Александр Мартынов

РАБОТА НА ЛЕТО

Мало Родину просто так «любить»

Надо Родину защищать!

Современная казачья песня.

"КЛИР". РУССКИЙ ЭКВИЛИБРИУМ

Слыша прозвище «Клир», большинство людей почем-то думают, что это от английского «clear» — «чистый» — и удивляются, естественно.

На самом деле — это просто сокращение от слова "клирик"…

… Вечером перед соревнованиями Генка Тихонин в десятый раз смотрел «Эквилибриум». (1)

Первый раз он посмотрел этот фильм шесть лет назад, когда ему толькотолько исполнилось девять. Отец был дома, они с мамой сидели перед телевизором и тихонько разговаривали, не обращая внимания на то, что на экране, а Генка, приоткрыв дверь своей комнатки, сидел на полу и, приоткрыв рот намного шире двери, следил за приключениями невероятных героев. Он знал, что родители не заметят его нахальства — отец приехал лишь сегодня, и они с мамой видят только друг друга. Генка не очень понял, о чём фильм, но его покорило умение, которое там демонстрировалось. Оно было волшебным, но в то же время не сказочным — какая же это сказка, если пистолеты?!

На следующий день Генка, проснувшись, нашёл отца в саду. Он сидел в траве под яблоней с закрытыми глазами, но не спал — Генка это понял сразу, потому что отец, не открывая глаз, похлопал по траве рядом с собой. Генка охотно сел и прижался к отцу. От того пахло одеколоном и ещё чемто, немного тревожным. Посидев так, Генка попросил тихо:

— Пап… научи меня стрелять.

— Зачем? — отец открыл глаза.

— Ну… Так, — смутился Генка. Отец несколько секунд рассматри

вал его в упор, потом усмехнулся углом рта. Комуто другому отцовская улыбка могла показаться неприятной, но Генка знал, что ещё до его рождения, до того, как отец познакомился с мамой, осколок мины, выпущенной в Дубоссарах валашскими фашистами, разрубил лейтенанту Тихонину, вывозившему из города русских и украинских детей, щёку, и она омертвела. Генка не знал, кто такие валахи и плохо понимал, кто такие фашисты, но ненавидел и тех и других, как только может ненавидеть ребёнок, потому что они сделали отцу больно…

1.  Американский фильм о мире будущего, где власть захвачена организацией «Граматон», офицеры которой — клирики — владеют невероятным искусством стрельбы, возведённым в культ.

— из-за вчерашнего фильма? — спросил отец. Генка вздохнул.  — Но это фантазия, Генастый, — он потрепал сына по голове.

— Ну… пусть, — тихо сказал Генка.  — Научи, па… Как ты сам уме

ешь.

Тихонинстарший вдруг взял сына за плечо и заглянул ему в глаза. А потом сказал:

— Ну хорошо…

… Его часто не бывало дома — майора Тихонина. Но когда он приезжал — он учил. Как обещал, хотя Генка — особенно в первый год — несколько раз плакал от его учёбы. Но потом перестал. Отец возил его на стрельбище и занимался с сыном дома. В результате к двенадцати годам Генка знал назубок устройство отечественного и десятков образцов иностранного стрелкового оружия, мог устранять поломки, попадал в подброшенную консервную банку из любого пистолета или револьвера — «макара», «тольтолича», «стечкина», "нагана"(1) — и без промаха стрелял на бегу или лёжа, стоя или с дерева — по мишеням из мелкашки ТОЗ8, даже из «калаша» или личной отцовской "сайги"(2)

И теперь он точно знал, зачем учится стрелять. Чтобы никто и никогда больше не посмел бить минами по детям и тем, кто их спасает.

НИКТО. НИКОГДА.

А если кто-то посмеет… что ж… Таких он убьёт.

Ведь во все времена оголтелых врагов убивают,

1.  Перечислены марки русских пистолетов — ПМ, ТТ, АПС — и револьвера Нагана. 2. Охотничий карабин на базе автомата Калашникова.

Чтобы детям не плакать и школам в ночи не гореть…

Это были строчки из «афганской» песни, которую любил отец.

Для школьной спортивной команды Генка был надеждой на любых соревнованиях по стрельбе — и этих надежд никогда не обманывал. В этом году, недавно, перед самыми каникулами, представитель молодёжного резерва сборной РФ открытым текстом предложил Клиру спортивную карьеру и был поражён, когда маль чишка отказался. Когда же ошалевший «спартач» стал настаивать, Генка открытым текстом изложил то, что думает о большом спорте:

— большие деньги;

— большая грязь;

— большая ложь;

— никакой пользы здоровью нации;

— искалеченное здоровье «рекордсменов» — и ВСЁ. Такая позиция

четырнадцатилетнего мальчишки поразила спортсмена до того, что он отправился разговаривать с родителями и убеждать их "повлиять на мальчика, не понимающего своего счастья!" Стоит ли говорить, что из этого разговора ничего не вышло?

Но в соревнованиях Генка участвовал охотно. И завтрашних зональных ожидал с нетерпением, но без волнения, с полной уверенностью в себе и своих силах. Дополнительным дивидендом в случае выигрыша было ещё и то, что директор школы поклялся — если Генка займёт призовое(любое, пусть хоть третье!) в зональных, то может гулять прямо с третьего июня, когда у всех начнётся практика. Это был плюс — Генка практику терпеть не мог. Не от лености тела и души, а от того, что ничего полезного на ней никогда не делали. Так — шарились по школе и окрестностям, иногда кое-что перетаскивали туда-сюда и ждали, когда окончатся эти проклятые четыре часа, чтобы можно было наконец насладиться наступившим летом…

… Несмотря на мысли и фильм, Генка ощутил, что вошёл отец и поднял ладонь, не оборачиваясь.

— Всё ещё не спишь? — Тихонинстарший сел на диван и раскинул

руки по спинке. Он был невысокий, худощавый, вовсе не офицерской внешности, с ранними залысинами. Рослый и плечистый Генка, больше похожий лицом на красивую мать, выглядел на фоне отца выигрышно. Но именно Генка лучше кого бы то ни было знал, какие умения и какая сила воли таятся в отце.  — Ложился бы.

— Лягу, — Генка вытянул ноги, пошевелил ступнями.  — Это, па, типа как у космонавтов "Белое солнце пустыни" — традиция…

— Что будешь делать на каникулахто? — Тихонинстарший покосился на сына.

— А у тебя отпуск когда? — встревожился Генка.  — Ты же говорил, что в июле!

— Говорил, — вздохнул отец.  — Матери не рассказывай, пусть поживёт спокойно… Пришлось отложить до сентября.

— Да ну…  — голос Генки сорвался.  — Па, мы же хотели на Кубань ехать…

— Поедем, Генастый, обязательно поедем, — Тихонинстарший положил руку на плечо сопящего сына, который прятал глаза.  — Ну… дело такое, пошлют какогонибудь сопляка из лейтенантиков, а он всё завалит…

— Так ты ещё и в командировку…  — голос Генки совсем упал.

— Генастый, никто кроме нас, — строго сказал отец.  — Ну?!

— Никто кроме нас, — вздохнул Генка.  — Маме соври, что едешь… ну, по обмену опытом в Белоруссию, что ли…

— А куда на самом деле еду — не спрашиваешь? — прищурился мужчина. Генка хмыкнул:

— Ты ж всё равно не скажешь.

— Понимающий сын вырос, — похвалил офицер.  — Ну а ты что делать собираешься? У тебя девчонкато есть хоть?

— Кому я с таким отцом нужен? — отомстил Генка.  — Ни мерседеса, ни виллы на Канарах, одни награды, в которых девчонки не разбираются… Я в гейклуб запишусь, во.

— Запишись, — согласился любящий отец.  — Платят всяко больше, чем офицеру. Можешь даже открыть гейклуб. У меня вот две недели назад один летёха аж элитный открыл. Они там, правда, заперлись и не пускали, но он всё равно открыл, потом бил долго… Оштрафовали за хулиганку…

— Ладно, — Генка засмеялся.  — Пап… ну никак нельзя, чтобы…

— Нельзя, Ген, — Тихонинстарший взъерошли волосы сына. Тот улыбнулся и вдруг спросил:

— Па. Кому это нужно? Сколько раз тебя подставляли… И таких, как ты… Когда выгодно — вы герои, а потом…  — он вздохнул.

— Тут ты прав…  — Тихонинстарший кивнул.  — И подставляли, и ещё подставят… Только как же бытьто? Махнуть на всё рукой? Они на самолёты — и в Швейцарию, а нам здесь оставаться… И жить здесь… А значит — надо защищать… и не власть, не конституцию, не президента, а Россию…  — он помолчал и подмигнул сыну: — Да ты смотри веселей… Всё у нас ещё будет. А пока — идика спать. Давай, иди, иди.

— Иду, иду, — Генка встал, уже шагнул к своей комнате, но потом обернулся и сказал: — Ну а завтра… поболеть за меня? А?

— Даже если бандформирования будут брать штурмом Москву — я приду на соревнования. И мать привезу, — пообещал отец.

… Генка не стал включать свет. Ему всегда хотелось распахнуть на ночь окно, но военный городок располагался недалеко от какогото завода, бодро дымившего, невзирая на перестройку, реформы и стабилизацию, так что распахивать окно не рекомендовалось. За свою жизнь Генка побывал и пожил и в более приятных местах, но и сейчас особо не страдал из-за испорченной атмосферы. Получилось так, что понятие "родной дом" мальчишка воспринимал отвлечённо и даже не мечтал о таком. «Домом» для него были отец и мама. Отчасти ещё — привычные вещи, всегда находившие своё место в стандартных шкафах с инвентарными номерами, где бы Генка не находился — за Уралом или в Воронеже, на Камчатке или, как сейчас, недалеко от СанктПетербурга.

Было жарко, и Генка, раздевшись, улёгся поверх одеяла, заложил руки под голову. Ему вспомнились слова отца о девчонке, и Генка улыбнулся. Девчонки на него заглядывались, но они были туповатыми и неинтересными — Генка выбирал то одну, то другую, чтобы сходить на дискотеку, в кафе, в кионцентр, поцеловаться и потискаться. Эти встречи ни к чему не обязывали, хотя девчонки воспринимали их с энтузиазмом и страшно обижались, когда понимали, что Генке они не интересны. Друзья? Друзей не было тоже, и Генка подозревал, что многие мальчишки его просто побаиваются и понимают, что проигрывают рядом с ним по всем статьям. Иногда Генка подумывал, что родился слишком поздно. Годах в сороковыхшестидесятых прошлого века он был бы как раз "к селу и к городу" — война, целина, всё такое… Его ровесники вне военных гарнизонов казались ему шумными, неопрятными, трусоватыми и нахальными. Такие же дети офицеров, как он сам, были наоборот — слишком похожи на него самого, и с ними дело не шло дальше ровных приятельских отношений. Всегда есть у кого занять полсотни или предложить вместе пойти на «стрелку» с какиминибудь очередными малолетними отморозками — но это не дружба… Проще говоря, Генка был одинок и смутно понимал, что это — плата за образ жизни, который он выбрал. Точнее он сформулировать не мог…

… Луна заглянула в окно, прошлась по рукояткам малокалиберных, воздушных и газобаллонных пистолетов, стоящих в специальной колодке за прозрачным стеклом шкафа, отразилась в мутном экране компьютера, заглянула в лицо мальчишке, сделав его спокойным и бледным. Генка вздохнул и перевернулся на бок, локтем прикрыл лицо от призрачного света.

Он спал.

ВСТРЕЧА В КАФЕ "ВКУСНОТИЩА"

Последним в соревнованиях была на двадцать пять метров по силуэтам из пятизарядных МЦ571. Генка лидировал, но запрещал себе об этом думать, чтобы не расслабляться.

Трибуны спорткомплекса были практически пусты. Генка легко нашёл взглядом родителей. Остальные зрители тоже были родителями участников, друзьямиприятелямиподружками, тренерами, представителями спортобществ и чиновниками разных рангов.

Но несколько раз Генка ловил на себе взгляд.

Это был пристальный, изучающий и от этого не слишком приятный взгляд. Это был взгляд — как бы это сказать? — серьёзный. И непонятно было, кто именно смотрит. Уж точно никто из соперников — это были тупые надресированные питомцы таких же тренеров, обученные всаживать пулю в пулю с определённых дистанций. Наблюдая за ними, Генка иронично думал: а что будет, если выставить дистанцию не 25, а 26 или 24 метра? Не говоря уж о том, чтоб дать им «макар» или заставить стрелять на бегу…

Так. Его вызывают…

… И всё же — кто так на него смотрит?!.

… Первое место в зональных соревнованиях по пулевой стрельбе присуждается Геннадию Тихонину, четырнадцать лет, команда школы N 3 города Свирска… Гена, пару слов для телевидения!

Придерживая одновременно рукой медаль, букет, грамоту и коробку приза, Генка второй наклонил к себе микрофон, мельком улыбнулся в камеры — их было целых три — и заговорил:

— Я очень рад победе. Собственно, это всё, что я могу сказать,

он пожал плечами. Иногда Клиру нравилось в таких вот случаях разыгрывать из себя "простого и очень простого" косноязычного «тинтина», без остатка ушедшего в спорт. Кажется, и на этот раз фокус прошёл — осветлённая блондинкакорреспондентка мягко и поощрительно улыбнулась "лицу поколения" и спросила снова:

— Насколько нам известно, это не первая твоя победа в соревнованиях, Гена?

— Угу… ой, да. Но в зональных первая.

— А почему, если не секрет, ты выбрал именно стрельбу? — настаивала девушка, ослепительно улыбаясь.  — Дело, достойное настоящих мужчин, не так ли?

— Ну, типа того…  — Генка пожал плечами, покосился на своих соперников по бокам — они терпеливо ждали, пока и них обратят внимание.

— Ну что ж, я поздравляю тебя от лица журналистов России и хочу ещё только спросить: чего бы ты пожелал спорту в нашей стране?

— Чтобы не было вот этого, — Генка выпрямился и стал говорить

громче. Он указал рукой на заполненный на одну десятую трибуны. Корреспондентка растерянно обернулась, похлопала ресницами и тупо спросила, выбитая из ритма:

— Чего?

— Пустых трибун, — любезно пояснил Генка.  — Чтобы кое у кого наконец появилась хоть капля мозгов, и он прикрыл бы игровые автоматы, тупые тусовки и бессмысленные концерты, а вместо этого начал бы пропагандировать массовый спорт на деле, а не на словах. Бесплатно, высококлассно и для всех, причём не в качестве болельщиков, а в качестве активных участников. Вот и всё, типа, моё пожелание тому, от кого это зависит.

У корреспондентки давно отвисла челюстишка. Операторы смотрели поверх видоискателей квадратными глазами. У главного судьи дёргалось веко. Соперники Генки непонимающе таращились на него. Мда, этим уже не помочь…

— Аа…  — очень умно произнесла наконец «блондинка».  — Э…

— Вот именно, очень точно, — подытожил Генка, спрыгивая с пьедестала.  — Всего хорошего, всех с окончанием учебного года…

… Переодеваясь и посвистывая, Генка был сам собой очень доволен. Его короткое выступление было экспромтом. Уж очень достала мысль, что от него ждут поведения подопытной морской свинки с предсказуемыми, как закат и восход, реакциями — спасибо тренеру, мэру и спонсорам, прводящим в жизнь мудрые тезисы о физическом воспитании подрастающего поколения…

Он обернулся — и увидел под дверью кабинки белый прямоугольничек бумаги. Этого не было, когда он входил в кабинку — совершенно точно… Генка распахнул дверь.

Раздевалка была пуста.

Внимательно осмотревшись, мальчишка нагнулся и поднял записку, тем же движением её развернув.

Надо поговорить об очень важном деле. Если интересно — приходи в девять вечера в кафе «Вкуснотища». Если не придёшь до половины десятого, буду считать, что ты не заинтересовался и не останусь в обиде. Если придёшь — я тебя знаю в лицо и подойду сам.

— Интересно, — пробормотал Генка, перечитывая убористые строчки.

— Генастый, ты тут? Отзовись, гроза корреспондентов! — послышался голос отца от входа. Генка коротким движением свернул записку, убрал её и улыбнулся отцу:

— Тут… Па, не подбросишь меня до одного кафе? Хочу разложиться морально.

— Дай хоть с победой тебя поздравлю, — ворчливо сказал, подходя, Тихонинстарший. За его спиной улыбалась и укоризненно качала головой мать.

— Только не говори, что у тебя были сомнения на этот счёт, — улыбнулся Генка, — я этого не перенесу…

… Клир почем-то сразу обратил внимание на вошедшего в кафе парня. Кафе было подростковым, тут полнымполно было народу его возраста, люди входили и выходили — на каждого не насмотришься. Но именно этот парень сразу привлёк к себе внимание Клира.

Может быть, потому что он сразу угадал в вошедшем парне ровню себе. На самом деле сильные — не только физически, но и духовно — люди в наше время встречаются редко и создают вокруг себя некое поле, лучше не объяснишь. Парни в их присутствии теряют напускной гонор и утихают, девчонки вспоминают, что они — прекрасная половина человечества, менты подозрительно перебирают ориентировки на скинхедов и нацболов… В общем, это был потенциальный воин, личность, в современной Российской Федерации невостребованная и даже опасная.

Клир спокойно разглядывал вошедшего, почем-то будучи уверен, что тот подойдёт к нему. "Деревенский," — так же на чистой интуиции решил Клир, сам не понимая, почему. Это раньше было легко определить деревенского в городе, сейчас все выглядят примерно одинаково и одеждой и поведением. И всётаки эпитет «деревенский» пришёл Клиру в голову первым делом. Незнакомец был ниже ростом, чем Клир, но, пожалуй, поплечистей и поплотней, да и просто старше; Клир прикинул, что в случае драки надо заставить

его попрыгать — утомится раньше, чем он… Лицо мальчишеское, чуть веснушчатое, но глаза взрослые, недобрые, с лёгким прищуром, серозелёные. Русый, не светлый, не тёмный, коротко стриженый. Подбородок вперёд, а губы пухлые… Камуфляжная куртка балахоном, великовата, незастёгнута, под ней — чёрная майка без рисунков; джинсы, высокие ботинки с обычной, не белой,(1) шнуровкой, сильно побитые и нечищеные давно… Нет ни фенек, ни татушек, ни заклёпок или перстаков… опа, слева под курткой, на бедре — чехол с выкидухой. Браток? Не похож…

Мальчишка широко зашагал между столиками к тому, за которым сидел Клир. Генка, вытянув ноги под стол, рассматривал приближающегося парня в упор. Тот тоже издалека поймал взгляд Генки и не сводил с него глаз.

— Сесть можно? — спросил он, останавливаясь рядом. Генка сделал короткий жест ладонью, не сводя с парня глаз.  — Степаненко, Димка. Можно Диман, — и он протянул широкую ладонь, в царапинах, с несколькими грубыми шрамами.

— Тихонин, Генка, проще Клир, — Клир пожал эту руку и откровенно поднял брови: — Ого. Силён.

1.  Белые шнурки в армейских ботинках носят скинхеды.

Рукопожатие Димана было мощным, как у взрослого мужика, но мощным не специально, просто он явно не умел жать руку подругому. В ответ на комплимент Генки он коротко улыбнулся.

— Я был на соревнованиях, видел, как ты стрелял… можно? — Ди

ман взглядом попросил разрешения и пододвинул к себе оставшуюся пиццу и колу.  — Ты прости, я с утра не ел. Голодный, как не знаю кто… Так я про соревнования. Ты правда Клир. Клирик Граматона. У тебя ведь поэтому такое прозвище? — Генка кивнул. Он не понимал, что нужно Диману. На поклонника или извращенца он не походил, на тренера сборной России — тоже.  — Ты что делаешь летом?

— Так, — Генка подпёр подбородок кулаком, — давай сначала. Ты то?

— Я твой потенциальный работодатель, — хладнокровно сказал парень, жуя пиццу.  — Ладно, не будем ставить комару клизму… www. rus. clear. ru. это ты?

Он назвал адрес инэтовского сайта, который Генка сотворил полтора года назад, когда они жили на Дальнем Востоке. С тех пор создатель к своему сайту сильно охладел, но тот продолжал жить и как-то саморазвиваться, превратившись в смесь тусовки юных оружейников и явочной квартиры молодёжной оппозиции. Генка сам удивлялся, заглядывая на своё детище, что может получиться из какой-то ерунды. Больше всего его поразило, что значительная часть посетителей переводила название сайта, как "русская зачистка"…

— Три дабл ю точка рус точка тире клир точка ру точка — это я, — кивнул Генка.

— А я — из www. флагманъ. ru. , сообщил парень.

— Не знаю, не видел.

— Я понимаю. Это я к тому, чтобы ты мог справиться в случае чего.

— Пока не вижу причин справляться, — Генка налил себе колы.

— Я хочу тебе предложить работу на лето. Четыре тысячи рублей в месяц, питание и проживание за счёт «Флагмана».

— Дальше, — Генка искренне заинтересовался.  — Что за работа?

— Ну…  — Диман повёл бровью.  — Тренер по стрельбе. Наших мальчишек поучишь стрелять.

— Ваших — это из мафии? — уточнил Генка.

— Наших — это из клуба, — пояснил Диман.  — Я тебе говорю — посмотри сайт.

— Может, и посмотрю… Это где?

— Село ОзеркиНикольские. Довольно далеко… Или у тебя планы на лето?

— В общем, нет… А почему выбрали меня?

— из-за твоего сайта, — Диман доел остатки пиццы откинулся на спинку лёгкого пластикового стула.  — Сперва случайно на него попали, потом узнали, что ты на этих соревнованиях оказался, в наши места перебрался… У тебя ведь отец военный?

— Военный…  — Генка ещё раз осмотрел собеседника. Тот ответил прямым холодным взглядом.  — А у тебя?

— У меня нет отца, — он встал.  — Ты подумай. И свяжись с нами по мылу. www. флагманъ. ru. , повторил он.  — Счастливо.

— Счастливо…  — Генка проводил Димана взглядом. Ему почем-то очень хотелось, чтобы тот обернулся.

Тот не обернулся.

РАБОТА НА ЛЕТО

— Ты уверен, что хочешь этого?

— Мне это не нравится, — подала голос мама. Тихонинстарший покачал головой:

— Свет, я Генку спрашиваю.

— Четыре тысячи в месяц за работу тренером стрелкового клуба в какомто селе? — покачала головой женщина.  — Это просто подозрительно — тут или мафия, или вообще — работорговцы.

Генка в разговоре не участвовал. Он рассматривал сайт" флагмана", оказавшегося богатым кооперативом — рыба, сельхозпродукты, пиломатериалы, сборные дачные домики, ещё куча всего — фактически владевшим селом ОзеркиНикольские. Но предположение о работорговцах его насмешило.

— Ма, — Генка повернулся от компьютера, — ну ты меня дураком не считай, пожалуйста. Вот сайт. Тут, между прочим, есть и фотка этого Димки Степаненко, на молодёжной страничке… А вот школа, смотри. По высшему классу всё, смотри, какие, у них компики. В нашей здешней хуже…

— Хм, правда…  — женщина скептично рассматривала, подойдя, симпатично оформленную вебстаринцу.  — Кооператив… преуспевающий… А при чём тут клуб?!

— Ну, это как раз понятно, Света, — Тихонинстарший тоже подошёл и склонился к экрану.  — Преуспевающий кооператив содержит внешкольную организацию. Такие вещи можно только приветствовать… Конечно, далековато — Ладыгинский район Острожской области, это в сторону Новгорода…

— Вот именно — далековато! — снова пошла в наступление женщина.  — Два месяца в какомто селе… И зачем им мальчишкатренер?

— Мальчишке проще тренировать мальчишек, — заметил отец.  — А что до умения — то Генка стреляет так, как немногие взрослые умеют… Так как, Генастый, ты решил ехать?

— Поеду, — решительно сказал Генка, вставая и закрывая сайт.

Вопервых, восемь тысяч за два месяца на земле не валяются. Ты всего в два раза больше получаешь. Вовторых, что мне — тут сидеть?! В третьих — мне просто интересно.

— С этого надо было начинать, — Тихонинстарший иронично по

смотрел на сына.  — Свет, хватит трястись. Ему четырнадцать лет. Возьмёт с собой мобильник, будет тебе звонить перед сном, попьёт молочка, подышит свежим воздухом…

— Ага, научится пить самогон и будет драться по субботам в клубе, а то я не знаю этих сёл, — уже без особого возражения вздохнула женщина.  — И мы собирались вместе ехать, когда ты отпуск получишь…

— Ну…  — офицер сбился, Генка пришёл ему на помощь:

— Так, я буду собираться. И прошу мне не мешать! — он выставленной ладонью пресёк попытку матери поучаствовать в сборах.  — Па, ты позже свяжись с ними по мылу, подтверди разрешение для их сельского совета.

— Я разрешение напишу и заверим, — предложил отец, — так будет лучше и надёжнее…

… ОзеркиНикольские… На карте соседней области село было окружено лесами и лежало на берегу озера между двух небольших рек. Ни нормальных дорог, ничего. Но, судя по сайту, село богатое и активное, не вымирающее.

Подумав, Генка положил в сумку два газобаллонных пистолета, потом добавил финский нож в чехле. Сумка была заполнена едва на треть. Конечно, если допустить до сборов маму — то сумка быстро переполнится. Как же ребёнок без двух свитеров, без двадцати пар носок, без, без, без… Почитать взять чтонибудь, что ли? Генка ещё не вполне представлял себе, как будет добираться. О! Надо бы самому с ними связаться…

Он подсел к компьютеру…

… КТО ЭТО?

ЭТО КЛИР

А ЯСНО:) ТЕБЯ ЧИТАТЬ ДИМАН: о О ТЕБЕ

А ГДЕ САМ ДИМАН?

ДЕЛА Я ЗА НЕГО ТЫ СОГЛАСЕН

ДА. ПРИВЕЗУ РАЗРЕШЕНИЕ ОТ РОДИТЕЛЕЙ.

O'KAY

ОБЪЯСНИТЕ, КАК ДОБИРАТЬСЯ?

ПРО100 ПРИГОРОДНЫЙ ПОЕЗД КОСТРОМА СВИРСК

ОТ ВАШЕГО ГОРОДА ИДЁТ НА УЗЛОВУЮ 22. 10. ВЫ ЙДЕШЬ НА 6 РАЗЪЕЗДЕ ТЕБЯ ВСТРЕТЯТ КОГДА ВЫЕЗЖАЕШЬ

ЗАВТРА, ТРЕТЬЕГО ИЮНЯ.

O'KAY ЖДЁМ НЕТЕРПЕНИЕМ ПОКА

Генка отключился. Он нисколько не был обескуражен стилем общения неведомого собеседника — с компьютерщиками и не такое бывает… Что ж — мосты сожжены, он пообещал приехать, и люди будут ждать. Здорово!

Его вдруг охватило радостное нетерпение — то самое ожидание нового, которое знают дети и подростки, но которого почти начисто лишены большинство взрослых. И, чтобы хоть с кемто поделиться этим чувством, он подошёл к двери, распахнул её настежь и завопил наружу:

— Маааа!!! Помоги собраться!

НОЧНЫЕ ПУТИ РОССИИ

Ты долго куда-то собираешься. Тебе хочется ехать, ты предвкушаешь эту поездку и думаешь о том, как будет интересно и здорово. И вот когда уже всё готово и ты стоишь на перроне за минуту до отъезда — ты вдруг понимаешь, что тебе… совершенно не хочется никуда ехать. Тебе тоскливо и почем-то страшновато. И больше всего на свете хочется поскорей вернуться к себе, переодеться в домашнее и никуда не высовываться.

Потом это пройдёт, жизнь покатится своим чередом и в самом деле всё окажется интересно и здорово. Но это потом. А пока ты стоишь на перроне и угрюмо смотришь на полоски рельсов…

… Генка стоял на перроне и угрюмо смотрел на полоски рельсов.

Было уже почти темно. Нужный ему пригородный поезд опаздывал на двадцать минут. Такое начало не радовало. Так уж получилось, что он немало ездил и даже летал на самолётах, чем могут похвастаться немногие мальчишки в современной России. Но на пригородном поезде не приходилось ездить ни разу.

Стыдно признаться, но сейчас ему почти хотелось, чтобы позвонила мама. Однако мобильник в кармане джинсов помалкивал. На перроне было почти пусто, только несколько человек, да и те, похоже, встречающие. Генка знал, что его город — последний крупный населённый пункт. Тут выйдут большинство пассажиров пригородного, и поезд почти налегке покатит до узловой — два часа, подбирая и высаживая по пути на восьми или десяти разъездах редких пассажиров, которым куда-то приспичило ночью. В основном — рабочих. Если бы это был вечер пятницы — другое дело, тут сейчас кишел бы народ: студенты, старшеклассники из интернатов, короче, все, кто учится или работает в городе, а живёт в многочисленных полупустых деревнях, возвращались бы на выходные по домам…

… Сверх двадцати минут объявленных поезд опоздал ещё на пять. Как и предполагал Клир, с него сошло довольно много людей, а сели от силы трое, считая его самого. Второй вагон, в который он вошёл, вообще был пуст, даже проводника не было — наверное, они все торчали в головном. За окном сразу за городской окраиной началась тьма — состав ехал через леса, стиснувшие пути с обеих сторон. По временам из темноты наплывали редкие огни очередного разъезда, чтобы через полминуты растаять во тьме. Генка помнил, что должен выйти на шестом и считал: первый… второй… третий… За всё это время никто ни разу не то что не вошёл в вагон, но и просто не прошёл через него. Казалось, поезд идёт сам по себе и в никуда, поэтому Генка даже вздрогнул, когда на четвёртом полустанке щёлкнул замок двери в передний тамбур.

В вагон вошли двое мальчишек — настолько похожих, что Клир сразу понял — братья, старший и младший. Оба были светлорусые, с большими серыми глазами в пушистых ресницах, высокими лбами, правильным овалом лица, пухлогубыми ртами и чуть курносыми носами — прекрасное воплощение русскославянского типа, всё ещё доминирующего в России. Клир, правда, не размышлял такими категориями, потому что не очень в них разбирался — он только подумал «типичные» и продолжал смотреть на пацанов просто потому, что это было интересней, чем в окно с летящей за ним темнотой. Старший был на годдва старше самого Клира, ясно по лицу — а фигурой слабоват, высокий, но тощий. Младший — помладше где-то на год и поплотней своего брата, хотя и ниже. Оба носили одинаковые джинсовые шортаы с лохматым низом, простенькие раздрызганные кроссовки на босу ногу и майки, чёрные, застиранные. У старшего майку на груди украшала волчья голова, а на спине — надпись готикой WHITE POWER у младшего спереди красовался постер древней группы MANOWAR — викинг с английским флагом и мечом, а сзади надпись: MANOWAR LIVING ON THE WAR! Мальчишки устроились у двери на первой лавочке и о чёмто стали тихо разговаривать. Генка невольно напряг слух, но ничего услышать не мог и бросил это занятие, да и за мальчишками наблюдать бросил, пока краем глаза не заметил, что они двигаются. Он покосился на них вновь — и удивлённо замер. Старший отсел от брата через проход и они оба ловко жонглировали финскими ножами, причём каждый — двумя! Время от времени старший тихо, но отчётливо говорил: "Ап!" — и ножи прочерчивали воздух; каждый перебрасывал свою пару брату. Получалось это совершенно без напряжения, хотя вагон шатало, да и попробуйте просто хотя бы поймать брошенный вам нож!

Картина оказалась настолько захватывающей, что Генка сожалеюще вздохнул, когда мальчишки словно по команде убрали ножи куда-то в джинсы, поднялись и вышли. В тамбуре, раньше, чем закрылась дверь, младший что-то сказал, оба засмеялись — и всё. Скорей всего, они выпрыгнули на остановке.

Последний перегон оказался настолько коротким, что Генка и опомниться не успел — а уже надо было выходить. Он поспешил в тамбур. Двери были открыты, ветер врывался в них и гулял в тесном помещеньице. Темнота за дверью не была похожа на темноту за окном — эта выглядела плотной и вещественной. Из неё выплыла платформа, трёхстенная будочка с наклонной крышей из бетонной плиты, одинокий фонарь. Генка выпрыгнул на платформу ещё до остановки состава — да он и не стал останавливаться полностью, почти тут же вновь набрал скорость и ушёл в ночь. Генка смотрел вслед его хвостовым огням и чувствовал себя неуютно.

Ни на платформе, ни вокруг неё никого не было. Лес по обе стороны путей. Сбоку от платформы в него уводила тропинка, но, как Генка ни вглядывался, не различил в перспективе хотя бы одного огонька.

— Чёрт, — тихо выругался он, уже прикидывая, как и где ему пе

рекантоваться до утреннего поезда. Быстро раздёрнул молнию сумки, засунул пятнадцатизарядный «аникс» за ремень спереди, во сьмизарядный «умарекс» оставил лежать на барахле. И обернулся на лёгкие шаги.

По платформе к нему шли двое — не скрываясь и не торопясь. Под фонарём Генка узнал своих попутчиков (наверное, они соскочили с другой стороны из другого вагона) и напрягся — игры с ножами в вагоне могли обернуться другими играми здесь. Он был уверен, что успеет выстрелить, и не один раз, но стрелять ему — другое дело — не хотелось.

— Ты Клир? — спросил старший, останавливаясь в нескольких шагах и держа руки на виду. Младший остановился ещё дальше. Генка кивнул.  — Я Мачо, это Сашен, мой брат. Мы от Димана.

— Ясно, — кивнул Генка. Что ему ещё было говорить? А Мачо (вот

уж не похож!)вполне дружелюбно продолжал:

— Мы бы ещё в вагоне подошли. Но хотелось точно убедиться… В сумке всё твоё? В смысле, больше вещей нет?

— Я налегке, — ответил Генка. Теперь кивнул Мачо:

— Угу… Верхом ездить умеешь?

— Нет, откуда.

— Ладно, мы неспеша…  — он кивнул брату, и тот пропал в темноте.

— А что, далеко? — уточнил Генка. Мачо пожал плечами:

— Двадцать километров где-то… Тут нет дороги. Наши ездят если, то в другую сторону, на трассу. Или вообще вертушкой.

— Вертолётом? — удивился Генка. Мачо кивнул:

— У нас рыбхоз богатый. Арендуют, чтоб свежую рыбу вывозить.

А так до дороги, но там с автобусами морока. Доедем. Сейчас Сашен лошадей приведёт и поедем. К трём будем на месте… Пистолеты настоящие?

— Баллонники, откуда у меня настоящие. Но обороняться годятся.

— Ясно, — вежливо сказал Мачо. И не попросил посмотреть, хотя

Клир ожидал. Вместо этого пояснил: — Мы тебя две станции вели. А кони тут, возле рабочей будки оставлены.

Из темноты возник Сашен — он шёл бесшумно и вёл в поводу трёх рослых засёдланных коней. Мачо вспрыгнул в седло. Сашен придержал Генке стремя и, удостоверившись, что городской гость утвердился на коне, сам тоже уселся и двинул коня в темноту. Генка подрастерялся, но Мачо оказался рядом и посоветовал:

— Толкай пятками, только легонько. А вообще держись около меня, и всё, можешь даже ничего не делать, твой просто за моим пойдёт. Готов? Поехали.

И они поехали — правда поехали, как с удивлением отметил Генка. Это было нетрудно, конь шёл плавно, плавно плыла вокруг темнота…

— Э, ты не засни только, а то придётся переломы лечить, — голос

Мачо вырвал Генку из дрёмы.  — Если хочешь, разговаривай со мной.

Генка помотал головой. Он в самом деле задремал! Ничего себе…

— А Сашен где? — спросил он зачемто. Мачо указал вперёд:

— Вон едет…

Они ехали лесом, в просветах крон качались звёзды, колебалась фонарём луна, темнота уже не казалась такой непроглядной. Кони пофыркивали, туго ходили мускулы под сёдлом. Генка спросил:

— Это я с тобой в чате сидел?

— Не, — покачал тот головой, — это Нико… Колька Габышев. Он у нас за эти дела отвечает.

— А ты за встречу почётных гостей? — поинтересовался Генка. Мачо как-то странно усмехнулся:

— Ну… да. И за то, чтобы с ними ничего не случилось, и за то, что бы в гости ездили те, кто нам правда ко двору…

— Мачо, Мачо, — вдруг вспомнил Генка.  — Я вроде где-то такое прозвище видел… погоди, да на моём сайте! Там стихи были так подписаны. где-то полгода назад…

— Мои, — буркнул Мачо и тут же спросил: — Понравились?

— Знаешь, я не помню, — признался Генка. И, чтобы не обижать нового знакомого, попросил: — Почитай…

… Молча бьётся на рекламе

Свет — как раненая птица.

Я живу в квартирной клетке:

Окна, стены, подоконник.

На стекле очерчен дымкой

Отпечаток от ладоней.

Капля солнца в тёплой лампе.

В фоторамке — вспышка лета.

Я хочу увидеть звёзды!

Лбом продавливаю стёкла.

Я хочу глоточек жизни.

Я хочу совсем немного…

В клетку привела дорога.

Пусть чутьчуть качнётся воздух,

Поглядит луна нестрого…

Кулаки покрепче стисни —

Сколько можно, ради бога!

Бога… Бог меня не слышит.

В этом мире я — как лишний…

Спал — подушка вся промокла.

Почему? Компьютер смотрит

Из угла холодноглазо.

Диски в ряд стоят в вертушке.

что-то отнято… мне душно…

Тишина мне давит уши.

Мне четырнадцать — и больше

Мне, наверное, не будет.

И не надо! Не желаю!

Не хочу! Пустите!.. Слезы…

Раз! Прыжок на подоконник!

Два! Стекло летит наружу!

Бросился навстречу воздух

И асфальт дворовый в лужах…

Улетаю.

Улетаю… (1)

… Суицидальные стихи, — заметил Генка, с уважением глядя на Мачо. Он всегда уважал тех, кто умеет вот так обращаться со словами. Клир много читал — ну, во всяком случае, гораздо больше почти всех своих сверстников (хотя отец и замечал, что это нетрудно) — и умел говорить, но вот писать…  — Это ты как, от себя?

— От лица поколения, — с важной иронией ответил Мачо.

— Не, вообще здорово…  — признал Генка.  — Но я какой судья, я могу сказать — нравитсяне нравится…

— А это и есть правильное суждение.

На это Генка не нашёл, что ответить, если честно, но подумал, что Мачо не такой, каким кажется. Тощий пацан типичной внешности в стандартной одежде, а говорит, как взрослый… И стихи пишет. Поэтому Генка спросил:

— А у тебя родители тоже в селе работают?

— Мы с Сашкой у тётки живём, — Мачо ловко перенёс левую ногу на луку седла, оперся о неё коленом.  — Родители в Чечне погибли.

— И мать? — удивился Генка.  — Она тоже… ну, военная была?

— А у нас и отец военным не был, — ответил Мачо.  — Мы там просто жили. Хочешь, расскажу?..

… Сам Мачо не помнил начала тех событий, потому что родился в 89 м, а уж Сашкато — вообще в 92 м году, когда Чечня стала полностью независимой. Почти не помнил Мачо и отца, работавшего на железной дороге. Мальчишке было четыре года, когда отца застрелили прямо на рабочем месте. Ни за что, просто так. А вскоре их всех выгнали из квартиры — просто пришли и велели убираться, куда глаза глядят. Мачихины переселились в подвал заброшенного завода — туда редко наведывались чеченцы. Вот тут у Мачо уже были первые воспоминания — как он попрошайничает на рынке с матерью, пинки, вкус подобранных с земли гнилых фруктов и чёрствых огрызков лепёшек… В 94 м пришли федералы…

— Надо было уходить в Россию, была возможность, — Мачо покачивался в седле, его глаза поблёскивали во мраке.  — Но мама понадеялась, что всё наладится. А там вон как обернулось…

… Праздновавшие свою «победу» чичи озверели окончательно, потеряв остатки человеческого облика. Массовые молитвы сменялись подпольными пьянками, на улицах стреляли друг в друга представители враждующих племёнтейпов, из России десятками везли заложников… Мать братьев убили летом 97го у них на глазах, у входа в подвал. Просто выстрелил проходивший мимо шестнадцатилетний щенок в форме "воспитанника",обкурившийся анашой. Восьмилетний Мачо с трудом похоронил мать, засыпав её тело щебнем. Объяснить младшему брату, что произошло, он просто не мог — тот плакал и просил, чтобы мама вернулась…

— Тогда нас Роза Гелисхановна подобрала, — Мачо вздохнул.  — Случайно… Она со своим детдомом как раз в её село перебиралась, пешком. В Грозном оставаться было нельзя, денег никто не выдавал, жрать было нечего, старших ребят забирали в ополчение, мозги промывали разной чушнёй — аллахакбар там… Мы уже умирали. Я помню. Шесть дней ничего не ели, я хотел идти на базар, а потом подумал — не надо, пусть так. Сашен сперва есть просил, а потом говорит, — Мачо посмотрел на маячившую впереди фигуру брата: — "А мы к мамке пойдём, когда умрём? — я говорю: — Ага, — а он и говорит: — Тогда ладно… " Как сейчас помню: сидим около стены, а мимо дети идут, и какая-то девчонка кричит: "Роза Гелисхановна, Роза Гелисхановна, русские мальчики!" Ну и они нас с собой взяли… В село, аул, то есть… Там тоже тяжело было, работали всё время, чтобы с голоду не умереть. Но местные боевиков не пускали, а к нам не то что хорошо… так, не замечали, и слава богу. У Розы Гелисхановны наши сыновей убили, двоих. Но она ни разу ни на ком из русских зла не сорвала. А чеченят, если что, даже строже остальных наказывала…

— Когда будем чич убивать, то я её найду и спасу, чтобы наши не тронули, — подал голос, не поворачиваясь, Сашен. В его голосе звучала непоколебимая уверенность, что убивать чич придётся.

— Езжай молчи, — лениво сказал Мачо.  — А в 99 м опять наши пришли. Я Сашку в детдоме оставил, а сам к десантуре прибился. Типа сына полка. Вот там хорошо было… Я даже думал Сашку взять, но побоялся — вдруг случайно пристрелят, бои шли… Я сам воевал. Ну, не так чтобы, — он поправился, — но приходилось ленты подносить, патроны, в госпитале помогать… всякое такое. А в 2001 меня пулей в бедро хватило, когда я за водой ползал, мне двенадцать как раз исполнилось… Тут начальство и приказало — в Россию, от греха подальше… Хорошо ещё, Сашку помогли забрать. Ну и мы в Остроге в детдом попали…  — Мачо ругнулся.  — Лучше бы в Чечне оставались — хлебнули мы в нём за год…

… Детдом оказался — впопыхах военные толком ничего не проверили — одним из десятков похожих на него детдомов демократической России, где неофициально, но чётко поставлена одна педагогическая задача — морально (а при случае и физически) уничтожить как можно больше русских детей. Вечное безденежье, скудная еда и тоска ещё могли бы переноситься, окажись среди руководства достойные люди. Но это были либо алкоголики, либо откровенно равнодушные бестолочи, либо садисты. Побои и издевательства были повседневным явлением. За год Мачо провёл в карцере — узенькой каморке без окон и вентиляции, куда «воспитанника» сажали голым и в зимний холод при +10 и в летнюю жару при +50 — больше двух месяцев. Сашену тоже «везло» — как, впрочем, и другим ребятам. Начальство было неистощимо на выдумки…

… Например, девчонку могли заставить с пацанами в баню идти, — говорил Мачо, подталкивая коня пятками.  — Одну заставили целую неделю есть из тарелки с пола, руками… А пацанов заставляли по спальному корпусу ходить в одних трусах, но не просто так, а порежут их бритвой на ленточки — и вперёд. Это даже хуже, чем если просто голый. Стыднее.

Генка подумал и мысленно согласился с Мачо. Голый человек может — назло врагам! — вести себя с достоинством, пусть и с последним. А если на тебе какой-то шутовской наряд из ленточек… Генка представил себе, что такое кто-то попробовал бы сделать с ним — и пришёл к выводу, что такой оригинал прожил бы ровно столько, сколько ему, Генке, потребовалось бы, чтобы оправиться от изумления.

Около секунды.

— В общем, дошли мы там…  — продолжал Мачо.  — Мы бы сбежали, многие бегали. Только мы же совсем не местные…  — он улыбнулся, — правда не местные, и Сашену всегото было, а как я его оставлю? Ну и терпели… А потом раз — и комиссия, ну и попали наши начальники под раздачу, да ещё как. кто-то из ребят сбежал, но не просто так, а в Москву рванул, жаловаться. И повезло… Нас сперва хотели в другой детдом, потом какая-то сучка из Штатов начала на Сашена прицениваться, ей уже разулыбались вовсю, а он ей в машине все стёкла камнем побил, у неё живо аппетит пропал.

— Чего, так в Америку не хотел? — окликнул Генка Сашена. Тот дёрнул плечом, а Мачо объяснил:

— Да при чём тут Америка? Ты что думаешь, те, кого усыновляют

у нас, правда, что ли, в Штаты попадают? Не, ну кто-то попадает, да, для всяких там комиссий и такого прочего… А большинство увозят или в Таиланд в публичные дома, или в Голландию, на порнушные студии. А потом просто убивают… Не знаю, как бы там у нас дальше было, и тут нас тётка нашла, матери сестра. Мы и знать про неё ничего не знали! Как наехала на всех! А с ней ещё такие ребята приехали, Сашен мне шепчет, уцепился за локоть: "Ой, она, наверное, мафиозница!" Мы же тогда не знали про село и про всё… А она хорошая оказалась, — Мачо вдруг искренне улыбнулся, зубы блеснули в темноте.  — Крикливая очень, ругачая, а сама добрая и щедрая. И муж у неё, дядя Игорь, хороший, на все руки мастер, молчаливый такой… Только у него запои бывают, раз в три, в четыре месяца — сорвётся и ну буянить, а тут у нас за это штрафуют, и вообще…

— А свои у них есть? — поинтересовался Генка.

— У них был сын… Его в Таджикистане убили, в 92 м, он прапором служил в погранцах… Здесь осторожней, спуск.

Генка различал, что лес отступил и разошёлся в стороны, словно распахнутый плащ. Тропа по склону спускалась в долину узкой речки, прихотливо петлявшей в берегах по лугу, на котором серебрилась трава — а дальше снова начинался лес. Нигде, кроме неба, не было ни огонька. От всей этой ночной картины веяло такой величественной жутью, что Генка передёрнул плечами.

— Ничего себе…  — вырвалось у него. Он поездил по России и видел разное, но не такое.

— Красиво? — Мачо кивнул, отвечая на свой вопрос.  — Красиво, я знаю… Воон там, левее, — он встал в стременах, — там днём уже можно наши поля разглядеть. Но полей у нас немного, только для собственного прокорма. Поехали, поехали.

— Тут только русалкам бегать, — выразил наконец Генка вслух свои чувства, когда они уже пересекли луг и снова ехали лесом.

— А кто тебе сказал, что они тут не бегают? — поинтересовался Мачо.  — Тут ещё и не такое может случиться, я серьёзно говорю.

— Ладно, ладно, я всё понимаю, — выставил ладонь Генка.  — Местные легенды в обработке для приезжих.

— Да не приезжает сюда никто, — серьёзно возразил Мачо.  — Вернее, кто приезжает — тот почти наверняка остаётся. Это ведь знаешь какая земля? СЛАВИЯ, северная Русь, самая чистая, самый центр, слышал? Тут ни хазар, ни татар, ни литовцев, ни немцев — никаких завоевателей не было. Она их отталкивает. Бывает, разные новорусские с иностранными партнёрами у сельсовета купят путёвку, лицензию, всё по чину, приедут охотиться — наши не отказывают никогда. День максимум пройдёт — и они обратно катятся, мямлят "охота не пошла", "не катит чегото", а один прямо сказал: "Не, у вас тут страшно!" Вру, — поправился Мачо, — было одно исключение, немец приехал. Четыре месяца прожил, чуть фирму свою не разорил отсутствием, уезжал — плакал. Но он был настоящий немец.

— А бывают и ненастоящие? — уточнил Генка.

— А разве "новые русские" — настоящие русские? Шелупонь. И у немцев такие есть, и в основном наверху, как и у нас.

Генка опять не нашёлся, что ответить. А Мачо продолжал:

— Я вот тоже, увидел — и сразу влюбился. Мне даже кажется, что я всегда тут жил. Это генетическая память — память предков, нам рассказывали.

— Генетическая память? — Генка задумался. Он читал об этом, но как-то мельком. А сейчас — на одно коротенькое мгновение, но отчётливо! — ему вдруг показалось, что он уже был здесь когдато…

… Нехотя светало, как обычно бывает летом. Рассвет — ранний, прохладный — взбодрил качающегтся в седле Генку. Они ехали через расползающийся над полем туман вдоль речки, впереди виднелась полоса очередного леса. В траве скрипел и скрипел коростель — казалось, он следует за всадниками. Сашен, оторвавшийся от старших, вернулся рысью (он сидел, как влитой, ровно поднимаясь и опускаясь вместе с конским телом), предложил:

— Искупнёмся?

— Ты как, не против? — Мачо повернулся к Генке.  — Тут уже рядом, но всё равно… Сейчас вода тёплая.

— Давайте, — сонно сказал Генка, поворачивая коня следом за братьями на какуюто тропку. Он очень устал и хотел прилечь — хоть где-то, хоть просто на одеяле, брошенном на пол.

Река текла в промытом углублении оврага, закреплённом по краям посадками — молодые дубки вцепились корнями в землю, удерживая её от весенних потоков с полей.

— Тут глубоко, — предупредил Мачо, соскакивая наземь. Брык, брык — кроссовки, майка через голову, шорты вместе с трусами рывком к ногам — и прыжок с места. Как ни быстро Мачо всё это проделал, но Сашен уже вопил где-то посред реки:

— Ооуххоооо! Хаааайль! Блинннн!!!

— Да ну нафик, — пробормотал Генка. Мачо крикнул, выныривая:

— Ты не умеешь, что ли?!

— Не хочу! — помотал головой Генка.

