудь видел, как режут человека? – спрашивает он.

– Что? – переспрашиваю я.

Он повторяет спокойнее и размереннее свой вопрос: не видел ли я когда-нибудь, как человека режут ножом? Он выглядит по-деловому, так, словно собрался продать мне ботинки и интересуется, какой у меня размер.

Я отвечаю, что нет. Я видел только, как забивают свинью.

Он отвечает, что это совсем другое. Кровь течет абсолютно одинаково, что у человека, что у свиньи. И цвет у нее тоже очень похожий. И даже запах.

Но вот что существенно отличается – это звук. Человек не стонет, не хрюкает и не воет. Он издает ни с чем не сравнимый хрипящий рык, как будто из трубы резко вырывается пар.

Я спрашиваю, зачем он мне это рассказывает. Если бы я захотел узнать, какие звуки кто издает, когда его режут, я стал бы мясником и пошел бы работать на бойню.

И он говорит.

Он говорит, что ТНН уже прорыт до Кременчуга, и это чертовски много.

Он говорит, что менять что-либо уже слишком поздно.

Он говорит, что всем насрать на мои выдумки, на ментов и даже на троллей.

Он говорит, что это наш долг перед всеми шахтерами, и погибшими, и живущими.

Он говорит, что в забое есть люди, которые настроены серьезно.

Собственно, там все настроены серьезно.

И еще он говорит, что если я попытаюсь выкинуть какой-нибудь номер, то смогу испытать, как нож, входя в тело, царапает ребра. Очень неприятное ощущение – вот именно это царапание ребер. И ему плевать, мент я там или не мент в другом теле. В этом теле мне придет п*дец.

Он так и сказал.

А потом вышел из троллейбуса на следующей остановке, не сказав мне больше ни слова. И пока одно мое тело продолжало оставаться неподвижным на кушетке (всего пара часов осталась), мое второе тело плавно тронулось вместе с троллейбусом, уезжая от вооруженного ножом шахтера, от морга и вообще от всего.

Ханны больше нет.

И я узнал, что все время гонялся за самим собой.

Я думаю, из этой ситуации есть только один выход.

27

Тахта посреди единственной комнаты в квартире Рустама потерта, и пружины, торчащие из нее во все стороны, впиваются мне в спину и в бок, словно укусы множества насекомых. Одно мое тело едет на троллейбусе в сторону конечной остановки, другое медленно открывает глаза, лежа на тахте, плавно шевелит руками, и я чувствую, как сильно отлежал задницу и правую ногу. Придется размять ее и немного походить, минут пять, чтобы все пришло в норму.

Я смотрю на тахту.

Я рассматриваю занавески на окнах.

Я разминаю ногу.

Я думаю о том, что должен сделать.

Все должно закончиться тем же, чем и началось. По-другому в этой жизни просто не бывает. Если что-то заканчивается не тем же, чем оно началось, значит, оно еще не закончилось.

Одно мое тело выходит из троллейбуса на мороз и бредет к окраине города. Дорога проходит мимо террикона, затем через частный сектор, наконец через небольшую посадку. Второе тело бинтует ногу в том месте, где был укол, надевает штаны и натягивает свитер. Я совершенно точно знаю, что за моим первым телом следят, поэтому оно должно уйти как можно дальше от города, пока второе тело не положит всему этому конец. Моему первому телу необязательно оборачиваться, чтобы знать, что его не выпускают из поля зрения грозы, которые полны решимости закончить то, что они начали, а второму телу необязательно хотя бы раз побывать в том месте, куда оно сейчас направится, чтобы безошибочно найти его.

Чтобы делать что-либо качественно – что угодно, от управления государством до чистки унитазов, – нужно вдохновение. Я думаю об этом, пока одно мое тело идет через полосу посадки, лысые тополя, акации и какие-то кусты, а второе тело выходит из подъезда и сворачивает на улицу Коммунаров, над которой возвышается глухая блочная стена хрущевки, с гигантскими серпом и молотом и двухэтажной надписью «СЛАВА ТРУДУ». Я думаю о том, что Советский Союз, вероятно, развалился из-за того, что в этой стране полностью закончился запас вдохновения.

Совсем.