— Зряа! — отозвался Мачо и нырнул снова. Сашен уже карабкался на берег. Генка подал ему руку, но он упрямо мотнул головой и выдернул себя на берег рывком за корень. Через полминуты точно так же выбрался и Мачо.  — Зря не стал, тепло, — он прямо на мокрое тело натягивал одежду, и Генка успел заметить на левом бедре снаружи белое рваное пятно на ровном и раннем загаре — такое бывает, когда человека ранят ещё пока он интенсивно растёт — как ни залечивай шрам, он всё равно растёт вместе с хозяином…  — Ты чего так смотришь? — Генка засмеялся, вскакивая в седло.

— Да ничего, так, — ответил Генка.

Когдато в этого парня попала настоящая пуля, выпущенная кемто, чтобы убить его.

СТРАННАЯ ДЕРЕВНЯ

ОзеркиНикольские со стороны были не видны — село лежало в низине, на склонах котловины, в центре которой огромной запятой изгибалось озеро. Дома были причудливо разбросаны среди зелени садов безо всякого видимого плана, на дальнем конце озера, километрах в трёх, видна была группа «официального» вида зданий, часть из которых стояла, кажется, прямо в воде — к ним вела асфальтированная дорога. Генка заметил немало заброшенных и вовсе развалившихся домов, но жилые выглядели не просто жилыми, а даже богатыми. Село производило странное впечатление этой смесью запущенности и благополучия.

— Вот, — сказал Мачо, гарцуя рядом.  — Это наше село… Ты не удивляйся, что оно такое, — он уловил недоумение гостя.  — Десять лет назад тут всё позаброшено было, начисто. Мы же все, кто здесь живёт, или беженцы, или просто приезжие. Началось всё с пяти семей, которые из Таджикистана в 92 м бежали. Они поселились тут, в брошенной деревне, потом к ним из других мест люди прибивались, как наша тётка с дядькой и с нами… Кто из Прибалтики, кто опять же из Средней Азии… Своими руками всё из ничего сделали. А сейчас тут около семисот человек живёт, рыбхоз вовсю работает, шесть ферм, поля наши ты сам видел… Ну да и ещё много увидишь.

В балке, в которую спустилась дорога, лежал туман, густой, как сметана. Сквозь него доносились звуки, казавшиеся совсем близкими — упруго звякал металл, потом щёлкнул пастуший кнут, отчётливо переговаривались люди; казалось, что деревня проснулась и сейчас всадников встретят толпы занятых своими делами людей. Но, когда мальчишки выехали на сельскую околицу, то Генка ничего не увидел. Более того, тут ещё было совсем темно и над пустынной улицей смыкались чёрные ветви яблонь. Судя по всему, эта улица была заброшена начисто — дома смотрели пустыми окнами, жутковато и немо. Говорить не хотелось, и вообще Генка понял, что ужасно хочет спать, просто вываливается из седла.

Мачо свернул влево, в какой-то проулок, уходивший круто в гору — и неожиданно проулок кончился на асфальтированной площади, в центре которой стоял ухоженный памятник, а по радиусу — явно не частные здания в окантовке деревьев и кустов.

— Школа, правление кооператива, — Мачо махал рукой, — отделение связи, пункт общественной безопасности, магазин, дом культуры, библиотека, редакция еженедельника, телецентр, радиоточка, больница… Нам вон туда, уже близко.

Они шагом проехали мимо памятника, и Генка вдруг увидел, что это вовсе не памятник солдатам Великой Отечественной, как он думал сначала. А точнее — не только им. Но и им тоже…

Красивая женщина с измученным лицом прижимала к себе, держа на руках, маленькую девочку. Мальчик — постарше, с испугом глядя через плечо — обнимал мать за талию. К ним из чёрной наклонной плиты тянулась невнятная, но жуткая чертовщина — рукилапыклешнищупальца, оплывшие хари — носатые, губастые, узкоглазые, ещё какая-то муть, между которой угадывались неясно паукообразные шестилапки звёзд, изгибы матрасоподобных полотнищ, микрофоны и телекамеры… Но ясно было, что не дотянутся, потому что между этой потусторонней ересью и женщиной с детьми замерли могучий мужчина со спокойным лицом и — бок о бок с ним — чуть подавшийся для надёжности к старшему, но даже более решительный подросток. Без оружия, не в форме… но вся лезущая из черноты нечисть явно боялась к ним приближаться. На флагштоке около памятника висел в безветрии флаг — непонятно, какой, но явно не государственный и не красный…

… За кольцом старых садов снова была короткая улица — три дома слева, пять справа — упиравшаяся почти что в озёрный берег. Мачо остановил коня возле второго слева дома, не выглядевшего заброшенным — но и жилым тоже. Ставни были закрыты, на двери — узкая белая ленточка с печатью.

— Во, — кивнул Мачо.  — Ленточку рви, не бойся. Жить будешь тут.

Диман сказал, что сегодня можешь отдыхать. Насчёт ключей, всего там — не беспокойся, у нас не крадут.

— Погоди, — смутился Генка, — это что, весь дом мне, что ли?

— Ну да, — Диман пожал плечами.  — А чего, живи и радуйся. Поводья давай.

— Погоди, — начал было Генка, сползая на землю, но Мачо уже подхватил повод и галопом умчался вдоль улицы. Клир ошарашенно посмотрел ему вслед. И крикнул: — Ээ! Тебя как на самом деле зовутто?!

— Дениис! — отозвался тот на скаку.

В какой-то степени это напоминало дурацкий розыгрыш… но розыгрышем явно не было.

Генка неуверенно подошёл к крыльцу. За домом в саду лежала ночная темнота, пахло сыростью и травой. В крыльце недавно меняли одну доску — она была свежевыкрашенной и новенькой. Мальчишка поддел пальцем бумажную ленточку — на печати кроме шедших по кругу слов (адрес, наверное) был изображён взлетающий на волну корабль викингов с надписью на развёрнутом парусе

— Ну ладно, — пробормотал Генка, обрывая ленточку…

… В доме, если не считать обыкновенных деревенских сеней, было две больших комнаты. В одной прямо в печь был вделан совершенно непонятный аппарат, чемто похожий на… какоето время Генка размышлял, на что это похоже, но так и не сообразил. Тут же на тумбочке стояли телевизор — небольшой новый «рубин» — и радиоприёмник. Из остальной мебели были стол, лавка, два стула и шкаф, в котором оказалась посуда. Вдоль стен шли, как ни странно, батареи электроотопления — это сколько же нужно платить зимой за тепло!

Генка вспомнил, что в сенях видел плиту — и тоже электрическую… а ещё — что к дому не вели провода. Подумав, мальчишка сообразил, что вообще не видел в селе проводов и усмехнулся: ну, юмористы. Света нет, зато всё на электричестве… Ладно, лето, не замёрзнем. Правда, и телевизор не посмотришь, и вечером не посидишь — хоть бы керосиновую лампу найти… Прикола ради он щёлкнул выключателем…

Под потолком ровно и мощно загорелась трёхламповая люстра дневного света.

Не поленившись, Генка вышел наружу. Проводов не было. Были «тарелка» телевизора, радиоантенна — и всё.

— Мистика, — сказал Генка.

Вернувшись, он задержался в сенях. Плита тоже работала, из крана в мойку текла вода — правда, только холодная.

Телевизор работал тоже, крутил все те же программы, что и дома у Генки, плюс ещё одну — но на этом канале «висела» заставка:

Зато на радио совершенно неожиданно обнаружился очень чистый голос — мальчишка читал явно юмористический монолог — Генка сделал погромче и пошёл обследовать дом дальше. Голос хорошо слышался везде…

"Нашёл на улице свёрток, разворачиваю — сто тысяч долларами. Честь честью понёс в милицию.

— Вот, — говорю.

Их капитан говорит:

— О! Нашли сто штук и сразу к нам. Молодец… В полнолуние себя нормально чувствуете?

— Нормально.

Смотрел, смотрел он на меня и спрашивает:

— А пятью пять сколько будет?

Я говорю:

— Двадцать пять.

Он, кажется, огорчился. Растерялся даже. Потом кладёт перед собой «макар» и говорит:

— Давайте поговорим почеловечески. Вы — нормальный человек.

Нормальный человек деньги не принесёт. Вы принесли. Значит — тут что-то не так. Давайте вот как: я никому про то, что вы сто тысяч украли, не говорю. А вы на себя берёте два убийства, одно изнасилование и угон машины.

— Ну, — говорю, — это что-то маловато…

Он аж засветился:

— А вы что предлагаете?!

— Убийства за последние десять лет — мои. Изнасилования, хранение и скупка краденого, чеканка фальшивых монет, подкупы, поджоги, наводнения — всё моё.

Он глазами захлопал:

— А сколько вам лет?

Говорю:

— Пятнадцать, но это не важно.

Ну, он обрадовался, записал на меня всё, что у нас в стране с девяносто первого года случилось плюс запугиванье ФСБ, охаивание отечественной порнографии, осквернение общественного туалета и восемь самосожжений.

Там все забегали, кофе сварили, печенье достали — в общем, мы как-то подружились даже.

— А знаете, — говорю, — кто Диму Холодова убил?

— Кто?

— Я.

Капитан из сейфа бутылку коньяку достал, салями — налил, мы на брудершафт дёрнули.

— А знаете, — говорю, — кто дефолт организовал?

— Кто?

— Я.

Они встали, подтянулись. Капитан чувствует, что скоро министром МВД станет, спрашивает почтительно:

— Ваша настоящая фамилия?

— Ельцын, — говорю. Вижу, он как-то с лица спал, успокаиваю:

Да нет, я пошутил. На самом деле я из министерства финансов, отдел расследований… Откуда у вас сто тысяч доларов?

Капитан:

— Вы же принесли!

А я ему:

— Когда?!

— Да только что! Мы ещё на брудершафт пили!!!

Я говорю:

— С кем?! Что вы несёте, я же непьющий!

Капитан понимает, что в участкового превращается, встал, говорит:

— Надо, чтоб человек человеку верил.

Ну я домой пошёл. А деньги оставил. Зачем они мне?"…

… В небольшой комнатке, вход в которую был сбоку от печи, обнаружились душ и унитаз, разделённые полиэтиленовой шторкой. Вода в душе была только холодная, но Генка всё равно сильно удивился и пару раз спустил смыв в унитаз. Мда, это была непростая деревня… село, точнее. В последней — второй — большой комнате имелись кровать, стол с лампой(она тоже горела), пустовавшие книжная полка (не совсем, правда — на ней стоял работающий механический будильник, и Генка отметил, что уже почти четыре утра) и шкаф для одежды. Под окном стояла застеленная кровать, около неё — тумбочка и стул. Полы тут, как и в первой комнате, были голые, лишь по центру застланные вязаными дорожками. Генка задумчиво поставил на тумбочку свою сумку и понял вдруг, что если сейчас не ляжет спать, то… Что — то, он выяснять не пожелал, а вместо этого разделся, дошёл до туалета, выключил на обратном пути радиоточку, перешедшую на какой-то отчёт, шаркнул ногами по дорожке(идти босиком по деревянному полу почем-то было невероятно приятно, хотя дома Генка старался с утра первым делом запрыгнуть в тапки, чтобы не встречаться с пластиком полов) и, откинув край оделяла, рухнул под него на простыни, успев с наслаждением подумать: "Щщаа!.. ккаак!.. ус!.. н… " — и всё.

СТРАННАЯ ДЕРЕВНЯ — II

Уже минуты две как Генка проснулся. С десяток секунд у него ушло на то, чтобы определиться, где он и что с ним. Ещё столько же — чтобы понять: будильник не работает. Ещё столько же — чтобы добраться до своих наручных и увидеть, что уже первый час дня и он проспал больше шести часов.

Оставшиеся полторы минуты он соображал, кто, кроме него есть в доме. А что в доме кто-то есть — он был уверен, хотя ничего не слышал.

Генка тихо сел и достал из сумки «аникс». Двери у них не запираются… нуну…

— Ой! — вырвалось у появившейся в дверях девчонки при виде пистолета.

— Ой! — вырвалось у Генки, который левой рукой набросил себе на колени одеяло. Следующий шаг он сделал первым: — Ты кто?!

— Добрый день, — девчонка пришла в себя почти так же стремительно и улыбнулась.  — Я Любэ… Надеж… ну, Надя Колюбаева, но можно Любэ. Есть хочешь?

— Ну, хочу, — Генка положил пистолет на тумбочку.  — А как ты тут оказалась, Надежда Любэ? Вернее, зачем ты тут?

Девчонка пожала плечами. Она была одета в джинсовые шорты, камуфляжную майку, босиком, пшеничного цвета волосы стянуты пятнистой повязкой и падают на плечи и спину. Генка невольно улыбнулся — симпатичная, загорелая уже, глазищи зелёные и загадочные…

— Диман сказал, что, пока ты здесь, я буду у тебя убирать и готовить — завтрак и ужин, а обедать будешь со всеми. Или в кафе при магазине, но там за плату… Это ты будешь учить нас стрелять?

— Ввас? — промямлил Генка, понимая, что всё ещё не проснулся окончательно.  — Ну… наверное, вас…

— Есть хочешь? — деловито спросила девчонка.  — Вообще сейчас как раз обеденное время, но сегодня первый день, а ты же с вечера не ел, наверное.

— Меня Генка зовут, — ей он решил не представляться, как Клир.  — А у тебя готово? В смысле, это — есть?

— Не, но я быстро, — пообещала ЛюбэНадежда.  — Я только разогрею… ой, погоди, постой, — она извлекла из кармана шортов электронный блокнот, ткнула палочкойстилом.  — Ты вообще во сколько встаёшь?

— В полвосьмого, в восемь, если летом и никуда не тороплюсь,

Генке нравился этот разговор, он хотел, чтобы девчонка подольше не уходила.

— В восемь…  — девчонка чиркала стилом.  — Ясно. Книжки читаешь?

— Ну… да, читаю. Типа Черкасова или Кинга. Знаешь таких?

— Не знаю, но уточню, — она деловито помечала в блокноте.  — Если надо стирать — складывай в пакет, там, в шкафу, есть, и ставь у порога… да не бойся, у нас прачечная! — она заливисто засмеялась, но тут же снова стала собранной и важной.  — Дальше. Ты так если, то что любишь есть?

— Вообще или по праздникам? — Генку всё больше увлекали эти расспросы.

— По праздникам.

— Эклеры люблю со взбитыми сливками, — признался Генка, — и селёдку под шубой. А вообще я в еде неприхотливый, только чтобы запивать было чем, компот, квас, да что угодно, но ко всему, даже к мясу. И чтобы хлеб был свежий…

— Так… А музыку любишь какую?

— Ну… Отечественное — из тяжёлого "Вандал R. I. P. ", старичков — типа ДДТ, но не всё, «Арию», «Кино»… Авторскую слушаю почти всё, лишь бы не слишком заумное. А прыгать всё равно подо что.

— Понятно…  — она сделала последнюю пометку и убрала блокнот.

— Ну ты вставай, а я пошла готовить. Я быстро, правда.

Генка с оглядкой на дверь поднялся. Он решил, что практичней всего будет обрядиться в камуфляж и кроссовки. Пятнистых маек он привёз с собой две, на голове предпочитал ничего не носить — короче, к столу вышел военизированный молодой человек. А по дому уже плыли вкусные запахи.

На столе стояли тарелка густого борща со сметаной, миска с пельменями, тоже залитыми сметаной, стакан со сметаной, кружка с квасом, вся запотевшая от холода, тарелка с хлебом. Любэ кивнула на табурет:

— Если больше ничего не надо, я пойду.

— Это, — Генка сел, взял ложку.  — Может, ты тоже поешь?

— Нет, я не голодная, — девчонка улыбнулась.  — Мне ещё домой надо, по хозяйству, родители в поле…

— Ещё скажи, что младшие на тебе, — Генка пригляделся к огромным пельменям, торчавшим из сметаны. Девчонка пожала плечами:

— А младшие или тоже по хозяйству крутятся или с утра до вечера в школе пропадают.

— Лето же, какая школа?

— А кружки и секции круглый год работают… Так нужно чтонибудь?

— Нет, спасибо, Надь…

— Зови меня Любэ, — попросила девчонка.  — Я привыкла… И не скучай — скоро ктонибудь придёт, а хочешь — сам по селу поброди. У нас тут безопасно.

— Ага, и не дерутся?

— Только по праздникам, на площади. Или, если зимой, на озере.

— У вас крутой участковый.

— У нас его вообще нет… Я побежала!

И девчонка вымелась рысцой — кажется, она так и прибежала босиком… Генка вздохнул. Симпатичная, даже очень.

Он вздохнул ещё раз и принялся за еду…

… Неизвестно, сама ли это готовила Надежда, но всё было очень вкусно, хотя борща Генка до этого никогда не ел, только по телику видел. В благодарность Генка решил вымыть посуду, но вспомнил, что есть только холодная вода и поставил на плиту в сенях чайник, а сам, вернувшись в комнату, включил приёмник — телевизор не хотелось.

Оппа! Как по заказу!

— Вначале был вечер —

Потом настал я…

Вчера — слово да ветер,

А сегодня — земля…

На кладбище старом,

Где воскресали враги,

Я кое-что понял,

Встав с левой ноги!

— и Генка подхватил:

— Эгегегегеохэй!

Рождённый в СССР…

Эгегегегеохэй!

Рождённый в СССР…

Ни секунды без драки!

Верим в жизнь и смерть!

В глаза твоей собаки

Нам не страшно смотреть!

Сегодня победа —

Пойми и прости…

Нам ничего не осталось,

Но есть, что донести…

и Генка снова подхватил хмельной припев:

— Эгегегегеохэй!

Рождённый в СССР…

Эгегегегеохэй!

Рождённый в СССР…

— ощущая что-то странное, хотя сам родился уже не в СССР, какоето щемящее чувство рождали слова этой песни, бесшабашные и вроде бы бессвязнобессмысленные…

— И чем дальше — тем круче,

И почти закат…

Здравствуй, Древняя Русь!

Я твой нервный брат!

Что вернёт нам Надежда?

Что спасёт Красота?

Ты вчера был хозяин (ИМПЕРИИ),

А теперь — сирота…

Эгегегегеохэй!

Рождённый в СССР…

Эгегегегеохэй!

Рождённый в СССР…

Эгегегегеохэй!

Рождённый в СССР…

Эгегегегеохэй!

Рождённый в СССР…

— и Генка оборвал припев, услышав, как ему подпел ещё чей-то голос от порога:

— Эгегегегеохэй!

Рождённый в СССР…

Эгегегегеохэй!

Рождённый в СССР…

— Нравится ДДТ?

Генка обернулся. На пороге стоял улыбающийся Диман — какой-то не очень похожий на самого себя во время встречи в кафе, весёлый. Он был в перетянутом ремнём камуфляже с закатанными рукавами и берцах, на ремне висели нож и мобильник. Генка увидел на правом рукаве диманова камуфляжа нашивки: чёрный крест в чёрном круге, ниже — чёрножёлтобелый шеврон углом вниз.

— А ты чего воду кипятишь? — так же весело спросил Диман, входя и коротко кланяясь.  — Любэ работу не выполняет?

— Да ну, что я, девчонку буду гонять из-за этого? — Генка протянул руку — поздорововаться, но с рукопожатием замялся — Диман ловко пожал его предплечье:

— Учись здорововаться понашему… А посуду мыть тебе будет некогда, это я говорю… Ладно, я за тобой. С чего начнём?

— Мне вообщето хотелось с контингентом познакомиться, — важно сказал Генка. Диман пожал плечами:

— Да ради бога, только не сегодня. Сегодня ребята как раз возвращаться начнут, им же ещё отдохнуть надо и всё такое…

— Откуда возвращаться? — не понял Генка. Диман пояснил:

— Четыре дня назад все бойцы ушли на тренировку по выживанию. Сегодня к вечеру первые появиться должны, а к полуночи все выйдут… Давай я пока тебе село покажу, что ли? И с комсоставом познакомлю. С командирами, в смысле.

— Давай, — кивнул Генка.  — Только это. Погоди. Сперва мне одну вещь объясни…  — он подошёл к выключателю и пощёлкал им.  — Это как понимать? Свет, электроотопление, а к дому ни одного провода не ведёт… У вас что, подземка, как в США?

— Да не, какая подземка, — Диман кивнул Генке на выход и в смежной комнате указал на вмонтированный в печь странный агрегат, который Генка вчера — точнее, сегодня утром — так и не смог идентифицировать.  — Во откуда всё. У нас в каждом доме такая штука, автономный источник питания. Собираемся ещё горячую воду организовать, но пока не доходит до этого.

— Я не понял, — Генка присел перед аппаратом.  — Как автономный источник? Вот эта штука?! А на чём она работает?

— А чёрт его знает, — признался Диман, присаживаясь рядом.  — Это четыре года назад пришёл в село такой мужичок, побитый сильно — и жизнью, и в натуральном смысле слова, с одним дипломатом и начисто не в себе. Сел на площади и начал проповедовать про конец света и про кризис цивилизации… Ну, наши его подобрали, полечили. Он в себя слегка пришёл и говорит Обручеву — ну, Виктору Васильевичу, главе сельсовета: "Хотите, я вас за вашу доброту к гонимому облагодетельствую?" Виктор Васильевич и говорит: "А чего ж, благодетельствуй… " Шутки шутками, а тот через неделю представил вот такую штуку и говорит: "Работать будет вечно, только раз в пятьшесть лет коекакие детали надо менять, потому что Господь Бог меня сподобил на такое изобретение для блага Отечества. За то и гоним был, и бит нещадно злодеями Земли Русской… " — и погнал в таком духе. Он сейчас у нас в школе труд преподаёт — на все руки мастер, мы его Левшой зовём. Только иногда заскоки бывают на религиозную тему… Он вообщето нам объяснял, что тут и как — искусственный вихрь, разница потенциалов — но я лично ничего не понял. Работает — и пиндык, что ещё надо? А коекто из наших ребят на этом деле тоже повернулся, в мастерской торчат. Вечный двигатель пока не изобрели, но кое-что полезное сделали.

— Погоди, — Генка встал и покачал головой.  — Но этот ваш Левша на таком изобретении мог даже не миллионером — миллиардером стать! Своя электростанция в каждом доме!

— Он и стал, — хмыкнул Диман, — бомжом. Жена бросила, детей забрала, сказала — нас с тобой убьют. В общем, он физиком где-то там был, открыл эту штуку, сунулся туда, сюда… Бесплатно предлагал, для Отечества. Ему — ахах, какое изобретение великое, да вы гений, да вас… А потом квартиру сперва обыскали, после подожгли, его самого чуть не убили, он едва спассся с бумагами…

— Почему?! — не понял Генка. Диман усмехнулся:

— Да ты головой думай, Клир. Если такая штука в каждом доме — то зачем тогда РАО ЕЭС? Всякие ЮКОСы и ЛукОйлы? Перекупщики, поставщики, жульёворьё? Они же не работают, они только деньги гребут — а тут лафа заканчивается. Каждый сам себе Чубайс и Ходорковский. Никого не прижмёшь угрозой заморозить зимой или от света «отрезать». Ты бы видел, какой рёв был, когда наше село отключали: "Землю жрать будете! Всей кодлой от холода подыхать будете, в ногах будете валяться!" — Диман сделал неприличный жест рукой.  — А вот им. Пусть хоть двести процентов тариф делают, нам по фигу.

— Круто, — признался Генка, уважительно глядя на машинку.

— Хочешь, я поговорю, вам дома такую же поставят, — предложил

Диман.  — Она и стоитто копейки, тысяч восемь, кажется. А экономит чуть ли не по тысяче в месяц.

— Отец не поверит, — признался Генка. Диман засмеялся:

— Привози его сюда, пусть посмотрит.

— Я подумаю…  — согласился Генка.  — Ой! Посуду надо помыть.

— Давай вместе, — предложил Диман…

… Около крыльца стояли кони — небрежно заброшены на забор поводья. Генка выдохнул:

— Уххх… Может, лучше пёхом?

— Замотаешься, село большущее, — возразил Диман.  — Да ладно, тебе всё равно надо учиться.

— Учиться…  — проворчал Генка, влезая в седло с нижней жерди.  — Вы же богатые, могли бы машинами обзавестись…

— Машины в каждом доме есть, но по селу на них ездить запрещено, хотя они на аквазине. А по лесу вообще на них не проедешь. Сел?

— Вроде того… А что такое аквазин?

— Топливо из воды, — коротко ответил Диман, разбирая поводья.

Генка решил ничего не спрашивать.

— Сейчас все, считай, на работах, — не стал дожидаться вопросов Диман, — вернутся вечером, а коекто на рабочих местах сутками, лето — самое время. Так что не удивляйся, что народу мало. Нас тут человек семьсот…

— Мачо говорил, — вспомнил Генка. Диман кивнул:

— Ага. А селото — тут раньше тысячи три жило, в основном — охотники, лесорубы и рыбаки. Поэтому может показаться, что пусто… Ну, куда сначала?

— Слушай, — Генка осторожно подталкивал коня пятками, — а вот ты не можешь показать площадь и все здания, которые на ней? Школа, почта… Ну всё такое. Мы мимо ехали, да я спать очень хотел.

— Поехали, — пожал плечами Диман.  — Ты не решил — обедать в кафе будешь, или с нами? Обед стоит пятнадцать рублей, кормят — сразу скажу — хорошо. У нас бесплатно и кормят не хуже, но по часам — в два чтоб был.

— Я со всеми, наверное, — решил Генка, посматривая по сторонам. Пока они проехали мимо одного жилого дома — на крыльце спал здоровенный пёс, сам дом напоминал древнерусский терем и был покрыт густой резьбой с политически рискованными национальными мотивами, от чего антенна смотрелась страновато, забор сплошняком увивал хмель, шелестевший под начавшимся ветром.  — Послушай, я, если честно, так и не понял: что мне делатьто надо?

— Учить стрелять, — коротко ответил Диман, но потом пояснил: — Нет, правда, учить стрелять наших. При ненормированном рабочем дне. Больше с тебя никто ничего не потребует… если только сам захочешь… но это отдельный разговор… День добрый, дедушка, — Диман поклонился из седла старику, сидевшему на широкой лавке у открытой калитки ещё одного жилого дома. Тот в ответ качнул головой, не открывая глаз, сказал глуховато:

— Димка, ты, что ли?

— Я, — Диман придержал коня.  — Надо чего?

— Ничего, ничего, езжай…

Они ехали какой-то другой дорогой, не как утром, потому что выехали на площадь за памятником. Флаг на флагштоке развевался, и теперь Генка увидел, что он чёрножёлтобелый, как шеврон у Димана, а посередине — витой алый знак:

Возле правления стояли у коновязи несколько лошадей, но людей видно не было. Теперь Генка обратил внимание на то, что тут здания сильно отличаются от жилых домов — они были собраны словно из белых кубиков гигантского конструктора, составленных в разных комбинациях — и благодаря этому непохожих друг на друга — и покрыты алой черепицей. На площади царила полная чистота, почти пугающая. Откуда-то транслировалась громкая музыка — Генка её знал, потому что слышал в "Апокалипсисе сегодня" — это был "Полёт валькирий" старинного композитора Вагнера.

— Ну, что будем смотреть? — Диман соскочил с коня, принял у Генки поводья. Тот примерился, соскочил наземь не хуже Димана и огляделся. При свете жаркого июньского дня площадь выглядела весьма привлекательно, несмотря на безлюдье. Дома украшали на звания и большие яркие плакаты.

— Мне, наверное, к начальству надо, разрешение отдать, — вспомнил Генка.

— Пошли, — Диман забросил поводья на ветку какогото дерева и решительно двинулся к зданияю, на котором так и было написано:

Внутри оказался короткий коридор и лестница на второй этаж, перегороженная решёткой со строгой табличкой:

Все двери, кроме одной — четвёртой — были заперты. из-за незапертой слышался характерный шум работающего компьютера. Судя по таким же табличкам, за запертыми дверями располагались бухгалтерия, комната аварийной связи и вход в сельскую гостиницу, а за открытой — собственно правление. Но Генка задержался возле решётки:

— А там что?

— Оружие в основном, — безразлично отозвался Диман. Генка сделал стойку:

— Оружие?

— Ну а как же? — Диман тоже посмотрел наверх.  — Для охраны, самообороны… оно официально куплено и зарегистрировано. «Тигры», «егеря», «рыси», «удары» и ижевские пистолеты(1)… Пошли, пошли. Там редко кто бывает, дома у каждого по нескольку охотничьих стволов…

… Кабинет правления был обставлен деловито, н обез ненужного шика. За отличным компьютером сидела, заполняя какието таблицы, девушка, которая, не поднимая глаз, сказала:

— Виктор Васильевич на пилофабрике.

— Кать, — Диман покачал головой, — на тебе, конечно, всё богатство наше зиждется, но ты от экрана оторвись. Человек пришёл.

— И? — девушка подняла глаза.  — Добрый день, рады вас видеть.

Генка вышел из короткого обалдения — на стене над пустовавшим столом он увидел портреты Сталина, Лукашенко, Фиделя Кастро и крупноголового человека с шапкой растрёпанных полуседых волос, который показался смутно знакомым — и подал отцовское разрешение. Девушка пришлёпнула бумагу магнитом к металлическому листу над столом и уточнила:

— Всё? Гуляйте, мальчики.

— Работай, девочка, — иронично отозвался Диман.  — Пошли, Клир.

… Они прошли мимо карты земель кооператива, мимо стенда с большущими цветными фотками пейзажей, мимо другого стенда, на котором цветные стрелки указывали экономические и общест венные связи «Флагмана», мимо третьего стенда, посвященного истории села «до» и "после возрождения".

1.  «Тигр» — самозарядный карабин на базе снайперской винтовки СВД, магазин на 10 патрон калибра 7,62х53, оснащается оптическим прицелом. «Егерь» — самозарядный карабин на базе АКМ, магазин на 10 патрон калибра 7,62х39. «Рысь» — помповое семизарядное ружьё 12го охотничего калибра со складным прикладом. «Удар» — пятизарядный гладкоствольный револьвер под укороченный патрон 32го охотничего калибра. ИЖ71 — двенадцатизарядный пистолет на базе ПММ, но под патрон 9х17К. Всё это оружие свободно продаётся частным лицам или организациям.

— Теперь куда? — весело спросил Диман. У него явно было хорошее настроение.

— Туда, — Генка, которого начала увлекать эта экскурсия, указал на здание с надписью:

Между двух окон на плакате русский витязь с АКМ за плечами и в кольчуге слезал с коня, а группа селян с поклонами подносила ему хлебсоль, гусей и поросят, жбан с чемто пенящимся, новые сапоги и лазерный плеер. Генка зашёл бы в магазин уже из-за одного рисунка.

Впрочем, в магазине никого не было, только по экрану включённого компьютера бегала, переливаясь синим, красным и золотым, надпись: "Буду в 15. 00 и ни секундой позже. " Сам магазин был разделён на несколько секций. Та, где, повидимому, располагалось кафе, была заперта. Остальные выглядели бы вполне обычно, если б не три обстоятельства, подмеченные Генкой.

— На большинстве продуктов довольно разнообразного даже для большого города ассортимента не было ценников.

— Отсутствовали игровые диски, хотя аппаратура была.

— Шмоток имелось множество, но они все были не китайскотаиландские и даже не штатоевропейские, а… местные. Сделанные в селе. И тоже без ценников.

— Всё верно, — сказал Диман в ответ на явный молчаливый вопрос Генки.  — Продукты почти все наши и бесплатные. Понимаешь, Клир… Генк… у нас тут всё довольно сложно. Платят меньше, и намного меньше, чем в большинстве «преуспевающих» хозяйств. Вот я знаю, что за полгода тут, за двести километров, в колхозе получили в среднем по 120 тысяч. У нас столько за год выходит по максимуму. Но у нас продукты почти все бесплатные. Для школы всё бесплатное. Барахло тоже бесплатное, а главное — не вредное для здоровья, как, например, кроссы китайские, от которых плоскостопие. И ещё много чего тоже бесплатно.

— А игры запрещены? — уточнил Генка прозорливо. Диман кивнул:

— Запрещены раз и навсегда. Хотя на компах все работать умеют, этому в школе учат… Но тебе — ты уж извини — тут платить придётся. Это только для жителей села.

— Неплохо, — признал Генка, ещё раз проходя вдоль прилавков.  — Ну а если кто-то припрётся и начнёт набирать, набирать…

— Зачем? — искренне удивился Диман.  — Всегда можно придти и взять, сколько надо… Ну чего, дальше куда?

— А в библиотеку, — Генка указал через окно на соседнее здание с большущими окнами, на котором была вывеска:

По сторонам от вывески шли росписи всё в том же национальном стиле, а над нею была надпись:

Внутри оказалось, что у библиотеки прозрачный потолок, а столы стояли буквально в зарослях зелени. На пяти столах стояли компьютеры, над ними на стене было написано:

Шкафы стояли вдоль стен, создавая ощущение какогото огромного рабочего кабинета. Книг было много, в центре журчал фонтан — какая-то абстракция. За стойкой немолодая, но красивая женщина негромко разговаривала с двумя молодыми парнями. Генка почем-то оробел и тихо сказал:

— Ладно, пойдём…

… В редакцию еженедельника "Русский Лес" Диман отосветовал идти, сказав, что там опасно для жизни находиться — когда идёт работа, то в посторонних кидаются тяжёлыми предметами, а работа там идёт всегда. Если не над номером, то ещё над чемнибудь.

Генка спросил, с уважением косясь на вход:

— Слушай, вас же тут меньше тысячи. Зачем вам еженедельник?

— Ты что, знаешь, как здорово?! — возмутился Диман.  — Его все выписывают, и пишут в него тоже все, и даже рассылают в разные места. Там же не только местные новости, там всего полно. Он цветной выходит, на десяти листах, тираж почти тысяча. Видишь, тут у нас в этом здании и телецентр, и радиоточка, и отделение связи, они вместе работают. Вот туда можно зайти. Там везде люди радушные и общительные. Только если предложат в сериале сниматься — не соглашайся, ты нам живым нужен.

— В сериале? — осторожно спросил Генка.

— Ну да, они же не только новости крутят и документалку или концерты там, они ещё и сериалы снимают, — пояснил Диман.  — Сейчас тянут "Жильцы лесные", про средние века и разную нечисть. Интересно, кстати, но людей не хватает, заняты люди, вот они и гребут любого новенького… Пойдём?

— Потом, — вздохнул Генка, хотя ему страшно хотелось зайти и посмотреть на такое чудо в селе. О чёмто подобном он несколько раз слышал по телевизору, и сейчас спросил:

— Диман, а почему про ваше село нигде сюжетов не было? Это же здорово… ну, всё то, что тут у вас есть…

— Потому и нету, — отрезал Диман.  — Вон дом культуры, посмотришь?

— Пошли, — Генка немного удивился этой злости.  — Э, погоди. А в кабинете у вашего начальника, там портреты — ну, Сталин, Лукашенко, Фидель, а ещё такой лохматый — это кто?

— Радован Караджич, — пояснил Диман, — лидер сербов Боснии.

Виктор Васильевич там воевал… Вон наш дом культуры.

Дом культуры был украшен лепниной и резьбой, напомнившей Генке резьбу русских церквей в учебнике истории. Около него на большой доске объявлений густо теснились разноцветные и разноформатные листки, стояла — точнее, сидела — скульптура играющего на гуслях бородатого старика, опоясанного мечом и высился на небольшом помосте столб, никаких ассоциаций не вызывавший.

— А это что? — удивился Генка. Диман пояснил:

— Позорный столб. Около него наказывают тех, кто в чёмто провинился. Только это бывает редко.

— В смысле — как наказывают? — не понял Генка, хотя уже начал догадываться. Диман совершенно обыденно просветил:

— Розгами.

— Вообщето это противозаконно, — пробормотал Генка.

— Противозаконно лишать людей свободы за ерунду типа пьяной драки, украденного мешка овса или взломанного ларька. Особенно если это подростки, которым никто в жизни не позаботился даже просто объяснить, что хорошо, а что плохо, — Диман вдруг усмехнулся: — Мне три года назад тоже досталось… Я три лампочки расколотил в фонарях около школы. Просто так, сдуру. Меткость проверял. Ну, меня и вылечили.

Переваривая сказанное, Генка подошёл к стенду. Среди объявлений висел и план работы Дома Культуры на год. Среди вполне обычных Дней Победы и Новых Годов Генка обнаружил Ивана Купалу, отмечающийся 8 сентября День Русской Крови и ещё несколько таких же оригинальных праздников. Напрягая память, он сообразил, что 8 сентября была Куликовская Битва — и пожалел, что клуб закрыт.

— Клуб у нас хороший, — заметил Диман, подходя.  — Очень… А вон там больница. Настоящая, хоть и маленькая. Такого оборудования и в области нет. Правда, врачей всего двое и четыре медсестры, но спецы — во, — и он показал поднятый палец.

— А школе где? — заинтересовался Генка.  — Вон там?

— Нет, это детский сад… Школа за ним и пониже. Пойдём?

— Не, ну его, — помотал головой Генка.  — Я от своейто еле отмотался.

— Ну и зря, — обиделся Диман.  — Мне прямо жалко, что я следующий год последний учусь. Там такие кружки, такие секции, а оборудование! Туристический, музыкальный, реконструкторский, кулинарный, стрелковый…

— Так это я там буду тренировать? — Генка потёр нос.  — Тогда, наверное, пошли…

— Нет, это не там…  — Диман как будто снова увял.  — Тебя не совет нанял, а наш отряд… Будешь ещё чтонибудь смотреть?

— Да нет, наверно… за два месяца я насмотрюсь, — Генка прислушался.  — А чего так тихо в детском саду? Народу мало?

— Около двухсот штук дошкольного соплячья, — ответил Диман.  — Почти все тут родились. Просто сейчас они на реке. Ой, за ними глаз да глаз! — он зажмурился.  — Обалдеть! Я как-то подменял одну воспиталку, мамину приятельницу — два часа едва продержался!.. Ладно, если ты всё посмотрел тут, то надо к ребятам, они ждут.

— Поехали, — кивнул Генка.

И каким-то чутьём понял, что главное начинается именно сейчас.

О Б И Т А Т Е Л И

В комнате было девять человек — восемь мальчишек и девчонка в возрасте от 14 до 16 примерно лет. Все были одеты в форму со знаками различия в виде восьмиконечных звёзды и трёхцветных шевронов, обуты в берцы и подпоясаны ремнями с ножами и мобильниками. Рассматривали они вошедшего следом за Диманом Генку спокойными и внимательными глазами.

Комната дома, стоявшего на окраине села в глубине запущенного сада, была обставлена, как смесь офиса (тут был и компьютер) и туристической вписки(1) (кучами лежало снаряжение). Диман, пройдя к столу, сел на пододвинутый стул и указал на Генку, стоявшего у дверей:

— Клир. Геннадий Тихонин, наш тренер по стрельбе. Клир, проходи, садись… Прошу представляться по старшинству.

— Меня он знает, — Мачо улыбнулся. В форме он казался скорей не тощим, а просто стройным и худощавым.  — Я командир первого десятка и занимаюсь безопасностью отряда.

— Нико, — встал остролицый блондин с прищуренными синими глазами.  — Десятник Николай Габышев, командир второго десятка агитационная работа. Мы в некотором роде тоже знакомы.

— А, — Генка кивнул, — это с тобой я в чате… Привет.

— Скачок, — рослый паренёк с обаятельной улыбкой поднял руку.  — Десятник Денис Скачихин, командир третьего десятка, техническая часть и оружие.

1.  На жаргоне — место, где постоянно собираются люди, одержимые какой-то идеей или общим увлечением.

— Обруч. Звеньевой Игорь Обручев, командир первого звена, медицинская часть, — представился мальчишка с тонким шрамом на шее.

— Серый. Звеньевой Сергей Колтышев, командир второго звена, — кивнул верхом оседлавший стул быстроглазый парнишка.

— Андрэ, — наклонил голову следующий мальчишка. Такой же загорелый, как и все, русый и сероглазый, как большинство, он был, в отличие от остальных, длинноволосым.  — Звеньевой Олег Андриянов, командир третьего звена, культурное развитие и досуг.

Сидевший рядом с ним мальчишка был похож на длинноволосого как две капли воды — за исключением волос.

— Макс. Звеньевой Максим Андриянов, командир четвёртого звена.

Мощный почти повзрослому парень с неожиданно совсем детским лицом улыбнулся Генке:

— Валуй. Звеньевой Сергей Валуев, командир пятого звена, историк клуба, — последнее было тоже неожиданно.

Единственная из присутствующих девчонка была порезче мальчишек, и взгляд был не просто внимательным — изучающецепким. Красивая, кстати…

— Тонида. Звеньевой Антонина Кравцова, командир шестого звена и финансист отряда.

Представление закончилось. Генка огляделся и… неожиданно для самого себя улыбнулся. Он ощутил, что вокруг, как это ни странно, не ни одного плохого человека — хорошие ребята, на самом деле хорошие.

— Ну а с другими тренерами позже познакомишься, — подытожил Диман. Генка удивился:

— А что, и другие есть?

— А как же? — в свою очередь удивился Диман.  — Вот тебе, видишь,

торжественную встречу организовали, а коекому из присутствующих… да и из отсутствующих тоже… должен в принципе на «выживании» быть.

— Да что за выжи…  — начал Генка, но на поясе у Димана заиграл что-то бодрое мобильник, он жестом извинился и, встав, отошёл к окну и заговорил тихо. Генка спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

— А какая у вас мобильная связь?

— Своя, — отозвался обаятельный Скачок.  — Правда своя. У нас своя АТС, свои принципы вообще. Ни от кого не зависим.

— Так, — Диман опять не дал ничего уточнить насчёт загадочного «выживания» — убрал телефон и внимательно осмотрел всех.  — Ну, познакомились…

— Ну, поели — теперь можно и поспать, — заметил Скачок.

— Можно и так сказать, — согласился Диман, глядя на него.  — Кстати, как у тебя дела?

— С чем? — тот распахнул глаза до пределов, позволенных природой.  — Я абсолютно здоров.

— И никаких проблем?

— Да что ты, командир.

— Ну, смотри…  — как-то неопределённо протянул Диман.  — Тогда все по делам и по местам. Меня до вечера не будет. Тренировки с завтрашнего дня, чтоб довели до своих… Клир, поедешь со мной?

— А куда? — спросил Генка, видя, что все поднимаются, и тоже вставая. Но вопрос тут же отпал: — Ой мамочка… Я же ещё не позвонил! — он сорвал с пояса телефон, начал лихорадочно жать на кнопки, не получая никакого результата. Все, кто ещё находился в помещении, наблюдали за этим сочувственно, пока Скачок не сказал:

— На, — и протянул свой.  — Владей и пользуйся, а свою «нокию» повесь на стену. Тут непроходняк. Только с наших можно…

Но Генка уже не слушал — он орал в трубочку:

— Ма!.. Да, я!.. Да, всё нормально! Просто зона такая…

… Солнце непобедимо висело чуть ли не в зените, хотя часы показывали уже почти семь вечера. При мысли о том, что впереди ещё целая куча вот таких бесконечных дней, Генке захотелось скакать галопом, но он побоялся сломать себе шею и просто спросил:

— Куда мы едемто?

Они ехали берегом озера (вода у берега была разгорожена на какието сараи не сараи, загоны не загоны, по перемычкам между которыми размеренно вышагивали, то и дело наклоняясь, несколько человек в непромокаемых костюмах) в направлении довольно близкого леса.

— Ребят на рубеже встречать, — сообщил Диман.  — Слушай, я там до полуночи проторчу, а то и больше. Ты обратно дорогу найдёшь?

— Найду, я хорошо ориентируюсь, — сказал Генка и задал наконец мучивший его вопрос: — А что за выживание такое?

— Экзамен, — рассеянно ответил Диман.  — Ребят с завязанными глазами развозят в лес, по дуге за пятьдесят километров от села, ссаживают по одному, и они за три дня должны добраться домой.

— А из снаряжения что? — немедленно заинтересовался Генка, уже представляя себе, как бы сам участвовал в чёмто подобном.

— Из снаряжения ничего, — Диман попрежнему был погружён в какието свои мысли.  — Вообще ничего, голышом отправляем.

— А?!.  — Генка обалдел.  — А родители?!

— Родители не против, — Диман встряхнулся и пояснил: — Клир, у нас живут не очень обычные люди. С не очень обычными по нынешним временам взглядами на жизнь.

— А если кто-то погибнет?! — продолжал офигевать Генка. Диман

ответил:

— Выживание уже семь лет проводится, за это время только один парень пропал. Ломались, ранились — бывало, хотя и не часто, а так — только один раз… Я сам дважды участвовал. В прошлом году, правда уже не ходил, хотелось, но я как раз командиром стал, куча дел навалилась.

— Ну…  — Генка развёл руками.  — Так это их я должен учить стрелять?

— И их, и нас, командование…

— Дим, — Генка ёрзнул в седле, — что-то я не очень верю, что у вас военноспортивный отряд и вы занимаетесь общим физическим развитием…

— Если бы ты мог в это поверить, мы бы тебя не пригласили, — непроницаемо ответил Диман.  — Твой сайт и всё, что смогли найти по соревнованиям, в которых ты участвовал, знаешь, как изучали?

— Ну а чем же вы тогда занимаетесь? — настаивал Генка. Диман пожал плечами:

— Общим физическим развитием, чем же ещё?.. Тебе правда ДДТ нравится?

— Не всё, многое, — ответил Генка. Диман вздохнул:

— А я Шевчуку его "Не стреляй!" до сих пор простить не могу, хоть он её и спел, когда меня и в проекте не было… Ты "Просвистела… " знаешь? — Генка кивнул.  — Споём? — предложил Диман.  — Освистать некому, хотя Андрэ, как я пою, уши затыкает. Он сам знаешь как поёт? В прошлом году на Грушинку(1) ездил, по областному телевидению несколько раз выступал… Подпевать будешь?

— Давай, — Генка с интересом смотрел на Димана, уже не в первый раз думая, как он изменился в родном селе по сравнению с тем, каким он был в городе. Генке внезапно пришло в голову, что Диман похож на какогонибудь партизанского разведчика — в городе он был среди врагов, и вот попал к своим и навёрстывает упущенное…  — Только ты запевай, — и Диман не стал отказываться:

— Просвистела —

И упала на столе,

Чуть поела,

Да скатилась по золе

Убитых песен…

А мне нечего терять!

Мир так тесен —

Дайка, брат, тебя обнять!

— и Генка включился:

— Ооуо — оооохохо…

Всюду черти!

Надави, брат, на педаль!

Час до смерти —

А сгоревшего — не жаль…

А в чистом поле —

Ангелочкивасильки,

А мы — на воле!

И нет ни гари, ни тоски…

Ооуо — оооохохо…

А на небе

Встретят Сашка да Илья…

Хватит хлеба

1.  Имеется в виду Грушинский фестиваль бардовской песни, проводимый каждое лето.

Да ста грамм —

Без них нельзя…

Что нам плакать?

Здесь не срам, чего страдать?

Рай — не слякоть,

Вьюга — наша благодать!

Ооуо — оооохохо…

Все расскажем

Про восход и про закат,

Горы сажи,

Да про горький мармелад,

Что доели,

Когда окончили войну…

Так, как сели —

Мы на родине в плену…

Ооуо — оооохохо…

Ооуо — оооохохо — оо!

— Класс, — подытожил Диман.  — Тебе на нашем радио надо петь.

— Может, ещё и спою, — в шутку отозвался Генка, но Диман принял это за чистую монету:

— А чего, я поговорю…

Правда, эту тему развить не удалось — впереди показался ярко выделяющийся на фоне леса краснополосатый шлагбаум, решительно перечёркивавший дорогу. Дальше шла только тропка, хотя и хорошо натоптанная. На шлагбауме сидели трое пацанов примерно одних лет с Генкой или чуть помладше, лениво гонявшие веточками комаров — как видно, больше по привычке или от нечего делать, потому что на одном были папоротниковые юбка и накидка на плечи, другой ограничился юбкой, зато был в сандалиях из коры с каким-то мохнатыми верёвками, третий, хоть и босиком, как первый, носил набедренную повязку из непонятной шкурки. Около шлагбаума стояли три лука — самодельных, но серьёзных, не произ водивших впечатления игрушечных — плюс два короба, сплетённых из лозы и один же «шкурный» вещмешок.

Мальчишки соскочили с бревна и замерли по стойке смирно, что не выглядело комично. Генка с изумлением рассматривал их и не знал, смеяться или плакать. Все трое были невероятно грязные, поцарапанные, похлёстанные ветками, но при этом весёлые, со смышлёными и открытыми взглядами, без малейших признаков усталости или какихто врождённых болезней. "Если Диман им сейчас скажет: "Назад и всё повторить!" — вдруг подумал Генка, — они просто улыбнутся, повернутся и уйдут ещё на трое суток… Дела!" И ему неожиданно жутко захотелось тоже поучаствовать в чёмто подобном…

Но Диман ничего такого не сказал. Он соскочил с коня, передал повод Генке и кивнул:

— С возвращением, пацаны… Как дела?

— Боец Зернов, — подтянулся тот, который в шкурке — беловолосый, вроде бы постарше остальных.  — Всё в порядке.

— Боец Скобелев, всё в порядке.

— Боец Валуев, всё в порядке, — по очереди отрапортовали другие двое, и Генка сообразил, что последний похож на Сергея Валуева, историка отряда — наверное, младший брат. А дальше все трое откровенно расслабились и затараторили:

— А я от кабанов пять часов на дереве спасался…

— А я в гадючий лог забрёл — ой, блинннн!..

— А я волков видел — двое, волк с волчицей — вот так вот…

— А я…

— А я…

— А я…

— … во так во — висит прямо на дереве…

— … как он заухает — я хоть и знал, что филин, а всё равно…

— … думаю — оппа! И камнем…

— … и…

— … а вот…

— … ну я…

Генка с некоторым изумлением наблюдал за разворачивающейся сценой и поведением Димана — и понял неожиданно, что тому происходящее нравится. Не командовать нравится, нет, не ощущать себя «главным» — а именно заниматься с младшими. Он, опираясь на шлагбаум, выслушивал всех и успевал всем отвечать и со всеми поддерживать беседу, потом громко и весело цыкнул — разговор утих мгновенно — и отправил всю троицу в село. Те весело зашагали по дороге, а Генка уловил краем уха: "А это, наверное, он и есть — Диман привёз, небось! — Ого, постреляем!!!"

— Черти, — ухмыльнулся Диман, принимая у Генки повод и забрасывая его за шлагбаум. Со стороны уходящих мальчишек донеслось хоровое:

— А на левом берегу — топайтопай! —

Ставят памятник ему — кверху ж… . й!

— Черти, — повторил Диман.

— Волки, — серьёзно подтвердил Генка, сползая наземь.  — Я с тобой тут часок побуду, ага?

— Да ради бога… Есть хочешь?

— Пока нет. Подожду до ужина. Тем более, что мне в первый раз в жизни будет готовить девушка.

"Красивая," — добавил про себя Генка, вспомнив Любэ. Но поговорить на эту животрепещущую тему не успел — со стороны пруда появился всадник, скакавший галопом. Диман подтянулся, почти как при его появлении вытянулись младшие.

— Обручев, Виктор Васильевич, — бросил он Генке, и тот с интересом уставился на осадившего рядом с ними коня высокого сухощавого мужчину в полувоенном. Мужчина был похож на мальчишку со шрамом на шее — Игоря Обручева. Вернее, это, конечно, мальчишка был похож на мужчину, приходившегося ему, скорее всего, отцом.

— Добрый вечер, Виктор Васильевич, — кивнул Диман. Генка повторил приветствие, не переставая рассматривать прямо сидящего в седле всадника.

— Добрый вечер, командир, — без насмешки поздорововался глава сельсовета.  — Твои возвращаются?

— Да вот, жду… Это Генка Тихонин, тренер по стрельбе, — Диман указал на Генку рукой, и мужчина посмотрел на новенького.

— Рад видеть, — сдержанно кивнул он и снова обратился к Диману: — Игорь мой где?

— Наверное, уже дома, — Диман мельком посмотрел на часы.

— Ясно. Ну, всего хорошего, — и Обручев вновь пустил коня в галоп.

— Серьёзный мужчина, — заметил Генка, глядя ему вслед.  — Я ему про бумаги забыл сказать…

— Секретарша, Катерина, скажет, — уверил Диман.  — Серьёзный, конечно… Знаешь, сколько за него мусульмане в Боснии давали? Сто пятьдесят тысяч марок за живого, сто — за мёртвого… И здесь сколько раз достать пытались за то, чт он наше село сумел отстоять… У Игоря шрам видел? — Генка кивнул.  — Три года назад его в заложники захватили… Виктор Васильевич на встречу приехал, в ментовку не стал сообщать… Те сволочи Игоря из машины вывели, нож у горла держат и посмеиваются — мол, если что, твой щенок помучается, это не пуля… Виктора Васильевича на прицел взяли… И говорят: ну что, козлина? Подписывай бумаги о передаче. А он им говорить спокойно: я не могу из-за одного мальчика отдать вам в кабалу полтысячи человек. И Игорю: приготовься умереть, сынок. Те офигели, даже руку с ножом опустили… А тут наши по ним со всех сторон… Они с ночи там лежали. Жена у Виктора Васильевича — сербиянка, он её из Боснии привёз, а Игорь — от первой, она ещё давно их бросила, Игорь ещё маленький был — так она снайпер, она лично их главному в башку пулю вогнала. Но Игоря всё же полоснуть успели… Но это последний наезд был, с тех пор они все нас шугаются… О, ещё кто-то идёт…

УРОКИ В ЛЕТНЕЕ ВРЕМЯ

Генка вернуолся на квартиру к восьми. Он ехал, охваченный странным чувством — впервые в жизни предстояло жить самостоятельно. Не один или два дня, такое случалось и раньше, а именно жить, довольно долго, в почти своём доме. Это настраивало на торжественносерьёзный лад.

Село ближе к вечеру явно ожило и стало довольно шумным. Значительная часть людей вернулась с работы — где бы они не работали, на площади возле дома культуры играла музыка, навстречу попадались вежливо, с лёгким поклоном здоровавшиеся люди, было полно детей в возрасте от нуля (как правило, они восседали в колясках, влекомых на вечернюю прогулку гордыми мамашами) до 11–12 лет (эти носились везде, проникали повсюду и создавали семьдесят процентов шума). Нигде не было видно пьяных, и Генка вдруг вспомнил, что в магазине не видел спиртного. У них тут что, сухой закон?! Не может быть…

С ним тоже здоровались, и вид едущего верхом мальчишки никого не удивлял. Раза три или четыре ему попадались навстречу всадники разного возраста, а один раз — уже немолодая женщина, ловко и деловито направлявшая куда-то беговую коляску на велосипедных шинах. По улице пахло ужином — с такой манящей силой, что Генка едва не пустил коня (кстати, как его зовутто?!) в галоп, но подумал, что, скорее всего, рухнет в канаву на первом же скачке. В конце концов, ехать шагом — очень даже достойно и представительно, утешил он себя. Сразу видно — человек знает себе цену…

Но учиться скакать верхом надо немедленно. Это он подумал, когда уже возле самого «его» дома навстречу именно галопом проскакали сразу трое пацанов на тричетыре года младше…

… Надежда была на месте — сидела за столом и листала какой — то старый журнал. Тут же стояла миска, в которой Генка увидел белую поверхность сельди под шубой, кувшин с чемто ещё и большое блюдо, накрытое полотенцем с вышивкой, тянущей на от года до трёх — в зависимости от обстоятельств.

— Я же сказал, что люблю это по праздникам…  — растерялся Генка, поднимая край полотенца — там оказались эклеры, а в кувшине — молоко.

— Так сегодня ж и есть праздник, — заметила Любэ, — первый день ты у нас… Я пойду, или ещё что нужно?

— Посиди, — вдруг попросил Генка и почувствовал, что краснеет.

Такого за ним раньше не водилось. Как уже было сказано, девчонки казались ему глупыми и пустыми, но если какуюто хотелось поцеловать или прижать — он так и делал… и ещё ни разу не услышал искреннего отказа, что там краснеть! Но Надежда покачала головой:

— Ой, извини, мне домой надо, там ещё всех кормить… Я утром

Приду, хорошо? Приятного аппетита… ой, да! — спохватилась она.  — Журналы тебе принесла, я вот смотрела один…

— Какие журналы? — удивился Генка. Любэ пожала плечами:

— Я не знаю, старые… От самого Виктора Васильевича, — девчонка пояснила: — Я в библиотеку зашла, посмотреть тебе Кинга и Черкасова, а там он. И говорит: "Вот, отнесёшь Геннадию. " Ну, пока!

Она выскочила за дверь. Генка нахмурился — это ему не понравилось. Он не настроен был сейчас читать вообще, и уж тем более терпеть не мог, когда кто-то брался определять круг его чтения, с ним самим не посоветовавшись…

Усевшись за стол, Генка включил телик и буквально через минуту понял странную вещь: центральные программы были порезаны. На месте реклам включались знакомые и незнакомые клипы с песнями, среди которых не было, кстати, ни одной попсовой. Генка пробежался по кнопкам пульта и обнаружил: «забиты» «ток» и «риэлтишоу», а так же многие западные и значительная часть отечественных фильмов — вместо них тоже шло что-то другое. Интереен был вопрос: как это вообще сделали?!

Зачем — было ясно.

Закончив с едой и выключив телик — он не то чтобы смотрел его, а скорее бегал по программам, задержавшись на десять минут на местном телевидении, передававшем оказавшийся неожиданно интересным документальный фильм об охотхозяйстве (Генка пожалел, что застал самый хвостик) — он задумался, не пойти ли погулять. Мыть посуду не хотелось, поэтому Генка заставил себя сделать это. Иначе и пикнуть не успеешь, как девчонка будет тебе ботинки чистить, а ты в благодарность мычать чтонибудь высокомерное и считать, что так и надо. Окончательно решив прогуляться, Генка пошёл в спальню переодеться "в гражданку" и обнаружил те самые журналы, про которые успел забыть — они лежали на кровати горой штук в сто и оказались подшивками «Техникимолодёжи» за 70е годы — Генка и не слышал про такой журнал. На верхнем была подсунута под обложку записка — размашистым крупным почерком:

Геннадий.

Если сочтёшь нужным — посмотри эти журналы. Надежда вернёт их, когда скажешь. Если нет — в 9 вечера в Доме Культуры танцы, пускают с 14. Приходи.

В. В.

Генка хмыкнул. Сбросил с ног кроссовки, стащил носки и, вспрыгнув в ноги кровати, уселся там потурецки…

… Над журналами Генка просидел до трёх ночи, только иногда отрываясь, чтобы попить или принести себе сухарей. Это чтение его поразило и даже ужаснуло, точнее — вызвало чувство почтительной робости. В этих журналах не измеряли ноги и бюсты безмозглых кукол, не исходили слюнями по поводу очередного гола или нокаута, не публиковали красочные фоторепортажи с разгуливающими по подиуму продажными дурами. Тут не было со смаком описанных похождений маньяков, мафиози, политиков. Никто не учил жить по расположению звёзд и линиям на ладони и не высасывал из пальца скандалы, двухголовых инопланетян и безголовых телят. Не было объявлений о продаже машин, земельных угодий, секретарш и детей на воспитание. Не рекламировались суперпуперплоские экраны и комбинированные с подгузниконадевателем мобильные телефоны. Не лились слёзы по поводу маленькой зарплаты учителей и больших взяток чиновников. Никто не ныл о «подсознательном» и "подавленных инстинктах", не призывал к «раскрепощению» и «естественности», не предлагал две сковороды по цене одной при условии заказа прочих товаров на сумму стоимости пяти сковород, не клялся выплатить миллион приза сразу после оплаты пересылки комплекта надувных кроватей с моторчиком…

НО!!!

Эти страницы из плохой шероховатой бумаги завораживали и покоряли. Невероятно яркий, красочный и бушующий мир буквально рвался с них, наполняя комнату деревенского дома гулом, шумом, смехом, свистом ветра и шелестом звёзд. Тёк вспять Гольфстрим, на хрен оставляя замерзать враждебную Америку, и Чукотка расцветала ананасовыми садами. Стартовали прямо из травы возле домов минивертолёты, по океанам плыли городозаводобазы, жилые мосты перекидывались через проливы, над ними со свистом летели невиданные поезда на новых принципах движения — чистые экологически, скоростные, комфортабельные, а ещё выше гиперзвуковики за полчаса доставляли людей из Австралии в Канаду — и не туристов, не долларовую шваль, а именно — ЛЮДЕЙ, людей настоящего дела, инженеров, воинов, учёных, философов, художников… На морском дне раскидывались посёлки, дышащие под водой без скафандров и аквалангов мальчишки играли с дельфинами и исследовали пещеры… Рассекали моря возрождённые парусники, давали свет и тепло электростанции искусственного вихря. Паслись китовые и дельфиньи стада. Глубинные ракеты плыли в недрах Земли по морям магмы. Рождались полные света и солнца, воздуха и зелени лесогорода, где даже дома рвались к небу. На безумных, увлекающих репродукциях картин рослые, красивые, мужественные люди в скафандрах и без покоряли другие планеты, росли яблони под куполами на Марсе, летели к дальним звёздам невиданные корабли, подо льдами шли караваны судовсубмарин. И тут же, на тех же страницах, строители и монтажники публиковали неплохие стихи, пятнадцатилетние ребята строили гипотезы об Атлантиде и Туле, путешественники и историки рассказывали о встречах с мамонтами и путях древних народов, о загадках таинственных городов и вымерших языков — а рядом кто-то спорил, можно ли обводнить Марс, бомбардируя его глыбами антарктического льда из гравипушки, а кто-то пророчил в следующей пятилетке постройку первых городов под куполом на Чукотке, и это не было смешно. И тут же лавиной сыпались десятки, сотни мелких изобретений, сделанных русскими людьми мельком, мимоходом, ещё в 70х годах, забытых за грандиозностью замыслов строек, экспедиций, переустройств мира — а потом подобранных мелочным и скаредным Западом и выданных за вершину человеческого прогресса 90х — видеомагнитофоны, стереоустановки, тефлоновые сковородки, мобильная связь, управляемые голосом светильники, скоростные автомобили, генокоды, искусственное оплодотворение, клонирование… Генка обалдевал, смеялся, смахивал слёзы, не замечая этого, бил кулаком по колену и по спинке кровати, вертелся, ходил с журналами по комнате, читая вслух отрывки, стихи, технические описания, швырял страницы на кровать, восклицал: "Ну ё!.. Ну да!.. Ох ёк!.. " — на членораздельное выражение чувств его не хватало.

И, закрыв последнюю страницу последнего номера, вдруг почувстовал страшную горечь и тоску от того, что его нагло и цинично обокрали.

.

Именно так он и подумал. Нет, ему не было жалко того, что на магнитофонах и машинах наших дней стоят надписи TDK и Samsung,IBM и Sony. Честное слово, совсем не жалко! Но ТОТ мир!.. Но поезда, мчащие по монорельсам над соснами и озёрами!.. Но бездна с острыми искрами, в которую летит фотонная ракета!.. Но сияющие огромные глаза загорелой девчонки, парящей в воздухе — просто так, с раскинутыми руками! — над водами Байкала!.. Но тайны и загадки, чудеса и диковины за порогом дома!.. Он ощущал себя, как выросший в чулане человек, перед которым на миг открыли дверь, показали берег лесного озера — и захлопнули дверь снова.

— И ОНИ ЭТО у нас украли? — медленно спросил он в утренний туман за окном.  — ОНИ ЭТО у нас отняли? ОНИ ЭТО продали за зелёную бумагу?..

Он поднял один из журналов, листнул… "Марс. Начало нового тысячелетия", — прочёл надпись под рисунком. Синее небо с маленьким солнцем, ряды невысоких кустарников на красных грядах, сияющие купола сказочного города. На переднем плане мужчина в плотном костюме, держа в руке кислородную маску, дышит и улыбается, глядя в небо. Женщина стягивает с лица свой аппарат. И мальчишка, нерешительно взявшись за нижнюю его часть, смотрит на родителей, не веря, что теперь на Марсе можно дышать — Человек переделал его атмосферу под себя, сбылась мечта о новых мирах, ушла угроза перенаселения, голода, эпидемий, войн…

— Начало тысячелетия…  — прочёл Генка вслух.  — Это ведь должен был быть… Я! Я, блин!!! Я!!! Этот пацан — я!!!

Он посмотрел вокруг почти сумасшедшим взглядом. И что? Что вместо этого? Он умеет стрелять в подброшенный спичечный коробок из-за плеча. Он живёт в мире, где слово «мечта» означает дом, дачу, два автомобиля и счёт в банке, причём желательно — на халяву… Где вместо городов и лесов с картин в журналах — умирающие трущобы, населённые доведёнными до дикости, до первобытности полузверями, а рядом — дворцы воров. На планете, которую разрывают в клочья войны, катаклизмы, болезни, самое обычное безумие и страх всех перед всем и всеми. ПОЧЕМУ?!

— Почему, почему?! — он несколько раз саданул кулаком подушку.  — Ну почему нам так не везёт?!?!

Он сложил журналы на тумбочку и вышел на крыльцо. Было прохладно, туманно и почти светло — накинулись комары. А в домето нет ни одного, хотя он даже дверь забыл закрыть — тоже фокусы какието? Голова гудела… В селе тоже где-то что-то гудело и посвистывало — Генка поднял голову в надежде увидеть чтонибудь вроде летающей тарелки производства фирмы Камова. Шиш… Хорошо ещё, В52е(1) не летят… пока. А совсем недалеко — за спиной, за огородом — послышался мужской голос, напевавший под гитару:

1.  В52 — код базовой можификации американского стратегического бомбардировщика «Стратофортресс».

— Я считал слонов — и в нечет и в чёт.

И всётаки я не уснул,

И тут явился ко мне мой чёрт

И уселся верхом на стул.

И сказал мой чёрт:

— Ну как, старина?

Ну, как же мы порешим?

Подпишем союз — и айда в стремена,

И ещё чуток погрешим!

И ты можешь лгать, и можешь блудить,

И друзей предавать гуртом!

А то, что придётся потом платить,

Так ведь это ж, пойми, потом!

… Аллилуйя, аллилуйя,

Аллилуйя (потом!)

Песня была незнакомая и не совсем понятная, но злая и горькая, как запах полыни. Генка прислонился к косяку и слушал, глядя, как туман ползёт через дорогу…

— Но зато ты узнаешь, как сладок грех

Этой горькой порой седин,

И что счастье не в том, что один за всех,

А в том, что все, как один!

И ты поймёшь, что нет над тобой суда,

Нет проклятия прошлых лет,

Когда вместе со всеми ты скажешь: да!

И вместе со всеми: нет!

И ты будешь волков на земле плодить

И учить их вилять хвостом!

А то, что придётся потом платить,

Так ведь это ж, пойми, потом!

… Аллилуйя, аллилуйя,

Аллилуйя (потом!)

— Ты чего не спишь? — раздалось так явственно, что Генка огляделся, не сразу поняв: фокусы тумана, какая-то женщина спрашивала гитаристапевца.

— Да так… Спят?

— Да уж сколько… За столом уснули, Серёжа их на руках в постели растаскивал… Ободранные все…

— Здоровей будут… Ну, допеть?

— Допевай… А помнишь, где ты её первый раз пел?..

— Конечно…

… А что душа? Прошлогодний снег!

А глядишь, пронесёт и так!

В наш атомный век, в наш каменный век

На совесть цена — пятак!

И кому оно нужно, это добро,

Если всем дорога — в золу?!

Так давай же, бери, старина, перо

И — вот здесь — распишись в углу!..

… Тут чёрт потрогал мизинцем бровь

— И придвинул ко мне флакон,

И я спросил его:

— Это кровь?

— Чернила! — ответил он.

— … Аллилуйя, аллилуйя,

— Чернила! — ответил он. (1)

Упруго брякнули струны гитары…

1.  Стихи А. Галича.

УРОКИ В ЛЕТНЕЕ ВРЕМЯ

(продолжение)

— На, пей.

Генка, в полном обалдении сидя в постели, смотрел на дымя

щуюся кружку, которую протягивал ему Диман. Он не понимал, где находится и чего от него требуют. Было полвосьмого. То есть — он проспал около четырёх часов. Явно недостаточно…

— А где Любэ? Надежда, в смысле? — Генка селя прямее, передё

рнул плечами.  — Уффойблиии…  — он потряс головой. Диман усмехнулся:

— Ещё встретитесь. На работу пора.

— На какую… А, да, извини. Я сейчас, погоди.

— Да ты выпей. Выпей, выпей, — Диман тыкал кружку, и Генка,

взяв её, высадил залпом. Сладковатый привкус, травяной ещё ощущается, но в общем — вода и вода.

— Это чего?

— Стимулятор… Не бойся, не наркота. Ты во сколько лёг?

— Я за журналами сидел…  — Генка ещё раз помотал головой и пошёл в умывалку, откуда спросил:

— Форма полевая?

— И только… Поесть некогда, учти. Я сделаю бутерброды, но дальше ты уж, пожалуйста, вставай сам, договорились? И пистолеты возьми, демонстрировать будешь.

— Возьму, возьму…  — Генка драил зубы, ощущая что сон быстро и легко уходит, а тело наполняется звонкой упругостью.  — Э! Точно не наркота, эй?!

— Не наркота, не наркота…  — Диман орудовал у стола.  — Женьшень, лимонник… Точнее у Игоря спросишь, если захочешь, у Обруча. Его бабка этим заправляет. Скорей давай, Клир, скорей.

— Готов, — Генка дёрнул волосы расчёской.  — Одеваюсь…

… Строй производил впечатление. Три десятка ребят (девчонок было полдесятка, отдельной группой) стояли подразделениями, в форме, по стойке "смирно",на этот разв головных уборах, беретах цвета хаки с кокардами в виде дубовых листьев с мордой рыси. Генка скромно стоял в стороне и испытывал… зависть. Диман — строгий и прямой — подошёл к флагштоку посреди поляны, возле которого неярко горел костёр, и вверх плавно вознеслось и развернулось чёрножёлтобелое полотнище. Посредине горела льдистая голубая звездавосьмиконечник… Диман вытянул правую руку над огнём и заговорил:

— Мы, бессмертные духом, дети Дажьбога, внуки Сварога, клянёмся!

— Огнём и водой, воздухом и небом, — отозвались голоса строя, — горячо любить нашу землю, не жалеть жизни во имя рода славянского, не щадить врагов земли Русской!

— Слава России!

— Слава! Слава! Слава!

— Ну что, вольно, — Диман сделал жест в сторону Генки, и тот подошёл, справившись со смущением и завистью — в конце концов, он был Клир, а не ктонибудь! — Представляю вам нашего нового тренера по стрельбе. Для вас он Клир… Сейчас всё по расписанию. Десятников прошу со мной, остальные ждут Лешего, он вотвот прибудет… Кто сегодня дежурный?

— Я! — вскочил мальчишка, очень похожий на братьев Андрияновых — наверное, третий.

— Обеспечь, — Диман махнул рукой и в сопровождении Мачо, Нико и Скачка удалился с лесной поляны. Все остальные завозились, но не бесцельно, а просто рассаживаясь на длинных отполированных брёвнах, выложенных по периметру поляны. Генка стоял, как столб, пока не подскочил дежурный:

— Давайте… давай…  — он запнулся, и Генка поморщился:

— Да ладно, на ты, конечно…

— Ага… Сумку давай, я тебе скажу, когда занятие начнётся… Ага!

Тихо все, блин! Леший идёт! Отряад! Встать! Смирно!

"Леший" оказался среднего роста молодым мужчиной в ладно сидящем камуфляже без знаков р Отряад! Встать! Смирно!азличия, темноволосым и кареглазым. Он быстро прошёл к поваленному дереву, присел, положив ногу на ногу (фехтовальщик, подумал Генка уверенно, клинковый боец), окинул всех ироничным взглядом, коротко улыбнулся, махнул рукой, показывая, что можно сесть и спросил — таким же быстрым, как движения, голосом, проглатывая букву "р":

— Имею честь видеть новое лицо?

— Это наш новый инструктор по стрельбе, — встал Диман.  — Клир.

'ад видеть, — Леший наклонился вбок, сощурил глаза.  — Я слышал, что вы великолепно ст'еляете? Дело в том, что я и сам очень неплохой ст'елок — это не хвастовство, это мнение сто'онних наблюдателей — и я с удовольствием поучусь у вас.

— Я буду рад, — слегка смущённо ответил Генка, вставая. Его в первый раз в жизни называл на «вы» взрослый человек. Леший кивнул и, тут же вскочив, прошёлся тудасюда.

— Итак, — он резко остановился, — насколько я не помню — на чём мы остановились в п'ошлый раз? Боец К'авцов?

— Работа с дубинкой, — поднялся один из мальчишек, — третье практическое занятие…

— Так! Ага! Поп'ошу достать блокноты, джентльмены… не надо печальных вздохов, без тео'ии не бывает п'актики. Все достали? Пишем тему сегодняшнего занятия: «Кастеты». Дада, именно кастеты… Кстати, племя младое незнакомое — кто знает, как пе'еводится и с какого языка пе'еводится так насмешившее коекого слово «кастет»? О боже, какое д'емучее невежество… «Касстэт» — в пе'еводе с ф'анцузского — "п'обей башку"… отставить смех, бойцы! Кито сказаль — нэ знаем ф'анцузского?! Я тоже не знаю, но я читаю книги, с детства п'ивычка уко'енилась… Так. О чём я? Да. Нет! Вот и посмот'им, чем п'още всего п'обить башку кому?..

— Врагу России! — лихо и весело гаркнули мальчишки.

— Не будем конк'етизи'овать, — заключил Леший, а то до вече'а п'идётся пе'ечислять… Хотя коекого поименовать стоит, ну да потом… Так вот. Я знаю, что вы себе п'едставляете при слове «кастет» — такое сложное изделие из свинца, г'еющее душу весом и пугающими выступами в виде шипов… В п'инципе это ве'но. Но есть одно «но», — Леший поднял палец.  — Х'анение и использование такой штуки делает вас кандидатами на п'ивлечение к уголовной ответственности согласно статье шестой Закона об о'ужии 'оссийской Феде'ации. Поэтому мы бе'ем кусок деревянной палки длиной в ши'ину вашей ладони и толщиной… ну, чтобы пальцы вок'уг него свободно смыкались. Взяли? Так. Да. Нет! Дальше. Бе'ём т'и гвоздя. Двухсотки. Вбиваем их в 'яд так, чтобы они п'ошли насквозь. Эти гвозди будут то'чать между пальцами. В то'цы палочки заколачиваем ещё два гвоздя, можно сотки, п'име'но на полдлины. И что получаем? Палочка зажата в 'уке, острия двухсоток то'чат между пальцев, шляпки соток — с боков. Можно колоть, 'вать, зацеплять, п'осто бить, потому что кулак стал тяжелее. Но самое главное — после использования вы выди'аете гвозди и… ну, топите их хотя бы в 'азных местах, деревяшку сжигаете. Ничего нету и не было. И не жалко. Многие попадаются именно на жалости — жалко выб'осить до'огую или к'асивую вещь. Сэ ля ви. Это тоже поф'анцузски, значит — жить надо в кайф…  — Леший извлёк такой кастет из бокового кармана камуфляжной куртки и коротким движением отправил в дерево на другом конце поляны — он вонзился гвоздями.  — Кстати — это тоже ва'иант, хотя и не лучший…  — Леший сел на дерево, потянулся и улыбнулся: — Так… что-то мне кажется, что мы гово'или о… нет. Да! О в'агах 'оссии. В п'инципе вы всех их знаете — это сионисты и аме'иканцы. Кстати, боец Бу'цев Сергей, кто такие сионисты, я что-то запамятовал?

— Еврейские фашисты, — встал коренастый мальчишка.  — Они правят миром и хотят превратить всех остальных в своих рабов, в первую очередь русских.

— Гениально, — согласился Леший, снова вставая.  — Я вижу, кое-что из 'ассказанного мной 'аньше вы помните. Тогда я смею надеяться, что вы помните и что такое Советский Союз. Когда он был 'аз'ушен — а он был именно злонаме'енно 'аз'ушен, ни о каком закономе'ном 'аспаде не могло быть и 'ечи! — за пределами 'оссии остались около 30 миллионов 'усских. Около семи миллионов из них в последующие десять лет бежали, б'осив нажитое, в 'оссию. Около ста тысяч было убито — в основном в Чечне и Таджикистане, но и в д'угих местах — тоже. Хотя вам об этом можно и не 'ассказывать, вы об этом знаете больше моего, потому что это ваши семьи были выб'ошены с земли, кото'ую считали своей, людьми, в кото'ых они видели доб'ых соседей. Ваши 'одители 'асскажут вам об этом куда я'че меня. Я же хочу напомнить вам о д'угом, о том, чего вы можете и не знать или не замечать, считая, что это от вас далеко. Кого мы видим, п'иезжая в большие го'ода? Бесчисленные таджики, азе'байджанцы, валахи, г'узины — все те, кто пятнадцать лет назад гнал со своей земли и убивал 'усских, к'ича, что "обойдётся без оккупантов". Они не едут в б'ошенные сёла, чтобы поднимать их, как это сделали вы. Они набиваются в го'ода, п'ев'ащая их в кишлаки и аулы, они наполняют их г'язью, на'котой и бесп'еделом. Казалось бы, наши власти должны ясно и чётко сказать: "Вы хотели независимости — вы её получили. Живите сами на своей земле по своим законам. В 'оссии вам делать нечего!" Но власти не только не бо'ются с этим г'язным потоком — они явно способствуют ему. И п'и этом всячески п'епятствуют выезду в 'оссию сотен тысяч 'усских людей. Если же мы поднимаем свой голос п'отив этого засилья нечисти — нас сажают, нас обвиняют в фашизме, нас т'ети'уют и т'авят. За что?! Или мы опять комуто что-то должны?! Или эта земля — тоже уже не наша?! Наши милосе'дие и сост'адание прев'атились в индульгенцию, кото'ую выдают тем, кто не смог жить сам в сляпанных коекак "гусуда'ьствах" и б'осился к нам — кого ещё десять лет назад называл оккупантами и убивал. А тепе'ь — терпите, 'усские, уже на своей земле те'пите тех, у кого 'уки по локоть в к'ови ваших собр'атьев — вы же гуманные и доб'ые. Это они могут и мстить и не п'ощать… В задницу!!! — неожиданно резко сказал он и улыбнулся: — Извините, молодые люди… Но именно этот эпитет оп'еделяет сразу и то положение, в кото'ое нас загоняют власти — и место, куда должны уби'аться наши "б'атья меньшие". Это — наша земля. Мы — 'усские. Вот и всё.

Отслужила своё хлебсоль.

Мир не стоит нашей любви.

Русский русскому — как пароль! —

Имя Нации назови! —

неожиданно совершенно чисто и очень напористо прочитал Леший. И дальше говорил без картавости, ясно и горячо, расхаживая по поляне тудасюда, а ребята следили за ним внимательно, одними глазами.  — Вы — русские дети. Но вам повезло жить здесь, в Озерках. Ваши же сверстники, ровесники, братья и сёстры, если хотите, живут подругому. Когда вы вырастете — а это будет скоро — вам придётся не время от времени сталкиваться с тем миром, а жить в нём подолгу. И вы должны знать, что он поражён однойединственной главной болезнью — бессмысленностью существования. Отсюда и только отсюда все его прочие беды. Вы умней и развитей, чем большинство ваших сверстников там и вы понимаете, о чем я.

Психологи и педагоги кричат криком: "Научите детей говорить "нет!" ", "Дайте детям секции, кружки, студии!" Меня эти крики умиляют тем, что, как обычно, издающие их за деревьями не видят леса и стараются лечить чумные бубоны вместо того, чтобы лечить чуму. Если всё так просто — то почему наркоманы толпами (это не фигуральное выражение!) ходят в благополучных Швеции, Нидерландах, Швейцарии? Чего тамто не хватает подросткам? Почему они не говорят «нет»? И в самом деле — почему?! Я по роду своей деятельности разговаривал с несколькими ребятами, которые увлеклись наркотой, но вовремя успели «соскочить». Знаете, что интересно? Не хочу сказать, что это — правило, но трое этих парней были из вполне благополучных семей, где родители хорошо зарабатывали, а сами они отнюдь не шлялись в свободное время по подворотням. Двое занимались спортом, третий — спортдансом. И?.. И все трое стали наркошами в возрасте 12–14 лет. Не спасли их ни родительские достатки, ни хобби… Я задал им прямой вопрос — и получил, что интересно, столь же прямой ответ, схожий по смыслу у всех троих. "Сказать "нет!"? А… зачем?" "А я себя спросил — ну вот я на карте гоняюсь. Ну и что? А… дальше?"

"Просто стало скучно всё. " А дальше — ЧТО?

Не спасают сами по себе от наркотиков ни турпоходы, ни бокс, ни бальные танцы. Понимаете? Не спасают, потому что рано или поздно перед подростком встаёт вопрос: а зачем? Сначала — да, сначала он увлечён самим процессом. Но вот приходит момент, когда он взрослеет и понимает: Тайсоном, Шумахером, Карелиным, Гафтом ему не стать. Ну не дано такого таланта, он есть у одного из десяти тысяч. А ято — обычный… И?.. И зачем я качаюсь, бегаю, декламирую перед зеркалом, чищу по утрам зубы «блендомедом»? Просто чтобы дожить до восьмидесяти и помереть здоровым? Да на фига?! Психологов и педагогов приводит в отчаянье и иное. Они не могут понять, почему пик наркомании, чудовищный, непредставимый её рост, пришёлся не на 90е годы — с их политической и экономической нестабильностью, бандитскими войнами, безвластием и неустроенностью — а на начало ХХ1 века, когда вроде бы настали болееменее благополучные времена?! Откуда массовые самоубийства, полное пренебрежение своей и чужой жизнью, неслыханный распад морали?! Списывают это на «рекламу», «телевидение»… В какой-то мере правильно, но все равно непонятно. А тут и понимать нечего. Именно в начале ХХ1 века повзрослело и "вышло в жизнь" поколение, рождённое в 90х годах — первое в нашей истории поколение, не знавшее вообще никакой идеи, рождённое в абсолютно безыдейной стране — мечте либерала конца 80х! Даже те, кто родился в этих 80х, кто рос в 90х — даже они ещё смутно помнили, что существовала некая общая цель, какая-то высокая, пусть и затёртая, идея, мечта о чёмто большом… У этих — нет ничего. Абсолютная пустота, в которую они падают, не находя, за что зацепиться. А человек устроен так, что не может жить без идеи, без цели — настоящей, масштабной, превосходящей своей ценностью личные устремления и даже личное существование. Это было осмеяно. Теперь — пожинайте посеянное. Вспомните, как Киплинг писал: "С тех пор, как сместили Акелу, Стая оставалась без вожака и волки охотились или дрались, как кому вздумается… Одни из них охромели, попавшись в капкан, другие едва ковыляли, раненые дробью, третьи запаршивели, питаясь всякой дрянью, многих недосчитывались совсем…  — … Вы дрались за Свободу, и она ваша. Ешьте её, о волки!" Вы можете застроить всю страну спортцентрами, театральными студиями и центрами психокоррекции — они всё равно будут продолжать колоться, вешаться, убивать друг друга и плевать на то, что им говорят. Европа и США — яркий пример, который власти нашей страны не замечают специально, чтобы не признавать краха своей "молодёжной политики". А я хочу обратиться к личному примеру. Почему я не стал алкоголиком? Ну ладно, для маленького городка 80х годов проблема наркотиков не была актуальна. Но пилито тогда так и то, что страшно становится! И я рос не в безвоздушном пространстве. Среди моих товарищей были и пьющие, а многие курили чуть ли не с третьего класса… Но я за всю свою жизнь не выпил ни грамма спиртного и не выкурил ни единой сигареты! Почему? Причин было две. Вопервых, не курила и не пила не только моя мать — некурящим и непьющим был мой дед, ветеран войны. Я очень любил и уважал их, поэтому старался быть на них похожим. А вот отецалкаш (мать развелась с ним, когда мне было 11), ничего кроме страха и отвращения не вызывал… И вовторых — я мечтал стать офицером, образ которого в моём сознании был весьма романтичным и светлым — соответственно я себя и вёл. Предлагали мне выпить и закурить? Да. Но вот ято говорил "нет!" с полным правом и верой в то, что говорю — не потому, что хотел сохранить личное здоровье (мне жаль тех подростков, которые всерьёз об этом думают!), а потому, что впереди была некая цель, ради которой стоило быть здоровым. Потом всё рухнуло. Я жил и учился в большом городе далеко от дома, я два года служил непонятно кому ещё дальше — и вот тут уже вокруг крутились анаша, опиум и прочие прелести. Страны больше не было, целей не стало. Но и тут я удержался "на плаву" — уже за счёт ненависти. Дада. Меня, 1720летнего, охватили такие боль и обида — за страну, за себя, за растоптанный светлый мир моего детства, за сгоревшие мечты — что я поклялся себе: никогда. Я должен драться, а драться нужно на трезвую голову, сохранив верную руку и зоркий глаз. Видели скинхедов? Дада, тех самых? Так вот: наркоманов среди них — нет. Они много пьют пива из-за ложно понятой "арийской традиции" — это так. Но от наркотиков, даже «лёгких», они отворачиваются "ради России". По телевизору об этом не говорят… А вот — элитные гимназии Москвы, где «травку» курят поголовно, с 4–5 класса — и об этом не говорят тоже. Если нет ничего великого и ослепительного впереди — пусть придуманной цели, но цели! — то ни умение сказать "нет!", ни спорт, ни искусство не спасут. Ибо настанет момент, когда парень тоскливо спросит сам себя: "А зачем? — и махнёт рукой: — Да всё равно… " Те трое ребят спаслись потому, что нашёлся человек, сперва чисто физически вытащивший их из наркотиков, а потом — "на трезвую голову" — объяснивший им, что есть наркотики. Не размазывая по тарелкам психологии холодную кашу о здоровье и будущности. Он рассказал им, что наркотики — оружие в руках тех, кто хочет погубить Русь. Что вовсе не только ради прибылей гонят к нам это зелье длиннобородые козлы в чалмах и лощёные господинчики в костюмах стоимостью в средний русский город. С этими ребятами ещё многое может случиться — и вряд ли в нашем государстве их ждёт что-то хорошее. Но дать врагу воспользоваться против них этим оружием снова — они уже не позволят НИКОГДА. Война — так война! Или, как сказано в одной русской былине: "Бой так бой — разговор другой. Ну а биться мне — не учиться у вас!" Бой для русского человека — состояние привычное…

Слабый сам на крест ложится.

Всё.

Вбивают гвоздь.

Чтоб рассудка не лишиться —

Я выбираю злость!

Стены — против стен!

Злость — на злость!

Солнце о людей

Обожглось!

Кстати, если о наркотиках ещё говорят, то о беспризорности предпочитают помалкивать вообще. Она настолько нелепа и дика в стране с сокращающимся населением, растущим ВВП (вот разве что, может, это ложь?) и накопленным стабилизационным фондом, что объяснить её наличие власть просто не в силах. Остаётся только спросить вслед за одним из телеведущих: "Господин президент, сколько долларов за баррель должна стоить нефть, чтобы дали деньги на детские дома — сто долларов? двести? И что будет с нами, если она — подешевеет?" И вообще создаётся стойкое впечатление, что молодёжь у нас в стране — лишняя. Залить её пивом, завалить анашой, задурить эстрадой — и ладушки, даст бог, после такой обработки своих детей к неё уже не будет и проблема не возродится… А для особо ретивых и несгибаемых — туберкулёзные колонии на дикие сроки по таким же диким приговорам, ментовские дубинки, водомёты и слезоточивый газ, условия жизни, от которых хочется повеситься (и вешаются!). На крайний случай — перевранная и извращённая идея "служения государству" (вместо служения Отечеству), при которой они сложат свои головы в голубых касках в войнах за демократию гденибудь в Иране или Корее, пребывая в уверенности, что воюют за Россию…  — Леший замолчал, перевёл дух, как после долгого забега, улыбнулся и развёл руками: — Очевидно, для по'цветания и славы демок'атии мы все должны п'осто уме'еть. Но вот в чём дело — наши пацаны не хотят уми'ать. Ни в какую. Какой подлый 'усский фашизм с вашей сто'оны — вы хотите жить как 'усские на 'усской земле! — он снова картавил — особенно громко в стоящей тишине.

Но это не было смешно.

Ничуть.

"ЮРЗ". НАУКА НЕНАВИДЕТЬ

На поляне шли спарринги. Ребята усердно схватывались — как видно, по какомуто распорядку, парами, один против двух, двое против трёх, двое на четверо, расходились и сходились снова… Девчонки занимались отдельно. Юрз, наблюдавший за всем этим, повернулся к идущим мальчишкам и махнул им рукой.

— Красиво, — заметил Генка тоном знатока. Юрз спросил:

— Занимаешься?

— Всем помнемногу… Бокс, самбо, армейская рукопашка… Отец тренирует. А это что? Не пойму…

— "Тризна", — пояснил Юрз.  — Каратэ в сапогах, как коекто называет. Ребятки — ну, кто постарше, конечно — уже сейчас разложат и разделают любого десантника. А остальные от толпы своих ровесников или от пары взрослых мужиков отобьются — нечего делать.

— Ой ли? — прищурился Генка. Юрз хмыкнул:

— Знаю, что говорю. И отвечаю за то, что говорю.

— А ты где учился? — уточнил Генка. Юрз посмотрел на Димана, и тот кивнул:

— Расскажи. Ничего, всё нормально.

… Тренером Юрки по рукопашке тоже был его отец — офицер черноморской морской пехоты Кузьмин. Он учил своего сына не какомуто стилю, а именно тому, чем учили морпехов — драться так, чтобы в финале не оставалось стоящих на ногах врагов. Так продо лжалось до тех пор, пока майор Кузьмин не погиб в коротком бою недалеко от чеченского села с гортанным названием. А через год государство, пославшее Кузьмина воевать, отблагодарило его посмертно — его сын Юрка сел в колонию.

1.  Имеются в виду события 1991–2001 г. г. на территории бывшей Социалистической Федеративной Республики Югославия. В ходе десятилетней гражданской войны католические и мусульманские сепаратисты воевали против православныхсербов — государствообразующего народа — при полной поддержке "мирового сообщества". Неслыханные зверства, геноцид, развал экономики и повседневной жизни, обнищание народа — вот чем обернулась эта война для бывшей Югославии. В конечном счёте отважное и безнадёжное сопротивление сербского народа было сломлено, Югославия оказалась поделенной на несколько марионеточных государств, подконтрольных Западу. Примерно такой сценарий принят на Западе для России; срок начала его исполнения — 2008–2012 г. г.

Недалеко от железнодорожного вокзала тем вечером возвращавшийся домой Юрка лоб в лоб столкнулся с пятёркой цыганят его возраста — целый табор этих вечных кочевников задержался за городской окраиной, но в городе они что-то не появлялись. И вот пожалуйста — пятеро развлекались. Двое держали незнакомую Юрке девчонку, двое стояли чуть в стороне и посмеивались, что-то галдя, пятый девчонку раздевал… Та не кричала — ей заткнули рот.

Через полминуты трое лежали без сознания с переломами, четвёртый сидел у стены, с хлюпаньем выплёвывая на асфальт остатки зубов. Пятый — тот, который раздевал девчонку — выхватил викидной китайский нож, и ещё через секунду Юрка этим самым ножом вывалил его кишки ему на кроссовки.

Через два дня Юрку арестовали за разбойное нападение и покушение на убийство — раненый им остался жив, залатали в скорой помощи… А дальше начался ужас.

Дело поручили лейтенанту Колаевскому. Тот начал с того, что страшно избил Юрку на допросе. В одиночку у него это не получилось — Юрка при попытке его ударить разбил лейтенанту лицо и выбил плечо. На визгливые вопли прибежали трое мамонтоподобных сержантов — и они вчетвером около часа топтали мальчишку так, что, наверное, завистливо возились в могилах следователи гестапо. Потом Колаевский имел ещё разговор с истеричной мамашей пострадавшего сына "поющих гитар" и таборным «бароном» — они требовали немедленно покарать малолетнего преступника, изувечившего пятерых ни в чём не повинных мальчиков.

Разозлённый упрямством арестованного и подогретый солидными даяниями «барона» Колаевский навесил на Юрку попытку убийства на почве национальной вражды, экстремизм, сопротивление работникам милиции, хранение наркотиков и боеприпасов. Два последних обвинения помогли Колаевскому наконецто избавиться от валявшихся в его столе двух мелкокалиберных патрон и пакетика с анашой, которые бог знает как туда попали. Осложнялось всё только тем, что Юрка не «ломался», хотя к концу следствия человеческого в облике ясноглазого крепкого паренька осталось мало — он почти не мог ходить, с трудом дышал и мочился с кровью.

В ходе расследования и суда фигурировала тема скинхедов и националистической организации. Скорее всего, Юрку спасло от срока в 10–15 лет то, что, перестаравшись во время попыток вырвать "имена подельников", его избили так явственно, что не заметить этого было нельзя даже после гримировки Поэтому, несмотря на пассивность адвоката и беснующуюся в зале свору родственников «пострадавшего», которая только что не оплёвывала подсудимого и его мать, приговор оказался всего три года колонии. Но при его оглашении Юрка разрыдался.

В статье, опубликованной в местной газетке, его слёзы были расценены, как слёзы, вызванные страхом малолетнего фашиста, преступника, перед справедливым возмездием. Там же выражалось сожаление по поводу того, что срок оказался слишком маленьким и возмущение мягкостью суда.

Газетчики ошиблись. Первый раз за последний год — с тех пор, как погиб отец — четырнадцатилетний Юрка плакал от острейшего чувства обиды и ощущения дикой несправедливости и собственной беззащитности…

… Мать Юрки умерла от сердечного приступа через два месяца после объявления приговора. Начальство колонии не сочло причину достаточно серьёзной, чтобы разрешить заключённому побывать дома.

Лейтенант Колаевский получил повышение за борьбу с национализмом.

Девчонка, за которую вступился Юрка, пропала без вести за день до суда; уже в конце лета её труп был обнаружен в парковой зоне, на окраине. Делом особо не занимались — на носу был День Города…

… Сказать, что Юрка вообще не боялся колонии — значит погрешить против истины. Он много читал и смотрел о порядках в «малолетке» и мысленно приготовился к самому худшему. Каково же было его удивление, когда он обнаружил там общество если не изысканное, то вполне терпимое.

Большинство ребят сидели за мелкие кражи, совершённые по глупости или с голода. Многие — примерно за то же, за что и сам Юрка. Друзей он так и не нашёл, но и врагов не было. Мальчишки жили, как в полусне, не столько страшном, сколько тягостном — от подъёма до отбоя собственными бедами и мечтами о воле.

Впрочем… был Сергей Викентьевич. Майор. Один из офицероввоспитателей, отличавшийся от остальных — алкашей или садистов — в значительно лучшую сторону. Не то чтобы он как-то поособому заметил Юрку. Просто тот был одним из немногих, кто хоть как-то пытался поддерживать в себе физическую форму и человеческое достоинство. Отойдя от побоев и осмотревшись, Юрка начал тренироваться в свободное время — и скоро можно было увидеть, как Сергей Викентьевич сидит и смотрит на разминающегося мальчишку, по временам беседуя с ним. Если честно, Юрка не сразу понял, что нужно офицеру, и у него появились коекакие нехорошие подозрения. Но однажды тот принёс фотографию, на которой были женщина и мальчишка лет десяти. "Это мой сын, — сказал майор, ничего не объясняя насчёт женщины.  — Ему сейчас столько же, сколько тебе. " И Юрка понял, что майор в разводе.

Подходил к концу первый из трёх годов, на которые его обрекли. Юрка хорошо запомнил этот день. Сергей Викентьевич вывез его из колонии, объяснив, что надо поработать на его даче. Они ехали по лесной дороге; был конец мая, и Юрка ехал, оглушённый. Он забыл, сидя в клетке с пыльной травой во дворике, стиснутом стенами, что бывает такое — зелень, ветер, птицы… Ехал и жмурился в опущенное окно, как котёнок на солнышке, пока майор вдруг не затормозил. Посидел за рулём прямо, постукивая по баранке короткими крепкими пальцами. И передал, не глядя, Юрке большой пакет, жестом предложил посмотреть.

Там оказались новенький паспорт и свидетельство о рождении на Юрия (это осталось прежним, но только это!) Юрьевича Шанина, документы об окончании девятилетки в какой-то сибирской глуши, ещё какието бумаги. Шесть тысяч денег. Разные мелочи типа спичек, ножа, шоколада. Одежда — куртка, плотная рубашка, джинсы, трусы, двое носок, кроссовки… Пока Юрка обалдело рассматривал всё это, майор молчал. Потом мальчишка спросил:

— Что это?!

— А то, что сбежал ты, подлец, — Сергей Викентьевич повернулся наконец к заключённому.  — Вот привёз я тебя на дачу, а ты и сбежал, воспользовался моей добротой — и люди видели, как ты на автобус на трассе садился. В сторону СанктПетербурга куда-то… Погоди, Юр, — прервал он мальчишку, видя, что тот открывает рот.  — Если ты веришь в то, что, мол, на свободу с чистой совестью, то ты это брось. Если бы у тебя мать была жива — другое дело. Но у тебя даже квартиры нет. Пока ты тут срок мотаешь, её ваши власти уже оформили на какогото племянника второго заместителя первого секретаря главы администрации. Это раз. Два — после зоны ты никому не будешь нужен. Ни на работу, ни учиться тебя не возьмут никуда. И ради чего тебе досиживать два года в этой парилке, Юрий? Ты умный и сильный парень. Вон там, — он указал рукой, — железная дорога. Иди вдоль неё, но поодаль. Никакого транспорта. К людям не выходи. С голоду не пропадёшь, лето начинается. Через месяц будешь далеко, да и шум к этому времени уляжется. Там решай сам. Документы все чистые, не фальшивые. Будешь умным — устроишься.

— А вы? — коротко спросил Юрка.  — Вас же накажут.

— Я уже наказан, — непонятно ответил майор.  — Иди. У тебя времени ещё до вечера, ты перед самым отъездом сбежишь… Прощай.

Юрка нерешительно вылез из машины. Ноги у него напружинились, он вдохнул лесной воздух… и снова повернулся к офицеру.

— Вы помогаете мне потому, что я похож на вашего сына?

— Я помогаю тебе потому, что я виноват… мы все виноваты, — ответил Сергей Викентьевич.  — Да, ещё. Те чавэлы, из-за которых ты сюда загремел. Может, тебе и всё равно… Их зимой всех покрошили из автоматов, разборка какая-то была. Да иди же ты! — вдруг приккунл он. И уже в спину Юрке сказал тихотихо — тот не услышал: — И прости… прости за то, что мы у вас отняли…

… В общем, я два месяца по лесам скитался, — Юрз рассказывал без горечи и без напряга.  — Потом вышел сюда. Ну и остался. Скоро в армию пойду.

— В армию?! — Генка хотел выматериться, но удержался.  — Да что ж… И мой отец тоже… Об вас ноги вытирают, а вы…

— А твой отец тебе не говорил, — не обиделся Юрз, — что Родину кто-то всё равно защищать должен? В любые времена и при любой власти? Родину, а не правительство.

— Ох, йо…  — вздохнул Генка.

— Ладно, — мрачновато сказал Диман, — где там Резко? Ты заканчиваешь, Юрз?

— Сейчас построение — и всё…

— Резко — это старший брат Скачка — или просто однофамилец? — уточнил Генка.

— Брат, — Диман с интересом посмотрел на Генку.  — Ты что, весь список запомнил, Клир?

— У меня хорошая память, — скромно ответил Генка.

ТО, ЧТО МЫ ЕСТЬ

— В общем, мне было тринадцать лет, моей сестре на два года меньше, — Скачихин закурил, выпустил струю дыма, — а Денису вообще два года… Мы в Таджикистане жили, там много было русских… Ну, там уже начиналось, скребли что-то на нас, но мы как-то не верили, что будет… Вернее, старшие не верили, они просто не могли, в голове не укладывалось, что Союз и всё такое. А мы не задумывались, кто младше… Ну вот. Хотя многие уже уезжали, просто всё оставляли и уезжали, куда глаза глядят. Это перед самыми летними каникулами было. Прямо в класс заходят такие кишлачники с автоматами, мы раньше таких только видели, когда они на базар приезжали с гор — в тряпье, в чалмах… Мы даже не испугались, только удивились. А по всей школе стрельба началась, топот, крики… Ну, нас начали наружу выгонять, вещи прямо из рук вырывали. Я рыпнулся было сестру искать, мне не дали… На улице делить стали. Сначала таджиков от русских отделили, нас сразу под стену посадили, вместе с учителями. Те тоже ни фига не понимали — человек сорок нас набралось… Потом самих таджиков тоже разделили, одних домой отпустили, а других куда-то угнали. Этих, с оружием, человек двадцать было… А по всему городу тоже стрельба, крики, дым какой-то… Они начали женщин хватать. И девчонок, всех… Хватают и в школу тащат… Тут сумятица началась, коекто, помоему, удрать успел… я бы тоже успел, но я за Нинкой бросился, а меня ботинком в грудь. Понимаешь, меня до этого взрослые никогда не били… Я поднимаюсь, вижу — двое становятся с пулемётами, с пэкаэмами… Я опять ни фига не понял, а один парень из старшего класса, Димка Данильченко, меня так за руку поднял и себе за спину… А потом только — тататата… И темно.