Я не могу сказать, что видел Советский Союз на всех этапах его жизни и во всех проявлениях – да едва ли хоть один человек может этим похвастаться, – но мое детство целиком прошло здесь, так что помню я достаточно, чтобы сказать: жизнь заканчивается тогда, когда заканчивается вдохновение. Это относится к человеку, и это относится к стране.

Одно мое тело выползает из леса на обледенелое поле и направляется к тропинке, протоптанной любителями самогона, регулярно наведывающимися в поселок. Второе пытается завести машину, простоявшую на морозе почти сутки. Я вспоминаю Советский Союз, и в основном эти воспоминания не вдохновляют.

Хрущевки и разваливающиеся сталинки.

Пиво на разлив в трехлитровых банках.

Прокуренные тамбуры плацкартных вагонов.

Магазины, заставленные банками с кабачковой икрой и оцинкованными ведрами.

Очереди.

О-о-о, очереди!

Да это целая поэма!

Погодите, я вам сейчас расскажу.

Пока одно мое тело незаметно оглядывается, замечая двух мужиков, идущих за ним на большом расстоянии, а второе наконец-то завело свой поседевший «Пежо» и прогревает мотор, я вспоминаю советские очереди.

Моя мама стояла в очереди за сосисками. О том, что в магазине будут сосиски, весь микрорайон знал за день, а то и за несколько. Вопросов «какие сосиски» ни у кого не возникало, потому что сосиски были единственной разновидности: «молочные». И очередь за ними занимали с ночи. Мама вставала в четыре часа утра и была в очереди далеко не первой.

Ближе к рассвету будили меня – вся родня, всей семьей мы одевались и шли к магазину для того, чтобы присутствовать при открытии. Потому что, если при открытии родственников не было, а потом они неожиданно появлялись – это было подозрительно, и очередь могла не поверить тебе. Я, сонный, держал за руку бабушку, которая здоровалась с соседями, улыбалась магазинному грузчику, и ждал, когда можно будет пойти доспать.

Сразу после открытия можно был уходить – дальше снова стояла одна мама. Но она приблизительно оценивала время, когда подойдет ее очередь, и говорила нам, когда надо подойти. Или дедушка ходил туда-сюда, к очереди и обратно, и говорил: «Нет, еще не подошла». И когда очередь, наконец, подходила, мы неслись в магазин, чтобы показаться при покупке. Здоровенная людская толпа – весь магазин был пронизан длинной змейкой сосисочной очереди, а иногда еще и масляной, если в тот же день завозили масло (но в один день два дефицита завозили редко), – очередь опутывала пустые прилавки, безразличных грузчиков, контрольные весы, выходила на улицу и упиралась в пустырь. Мы проталкивались к самому колбасному прилавку, где нас уже ждала мама. Давали один килограмм в одни руки, и, таким образом, на пятерых членов семьи можно было взять пять килограмм сосисок.

Это были чертовски вкусные сосиски. Я думаю, люди, которые могут просто прийти в магазин и купить то, что им нужно, никогда не попробуют такой вкусной еды, как ели мы в это время. Еду надо выстрадать, только тогда она станет настоящим лакомством.

Совсем маленьких детей – иногда и постарше, иногда даже меня – родственники могли передавать дальше по очереди, если не слишком возмущались те, кто стоял позади. Младенцев все равно никто не различал, и на них могли получить дополнительный килограмм соседи или просто знакомые.

Одно мое тело все так же идет через поле, огромную белую пустыню, на краю которой видны домишки поселка, и его постепенно догоняют мужики, которые идут сзади, и я уже думаю, не надо ли мне насторожиться. В то время как второе разворачивается на машине и едет к заброшенным домам на востоке города. Среди них много погребов, выкопанных еще в советское время, – тогда каждый житель многоэтажки копал себе возле дома погреб.

В одном из этих погребов – то, что мне нужно.

И мне не понадобится ключ.

Я думаю о советских очередях, вспоминая, какой диковинный, потрясающий вид они иногда принимали.

Например, чтобы купить мебель, надо было не просто стать в очередь, а каждый день приезжать к мебельному магазину и подтверждать, что ты все еще в очереди. Раз в день из магазина – где все равно не было мебели, которая могла кому-нибудь понравиться, но куда ее могли в любой момент завезти, – выходил человек со списком и начинал зачитывать имена. Имена шли по номерам, и каждый знал свой номер и готовился отозваться, когда подходила его очередь.