Олег бросил окурок под ногу, раздавил его. Закурил снова. Генка слушал, смотрел, как над водой толчётся мошкара.

— Я в себя вечером пришёл. На мне Димка лежал, поперёк, а я сам на одного первоклашку упал, я даже не помню, как его звали. Ему прямо в голову попали, меня всего с обеих сторон забрызгало… А задело только в левую ногу, в бедро, навылет. Кроссовки эти гады с меня сняли, они вообще всё со всех поснимали, что чистое осталось. Дикари, не как немцы, раздеваться не заставили… Я вылез… Мухи кругом, просто занавесом вьются, в рот лезут, в глаза… Знаешь, что интересно — мне ни больно, ни страшно не было… Я сразу в школу пошёл. Ну и в пятом классе… Там все лежали, девчонки, учительницы… где-то десяток Они их изнасиловали, а потом каждой между ног вбили заточенную ножку от стола. Нинка тоже там была. Мёртвая, конечно… Я назад. Начал ребят ворочать, гляжу — а двое ещё живы. Федька Панкратьев, ему тогда девять лет было, и Лёшка Кравцов, старший брат Тониды, он в параллельном учился. Федька просто сознание потерял, когда его с ног сшибли, ну и тоже перепачкало его всего. А Лёшка в живот пулю получил… Ну, мы его поволокли коекак, дождались, когда стемнеет… Если бы мы домой пошли, нам бы точно кранты. Да как надоумил кто-то — начали на базу пробираться, к вертолётчикам. Чудо, что добрались. По дороге видели, как наших, русских, человек десять, к железной ограде цепями приковали, облили бензином и подожгли, а сами вокруг молились… Это как в аду было. А на базе наших — полно… И прямо чудо — мать с Денисом там, и Кравцовы, и Панкратьевы… Их дядя Женя, отец Лёшки и Тоньки, спас. Он на КаМАЗе прямо к дому подскочил, все в кузов из окон послезали, и он прямо через толпу… А мой отец так где-то и пропал… Я вот сейчас когда этих гадов вижу, я каждый раз думаю — может, вот этот нас расстреливал. Или Нинку… он. А сейчас тут угнездился, от наших милостей питается и хочет, чтобы я к нему, как к человеку… Я понимаю, что это фигня. Те почти все сами погибли во время войны… Ну а вдруг? Меня аж трясёт… Раньше, когда пацаном был, вообще спать не мог. Не от страха, мне всё снилось — я их всех нахожу и разными способами… да чтоб подольше помучились… Сдуру в области в церковь пошёл, мне тогда лет шестнадцать было… Священнику говорю — так и так… А мне этот хряк в рясе — молись, сын мой, и прощай врагам нашим… Я ему в глаза харкнул и ушёл…  — Олег засмеялся нехорошим смехом.  — Зато во вторую чеченскую я оторвался, меня призвали как раз, я и говорю: давайте меня в Чечню, там толькотолько война началась. Духи — они везде духи. Мы с Лёшкой вместе в спецназ ВДВ пробились. Ну, мы им дали… Где проходили — никого не оставалось. Офицеры — во такие мужики были, спецом ребят вроде меня подбирали, и казаков ещё. Там я и за Нинку, и за отца, и за ребят из школы, и за учителей наших… И веришь? После армии мне эти сны сниться перестали. Наши успокоились, значит, что я за них отомстил… Я тогда и в язычеството пошёл.

— Я заметил, что ребята язычники, — Генка обнял руками высоко поднятое колено.  — Ну, в смысле, они каждое утро клятву дают…

— Ребята в основном просто играют пока, — задумчиво сказал Резко.  — В их возрасте… извини, — он хлопнул Генку по плечу, то засмеялся, — о вере мало думают. А вообще у нас тут оплот возрождённого язычества, это верно… Ты самто в Христа веришь?

— Я, как ты сказал, особо над этим не задумывался, — подытожил Генка, вставая.  — А где Скачокто, чего на тренировках не был?

— Дела, — коротко ответил Олег.  — Ладно, мне ещё на консервный, а ты работай…

… Вот уже шесть — седьмой — дней Генка обучал ребят из отряда стрельбе. Обязательными были два часа занятий по утрам, но Генка охотно занимался «факультативно», как сейчас. Он готовил снайперов из Никитки Свержина и сестёр Марьиных — Нади и Саши, серьёзных и очень похожих погодок, Мэри I и Мэри II.

В селе ему нравилось. Просто нравилось — и всё тут. Свободного времени оставалось немало, Генка читал книжки из библиотеки, иногда смотрел телик, много гулял пешком и верхом по окрестностям. Его знали уже все жители, он побывал из интереса везде, где можно было побывать. Удивительно было, как много в ОзеркахНикольских чудесных и странных вещей — от так и оставшейся непонятной системы местной связи — до самих людей. Они умели искренне веселиться, не напиваясь, пели старые песни, которых Генка не знал (они вызывали печальное и светлое чувство) и выезжали "в город" на модифицированных 11х и 12х, не дававших дыма и переоборудованных странными двигателями. А чего стоили мастерские, где тричетыре человека управляли в небольших цехах многофункциональными автоматами? Или Дом Культуры, где Генка с изумлением увидел стереэкран и оборудование настолько высокого класса, что даже не верится? Или школа, в которой проводили большую часть свободного времени все ребята и девчонки — там работали больше двадцати кружков и секций, за которые не просто не надо было платить — выбирай, что по душе, и пользуйся любым оборудованием… Или просто то, как люди работали — весело и без напряжения, но с полной отдачей и упорно… Или то, что многие носили одежду старого покроя, с вышивками — никого это не удивляло и не смешило… Или — что занимались самообразованием…

Государства тут не замечали. Центральную власть не уважали. Россию любили не на словах и не к датам, а просто — как любят родителей.

Генка немного стеснялся этих людей. Даже тех, кого обучал…

… Он вернулся домой около девяти вечера. Ещё было совсем светло, жарко, на столе ждал ужин — и около стола сидела НадькаЛюбэ. Обычно она не задерживалась, и Генку это немного обижало. Он, кстати, отметил, что девчонки, состоящие в отряде, с парнями общаются только "по делу" — и после пары попыток наладить контакт с Надеждой оставил это дело. Так что её присутствие слегка удивило мальчишку.

— О, привет, — сказал он, разуваясь.  — Ты чего тут?

— Ген, — она встала, оперлась на подоконник, — сегодня танцы…

Пойдём?

— А?! — раздевавшийся в спальне Генка высунул оттуда голову.

На танцы?!

— Ну да…  — она кивнула.  — А то ты сидишь, никуда не ходишь…

— Так, — Генка влез в шорты и вышел наружу.  — И кто тебе велел обо мне позаботиться на этот раз?

— Никто…  — Любэ пожала плечами, подняла глаза, и Генка увидел, какие они обиженные.  — Так пойдешь?

— Извини, — Генка поморщился.  — Я… конечно, я только душ приму. И поем.

— Я подожду, — она повеселела.  — И с тобой поем, ты не против?

— Без вопросов, — Генка нырнул в душ…

… Летний вечер оставался мягким и тёплым. Повсюду слышались приглушённые голоса, смех — люди собирались на танцы, шли парами и компаниями о всех концов села. Около Дома Культуры вовсю надрывались выносные колонки:

— Кострёмаааа,

Кострёмаа,

Осударыня моя,

Кострёмаа…

Надька шагала босиком — тут нередко так ходили, как заметил Генка, а мелкие вообще без исключений и постоянно. Генке вообщето тоже хотелось разуться, но он стеснялся не пляж, ему не семь лет — и только искоса посматривал на девчонку. В городе он давно подхватил бы её за талию, а тут кто его знает… Непонятно было и с чего она вообще решила его пригласить. Блин, первый раз его приглашает девчонка, а не он — её… Но в целом Генка старался не ронять марку — нёс разную смешную пургу, и Любэ хохотала, запрокидывая голову. Однако, с девчонками трудно понять — то ли они смеются, потому что им смешно, то ли — потому что ты им нравишься, то ли ещё почем-то… Впрочему, Генка отмёл эти мысли, полностью отдавшись охватившему его праздничному чувству.

Около памятника в окружении поклонников сидел с гитарой Андрэ — Олег Андриянов — и, потряхивая длинными волосами (без формы они выглядели более уместно), напевал, в общемто ни на кого не обращая внимания — в специальной аудитории он никогда не нуждался.

— Когда исчерпаны слова

В попытке разобраться

И наше дело миром нам

Уладить не суметь —

Чтоб отстоять свои права,

Необходимо драться —

И вот пошли клинки звенеть,

пошли клинки звенеть,

И озарится туслый мир

Зеркальным блесом стали,

Кровь станет горячее вдруг

И сердце громче застучит.

И не узнать себя самих —

Так яростны мы стали,

В тот час, когда звенят мечи,

когда звенят мечи,

— До головёшек мир сожжён…

Безволен, как машина —

Кто не за нас и не за них

И кто вобще ничей…

Чтоб не жалеть потом о жизни,

Прожитой мышино —

Спеши туда, где звон мечей,

туда, где звон мечей… (1)

— и тут же, без перехода, загорланил:

Раз весенним днём,

Под одним окном

Хвастался поэт:

"Ща по струнам дам,

Да своей мадам

Пропою куплет… "

— и вокруг несколько взрослых и подростков

подхватили:

— Но, как град скосил,

Он упал без сил,

Воздух ловит ртом…

Шо ж ты, милай мой?!

Натощак не пой,

Вот поешь — потом!..

— Ээй! — замахала Любэ девчонкам, над чемто хохотавшим возле входа с отрытой танцплощадки. Этих Генка знал только мельком — они не были в отряде.  — Я сейчас, — она тронула Генку за запястье и убежала к подружкам.

енка смотрел ей вслед, улыбался, здоровался со знакомыми и полузнакомыми людьми и думал, что вечер тёплый, небо чистое, ветерок пахнет летом, мызыка хорошая — и вообще.

— По улице бежит собака,

Ухами землю подметает —

Какая чудная погода,

На ухи грязь не приставает!

— услышал он весёлое и, обернувшись, увидел братьев Мачихиных — они подошли в обнимку, Прочитавший глуповатое четверостишье Мачо посмеивался, Сашен хрустел сухарями и серьёзно протянул пакетик:

— Будешь?

— Давай, — Генка зацепил несколько сухариков, солидарно присоединился к хрусту.  — Вечерокто какой. Природа шепчет: укради, но выпей.

— С Любэ пришёл? — уточнил Мачо, подпихивая Сашена в спину.

— Так, вперёд, к своим. На площадку не суйся.

— Да ладно тебе, — вступился Генка. Мачо мотнул головой:

— Не фига, мелкий ещё… Она непробиваемая, как у тебя получилось?

— Ммм…  — Генка изобразил глубокомысленную задумчивость.  — Может быть, я не совал ей руки под майку?

1.  Стихи В. Крапивина.

— Ну и дурак, — хрюкнул Мачо.  — Там много интересного.

— Опа, а я думал, у вас секса нет…

— А при чём тут секс?.. Серьёзно, не теряйся, — Мачо ёрничал и смеялся, — она просто от городского обалдела… У нас чего — у нас село… Жуть, дыра…

— Где Скачок болтается, дыра? — перевёл разговор Генка.

— Скачок…  — задумчиво произнёс Мачо.  — Скачок болтается…

Слушай, завтра поучишь меня после обеда? Я хочу, как ты, по носку ноги стрелять… (1)

— Хитрый ты, — заметил Генка.

— Я хитрый, — согласился Мачо и заорал: — Катюха! Иду!.. Пошёл я, дама ждёт…

Мачо гулял с секретаршей главы сельсовета — оказывается, она училась в выпускном. Как Генка вообще понял, взрослые тут не заключали ни церковных, ни государственных браков, но при этом семьи были куда крепче, чем освящённые церковью и стукнутые гербовой печатью. А подростки… ну что подростки, подростки и есть подростки…

"Завклубом" — отец Валуевых — сделал тише музыку и что-то начал вещать под взрывы хохота, колебавшего людей, как ветер колеблет хлебное поле. Генка попытался прислушаться, но мимо прошли Резко и Скачок — они двигались по обе стороны от матери. У младшего брата левая рука была в повязке, матьчто-то ему говорила. Покалечился десятник третьего десятка… Бывает. Генка отвлёкся на вьезжающего на площадь Довму — лесника, который уже пару раз учил его ездить верхом. По бокам от него ехали двое сыновей, позади — жена и две дочери на беговушке. В селе Довма всегда выглядел, как казак с линии, приехавший "в город" закупить махорки, ситцу и керосину, ну и сладостей детям. Генка очень удивился, узнав, что лесник имеет высшее военное образование и учёную степень по биологии.

— Танцы, танцы!!! — заревел кто-то из толпы так, что Генка вздрогнул, обернулся, увидел, как Надька машет ему — и ринулся на площадку…

… Девчонки, вот вам мороженое — и брысь, — Диман кивнул Генке головой, предлагая отойти.

— Фух, — Генка, стащив майку, стал ею обмахиваться, вертя на манер вентилятора, — ну я напрыгался… Сейчас бы попить — и можно снова… Ты чего девчонок прогнал?

— Держи, — Диман протянул Генке открытую бутылку вишнёвой шипучки, и тот начал с наслаждением глотать ледяную воду.  — Примерно неделю занятий не будет, мы уходим на старую линию фронта.

— За оружием? — уточнил Генка, прикладывая бутылку ко лбу и прокатывая её.

— Не только, ещё на поиск погибших.

— Погоди, — Генка допил остатки.  — Это не дело. А мне что делать?

1.  Имеется в виду метод инстинктивной, без прицеливания, стрельбы.

— Хочешь — пошли с нами, — предложил Диман.

— Хочу, но дело не в этом, — отозвался Генка.  — Вам принципиально все нужны в этом походе?

— М, а что? — поинтересовался Диман.

— Хочу взять своих снайперов и уйти в лес на тренировку. Без троихто вы перетопчетесь?

Диман задумался. Со сцены слышалась — в наступившей тишине — песня Олега.

— Тёплое место — но улицы ждут

Отпечатков наших ног.

Звёздная пыль

На сапогах.

Мягкое кресло, клетчатый плед,

Ненажатый вовремя курок,

Солнечный день

В ослепительных снах… ии!..

— Группа крови

На рукаве,

— подхватили сразу несколько десятков голосов разного возраста, тембра и пола:

Мой порядковый номер

На рукаве,

Пожелай мне удачи в бою,

Пожелай мне

Не остаться в этой траве,

Не остаться в этой траве,

Пожелай мне удачи в бою,

Пожелай мне удачи!

— И есть, чем платить —

Но я не хочу победы любой ценой,

Я никому не хочу

Ставить ногу на грудь.

Я хотел бы остаться с тобой.

Просто — остаться с тобой,

Но высокая в небе звезда

Зовёт меня в путь — хэй! Группа крови

На рукаве,

Мой порядковый номер

На рукаве,

Пожелай мне удачи в бою,

Пожелай мне

Не остаться в этой траве,

Не остаться в этой траве,

Пожелай мне удачи в бою,

Пожелай мне

Удачи!

— Продолжаем танцы! — послышался крик. Генка обмотал майку вокруг пояса.

— Ну что, это хорошая идея, — согласился Диман.  — Прямо завтра вечером бери всех, я тебе выдам, что скажешь — и вперёд…

… О чём вы говорили? — Надежда плавно передвигалась влевовправо перед Генкой, не отводя глаз от его лица.

— Да так, — мальчишка сделал несколько движений из старого брэйка.  — А всётаки, почему ты меня пригласила?

— По заданию партии и правительства, — отозвалась она.  — Чтобы ты не зачах от половой неудовлетворённости.

— Это месть за то, что вас отослали? — не обиделся Генка и подумал, что можно сказать — у Надьки хорошие результаты по стрельбе — и взять её с собой. Но тут же выругал себя — с этого и начинается всякая фигня: место жене, место любовнице, место детишкам, место племяшкам — а дело гори огнём… нет уж! — Если ты так серьёзно относишься к выполнению заданий — погуляем после танцев? Обещаю, что буду приставать к тебе.

— А ты умеешь?

— Не буди во мне зверя.

— Не боюсь я хомячков…

Генка хмыкнул. В качестве обслуги и поварихи Любэ была тиха, предупредительна и пунктуальна. А в качестве партнёрши по танцам…

— У стен монастыря опять большой переполох

По мелкой речке к ним приплыл четырнадцатирукий бог.

Монахи с матом машут кольями, спешат его спасти,

А бог глядит, что дело плохо, и кричит: "Пусти, пусти!"

— рэгтаймом выпевал из колонок Гребенщиков:

— А над обкуренной Москвою в небо лезут леса —

Турки строят муляжи Святой Руси за полчаса.

У хранителей святыни палец пляшет на курке,

Знак червонца проступает вместо лика на доске…

— Ладно, пойдём, сделаем, чтоб всем тошно стало, — согласилась Любэ.  — Только потом не пожалей.

— Бу спо, — отозвался Генка.  — А пока давай ещё врежем… Рразойдись!!!

… Луна упала в реку, — задумчиво сказал Генка.  — Я когда маленький был, то очень хотел её потрогать. Мне объяснили, что в небе она высоковысоко, не достанешь. Но донырнутьто почему нельзя — это я так думал, особенно, где мелко…

— Пробовал? — спросила Надька. Генка усмехнулся и приобнял евчонку за плечи. Они сидел над рекой на полуповаленной ветле, и обниматься тут было удобно. Генка ожидал физического или словесного отпора и приготовился, но Надька не вырывалась.

— Хочешь, сейчас сам отпустишь? — спокойно спросила она.  — Ты знаешь, что я сирота? Знаешь, кем я была четыре года назад, перед тем, как меня вытащили из этого дела здешние? Порномоделью и проституткой. С девяти до десяти лет, год, после того, как мои родаки пропились дотла и продали меня одному азерботу. Меня в здешней больнице лечили почти полгода. От разного. Ну, Клир?

Продолжим знакомство?

Генка сглотнул и убрал руку. В глазах Любэ отражалась луна, делавшая их потусторонними. Слёз в этой луне не было.

— Ладно, — девчонка спрыгнула на песок.  — Всё должно быть честно. Тут все про это знают, теперь и ты знаешь.

— Погоди, — Генка соскочил за ней, взял за тонкое горячее запястье.  — Знают — и поэтому…

— Ты плохо о них думаешь, — криво улыбнулась девчонка.  — Я сама никого не хочу. Здешние ребята очень хорошие. Зачем им связывать себя с той, которую кто только не лапал, когда ей было положено ещё в куклы играть? Я сама. Одна.

— Ты же говорила…  — Генка кашлянул, — родители, братья…

— Приёмные они. Точнее — я приёмная, что непонятно? — грубо спросила девчонка.  — Мы — это только то, что мы есть, не меньше, но и не больше… Пока.

Музыка гремела, казалось, совсем рядом, пульсировала в ушах. Генка подошёл к воде. Нагнулся. Поднял камень и изо всех сил швырнул его в воду:

— Блин!!! — он пнул песок.  — Блин! Блин! Блин! — Генка, размахнувшись, закинул на середину реки кроссовки, крутнулся на пятке и, догнав идущую к тропинке девчонку, схватил её за плечи: — Мне по фигу, — сказал он.  — Слышишь, мне по фигу, кем ты была. Мы — это только то, что мы есть, это ты точно сказала, не больше. Но и не меньше. Слушай меня! — он тряхнул Надежду, хотя она и не открывала рта.  — Мне плевать. И тебе будет плевать. Потому что никто в жизни тебя не целовал вот так!..

… Мачо был мокрый, словно купался в одежде, но улыбающийся. Он бросил Генкины кроссовки на песок и спросил, садясь рядом:

— Ну и где она?

— Я её проводил, — Генка лежал на песке и улыбался в небо.  — А сам сюда вернулся, полежать.

— Холодно на песке, простынешь.

— Не простыну… Спасибо за кроссы.

— Та ну шо вы… Я иду, вижу — плывут. Слазил ради интереса… Не кидать же обратно… Вот что, Ген, — Мачо оперся на локоть и наклонился к Генке.  — Если ты её обманешь теперь — я тебя убью. Не фигурально выражаясь, а понастоящему. Веришь?

— Верю, — Генка рывком сел.  — Я никогда ни одну девчонку не

любил. Я что и еёто люблю, не уверен. Но я её не брошу. Даже если гнать будет…  — он помотал головой и признался как-то потерянно: — Я думал, что много знаю о жизни. А тут за неделю столько наслушался, что голова разрывается…

— То ли ещё будет, — сказал Мачо, раздеваясь.  — Мне иногда кажется, что у меня разрывается сердце… Будешь купаться? Вода тёплая, класс!

— Пошли, — согласился Генка, стаскивая майку.

ДОМ РОДНОЙ

— Егерский способ стрельбы очень нужен именно в лесистой местности, — Генка мягко клацнул затвором «мосинки».  — Садимся…  — он показывал свои слова, — широко расставляем ноги, локти упираем в колени, носки ног прижимаем к земле… Смотрим в бинокли.

Сестрички Марьины и серьёзный тихий Никита Свержин, сидевшие на бревне, подняли к глазам восьмикратные бинокли. Как и их тренер, они были одеты в самодельные камуфляжи "кикимора",на поясах — такие же лохматые сумки с самым необходимым, экспедиционные тесаки и русские ножи в камуфлированных ножнах… Генка взял с собой одну снайперку для тренировок, плюс самодельный арбалет у Никиты. Насчёт последнего Генка слегка сомневался, но мальчишка вот уже два дня без особого напряга обеспечивал всех четверых мясом. И вообще в лесу они чувствовали себя уверенней, чем сам Генка — тут скорее ему нужно было учиться… Но стрелять он умел лучше. И намного… пока.

— Видите в конце прогалины большой валун? — Генка смотрел в четырёхкратный прицел ПБ и был уверен, что ребята точно видят указанную цель. Задавать контрольный вопрос: "Сколько тут метров?" — было бессмысленно — глазомер у здешних был молниеносный и точный, они определяли расстояния" навскидку" с точностью до метра.  — Дайте до него поправки. Никита, ты.

— Четыреста пятьдесят метров, — сказал мальчишка.  — Безветрие, поправка на ветер ноль. Деривация… (1) — он задумался.  — Деривация четыре сантиметра, поправка одна тысячная, но это неважно, нужно просто целиться чуть левее места, в которое хочешь попасть.

— Ты это брось, — сердито сказал Генка, не отрываясь от прицела, — на три лаптя влево… Какие поправки маховиками?

— Крутить…  — Никитка вздохнул.  — Крутить… Нижний маховик крутить.

— Куда? — терпеливо спросил Генка.

— По часовой на один щелчок…

— Верно…  — Генка пошевелил пальцем на спуске.  — Видите наверху камня выступ? — и Генка спустил курок. В прицеле он увидел, как выступ брызнул белёсой крошкой. Генка дёрнул затвор, на лету поймал гильзу, подбросил её и подхватил сумкой.  — Можно считать, что противник поражён между глаз… Всем принять положение для стрельбы лёжа! — скомандовал он, вся троица молниеносно выполнила команду.  — Теперь ищем каждый позицию и маскируемся на ней, составляем карточку огня (2), отмечаем места, которые кажутся вам наиболее подозрительными, а я отойду и через полчасика вернусь. Тогда дальше поговорим. Саша, держи винт, — он перебросил оружие девчонке и, не оглядываясь, пошёл в кусты…

1.  Явление «закручивания» пули вправо, становится заметно на расстоянии более 300 метров и требует поправок при стрельбе.

2.  Простенькая схема, на которой обозначены основные ориентиры на местности, возможные цели, расстояния до них, заранее высчитанные поправки на ветер, деривацию, расстояни е и т.  д.

… Минусом здешних ребят было то, что они думали, будто умеют стрелять. Это Генка понял сразу. Их не нужно было учить разбиратьсобирать «калаш», они не запихивали магазин в пистолет обратной стороной, как некоторые Генкины ровесники оттуда, из "цивилизованного мира", где русские подростки — дети народа воинов! — "демократическими преобразованиями" последних двадцати лет были отучены от оружия. Что да то да. Эти умели попадать в цель — а что не первым одиночным, а третьим или четвёртым патроном в очереди — так чего их жалеть? Это выяснилось на второй день, и Генка переломил такое настроение тут же. Он раздал пяти мальчишкам автоматические «маркёры» (1) «Shocker», а себе взял полуавтомат «Rainmaker» — и предложил дуэль на расстоянии двадцати метров. Эта дуэль навсегда запомнилась всему отряду и закрепила Клира на месте тренера безоговорочно. Пятеро пацанов, в самом деле умевших стрелять куда лучше среднего солдатадесантника Российской Армии, поливала Клира очередями, не достигавшими цели — тот перемещался с сумасшедшей скоростью и нелогичностью. Вся развлекуха продолжалась секунды три. Клир выстрелил пять раз, пять шариков попали «автоматчикам» точно в маски — в Клира не угодил ни один.

Вспомнив это, Генка усмехнулся и остановился. Он шёл просто так, никуда, потому что ему нравилось в лесу. Наверное, на свете нет больше нигде такого красивого места, как лес средней полосы. Можно сколько угодно повидать, побывать где угодно, прожить жизнь вдали от этих мест — но если ты хоть раз видел их, ты непременно к ним вернёшься. Хотя бы для того, чтобы тут умереть. Сколько не ёрничай над "берёзовой ностальгией" — она не выдумка, она в крови каждого русского, и поэтому так бесшабашнотоскливы загулы тех, кто покинул Родину, купил себе виллу, остров, яхту, прислугу, жену на берегах тёплых морей… и понял вдруг, что никуда и никогда не уйдёт, не сможет уйти с лесных полян, на которых по утрам рассыпаны непродажные бриллианты росы, от рощ, где задаром светит всем людям сквозь изумрудную резьбу листвы солнце, с берегов речек, за воду которых, пахнущую свежестью и лесной цвелью, ничем не надо платить — не хватит никаких денег… Генка понимал сейчас, прожив тут всего неделю, почему плакал тот немец, потрясённый, должно быть, остро вернувшейся генетической памятью о тех временах, когда и его народ — гордый и чистый — жил в таких же лесах, на месте которых теперь — прилизанные лесопарки… Так что говорить о наших?

Генка качнул ветки и снова улыбнулся. Вспомнилось вдруг, как он смотрел чёрнобелый фильм про войну, про подпольщиков, совершавших диверсии на немецком аэродроме. Как же он назывался, фильм?.. А, "Вызываем огонь на себя!" Там был предательполицай Терех — и как в конце немцы за верную службу его смертельно ранили… а он бежал, спотыкаясь, за автомобилем и, держась за живот, задыхающимся голосом стонал: "Ой я дурак… ой дурак… мы же русские… мы все русские… " Может, и эти поймут то, что они русские, только перед смертью? Или даже этого им не дано?

1.  Название "пейнтбольного автомата" для стрельбы красящими шариками.

— Я русский, — сказал Генка в лесной летний шум, и лес прислушался, одобрительно кивая ветвями.  — Я русский, слышите?! — и в глубине леса высунулся из берлоги, кивнул с улыбкой леший, и в заводи лесного озера закивали головами русалки…

… Как и следовало ожидать, маскировку своих подопечных Генка раскрыть не смог и потребовал подать голос. Никто не замаскировался на деревьях — это радовало, у здешних была охотничья привычка устраивать засидки на сучьях. Когда Генка это разругал, ему привели в пример — начитанные, ох! — финских «кукушек». (1) Пришлось просветить их, что «кукушки» рыли за деревом окоп, а в него спускали верёвку, по которой в любой момент можно было в окоп соскользнуть под прикрытием ствола. Вражеский солдат — не кабан и не волк, после первого удачного выстрела огонь будет открыт именно по деревьям в первую очередь, и учитывая скорострельность современного оружия, дерево превратится для «кукушонка» в могилу, если так можно выразиться… Впрочем, маскировались здешние великолепно — Мэри Первой Генка чуть не наступил на голову. Мэри Вторая стоически держала винтовку, хотя ствол уже немного подрагивал — неудивительно для тринадцатилетней девчонки…

— Ладно, подъём, — скомандовал Генка.  — Давайте карточки, я их на ходу посмотрю. Надо искать место для ночлега.

— Тут недалеко брошенная деревня, — вспомнила Надька Марьина.  — Правда это. В таких местах ночевать не очень хорошо, но зато шалаш строить не надо.

— Выведешь? — уточнил Генка, принимая от Саши винтовку.

— Да на раз, — дёрнула плечом старшая из сестёр, посмотрела на младшую и отмахнулась: — Брось ты, — хотя та ни слова не сказала! — сказки всё это.

— Надь, — с интересом спросил Генка, — а вот вообще как вы мысли читаете, на что это похоже? На книжку раскрытую, или ещё что?

— Да так…  — она задумалась.  — Нет, не книжка… да мы и не читаем… ну просто как бы я вижу… не слова, а… в общем, что она, — кивок на Сашу, — хочет. И она так же.

— А я могу огонь зажигать, — подал голос Никита.

— Это как? — удивился Генка. Никита смутился:

— Ну… я не показывал, а сегодня покажу…

… Очевидно, деревня никогда не была большой — так, полсотни домов — а окончательно накрылась давно, ещё при советской власти. Ребята точно не знали. Называлась она Ладейка. Дома располагались широкой дугой по склону низины вокруг одного из множества здешних озёр, которое и названиято не имело. На Генку деревня не произвела особо тяжёлого впечатления, но девчонки наперебой объяснили, что почти все здешние деревни были брошены «нехорошо», и ночевать в них небезопасно.

1.  Так называли финских снайперов во время войн Финляндии с СССР в 1939–1940 и 1941–1944 годах. Лучший из них — Симо Хайха — как это ни прискорбно, убил 505 наших солдат и офицеров, да при этом ещё и остался в живых…

— Суеверия, — фыркнул Генка, хотя ощутил холодок между лопаток.  — Живёте в царстве техники будущего, а разную ерунду повторяете…

Вечерело, они стояли на опушке леса, уже вторгшегося в деревню и отвоевавшего почти половину. Производило это странное впечатление.

— При чём тут суеверия? — рассудительно сказала старшая из сестёр.  — Суеверия — это разные там колдунымаги, отворотыпривороты… А тут всё реально. Ну ничего, мы попросимся, и ничего не будет.

— Никита идёт, — сказала Саша. Действительно, отставший полчаса назад от них Никита шагал метрах в ста по берегу озера. Он помахал рукой и поднял двух схваченных шнурком за лапы большущих тетеревов.

— Ужин есть, — заметил Генка.  — Что там у нас ещё — грибы? — девчонки в самом деле насобирали грибов по пути, сухари у них с собой были — строго нормированно, но были.  — Ну и пошли, не всё в шалашах ночевать…

… Костёр Никита разжёг просто — щёлкнул пальцами правой руки, направив сразу после этого указательный на аккуратно сложенную кучу дров и хвороста. Сперва вспыхнула береста, от неё занялось всё остальное, и Генка просто молча развёл руками, а маьчишка покраснел. Девчонки тем временем молча разбирались с грибами и тетеревами.

Они устроились во дворе одного из домов, около хорошо сохранившегося сарая, в котором обнаружилось полно сена, лежавшего тут чёртте сколько времени и частично превратившегося в труху, но частично — ещё вполне годного. После фокуса с костром Генка не стал смеяться или удивляться, когда Надежда сказала, ни к кому конкретно не обращаясь, но очень вежливо:

— Мы тут ночь переночуем, разрешите? А утром уйдём, никому плохо не сделаем. А вам оставим, что останется, слово.

Закат был мягким и спокойным, еда — вкусной и сытной, а за огородом журчал, сбегая к речке, ручеёк с хорошей водой. Девчонки ушли на сено, но не спали, а из открытых дверей переговаривались с мальчишками, сидевшими у костра. Надежда просвещала Генку.

— Это оченьочень старая земля… Вот когда наши родители сюда переехали — мне был год, а Сашки вообще не было — они же сперва очень тяжело жили… А в Озерках ещё жил тогда один человек, старик… Он сперва был недоволен, что наши приехали, а потом поуспокоился. Жил там, над озером, у старой мельницы… Ну вот. И один раз приехали на охоту "новые русские". Это сейчас они у сельсовета разрешение выпрашивают, а тогда всего пять или шесть семей было, они буянили, дома брошенные поджигали, вообще как вандалы себя вели, мама говорила. И один раз они на этой мельнице ну вроде как стрельбы устроили. По бутылкам. А дед тот им говорит — зачем вы, тут дети, они купаются, поранятся… А там правда пляж удобный… Ну, они деда матом. Он им снова сказал — мол, хватит, не надо. Они его не то что избили, а так — отпихнули. Ну, двое наших за старика заступились, они их бейсбольными битами излупили. Тогда дед говорит — уезжайте, иначе до утра не доживёте. Ну, они только посмеялись. А утром наполз туманище — ни зги не видно. На какихто полчаса. А потом обратно в озеро спустился. Машины, на которых эти приехали, остались, оружие осталось, мангал, всё такое — а их, человек десять — как корова языком… Их потом искали, даже наших подозервали. Только наши их не трогали. А вместе с туманом и дед пропал, и мельница обрушилась вся…

Последние фразы звучали совсем сонно и замедленно — стало ясно, что девчонка засыпает. Генка и Никита остались возле догорающего костра. Сидели, подкладывали сучья — просто так — и молчали, пока Генка не спросил:

— Это правда?

— Правда, — кивнул тот.  — Тут много странного. Но ничего страшного. Наши предки — а это кусок их мира — специального Зла, типа чертей там или злых духов — не знали. Просто любую силу можно разозлить. А если её уважать и не обижать, то она тебе плохо не сделает и даже поможет.

Никита говорил, как взрослый и явно чужими словами, но убеждённо. Генка кивнул, пробормотал:

— Наверное так…  — он несколько раз щёлкнул палочкой по углям, пыхавшим в темнеющий воздух алыми искрами и синими язычками пламени, сказал: — Всётаки здорово тут у вас… Никит, а ты вообще знаешь, как твои ровесники живут?

— Ты что всё же думаешь, у нас тут секта? — улыбнулся мальчишка.  — Знаю.

— А сам так не хотел бы?

— Неа… А ты хочешь?

— Да я так и не живу, — признался Генка.  — Эх, — вырвалось у него,

— знать бы, что дальше будет…

— Этого знать нельзя, — серьёзно ответил Никита.  — Человек сам делает своё будущее, оно зависит от целой кучи мелочей. Можно только приблизительно сказать, что будет, если человек не изменится и будет жить так, как живёт.

— Я бы и на это согласился…

— Это я могу.

— Ты можешь? — спросил Генка без насмешки. Никита кивнул, помедлил и спросил:

— Хочешь? Только это очень серьёзно… Это не хиромантия там какая и не всякие картызвёзды. Меня Резко учит… а его научил один мужик в армии, карел…

— Ну… давай, — согласился Генка, ощущая нервную дрожь.  — А… что мне делать?

— Ничего, — сказал Никита.  — Сиди и не двигайся, молчи вообще. Он встал. Лицо мальчишки было очень серьёзно. что-то достав изпод «кикиморы», положил это — небольшой мешочек — на сучья для костра и начал раздеваться. Оставшись совсем голым, мальчишка замер на миг; вскинул указательный палец правой руки и, медленно поворачиваясь по часовой стрелке, начал чертить какието знаки. Генка приоткрыл рот — он мог поклясться, что на миг на земле вспыхивали алые следы. Никита шептал — негромко, но отчётливо:

— Феу. Уруз. Турисаз. Ансуз. Райдо. Кеназ. Гебо. Вуньо. Хагалаз.

Наутиз. Иса. Йера. Эваз. Пертро. Элхаз. Совило. Тиваз. Беркано. Эваз. Манназ. Лагуз. Ингваз. Дагаз. Отала.

"Руны!" — понял Генка и обмер. А Никита раскинул руки крестом, замер на миг… словно бы с усилием вытянул правую руку и, начертив перед собой перевёрнутую букву Т, сказал:

— Молот на Севере, благослови

и храни это священное место!

Он повторил то же для всех сторон света, вскинул руку и сказал:

— Молот надо мной, благослови

и храни это священное место! — опустил её, повторил:

— Молот подо мной, благослови

и храни это священное место! — вытянул руки вперёд, как идущий лунатик, добавил:

— Молот, благослови и храни

это священное место! — и, опять поворачиваясь по часовой, четырежды сказал то же, замирая руками вперёд для каждой из сторон света, а затем сложил руки на солнечном сплетении со словами:

— Вокруг меня и во мне

Асгард и Мидгард!(1)

Генка обнял плечи руками — ему показалось, что за плечами Никиты стоит огромная мрачная фигура. И — это уже не показалось, это правда! — неподалёку в два голоса завыли волки… А Никита, вскинув руки вверх и в стороны, заговорил:

— Из домов всесокрытых,

из путей всешироких

должен я назвать норн

и призвать дисов встать рядом…

… УрдВердандиСкульд! — голос его стал глухим, шедшим ниоткуда и отовсюду. Никита нагнулся, поднял с сучьев предмет, который туда положил — это оказался кожаный мешочек. Раздёрнув его шнуровку, мальчишка замер, держа мешочек перед лицом в сложенных лодочкой руках.  — УрдВердандиСкульд…  — повторил он, с каждым словом доставая из мешочка какието предметы и выкладывая их на левое предплечье. Уронил мешочек и, подняв голову, прочёл:

— Один, открой мой глаз,

которым я смогу увидеть знаки

1.  Названия мира богов и мира людей в мифологии германцев. Никита повторяет ритуал, практикуемый современными язычниками и употребляет многочисленные имена богов и богинь

и прочесть руны верно…

… ОдинВилиВё!

Пора мне с престола

Тула поведать

У источника Урд:

Смотрел я в молчанье,

Смотрел я в раздумье,

Слушал Высокого слово.

Говорили мне руны,

Давали советы

В доме Высокого.

Так я их слышал,

Так прочитал их…

Смотри, Клир, — он не поворачивался к Генке.  — Вот руна твоего прошлого. Руна Турисаз. Она перевёрнута, Клир. Там темно. Ты сильный. Ты очень сильный. Но ты на распутье, и мир не понимает тебя, боится тебя и твоей силы, стремится тебя уничтожить. И сам ты не очень понимаешь, чего хочешь и где твой путь. Неясно, чем окончится эта схватка, но перед тобой выбор. И ещё — любовь. Первый раз любовь… Вот руна твоего настоящего. Руна Райдо. Она лежит правильно. Ты в трудном пути, ты растёшь и мучаешься, ты должен прислушаться к мудрым советам. И силы твои растут. Но ты должен сражаться лишь за доброе дело, Клир, сражаться за справедливость. Она пришла к тебе. Девушка… Вот руна твоего будущего. Руна Дагаз. Это день. При свете дня всё ясно. Это — надежда и счастье, это пробуждение и истинное виденье вещей, это свет там, где не ожидаешь его найти. И, может быть, это гибель — но гибель за идеалы, стоящие жизни… Так будет, если ты не свернёшь с дороги, Клир…

… Оглашены

Виденья Высокого

В доме Высокого! — громко сказал Никита и, тяжело дыша, сел прямо на траву. Всё его тело блестело от пота, глаза блуждали. Генка вздохнул — и понял, что всё предыдущее время боялся глубоко дышать. Но теперь Никита выглядел просто замученным тринадцатилетним мальчишкой — ТО, что стояло за ним, ушло в ночь, из которой выступило на его призыв.

— Что это было? — спросил Генка, не решаясь двигаться.  — Никит…

— Блин, как плохоооо…  — простонал мальчишка.  — Ну каждый раз так… мне Резко говорил, что у меня ещё годы не вышли, мне нельзя…

— Так на кой же ты!..  — перепугался Генка и, подскочив к младшему, начал помогать ему одеваться. Никита не сопротивлялся, но улыбнулся:

— Я хотел… для тебя. Ты нас хорошо учишь…

— Молчи, пенёк! — прошипел Генка, поднимая его на ноги.  — Пошли ляжешь, пошли, пошли…

Он уложил Никиту, дал попить из фляжки и тот мгновенно уснул.

Генка хотел вернуться к почти прогоревшему костру, но возле углей ему почудились какието тени, мохнатые клубки зашмыгали по двору — от этой ереси волосы вставали дыбом, и Генка в обнимку с винтовкой зарылся в сено, стараясь не прислушиваться к звукам снаружи и надеясь, что сразу уснёт. Но это не получалось. Тогда он стал думать о прочтении рун. что-то Никита мог знать, но не всё — это вопервых. И потом — чтобы так сыграть, надо быть вторым… кто там лучший в мире артист? А волчий вой? А то, что Генка видел?

С этими мыслями он всётаки уснул и наутро не мог понять, то ли видел во сне, то ли правда, проснувшись на секунду — что около россыпи костровых углей водят хоровод какието непонятные существа, напевающие "Кострёму"…

… Утро было туманным и сырым — одно из тех летних, в которые прямо не верится, что через какой-то час наступит жаркий и пронзительнонебесный день. Завтракали остатками ужина, Генка пораньше задал несколько вопросов о стрельбе в тумане, потом Саша пошла "по своим делам", а Никита — за водой к ручью. Надька осталась и неожиданно спросила:

— Ты что, с моей тёзкой закрутил?

— А что? — осторожно ответил вопросом Генка и про себя вдруг

загадал: если она сейчас расскажет — мол, да Любэ ведь бывшая проститутка, ты что?! — значит, и здесь люди такие же, как везде, лишь бы соседа оплевать, а всё остальное — так, понты… Но Мэри I передёрнула плечами в лохмотьях «кикиморы» и неприязненно сказала:

— Зря ты… Она на пацана похожа. Ты не видел, как она дерётся, посмотри на тренировке.

— А ты? — Генке стало весело.  — Ходишь по лесам, стрелять учишься…

— Это другое дело. У меня фотка есть — Людмила Павличенко (1),

Генка кивнул, давая понять, что знает, кто это.  — Она красивая — не понынешнему, а потогдашнему — и ничего, была снайпером.

— Ну а что мне делать? — Генка улыбнулся.  — Ты бы со мной стала… дружить?

— Может, и стала бы, — Надька поднялась на ноги.  — Может, и стала бы, откуда ты знаешь?

Генка не нашёлся, что ответить…

… Когда они вышли из брошенного села, туман отступил в низины. Никита, шедший первым, остановился, положил на плечо арбалет и повернулся к остальным:

— Правда, красиво? — спросил он оживлённо и, чуть смутившись, добавил: — Как дома…

Генка удивлённо огляделся. Лес и лес… но потом неожиданно согласился:

— Это точно.

1.  Женщинаснайпер времён Великой Отечественной, уничтожившая 309 гитлеровцев.

ВЕНИКИ, ПАР И ЭКСТРЕМИЗМ

В баню Генку пригласил Диман лично. Это было церемонное и почти официальное приглашение.

Вообще говоря, Генка не слишкомто хотел в баню. Он, если честно, просто стеснялся. Но, будучи городским жителем, привык принимать душ дважды в день и основательно мыться пару раз в неделю. Нет, как и всякий нормальный мальчишка, он вполне мог без этого обойтись… но если с утра до вечера (а то и до утра) изо дня в день вышибать из себя пот, не имея возможности смыть его иначе чем в реке или под струями холодного душа, да ещё если ты только вчера вернулся из шестидневного рейда по лесам, то от бани отказываться как-то глупо.

Баня была классической — приземистое и довольно большое рубленое сооружение за огородом Андрияновых, над речкой. Пока Генка собирался и мялся, девчонки и младшие уже благополучно помылись, баню оккупировали Диман, Мачо, Скачок, Андрэ, Макс и Серый. Если честно, Генке льстило, что старшие ребята — а все шестеро были старшего его — относятся к нему не просто как к равному, а скорее даже как к наставнику. Но сейчас он опасливо думал о вениках, парной духоте и прочих прелестях классической бани, с которыми был знаком заочно и не оченьто хотел знакомиться ближе.

В предбаннике на крючках были аккуратно развешаны вещи, под лавкой в ряд стояла обувь. Тела жертв тут не валялись, за дверью в баню как таковую царила подозрительная тишина, только просачивалась влажная жара, напоминавшая о джунглях, да лежали тут и там берёзовые листики и прутья, навевавшие нехорошие мысли. В углу высилась гора деревянных тазиковшаек. Косясь на неё, Генка разделся и всунулся внутрь.

В бане как таковой было пусто, но из-за низкой чёрной двери парной рвались белёсые взрывчатые клубы, доносились жуткое уханье, стоны, вопли и плеск такой интенсивности, что Генка нервно сглотнул. Судя по всему, там и происходило самое ужасное. Он решил потихому помыться и сбрызнуть отсюда раньше, чем его присутствие вообще обнаружат.

Но сбыться этим мечтаниям было не суждено… Генка ещё только неуверенно оглядывался в поисках воды, когда дверь в парилку распахнулась, с каким-то треском выпустив особо плотный клуб пара, и мимо отшатнувшегося мальчишки с хохотом и воплями наружу проскочили Андрэ и Макс. Генка с ужасом отметил, что оба были редкостного, не встречающегося у живых людей, малинового цвета. Вслед им кто-то гаркнул:

— Слабаки!!!

"Маманя, — подумал Генка, тихо пятясь к выходу. Но было уже поздно. Из приоткрытой двери высунулся Диман, одетый в шапкуушанку.  — С ума сошёл, — понял Генка, — кранты… " В правой руке у командира был веник. Увидев Генку, Диман нехорошо обрадовался:

— О! Заходи! — он несколько раз рассёк воздух своим оружием.

— Я это, — Генка оглянулся на дверь в предбанник.  — Я тут… Я там жарко нет это… короче я это не… не это я…

— Взять, — коротко сказал Диман высунувшимся из-за его спины

Скачку и Мачо.  — Пациента на стол. Приготовить к операции.

— Ааааа!!! — истошно заорал Генка.  — Вы чего?! Не надоооо!!!Маа!!! Я боюуусь!!!

— Тише, умирающий, — сказал Скачок, хватая извивающегося Генку за щиколотки.  — Доктор сказал — в морг, значит, в морг.

— Спаситеееееее!!!!!! — без шуток заорал Генка, испытав при виде пышущей паром двери, куда его тащили, настоящий ужас.  — Вы чоооо, я умру, слышите, ум!.. Я!.. псссс…

Воздух вышел из него сам собой. Дышать было нечем. Смотреть было некуда. Его шваркнули на что-то раскалённое рядом с инертным телом Серого (так, этого уже замучили… ), окатили кипятком с запахом чегото совершенно невероятного, оглушающего и ароматного, а потом… потом начали пороть! Самым настоящим образом, впервые в жизни, что-то приговаривая, в три руки. "Садюги…  — обморочно подумал Генка, но вслух ничего не сказал, потому что не было сил.  — Вот так они и развлекаются… заманили… всё… сердце останавливается… мама… папа… простите за всё… это расплата за то, что не был вам хорошим сыном… прощайте… "

— ЙАААААААААУУУ!!!!! — издал он вопль, когда сверху рухнул ледяной водопад и, подскочив, заехал попавшимся под руку веником по груди хохочущего Димана.  — Вы чего, скотоящеры?!?!?!

— Лежи, дурак! — Диман ничуть не обиделся и только хохотал.  — Да ложись, тебе говорю, ничего с тобой не будет…

— Я лягу, а вы меня вообще изнасилуете, да?! — спасаясь от царившей на уровне головы уж вовсе кошмарной жары, Генка рухнул обратно на доски, отметив, что вернувшиеся Андрэ и Макс залезли под самый потолок и там вовсю лупцуют друг друга вениками.  — Ну я попал… ну я влип…  — Генка обречённо закрыл глаза.  — Всё. Делайте, что хотите, только напишите домой, где моя могилка… и соврите, что я умер без мучений…

— Пару! — рявкнул Диман, и откуда-то из угла с грохотом артка

нонады рванулись новые клубы раскалённого пахучего тумана. Генка понял, что жить ему осталось недолго и постарался расслабиться — будь что будет… Серый рядом подал признаки жизни — застонал и попросил шёпотом:

— Ещёо…

"Вот так и становятся мазохистами… " — вяло подумал Генка, ощущая, что чудовищная экзекуция больше не пугает его, а скорей начинает нравиться — возникало ощущение какой-то отстранённости ото всех проблем и полного покоя. Удары вениками почти не ощущались, Генка и не заметил, когда они прекратились. Это ничуть не напоминало не то что ванную, но даже сауну, куда он пару раз ходил…

… Квасу хочешь? Генка осоловело приподнял голову и открыл глаза. Пару стало поменьше, хотя жара была почти прежней. Почти все спали, лёжа на лавках. Диман с улыбкой протягивал Генке пластмассовый кувшин. Мачо, привалившись к стене, сдувал с губ капли и чемуто улыбался. Всё вокруг было в листьях. Тело приятно горело и ломило.

— А я уснул, — признался Генка и сел, принимая кувшин.  — Так здорово…

— Конечно, здорово, — согласился Диман.  — Ты ведь раньше и не был в бане никогда? В смысле, в настоящей?

— Не был, — квас оказался ледяным и невероятно вкусным.  — Я сначала правда перепугался. А сейчас уходить не хочется…

— Надо, — сказал Диман.  — Сейчас ребят растолкаем, одну вещь обсудим и всё, пора.

— Какую вещь? — Генка подобрался, и Диман не разочаровал его:

— Серьёзную, Клир. Очень… И вот что…  — Диман помедлил.  — Да вай сперва поговорим с тобой… Чтобы всё было ясно. Мы тебя наняли, чтобы ты учил нас стрелять. Ты нас учишь хорошо, всем нравится. И парень ты хороший… и вообще правильный, я это понял ещё когда про тебя узнавал, а то бы просто не стал с тобой иметь дела… По жизни правильный, понимаешь? Да что я, я тебе это сто раз говорил… Так вот… Юрз например учит нас драться, как ты стрелять. Но не только. Он ещё участвует в… в особенных делах.

— Ты хочешь сказать…  — Генка почувствовал в животе комок восторга и страха.  — Чёрт, ты хочешь сказать, что вы не только готовитесь к партизанской войне, но и что-то делаете уже сейчас?!

Диман очень подетски возил ногой по полу, сгребая листья в кучку. Потом разбросал её, поднял пальцами ноги один лист и, перехватив в руку, приклеил его себе на грудь слева.

— Не просто что-то, — признался он.  — Сам подумай — откуда у нас свои деньги, например? А Юрз сказал, что тебе можно доверять… да и все так думают… За это что-то старших посадят на 15–20 лет, а то и на пожизненное, а младших отправят в спецшколы. И все это знают. Просто подругому мы не можем. И если ты хочешь, то можешь остаться просто инструктором по стрельбе. Даже если нас заметут когданибудь, то тебе ничего не грозит, ты просто ничего не знал. Ну, в крайнем случае — условное… А если ты решишь… То тебе дадут как и всем.

Генка облизнул губы. Ему в голову вдруг пришла ужасная и одновременно влекущая мысль.

— Вы…  — спросил он и тоже начал сгребать листья на полу.

Вы… Вы убиваете?..

— Иногда, — тихо сказал Диман.  — Тех, кого нужно убивать. Мы все преступники, Ген. И если ты прямо сейчас уедешь вообще — я тебе ни слова не скажу и даже деньги отдам за это время. Около двух тысяч, Тонида точнее посчитает…

— Я не трус! — вскинулся Генка. Диман пожал мокрыми плечами:

— А это тут ни при чём… Конечно, не трус. Но этого мало. Понимаешь, Ген… Мы так поступаем, потому что не можем и не хотим больше терпеть того, что происходит на нашей земле. В этом вопрос. Не просто недовольны происходящим, а не желаем с ним мириться. Такие ребята, как мы, не предусмотрены правилами современной жизни. Рядом с нами находиться — всё равно что на бомбе сидеть.

— Это кайф — сидеть на бомбе, — не открывая глаз, сказал Мачо. Физический кайф… Всё становится в тыщу раз острее и ярче…

— Ты его не слушай, — досадливо сказал Диман.  — Он сумасшед ший… Кукуня. Ты о себе подумай, Ген.

Генка сел, подтянув колени к подбородку. Воображение рисовало ему картины суда за какието невероятные преступления, пожизненное заключение, собственную гибель в перестрелке с ОМОном, ещё чёрттечто… но в то же время какой-то бесёнок нашёптывал ему на ухо: "Клир, да ведь ты мечтал об этом! Когда смотрел вокруг и видел, сколько грязи… когда отец рассказывал, как их подставляли и предавали те, кто посылал их воевать… когда телик глядел… А Юрз? А Мачо с братом? А все остальные? В конце концов, мы же русские, мы на своей земле живём, а как будто в плену — кто у страха, кто у наркоты, кто у начальства… А чтобы просто жить и не гнуться — никто и не помнит, что это… Ну вот же такая жизнь, Клир, руку протяни! Вот настоящие ребята, которые не только о девках и пиве думают — ты же почти и не видел таких, а кого видел — все поодиночке… и не соберёшь, потому что никто никому не верит… Или так и будешь ждать, когда вырастешь? А вырастешь — так и что? Кто даст тебе на самом деле по совести жить и защищать то, что достойно защиты?! НУ!!!"

— Я согласен… с вами, — сказал Генка.  — Если я правда вам нужен, то я согласен.

— Я же говорил, — Мачо открыл глаза. Диман ткнул Генку в плечо:

— Младшие ничего не знают. Об этом. Может, догадываются, но не знают. А старшие… те делают вид, что не знают. У них тоже есть какието дела, о которых не знаем мы. Вот такая жизнь… А теперь к делу, — Диман осушил остатки кваса.  — Дело денежное. Макс, давай.

Андриянов уселся удобнее и сказал:

— Короче, Дриня вместо того, чтобы с нами на линию ходить, проработал неделю подметайлой в этом гадюшнике. Клиентура та ещё. Педикюрманикюр, чистка шёрстки и продажа акс… слово такое он говорил, с сексом связано…

— Звеньевой Андриянов, — лениво сказал Диман, — кончайте при дуряться…

— Не, правда, я сейчас вспомню… аксекссуаров, во! Их самых для собак всех пород. Я так понимаю, что их там сводят — типа породистых с породистыми, только с ценой Дриня напутал что-то — там тысячами долларов меряют… Ну, «суаре» по французски — это ведь «встреча», так? Секссуар, сексвстреча…

Андрэ уже не смеялся — он ржал над братом, раскачиваясь на полке и икая. Мачо, сохраняя полную невозмутимость, сказал:

— Макс, аксекссуары — это АКСЕССУАРЫ. Барахло разное. Я слышал, что собачьи шубки по двадцать пять тысяч зеленью стоят…

— Да? — Макс коротко впал в задумчивость, потом отмахнулся:

Да ну и крен с ними. Короче, у Дрини теперь есть план помещений, график дежурств охраны и адреса хозяев шавок.

— Я не понял, — подал голос Генка.  — Если уж вы решили меня в своё дело допустить, то о чём вы?

— А, да! — спохватился Диман.  — В общем, недалеко от Кравцова, в бывшем детском санатории, есть дом отдыха для собак. Это сейчас модно. Содержит его предприимчивая одна дрянь, обслуживает таких же дряней, гребёт деньги. Вот её мы и тряхнём. А точнее — хозяев её питомцев. На выкуп их поставим.

— За такой бизнес на кол надо сажать, — высказался Макс.  — При киньте, Дриня рассказывал: привозят пуделька. Так на него хозяйка потратила чохом больше пяти тысяч долларов! А Дриня как раз полы там мыл, и эта сучка, ну, пуделятница, спрашивает владелицу: "Ой, скажите, а вот этот мальчик чистый, вы его дезинфицируете, прежде чем он тут работает? Он же, наверное, уличный… " Пацан для неё "уличный",а её ненаглядный пуделёк — вершина эволюции…

— Вообщето это…  — Генка поморщился.  — Я собак люблю. как-то…

— Мы все тоже, — кивнул Диман.  — Правда, у нас у каждого собаки, ты сам знаешь… Только Клир. Это — это не собаки, как и хозяева их — не люди. Для меня любой, кто способен потратить на маникюр для пса хотя бы доллар в стране, где два миллиона беспризорных детей — фашист, гад и нелюдь.

— Последнее — самое верное, — добавил Мачо.

— И обращение с ними будет соответствующее, — присоединился

Скачок.  — Ты, Клир, не видел, а я видел. У одного такого девчонка случайно машину великом задела. Так он на неё питбуля натравил. Прямо на глазах у людей. Вылезла такая харя из «мэрской» скотовозки и уськнула. Девчонка на всю жизнь хромая, а харя депутатом городской думы стала. Правда, недолго пробыла…

— Это ты про Гаврюхина? — усмехнулся Мачо.  — Да, было такое…

В областном центре, в Остроге, — пояснил он Генке.  — Потом у него чёто полоса несчастий пошла — питбуль удавился, машина сгорела, дверь в квартиру взорвалась… Он и дёрнул в Питер жить. Подальше от наших диких мест…

— Короче, берём собачатин, — подытожил Диман.  — Мы с Мачо и ты, Андрэ — втроём справимся, выезжаем завтра… Ну, кому ещё что помыть надо? Пошли, сейчас ребята придут баню убирать…

… В предбаннике показалось очень холодно, и Генка, поспешно вытеревшись, начал одеваться — и обратил внимание на то, как Диман провёл пальцами по вороту куртки. Генка пошутил:

— Проверяешь на вшивость?

— А? — Диман посмотрел отсутствующе и усмехнулся: — Да нет… Ампулу проверяю.

— Какую ампулу? — Генка перестал одеваться. Диман спокойно пояснил:

— Да понимаешь, Клир… На меня тут всё замкнуто. Целую кучу вещей только я знаю и только в памяти держу. Если что — мне нельзя попадать, скажем, в ментовку или к бандюкам живым. Я ведь не смогу промолчать, если как следует возьмутся, — он пожал плечами, — а что же из-за меня — людям пропадать? Вот я и достал несколько, ну, ампул, с цианидом. Один раз куснул — и всё, сразу.

Генка молча смотрел на спокойно объясняющего это Димку, и тот рассердился:

— Ну а что ты так смотришь?! Ну что ещёто делать, если в такие игры играем?!

— Ничего, — медленно сказал Генка. Потянул на ноги штаны и, снова посмотрев на Димана, сказал: — Я с вами. Теперь — просто не вопрос. Хотя… один вопрос. Можно, Дим?

— Давай, — буркнул тот.

— А что вообще за люди на вас работают?

— Не надо говорить «работают». Помогают. Многие. Ты понимаешь, хороших людей на свете много. В сотни раз больше, чем плохих. Но они почти всегда боятся активно бороться. Кто из-за семьи, кто из-за работы, кто просто за себя трусит… Но им стыдно. Вот они и думают: "Я просто помогу чутьчуть… "Понимаешь? Я их не виню и даже понимаю. Мне их даже жаль. Они видят, что вокруг плохо, а решительно бороться — духу не хватает. А им перед нами стыдно — пацаны бьются, что-то сделать пытаются, а я сижу… Ну и помогают охотно, кто чем может — деньгами, информацией, кто-то просто промолчит… И им не так страшно, и нам польза… Хотя если бы все взялись поправде, то всю мразь за неделю раздавили бы. И оружие бы нашлось, и деньги, и вожди… Андрэ! — окликнул он Олега Андриянова, который ожесточённо вытирал голову.  — Спойка, где гитара?

Олег моментально скользнул наружу, оставил дверь открытой. Все потянулись следом, устраивались на поленьях. Олег уже сидел на старой лавочке возле стены, перебирая струны. Не поднимая головы, он спросил:

— Отчего вы, поручик, печальны? — и Генка, как раз садившийся на самое удобное полено, не понял, что это начало песни, а Олег спросил снова:

— В чём тоски ваша тайная суть?

Станислав и Владимир с мечами (1)

Неспроста украшают вам Грудь.

Вам ли, сударь, не видеть развязки?

Так довольно хандрить, милый мой!

Нынче армия в Новочеркасске

Здесь начало дороги домой!

— он вскинул голову, и Диман, опершийся рукой на косяк двери, присоединил свой грубоватый голос к олегову альту:

1.  Имеются в виду ордена Российской Империи. С мечами — в знак военных заслуг.

— И неважно, что полк меньше роты

Но у каждого грудь в орденах!

Эскадрон ваш, блистательный ротмистр,

Весь почти в офицерских чинах!

Каждый ведает цену ошибки

И победы пленительный вкус,

Демонстрируя в яростной сшибке

Ослепительный сабельный шлюсс!

Аа… кто-то сыщет бессмертную славу,

кто-то сгинет, поверженный в прах,

Когда лава проходит сквозь лаву

На карьером идущих конях!

Только всплеск угасающей мысли,

Да холодная ночь, как смола,

Если кто-то, безжалостно быстрый,

Рассекает тебя до седла!

— и Олег снова заговорил, даже не подыгрывая себе:

— Мы невольники истинной веры.

Это явь, как она ни горька…

Нашу честь, господа офицеры,

Не увяжешь, как тюк в торока…

И когда над Россиею тучи

Собираются, вроде чумы

кто-то должен вмешаться, голубчик.

кто-то должен вступиться, голубчик.

Ах, голубчик…

Ну кто, как не мы?..

КЛИРИК ПРОТИВ МРАЗИ

Глеб уже минуту как пришёл в себя и оценивал обстановку. Он сидел, прислонённый к стене в отделении УАЗа для заключённых. Левая рука прикована к правой руке сидящего рядом беспризорника. Темно, но не совсем — временами из кабины тоже что-то падает. Напротив сидят двое ментов. Один смотрит в заднее окно, забранное решёткой, второй поигрывает дубинкой. Мальчишкабеспризорник по временам ёжился и тихо, дрожаще вздыхал…

… Всё шло хорошо. Генка даже посмеялся сам над собой — перед отъездом он сунул в надрезанный шов джинсов (уроки Лешего!) длинную стальную спицу. Просто так, повинуясь какомуто толчку. Зря. Он помотался сорок минут по улицам города — Острог был полумиллионным облцентром, шумным и суетливым — в какой-то степени даже наслаждаясь подзабытым ощущением большого города, зашёл в кафе, но еда показалась отвратной, позвонил домой и узнал, что отец уехал. Пакет в кабинке тоже взял без проблем, попытался понять, кто из посетителей туалета его оставил, но так и не понял. На автобусе добрался до железнодорожного вокзала, посмотрел расписание — ближайшая электричка уходила в полодиннадцатого вечера! Генка вышел из здания, и отправился мотаться по городу…

К вокзалу он вернулся около десяти, прошёлся туда-сюда по площади с небольшим сквером, свернул за пакгаузы.

И увидел, как между ними двое ментов, матерясь, бьют мальчишку — явного беспризорного, примерно ровесника Генки. Тот не сопротивлялся, только закрывался руками. Занятые этим делом, менты не услышали шагов Генки — он застыл, поражённый увиденной картиной. Такого он ещё не видел — и, когда старший из ментов сказал: "Кончай его, нечего!" — а младший размахнулся нанести удар дубинкой по затылку мальчишки, Генка почти непроизвольно выкрикнул: "Нет, что вы делаете?!" А дальше он ничего не успел сделать — потому что не ожидал, не верил, несмотря на всю определённость происходящего, что это может быть на самом деле. Один удар пришёлся по темечку, второй — в колено…

… Голова болела несильно, но ломило колено. На очередном прыжке на ухабе Глеб попробовал пошевелить ногой — шевелится, но больно… стоп, откуда ухабы?! Изпод прикрытых век он посмотрел в заднее окно.  Темнота.  Они не в городе.  какой-то просёлок…

Так. Убивать везут, что ли, хладнокровно подумал Глеб. Вполне может быть. Он видел, как эти гады забивали насмерть пацана. А по нему видно, что он не из беспризорных. И?.. И — вывезти подальше и записать в пропавшие без вести, потому что такой пацан может и хай поднять, полез же вступаться? Тогда вылететь из ментовки можно, а где ещё найдёшь такую кормушку? Глеб не питал ни малейших иллюзий по поводу морального облика «арестовавших» их "блюстителей". Для таких жизни двух мальчишек в сравнении с тёплым местом — ноль, жизнь беззащитного — не объект для защиты, а ничто, в лучшем случае — объект для куража, для демонстрации власти, подкреплённой дубинкой, наручниками и пистолетом… И даже если бы были сомнения в том, что живыми их не отпустят — просто попадать в ментовку нельзя. Ни в коем случае. Сразу начнётся выяснение, кто он. Следующий вопрос — где он проводит лето? Следующий — что он делает за пятьсот километров от своего областного центра? А простой обыск (так, а ведь меня не обыскали… ) даст массу интересного. Деньги, например. Кстати, обыскать могут и труп — и наверняка обыщут… Тогда спалятся и ребята. Амбец.

Надо действовать. Быстро и беспощадно.

Убивать их неохота. Он никогда никого не убивал. Не хотелось бы начинать с соотечественников, пусть и такой мрази. Но тут всё зависит от того, смогут ли они его внятно описать. Нет, не смогут. Темно — и тут, и там темно было, а свет фонарика искажает лицо до неузнаваемости. В лучшем случае смогут составить фоторобот, по которому можно арестовать половину обезьянника в любом зоопарке.

Их счастье…

Только бы нога не подвела. Клир сосредоточился. Боль мне кажется. Её нет. Я не хочу её. Её не существует. Она лишь в моём сознании, а я — хозяин сознания, я управляю им, а не оно мной… Как там Юрз учил…

Хорошо, что свободна правая. И хорошо, что они такие лохи. Впрочем — скорее всего просто не стали обшаривать, решили отложить на потом. Какой бы этот «потом» не был.

Начали…

… Едва ли менты что-то успели понять. В правой руке словно взорвавшегося изнутри мальчишки, только что сидевшего без сознания, мелькнуло что-то (это была выхваченная из шва джинсов спица), и сидевший ближе сержант тонко заверещал — острая боль пронзила его правую ладонь, которой он опирался о скамью. Генка молниеносным движением загнул спицу, прошедшую насквозь через ладонь и решетчатую скамью, в кольцо — а левая его нога носком впечаталась в кадык начавшего подниматься второго сержанта. Тот задохнулся и осел на скамью, потом сполз на пол. Но прежде чем он упал, Клир выхватил из кобуры держащегося за проткнутую руку мента пистолет, оборвал ремешок крепления и, сбросив предохранитель, передёрнул затвор и взял мента на прицел.

— Молчи, — нарочито сипловато приказал Генка. Мент, для которого всё это выглядело, как секундный вихрь, родивший острую боль в его ладони и полное непонимание, тут же закивал.  В его расширенных от боли глазах стояли слёзы, сейчас стало отчётливо видно, что ему лет двадцать, не больше.  Но жалости Клир не испытывал… Вольно ему было пробовать силу на двух пацанах.  А теперь один из них оказался чемто страшным и непонятным.  Кушай на здоровье и молись, что останешься жив.  — Сними ключ, — приказал Глеб беспризорнику.  Мальчишка действовал быстро и беспрекословно — в его взгляде при слабом полусвете из кабины Генка читал почти такой же страх.  — Лежать! — тычок носком ноги за ухо пресёк попытку второго сержанта очнуться.

Наручники распались.

— Ключ от двери, — приказал Генка. Сержант дрожащим голосом ответил:

— Она… только снаружи… правда…

— Ты со мной? — коротко бросил Генка беспризорнику. Тот облизнул губы и кивнул.  Очевидно, инстинкт подсказал ему, что тут его точно ждёт смерть, а странный ровесник то ли убьёт, то ли нет.  — Приготовься прыгать и не бойся.

И Генка наотмашь выстрелил в дверь.

Мальчишки вывалились на дорогу. К счастью, УАЗ в самом деле шёл по просёлку, не очень быстро, но Генка невольно охнул — нога подломилась, и он наверняка бы переломался, но только прокатился кубарем и встал на колено.

— Бежим скорей, я знаю это место, — возбуждённо выдохнул бес

призорник. Надо же — не умотал тишком… Но додумать эту мысль Клир не успел — УАЗ резко затормозил, послышались хлопки распахивающихся дверей. Выстрелы Генки — один, другой, третий, четвёртый — слились в тарахтящую очередь. Послышались хлопки взрывающихся шин, истошный вопль боли, другой, ругань — Генка прострелил ноги выскочившим из кабины. Ударил автомат — кто-то из них стрелял веером над землёй, но Генка, увлекаемый беспризорным, уже свалился в канаву и с трудом сдержал стон.

— Ногаа… ссс… сука…  — выдавил он.  — Беги, я тут сам…

— Не, погоди, я помогу, — засуетился мальчишка и подлез под руку Генки, помогая подняться.  — Погоди, типа сейчас… ты наваливайся, я крепкий…

От пацана пахло потом, немытым телом, жвачкой, чемто сырым. И крепким он тоже не был — тощий, Генка это ощущал. Но и запах, и готовность мальчишки помочь, и то, что он был тощий — всё это неожиданно слились во что-то очень дружелюбное и своё. Генка вдруг почувствовал почти нежность к этому пацану и буркнул:

— Ну похромали… я сейчас разойдусь…

— Как ты их! — восхищённо прошептал мальчишка, честно волоча хромающего Генку.  — Раз, раз, раз…  — и он засмеялся приглушённозвонко, словно маленький мальчишка, увидевший, как смелый, сильный, а главное — добрый взрослый расправился с его давними и грозными обидчиками.  — Тут сейчас… тут есть такое место… мы отсидимся…

"Надо бы, — подумал Генка.  — Там как минимум один вполне боеспособный, автомат, да и подкрепление уже летит — террористов ловить, конечно… Скинхедов, ваххабитов, нацболов, братковских "сынов полка" — о ком они там доложили, интересно? Фантазиято у них буйная… "

Боль отвлекла его от этих мыслей, он охнул, и тащивший его мальчишка подбодрил:

— Пришли почти… Тут это — осторожней…

Генка увидел широкий спуск, что-то вроде карьера, в дальнем конце — решетчатую громадину то ли недостроенного, то ли полуразрушенного здания.

— Что это? — спросил он, против воли наваливаясь на беспризорного.  Тот ответил с одышкой:

— Силикатный… завод… заброшенный…

Они прохромали через карьер к воротам, вошли на территорию мимо большого коллекторного люка. Было темно и тихо, но мальчишка упрямо и уверенно волок Генку на себе. Тот молчал, каждый шаг отдавался рвущей связки болью. "Неужели искалечили?"

— Сюда, — мальчишка повернул за угол коридора.  — Ребята, это я!

Посреди большой комнаты без одной стены горел костёр. Возле него стояли и сидели в напряжённых позах с полдюжины человек.

— Привет, — сказал Генка…

… —Спасибо, — сказал Генка, принимая коробочку с горячей "одноразовой лапшой", как назвала это блюдо длинноволосая девчонка лет 14 с хмурым лицом — опять Надежда, сезон Надежд… Мальчишку, приведшёго Генку, звал Макс, его ровесника, бывшего тут за главного — Вован. Ещё тут были двое пацанов лет по 12 — Белый и Гриня — и три экземпляра мелочи, пацаны и девчонка, которых не представили, но которые смотрели на Генку во все глаза.

Эта компания жила тут с начала лета. Вернее, жила не тут, а в тот самом коллекторе — хоть и тесном, но относительно удобном. Днём старшие по очереди отправлялись в город на промысел. Вот, Максу сегодня не повезло — спёр товар при разгрузке изпод ментовской "крыши"…

— Мы с Максом иногда аликов трясём, — рассказывал Вован рав

нодушным тоном. Один из младших пацанов уже спал у него под боком, второй сидел возле девчонки и смотрел на Генку большими глазами.  — Если сильно датый и при деньгах… Надька проститутка, без сутенёра, так, по воле — тоже опасно, могут убить запросто…

— Хрен им, — девчонка показала, ловко выдернув из кармана, опасную бритву, взятую умелым хватом.  — Пробовали уже…

— Белый с Гриней тоже по этому делу, на любителя, не каждый день, — продолжал Вован.  Генка подавился лапшой, посмотрел на двенадцатилетних пацанов — совершенно обычных, они сидели рядом, Белый смотрел в огонь, Гриня хрипловато сказал:

— Правда… За это платят хорошо, а у нас вон, трое мелких. Мы сами из Эстонии, там около границы есть такой детский дом, на самом деле публичный, для европейцев и штатовцев.  Туда русских пацанов, девчонок собирают.  Мы оттуда сбежали год назад, через границу.  А тут то же самое.  Ну… полегче, конечно, тут ты сам решаешь, сколько, с кем… а там как скажут…

— А где ваши все?! — почти крикнул Генка.  — Родители где?!

— У него, — Гриня кивнул на Белого, — в автокатастрофе погибли. Они это — ну, типа против эстонцев были, им подстроили катастрофу, а его сразу в детдом в этот.  А у меня они бухают, я им зачем? Там то же самое, отец меня за бутылёк первый раз сдал…

— И вы…  — Генка невольно оскалился, словно ему было очень больно.  — Но как же вы…

— За это платят хорошо, — сказал Гриня.  — Мы бы сами перебились, а вон у Надьки сестра и брат, и у Вована братишка, они же сами пока ничего не могут… ни воровать, ничего…

На какой-то миг Генка представил себе — а если бы у него было вот так… ну, мать, например, лежала больная, и нужны были бы деньги, позарез нужны, и предожили бы много и сразу за… он бы… Он ведь тоже согласился бы. Ведь это же — мама… И от возникшего в душе чувства гадливого осуждения не осталось и следа. Его дотла выжгла вспыхнувшая ненависть к тем, кто допускает всё это… и тут же хвастается с экрана телевизора "ростом","достижениями", "успехами",копит деньги, чтобы отдавать какието долги тем, у кого и так — миллиарды… Генка огляделся.

Замурзанные, типично русские лица сидящих вокруг мальчишек и девчонок… Генке стало страшно. Он раньше редко задумывался, сколько же таких на свете. И если верно, что дети — будущее страны, то будущее России — пустыри, коллекторы, свалки и помойки. Генка не видел ни одного азиата, кавказца или (ну где там!) еврея.

Брошены были только русские дети.

— Ребята, — сказал Генка.  — Ну я не понимаю… Вокруг до хрена брошенных деревень.  Вообще брошенных.  Неужели вам нравится жить на помойках, в коллекторах вот в этих, постоянно бояться, терпеть разных гадов?..  Да переселяйтесь в любую такую деревню! На земле всегда прокормитесь без попрошайничества, вы выносливые, к трудностям привычные, живёте командой… Ну чего вы тут пропадаете, ведь всё равно пропадёте, вообще пропадёте, с концами…

— Мы понимаем, — вздохнул Вован и почесал нос.  — Мы тоже про это думали… Знаешь, как страшно бывает? — вдруг совсем подетски признался он.  — Вот, за последний месяц больше десяти человек наших сожгли заживо, даже неизвестно, кто… Но мы не деревенские, понимаешь? Просто не знаем, как за это браться, да и привычней в городе, если честно… Хоть как-то, а живёшь.

— "Живёшь"! — сердито передразнил Генка и охнул — неловко шевельнулся и колено вспыхнуло болью.  — На поживу ментам, педульникам и маньякам?! Самто слышишь, что говоришь? Вон, о младших подумайте, у нихто какое будущее?! Вы же русские ребята, вам не тошно так существовать, не тошно видеть, как в вашей же стране на вас, как на грязь смотрят?!

— Да в какой нашей стране…  — начал Вован — Она наша, что ли?

— Да, ваша! — сказал Генка зло.  — И моя. А чья же — этих сволочей наверху, что ли, черноты разной да политиков?!

— Если бы мне оружие дали, — вдруг сказал Белый, — я бы пошёл обратно в Эстонию и убивал.  Всех.  Констеблей, военных, просто их людей… А если бы мне сказали, кто маму и папу… я бы живой бомбой стал.  Мне бы только взрывчатку и показать, где эти, кто убивал.  Мне уже всё равно, я не человек.  А так хоть отомстил бы.  Я пробовал узнать, даже специально подстилался несколько раз под разных там… Без пользы…

И он глянул на Генку такими глазами, что тот обмер. Это были страшные глаза.

— Пошли спать, — встал Вован.  — Костёр тушите… Надь, дай ему, он кивнул на Генку, — бинт эластичный, там был у нас… И забинтуй ему колено…

… Генка проснулся от холода. Он долго смотрел на низкое чёрное небо. Нога тупо мозжила. Ребята спали вокруг. Когда Генка сел, Вован тоже открыл глаза.

— Уходишь? — спросил он.

Генка молча достал из кармана пакет, разорвал обёртку. Там были пятисотенные. Не его. Он достал шесть и положил на холодную трубу, проходящую под потолком. И увидел, что проснулся и тот мелкий, который вчера весь вечер смотрел на него.

— Не уходи, — попросил он.  — Без тебя страшно.

— А со мной нет? — удивлённо спросил Генка. Мелки покачал головой.  — Ты же меня не знаешь совсем.

— Знаю, — серьёзно сказал мелкий.  — Ты супермен. Как в кино.

— Спи ложись, — шикнул Вован, и мелкий послушно лёг, но не сводил с Генки глаз.  — Проводить?

— Да не надо, — Генка встал, попробовал — нога держала.

— Поднимешься на склон за дорогой, за кустами — лесополоса, сказал Вован.  — А там трасса… Спасибо тебе, слышь?..

… Генка почти поднялся на склон и повернул за кусты, когда сзади послышался ровный гул мотора. Оглянувшись, он увидел, как по дороге юзом спускается машины — большущий серозеркальный джип «пэтфайндер», остановившийся возле коллекторного люка.

Генка застыл, чуть пригнувшись, поражённый чувством опасности, внезапно охватившим его. Он увидел, как из машины вылезли трое хорошо одетых мужчин средних лет — двое атлетически сложенных, третий толстый, чемто похожий на того типа, который по телику рекламирует пивной алкоголизм с выпадением памяти.  Судя по их поведению, взрывам смеха и громкому разговору, все трое были сильно пьяны, хотя на их движениях это никак не сказывалось.  Один из них, встав над люком, начал туда мочиться под хохот своих приятелей, потом крикнул:

— А ну, крысята, молитесь! Счас начнём зачистку…

— Чё, тащить, что ли? — толстый нагнулся к машине, одну за другой достал три канистры.  Третий спросил:

— А это чё, типа правда в кайф, такая веселуха?

— А вот услышишь, как они запищат, — пообещал толстый.  — Мы уж пару раз так делали — ёма, это что-то, лучше любого бухла!

Из коллектора послышался чей-то отчаянный голос. Генка, пробиравшийся за кустами ближе, не расслышал, но тот, который мочился в люк, со смехом перевёл:

— Слышь, они просят, чтобы мелких отпустили, а?!

— Не-не, — замотал головой толстый, — с мелкими ещё интересней… Во если бы у них там девки были… Э, девки есть?!. —крикнул он в коллектор.

Все трое засмеялись, толстый стал откручивать крышки канистр. Обострённым чутьём Генка ощутил запах бензина и только теперь до конца понял, какое развлечение придумали себе эти три скота, бесящихся с долларового жира. Милиция даже если и найдёт трупы, спишет всё на то, что "беспризорные нюхали бензин и погибли в результате самовозгорания от неосторожного обращения… "

Двум подонкам Клир прострелил головы двумя выстрелами, успев подобраться на пять метров. Толстый, обалдело посмотрев на рухнувшие в брызгах мозга и крови трупы товарищей, вскинул глаза — и увидел Генку, стоящего возле кустов с наведённым на него пистолетом.

— Пук, — отчётливо сказал толстый животом, отвешивая челюсть.

Глаза у него сделались масляными и нездешними. Генка нажал спуск… и пистолет коротко щёлкнул.

Осечка.

Толстый неуверенно полез за пазуху, всё ещё не сводя взгляда с мальчишки, непонятно откуда взявшегося и застрелившего двух его приятелей. Наглая уверенность возвращалась к нему.

— Ну я тебя…  — начал он и отшатнулся — Генка швырнул в него "макар".  Выпрямившись и достав наконец дорогую «беретту», толстый не увидел мальчишки — тот как сквозь землю провалился.

— Сбежал, что ли? — пробормотал бандит… и ощутил, как в затылок упёрся холодный ствол.  Этого не могло быть — за какуюто секунду пацан сумел проскочить за его спину, ухитрившись пропасть из поля зрения, достать из джипа обрез «помпы» и…

— Ошибка, — сказал мальчишка за спиной.  — Я не сбежал.

— Не надо, — успел попросить толстый. Это были последние в его жизни слова.  Выпущенный в упор сноп картечи снёс ему голову.

Обезглавленная стокилограммовая туша подлетела в воздух и тяжело грохнулась в песок.

Генка прислушался. Было тихо, только по шоссе редко шуршали машины, да в коллекторе всхлипывал одинокий голос, твердивший время от времени: "Не надо… дяденьки, пожалуйста, не жгите… я не хочу, пожалуйста… не жгите, дяденьки… "

— Вылезайте, — сказал Генка.  — Скорее, ну?!.

… Две «беретты» и обрез Генка бросил к ногам Вована и Макса. Остальные стояли поодаль.

— Берите, — Генка швырнул «макар» в огонь. «Пэтфайндер» чадно горел, воняя пластмассой и мясом.  — Пользуйтесь, если что.  Но с умом, поняли? Иначе крышка вам.  Отсюда уходите как можно быстрее и как можно дальше… И мне пора.

Второй раз за полчаса он повернулся и пошёл к откосу, полез на него, морщась от боли в ноге. «Беретта» оттягивала карман куртки, было тошно и хотелось лечь.

— Слушай! — крикнул вслед Макс — А кто же ты всё-таки?!

Генка остановился и повернулся, расставив ноги. Он добрался до верха откоса…

— Клирик, — ответил он, нарочито металлизируя голос. Беспризорники разинули рты, глядя на него снизу вверх.  — Воин Русского Центра.  Защитник…

… Он уходил, и ему было хорошо. Да, нет никакого Русского Центра. Он выдумал его за секунду, когда увидел в глазах этих ребяи надежду и веру в чудо. Но эти ребята теперь будут верить, что он — есть. И… кто скажет, какие всходы даёт одноединственное слово, сказанное вовремя? Может быть, когданибудь пустыри прорастут стальной щетиной штыков — на горе и смерть тем, кто засеял их брошенными судьбами…

И поделом.

ХОРОШИЙ ГЛУПЫЙ ЧЕЛОВЕК

То, что идти самому не получится, Генка понял после первого километра. Нога подламывалась и, казалось, колено при каждом шаге лопается болью, как стеклянная бомба с кипятком — именно такой образ преследовал мальчишку. У всего есть предел, заставлять себя бесконечно нельзя, а с определённого момента перестаёт помогать любой аутотренинг. Кроме того, Генка понимал, что в грязной драной одежде он выглядит немногим лучше бомжат, с которыми только что расстался. И что, хотя менты и не запомнили его лица, никто не помешает первому же патрулю прихватить хромающего мальчишку" для выяснения"… а дальше дело плохо. Стрелять? Иногда это не лучший выход. Как сейчас.

Генка несколько раз вяло помахал редким машинам, но ни одна не остановилась. "Я — человек вне общества, — почти весело подумал мальчишка и понял, что особого упадка морального духа не ощущает.  — "… жажда не особенно мучила стрелка — всё это доставляло ему смутную радость, ибо было романтично," — вспомнил Генка строки из стивенкинговской "Тёмной Башни" — книги, которую он почитал наравне с «Эквилибриумом», черкасовским сериалом повестей про Влада Рокотова и фильмом «Брат2».  — Но делото плохо… "

Дело было настолько плохо, что он дохромал до знака, ограничивающего скорость до 60 км/ч и сел около, привалившись к железному стояку. Надо было закатать штанину и посмотреть ногу, но Генка понимал, что ничего хорошего там не увидит и просто сидел, думая, как же ему быть дальше. Он проводил глазами «двенадцатые» "жигули" тёмновишнёвого цвета — и удивился, увидев, что они остановились, коротко взвизгнув тормозами. Генка сунул руку за пазуху и напряжённо уставился на машину, но из неё тяжеловато выбрался немолодой рослый мужчина с солидным пузом и добрым лицом — именно добрым, а не наиграннодобрым. Грузно ступая, мужчина подошёл к Генке. Мальчишка не сводил с него глаз; Клиру вдруг показалось, что он раньше видел этого человека, и даже не раз. Но, покопавшись в памяти, Генка понял, что среди его даже шапочных знакомых такого нет.

— Ты что сидишьто? — спросил мужчина басисто.  — Отдыхаешь?

— Да вроде того, — Генка усмехнулся.  — Погода хорошая.

— И я так подумал, — согласился мужчина, неожиданно цепко рассматривая Генку.  — Еду мимо, вижу — сидит парень у столба.  Не иначе, думаю, как погода ему нравится… Ну ладно.  А то, может, подвезти?

— А куда вы едете? — Генка огляделся.

— В Ладигин, — охотно ответил мужчина.  — Был в Остроге, церкви смотрел, а в Ладигине я в гостинице.  Вообще я турист, — он снова улыбнулся, — из Сибири… Ну так поедем?

Ладигин для Генки был неплохим вариантом. В конце концов, это больше ста километров, там его никто и в глаза не видел, а добраться оттуда до места — не так уж и сложно, можно просто позвонить, наконец, ведь явный форсмажор, как говорится… Но Генка, соврав, предупредил:

— У меня денег нет.

— Я про деньги ничего не говорил, — покачал головой мужчина.

Скучно одному ехать…

— Спасибо, я поеду, — Генка начал подниматься и коротко охнул.

— Погоди, — мужчина неожиданно быстро, словно живот и не мешал, опустился на колено и коснулся ноги Генки.  Тот сам не ожидал от себя этого — вскрикнул и сел с мокрыми глазами.  — Тебя не из машины выкинули? — мужчина глянул потемневшими глазами.

— Нет, честно, — покачал головой Генка.  — Я вижу, что вы думаете, но я не беспризорник, правда.  Я подрался просто.  Так получилось.  Я дойду, погодите.

— Ну-ну, — кивнул мужчина.

Генка в самом деле сумел подняться и дохромать до машины, но внутрь «жигулей» почти упал. Салон был таким же новеньким, как и вся машина в целом, он не нёс на себе никаких отпечатков индивидуальности владельца.  Мужчина сел рядом, покосился на любопытно оглядывающегося Генку и пояснил:

— Недавно купил… Водитель я ещё тот.

— Лучше плохо ехать, чем хорошо идти, — весело ответил Генка.

— Ты правда так считаешь? — мужчина тронул с места.  — А вот я любил ходить, пока это не отрастил, — он смешно колыхнул животом.

— Не, я в принципе тоже ходить люблю, — поправился Генка.  — Но не в такой ситуации… А вы учитель?

— Почему ты так решил? — удивился мужчина.

— Ну…  — Генка пожал плечами.  — Я не знаю. Просто подумал, что вы учитель.  Разве нет?

— Нет, — мужчина, весело поглядывая на мальчишку, покачал головой.

— Ну, значит, тренер или воспитатель, — настаивал Генка.

— Вообщето правильно, — кивнул мужчина.  — А у тебя глаз намётанный… Ну теперь я угадаю.  Раз ты не беспризорный, значит… живёшь в деревне на каникулах.  У бабушки.  Поехал в город вспомнить о культурной жизни.  Подрался.  Домато теперь все на ушах стоят?

— Не стоят, — помотал головой Генка и поймал себя на том, что тоже улыбается.  — Я предупредил, что задержусь… Но не думал, что из-за этого, — он кивнул на колено.

— Болит? — уточнил мужчина. Генка пожал плечами:

— Да нет… Да там вообще ерунда была бы, если бы сразу заняться.  Но времени не было…  — он хотел добавить ещё что-то, но сам забыл, что, потому что впереди — далеко впереди, но отчётливо — увидел милицейский пост.  — Вы простите, — сухо сказал Генка.  — Но вам лучше меня сейчас высадить.  Спасибо вам, но…

Мужчина посмотрел на него с откровенным интересом и кивнул:

— Пристегнись.

— Вы не понимаете…  — начал Генка, но мужчина прервал его:

— Я понимаю, что нас оштрафуют, если увидят, что ты без ремня.

Генка накинул ремень и расслабился. Ремень не мешал ему стрелять в случае чего. А просить остановиться не хотелось больше. Просто потому, что не хотелось никуда идти пешком. Да и возможности такой не было, если честно.

Повинуясь взмаху жезла,"жигули" свернули к обочине. Генка заметил, что мужчина не стал выходить, а опустил стекло и невозмутимо дождался, когда подошедший лейтенант, нагнувшись, козырнул и неразборчиво представился, после чего вполне разборчиво потребовал права.

— А в чём, собственно, дело? — водитель подал права.

— Плановая проверка, — пробубнил постовой.  — Так… так… а… ясно… А мальчик?

— Мальчик мой племянник, — пояснил мужчина.  — И чем скорее я доставлю его домой, тем лучше для нервов его родителей.

— Понятно, — лейтенант снова козырнул.  — Проезжайте, счастливого пути.

Ни слова не сказав, мужчина тронул машину. Генка молчал. Сосед молчал тоже. И только через какоето время спросил:

— Что ты натворил? Ищут явно не тебя, но ты что-то наделал, ведь так?

— Ничего, — коротко отрезал Клир. Но потом пояснил: — Я не крал, не торговал наркотой и не взламывал ларьки.  Я просто заступился за беспризорного пацана, которого били двое сержантов…

— Это они тебя… так? — Генка кивнул. Мужчина процедил что-то и резко переключил скорость.  — А беспризорный?

— Мы бежали вместе, а там не знаю. Вы можете меня высадить.

Вы и так мне помогли.

— В Ладигине я тебя могу доставить, куда скажешь, — не обратил внимания на Генкины слова мужчина.  — Или, если хочешь, поедем со мной в гостиницу.  Отдохнёшь, приведёшь себя в порядок и починишься, а потом решишь, что и как.

Генка задумался. Шевельнул мышцами груди, ощутив пистолет. И кивнул:

— Ну… ладно. Пусть будет гостиница…

… Женщинапортье, безразлично скользнув по Генке взглядом, улыбнулась постояльцу:

— Как съездили, Вячеслав Петрович? — она подала ключ.

— Более чем, — кивнул тот.  — Вы не могли бы попросить подать в номер чай на двоих и аптечку?

— Может быть, врача? — встревожилась она.

— Нет, достаточно аптечки, уверяю вас.

— Конечно, Вячеслав Петрович, сейчас всё будет.

Номер был на втором этаже; лифтами гостиницу, конечно, не снабдили. Около дверей Генка уже еле сдерживал стон — идти было почти невозможно. Вячеслав Петрович посматривал обеспокоенно, но помощи не предлагал, а в номере — двухкомнатном, довольно хорошем даже не по здешним меркам — кивнул на дверь ванной:

— Иди мойся. Я пока разберу, что привёз, а там и всё прочее подоспеет.

Кивнув, Генка поволокся в ванную. Пустив воду, он присел на край и первым делом выложил на подставку пистолет. Потом начал раздеваться, бросая одежду на скамейку у вешалки. Снял эластичный бинт.

Колено выглядело чудовищно. Чёрное с алым, распухшее, оно вызывало страх. Генка понимал, что травма не такая уж и серьёзная, но на вид оставалась только ампутация. Подумав об этом невесело, он сполз в воду и, выдохнув, устроился в ней как можно удобнее.

Выяснилось: это получилось настолько удобно, что Генка задремал или даже заснул — как обычно бывает, организм полностью выключился, оценив место, как безопасное и потратив почти все экстренные резервы.  Генка даже не сразу проснулся, когда понял, что в ванной он не один.

Вячеслав Петрович стоял около вешалки и задумчиво разглядывал «беретту». Генка бросил быстрый взгляд — одежды не было.

— Что за пистолет? — спросил, не глядя на него, мужчина.

— Беретта, — тихо и внятно ответил Генка, вставая и переступая на коврик.  — Где одежда?

— В чистке… Накинь пока халат, — Вячеслав Петрович поднял глаза.  — Не бойся.  Я ничего тебе не сделаю.  Я не извращенец и даже не агент милиции… Кстати, пакет, который был в куртке, я не вскрывал и положил на стол в зале.

— Я не боюсь, — спокойно ответил Генка, набрасывая махровый халат.  Боль в колене возвращалась.  — Просто вы мне понравились и мне не хотелось бы причинять вам вред.

— А ты можешь? — мужчина серьёзно взглянул в глаза мальчишке.  — Пистолет у меня…

— Нет, — Генка качнулся, и «беретта» канула в карман халата.

Вот так.

— Интересный ты человек, — мужчина приподнял угол рта, и Генка определённо сказал:

— Ну честное слово, я вас видел. Много раз, но не помню, где…

— Может быть, встречались? — Вячеслав Петрович вышел из ванной, не закрывая дверь.  Генка поискал взглядом тапки, не нашёл и похромал босиком, открыв сток ванны.  Он так и не вымылся, но пыль и пот остались в горячей воде.

— Точно нет, — уверенно сказал Генка, извиняясь взглядом и без приглашения садясь в кресло к столу, на котором был сервирован чай с печеньями и стояла тарелка с жареной картошкойфри и сосисками с грибами.  — Спасибо, я правда голодный… А вам ничего не будет? Привезли мальчишку, заказали еду, одежду отдали…

— К сожалению, даже дежурный милиционер не заглянет, — непонятно ответил Вячеслав Петрович.  Впрочем, Генка понял, почему к сожалению — потому что всем по фигу… Взявшись за вилку, он тут же отложил её и вздохнул сердито:

— Ну где я вас видел?!

— Не мучайся, — мужчина встал, вышел в соседнюю комнату и вернулся, неся книгу — очевидно, недавно изданную или нечитанную.  Названия Генка не различил, потому что Вячеслав Петрович показал задний форзац… и Генка заморгал.  Покусал губу, снова поморгал, кашлянул и сказал:

— Вы Кропилин? Вячеслав Петрович Кропилин?! Так не бывает…

— Не бывает, — согласился мужчина.  — Я и книжки пишу о том, чего не бывает, а мне потом говорят — так не бывает, вы всё придумали… Автор едет по шоссе и подбирает загадочного подростка с таинственным пакетом и пистолетом за пазухой… Выдумка сплошная.

— Еммаа…  — грубо и искренне сказал Генка. И развёл руками.

— Ты ешь, ешь, — предложил писатель, но тут же, присев напротив, с интересом спросил:

— Значит, такие тоже читают мои книги?

— Такие — это с пистолетами и пакетами? — уточнил Генка, жуя.

— Читают… Не скажу, что вы мой любимый писатель, но многие книги ваши мне нравятся.

— Многие? — с лёгкой претензией и какой-то даже обидой спросил Кропилин.

— Пожалуйста, не обижайтесь, — Генка качнул вилкой.  — Вообще то это я обижаться должен.

— Ты? — писатель непонимающе свёл брови.  — Почему ты?

— Хотя бы потому, что у меня отец военный. А у вас во всех книгах, которые с начала девяностых написаны, кто главные злодеи? Военные.  Те книжки, которые до этого, ну, при СССР — там военные у вас все положительные, романтичные даже… Вы извините, пожалуйста, Вячеслав Петрович…  — Генка замялся.  — Но такое впечатление, что вы в детстве про войну много читали и представлялась она вам таким красивым делом, как в песне.  А как Союз гикнулся и попёрло всё это не где-то там и когда-то там, а почти возле дома — вы просто… вы извините ещё раз… вы просто испугались.  Вы ведь человек интеллигентный… извините…

Кропилин побагровел. Генка смущённо положил вилку. Знаменитый детский писатель тяжело дышал. Потом сказал сухо:

— А ты нахал… У тебя что по литературе?

— Трояк, — вздохнул Генка.  — Я программу не люблю, хотя вообще читаю много.

— Это заметно, — Вячеслав Петрович явно справился с собой, глаза у него заблестели.  — Хм… Позиция… Не скажу, что ты во всём неправ.  Но я всётаки прав больше.

— Потому что вы старше? — немного насмешливо спросил Генка, уплетая картошку.

— Да нет, не поэтому… Война — это зло. В детстве… да что там, и гораздо позже я этого не понимал.  Мне казалось, что в ней есть романтика… Признаюсь.  Тут ты угадал.  Но потом я понял…

— Война — это работа, — поправил Генка.  — Её дают военным политики, журналисты, правозащитники, народное мнение… А потом все становятся в позу и дружно костерят «вояк».  А армии — это, может, последнее на земле место, где ещё осталось много порядочных людей на квадратный километр площади… У вас получается, что кто надел форму — тот дурак, убийца и садист, не будь у нас армии, то сразу жизнь пошла бы распрекрасная.  Но у другихто армии есть!

— Но там не такой бардак и беспредел, как в нашей! — горячо сказал писатель и даже встал.  — Воровство, дедовщина, убийства, казни пленных…

— Да везде то же самое, — почти лениво поправил Генка.  — Вы путаете армию, тыл и просто подонков.  Мой отец служит большую часть сознательной жизни.  Ему сто раз предлагали работать в коммерции.  Он отказывался и имеет с этого контузию, два ранения, сто благодарностей и двести выговоров.  А если бы он не отказался? Он, другие… Была бы сейчас вместо пусть дерьмовой… ой, плохой, но России — зона международного контроля… И так уж поотдавали кучу такого, за что драться надо было.  Осталось немного, так и его отдать?

— Никакая земля не стоит человеческой жизни, — твёрдо и тихо сказал писатель.  — Это — самое ценное.  Особенно — жизнь ребёнка.

Генка отложил вилку и встал.

— Помните, у вас есть повесть "Дорога на бастион"? — спросил он, не сводя глаз с лица Вячеслава Петровича.  — И герой — мальчишка Санька… Это ведь Крым? Севастополь? Вы так хорошо о нём пишете… А теперь представьте себе, как вашему Саньке запретили говорить порусски. В Севастополе, где похоронены наши адмиралы. Я их имён не помню, если честно. Я из другого поколения… Вы помните наизусть, наверное… Но вы согласились отдать Севастополь, чтобы не было крови… А я… я не взрослый, я ребёнок. Но я бы пошёл драться. Я бы зубами грыз. И гордился бы, что лягу в одну землю с теми, кто не считал, что земля — это… это просто так. Это не просто так. И флаг не просто так. И честь, и вера, и слава, и память… А для кого всё это просто так, тот сам просто так… И те, про кого вы пишете, что они тупые убийцы — они не считали, что Россия — просто так. Они её защищали, как могли, хотя им все мешали — мамки солдатские разные, суки продажные…  — Генка повысил голос, видя, что Кропилин воздел брови.  — Да, суки! И другие! А они — защитили! Это благодаря им у меня английский в школе пока иностранный язык! Это благодаря им наши девчонки пока паранжей не носят! Да, они матом ругаются! И водку пьют! И киверов у них нет! И мой отец такой! Но они…  — Генка сглотнул.  — А если так, как вы пишете… то вот так однажды можно всё оправдать, потому что жизнь важнее. Важнее чего? Всего? Всеговсего? Я не знаю, я сказать просто не могу, — Генка сел, поморщился от боли в колене.  — Простите… Я сейчас уйду, только одежду принесут… А что до жизни ребёнка… Сколько тысяч их погубили потому, что в своё время не нашлось того, кто за неделю утопил бы в крови нарождавшийся бардак? Да, крови было бы много. Но меньше, чем при кровопускании, растянутом на полтора десятилетия.

— Это не твои слова, — сказал Вячеслав Петрович потрясённо.

— Не мои, — согласился Генка.  — Я так не умею, я же… дитя. Но мысли — мои, поверьте.  Ваши нынешние герои — слюнтяи.  Сказочка для самых маленьких, розовый сон.  Мне кажется, прежние ваши же герои нынешним руки бы не подали… А идеи, которые вы исповедуете, опасны не для власти, не для армии.  Они Россию губят.  То, что от неё осталось.  И между этой гибелью и нами — и вами тоже! — стоит только армия.  И вообще те, кто верит, что за флаг можно умереть.  Они и на гражданке есть, просто там они рассеяны среди… массы…  — Генка вдруг улыбнулся и предложил: — Хотите я вам стихотворение прочитаю? Это вообщето песня, но гитары нет.