Это называлось «отмечаться».

Если ты не приезжал – а отмечаться надо было в рабочее время, так что рано или поздно ты срывался, – тебя вычеркивали из списка. Все, кто шел в списке за тобой, подвигались в очереди на единицу вперед. Таким образом, очередь двигалась, хотя никто ничего не покупал.

Честно говоря, я даже не знаю, достаивал ли кто-нибудь когда-нибудь эту очередь до конца. Иногда мне кажется, что это была очередь ради очереди, чтобы доказать себе, что ты не хуже других, и у тебя тоже будет мебель, когда (и если) ее вдруг завезут.

Одно мое тело слышит шаги за спиной, даже этот еле заметный слой снега хрустит под ногами, и я решаю остановиться, пока второе тело подъезжает к заправке. Первое тело оправляется, расстегивает пуховик и делает вид, что его внимание поглощено чем-то в подкладке, пока два мужика догоняют его, а второе тело достает из багажника две пустые канистры. Мое первое тело поднимает голову, чтобы увидеть двух забойщиков из второй смены.

– О! – говорит оно.

– О! – говорят они. – Ты что, тоже за огненной водой?

Мое тело застегивает куртку и отвечает, что да, захотелось чего-то крепкого.

– Ты где, у бабы Клавы покупаешь? – спрашивают мужики, и мое тело кивает, что да, иногда у бабы Клавы. Как получится.

Мое второе тело просит залить полные канистры девяносто пятого.

Мужики хлопают мое первое тело по спине и начинают говорить о том, о чем всегда говорят шахтеры по пути за водкой. Похоже, они поняли, что я их заметил, и решили не прятаться.

Мое второе тело расплачивается, грузит канистры и садится в машину.

Когда грозы с моим первым телом приближаются к дому бабы Клавы, мое второе тело останавливает машину возле погребов между полуразваленных хрущевок.

И знаете что?

У меня навалом вдохновения.

Поскольку за моим первым телом пристально следят, значит, никто не следит за домом моего первого тела, за домом Ханны или за этим погребом.

Мое второе тело берет в руки канистры и подходит к отдушине, сделанной в виде маленькой трубы с крышей, торчащей из-под земли.

Как я уже говорил, ключ мне не понадобится.

Меня может кто-нибудь увидеть, но это уже неважно. Все это не будет иметь никакого значения после того, как я сожгу все запасы желтого порошка в городе.

Мое первое тело опрокидывает в рот пятьдесят грамм самогона-первача и улыбается, потому что мое второе тело в это время отрывает маленькую крышу от трубы и заливает бензин вниз, сначала одну канистру, а потом другую. Я все делаю быстро, бензин не успеет ни испариться, ни просочиться в дыры в фундаменте.

Одна из четырех моих рук клацает зажигалкой, поджигает первую попавшуюся в руки бумажку – это страница из моего собственного личного дела – и бросает ее вниз, в трубу. Оба моих рта в этот момент улыбаются.

От правых ушей до левых ушей.

В момент, когда мое первое тело опрокидывает в рот вторую стопку, мое второе тело видит пламя, вырывающееся из подземной трубы.

И я не знаю, действительно ли порошок имеет какое-то отношение к пещерным троллям и к тому, что все мы, как заводные игрушки, рыли какой-то туннель, смысла которого никто не понимал и не понимает до сих пор. Я не знаю, действительно ли тролли хотят обрушить весь наш мир под землю. Я не знаю вообще, пещерные ли это тролли, – может быть, тролли живут не в забое, а в больших киевских квартирах, заседают в парламенте и заставляют нас каждый день спускаться в забой не с помощью желтого порошка, а с помощью мифических зарплат, которые нам никогда не платят. Может быть, все эти президенты, министры, депутаты и губернаторы – на самом деле тролли, подчиняющие нас неизвестной мне и гораздо более мощной, чем желтый порошок, силой, а значит, мой маленький пожар ничего не изменит.

Но я чувствую вдохновение.

28

Ее зовут Клавдия Ермолаева, и ей нет дела ни до шахтеров, ни до ментов, ни до кого бы то ни было. Ее зовут Клавдия Ермолаева, и она только что похоронила своего мужа и двоих сыновей.