— А ты сможешь под гитару? — спросил Кропилин.  — Он смотрел как-то странно — без обиды и с жалостью.  — У меня есть.

— Ну…  — Генка замялся.  — Давайте… Только я плохо пою. И играю не очень хорошо.  Так.  Тренькаю.

Вячеслав Петрович принёс из соседней комнаты чехол коричневой кожи, раздёрнул «молнию» и достал гитару чёрного лака. Генка положил ногу на ногу, устроил инструмент и, даже не пытаясь его настроить, объявил:

— Очень личное в войне. Слова Розенбаума, музыки нету… Вот.

Вряд ли стоит мне вам объяснять,

Что такое для меня и для моих друзей

Война.

Всё равно не сможете понять,

Если не испита чаша полная её

До дна…

— мальчишка подыгрывал себе, склонив голову на бок и глядя в пол, стараясь петь "под Розенбаума", но съезжая на свой собственный дискант, только чуть приглушённый:

— Вряд ли стоит мне вас укорять

В том, что пальцем своим чистым тычете всех нас

В дерьмо.

Никогда не сможете понять,

Что такое заходить живым

К убитому домой.

Вряд ли стоит мне вам предлагать

Не смотреть с усмешкой на одетый парнем дома

Камуфляж.

Никогда не сможете понять,

Как горит, идя к земле свечою, ИЛ,

В котором дембеля.

Вряд ли стоит протирать лады,

Чтоб вы поняли жару, в которую с ума

Сбежал

Отгонявший от отравленной воды

Огнемётом своих собственных солдат

Сержант!

— Генка мотнулся, ударил по струнам…

— Крикну братьям

Мёртвым или живым:

"Братья, хватит! Это были не мы!!!

Братья, хватит! Это были не мы… "

Вряд ли стоит говорить о том,

Что вам кажется таким неблагородным делом

Месть!

Но попробуйте сдержать свой стон

Заглянуть в ведро с кусками друга

И простить суметь…

Вряд ли стоит мне просить за тех,

Кто по вашей милости у Бога

Получил отказ.

Никогда вам не понять тех стен,

На которых по ночам бессонным

Плачут сотни глаз…

— Вячеслав Петрович слушал молча, откинувшись на спинку кресла и глядя на мальчишку немигающими глазами. А Генка пел:

— Вряд ли стоит мне вас убеждать,

Что неправильно живёте — во грехе живёте

Вы!

Всё равно не сможете понять,

Как порой приятно перед боем

Покурить "травы".

Крикну братьям

Мёртвым или живым:

"Братья, хватит! Это были не мы!!!

Братья, хватит! Это были не мы… "

И вряд ли кемто мне права даны

В этой песне рассказать всё то,

Что знаю только я.

Никогда вам не понять луны

Той, что смотрит мне в лицо

Из кровью сытого

ручья… Вот и вся песня…

— Генка взглянул на писателя и вдруг смутился.  — Вы извините… пожалуйста. Но мне просто обидно. Вы такой хороший человек… и умный… но… но такой глупый… Ой! Извините… Я ведь, повашему, тоже отрицательный герой. Типа Пташки из "Полян, где танцуют скворешни", только мелкий. Пока.

— Ты и это читал? — усмехнулся писатель, принимая гитару.

— Я говорил, я много читаю…

— Мда, — Кропилин погладил пальцами гриф и непонятно сказал:

— Конференция четырёх держав. (1) — Но ты всётаки не считаешь меня совсем уж бездарным?

— Я?! — Генка вытаращил глаза.  — Да что вы… Правда, вы, помоему, гений. Ну а как распоряжаться своим талантом — каждый ведь сам решает.

Теперь уже вытаращился сам Кропилин. И захохотал — так, что заколыхался живот, искренне и весело. Генка растерянно улыбался, потом тоже начал смеяться. И всё ещё смеялся, когда писатель сказал серьёзно:

— Да, ты много читаешь… Ну а какая моя книга тебе больше всего нравится? Назови, для меня это очень важно.

Генка честно задумался. Потом решительно сказал:

— "Мальчишка с клинком. "

— Ого, — Кропилин покачал головой.  — Но она же совсем старая.

— Ну и что? — Генка пожал плечами.  — Она про вечное.

— Погоди, я сейчас, — Вячеслав Петрович грузно поднялся и вышел, унося гитару в соседнюю комнату. Он вернулся минуты через неся в руке тоже свежеизданную книжку и ручку.  — У меня с собой как раз есть экземпляр, я встречался со школьниками в Новгороде по дороге сюда…  — он раскрыл первый форзац и спросил: — Тебя как зовут? — Генка замялся.  — Ну и ладно…  — черкнув несколько строк, он протянул книгу мальчишке.  — Держи. Дарю.

1.  Писатель имеет в виду один из рассказов Дж. Р. Киплинга. Фабула рассказа — случайная встреча в гостиничном номере прославленного писателя — сноба и пацифиста — с четырьмя юношами, офицерами английских колониальных войск, в ходе разговора с которыми писатель проникается уважением и даже завистью к отважным и прямым "людям дела", которых раньше сожалеюще презирал.

Чёрной гелевой пастой на белом листе было написано:

Мальчишке с "береттой"

от хорошего глупого человека

В. П. Кропилина

как ни странно, с наилучшими пожеланиями.

И — размашистая подпись.

— Спасибо, — стеснённо сказал Генка.

— Давайка займёмся твоей ногой, наконец, — предложил писатель.

НОЧЬ НА ИВАНОВ ДЕНЬ. САМ ДЕНЬ. И НОЧЬ ПОСЛЕ.

— Давайка займёмся твоей ногой, — сказал врач, мягким нажимом укладывая Генку на кушетку. Клеёнка была холодной. Диман стоял возле дверей и смотрел на Генку непонятно.  — Так. Красиво, — оценил врач довольно спокойно.  — Подрался?

— Подрался, — замогильным голосом ответил Генка, пряча глаза от Димана.

— Бывает, — согласился врач и предложил: — Нука, закрой глаза и расслабься… А вы, Дмитрий, сию секунду покиньте помещение и ждите снаружи…

… —Давай рассказывай, — приказал Диман, легонько нахлёстывая запряжённого в беговушку коня. Генка, рассматривая колено под закатанной штаниной — оно приобрело почти нормальный цвет и форму — задумчиво сказал:

— Как он это делает?

— Это довольно просто, — нетерпеливо сказал Диман.  — Так что там случилось?

— А как у вас с рейдом на собачник? — поинтересовался Генка.

— О, это ещё та история была…  — оживился Диман, но осекся и сухо заметил: — Но сначала я всётаки хочу услышать, что там у тебя произошло. И?..

— Дай хоть расслабиться, прежде чем вы меня выгоните…  — обречённо буркнул Генка.  — В общем так. Вопервых, я шесть тысяч ваших денег потратил. Вовторых, ментов покалечил, когда от них убегал с похищенным оружием. Втретьих — троих братков завалил и в джипе сжёг, — Генка мельком удивился, что при отчётливом воспоминании об этом не испытал ни страха, ни отвращения.  — В четвёртых и в пятых — знаменитого писателя дураком назвал. Что в шестых — я не помню, хотя наверняка что-то было… С чего начинать?

— Начни попорядку, — предложил Диман нейтральным тоном…

… —Вот и всё, — закончил Генка.  — Мне когда собираться? Или вы меня утопите, чтобы я ничего не разгласил? Ладно, я согласен…

Диман, сидя боком, внимательно слушал Генку. Предоставленный сам себе конь давно остановился, с хрустом и пофыркиваньем жевал траву у чьегото забора.

— Ну что ж, — Диман вздохнул.  — Как ты сам говорил — это форс-мажор. Ты действовал по обстоятельствам.

— А?..  — Генка удивлённо уставился на командира. А тот, выпрыгнув на траву, потянулся и добавил:

— Более того — ты действовал достойно. Как человек.

— А деньги?! — выпалил Генка. Диман усмехнулся:

— А насчёт денег тебя будет грызть Тонида. Но не долго, она же не дура. Пошли денежки на святое дело — то есть, куда и должны были… Так, давай я тебя до дома отвезу, отдохнёшь как следует перед будущими подвигами. И особенно перед завтрашним днём… Ннны!

— А что будет завтра днём?! — насторожился Генка.

— Завтра, мой юный и необразованный друг — Иван Купала, — важно сказал Диман, — и в частности множество мероприятий днём, купальская ночь, а послезавтра — общие манёвры подразделений самообороны.

— Манёвры? — сегодня для Генки был вечер вопросов.  — Настоящие? В смысле, и взрослые тоеж?

— В основном взрослые, — поправил Диман. Генка удивился:

— Они что, тоже… ну, в войну играют?

— Играют в войну в российской армии, когда показывают спектакли о борьбе с международными террористами, — заметил Диман, — а наши готовятся обороняться…

— Дим, — задумался Генка, — а разве армия с террористами не должна бороться? Так чего же ты смеёшься?

— Смеюсь, потому что страшно, — буркнул Диман.  — С террористами, Клир, должна бороться части и подразделения МВД. А когда для иностранных наблюдателей разыгравают действо с применением авиации, танков и кораблей под названием" отражение внезапного нападения террористической группы", то мне страшно становится… и стыдно до слёз. Что у нас, террористы главные враги?

Генка замолчал, переваривая сказанное. Беговушка легко катила по ночной летней улице, было тепло и тихо.

— Дим…  — снова начал он.  — Я подумал… До эстонской границы тут сколько?

— Да в общем недалеко, — отозвался тот.  — А что? Планируешь на лёт на публичный дом?

— А ты не смейся! — и Генку прорвало.  — Ты знаешь, знаешь, это ведь… это ужасно! Это не Чечня, это не Средняя какаянибудь Азия, это ведь страна европейская, член НАТО, они же цивилизованные! А эти мальчишки… Белый… и Гошка… я сперва на них подумал… а потом мне — мне так жалко их стало, так жалко, Дим! А сколько там ещё таких?! Их же искалечат на всю жизнь, они ведь не от природы там такие, ну типа больные, как бывает… Они же нормальные, здоровые, просто до них никому дела нет… Я не знаю, я понимаю, что это чужое государство, Эстония…

— Это провинция Эстляндия Российской Империи, — жёстко сказал Диман.  — Всё остальное — чушь, бред, хрень собачья. Знаешь, кто больше всех зверствовал на Новгородчине во время войны? Немцы? Хрена. Им не до этого было, они на фронте с нашими рубились по двадцать пять часов в сутки, вся земля под Ленинградом кровью пропиталась… Эстонцы из дивизий ЭсЭс и добровольческих батальонов. Мы когда туда походами ходили — оружие искать и павших захоранивать — то старики в деревнях такое рассказывают…  — он оборвал себя и спросил: — Ты что предлагаешь? Налёт?

У Генки захолонуло сердце. Но он вспомнил глаза Белого — и твёрдо сказал:

— Налёт. Воевать так воевать. Всё наше — и рыло в крови.

— Ты Пикуля читал? — удивился Диман.

— Это отец так любит говорить, — ответил Генка.

— А… Тут вот какое дело. Надо сначала решить, куда этих, которых отобьём, девать будем. Это я поручу тут, когда найдут место — тогда и поговорим…  — Диман вздохнул: — Да и не все уходить захотят…

— Не все?! — Генка онемел.  — Да я… я бы… я бы на карачках уполз!!!

— Увидишь, — печально сказал Диман.  — Хорошо, если половина…

А остальные уже всё. Переродились. Кормят хорошо, тепло, деньги водятся, подарки дарят, небось… почитатели… Пальцем попал — считай увяз… Ладно, — Диман тормознул возжами.  — Приехали, отдыхай… тебе помочь дойти?

— Да вот ещё! — возмутился Генка…

… Когда он включил свет в первой комнате — за столом сидела и листала книжку Кинга — «ОНО» — Надька.

— Привет, — сказала девчонка, поднимая странно виноватые глаза.  — А я жду, жду…

— Привет…  — Генка заулыбался.  — Я подумал, что ты обиделась за что-то… проводить не пришла… и в медпункт…

— В медпункт я испугалась, — честно сказала девчонка.  — Подумала — а вдруг у тебя что-то… серьёзное.

— А не пришла почему? — Генка присел к столу.  — Когда уезжал? Он заглянул под полотенце, там была большая тарелка с картошкой и котлетами, вишнёвый морс в кувшине. Есть хотелось жутко, до спазмов в желудке, но он опустил полотенце и повторил вопрос: — Не пришла почему?

Надька опустила глаза. И сказала:

— Я подумала… ты там, на речке… ты просто меня пожалел… и…

Она тихонечно, дрожаще вздохнула, не поднимая глаз. И Генка вдруг ощутил что-то… что-то, не имевшее названия. Нежность? Жалость? Нет… и да, и нежность, и жалость… и ещё кучу всего, такую огромную кучу смешанных чувств, что он отчаялся подобрать ей название. Он просто встал, сделал два шага вдоль стола, присел, подогнув колени (боль толкнулась всётаки), возле ног Любэ и положил голову ей на голые колени. Закрыл глаза. Ладонь девчонки легла на волосы, перебрала их.

— Значит, правда…  — тихо сказала Надька.  — Значит, не сказка…

— Сказка, Надь…  — прошептал Генка. Она тихо засмеялась, играя с прядями волос, потом сказала:

— Голову тебе надо помыть… В бане недавно был, да вы там, я знаю, только вениками друг друга лупите да идиотничаете… Садись есть и иди ложись. Димка сказал тебе, какой день завтра?

— Мгм…  — Генка сел, охнул, пожаловался: — Болит… Хороший день.

— Вот и пойдёшь отдыхать.

Генка не очень помнил, как ел. Он начал засыпать прямо за столом, в глаза как будто налили клею. Стоило свести веки, как обрушивалась какая-то круговерть, затягивавшая вглубь.

— Пойдём.  — в очередной раз заснув, он почувствовал, как Надька помогла встать и послушно зашагал за ней, а точнее — поволокся рядом с нею. Потом он оказался в постели под простынёй, и голос Надьки сказал в темноте: — Я тут посижу, около тебя. Хочешь, спою?

Генка хотел сказать, что очень хочет, но не смог даже кивнуть и услышал только первые строки — тихий голос отодвигал бешеную круговерть, и сон накатился спокойной тёплой волной…

— Отпусти, отпусти меня, горюшко,

Ты пригрей, ты пригрей меня, солнышко,

Ветры буйные, будьте мне братьями,

Моя память — дорогой обратною…

Девчонка сидела на краю постели, в ногах у Генки, поставив пятки на край и обняв колени руками. Она знала, что Генка спит. Но знала и то, что во сне он слышит её песню — а значит, там не будет ничего страшного и тяжелого..

— … Занесло её время ненастное,

Не пролезть, не пройти — слово на слове.

Солнце село давно, небо — вороном,

Ах ты память моя — туча чёрная.

Ты, головушка, не советчик мне.

кто-то шепчет слова еле слышные.

Не мешай, пустота, дай прислушаться,

Дай мне память свою да ослушаться.

На распутье дорог — влево, вправо ли

Кемто камень врыт с двумя гранями.

Отыскал, что мне любодорого.

Так спасибо тебе, рука добрая… (1)

… —Да, я у Гены… Нет, он спит… Да, останусь… Спасибо. Я знала, что ты мне веришь… папа. Спокойной ночи.

1.  Б. Рысева.

* * *

1.  Участники игры.

— Участниками игры могут быть все члены организации независимо от возраста, социального положения и звания в организации (дифференциация присутствует лишь по степеням сложности игры зависимо от возрастов бойцов)

— Любой из членов может отказаться от участия в игре.

2.  Снаряжение и оружие.

— Основным оружием является пейнтбольный автомат (маркёр) любого типа. Единственным общим требованием является ограничение скорости красящего шарика — не более 90 м/с.

— В качестве оружия могут использоваться красящие гранаты. Запрещены гранаты кустарного изготовления.

— Для создания шумовых и визуальных эффектов могут использоваться праздничная пиротехника и стандартные дымовые шашки.

— Транспортные средства в игре не участвуют (кроме тех случаев, когда цель игры связана с отработкой действий на транспорте).

— В состав индивидуального снаряжения входят:

— камуфляж с обязательным опознавательным знаком стороны, на которой сражается боец;

— разгрузочный пояс или жилет;

— защитные очки;

— рюкзак для личных вещей и продуктов;

— обувь;

— макет боевого ножа;

— элементы обычного снаряжения туриста, нужные в многодневном походе;

— по желанию — головные уборы, раковины для гениталий, налокотники и наколенники, перчатки.

— Снаряжение и оружие предоставляются организацией, но могут приниматься собственные вещи бойцов, если они удовлетворяют стандартам.

3.  Права и обязанности бойцов.

— Количество бойцов сторон обуславливается конкретикой военной игры.

— Командиры сторон обладают полной властью.

— Решение судьи не обсуждается и стоит выше любых распоряжений командира.

— Снимать очки на протяжении огневого контакта и при угрозе его возникновения запрещается категорически. Команды снять и надеть очки даёт командир. На нём же лежит ответственность за строгое выполнение этих команд.

4.  Ход игры.

— Началом игры считается прибытие отряда на определённый заранее рубеж, который доведён до всех бойцов ещё до выезда на игру. Тогда же проводится общий подробный инструктаж с росписями в журнале по технике безопасности. До всех так же доводится место расположения штабного пункта, куда должны направляться выбывшие из игры и где находи тся врач.

— Бойцы должны помнить, что игра имеет круглосуточную протяжённость — и на отдыхе, ночёвках, биваках вести себя соответственно, соблюдая правила маскировки и партизанской войны.

— Форма ведения боевых действий, маршруты отрядов, места и время ночёвок и т.  д. определяются командирами. Судьи не имеют права вмешиваться в их деятельность по этим вопросам.

— Похищать или отбивать снаряжение, оружие, боеприпасы, продукты питания разрешается. Вопрос об их возвращении "законным владельцам" не ставится. Захватившие их используют захваченное на правах военных трофеев.

— Продукты берутся по заранее оговорённому списку сухим пайком.

— Разрешается использование подножного корма.

— "Убитые" небольшими группами (поодиночке двигаться запрещено) выбираются к штабному пункту.

— "Убитый" обозначает себя неподвижным лежачим положением и отброшенным оружием.

— Привлекать местное население для получения сведений о местности и посторонних людях разрешается.

— Запрещается:

— намеренно стрелять в голову и пах;

— принимать какоелибо участие в игре после своей "гибели";

— снимать очки без приказа командира;

— вступать в споры с судьёй;

— стирать с себя или товарищей краску от попаданий либо пытаться скрыть попадания другим путём;

— стрелять в «убитых» или использовать их как прикрытие от огня;

— стрелять в животных или людей, не имеющих отношения к игре;

— производить закупки продуктов и снаряжения в местных магазинах (при наличии таковых) в случае их утери независимо от обстоятельств таковой;

— производить тайные или явные реквизиции у местного населения;

— брать с собой и использовать для охоты или развлечения огнестрельное или пневмобаллонное оружие;

— привлекать местное население к прямому участию в игре;

— притворяться "убитыми".

5.  О пленных.

— Обстоятельства пленения:

— силовой захват при попадании в засаду, внезапном нападении или в бою;

— захват бойца, лишённого возможности передвигаться или отстреливаться при условном поражении конечностей;

— сдача в плен.

— Пленный обязан честно отвечать на заданные ему вопросы, даже если его ответы могут принести вред товарищам.

— Пленный имеет право бежать.

— Пленного можно:

— обездвижить путём связывания;

— заставить переносить груз или выполнять хозяйственные работы;

— разменять на своего пленного;

— использовать как прикрытие в бою.

— По отношению к пленному запрещается:

— стрелять в него или угрожать выстрелом;

— применять физическое насилие;

— оскорблять или унижать действием или словами.

Генка ещё раз листнул брошюру, закрыл её и потянулся с подвывом, изо всех сил. Нога ни капельки не болела, настроение было отличное. Через открытое окно доносился совершенно определённый праздничный шум, на холме за озером горел здоровенный костёр, хорошо видимый даже отсюда, из комнаты.

— Э, ты где?! — послышался крик откуда-то из сеней — Генка узнал

голос Мачо, а через секунду он сам вместе с Саньком бесцеремонно вошёл в спальню.

Генка раскрыл рот. Мальчишки были одеты в белые с красной вышивкой рубахи, подпоясанные широкими ремнями с фигурными пряжками, на которых висели ножи и синие штаны с напуском на мягкие коричневые сапоги без каблуков. Шею у того и у другого охватывали маталлические гривны с чеканкой. Подбоченясь, Мачо спросил, заметив изумлённый взгляд Генки:

— Что, не смотримся?

— Смотритесь — не то слово, — Генка поднялся и тут же загрустил:

— Ну, а мне что в — в шортах и в майке идти, или комок напяливать?

Мачо коротко свистнул — и тут же улыбающаяся Надька внесла сложенную одежду и с поклоном подала её Генке:

— Прими, боярич, — нараспев сказала она, делая вид, что не заме

чает, как Генка смутился. Мачо захохотал. Надька была одета в длинное платье — тоже с вышивкой, лёгкие башмаки, на поясе тоже виесл нож, рядом — резной гребень, в волосы на висках были вплетены подвески.

— Ну…  — и Генка выскочил в смежную комнату — переодеться…

… Одежда оказалась очень удобной, хотя первые минуты Генка чувствовал себя странновато. Но улицы буквально кишели точно так же одетыми людьми — они тянулись, смеясь, переговариваясь и даже напевая, за окраину села, в сторону озера. Если честно,

Генка не мог определить, сколько в этом от игры, а насколько окружающие на самом деле ощущают себя «своими» в этой одежде… но выглядели все весёлыми. Генка, шагая между братьями и Надеждой, обратил внимание на то, что по центральной улице тянутся пешком десятки явно не местных людей, в том числе — конкретных иностранцев.

— А это кто? — удивился он. Мачо ответил:

— Да ты что, не знаешь? Мы уже четвёртый год таакую ярмарку

закатываем, до десяти тысяч человек приезжает, только машины за селом оставляют, на специальной площадке… А вот ночь сегодня наша, — и он блеснул зубами, — никто не помешает… Пошли скорей, началось всё уже!

Но, как оказалось, официальная часть как раз подходила к концу. Глава совета — в красном плаще на одном плече — под общий одобрительный гул как раз выкрикнул, как князь Александр из старого фильма:

— А теперь — гулять будем! — и народ, заполнивший луговину меж

ду поставленными лёгкими палатками, отозвался одобрительным многоголосым рёвом… А из колонок, расставленных по всей территории, послышался женский голос:

— Посреди степи да в кольце реки

на семи холмах чащи высоки,

а во тьме — луны золотистый срез.

Спи, душа моя темный лес.

Лесоруб забрел порубить дубы

не нашел обратно путисудьбы,

и охотник был, и стрелу метал,

но вернулся к нему металл.

Все следы ведут в глубину твою,

а следов обратно — не узнаю.

Вот в болоте — крест, вот во мху — обрез.

Спи, душа моя — темный лес.

Я цветы твои как детей крещу.

Я облаву царскую не впущу.

Сторожит тебя беспощадно, верь,

Волк матерый, свобода — зверь.

На лесной заре сосны в янтаре,

золотой туман на траве — ковре.

Соловейразбойник разбудит нас,

коли будет опасный час. (1)

Мачо тоже мурлыкал — поневоле Генка прислушался, узнав мотив "От Москвы до самых до окраин". Но слова были другие, не слишком приятными, скорей — горькоциничными, и в глазах Мачо — прищуренных, которыми он окидывал многих приезжих, не было ни капельки тепла.

1.  Слова М. Струковой.

— От Москвы до самых до окраин,

С южных гор до северных морей

Сын тех гор проходит, как хозяин

Полусдохшей Родины моей.

Наркота привольно и широко,

Точно Волга, по стране течёт,

Пацанам в тюрьму у нас дорога,

Стариков дом престарелых ждёт…

— Твои слова? — спросил Генка. Мачо кивнул и продолжал мурлыкать:

— Широка страна моя родная,

Много в ней детишек, нефти, баб!

Я другой такой страны не знаю,

Где всем этим так торговля шла б!

Наши нивы заросли бурьяном.

В ад базарный наших городов.

Ты не суйся, дорогой товарищ:

Рот раскрыл не вовремя — готов!

Там себя ведут, как будто дома,

Орды чёрных, голубых, цветных!

Это зрелище нам всем знакомо,

Днём и ночью видим их, родных…

Над страной могильный ветер веет,

Что ни день — начальству слаще жить.

И никто на свете не умеет

Лучше них бабло в стране рубить!

Но сурово брови оно сводит,

Если зад не хочешь им лизать!

По всему, друзья мои, выходит,

Что мы сдохнем все, едрёна мать!(1)

1.  Стихи подарены герою автором книги.

— Ну, куда пойдём? — Генка улыбнулся Надежде и взял её за руку.

— Куда хочешь, — весело ответила она.  — Тут всё интересно…

… В следующие два часа Генка с ней вполне согласился. Его не очень интересовало, чем тут торгуют — хотя большая часть приезжих именно за покупками сюда и приехала, отличные продукты, компьютерные программы, видео, поделки, мебель, стройматериалы, одежда, старнная но надёжнейшая бытовая техника, которые в магазинах области продавались с наценкой и раскупались мгновенно, тут были в изобилии и стоили на треть дешевле. Генка, правда, купил орехов и что-то непонятносладковкусноягодное себе и Надьке, но в основном восхищённо глазел по сторонам. Было на что!

Скачки. Показательные выступления рукопашников и бойцовреконструкторов. Стрельба из лука. Городки и лапта. Бег, метание ножей и топоров. И ещё куча всего другого, чем с удовольствием занимались местные и на что так же с удовольствием глазели гости. Просто песни и пляски — и конкурсы песен и плясок. Миниспектакли в исполнении самодеятельных коллективов. Фотографии для приезжих — хотья в доспехах, хоть верхом, хоть в окружении "настоящих древних русских" (что "древних русских" не бывает, им никто не объяснял, да они и не настаивали) Вечером ожидалось лазерное шоу и фейерверк. Колонки постоянно транслировали музыку и песни, но не могли заглушить общего шума.

Генка с девчонкой остановились, окончательно умотавшись, возле места, где Андрэ в окружении несколькох десятков человек пел на мотив знаменитой "Money, money… " из "Кабаре"

— Не слышно над Родиной колоколов,

Спокойно в хоромах Кремля,

Но с каждой минутой все громче зов:

Россия зовет меня! — взмах гривы волос, удар по струнам, улыбка:

— Страна еще дремлет под глыбами скал,

Заветному зову не вняв,

Но тысячи встали, и каждый сказал:

"Россия зовет меня!"

Пусть подлое племя торопится жить

Ему не уйти от огня!

Иначе не может, не может быть:

Россия зовет меня!

Нам прежний порядок не нужен, не мил

Сметем его, гневом горя!

Сегодня — Россия, а завтра — весь мир!

Россия зовет, — Андрэ выкинул вверх кулак:

— Россия зовет,

Россия зовет меня!

Мы Русские! Скинем враждебный кумир,

Сметем его, гневом горя!

Сегодня Россия, а завтра — весь мир!

Россия зовет,

Россия зовет,

Россия зовет меня! — и вокруг подхватили дружно, весело и грозно:

— Россия зовет,

Россия зовет,

Россия зовет меня!(1)

1.  Слова И. Панина.

— а Генка заметил, как трусливо, бочком, отошли в сторону подошедшие было несколько" туристов". А Андрэ с братьями уже подошёл к Генке, улыбаясь:

— А чего вы тут?! — он обнял Генку и Надьку.  — Тут пока ничего

интересного не будет, раз я петь закончил, пошли, пошли на природу! Ну?! — и он толкнул Генку в спину…

… На вершинах холмов горели большущие костры, слышался смех. Мимо Генки по реке проплыла деревянная лодка со сломанным соломенным чучелом, и тут же двое младших пацанов — даже не из отряда — вывернувшись откуда-то, со смехом окатили Надьку водой из ладоней, крича:

— Тучки на поля примани, красавица!

— Держи нашу воду! — и умчались прежде, чем Генка наладился дать им пинка. Надька смеялась:

— Ты чего?! Они, считай, похвалили, в это день красивых девушек водой окатывают, чтобы засухи не было…

— Ладно, ладно…  — проворчал Генка, любуясь на неё.

— Расходииись!!! — закричали с холма, мимо которого они проходили, и в реку со свистом, разбрызгивая пламя, обрушилось горящее кольцо. Около костра смеялись девчонки, кто-то выкрикивал звонко:

— От нас ушло — к нам придёт! Огонь! Вода! Небо! Земля! — и смех.

Генка увидел, что там прыгают через костёр — и загорелся, если так можно сказать, но сверху покатилось ещё одно кольцо, наперерез ему бросился Серёжка Колтышев, проскочил перед самым полыхающим обручем и крикнул:

— Надь, Генка так не умеет, иди со мной гулять!

— Не умею?..  — процедил Генка, чувствуя, как опасно шалеет.

Ну…

С холма под весёлые вопли полетело ещё одно — там, наверху, слышались голоса девчонок:

— Ой, Купала-Купала,

Лето купала,

Огонь да вода,

Небо да земля,

Лето идёт,

Лето горит,

КупалаКупала…

— Ррраз! — и Генка пружиной метнулся прямо в катящийся мимо него огненный обруч, прокатился по траве, встал, вскидывая руки. Его приветствовали восторженные вопли. Ганка подхватил Надьку под руку, и они вместе бросились на холм. Знакомые лица ребят и девчонок казались немного странными и шалыми, у многих на головах были венки набекрень. Через минуту такой же Надька вод рузила на голову Генке и поцеловала его в нос. Девчонки встали вокруг огня в хоровод и пели мальчишкам, переводившим дух в стороне плотной кучкой:

— Что ж ты витязь — ясный сокол,

призадумался, грустишь?

Хлещут молнии потоком,

ты меж ними не паришь.

Иль не видишь: пред собором

нашей крепости родной

реет, реет черный ворон

и смеется над страной.

Грозовая дымка тает,

стая пуль в степи поет…

Сердце верит, сердце знает:

Сокол ворона убьет!

— Не гордиться русским славой

разгулялся лютый тать,

всем лежать в траве кровавой,

всем вороньей пищей стать…

Смотрит Солнце ярым оком,

ищет стража для святынь.

Не кручинься, ясный сокол,

нам пора в стальную синь! (1)

— Кто со мной?! — разбегаясь, задорно крикнул Олег Зернов по прозвищу Сакс — действительно похожий (2). Какая-то девчонка, на бегу схватившись за его руку, звонко крикнула:

— Я! — и они вместе в длинном прыжке перелетели через огонь.

Следом за ними полетели почти непрерывным потоком другие пары. Если кто-то и обжигался, то это не замечалось — звенел смех, и Генка выдохнул:

— Вот чёрт! Да в каком я веке?! Или тут все пьяные?!

— Ой, Купала-Купала,

Лето купала,

Огонь да вода,

Небо да земля,

Лето идёт,

Лето горит,

Купала-Купала…

— отозвались девчонки, и Надька схватила Генку за руку:

— Прыгаем?!

— Ххххаааууу! — завопил Генка, разбегаясь. Толчок! Прыжок! Полёт! Жар костра внизу! — Хххай!.. А! Здорово! Класс, блин! Давай ещё!

— Ой, Купала-Купала,

Лето пришло,

Лето настало,

Лето красное,

Лето ясное,

Лето с нами,

КупалаКупала…

1.  Слова М. Струковой.

2. Саксы — германское племя, принявшее участие в формировании английского и немецкого народов. Отличались повышенной белобрысостью. 3. Не надо расценивать это уже не первый раз встречающееся определение, как ещё одно доказательство моего шовинизма. Русский нож — это такое же реально существующее оружие, как и финский. Для него характерно 1517сантиметровое лезвие в виде щучьего тела с широким обухом, небольшая прямая гарда и овальная в сечении рукоятка

Генка краем глаза заметил пожилую пару — явных иностранцев — и ещё одного кадра с видеокамерой, явного соотечественника, который снимал всё происходящее на холме — как и когда они поднялись на холм — непонятно. Его это почем-то страшно разозлило… но предпринять он ничего не успел, потому что появился Мачо. С опасной улыбкой он шёл пружинистым шагом на парня с камерой и жонглировал семью русскими(3) ножами, крутившимися над ним страшноватой каруселью. Мачо напевал:

— Купала-Купала…

Горе-оператор побледнел, попятился и, под общий смех поскользнувшись на траве, покатился с холма. Мачо развернулся к иностранцам — он явно не собирался проявлять особого гостеприимства. Но высокий худой старик с косматыми бровями вдруг протянул руку… и, выхватив из вертящегося сияния два ножа, сам начал ловко подбрасывать их, потом вонзил в землю и, улыбнувшись своей спутнице — уютной старушке, с гордостью глядевшей на мужа — сказал неожиданно на чистом русском:

— Меня когдато звали Семь Ножей. Как в саге(1). Я гордился этим прозвищем… Сейчас я уже не тот. Вы напомнили мне тингшпили(2) тридцатых и моих убитых друзей… Прости, мальчик, что мы пришли без приглашения. Мы уходим…  — но он почти тут же остановился и тихо сказал: — Поверь, мальчик. Мы не хотели зла. Мы так верили… так верили и так мечтали…  — его глаза блеснули.

Мачо, уронивший свои ножи к ногам, вдруг протянул руку и пожал предплечье старого немца. А через секунду длинные пальцы старика повторили то же движение…

А откуда-то изпод холма доносился голос Андрэ:

— На коня — и с ветром в поле

Полечу, полечу!

Догоняй! Я на воле,

Я подобен лучу.

Шею обнимаю у милого коня.

Безрассудство скачки — это для меня!

Безрассудство скачки — это для меня…

— гитарный раскат, длинный перебор струн — и снова:

— Жить, тоскуя в этих стенах,

Не могу, не могу!

Загоню коня до пены

Я из плена бегу.

Шею обнимаю у милого коня.

Никакая силы не вернёт меня!

Никакая сила не вернёт меня…

Поле, поле, чисто поле.

Обними, обними

Быстроту у погони

Отними, отними.

Шею обнимаю у милого коня:

— Ну ещё немного пронеси меня!

Ну ещё немного пронеси меня… (3)

1.  Судя по сказаниямсагам — вполне достоверным исторически, кстати! — викинги практиковали искусство жонглировать ножами, подбрасывая и ловя сразу от двух до семи штук.

2. Проводившиеся в 30х годах ХХ века в Германии представления, посвящённые германской истории. Яркие зрелища с массовым участием подростков включали языческие обряды, песнопения, верховую езду, спортивные соревнования, парады и так далее.

3. Слова И. Ченцова.

… В вечернем небе над селом — оттуда доносился шум — зажигались новые и новые строчки стихов, отрывков из летописей и сказаний и образы русской истории, сменявшие друг друга под музыку. Судя по всему, ярмарка закончилась, но праздник продолжался. Генка был не прочь туда сходить… но остаться тут хотелось ещё больше, потому что и тут ещё ничего не кончилось. Ярче пылали огни, громче стали песни и смех, в лесу мелькали яркие светлячки факелов. Два десятка мальчишек и девчонок, сидя на траве возле костра, слушали, как поёт под настоящие гусли и рожок сестра Валуевых Светка. Генка плохо её знал, она не была в отряде, но видел её и слышал, как она поёт — это стоило послушать… Песня звучала, звучала мольбой и надеждой, похожими на солнечные лучи в разрывах туч, прекрасные и грозные…

— Ввысь идет дорога Вечности

ослепительным лучом.

Охраняй меня от нечисти,

воин с огненным мечом.

Сердце яростью расколото,

ничего уже не жаль.

Охраняй меня от золота,

по отважным плачет сталь.

Охраняй меня от радости

с нею песен не сложить.

Охраняй меня от старости,

чтоб любви не пережить.

Солнце черное снижается,

дым над Русью бьет ключом…

За меня всегда сражается

воин с огненным мечом!(1)

— Ещё! Ещё! — закричали мальчишки, едва Светка умолкла. Она с улыбкой кивнула, сделала какието знаки младшему брату и ещё одному пацану, аккомпанировавшим ей, и без передышки продолжала петь…

— Плывут туманы слева, справа,

как синий мед.

И птица — китежская пава

во сне поет.

А я в бреду сквозь пущи, чащи,

сквозь дождь и грусть.

Цветы духмяные блестящи,

да ну и пусть.

Здесь зелье каждому по вере

для добрых чар…

… Разрыв — траву ищу я, звери.

Разрыв — пожар!

Она раскроет все темницы

в туман лугов,

Спалит до утренней зарницы

дворцы врагов,

И задрожит душа народа

И воспарит…

1.  Слова М. Струковой.

Что там горит у поворота?

Что там горит?!

Скажи мне, китежская пава,

крыла раскрыв,

разрывтрава? Слова

иль слава — разрыв?

Цветет неведомая сила

Стальным пером.

Я стебель звонкий обломила.

И грянул гром! (1)

— Светкин голос поднялся, зазвенел и лопнул — в самом деле как разорванная сталь…

Генка слушал, приоткрыв рот. В этот момент ему казалось, что он может всё и должен всё, что он, если надо, поднимет на плечах Землю или опрокинет плечом вражеский танк… что он в ответе за всех, кому плохо и тяжело, кто мучается и страдает… и что всё обязательно будет хорошо — может быть, нескоро и не для него, но это неважно… и над руинами и развалинами будет знамя новой великой Победы и взойдёт Русское Солнце, а яростные ливни сметут прах врагов без следа… "Да что это со мной?!" — подумал он удивлённо и провёл по глазами рукой. Наткнулся на взгляд Надежды — и в нём было понимание и ласка. Девчонка тихо поднялась и шепнула:

— Пошли в лес… А сюда мы ещё вернёмся, если захочешь…

— Пошли, — Генка поднялся на ноги мягким движением, отметив, что колено так и не напомнило о себе. Волшебство… Ну, ссадину или порез тут любой мелкий умеет убрать. Но травму связок!.. Небось, этот врач типа Левши — не смог себя найти в «обычном» мире.

— А не боишься? — лукаво спросил девчонка.  — В такую ночь всё может случиться…

— Вот ещё, бояться! — Генка свёл брови и положил руку на ножны висящей на поясе финки.  — Я любого победю. Всякого и каждого. Однозначно. Идём!..

… Странно, но в лесу не было темно и одиноко. Светила луна, тени лежали на прогалинах, слышались тут и там голоса… и в то же время не было и ощущения, что вокруг стеснительномноголюдно. Очевидно, не только нашей парочке пришла в голову светлая мысль "пойти в лес", и Генка подозревал, что во многих случаях дело поцелуями и тисканьем не ограничится. Но почем-то это ничуть не напоминало «подьездные» и «чердачные» "романы". Может быть, потому что тут никто не корчил из себя «взрослого», понимая это слово как умение материться, курить и пить? Или потому, что ребята здесь и были взрослыми — мастера на все руки, умеющие и на земле работать, и охотиться, и за компьютер сесть, и стрелять, и за скотиной ухаживать, и деньги заработать все этим и многим другим…

1.  Слова М. Струковой.

Они остановились возле большущего дуба, наклонившегося над оврагом, который, постепенно расширяясь, уходил куда-то вниз, превращаясь в смутно видневшуюся луговину, за которой опять вставала стена леса. Там тоже виднелись движущиеся огоньки, но сама луговина была пуста, только ползли по травам длинные редкие пряди тумана.

— Вон в той стороне, — указала девчонка, — совсем глухой лес. Слушай. Тихо…

Взявшись за руки, они стояли возле дуба над оврагом, и слушали, как в чащобах просыпается Ночь. Открывает глаза, приподнимается. Выходит из дебрей и шагает над луговиной, над лесом… Заворожённый, Олег почти забыл дышать. Тонкие сильные пальцы девчонки сжимали его ладонь горячей хваткой.

А потом за их спинами — совсем близко — вспыхнуло, метнулось к небу плотное оранжевое пламя костра.

— Ой, Купала-Купала,

Лето купала,

Небо да земля,

Огонь да вода,

Ночь пришла,

Ночь настала,

Купала-Купала…

… А над селом из подсвеченной алым тучи выступили фигуры трёх былинных богатырей — и застыли в грозном дозоре, глядя на запад, восток и юг русской земли…

БОЛЬШИЕ МАНЁВРЫ

— Вставай, Ген. Вставай, слышишь?

Генка ошалело приподнялся. Мир утопал в запахе сна. Сено было везде — до самой щелястой крыши. где-то снаружи надрывался горн.

Надька сидела рядом, подогнув ноги, и ожесточённо выбирала из спутанных волос былинки. Генка хихикнул. Девчонка посмотрела сердито:

— На себя посмотри! — но тоже зафыркала, откинулась в сено.

Спрячемся? Пусть не найдут.

— За дезертирство расстреляют, — серьёзно ответил Генка. Проваливаясь в мягкую подстилку, перебрался ближе к девчонке, заглянул в глаза: — Надь… Любэ… ты… ты прости за… я же…  — он сбился окончательно.

— Глупый… —она вздохнула глубоко.  — Это же совсем другое дело…

Ну какой ты глупыйглупый… Я же сама захотела. И я у тебя первая…

— Первая, — признался Генка.  — Понастоящему первая. Я не умею ничего…

— Ты меня любишь, — с непоколебимой уверенностью ответила девчонка.  — Я уже не верила, что у меня такое может быть. Тут такие хорошие ребята… а мне даже если просто они прикасались, случайно или в шутку — уже тошно делалось.

— А где мы вообще? — уточнил Генка, оглядываясь…

… Вообщето Генка понимал, что может и не спешить на построение — он же инструктор, а не член отряда и вообще не житель деревни. Но спешил — и, как оказалось, не прогадал.

На центральной площади собралось всё население ОзерковНикольских. По периметру стояли женщины и дети. На трибуне перед советом находился Виктор Васильевич Обручев, ещё несколько местных «голов», Леший и человек шестьсемь мужчин в военной форме. Трое — в казачьей, её трудно с чемто перепутать, остальные — в нейтральнонепонятной; двое явно не были русскими. А на самой площади ровными рядами стояли ополченцы — около сотни мужчин в возрасте 20–50 лет, одетые в форму. Сбоку отдельной «коробкой» замер молодёжный отряд. Генка остановился в нерешительности, но потом увидел Юрза и подошёл к нему. Тот поздоровался кивком, и Генка остался стоять рядом с ним.

Виктор Васильевич поднял руку. Установилась тишина, в которой его голос — вообщето глуховатый — звучал особенно ясно:

— Поздравляю всех с прошедшим праздником и наступающими манёврами. Разрешите представить вам наших сегодняшних гостей, — он повернулся вполоборота.  — Представители Донского, Кубанского и Терского казачьих войск полковники Кондрашов Антон Викторович… Злоба Максим Максимович… Ковтюх Андрей Олегович… Представитель Республики Южная Осетия майор Харжи Сергей Аркадьевич… Представитель Абхазской Республики подполковник Шамба Георгий Самвелович… Представитель Приднестровской Республики майор Лелюшенко Дмитрий Игоревич… Представитель сенатора США Пэта Бьюкенена, бригадир Гражданской Гвардии(1) Фредерик Пэтч… Вместе с господами казачьими атаманами прибыли группы казаков, готовых принять участие в предстоящих мероприятиях и сыграть роль условного противника…  — глава совета на какоето время замолчал, потом поднял руку снова.  — Я хочу напомнить присутствующим о том, чем мы занимаемся. В своё время в песне говорилось: "Когда страна прикажет быть героем — у нас героем становится любой!" Потом над этими словами долго хихикали. А между тем — они совершенно точно соответствуют русскому менталитету. Что такое для русского человека подвиг? Обычное дело обычного человека, который просто оказался в месте, где никто, кроме него, этого не сделает. Русский совершает подвиг и даже награды за него не требует, потому что не видит в этом ничего необычного. Вот если был, мог и не сделал — тогда презрение. В других странах большинство людей в наше время смотрят на это иначе, потому что там наступило время скотски оправдательной морали — дескать, подвиг — это для полубогов, для суперменов, а что с меня, простого человека, взять? И нас они хотят переделать так же, в таких же.

1.  Полулегальная организация в США, объединяющая белых граждан, в основном проживающих в небольших городках. Они выступают против засилия "наркотиков, толерантности, извращенцев, чернокожих и евреев", за "исконно американские ценности". В подаче средств массовой информации — правые террористы. В реальности — честные и самоотверженные люди, обеспокоенные кризисом нравственности и порядка в США. В появлении представителя ГГ в России нет ничего натянутого — ГГ активно устанавливает контакты с родственными организациями и группами по всему миру.

Поэтому надо запомнить: мы обречены такими не быть. Даже если трусость станет официальной идеологией Российской Федерации. В уставах рыцарских орденов XIII–XIV веков, которые были, есть и будут квинтэссенцией воинской доблести всех времёно и народов, прямо говорилось, что рыцарь обязан сражаться с любым противником в любых обстоятельствах, до победы или до смерти. От наёмникакнехта такого не требовалось, он имел право бежать или сдаться, спасая свою жизнь. Рыцарь выходил из боя без победы только мёртвым — или в случае, если падёт знамя. Наше знамя — Родина, Честь и Отвага, оно пасть не может. Значит, впереди смерть — или победа. Выбора нет. В наступающем будущем государство не сможет и не захочет защитить нас, русских. Разрозненные части, именуемые армией, настолько плохо вооружены и оснащены, а главное — дезориентированы идеологически, что реального сопротивления врагу от них ожидать не имеет смысла. Они будут просто разоружены по приказу. Мы уже не раз убеждались, что эти смелые и честные люди — а их в армии большинство — поразительно инфантильны политически. Те, кто успеет и захочет, присоединятся к отрядам, подобным нашему. Войска МВД вообще станут послушным орудием в руках оккупантов. Проще говоря, по словам Петра I: "Сия война на нас одних будет. " На решительной, организованной и вооружённой части русского народа. К этому мы и готовимся — и не в шутку, для галочки, а всерьёз, поскольку это необходимо для нашего выживания… Многие говорят, что сопротивление бессмысленно. Но здесь присутствуют люди из стран, отстоявших свою независимость в вооружённой борьбе…  — жест в сторону абхаза, осетина и приднестровца.  — Присутствуют представители казачества, разделяющего наши взгляды. Перед вами представитель настоящей Америки — Америки работящих и честных людей, отвергающих своё правительство, сделавшее их страну пугалом и объектом ненависти для всего мира… Мы не одиноки. Мы знаем, что сражаемся за будущее наших детей, которое отнято у сотен тысяч их сверстников. Мы знаем, что не имеем права отступать. Почти каждый из вас, стоящих здесь, не по наслышке знает, что нам грозит. И каждый из вас — я верю! — готов встать грудью на пути того беспредела, который готовит нам кремлёвская клика! — и глава, глубоко вздохнув, запел — подхваченная десятками мужских голосов песня приобретала характер грозного вызова, брошенного врагу…

— Ведем мы борьбу на просторах страны

во имя святой правоты.

Навстречу великому Богу войны

из трассеров в небо мосты.

Серебряной молнией перекрести:

готовых идти до конца.

В стальную армаду толпу обрати

и яростью выжги сердца.

Мы — дети твои. Своя кровь дорога,

идущего в битву — храни.

Гордись, если мы одолеем врага,

но падающих — подтолкни.

Сильнейший пусть выживет, волю любя,

презрев обаяние лжи.

Мы ищем победу — мы ищем тебя!

и ищущему — подскажи.

Блиндаж укрепи, небоскребы смети,

дай повоевать от души.

И мстящему правильный путь начерти

за грани и за рубежи.

Швырни в мегаполис восстаний огни,

подай безоружному нож,

и песню услышь и зарю распахни,

и сдавшегося — уничтожь! (1)…

… —Э! — Генка поймал за рукав Димана, пробегавшего мимо.  — А моё место в строю где?!

Тот отреагировал моментально.

— Значит так, — торопливо зачастил он, — мы выступаем в роли разведки. Казачни приехало человек двести, не меньше, всё народ матёрый, но к лесам не очень привычный. Пацаны с ними тоже есть, скорее всего — для разведки. Мачо говорит, что это не просто пацаны, а команда «Сечь», которая в прошлом году в "Южном фронте"(2) участвовала… В общем, мы не знаем, где они. В смысле, казаки. Их задача — ворваться в село и захватить сельсовет. Виктор Васильевич приказал найти противника и сообщить о нём. Бери у Скачка снарягу — он сейчас в школе — и присоединяйся к десятку Мачо. Давай, давай, скорей, скорей, Клир, ну?!.

… Генка выбрал из многочисленного снаряжения, имевшегося в распоряжении отряда, жилет "Commando Vest", шесть стозарядных емкостейтуб, четыре гранаты F1/М2 и очки, а не маску. Наколенники, налокотники и прочее брать не стал, хотя Скачок советовал. У Генки был опыт игр в пейнтбол, и он убедился, что это снаряжение ограничивает его подвижность. На жилете разместились фляжка, сумка с продуктами (шоколад, галеты, консервы, заменитель сахара) и макет ножа. А из оружия Генка выбрал автоматический «Minimag» — и—как подстраховывающее оружие! — десятизарядный помповый пистолет PGP.

Собрав всё это, Генка отошёл к подоконнику и начал приводить себя в боевой вид, но внезапно замер, поражённый увиденным.

1.  Слова М. Струковой. 2. Диман имеет в виду масштабные пеёнтбольные «манёвры» всероссийского размаха.

В коридоре три десятка ребят с шумом и спорами снаряжа жались, переругивались, спорили и смеялись. Генка свёл брови.

— Ты что? — локтем подтолкнул его подошедший Мачо. На маске десятника было написано сакраментальное

WHITE POWER

— Да вот, — Генка смущённо улыбнулся.  — Похоже на какие-нибудь сборы ополчения. Настоящие, в смысле. Типа — вот немцы уже под Ростовом…

Мачо тоже огляделся и кивнул серьёзно:

— Ну а что ж, это так и будет выглядеть…

— Вы правда готовитесь воевать…  — Генка вздохнул и решительно нацепил на лоб очки: — Ну и я с вами. Гори оно всё!

— Вот это истинно русский подход, — Мачо подмигнул и, став серьёзным, сказал: — Ты никогда Проханова не читал?

— Только фамилию слышал, — признался Генка.  — Он экстремист.

Это значит, хороший человек, да?

— Конечно, — согласился Мачо, — но дело сейчас не в этом. У него есть повесть «Деревенские». Там командир партизнаского отряда так говорит…  — Мачо прикрыл глаза и по памяти прочитал: — "Это хуже нет, чем детям под врагом рость. Лучше б им в диком поле рость. Лучше б им полынь горькую есть и дождь пить. " Так что…

Он не договорил. Неподалёку зазвучала гитара Андрэ и послышался его голос, которому подпевали ребята, и слова песни были жестоки и суровы…

— Если завтра война, мы поплачем о милом,

перекрестим дымящийся дол..

Проведем бэтээры по отчим могилам,

чтоб могилы враг не нашел!

Подожжем златоглавый истерзанный город,

чтобы городом враг не владел. !

И зазубренный серп и заржавленный молот

зашвырнем за небесный предел!

— Пошли, — сказал Мачо.  — Перррвый десятоок… становись!

— Видишь — выхода нет, поднимается ветер,

— пел Андрэ,

Русь уводит на облачный край:

впереди только битва и огненный пепел,

позади — очарованный рай.

Все вино мы допьем и пройдем по бокалам

никому нашу радость не пить!

Если завтра война, мы забудем о малом,

честь и славу — за грош не купить!

Первый десяток начал вытягиваться на улицу. Сзади пели:

— Наш распахнутый мир будет светел и страшен,

голос крови сильней, чем закон!

Заминируем каждую пядь наших пашен,

динамит — под оклады икон!(1)

1.  Слова И. Панина

БОЛЬШИЕ МАНЁВРЫ

(продолжение)

— Они местность знают только по картам и наверняка соблюдают осторожность, — Мачо перевалился на бок и разгладил рукой в перчатке без пальцев затянутую в пластик карту.  — То есть — дозоры во все стороны. В принципе, они могут оказаться где угодно вот по этому кругу, — он провёл по воображаемой линии вокруг села с радиусом километров в двадцать.  — Вот сектор нашего десятка, — сидящие и лежащие вокруг ребята придвинулись ближе.  — В свою очередь я решаю, — он сел, скрестив ноги, — что сам с первым звеном обследую участок вдоль реки. Твоё звено, Серый, — он повернулся к Колтышеву, — пойдёт вдоль оврагов. Дальше этой линии не заходить. Связи кроме вестовых по условиям игры у нас не будет. Серый, Клир пойдёт с тобой. В случае обнаружения врага в бой вступать только по необходимости. Помните, что наша главная задача — разведка… Всё, пошли, — он поднялся, убирая карту.

— Я…  — Серый быстро взглянул на Генку. Тот покачал головой:

— Серый, ты звеньевой, командир, я — просто твой боец. Так и договоримся.

Что хорошо было с этими ребятами — они никогда не выламывались. Услышал — принял к сведению — кивнул. Всё.

— Бурый, Рэкс, — кивнул Серый братьям Буровым, — на ту сторону оврага. Сверре, — обратился он к Никите Свержину, — передовой дозор, пятьдесят шагов. Клир со мной. Идём вдоль оврага. Разошлись.

В лохматых «кикиморах» движущиеся совершенно бесшумно и плавно мальчишки были похожи на тени. Даже маркёры были укрыты увешанными лентами чехлами. Генка подумал, глядя, как расходятся в разные стороны Бурый с Рэксом и Сверре, что эмблема отряда — голова рыси на дубовом листе — как нельзя лучше отражает сущность подготовленности его подопечных — подопечных в стрельбе и учителей во многом другом.

— Пошли, — скомандовал Серый…

… Встречный поиск — это игра в жмурки. Кто кого раньше заметит. Кто окажется терпеливей, внимательней, осторожней, хитрей. Это не только в военной игре так — такова же и настоящая война. Держи уши, глаза и рот открытыми (да, и рот — когда он открыт, то человек лучше слышит, ротовая полость играет роль звукоприёмника). Помни, что враг не меньше твоего хочет жить. На чём "горят" армейцы, почему они стабильно, раз за разом, попадают в ловушки боевиков? Потому что для военных война — профессия, и не всегда любимая, и не всегда хорошо освоенная. А боевики — любители, люди, которые своему любимому делу отдают всех себя и постоянно добровольно совершенствуются. Это парадоксально, но это так. Настоящий, крепкий любитель всегда переиграет профессионала — если тот только профессионал. Ни один из мальчишек села не сделал бы, например, ошибки, которую раз за разом повторяют многие офицеры — спешат на помощь атакованному соседу без оглядки, забывая, что на кратчайшем пути обязательно будет выставлена засада. Именно для таких «помощников». Или, как иронично говорил Леший на своих лекциях: "Головой при жизни надо думать, а не Героев посмертно получать!"

Но подобное очень утомляет. Такое нервное напряжение — видеть врага за каждым кустом, за каждым деревом — выматывает нервы, а вскоре и глаз «замыливается», устаёт. Конечно, и у противника та же проблема, но это не оправдание. Поэтому часа через два движения Серый остановил звено и объявил отдых. Отдых был, конечно, относительным — лежали в глубине кустов на пригорке и жевали шоколад, запивая водой из стекавшего в овраг ручейка, да по очереди осматривали в бинокль местность вокруг.

— А если они тут не пойдут? — спросил Генка тихонько. Серый неожиданно согласился:

— Скорей всего не пойдут. Один шанс из шести, по числу звеньев. Самая простая дорога — от трассы, поэтому и там они не пойдут точно. Вообщето на месте их командира, — Колтышев потянулся, — я бы пошёл тремя группами: демонстрационная, поддержки и основная. По по двум направлениям. Сначала демонстрационная, с шумом, а основная потихому и в самом неудобном месте. Ну а поддержка её со спины подпирает на случай неудачи или активного сопротивления… Сверре, как там?

Питомец Генки в стрельбе, как раз вёдший наблюдение, повёл плечами:

— В пределах видимости чисто… Но тени много, да ещё и ветерок. Может, они там толпами ползают.

— А птицы? — показал свои знания Генка. Никитка хмыкнул, а Серый стесняться не стал:

— Клир… Ген, птицам по фигу, кто перед ними — человек или кто.

Они взлетают и орут при любой опасности. Чаще всего — когда близко хищник… Так. Встали. Пошли. В чащу они вряд ли полезут, так что если и пойдёт кто в нашем секторе — то вдоль оврага…

… Но до вечера они так никого и не встретили, хотя дошли до границы зоны. Серого это ничуть не смутило — звено так же осторожно двинулось в обратный путь "другой дорогой", как сказал звеньевой, а около девяти остановилось на ночлег. В лесу уже почти совсем стемнело. Генка в походах привык, что на ночлег надо останавливаться за дватри часа до темноты. Тут было подругому просто потому, что лагеря никто разбивать не стал. Мальчишки быстро перекусили галетами с колбасным фаршем — по полбанки на брата, запили это кипятком с сахарозаменителем (воду вскипятили в неглубокой ямке на нескольких таблетках сухого горючего) и завалились спать в небольшом овражке, над которым переплетались ветки кустов, подстелив аккуратно нарубленный лапник — в положении, известном как «валет». Юрз учил Генку, как надо спать поволчьи — дветри минуты, потом проснуться на десяток секунд, прислушаться, оглядеться и снова спать дветри минуты. Но за день Генка сильно устал, если честно и так у него не получалось, хотя раз десять за ночь он просыпался от лесных звуков, какогото близкого топота, пыхтения, чьегото визга. И каждый раз чувствовал, что кто-то из ребят не спит.

Под утро стало холодно, в овражек пополз обычный здешний туман. Генка проснулся почти совсем, ему захотелось в туалет и, встав, он прошёл в конец овражка, к густющим кустам. Но даже штаны расстегнуть не успел…

… Метрах в пяти от него, за кустами, спали трое пацанов в маскхалатах — не «кикиморах», а зелёных с жёлтыми пятнами балахонистых комбинезонах, штанины которых были выпущены не на высокие берцы, а на мягкие сапоги. Еще один стоял подальше — кажется, делал то, зачем встал Генка. Двое на корточках сидели над картой, ели бутерброды и негромко переговаривались.

Генка дал задний ход, молясь, чтобы по закону подлости не хрустнула под ногой ветка.

Серый не спал и понял, что случилось, уже по виду Генки. Четверо против шестерых, из которых трое спят и никто не знает о противнике — это неплохой расклад. Генка предложил «похоронить» их гранатой. Серый замотал головой — как знать, где основные силы, и вообще — нужен «язык». Братья Бурцевы отправились к кустам. Никита полез на склон — оттуда была хорошо видна стоянка и он мог прицельно выбить из своего длинноствольного маркёра тех, кто попытается скрыться. Сергей и Генка поползли по склону вниз, чтобы атаковать с другого конца.

Незадачей оказалось то, что все шестеро уже были на ногах. Пока суд да дело — проснулись, голубчики… Двое попрежнему сидели вокруг карты, четверо стояли по периметру, глядя в разные стороны. Ясно было, что нападать на них в этот момент не имеет смысла — начнётся бой, пусть короткий, но бой, а рядом могут оказаться и основные силы. Пришлось ждать. И довольно долго — казачата не очень спешили, а ко всему ещё и разделились: двое после короткого разговора отправились куда-то в сторону, остальные — дальше в направлении села.

Серый немедленно решил перехватить ушедшую пару…

… Казачата в самом деле были непривычны к лесу. Нет, они двигались достаточно тихо и осторожно — с точки зрения подавляющего большинства своих сверстников. Но с точки зрения местных мальчишек, проводивших в лесу уймищу времени, и даже с точки зрения Генки — слишком шумно. Один был повыше и потоньше, белобрысый, с пышным, настоящим казачьим, чубом, второй коренастый и плотный, тёмнорусый. Этот, второй, был осторожней или просто пугливей, а вооружён — дорогим «автоматом» "Shocker" с 35сантиметровым «пулемётным» стволом.

Серый, Генка и Сверре шли следом за казачатами, а Бурый и Рэкс обогнали их и затаились у выхода на звериную тропку, оттянув на себя и удерживая в согнутом состоянии ствол молоденького деревца. Вполне естественно, что казачата, посовещавшись шёпотом, тоже выбрались на тропку и вознамерились облегчить себе жизнь, передвигаясь по ней.

Отпущенный ствол деревца ахнул белобрысого в грудь и сшиб с ног. В ту же секунду Серый прыгнул на его напарника и пустил в ход нож, а Генка и Никита скрутили не успевшего очухаться белобрысого. Всё заняло около двух секунд.

— В лесу раздавался топор дровосека,

— процитировал Серый, не без насмешки глядя на угрюмых «убитого» и "пленного":

— Он топором отгонял гомосека.

Кончились силы — упал дровосек.

Чёрное дело свершил гомосек…

Ну что, господа казаки? С кем вы, типа, торг ведёте и куда теперь плывёте? Ты, пленный, говори, а то в муравейник посадим.

Белобрысый мальчишка тяжело вздохнул и, рассматривая свои связанные руки, промолчал. Крепыш мрачно проворчал:

— Говори, чего теперь…

— Молчите, покойник, — добродушно посоветовал Генка.  — Хотя совет хороший.

— Передовой дозор, — мальчишка кашлянул, прочищая горло.

Нас…

— Вас шесть человек, — прервал его Серый, — теперь четверо… Не есть хорошо туманить мозги ответами, не имеющими отношения к вопросу. По правилам пленных нельзя трогать. Но по правилам пленные должны отвечать. Или тебя побить?

— Сказал бы я вам…  — белобрысый шмыгнул носом хмуро.  — Лешие хреновы… Отряд полковника Злобы. Шестьдесят человек. Сейчас, наверное, спят ещё. Задачу честное слово не знаю.

— Ну вот это дело, — кивнул Серый.  — Поведешь нас к этому полковнику.

— А может, вы меня расстреляете? — с надеждой спросил мальчишка.

— А потом расстреляем, — утешил его Серый.  — А кто командует конкретно вашей группой?

— Серёжка Солодовничий.

— О как, тёзка… А он знает, что к чему?

— Знает…

— Тогда всё переигрываем, — решил Сергей и с искренним сожалением посмотрел на казачонка.  — Ну, считай, что я тебя сам зарезал. Не больно — чик, и ты уже на небесах. Застрелить не мог, извини — шуметь не хочу… А, стоп. А в каком направлении основной отряд?

— А я мёртвый, — ехидно ответил белобрысый.  — Поторопился ты меня зарезать. Вопросы?..

… Группу «тёзки» догнали около половины седьмого. Разлетелись, опасаясь потерять её — и едва не попались. Буквально в последний момент Сверре заметил двух неподвижно стоящих в папоротнике казачат, поводивших головами тудасюда, и плавно присел, а за ним — шедшие следом остальные. Казачата стояли довольно долго, потом перекинулись парой слов и пошли дальше. А на довольно приметной тропке, протоптанной ими, Никита тут же обнаотлично замаскированную растяжку, на одном конце которой была граната, а на другом — «сигналка», переделанная из петарды.

— То ли что-то заподозрили, то ли перестраховываются, — Серый

уважительно покачал головой.  — А они не такие уж простачки. Ну да ладно… Всех по возможности брать живыми. Чёрт, я лох — не спросил, как их командир выглядит!

Приказ был тяжеловатый для исполнения. Звено цепочкой обогнало неспешно передвигающихся казаков. Те как раз остановились, один залез на дерево, и было слышно, как он говорит:

— Да нет, ничего…

"Высматривают какой-то сигнал о том, что те двое пришли в отряд и объяснили дорогу, — понял Генка и улыбнулся.  — Нуну… "

Четверо на пятеро… Серый тычками пальца распределял «цели». Сверре и Рэксу достался один, крепче остальных. Генке — быстрый в движениях, чемто похожий на самого Серого парень. Генка вдруг подумал, что это может как раз и быть командир…

Резкий короткий свисток подал сигнал к атаке.

К этому времени мальчишки подобрались к своим противникам вплотную. И всётаки парень, на которого бросился Генка, успел перехватить оружие и выстрелить. Наверное, даже попал бы, окажись на месте Генки кто-то другой. Но Клир мягко и быстро кувыркнулся, уходя от выстрелов и ударом сверху по стволу вышиб короткий «Shocker» из рук казачонка. Тот отскочил, пригибаясь, со свистом вертанул выхваченную из-за голенища сапога нагайку — Генка опять кувырком вбок ушёл от удара (ах, паршивец — это не шутки!) и, подпрыгнув, свалил парня, взяв его ногами в «вилку». Насел сверху, ловко вывернул руку. На помощь подскочил Бурый, захлестнул щиколотки и горло пленного двумя петлями, и тот перестал дёргаться, открыл рот, как рыба на песке и судорожно подтянул ноги повыше к заднему месту.

Схватка была окончена. Внезапное нападение увенчалось полнейшим успехом. Звено потерь не имело, выстрелов больше ни одного не прозвучало.

— Кто Сергей Солодовничий? — спросил Серый, широко расставив ноги.

— Ччёрт…  — процедил противник Генки.  — Ну я. Кирка с Витьком готовы?

— А то ж, — Серый присел возле него.  — Плохо воюете… Так. Какова точная численность отряда?

— Теперь пятьдесят человек ровно, — неохотно, но быстро ответил казачонок.

— Цель?

— Скрытное выдвижение к селу и открытие демонстрационных действий.

— Как и откуда будут действовать другие группы?

— Не знаю, — злорадно сказал Сергей.

— Сколько их?

— И этого не знаю. Умойтесь.

— Когда должны начать действия?

— Под утро сегодня. В смысле — завтра. Вот тем утром, которое будет.

— А сигнал какой о том, что готовы?

— Не знаю.

— Вас долго будут ждать?

— Уже не ждут. Идут. Так что ничего вы не изменили, шесть бойцов — это тьфу.

— Разговорчивый, — процедил Бурый.  — Звеньевой, а если я ему в штаны крапивы натолкаю, это будет считаться " применять физическое насилие, оскорблять или унижать действием или словами"?

— Будет, — вздохнул Серый.  — Сигналы предусмотрены?

— Предусмотрены, — казачонок пошевелился.  — В кармане мортирка и ракеты. Красная — "обнаружил врага, веду бой". Синяя — то же, но "не замечен". Зелёная — "двигаться сюда".

— В какое время сигналить?

— В любое. кто-то всё время наблюдает за небом.

— А их сигналы?

— Только зелёная — "ждите на месте". Наблюдать каждый час ровно.

— Людей вы договаривались посылать, или ты сам решил?

— Сам… хотел поторопить…

— На каком примерно отряд расстоянии?

— Лагерь был от нашей нрочёвки в пяти километрах. Сейчас они километрах в двух… Это нечестно! — вдруг с вызовом сказал мальчишка и у него заблестели глаза.

— Что? — удивлённо поинтересовался Серый.

— А то! По правде я бы вам ничего не рассказал!

— Рассказал бы, — спокойно отозвался Серый. Но казачонок сверкнул глазами:

— Ни за что! Хоть убей! Хоть жги!

Генка отметил, что звеньевой слегка оторопел от такого отпора. Серый неловко помолчал и вздохнул:

— Ну… правила такие… чего теперь…

Казачонок мотнул головой и отвернулся. Генка спросил:

— Ты, небось, терский?

— Ну терский, ну? — с вызовом спросил мальчишка.  — А что?

— А ничего, — дружелюбно сказал Генка и хлопнул ладонью по стволу дуба.  — Хорошо, что терский…

… —Значит, так, — Серый хрюкнул от переполнявших его чувств.  — Рэкс, побежишь к нашим. Всё запомнил?

— Всё, звеньевой, — мальчишка подтянулся.

— Вперёд. Чтоб через три часа максимум был в селе.

Бурцевмладший тут же бесшумно исчез среди деревьев.

— Вот тут, — Серый положил на колено карту, — брошенный кордон. Это я тебе, Ген, говорю. Он не слишком сильно в стороне от их маршрута. Сейчас рвём к нему и даём зелёную. Отвлечём их на себя постреляем, получится — ещё и уйдём. А время они так и так потеряют… За мной… бегом… марш!..

… Кордон когдато был обширным — большой двор, колодец, жилой дом, банька, несколько сараев — но всё давно позаваливалось и обветшало. Однако для обороны место было неплохим — весь комплекс стоял на склоне, внизу которого была болотистая равнинка, а дальше — ещё один склон, спуск, где деревья росли довольно редко. Серый с удовольствием бабахнул в небо, и все четверо какоето время с интересом смотрели, задрав головы, как в небе догорает зелёная звезда. Потом звеньевой опустил голову:

— Клир, займи позицию вон там на печи… Сверре — вон на тех

брёвнах. Вы оба будете за снайперов. Бурый — к воротам. Я тут, за углом. Расходимся и ждём. Отходить только по моей команде. Если меня шлёпнут — командует Клир, — и Серый замурлыкал, а остальные мальчишки — кроме не знавшего слов Генки — подхватили, превратив мурлыканье в настоящую песню:

— Покажи мне, Русская матьземля,

Что за нечисть топчет твои поля

Да чужая речь, да ворожий гнет,

Да пора их сечь, да на бой вперед.

Я возьму топор, наточу острей,

Я надену Коловрат на рукав.

Я очищу Родину от зверей

На своей земле покажу, кто прав.

Я пойду во поле, да разойдусь,

Я пойду потешусь — повеселюсь.

Чтобы всяка мразь, чтобы мордой в грязь,

Чтобы каждый знал, на Руси кто князь.

Попрошу у предков победы я

Впереди ждет битва великая,

Славою златой окрыленная,

Да водой живой окропленая.

Да водой живой окропленая

Али ждет стрела каленая.

Да на смерть чихать, ведь за мною — рать,

Время Русь спасать, время жатву жать.

Время жатву жать — время Русским встать,

Да Святое Воинство собирать

Иноземцев власть время гнать долой,

Время жертвы класть на алтарь святой. (1)

Генка слушал песню и всматривался в лес. Конечно, казаки увидят «свой» сигнал, но едва ли так просто выйдут — и всё. Надо следить внимательно…

… Прошло около получаса. Становилось всё жарче, накатывал день конца июня, середина лета, считай… Генка зевнул, потряс головой, полил на неё из фляжки — и так и замер с поднятой рукой. Стоящий на выступе усатый мужик, дружелюбно улыбаясь, вытянул у него изпод локтя «Minimag» и сказал, приставив к боку мальчишки ствол своего маркёра. Большие очки придавали ему потусторонний вид:

1.  Слова М. Кузнецова

— Слезай. Слезайслезай…  — и улыбнулся: — Пластунов задумали обмануть? Ээхх!

Генка медлил. Серый и Бурый сидели на корточках — уже без оружия и с поднятыми руками. Их держал на прицеле второй казак. Никита, отталкивая руку третьего и тоже безоружный, нехотя сползал с развалин, на лице у него было чистейшее отчаянье. А по склону неспешно, тремя колоннами, спускались казаки.

— Гадство, — угрюмо сказал Генка. Конечно — они выслали разведку, та обошла кордон по дуге — просто на всякий случай! — высмотрела мальчишек и атаковала с тыла.  — Всё. Сдаюсь. Посторонитесь, я слезаю.

Казак посторонился…

Генка застрелил его в прыжке из выхваченного изпод мышки — с другой стороны тела, незамеченного казаком среди лохмотьев "кикиморы"! — PGP. Перекатился, передёргивая затвор, под прикрытие печки, попал во второго, охранявшего Серого и Бурого. Никита не долго думая, рухнул на третьего всей массой — и через секунду и тут тоже был окончено. Больше не обращая внимания на растерянно моргающих казаков, машинально вытиравших краску от попаданий, мальчишки расхватали оружие, разбегаясь по местам.

— Огонь! — скомандовал Серый.

Дальность прицельной стрельбы из маркёра — не больше 60 метров. Но противник был уже даже ближе. А частые выстрелы оказались для него совершенно неожиданными. Упали все, но за себя Генка мог сказать, что попал дважды, оба раза — в маски.

Но атака только начиналась. Подчиняясь чьимто отрывистым командам и прикрывая друг друга бешеным огнём, казаки начали продвижение вперёд. На болотистом открытом пространстве их продвижение здорово замедлялось. Генка с Никитой вели прицельный огонь одиночными. Когда «убитых» оказалось около десятка — попытки атаковать в лоб, подавив оборону огнём, прекратились. Не дожидась дальнейших действий противника, Серый жестом отдал приказ на отход…

… Пробежав километра четыре по лесу, мальчишки остановились перевести дух, поесть и попить.

— Ну ты дал, — Серый хлопнул Генку по плечу.  — Так тихо подошли — молодцы, ничего не скажешь — а ты дал!

— Дал, дал, — передразнил Генка.  — Учишь вас, учишь…

— Так ни у кого запаски не было, один ты взял… Ну что, к селу давайте выбираться?..

… Когда звено «выбралось», бой был в разгаре.

В целом Серый оказался прав. Казаки ещё вчера вечером одним из отрядов проскользнули к околице с севера (попутно «вырезав» беспечно подставившееся им 5е звено Серёжки Валуева), с утра подняли тарарам. Но тот отряд, который должен был под этот тарарам атаковать село, опоздал на два часа — его выследил и атаковал Диман с первым звеном. А когда атака всётаки началась — выяснилось, что где-то в лесу завязла поддержка. Тот самый отряд, который связал боем Серый. Короче говоря, атака получилась разрозненной, похожей больше на удар растопыренными пальцами, да к тому же обороняющиеся были предупреждены почти обо всём. Атакующим оставалось перегруппироваться и прорываться нахрапом на одном направлении, что они и сделали.

Поредевший отряд собрался на берегу озера. Все сидели с оружием между ног в ложбинке, а Диман с десятниками лежал наверху, рассматривая поле боя. Потом они спустились вниз.

— Значит так, — Диман достал и расстелил карту.  — Они прорвались на околицу вот здесь и опять разделились. Примерно полсотни пробираются вот тут к центру. Наши их скорее всего не видят. По крайней мере, на пути у них никого нет, только заслон у площади, но там всего человек шесть. Нас сколько?

— Двадцать два человека, — доложил Мачо.

— Отлично… Клир, бери своих снайперов…

— Мэри I уложили, — сообщила Тонида.

— Ясно… Бери Сверре и Мэри II, пойдёте вот здесь и прижмёте их огнём, — Диман показывал по карте.  — Мы проберёмся берегом за кустами и атакуем с тыла.

— Понял, — Генка досыпал шариков в фидер, проверил баллон.

Пошли, снайпера…

… Без местных ребят Генка не успел бы — они едва заняли позиции в палисадниках, как в начале улицы среди разросшейся зелени брошенных садов появились казаки — они двигались по обе стороны улицы двумя шахматными цепочками, осторожно, но быстро. Генка подумал, что скорее всего они когото захватили в плен и расспросили о сельских улицах, может быть, даже планчик набросали. Ну ладно. Он прицелился и открыл огонь очередями, глуша одиночные прицельные выстрелы своих ребят.

Рассыпавшись, казаки ответили шквалом огня. Генка кувыркнулся через слегу, лёжа бросил влевовправо по гранате, перекатился через дорогу и нырнул в другой сад.

— Вон он! — гаркнул кто-то.  — Чёрт, да вон же! В сад побежал!

Шарики раскалывались о ветви и стволы деревьев. Нападающие лезли в сад. Ныряя за кусты, Генка метнулся тудасюда, снова бросил гранату.

— Да он один!

Ага, пока не заметили, что по ним стреляют ещй двое, причём прицельно… Генка уже собирался пойти на прорыв, рассчитывая на свои скорость и реакцию, но в тылу у казаков густо ударили выстрелы — Диман вышел им со спины…

… К полудню последние два десятка казаков, оттеснённые обратно к озеру и прижатые к его берегу, пошли врукопашную. Это был уже жест отчаянья. Защитники потеряли две трети бойцов, но если учесть изначальный двухкратный перевес нападающих и их высококлассную подготовку — это был великолепный результат.

НадькаЛюбэ нашла Генку на ограде сада. Повесив очки на ветку яблони и разувшись, он хрустел скороспелкой. На левой руке виднелся алый след от одногоединственного попадания. Больше кругом никого не было.

Протянув девчонке грязную руку, Генка вдёрнул Любэ на жердь.

Жердь с хрустом подломилась, стряхнув обоих в успевшую нагреться траву, где они и остались валяться, хохоча и пихая друг друга локтями…

БОЛЬШИЕ МАНЁВРЫ

(окончание)

Вечером в Доме Культуры и вокруг него устроили всеобщее массовое гулянье для всех желающих, каковых и набралось с приезжими почти тысяча человек. Казаки вроде бы даже и не очень переживали поражение и только приглашали к себе с ответным визитом. кто-то из казачьих офицеров рассказывал под общий хохот:

— В наших местах зверь такой водится — чича. Типа местной обе

зьяны — грязный, вонючий, порусски не понимает и шкодничает. Если слабину дашь — он и человека может из дома выгнать, вот вам крест, и сам поселится… Вот на него поохотиться — самое то… Только он под особой охраной у нашего правительства, целый заповедник для чич отгрохали, деньгами снабжают, обидишь — считай посадили…

— У нас похожьее животноэ ест — ниггер, — под общий смех сказал бригадир Пэтч — он неплохо говорил порусски.  — Только оно в основном обитает ин… в большьихь городах. Обожьает превращьат улици и дом в свальки… И тожье ест под защита власть…

— Да и по всей Европе такая история, — поддержал кто-то из пра

вления.  — Я ездил много, особенно последние годы, с нашими товарами. В Германии — турки. В Испании и Франции — арабчата. В Италии — албанцы. В Англии — пакистанцы. Целые кварталы оккупировали, живут, как у себя дома — грязь, мусор, драки, воровство, мечетей понатыкано! Европейцу в одиночку вообще в эти кварталы зайти — гроб сразу заказывай, полиция и та не ходит. И не тронь их — сразу фашистом объявят. Ну, правда, молодёжь местная постепенно одумывается, — говоривший рассмеялся, — особенно из простых семей, не из этих пиндеров, у которых всей Родины — отель, кредитка и ноутбук Туда бутылку с бензином кинут, там пару черепушек проломят — не особо дают расслабляться. Но власти пока не чешутся, глаза закрывают на этот беспредел.

— Вообще я считаю, — вмешалась жена главы, Владка Харжичевна, мачеха Игоря Обручева, — что пора создавать всемирную организацию. что-то вроде Арийского Союза. Не делиться пока на сербов, германцев, русских, французов… Между собой мы потом разберёмся, а пока надо спасать наши культуру и цивилизацию от черноты…

… Казачата быстро перемешались с местными, обмениваясь впечатлениями о боях и переходах по лесам — было что вспомнить. Но особого шума не было. Прямо посреди одной из заброшенных улиц разожгли здоровенный костёр, и скоро к нему стянулась вся молодёжь — кто потанцевать, а кто просто посидеть, и таких было большинство, почем-то вечер настраивал на задумчивый лад.

Генка оказался между Надькой с одной стороны и тем самым казачонком — Серёжкой — с другой. Он сперва надулся, но потом оттаял и разговорился, размахивая рукой — в другой он держал кружку с морсом.

— А места у нас какие! У вас лес, не видно ничего, и реки сонные,

как болото… А у нас — степь, над степью горы, синие, белые, реки бегут, как кони, как табуны с белыми гривами… Земля — окурок бросишь, пачка сигарет вырастет. Травы весной — во! — он чиркнул высоко над головой.

— У нас есть ребята из Чечни, — сказал Генка. Казачонок помотал головой:

— Я не из Чечни. Чечня — это за Тереком. Я из земель Терского Войска, которые оккупировали чичи.

— Может, ещё вернём и вам ваше, — вмешалась Надька, положив руку на плечо Генке.  — Своё удержим, и ваше поможем вернуть.

— Только нам, русским, надо друг с другом не ссориться, — вставил кто-то.  — А то нас друг на друга натравливают…

— Во моя рука, — казачонок протянул правую всем сразу.  — Никогда ни на кого из вас её всеръёз не подниму. Слово казака. Хоть вы и нехристи лесные, а всё равно русские, да ещё какие!

Вокруг заорали одобрительно. Андрэ, не расстававшийся со своей гитарой, перекрыл гул:

— Тиххаа! А вот такую знаете? Кто знает — подпевайте! Слава России!

Ритуальных костров нам знаком аромат

И в священных лесах — партизанские тропы…

… Мы воздвигнем кордоны кровавых засад

На врагов, попирающих тело Европы!

Мы целуем мечи, мы клянёмся опять

Алтарями богов и наследством традиций!

Мы вступили в войну — и не нам отступать,

Повернувши назад путь стальной колесницы!

Наша честь — это верность арийской судьбе,

Наш закон — умереть, но не быть побеждённым!

Режем руны побед на живой бересте,

Возвращая Европу потомкам законным!

Сколько пало героев у вражеских стен,

Но мы в бой поднялись

из окопа…

Ты свободна теперь, твой закончился плен

Выходи нас встречать, Королева Европа! (1)

1.  Песенный текст группы «Вандал» R. I. P.

… Двое шли по пустынной улице, и их ноги тонули в тёплой пыли, а ладони были крепко сцеплены. Луна заливала улицу серебром. Неподалёку грохотала гульба.

— А как же твои родители? — Надька на ходу потёрлась ухом о щёку Генки.  — Вернёшься в августе, скажешь: "Мам, пап, привет, это Надя, мы с ней спали вместе и теперь она будет у нас жить!"? Бред… Да я и не хочу отсюда уезжать, я учиться хочу, здесь… А вдруг твоего отца опять переведут куда-то? Он же военный…

— Надь, — Генка усмехнулся, — ну у тебя такое им, а ты его не оправдываешь…

— Мне трудно его оправдывать, — серьёзно возразила Надька.

Большой негативный опыт… Генка… Если ты меня бросишь — я сразу камень на шею себе привяжу — и в озеро. Я не шантажирую, я просто говорю. Это будет уже слишком.

Генка молча остановился. Повернулся к Надьке. Глянул ей в глаза. И встал на колени:

— Что сделать, чтобы ты поверила — не брошу?

— Вопервых, встать…  — Генка встал.  — Вовторых — поцеловать…

Надька не договорила.

РАДИ БУДУЩЕГО

— Да! Да, Геннадий! — глаза Левши горели, он размахивал правой

рукой.  — Всё это возможно, понимаете — возможно! Антигравитация! Телепортация! Продление жизни до двухсот лет без омерзительных трансплантаций и убийственных препаратов, только за счёт ресурсов организма! В бытностью свою куда более значительным человеком, чем сейчас…  — он покашлял, как бы извиняясь за хвастовство, — так вот, я видел собственными глазами антигравитатор, созданный умельцем из одного сибирского городка! Я утверждаю ответственно — в русском народе — именно в русском! — накоплен такой потенциал изобретений, что высвобождение его позволит России совершить рывок вперёд вопреки всем теориям и прогнозам, вопреки любой статистике! Это поставит мир на колени перед нами в военном, биологическом, энергетическом отношении — а мы этого даже не заметим, настолько мелко это окажется в сравнении с откроющимися перед нами перспективами! Любой руководитель, который поставит на такой рывок, войдёт в историю под именем Величайшего! Но увы…  — Левша развёл руками и усмехнулся.  — Нами руководят или откровенные преступники, или люди настолько бескрылые, что им место на должностях дворников… И они очень тщательно — очень, Геннадий! — подрезают крылья всем, кто имеет неосторожность говорить публично то, что говорю я. Их страшит разговор о росте не на проценты, а на порядки, потому что они не представляют себя в мире, который им обещают и в своей злобной ограниченности готовы отобрать его у всех — я не понимаю, значит, никому не надо…

Оседлав стул, Генка слушал безумного изобретателя.

Вообщето он ждал Надьку, занимавшуюся спортдансом. А Левша просто проходил мимо. Сперва Генка даже почувствовал резкое неудовольствие — чего прилип?! — но это быстро прошло. Худощавый и лохматый Левша ходил по коридору и говорил даже не с Генкой — с некими невидимыми оппонентами. А что до его безумия… достаточно было посмотреть на аппарат, обеспечивавший того же Генку теплом и светом "науке вопреки", чтобы поставить вопрос с безумием под сомнение.

— Последние годы я составляю с помощью местных жителей — и большое им спасибо — что-то вроде банка безумных идей, — продолжал Левша.  — Многие из них неисполнимы на уровне, который имеется у меня в этом селе, хотя кое-что уже воплощено или воплощается… Обидно, страшно обидно наблюдать происходящее в стране! Так, наверное, чувствовал бы себя врач, обладающий пенициллином, видя, как умирает от гангрены человек, как невежи снова и снова проводят ампутации — и не допускают к несчастному спасителя — вы представьте себе эту картину, Геннадий! Уже сейчас можно согреть почти бесплатным теплом, одеть в безупречную с точки зрения медицины и экологии одежду, обеспечить не загрязняющим природу транспортом всю Россию! Сберечь её недра, воздух, лес! Опустившийся человек за две бутылки водки отдал мне в полупустой, изгаженной квартире формулы производства аквазина — это не я его создал, о, не я, я не смею присвоить себе такое изобретение! На нём ходит транспорт села — и ни грамма свинца, серы не выделяется в воздух! А блочные дома из искусственной живицы? Правление продаёт их по цене 30 $ за квадратный метр! Их можно ставить где угодно — без фундамента, с фундаментом, в болоте, на вечной мерзлоте, компоновать, как конструкторы! Если установить в них… хмм… мои аппараты — то не страшны стоградусные морозы, восьмидесятиградусная жара — в доме будет столько, сколько захочет человек! Они не горят! Они нетоксичны! И с каким трудом их продают? Нет, не потому, что не покупают — не разрешают! А линия по производству кроссовок, которую мы продали человеку из Твери? У него сожгли фабрику, потому что область перестала покупать китайскую дрянь, калечащую ноги детей! О, воистину сказано в Писании: "И глупцы станут говорить, а мудрецы молчать"! Я любил и сейчас люблю поэта Киплинга, у него об этом сказано:

— … раб, что сел на царство

И нет подлей раба!

— Простите, — Генка услышал вызов своего мобильника, достал его из чехла, несколько секунд слушал, а потом сказал: — Пожалуйста, если вы останетесь здесь, когда выйдет Надя Колюбаева, вы скажите ей, что я в штабе отряда на совете…

… Слушали Андрэ. Он, впрочем, не говорил, а пел — как обычно, пел зло и весело:

— Я когдато был псом благородным,

С гербом на флаге

Но собачий закон охраняют всегда дворняги!

И теперь я в бегах, мне нет мира

В крови, в азарте

Волчий бог в облаках намечает мой путь по карте!

Ну а мне бы волчат

И забиться в нору, где сука…

Только от палача

Перегаром несёт да луком!

Это вы научили меня выживать

Гнать лося по лесам, голосить на луну…

И теперь, когда некуда больше бежать

Я вам

объявляю войну!

И меня не страшит,

Что однажды весной

Я услышу в степи

Вертолёт надо мной

Полыхнёт из винта

Или из «калаша»

И отправится в рай

Моя волчья душа…

Эх, подстрелят меня

Да потащат по снегу боком…

Но до этого дня

Я побуду

немного волком!

Это вы научили меня выживать

Гнать лося по лесам, голосить на луну…

И теперь, когда некуда больше бежать

Я вам

объявляю войну!

Я вам

— объявляю войну!(1)

Когда Андрэ замолчал, все какоето время молчали тоже. Потом Диман махнул рукой и сказал:

— Эхх… Тонь, давай зачем собрались.

— Финансовые итоги месяца следующие, — Тонида значительно обвела всех взглядом, как бы призывая проникнуться значимостью момента. Никто особо не проникся, и она, кашлянув, повторила: — Финансовые итоги следующие. Предложено следующее распределение собственных средств клуба. Читаю в столбец.

— Лучше в шахматном порядке, — попросил Скачок. На его реплику никто не прореагировал. Диман кивнул:

1.  Слова М. Леонидова.

— Давай, Тонь.

— Ага. Итак.

Оплата услуг приглашённых инструкторов — 8000

Оплата услуг агентуры — 11 000

Закупка вооружения — 16 000

Закупка расходных материалов типа ручек, бумаги, краски для картриджей — 2000

Поддержка интернетсайта — 1500

Финансовая помощь детскому дому — закупка вещей, игрушек, книг, потом решим, для какого — 32 000

Финансовая помощь ячейке НБП в области — 5000

Финансовая помощь скинхедам в области — 5000

Помощь ребятам на зоне — 16 000

Разъездной фонд — 5000

Культмассовые мероприятия — 2500

Страховочный фонд, предлагаю закупку золотых червонцев — 9000

Итого девяносто семь тысяч рублей учтённых трат. В остатке одиннадцать тысяч шестьсот семьдесят рублей. Предлагаю выплатить всем членам отряда, независимо от званий и должностей, по триста рублей в виде поощрения, оставшиеся две тысячи девятьсот семьдесят рублей вложить в покупку ещё одного червонца для страховочного фонда. У меня всё.

— Стоп, как всё? — Мачо поднял глаза.  — В собачнике нами взято, если на рубли, около двухсот тысяч…

— Двести одиннадцать тысяч восемьсот двенадцать рублей. Это

уже за вычетом из этих денег, чтобы не путаться, шести тысяч спонсорской помощи, — Тонида покосилась на Генку, тот развёл руками:

— Вот такой я негодяй…

— Так как с этим? — уточнил Мачо.

— Эти деньги предлагаю передать на наш телеканал, — поднял палец Диман.  — Они собираются снимать "Волей России", определённый суперпроект… Кто за? Кто против? Кто воздержался? Единогласно за…

… —Я не понял, меня вызвалито зачем? — все уже расходились, Генка задержал Димана.

— А, да, — тот постучал себя по лбу.  — Вот, — Диман достал из кармана ведомость и четыре тысячные бумажки.  — Расписывайся, это деньги за июнь.

— А? — Генка свёл брови и вдруг рассмеялся: — Знаешь, я совсем забыл, что работаю за деньги… Ну давай…

— Ещё одно, — Диман положил руку на плечо Генки.  — Мачо всё разузнал о детдоме в Эстонии и подготовил операцию по вывозу детей. Ты как?..

— Не надо спрашивать, тут нет вариантов, — похмурел Генка.

— Тогда готовься. Выезжаем завтра утром, добираться придётся весь день, будем следы путать тудасюда… Брать с собой ничего не надо. Нас встретят…

ПРИЮТ УБОГОГО ЧУХОНЦА

На станции не было никого, кроме тумана. Водитель автобуса поинтересовался:

— Вам точно сюда, пацаны? Тут не живёт никто…

— А нам никто и не нужен.  — буркнул Мачо, выбрасывая наружу палатку.  — Мы как раз ото всех подальше хотим отдохнуть.

— Ну ясно, — кивнул водитель.  — Только это. Если рыбу ловить с лодки будете, то осторожней, дальше середины не заплывайте. На той стороне Эстония, а эта чухна вообще озверела, хватают не то что за переход границы, а чуть ли не на нашей стороне. Эх, — мужик вздохнул, — было бы у нас правительство, а не…  — он дал чёткое определение, — я бы первым в добровольцы записался на ту сторону. У меня отец в войну пацаном был, так он рассказывал, как они на этой стороне все деревни пожгли. Там, на Чудском озере, — он махнул в туман, — острова есть, так вот наших туда переселяли, в лагеря, на голый камень… Не немцы, а эти, чухна, чудь, блин, белоглазая…

— Не будем мы никуда плавать, у нас и лодкито нет, — прервал го Диман.  — Ладно, спасибо, пошли мы.

Мальчишки окончательно выгрузились. Задние огни автобуса полностью канули в туман. где-то поблизости мягко шуршала вода Чудского озера. Юрз хмыкнул, потёр шрам:

— Водила точно не заложит, даже если кто и спросит…

Генка огляделся с удивлённым видом:

— Так это, значит, здесь Александр бил немцев, — заметил он слегка обалдело. Диман хмыкнул:

— Да, прямо тут и бил, вон, по кустам валяются… Ох йо!

Мальчишки отшатнулись в разные стороны, хватаясь за но жи; даже Юрз вздрогнул. Из тумана выступила высокая фигура в плаще, в остроконечном шлеме на голове. Понадобилось время — несколько секунд — чтобы понять: перед ними человек в плаще с капюшоном.

— На рыбалку? — тихо спросил человек.

— Вроде того, — отозвался Диман.  — Говорят, тут редкая рыба водится. Особенно у эстонского берега. Квартирку не сдадите?

— Почему не сдать? — согласился мужик.  — И насчёт эстонского берега поговорить можно…

… Детдом вот тут стоит, — худощавый загорелый мужчина лет сорока, скрывавшийся под плащом с капюшоном, указал здание на плане города, расстелил ещё один лист.  — Это схема участка и самого дома. Обозначены места постов охраны, — он достал двойной тетрадочный листок с размашистыми строчками слов и цифр.  — А это расписание смен и времени обхода.

Скинувшие куртки мальчишки нагнулись над планом, отставив кружки с обжигающим чаем. Мужчина тем временем достал из ящика вдоль стены и разложил на его крышке четыре обреза помповых ружей и патронташи, чёрные костюмы и шапочкимаски.

— Вопрос в том, как перебраться через озеро, — Диман поднял голову.  — Мне сказали, что у вас есть средство…

— Есть, — мужчина присел к столу, налил себе чаю.  — Абсолютно на дёжное, можете не беспокоиться. И туда и обратно доберёмся, если не нашумите и нас не бросятся ловить сразу.

— Так, ясно, — Диман вновь вернулся к карте.  — К часу мы должны быть на том берегу. Смена охраны… Тогда останутся только посты тут, тут и тут, — он показывал на карте. В час, — он придвинул к себе расписание, — по железной дороге пройдёт состав, это рядом. Двадцать секунд, не больше. За это время мы должны успеть убрать охрану и всех лишних, кто окажется в помещении — «пидагогов» и клиентов, если будут. После этого стрелять нельзя — на другой стороне вдоль путей дома, могут услышать.

— Надо было взять пистолеты с глушителями, — буркнул Генка.

— Нельзя рисковать, — возразил Диман.  — Если охрана окажется в жилетах… Внимательно смотрите. Это твой маршрут, Юрз… это твой, Клир… это твой, Мачо… Я на подстраховке на случай если будет клиент с охраной. Располагаемся вдоль забора, начинаем, как только пойдёт состав, без особых команд. Детей выводим через чёрный ход сюда. Тех, кто не пожелает идти, запираем вот тут, в этой комнате нет окон. Шум и панику пресекать тут же. Спальня мальчиков… спальня девочек, одиннадцать и восемнадцать человек. Вот "комнаты отдыха" — их три штуки, их тоже надо осмотреть. Заглянуть в туалет. Вот карцер — сюда тоже. Больше во втором часу ночи детей нигде быть не может. Вот дежурная комната преподавателей… Детей надо будет вывезти сразу, — обратился Диман к хозяину дома. Тот спокойно кивнул:

— Отец Иакинф будет ждать их. Через два часа по прибытии и они в обители — уже в безопасности и в надёжных руках.

— Ну, это мы знаем, — проворчал Диман, — проверили, а то среди вашего брата христианского священника такие есть кадры… Хорошо… Тогда чего ждать? — он посмотрел на часы.  — Одиннадцать, пошли готовиться. Через полчаса мы должны выйти…

… Ну и откуда у вас это?

Генка, Юрз и Диман молча созерцали подводную лодку — небольшую, метров шесять длиной, серую, похожую на пиявку. А вот Мачо не удержался от вопроса.

— Немецкая, — коротко ответил переодевшийся в свитер, джинсы и сапоги хозяин дома на берегу.  — С войны. Я её только поднял и отладил. Скорость двадцать километров в час, двигатель Стирлинга, замкнутый. Что уж они с ней на Чудском делали — пёс его знает. Но за час с копейками будем на месте.

— Мда, — только и сказал Мачо и почесал затылок…

… В десантном отсеке можно было только сидеть — правда, достаточно прямо. Одновременно было душно и довольно прохладно. Иллюминаторов не наблюдалось. И вообще Генка ощущал себя килькой, которую по ошибке живьём замуровали в банку. В принципе, в подлодках надо соблюдать молчание, но по здравом размышлении ребята решили, что всётаки не война и наверху не шастают германские «охотники» с глубинными бомбами. Поэтому вскоре Диман начал насвистывать, а потом затянул подходящее к случаю:

— Мало тех, кто выйдет вон из строя,

Всей эпохи искупив вину…

Спите, трусы, вас спасут герои

Человека три на всю страну.

Мачо поддержал его — он тоже знал эту песню:

— Вам легко, ваш путь — к окну от двери,

А комуто — от огня к огню.

где-то в чистом поле воют звери

И подходит Пересвет к коню.

Спите, трусы! Этой темной ночью

Свечи загораются в дали.

Ваше знамя, порванное в клочья,

Поднимает мальчик из пыли.

Там идет война за ваше завтра,

Там комуто вера дорога.

Видно: вами преданную правду

Защищает кто-то от врага.

В вязком иле сытого покоя

Вы навек застыли все равно.

Спите, трусы, вас спасут герои…

Вольным — воля, а спасенным дно. (1)

— Нам бы на дно не сыграть, — не выдержал Генка.

Он не боялся, что его сочтут трусом — все вокруг знали, что это не так…

… Плоское одноэтажное здание интерната находилось в какой-то сотне метров от берега. Туман стал гуще и плотней, но даже через него пробивались лучи прожекторов, заливавших забор и двор ярким, почти невыносимым светом.

— Чёрт…  — процедил Мачо, сдёргивая на лицо маску. Диман сделал успокаивающей жест, показал пальцем на губы. Мачо указал на камеры, медленно поворачивающиеся на заборе и на видимый через причудливую решётку ворот «бентли» во дворе, возле которого скучали двое амбалов — клиент. Диман снова показал рукой — ерунда — и постучал по часам. Было без десяти три…

Они лежали в дернажной канаве за кустами на другой стороне пустынного шоссе. Железной дороги и домов за ней видно не было. У Генки в голове вертелись слова про "приют убогого чухонца". Он поправил перчатки и снял обрез с предохранителя.

Дальний гудок показался таким же призрачным, как мир вокруг, потусторонним. Диман поднял руку с какой-то коробкой, похожей на рацию, прошептал:

Готовы? Сейчас всё вырубится. Всё электрическое, что у них там сейчас работает. Как только охранник выйдет во двор — тут же вперёд.

Повторился гудок, туман прорезали столбы света, накатился рокот, гул, хруст. Диман нажал кнопку.

Погасли прожектора, выключились глазки камер на заборе, что-то спросил длиннословно и недоумённо один из телохранителей у машины. Грохот поезда стал плотновещественным — и Генка увидел подстроенным зрением, как из открывшихся высоких дверей вышел охранник — в жилете, угловатый, с дубинкой и в кепи. Впрочем, он видел всё это уже на бегу, а вернее — в прыжке через забор.

Он приземлился с перекатом, выстрелил в спускающегося с крыльца охранника. Диман тоже стрелял — раз, другой — в телохранителей — а Юрз и Мачо уже проскакивали в дверь. Поезд гремел и рокотал. Генка проскочил в дверь первым. Один охранник лежал в стеклянной будке с открытой дверью — стекло осыпалось, на стене блестели подтёки крови. Второй — у входа в коридор, он ещё шевелился, и Юрз, подскочив, выпустил вторую пулю в упор. В коридоре послышался встревоженный голос, метнулся луч фонарика, и Диман тут же выстрелил — упало тело. Генка быстро включил освещение в коридоре — оно было выключено, а значит и не перегорело.

На плитках пола лежала женщина в брючном костюме. Точнее ничего сказать было нельзя — пуля снесла ей полголовы.

— Похоже, все, — выдохнул Мачо.

— где-то ещё клиент, — зло сказал Диман.  — Клир, Юрз, быстро — он в одной из комнат отдыха. Мы в спальники… Блин, поезд прошёл…

В памяти Генки встала схема. Сюда — рывок Юрза, внутрь прыжком. В свете из коридора стала видна обставленная мягкой мебелью, вся в драпировках, с вычурными светильниками на стенах… Отличная звукоизоляция, специальные германские панели… Пусто. Дальше — рывок, внутрь прыжком. Кафельная комната, бассейн, душ, скамьи вроде банных… Пусто. Время, сука, время… а если услышал, если у него пистолет или ещё чище — мобильник?! Третья комната, последняя — рывок!