Пока одно мое тело, спалившее весь месячный городской запас желтого порошка, отправляется спать – все-таки первый в жизни укол шири не проходит бесследно, – мое второе тело собирается пить всю ночь напролет. К черту сон. Сон – это для сопляков. Настоящие мужики никогда не спят.

Мужа и сыновей Клавдии Федоровны завалило в копанке. Они как раз собрались устраиваться на другую работу – вроде бы где-то в городе отец нашел фирму, которой нужны менеджеры по продаже. Бог его знает, что оно такое, – но само слово «менеджер» для шахтера звучит как музыка.

Не успели.

Клавдия Федоровна пьет вместе с нами, ей, в общем-то, незачем заботиться о своем здоровье. Вообще, мне иногда становится интересно: что поддерживает в людях жизнь? Зачем грозы каждый день продолжают спускаться в забой, когда можно выброситься из окна? Неужели это все проклятый инстинкт? Неужели нельзя как-то его обойти? Ведь были же люди, которые обходили.

Клавдия Федоровна не плачет и не сетует на жизнь. Это плохо для бизнеса. Если она начнет плакаться клиентам, они перестанут к ней заходить. Она просто так, вскользь, рассказывает о копанке, где работали ее близкие. В конце концов, шахтерам эта тема близка.

Копанки – это нелегальные шахты, которые выкапывают просто в поле, там, где есть уголь, но промышленно его не стали разрабатывать. Либо слишком маленький пласт, либо просто поленились. Иногда копанки роют на месте заброшенных шахт: когда угля в пласте становится меньше, чем нужно, чтобы шахта была рентабельной. На этом месте народные умельцы приспособят рельсы и вагонетку, возьмут в руки отбойный молоток, или даже просто топор, и полезут вглубь, за черным золотом, так же, как в Китае.

Без вентиляции.

Без страховочных систем.

Без правил техники безопасности.

Если верно то, что уголь, добываемый на Донбассе, разбавлен кровью, то из копанок добывают кровь, разбавленную углем. Если ты лезешь в копанку – то это уже все, туши свет. Дальше некуда. Ты теперь труп, это только вопрос времени.

Клавдия Федоровна наливает еще по одной, и мы на какое-то время замолкаем. Мы прекрасно знаем, что такое копанки, и практически у каждого были знакомые, которые хотя бы пробовали там работать. Это если уж совсем нет другой работы. Не можешь же ты весь день лежать на диване или пить водку? Даже самые последние алкоголики должны иногда делать перерыв…

Все думают о копанках.

Все, но только не я.

Я пью, ожидая рассвета, отлично зная, что произойдет потом. Я знаю, что мы соберемся и пойдем на работу. Надо будет немного перекусить, чтоб уменьшить перегар, и умыться. Впрочем, зимой и так достаточно свежо, можно протереть лицо снегом, этого достаточно. Я знаю, что мы пойдем на шахту и спустимся в забой.

И я знаю, что я оттуда уже не выйду.

Клавдия Федоровна наливает нам еще по одной и рассказывает о том, как работал ее муж. Одно время, говорит она, было тяжеловато. Это было после того, как забили лошадь.

– Лошадь? – спрашиваю я.

Лошадь. Когда копанку только вырыли, таскать уголь на поверхность было нечем, и она забрала у сестры из другого поселка лошадь. Хорошая была лошадь, крепкая. Веснухой звали. А потом, через год почти, Веснухе совсем стало нездоровиться, она еле шла. Да и ногу повредила, и не заживала у нее все нога-то. Ну и забили ее, хотя мясо у Веснухи было не ахти.

Так вот, после этого муж таскал уголь из копанки на себе. Вот так на спине и таскал. Вот тогда было тяжеловато. А потом, когда лебедку с дизелем приспособили, уже полегче.

Я уже пьян, границы предметов вокруг меня слегка размыты и как будто чуть-чуть подрагивают, словно комната освещается не стоваттной лампочкой под потолком, а свечой на столе. Но я еще достаточно в своем уме, чтобы понимать, что не стал бы таскать уголь из забоя на своем горбу.

Наверное, когда таких людей засыпает в копанке, они чувствуют облегчение. Возможно, для них это выход, как для китайских шахтеров.

Я не знаю, кому больше сочувствовать – лошади со странным именем, чем-то средним между временем года и детским заболеванием, которую избавили от мучений и просто съели, или мужику, который после этого таскал уголь на себе и избавился от мучений, оставшись навсегда в копанке.

Может быть, за них обоих надо порадоваться?

Может быть, между нами и китайскими шахтерами куда меньше разницы, чем хотелось бы думать?

Ночь пролетает почти незаметно.

Клавдия Федоровна наливает нам еще по одной и заворачивает с собой. Мы по одному идем в туалет, одеваемся. На улице лютый мороз – настоящая донбасская зима, такая зима, которая бывает только в степи на этих широтах. Одновременно мокрая и сухая, стылая и пронзительная. Мы забираем с собой бутыли с самогоном и идем на работу.

Я – в последний раз.

Одно мое тело крепко спит и видит во сне, как второе тело идет пешком до города. Вместе с грозами оно едет на шахту, чтобы в последний раз переодеться.

В последний раз загрузить свои вещи в контейнер, подвешенный на стальной трубе.

В последний раз натянуть шахтерскую робу.

И все это время я думаю о том, что я вряд ли буду скучать по этому миру. Вряд ли я когда-нибудь соскучусь по пронзительному морозу и ветру, выдувающему из тебя душу. По этой пыли, бесконечно оседающей в твоих легких и закрывающей от тебя солнечный свет. По обглоданным деревьям с куцыми ветвями и вечно черными листьями. Я думаю о том, что в моем мире было не так уж много вещей, по которым я действительно буду скучать. И когда я об этом задумываюсь, мне приходит в голову только одно слово.

Ханна.

Когда первое тело переворачивается во сне, второе в последний раз входит в клеть. Дверцы клети закрываются за моей спиной, и мы начинаем путь вниз – как всегда тихо, как всегда спокойно.

Лишь на самом дне у меня спросят, где желтый порошок.

Если я думаю, что со мной тут шутки шутят, я глубоко ошибаюсь, мать мою за ногу.

Интересно, думаю я в эту минуту, как много людей, которым Клавдия Федоровна Ермолаева заворачивала с собой бутыльки, больше никогда не возвращались? Задавала ли она себе вопрос – куда они подевались? Приходила ли ей в голову мысль, что они отравились ее первачом – не потому, что он плох, а потому, что алкоголь в достаточном количестве может отравить тебя, даже если он чист как слеза младенца? Думала ли она о том, сколько жизней забрала у других?

Между прочим, это со мной разговаривают. Если я еще не понял. И если я не перестану валять дурака и не скажу где порошок, мне покажут где раки зимуют. Я даже, б*дь, понятия не имею, что со мной сделают.

О-о-о, поверьте, ребята.

Уж что-что, а понятие-то я имею.

Я уже давно понял, что порошок – это не просто маленький ништячок, который поднимает нам всем настроение. Я ведь говорил вам. Поверьте, я видел много торчков, я ловил их когда-то. Я даже пытался объяснить вам, кто за всем этим стоит, только вы не хотели меня слушать. И теперь мы с вами здесь вместе, посреди выработки, на глубине трехсот метров, я стою в центре круга, и вокруг меня несколько десятков обозленных абстинентных черных тел, и все вы не представляете себе, что теперь делать. Потому что для всех нас желтый порошок давно стал частью нас самих. Которая нужна нам так же, как кровь или лимфа. Которая незримо присутствует в нашей жизни в любой момент – что бы мы ни делали и о чем бы мы ни думали.

Которая управляет нами.

И в самый интересный момент, когда кто-то здоровый взял меня за воротник, а кто-то другой, поменьше, бьет меня наотмашь в нос, мои ноги висят в воздухе, и роба потихоньку трещит, готовясь разорваться, вокруг меня темень, и только коногонки на касках шахтеров показывают, как много их собралось вокруг меня, – я вижу его.

Как можно описать вам того, о ком все это время боялся даже подумать?

Если вы можете представить себе человека – с двумя руками и двумя ногами, короткостриженого, с гладкой кожей и блестящими белками глаз посреди лица, – вы можете быть уверены, что тролль совершенно на него не похож. В известном смысле, у него вообще нет плоти – он состоит из ужаса и боли, страха и страдания. Иногда мне кажется, что именно поэтому тролли и придумали управлять нами с помощью порошка, – ведь никак иначе они даже не смогли бы к нам подойти, слишком уж сильно мы их боялись.

Все замерли.

Все ребята, которые только что с увлечением убивали меня, движимые самой мощной жаждой из доступных человеку – наркоманской, теперь стояли с открытыми ртами в тех позах, в которых их застал страх перед троллем. Их согнутые тела словно стали меньше и начали просвечивать.

Казалось, что все, происходящее в забое, замерло: перестали стучать комбайны, остановились вагонетки, притихли далекие шумы, даже свет стал тусклее.

И только мое второе тело спокойно высвобождается из рук державших его грозов и выпрямляет спину. Оно встает, широко расставив ноги, уперев руки в бока, как украинская женщина, и поднимает глаза на тролля.

Я больше не боюсь его.

– Давай, – говорю я.

И в этот момент раздается взрыв.

Я ведь уже говорил вам, что это ни на что не похоже.

И я уже говорил вам, что это невозможно описать.

Слушайте внимательно, потому что я рассказываю об этом последний раз, и вряд ли вам это расскажет кто-то еще.

Это невероятно красиво: клубы разноцветного пламени, слегка припорошенного угольной пылью, переворачивая развешанные по всему шахтному стволу ванны с водой, постепенно заполняют собой все пространство забоя, словно обволакивая весь мир вокруг тебя и погружая его в крепкий здоровый сон. Камни, машины, люди с отлетающими ногами и руками – все это танцует вокруг тебя, поражая гармонией и легкостью.

И лишь одна мысль появляется в моей голове перед тем, как мое второе тело теряет сознание: «Б*дь, сейчас позвонят из главка и опять не дадут поспать».

29

Под землей, на глубине трехсот метров или что-то около того, лежит Марк Шейдер, придавленный и полураспятый за все свои грехи. И это я, как бы поразительно ни звучало.

В то же время на поверхности террикона, обжигая свои ступни даже сквозь толстую подошву зимних ботинок, чувствуя ветер, шевелящий волосы у меня на голове, стою я, другой я, который никогда не спускался в забой, никогда не испытывал животного страха перед темнотой, не видел своими глазами взрыв метана и не встречал пещерных троллей.

Похоже, это конец.

И внезапно, прогуливаясь по террикону, наблюдая за тем, как рабочие лениво машут бесполезными инструментами, как инженеры вяло пытаются просчитать, куда следует рыть, слушая, как кто-то уже вызывает меня по телефону, чтобы спросить, сколько денег мне понадобится, чтобы в шахте не осталось живых, я понимаю, что все это: и шахта, и завал, и перспективы развития угольной промышленности – на самом деле не имеет никакого отношения к порошку. Ни к зеленому, ни к желтому.

Я думаю, что все, что происходило, все, что происходит или будет когда-либо происходить с нами в нашей стране, в шахтах, куда мы каждый день спускаемся, чтобы никогда оттуда не подняться, имеет отношение только к нам.

И ни к чему больше.

И когда я возьму трубку, я просто представлюсь и спрошу, кто это, а потом скажу: «Я думаю, как обычно».

Но на этот раз на самом деле я не думаю, как обычно.

На этот раз – я уверен, все будет по-другому.

И не надо обладать какой-то невероятной фантазией, чтобы представить себе, что будет дальше.

Что-то остается в истории, а что-то нет.

Я почти уверен, что все эти президенты, министры, депутаты и губернаторы – короче, все эти тролли, управляющие нашими жизнями и заставляющие нас ходить по заколдованному кругу до самой смерти, – останутся в истории. А шахтеры или оперуполномоченные отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков – нет.

Дальше я просто обнародую записи, которые сделал перед тем, как первый зам попытался меня уволить.

Это просто.

Мне достаточно не сделать одного телефонного звонка.

Мне достаточно не обновить один почтовый ящик.

Мне достаточно умереть.

В любом из этих случаев вся история, старательно записанная мною, аккуратно собранная и систематизированная, попадет в прессу, в Интернет, на телевидение, попадет в руки врагов тех, на кого я работал все эти годы. Это станет достоянием каждого человека в этой стране и далеко за ее пределами.

Только послушайте.

Все начнется почти незаметно, так, что никто не сможет выйти на центральную площадь города и пафосно заявить: «Началось!» Все начнется с того, что водители, которым будет гореть красный свет, перестанут пропускать другие машины и торговки сигаретами около подъездов перестанут платить ментам за крышу. Дальше – больше, люди не будут платить налоги, никто не будет соблюдать законы, вообще придерживаться каких-либо правил. И, в конце концов, страну захлестнет.

Это будет абсолютный, неконтролируемый хаос. Это будет страна, в которой никто больше не будет верить никому. Государство, по сути, перестанет существовать: фискальные органы больше не смогут управлять происходящими процессами, экономика остановится, люди начнут выходить на улицы и громить витрины. Это будет гражданская война, революция и столкновение планеты с астероидом в одном флаконе.

Я думаю, это будет полный и окончательный конец перспективам развития угольной промышленности на Украине.

Поначалу, конечно, соседние государства растеряются. Я уж не говорю о наших, украинских, олигархах. Никто из них никогда не имел дела с таким масштабным и непредсказуемым хаосом. Но очень скоро ситуация начнет принимать понятые очертания. Люди начнут импортировать сюда оружие, наркотики и алкоголь и экспортировать отсюда красивых девок, человеческие органы и алкоголь. Только импортировать будут один алкоголь, а экспортировать – другой. Вокруг поселений олигархов, которые будут организованы в хорошо охраняемые замки и крепости, начнут образовываться подобия городов, после чего придет время для новых государств. Часть из них будет спонсироваться НАТО, часть – Россией, некоторые будут получать финансирование в Турции, Китае, Японии и ЮАР.

Рано или поздно все устаканится.

На месте Украины образуется несколько крупных стран: Донецко-Криворожская Республика со столицей в Днепропетровске, Приморская Республика со столицей в Одессе, Галицкая Республика со столицей во Львове, Республика Крым. Отдельные княжества образуют Черновцы и Чернигов. Киев вместе со всей Центральной Украиной сформирует Народную Республику и будет утверждать, что историческая роль киевских жителей, спасших всю Европу от вторжения хана Батыя, требует от демократических государств не признавать сепаратистские правительства остальных республик.

В конце концов практически все земли окажутся в той или иной степени проглочены соседями Украины. Где-то – под видом миротворчества, где-то – в качестве одолжения давно истосковавшемуся по порядку населению украинских областей, а где-то – просто так. Пришли и взяли.

Я стою на самом краю шурфа, смотрю на инженеров, которые копошатся вокруг, на спасателей, на грозов, которые не успели спуститься в забой и только потому остались живы, и думаю о том, как Украина перестанет существовать.

На этот раз навсегда.

Разве это не то, о чем мы мечтали все эти годы?

Спустя мгновение я уже лежу под завалами, ровно тремястами метрами ниже, метр за метром, базальт, песок, опять базальт, гранит и уголь, триста метров – в одно мгновение. Я лежу в абсолютной темноте, потому что я только что выкрутил лампочку, и теперь только обоняние подсказывает мне, что я все еще жив. Скорее всего, троллям просто не хотелось убивать меня сразу. Я могу пошевелить головой и плечами и почти свободно могу двигать левой рукой, хотя она налилась и слушается меня с трудом. Но все равно эта рука куда лучше, чем мои ноги. Теперь, думается, вряд ли я вообще когда-либо узнаю, что с ними.

От этого становится немного грустно, но не очень.

И внезапно я начинаю различать какое-то трудноуловимое мерцание. Это нельзя назвать светом – скорее, какое-то ощущение. Из темноты ко мне что-то приближается.

Это маленькая девочка. И на этот раз она пришла за мной.

Я уже знаю, что живым я буду стоить гораздо дороже, чем мертвым.

И я, лежащий глубоко под землей, и я, стоящий на поверхности земли на самом краю шурфа, теперь отлично знаю, что я буду делать дальше.

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять это.

Я просто хочу все это достойно закончить.

И я делаю шаг вперед.

30

В доме Отца Моего много коридоров.

Конечно, когда меня засыпало в забое, я умер.

Я не могу сказать, что для меня что-то существенно поменялось – по крайней мере в плане работы. Она все так же однообразна и все так же черна: выработки, лавы, гезенки, квершлаги и бремсберги. Единственное, что точно теперь отличается, – слово. ЭТО слово.

ЗАБОЙ.

Теперь я могу произносить его в любой момент, столько раз в день, сколько захочу, – и с ним все в порядке. С ним и со мной. И вообще, я, честно говоря, уже не помню, что такого страшного было в этом слове раньше. Я даже повторял его про себя много-много раз подряд, пока оно не потеряло свой смысл окончательно, чтобы понять, что же меня в нем пугало. Но так и не вспомнил.

Иногда я думаю о том, почему даже через много дней после моего падения в шурф в стране все еще ничего не произошло? Почему президент, премьер-министр и глава Верховной рады все так же ездят на своих черных «Мерседесах», перекрывая движение в городе? Почему Украина по-прежнему занимает то же место на карте мира, которое занимала и до моего падения?

Что же случилось?

Надо иметь известное мужество, чтобы ответить самому себе на этот вопрос. Потому что ответ вам не понравится, уверяю вас.

Иногда я гуляю по бесчисленным коридорам, просто так, безо всякого смысла. Смотрю на естественные пещеры со свисающими с потолка сталактитами и на прорытые людьми туннели со ржавыми рельсами на полу. Слушаю далекие шумы и вдыхаю чистый запах метана.

Но в основном я занимаюсь не этим. Это так, когда хочется немного отдохнуть. Моя основная работа – это устранение помех.

Каких?

Разных.

Я взрываю газовые карманы, я чищу пласты от всевозможных наслоений, которых там не должно быть, я ломаю основания непрочных пещер и полостей. Я защищаю тех, кто придет сюда после меня. Придет, чтобы карабкаться по склонам выработки с добычным комбайном наперевес и рубить породу, скатывающуюся на непрерывную ленту транспортера. Придет, чтобы добывать уголь. И все еще рассчитывает вернуться домой живым.

Я здесь для того, чтобы защищать шахтеров.

Иногда – не каждый день, конечно, но иногда случается и такое – я выхожу из тени и беседую с ними. Чаще всего я делаю это для того, чтобы предупредить о чем-нибудь, но мне никогда не хватает слов, чтобы сказать им, чего бояться. Что делать. Или куда не следует соваться. Обычно я говорю им о жизни, о страхе перед забоем или о том, что их жизнь – это всегда чье-то горе.

Они слушают меня очень внимательно и никогда-никогда не перебивают. Иногда – изредка – они правильно понимают, что я хотел сказать, и тогда у меня получается спасти еще одну человеческую жизнь.

Но чаще всего – не выходит.

И иногда – тоже не слишком часто – ко мне приходят тролли.

Они говорят мне, что, несмотря на все мои глупости, они все еще хотят, чтобы я был с ними.

Они говорят, что порошок тут ни при чем и все – абсолютно все, кто спускается каждый день в забой, – научатся работать здесь безо всякого допинга.

Они говорят, что знают, что надо делать. Откуда начинать, как и куда копать.

Они говорят, что я нужен им.

Мне нет дела до их странных развлечений. И я просто повышаю на них голос – настолько, чтобы они скатились туда, откуда явились ко мне. Не потому, что я не хотел бы разрушить эту страну или даже весь этот мир, чтобы сделать из него что-то существенно лучшее. А просто потому, что я знаю правду. Потому что у меня достаточно мужества, чтобы ответить себе на этот вопрос.

На самом деле, сколько бы мы ни старались, рано или поздно обнаружим, что стоим там, откуда начали.

Просто мир, в котором нам не повезло родиться, – это проклятое место, из которого нет выхода и в котором заранее обречены любые попытки что-либо изменить.

Ничего никогда не меняется.

Все идет по кругу.

Поэтому я не виню троллей в том, что происходит в мире каждый день, – даже если в этом есть их вина. Я просто продолжаю спасать шахтеров. И если у меня получается спасти кому-нибудь жизнь, то я прошу его запомнить мое имя. Пусть он знает, что имена есть даже у Шубиных.

Мое имя – Марк Шейдер.

26 августа 200… день шахтера

Примечания

1

Гроз – горнорабочий очистного забоя. – Здесь и далее примеч. ред.

2

Генделык – так на Украине называют дешевые распивочные.

3

Квершла (квершлаг) – основная подземная горная выработка, не имеющая непосредственного выхода на землю.

4

Днепр – народное название Днепропетровска.

5

Из песни «Извращение» группы «Агата Кристи»

6

Из повести «Один день Ивана Денисовича» А. Солженицына.

7

Парафия – приход (церковн.).

Content

Дмитрий Савочкин
Марк Шейдер

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Примечания