Опа. Даже не закрылся, паскуда…

Перед Генкой, ворвавшимся внутрь, была… комната пыток. Освещённая несколькими факелами настоящая средневековая комната пыток, уставленная жутковатыми орудиями и наполненная страшным детским криком.

— Ойаа! Аа… не надооо! Ойааа! Аа! Не надоо… п… пожалуйстаааа!!! Аа! Ойааа!!! Ссс. ай!

Секунда.

Кричащий мальчишка лет 12, распятый за руки на двух шнурах с затяжками. Голый. Кровь течёт по спине и по ногам, кровью забрызгано всё вокруг.

Упитанный и вполне одетый мужик лет 40. С кнутом. что-то приговаривая вроде бы на немецком, он как раз примеривался для нового удара по спине, но обернулся и недовольно бросил пару слов. Наверное, возмутился, что его побеспокоили.

Генка помнил, что нельзя шуметь и среагировал медленно. Кроме того, его потрясло увиденное — он даже пошатнулся. Поэтому клиента убил Юрз. К сожалению — быстро. Нож, пролетев через комнату, перебил существу с кнутом сонную — Юрз действовал так же инстинктивно, как инстинктивно давит человек большую мерзкую мокрицу. Но зато тварь ещё не перестала корчиться, а Генка уже полосовал тросы своим ножом. Мальчишка всхлипывал, висел бессильно, с него капала кровь и Генка поднял его на руки, бормоча:

— Потерпи… потерпи, маленький, немножко потерпи…

— Не бейте меня… пожалуйста…  — мальчишка всхлипнул, беспомощно вися в руках Генки и глядя на него с ужасом потусторонними глазами.  — Я всё сделаю… я буду слушаться…

Слёзы брызнули из глаз Генки. Юрз, вытеревший о рукав нож, вытолкал его наружу. Там было пусто, но в спальниках горел свет (на окнах стальные жалюзи, снаружи не видно). В одной распоряжался Мачо, в другой — Диман. Он выглянул и, увидев Юрза, сказал:

— Та комната, в которую мы будем запирать — это карцер. Там девчонка. Тащи её сюда, она с нами… Быстрее, быстрее, — это уже внутрь.

— Нужна одежда, — Генка не отпускал мальчишку, который, похоже, потерял сознание.

— Посмотри тут, — Диман вышел наружу, — а я в кабинет директора, погляжу кое-что.

Генка вошёл. К нему тут же подскочили двое одетых пацанов — примерно 10 и 13 лет — державшие в руках одежду:

— Дайте нам его, это Колька, он наш друг, мы ему поможем — сказал старший, глядя на Генку сияющими глазами. Большинство мальчишек быстро одевалось, но трое сидели на кроватях, закутавшись в одеяла и смотрели на происходящее испуганными глазами, явно никуда не собираясь.

— Они не пойдут, — сказал младший, осторожно помогая стонущему Кольке влезть в рубашку.  — Они конкретно девочки… Вы их убьёте?

— Мы никого не будем убивать, — Генка показал стволом сидящим.  — Встать, ко мне.

Все трое тут же выполнили команду, подошли. Какогото страха или волнения в них не было заметно. Разные — от 8-10 до 14–15 лет… но Генка уловил общее во всех троих — во внешности, движениях, взглядах. Мальчишками они в самом деле больше не были.

Жалость и отвращение смешались в движении, которым Генка приказал им отойти к стене…

… —Восемь девчонок не хотят никуда уходить, — сказал Мачо. Юрз подсчитал:

— Десять девчонок, восемь пацанов. Восемнадцать человек с нами… Ген?

— Запер, — Генка шёл по коридору.  — Да они и не будут шуметь… он передёрнулся, огляделся: — Подпалить бы…

Вышедшие в коридор ребята и девчонки — уже одетые — стояли тихо, только переговаривались шёпотом. Кольку поддерживали его друзья. Девчонка, выковырнутая из карцера, тоже была избита — именно избита, без извращений, специально, но держалась прямо. Она первая и спросила:

— Вы повезёте нас в Россию?

— Да, — не стал теперь скрывать Мачо. Девчонка повела плечами:

— Я не поеду. Я останусь.

— Спятила? — грубо спросил Мачо.  — Или понравилось?

— Я не здесь останусь. Мне надо в Нарву, там…  — она покусала губу.  — Там люди.

— Я с тобой, — подал голос мальчишка лет 14 — миловидный, длинноволосый, но с волчьими глазами.

— Сейчас командир придёт — и решайте, — махнул рукой Мачо.

Кто-то спросил:

— А вы спецназ?

Вопрос остался без ответа…

… К берегу озера они всётаки привели семерых пацанов и девять девчонок. Диман, приволокший с собой какой-то кейс, выслушал освобождённую из карцера и бросил:

— Возьмите у убитых пистолеты, — этим всё и ограничилось.

А около берега под прикрытием мостков качался на мелкой волне лодкообразный серый понтоннадувнушка.

— Буду буксировать за лодкой, — сказал Хозяин (так мысленно Генка называл про себя их проводника).  — Пойдём медленней… ну да бог даст.

— Мы в понтон, — сообщил Диман.  — Их одних нельзя оставлять, и обратился к освобождённым: — Грузимся сюда. Садимся на дно и молчим. Скорее.

— А если встретим патрульные катера? — спросил Мачо.  — Граница всётаки…

Вместо Димана ответил Генка — угрюмо и ожесточённо:

— Если встретим — я любой катер в одиночку на абордаж возьму, — и начал дозаряжать подствольный магазин обреза, приговаривая: — И пусть… хоть одна сука… за оружие… схватится… хоть одна… я только спасибо… скажу…

… Понтон шёл медленно, вода шуршала по бортам, на которых устроились Мачо и Генка. Юрз уселся на корме, а Диман, сидя на носу, перебирал бумаги из кейса — очевидно, он покидал их туда без разбору, перед этим взломав замок. Большинство Диман швырял обратно, но некоторые убирал под костюм.

— Что там? — спросил Генка, чтобы отвлечься от выкручивающей его жалости и тоски — освобождённые сидели тихо, неподвижно и доверчиво, только Колька постанывал, когда от качки задевал спиной борта или сидящих рядом. Дети… Изначально беззащитные, зависящие от взрослых существа, на которых чаще всего не поднимается рука даже у уголовника, даже у солдата вражеской армии. Те, кто должен прожить свои годы весело и открыто, потому что во взрослой жизни так и так хватит тяжести и несправедливости. Так как же можно… как же можно… Только за то, что они — русские! Только за то, что в их стране у власти безвольная и трусливая слизь! Они же всё равно — дети!

Себя Генка уже давно ощущал взрослым.

— Буклеты, проспекты, образцы расценок, — Диман поднял глаза.

— И ещё кое-что. Какието реквизиты и образцы контрактов… Это я Нико отдам. Подозрительные они какието, если честно, а в чём дело — не пойму, — он вздохнул, ударил ладонью по одному из листков: — Ну вот какие дела у публичного дома могли быть с этой фирмой? — и он продемонстрировал Генка бланк с логотипами знаменитого фармацевтического концерна.

— Я, кажется, знаю, какие, — сказал Генка, холодея.  — Не догадываешься?

— Не…  — Диман посмотрел изумлённо. И вдруг округлил глаза в прорезях маски:

— Ты думаешь?!. —он охрип.  — Но это же известнейшая фирма!

— Странно от тебя такое слышать, — Генка хотел сплюнуть, но по мешала маска.  — Пусть Нико проверяет. Но я уверен, что это ещё и разделочная контора. Приют убогого чухонца! — и Генка отпустил тяжеленное матерное ругательство в три колена.

На дне понтона захихикали несмело, потом — засмеялись громче. Кажется. Они начинали верить, что ужас кончился…

… В виду берега утопили обрезы, патронташи и кейс с ненужными бумагами. Из так и не рассеявшегося тумана выступил автобус с неброскими знаками монастыря. Возле него высилась фигура священника.

Спасённых ждали. Это значило, что для них и правда всё закончилось.

Но — только для них.

ОПЕРАЦИЯ " ГЕРОИН"

Когда Генка, всё ещё позевывая и морщась от неурочного сна, явился в штаб, то обнаружил там только Димана и Мачо. Они чистили разложенные на столе ТТ.

— А чего, тренировки не будет? — уточнил Генка, опираясь плечом о косяк.  — Привет.

— Привет, — откликнулся Мачо. Диман кивнул, потом ответил:

— Нет, сегодня не будет… Привет, Юрз.

— Привет, — Юрка, на ходу пожав руку Клиру, вошёл внутрь.  — Готово?

— Вы куда собираетесь? — насторожился Генка, отталкиваясь от косяка и окончательно входя внутрь.  — Вчера не настрелялись? Я всю ночь… весь день, в смысле, кошмары во сне видел!

— Дело есть, — сквозь зубы сказал Диман, доставая из стола и передавая Юрке «вальтер». Тот совершенно деловито начал снаряжать обоймы — целых четыре.

— Я не понял, — признался Генка.  — Какое дело?

Все трое переглянулись, и Генка ощутил ранее не посещавшее его здесь чувство — он младший в компании. Чувство было неприятным, и Генка разозлился. Очевидно, Юрз это заметил, потому что примирительно сказал:

— Ген, не сердись.

— Я и не сержусь, — претенциозным голосом отозвался Генка.  — Я что, я понимаю. Взрослые мальчики играют в свои игры, маленькие мальчики играют в писочек, — он нарочито исказил это слово. Мачо засмеялся, а Юрз вдруг сказал:

— Может, возьмём его с собой? Чем это дело отличается от прочих? А он их и сам наделал немало. Без нас. Да и с нами.

— Новое дело…  — начал Диман, но осекся и посмотрел на Генку. Его глаза стали оценивающими, как в кафе при первой встрече.  — Короче так, Ген… Через пять часов на вокзале в облцентре сойдут наркокурьеры. Они везут афганский герыч. Как узнали — не спрашивай. Мы едем их убирать. Груз в наши места попасть не должен.

— Ясно, — сказал Генка.  — Ага, ясно, — он облизнул губы.  — Ну что… я с вами. Деньги надо отрабатывать, посмотрю, как я вас выучил… . Я два "тольтолича возьму"?

— Два-то тебе…  — начал было Диман, но потом кивнул: — Бери.

* * *

Генке и Юрке пришлось почти два часа ждать — они зашли в кафе, посидели с мороженым, потом поблуждали по улицам, заглянули на вечерний пляж, где не столько купались, сколько распивали пиво. Юрка почти всё время молчал, Генка помалкивал тоже, напрягаясь, когда навстречу попадались милиционеры. Когда начало медленно, лениво темнеть, Юрка повернул к вокзалу.

В привокзальном парке на лавочке они подождали ещё минут пятнадцать и со стороны путей появились Димка с Денисом.

— Электричка припоздала, — сказал Диман, садясь на скамью.

— Ничего, — откликнулся Юрка.  — Смотрите, закат какой.

Закат был лимонножёлтый, красивый. Мачо сказал:

— Ветер будет.

— Угу, — отозвался Диман.

Генка обратил внимание на ковыляющего к их лавочке клочковатого бомжа в зимней куртке. Из сумки торчали бутылки и ещё какая-то ерундистика. От бомжа разило так, что слезились глаза.

— Пошёл, пошёл, — лениво сказал Юрка, пресекая попытку бомжа

начать попрошайничать. А Генка заметил, как Диман, подавшись вперёд, наступил носком кроссовки на бумажку, выпавшую из сумки бомжа. Тот покорно заковылял прочь, так и не сказав ни слова. Когда он отошёл подальше и канул в тёмные кусты, Диман лениво нагнулся и поднял бумажку.

— Душанбинский поезд через полчаса, они пойдут в сторону автовокзала через рощу. Три человека, — сказал Диман.  — Мы с Мачо в

камеру хранения. Догоним вас, — он подпалил зажигалкой бумажку, и все встали.  — Ну — Слава России…

… Тропинка через лесопарк вдоль реки, делившей райцентр на две части, тонула в темноте. Неподалёку лязгало и грохотало депо.

— Тут они пойдут, — Юрз достал "вальтер",снял с предохранителя.

— Клир, слушай. Бей всех и сразу. Они наверняка вооружены. Патрон не жалей.

— Понял, — Генка кивнул, чувствуя, что начинает вибрировать. Юрка без насмешки спросил:

— Сможешь? Ты лучше сразу скажи.

— Всё нормально, когда я не мог чего… Идёт кто-то!

— Наши, — Юрка взглянул на часы.  — Уже скоро.

Подошедшие Диман и Мачо несли две сумки. Они молча поставили их в кусты. Диман осмотрелся:

— Я вон там, Юрз с другой стороны — страхуем, чтобы не удрали в темноту… Не попади в нас, Клир.

— Хм…

— Мачо, — продолжал Димка, — ты вон там, сбоку, страхуешь

Клира. Не стреляй, если всё пойдёт нормально… Разошлись. Ген, тут пойдут только они. Первые, кто появится — это и есть курьеры.

Генка, отойдя с тропинки, сел на какой-то пенёк, достал оба ТТ и, дослав патроны в патронники, взвёл курки, чтобы открыть огонь сразу. Шум и лязг давили на уши, он невольно старался прислушиваться, хотя понимал, что это ни к чему — проще увидеть. Едва он подумал об этом, как на тропинке появились три фигуры — две высоких мужских, одна детская. Генка раскатал маску. Ребёнок пусть бежит. Взрослые — вон у них на плечах сумки. Это главное… Десять метров. Пять…

Генка не стал вставать. Он поднял руки с пистолетами и сделал два выстрела, потом — ещё два, в тяжело падающие тела. Ребёнок — девчонка! — с криком метнулся в темноту слева.

— Стреляй! — услышал Генка приглушённый крик выскочившего

Юрза, недоумённо посмотрел на него.  — Ой, блин! Стре…

— Не надо, я её поймал, — послышался голос Димана.  — Не вертись, тварь! — и звук удара. Диман появился на тропинке, неся под мышкой отчаянно вертящуюся девчонку — смуглую, хорошо одетую, с косичками, лет 10. Её глаза смутно поблёскивали ужасом в темноте.  — Ты чего не стрелял, Клир? — он швырнул девчонку на тропинку и придавил лицо ногой, чтобы не кричала.

— Обоих наповал, — Юрз открыл сумки.  — Смотрите, — он достал короткий пистолет-пулемёт, — "кедр". У того, наверное, тоже… жаль, взять нельзя.

— Отпусти её, — сказал Генка, морщась.  — Спятил, что ли?

— Отпустить? — изумился Диман.  — Да ты что?!

— А что, убивать её, что ли? — Генка подошёл ближе.  — Она же нас даже не видела… Пусть валит.

— Да ты что, ничего не понял? — вдруг тихо спросил Диман.  — Эти двое — они охрана. А курьер — она. Курьер и сейф.

И тут Генка понял. А поняв — с ужасом уставился на девчонку. Перевёл взгляд на маску Димана. Тихо сказал:

— Слушай… она же девочка… она ребёнок… Ну неужели… Как то иначе… Она же не виновата…

— Не виновата, — так же тихо отозвался Диман.  — Она даже ещё не родилась, когда в Душанбе насиловали наших женщин и жгли заживо русских детей. Она даже порусски наверняка не говорит. Не виновата. А те девчонки и мальчишки, которых погубит то, что она несёт в себе — они в чём виноваты? — Диман вдруг начал корчиться, подёргиваться, и это было страшно — видно было, что он едва себя сдерживает, но голос оставался спокойным.  — В чём виноваты — они, десятки, или даже сотни наших, твоих, моих младших сестёр и братьев? Средний возраст ребёнканаркомана у нас — двенадцать лет… Двенадцать. Мы добрые. Мы прощаем то, что прощать нельзя. Нам твердят, что мы добрые, нас прославляют за доброту, чтоб мы и дальше кормили собой этих стервятников…  — и он выстрелил девчонке в грудь, потом, убрав ногу — в голову.  — Вот так, Клир. Враги — они и такие бывают.

Генка молча стащил с головы маску. Вытер ей лицо и отошёл в сторону. За его спиной слышалась возня, потом плеск, запахло бензином, вспыхнуло пламя… Юрз положил руку на плечо Генки и быстро повёл вместе с собой — все четверо почти бежали.

— Ты можешь уехать, — сказал Юрз.  — Ты в любой момент можешь уехать, ты и так много для ребят сделал… . Это тяжело, я знаю. Ты не терял, как почти все мы. Уезжай.

— Сколько можно уезжать? — тихо сказал Генка.  — Сколько можно убегать?..

… На берегу реки, в стороне от моста, мальчишки переоделись в вещи, вынутые из сумок. Старую одежду и обувь запихали в них, Мачо слез в воду, наполнил пустую канистру водой и всё вместе утопил, запихав под берег.

— Холодная вода, — буркнул он, вылезая и натягивая одежду на мокрое тело.  — А если собачки?

— Не возьмут они след на путях, — отозвался Диман.  — Да и чей след?.. Значит так. Клир, Мачо идёте на электричку через…  — он взглянул на часы, — … двадцать минут. Мы с Юрзом вернёмся последней, через два часа. Расходимся.

НА ПУТЯХ

Позже Генка не раз представлял себе, что было бы, не приспичь ему именно в тот момент выйти на перрон — и холодел, если честно. А может — это и не было случайностью, а было в очередной раз проснувшимся инстинктом бойца, который позволяет поменять место стрельбы за миг до того, как в него влепится граната из вражеского гранатомёта…

Мачо отлучился буквально на пять минут — за минералкой, он сказал, что больше не может — хочет пить. Ну а Генка…

Так или иначе, но Генка вышел на перрон как раз в тот мо мент, когда толпа с визгом и воплями отхлынула в стороны (и хоть бы кто протянул руку и подхватил!!!) — и мальчишка увидел, как прямо под нос подошедшей электрички столбом падает пацан его лет в синей джинсовке. Падал он как-то так, что Генка сразу понял: не толкнули, сам бросился. А в следующий миг, немыслимым броском преодолев разделявшее их расстояние, Генка рывком за ворот выдернул мальчишку прямо из-под поезда и проорал в растерянное лицо вытаращившего глаза мужчины слева:

— Ты!.. Слепой?! Удержать не мог?!

Мальчишка в правой руке висел, как бумажная фигурка. Справа какая-то дура уже кричала базарным голосом: "Ойубилиубилиубилимальчиказарезалоойгосподииииии!!! "Сзади кто-то орал: "Вон тот, тот толкнул!" И конечно! — чей-то вопль: "МИЛИЦИЯААА!!!"

— Блин, — процедил Генка и, не выпуская мальчишку, махнул перед носом остановившегося поезда через пути, сопровождаемый ликующим криком:

— Хулиганьё!!!

… От мальчишки пахло потом — не обычным, а тем, жутким, предсмертным. Генку он, кажется, почти не воспринимал и, когда тот прислонил спасённого к стенке какогото склада, а сам огляделся, остался стоять безучастно.

— Никого, — Генка перевёл дух и посмотрел на спасённого внимательно. Тот был светленький, со средней длины волосами, среднего роста, среднего телосложения, глаза — серые. Из кармана торчала какая-то бумага, Генка бесцеремонно выдернул её, и она распалась на две — чёрнобелую интернетраспечатку и записку, написанную рваным почерком.  — Уйди достойно! — прочитал Генка заглавие распечатки, вившееся на фоне дымящегося старинного пистолета.  — Способ шестой: поезд… Мтакс, интересно…  — он разорвал распечатку и бросил её по воздуху.  — А это? В моей смерти прошу винить телепузиков?" В моей смерти прошу винить… о, угадал… мою класную руководительницу Ширяеву Галину Георгиевну… "Мать моя женщина… «Классная» пишется с двумя «с», слышь, ты, микроцефал?

— Зачем ты меня спас? — мальчишка моргнул, глаза его ожили.

— Приехали, — Генка слегка ошалел, но потом мгновенно разозлился — ещё сильнее от того, что понял: на свою электричку он опоздал.  — Ну и вопрос, блин!!! А что, не надо было?!

— Не надо, — тихо сказал мальчишка и обнял себя за плечи, тяжело задышал ртом.  — Я не просил.

— Я хренею! — взвился Генка.  — Ну звиняй, надо было тебя подтолкнуть ещё! Но я как-то так не умею, я как вижу, что какой-то дундук под поезд сигает, то хватаю его — рефлексы, понимаешь…  — он хлопнул ладонью по записке.  — Этот слёзный вопль с чем связан?! После уроков оставили? В дневник замечание накатали тебе великому? Достойные причины… И ведь не поленился в Инэте сайт для таких балдахреносов найти — сам додуматься не мог, что ли, или там всё расписано красиво?!Ну я тебе сейчас покажу, как это красиво.

Иди сюда! Иди, б… , тебе говорю, корячишься ещё! — Смотри! — он силой подтащил пацана к рельсам.  — Вот это твоя голова! Она будет валяться отдельно. Ты целовался с девчонками?! Вот эти губы — они будут серыми и в крови. Вот тут — видишь?! — будет лежать твоё туловище, без ног и лопнувшее, а вот сюда кишки. Вон там — ноги, левая и правая, и всё перемазано не только кровью, но и всем, что из тебя натечёт… Нет, ты смотри, смотри, придурок! Ты не представляешь даже, какую боль испытаешь в последний момент. Ты ещё успеешь пожалеть о своём идиотизме, понять, что для тебя всё кончается, обделаться и обмочиться, но исправить уже ничего будет нельзя — ни! че! го! Ты думал о том, как все сразу раскаются и станут тебя жалеть?!Да, верно, так и случится. Но ты этого не увидишь. Ты будешь лежать в гробульнике, прилично одетый, набитый синтетикой вместо ливера и сшитый по кускам леской — вот такими стежками! — Генка выбросил к его лицу расставленные пальцы, и пацан отшатнулся. Генка и сам не знал, чего так завёлся — наверное, сразу ото всего, случившегося сегодня.  — Для тебя уже ничего не будет! Повторить ещё раз по слогам?! Или ты думал, что отомстишь всем, а потом встанешь и примешь поздравления?! Ни хрена! Тебя закопают и тебя сожрут черви, белые такие пофигисты, которым всё равно, кто ты и как тебя любили твои родители… И во имя чего? Ради каких таких великих ценностей ты хочешь покончить с собой?.. Ах, ради достоинства и самолюбия?!Классная тебя задела?! Щщенок, да ты и не знаешь, что это такое — достоинство, ты хочешь отстоять только своё право на непомерное "Я"!О. Поезд идёт, — Генка махнул в сторону приближающегося товарняка и выпустил мальчишку.  — Ну, бывай. Можешь сигать снова, я ушёл.

Генка свирепо махнул рукой и, шёпотом матюкаясь, в самом деле зашагал вдоль путей… но вдруг услышал позади такие мерзкие звуки, что обернулся.

Мальчишка стоял на четвереньках и блевал — себе на руки, на гравий, на стену — мотая головой и содрогаясь всем телом. Потом поднял лицо и, всё ещё отплёвываясь рвотой и заливаясь слезами, закричал:

— Ты!.. Да что ты… я… а они!.. они все!.. Я!.. А ты!.. Я же!..  — он окончательно захлебнулся и сел, обхватив голову руками, только скулил.

И столько было в его криках боли и безнадёжности, а в лице — раздавленности и тоски, что Генка похолодел. Такого он никогда не видел — даже маленькие бомжата были больше похожи на людей. Даже те, кого они позавчреа вытащили с территории "суффэрэнной Ээстонии". Чтобы довести мальчишку до такой степени унижения, нужно было нечто ужасное. Генка вернулся. Сел рядом. Вздохнул.

— Может, расскажешь, в чём делото? — предложил он.  — Ты меня не знаешь, я тебя не знаю, можешь даже имя не называть. Разойдёмся потом — и всё… Только знаешь, — Генка огляделся, — пошли воду поищем. Ты в блевотине весь, а я пить хочу, горло пересохло, так орал. Пошли?

— По. пошли, — мальчишка дрожаще вздохнул и встал.  — Я… я праправда расскаж… жу — его то и дело сотрясали судороги.  — Я Жжжжженька.

— А я Гггггенка, — представился Генка.  — Пять «г». А у тебя сколько "ж"?

— Одна, — мальчишка улыбнулся, посмотрел на свои руки и скривился.  — Слушай… а как ты ууспел? Я всё чётко-чётко тогда видел. Ты только из дверей выходил…

— Я Человек-Х, — серьёзно сказал Генка.  — А ты-то всётаки с чего Каренину решил изображать?

— Кого? — Женька заморгал сырыми ресницами.

— Проехали… О, вон какая-то колонка.

Около колонки под лампой курил немолодой дорожник. Генка окликнул его:

— Дядь, можно тут помыться и попить?

— Да ради бога, — флегматично отозвался рабочий и, сделав ещё две затяжки, швырнул окурок в урну и пошёл по своим делам, даже не поинтересовавшись, что делают двое мальчишек в двенадцатом часу ночи у служебных помещений.

Ребята привели себя в порядок и Генка жестом указал на низенькую ограду в стороне от падавшего из окна склада света…

… История Женьки Гараева оказалась простейшей и чудовищной. Он учился в школе, естественно. Отец сидел без работы второй месяц, мать работала почтальоном. Ещё в мае классная руководительница объявила о сборе средств — по пятьсот рублей на ремонт. У Гараевых таких лишних денег не было. Занять тоже оказалось не у кого — какие люди, такие у них друзья и знакомые. Хотя для многих может показаться странным, что "такая мелочь" является проблемой, но это так… Особенно если учесть, что старший брат Женьки служил в армии, а вот младшая сестра ещё и в школуто не ходила. Классная руководительница — то ли из подлости характера, то ли по глупости — не просто требовала денег, но ещё и допекала мальчишку издевательствами, которые радостно поддерживала та часть класса, которая есть везде. Ну а кончилось всё тем, что мальчишку заставили участвовать в ремонте, причём на мытье полов — на "девчачьей работе". У всех начались каникулы, а Женька через день ходил в школу «отрабатывать». Всё это копилось, копилось в душе парня, пока он не пришёл к отчаянному и холодному решению: жить так больше не за чем. Выйдя в директорском кабинете в Интернет, он быстро нашёл один из сайтов, о которых как-то слышал краем уха — сайт для самубийц, рекламирующий разные способы свести счёты с жизнью. Не то чтобы Женька и правда не знал, как это делается, но ему всётаки было страшно… а сайт давал некое ощущение общности с другими людьми, уже совершившими этот шаг.

Так он и оказался на перроне…

… Генка долго молчал. Он выслушал всё внимательно и не перебивая, хотя Женька несколько раз начинал опять плакать, но уже тихо и бессильно, словно у него давно уже что-то болело и боль стала настолько нестерпимой, что выпила все силы и желания.

— Да, это уже сложнее, — признал Генка наконец.  — Ты, выходит, хотел покончить с собой не из-за того, что тебя заставили мыть полы или что там ещё, а потому что это произошло из-за того, что у предков нет денег… Это немного меняет дело… Извини, что орал на тебя. Но вот ты подумай — а при чём тут ты? Разве ты в этом виноват? А предки твои? Во красота — денег нет, теперь ещё и сына не будет… Или как у Розенбаума: "В небето легко, в райских кущах босиком — на земле всё едоком меньше", не слышал такое? Ну и дурак… Так вот и выходит, что ты хотел наказать невиновных. Себя и родителей. И даже училка эта не виновата — дура она, конечно, но она что, себе эти деньги в карман кладёт? А виновные остались бы целы и невредимы.

Женька всхлипнул снова — ему было так плохо, что он совершенно перестал стыдиться ровесника. Спросил тоскливо:

— Ну… а кто же виноват?

— О, вечный вопрос, книжка такая есть, но я её не читал…  — засмеялся Генка.  — Кто виноват? Подумай. Головой подумай, потруди её, дело того стоит. Если раздумал под поезд, то пойди и подумай. А на сайты такие больше не суйся. Пойми, Жень, они из русских жизнь пьют. Таких вот молодых дураков, как ты, в петлю суют. Как считаешь, вот этот сайт бесплатный ведь? На чьи деньги и для чего он существует? Тоже подумай… Проводить домойто?

— Я что, девчонка?

— А мне пацаны нравятся, — беззаботно ответил Генка, касаясь кончиками пальцев щеки Женьки.  — Веяние времени, а ты такой милый…  — тот отшатнулся, и Генка захохотал. Встал, потянулся с завыванием, посмотрел на часы.  — Еликтричка моя тю-тю… Ладно, уеду последней. Мачо дёргаться будет… Да, Жень, — Генка полез под куртку.  — Вот, возьми, тут тысяча, — он выложил купюру на ладонь. Женька открыл рот и замотал головой.  — Бери, — тихо сказал Генка.  — Я тебя ни для чего не подкупаю и не подаю тебе на нищенство. Я просто даю тебе раскрашенную бумажку…  — он сунул тысячу в карман джинсовки остолбеневшего Женьки и зашагал вдоль путей.

— Геен! Генкаа! — крик догнал его почти сразу, а через секунду подлетел и сам Женька.  — Погоди… Последними электричками это… опасно. Я серьёзно, тут у нас бывает всякое… Пошли к нам. Переночуешь. Мать с отцом только рады будут, я последнее время смурной такой, и все бывать у меня перестали, вобще… Ну пошли!

"А что? — подумал Генка и ощутил, как устал, до какой степени обалдения.  — Пойти, поесть, лечь и проспать до утра…  — он вздохнул.  — Нет, не выйдет… "

— Не, извини, — он хлопнул Женьку по плечу.  — Меня ждать будут.  Друзья по борьбе и товарищи по партии. Я, между прочим, террорист и опасный преступник. Так что без обид.

— Ладно, — вздохнул Женька.  — Пошли я тебя хоть до вокзала провожу, раз ты террорист. А за тебя награда не назначена?..

… В одном из киосков вокзала Женька надолго прилип к стеклу. Генка стоял рядом и зевал, прикрывая рот ладонью. До электрички оставалось ещё двадцать минут, не всё ли равно, где стоять?

— Ген, я раньше правда не думал…  — подал голос Женька, и Генка лениво спросил:

— Чего не думал?

— Ну…  — Женька тронул пальцем стекло, за которым были разложены глянцевые журналы.  — Про что ты говорил. А сейчас, помоему, понял… .

Генка повернулся и сообразил, что Женька указывает на броские заглавия на многокрасочных обложках:

ОТДЫХ НА КАНАРАХ ДЛЯ ВАС И ВАШЕЙ СЕМЬИ!

КОЛЬЕ «ЗВЕЗДА» СТОИМОСТЬЮ 150 000 000 $ НА ШЕЕ "ЗВЕЗДЫ"!

ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ ВАШЕГО ДОМАШНЕГО ЛЮБИМЦА РЕШАТ В КЛИНИКЕ ПРОФЕССОРА ДУРШАКА!

"ОБЪЁМ МОЕГО БЮСТА — НЕ ПРЕДЕЛ!"

БУДУЩЕЕ ЗА ЭЛИТНЫМИ ФИТНЕСЦЕНТРАМИ!

РОССИЯ — СТРАНА МИЛЛИОНЕРОВ!

ИНОСТРАННЫЕ ПОДИУМЫ ДЛЯ РУССКИХ КРАСАВИЦ!

НОВАЯ КОЛЛЕКЦИЯ КУТЮРЬЕ КОКО РУБАНА — СОЧЕТАНИЕ НЕСОЧЕТАЕМОГО СТОИМОСТЬЮ В ГОДОВОЙ БЮДЖЕТ СРЕДНЕЙ АФРИКАНСКОЙ СТРАНЫ!

По улице бежит собака,

— прочёл Генка,

Ухами землю подметает.

Какая чудная погода

На ухи грязь не приставает…

Довести до самоубийства как можно большее количество этой сволочи, — он кивнул на журналы, — вот наша задача, Жень. А не прыгать под поезда. Если жизнь кажется бессмысленной — наполни её смыслом.

— Ты скинхед, что ли? — спросил Женька, с интересом рассматривая Генку.  — Или этот, нацбол?

— Ты видишь у меня рога и хвост? — удивился Генка.  — Не скинхед я и не нацбол. Я просто мимо проходил, вижу — пацан под поезд наладился, а кругом стоят граждане демократической Российской Федерации… и всем по хрену.

— Жаль, что ты уезжаешь, — вдруг сказал Женька.  — Я бы хотел…  он замялся.

— Я знал, что ты ответишь мне взаимностью! — пылко воскликнул Генка, и проходивший мимо дед сплюнул, за что тут же был оштрафован милиционером, поджидавшим жертву в углу у касс с терпеливостью затаившегося в паутине паука.  — Ты бы хотел со мной дружить, — уже нормальным голосом сказал Генка.  — Глупо звучит, подетски… Раз уж ты делаешь попытки думать и даже обобщать, — он указал на киоск, но не на журналы, а на портрет президента, гордо взирающего на вокзальную суету и подписанный на ценнике: "Президент РФ — 250 р. ", — то думай и дальше. Сколько на свете таких, как ты? А в Интернете всякое найти можно… Не только о способах самоубийства. И помни: это не у тебя всё плохо. Это вообще всё плохо, а это разные вещи… О! Да! Стоп! Стихи хочешь послушать?!

— Стихи? — Женька заморгал.

— Ну да. Да не бойся, не любовные… Я тут девчонку ждал, а ме лкий один зубрил, еу я и запомнил. Вот, послушай на прощанье…

Хочу вам, дети, дать сейчас урок,

И, может быть, он вам послужит впрок.

Ведь нынче так запудрили мозги,

Что в тучах лжи не увидать ни зги.

Повсюду тьма. Ориентиров нет.

И потому давайте бросим свет

На вещи те, что нынче на слуху,

Отбросив лживых домыслов труху.

В дни, когда правда — некий атавизм,

Поговорим давайте про фашизм.

Кто он такой, и с чем его едят?

Уж больно часто про него твердят…

Фашисты — те, кто, обманув народ

Фальшивыми посулами свобод,

Надевши маску лживого участья,

Теперь жиреют на его несчастьях.

Фашисты — те, кто, развалив страну,

В цветущий край ее принес войну,

И, разорив великую державу,

Марает грязью честь Ее и славу.

Фашисты — это те, кто свой народ

Вновь делит на рабов и на господ.

Кто тьму людей обрек на нищету,

Загнав их враз за бедности черту.

Кто с помощью дубинок и пинков

Уму учил седых фронтовиков,

И разгонял с ухмылкой, как баранов,

Состарившихся наших ветеранов.

Кто, наплевав на собственный народ,

Кровавый совершил переворот,

И, сотворив в стране своей Содом,

Расстреливал из танков Белый дом,

В Останкино в упор стрелял в людей,

Ни женщин не щадя и ни детей.

Елей и мед у них всегда в речах,

И пусть погон не носят на плечах,

Фуражку с черепомкостями и ремни,

Но, если не фашисты, кто они?

Ведь их преступней нет на белом свете.

Задумайтесь над тем, что я сказал вам, дети. (1)

ДОРОГИ, ДОРОГИ.

Вагон был пуст. Только в дальнем его конце сидели двое мальчишек в военной форме — кажется, кадеты. Один — плечистый, с хулиганистыми глазами — опершись спиной на стенку, слушал, как другой — худенький и темноволосый — поёт, подыгрывая себе на гитаре:

Ночь коротка, день далеко…

Ночью так часто хочется пить.

Ты выходишь на кухню, но вода здесь горька,

Ты не хочешь здесь спать, ты не можешь здесь быть!

Доброе утро, последний герой!

Доброе утро — тебе и таким, как ты…

Доброе утро, последний герой!

Здравствуй,

последний герой!

Генка устало привалился к спинке скамьи и прикрыл глаза, вслушиваясь в гипнотизирующий высокий голос:

Ты хотел быть один — это быстро прошло,

Ты хотел быть один — и не смог быть один…

Твоя ноша легка, но немеет рука

И ты встречаешь рассвет за игрой в дурака…

Доброе утро, последний герой!

Доброе утро — тебе и таким, как ты…

Доброе утро, последний герой!

Здравствуй,

последний герой!

— Пацан. Слышь, пацан.

Генка открыл глаза. Около него стояли двое — оба годом постарше, с туповатыми лицами, крикливо одетые по последней негритянской моде.

— Что надо? — лениво спросил Генка.

— Это, — ухмыльнулся тот, который был повыше, с татуировками на плечах, открытых вислой майкой.  — Поговорить надо. Пошли типа в тамбур выйдем.

1.  Слова А. Акимова.

Утром ты стремишься скорее уйти,

Телефонный звонок — как команда "вперёд!"

Ты уходишь туда, куда не хочешь идти,

Ты уходишь туда, но тебя там никто не ждёт…

Доброе утро, последний герой!

Доброе утро — тебе и таким, как ты…

Доброе утро, последний герой!

Здравствуй,

последний герой!

— Ну пошли, — Генка встал.  — А о чём разговор? Закурить хотите?

— Да не, — этот тип снова ухмыльнулся.  — Это типа. Щас. Пошли.

— Да пошли, пошли…

Генка допустил ошибку. Он не предполагал, что их не двое — как правило, такая публика старается сразу показать все свои наличные силы — это придаёт ей уверенности. Но их, очевидно, хорошо проинструктировали, потому что в тамбуре Генка получил пинок и пролетел через гостеприимно распахнутые двери насквозь в соседний вагон, где было пусто, если не считать ещё пятерых таких же человекообразных, дружно вставших со скамеек при виде Генки. Громче взревел переносной магнитофон, исторгавший рэпушную хрень на эбониксе(1)

"Блин, — лениво и досадливо подумал Генка, — попал… . Пострелять их, что ли?.. Сзади двое, впереди пятеро… тесно. "

Его подвело то, что больше времени на базар они не тратили. Генка крутнулся на пятке, пропуская вдоль спины мелькнувшую велоцепь, цапнул за пазухой ТТ… но удар укороченной бейсбольной битой по локтю заставил руку упасть. Для вооружённого битой это был единственный успех — Генка локтем врезал ему в горло, и в дальнейшем разговоре этот нападающий не участвовал. Сзади сверкнул нож — простенький китайский, на сером лезвии мутно отразились жёлтые пятна электрического света. У двух спереди оказались такие же ножи. Генку замутило от досады. Неужели убьют? Пырнут ножом и выбросят в дверь… Вот чёрт! Он левой рукой полез под куртку, но эти гады явно понимали, что худощавый рослый парень с бесстрастным лицом хочет достать что-то очень неприятное — и бросились скопом.

Упали те двое, что были позади — нож, вылетев из руки хозяина, тонко звякнул об оковку угла скамьи, второй нападающий успел тонко вскрикнуть: "Аййиии!!!" Перескочивший с упора через скамью плечистый кадет сдвоенным ударом ног в прыжке отправил ещё одного вооружённого куда-то в сторону; его худощавый товарищ рубанул бляхой ремня по последней руке с ножом, безжалостно добавил ногой в лицо согнувшегося вдвое нападающего. Генка и сам не сразу сообразил, что теперь тех осталось двое против троих. А уж любители ночных приключений и вовсе окаменели. Только что их было семеро при трёх ножах, таких страшных и непобедимых, против одного — и юпс! Пошла другая пьянка…

— Бить будем? — деловито спросил плечистый, подбирая два ножа и ловко играя ими — почти как братья Мачихины.  — Или просто из вагона выкинем?

1.  Псевдоязык на основе английского, которым пользуются негры США. Изобилует нецензурщиной, крайне беден словами и дополняется жестами и телодвижениями на манер обезьяньих "языков".

Младший из оставшихся заморгал перепуганно, отвесил нижнюю губу. Худощавый кадет ударом ноги заставил заткнуться магнитофон.

— Парни, спасибо за помощь, — быстро сказал Генка. Крепыш улыбнулся:

— Да ладно… Мы видим — пошли, ну и решили посмотреть, что там…

— А если серьёзно, — сказал худощавый, — пять дней назад наше го одного в тамбуре по башке огрели и обчистили. Вот мы и обрадовались.

— Это не мы…  — хныкнул кто-то.

— А ну-ка, всем встать! — прикрикнул рослый.  — Встать, я сказал, на скамейки, вот сюда, живо, ну?!.

— Я Артём, он Мишка, — тем временем представил себя и друга худощавый.

— Женёк, — пожал Генка протянутую руку.  — Они всё живы?

— Пока все, — оценил на глаз Артём.  — Но это ненадолго, я тебе точно говорю…

— Так, — Мишка, широко расставив ноги, встал возле скамеек, на которых сидели, хмуро сопя, все семеро нападавших.  — Я вообщето предлагал вас выбросить из поезда. Вы бы его, — он кивнул на Генку, — точно выбросили. Выбросили бы, сволочи… Но он вас пожалел. Поэтому действовать будем подругому. Накажем вас, как наказывали взбунтовавшихся негров в благословленные времена…

— Мы не негры…  — пробормотал кто-то из мальчишек. Мишка презрительно спросил:

— Это кто там высказался, не подумав? — ответом было молчание.  — Негры, негры, — кивнул Мишка.  — И по музону, и по базару, и по виду… А что кожа белая — так, может, вы из клуба поклонников Майкла Джексона? Может, вы последний месяц в «тайде» просидели для маскировки? Поэтому делаем так… Встать всем!

Шестеро встали, глядя попрежнему в пол. Седьмой — обладатель биты — остался сидеть, буркнув:

— Чего я буду вставать…

Мишка молча нанёс ему удар по ушам ладонями, и тот повалился со скамьи в проход мешком. Остальные шарахнулись в кучу.

— Кто по счёту «десять» всё ещё будет в штанах и трусах, — процедил Мишка, — с тем будет так же… раз!

Артём засмеялся. Генка смотрел с отвращением, как мальчишки срывают с себя одежду и замирают, попрежнему не поднимая глаз и прикрываясь ладонями. Младший начал плакать — тихо, но без остановки, остальные отчётливо моргали, сдерживая слёзы. кто-то сказал тоненько:

— Мы больше не будем…

— Вы не только негры, вы ещё и сопляки, — заметил Мишка, пиная ногой валяющееся барахло.  — А были такие смелые… А теперь разговор на уровне первоклашки… О, очнулся! — он помог встать завозившемуся парню и сказал: — Тебе в какой-то степени повезло. Тём, кинь ремень… Вот, — он вложил ремень в руку недоумённо посмотревшего парня.  — Сейчас ты отвесишь каждому своему приятелю по десять ударов. Увижу, что бьёшь не в силу — сам получишь тридцать. От меня.

— Я не бу…  — начал парень и получил удар под дых.

— К делу, — заключил Мишка.  — Начнём с младших, чтобы долго не мучились… Иди сюда, — он указал на плачущего.

— Я не хочу…  — простонал тот, пятясь, но приятели расступались.

— А он? — Мишка посмотрел на Генку.  — Он хотел, чтобы его ограбили и порезали? А остальные? Он же у вас не первый… Сюда, быстро! — рявкнул Мишка, показывая на лавку.

— Я не хочу, пожалуйста, не надо…  — мальчишка свёл колени и вдруг начал мочиться. Мишка рывком швырнул его на лавку. Генка отвернулся. Артём скривил губы.

— Начинай, — предложил он всё ещё пытающемуся восстановить дыхание парню с ремнём. Тот замялся, часто моргая, губы дрожали. Он облизнул их и спросил с надеждой:

— А если я… вы меня не тронете?

— Сань, не надо, Сань, пожалуйста, не надо…  — тихо просил, не поднимая головы, мальчишка на лавке, и Генка услышал и увидел, что плачут уже и все остальные.  — Сань, ну пожалуйста…

— Не тронем, — ответил Мишка.  — Пряжкой бей, понял? Остальные считают! Вслух! — парень ещё раз взглянул на всех и, подойдя к лавке, размахнулся. Лежащий мальчишка вцепился побелевшими пальцами в край скамьи…

— Раассс…  — загипнотизированно выдохнули пять ртов.

— Ну ты гад, — почти удивлённо сказал Мишка, поймав руку с ремнём.  — Ты же у них старший. Ты их на всё это подбивал, я нюхом чую… Небось, Доном Корлеоне себя чувствовал? — он выгнул руку, ремень упал, его ловко подхватил Артём.  — И ты бы ударил? Пряжкой? Да ведь ему лет двенадцать, ты бы в полную силу его с пятого или шестого удара до кости пробил бы…  — он оттолкнул парня, и тот мягко упал на лавку, боясь пошевелиться лишний раз. Мишка посмотрел на остальных, на залитые слезами лица, дёрнул углом рта.  — Зрелище… Да, вы не негры… Вы вообще непонятно кто. Сейчас вы соберёте барахло, оденетесь и пойдёте в соседний вагон. Доедете, куда вам нужно. Пойдёте по домам. И впредь… хотя — вам жить, чего мне вас учить, у вас это всё равно мимо ушей летит. Но одно запомните — как легко этот, — он указал на сидящего парня, — вас подставил и предал. И ещё одно — как вы тут стояли без штанов, шестеро героев, и готовы были лечь под ремень. И третье — как вы друг за друга прятались и младшего вперёд вытолкнули. Насчёт негров — не знаю, но что вы не русские — это точно… Хватит сопли распускать! Мы вам не милиция… куда вы скоро загремите, если не завяжете с этой фигнёй. И если кто-то не знал, что это больно — когда бьют, то теперь вы это выучили назубок…

… —Ну вот мне скоро и выходить, — Генка дружелюбно улыбнулся кадетам.  — А там ещё топать и топать… Слушай, Тём, — он кивнул худощавому, — а спой ещё чтонибудь. Коротенькое.

— Коротенькое? — Артём позвякал струнами.  — Ну ладно, вот коротенькое…

Я вернусь — я ушел ненадолго,

Отдохнуть от всего, что нажил

Я исполнил лишь толику долга

Пред страною, которой служил.

Я вернусь, если даже не верят

В это чудо мои же друзья,

Я вернусь с непокорностью зверя

И спокойно скажу: "Это я. "

Я вернусь, — повторять не устану

Пред врагами возникнув в дыму,

За свои, за смертельные раны

Я с них кровью расплату возьму.

Чтобы больше не мучались, плача,

Наши матери в горе своем.

Я вернусь — и не будет иначе,

Ибо чист я пред Богом во всем. (1)

— О, моя остановка! — Генка вскочил.  — Вот что, ребята…  — он потёр ухо.  — Когда вы станете офицерами… и вам однажды скажут, что ради интересов страны надо сложить оружие — никогда не верьте этому. Обидно будет, чесслово!..

… Больше всего Генка удивился, увидев под фонарём фигуру всадника с запасной лошадью. И только подойдя ближе, увидел, что это Надька.

— Ты? — вырвалось у Генки. Девчонка кинула ему повод:

— Ребята сказали, что ты куда-то пропал. А я подумала — должен приехать ведь… Ну я заседлала, поскакала, а теперь жду стою… Что случилосьто? Зачем ездили?

— Да так, — Генка взлетел в седло, — дела… Отошёл, знакомого встретил, представляешь — и профукал электричку…  — он перестал разворачивать коня и тихо сказал: — Надь… Спасибо тебе огромное… ну, что приехала!

ПОСИДЕЛКИ — ПОГЛЯДЕЛКИ

Генке нравились такие вечера.

Ну вообщето в селе ему нравилось всё. Он даже пару раз подумывал: а что если насесть на родителей — пусть бросают всё и переезжают сюда! Но потом понимал, что отец не согласится.

И всётаки такие вечера ему нравились больше всего.

Он здорово уставал за день. Это была приятная усталость, и от неё иногда хотелось вечером ничем не заниматься. Тогда Генка — если не было Надьки, с которой можно посидеть в темноте на крыльце, просто поболтать, в любом случае — найти занятие — так вот, тогда он просто шагал по сельским удицам, куда глаза глядят, выбирал ненаселённые, смотрел на яркое, негородское небо, посыпанное звёздной солью, напевал, присаживался на жерди заборов. Или наоборот ходил по людным местам, здоровался, заговаривал с людьми… И почти всегда рано или поздлно находил гденибудь компанию, с которой можно было и задержаться.

Вот и сейчас — свернув за угол наугад, он увидел небольшой костерок, почувствовал запах печёной картошки, услышал треньканье гитары. И подошёл ближе, с ходу пожаловавшись:

— Ну и денёк сегодня, весь тыл болит.

— А ты почаще с седла слезай, — Андрэ, сидевший рядом со своей девчонкой (она, как и большинство "слабого пола", в отряде не состояла), поднял голову от гитары.  — Чуть минутка свободная — и он уже верхом.

— Геныч, — окликнул Генку Мачо — он расхаживал туда-сюда по жерди ограды, жонглируя двумя ножами, — пошли в воскресенье на кабана.

— Там подумаем, — Генка присел на какой-то чурбачок.  — Картошка скоро будет?

— Скоро, — сказал Обруч — сидя на корточках рядом с ещё одной девчонкой, он ворочал палочкой в золе.

На дороге появились ещё две фигуры — взрослый и юноша. Послышались обрывки невнятного разговора. При ближайшем рассмотрении юноша оказался Диманом, шагавшим с газетой под мышкой, а взрослый — отцом Марьиных, Сергеем Геннадьевичем. Он распоряжался здешним телевидением.

— Ну так я на вас надеюсь, — вроде бы распрощался Сергей Геннадьевич, но потом резко затормозил и обратился к Генке: — Добрый вечер… Вот как раз я хотел сделать предложение…

— Попал, — сказал Мачо, соскакивая с жерди и ловя оба ножа в одну руку.  — Дядь Серёжа, оставьте вы его…

— Не могу, — серьёзно отозвался Сергей Генадьевич, присаживаясь рядом с Генкой на корточки.  — Нет, правда, Гена, мы собираемся ставить полнометражку. Ты — просто идеал на главную роль.

— Спасибо, — серьёзно ответил Генка. Ему было лестно.  — Я подумаю. Это не срочно?

— Срочно, — категорично ответил Сергей Генадьевич. Кругом за фыркали, Мачо сказал:

— У вас всё срочно, дядь Серёж… .

— Я боец идеологичского фронта, — не обиделся тот, вставая, мне медлить нельзя… Гена, я завтра рассчи тываю на ответ, ты зайди к нам… Ну, всего хорошего.

Он удалился под разноголосое: "До свиданья!" Генка самочинно выкатил из золы картофелину, катая её по траве, признался:

— Мне ещё никто не говорил, что я идеал.

— А Надька? — подмигнул Обруч, целуя свою девчонку.

— Иди ты…  — неостроумно ответил Генка, обжигая пальцы.  — Чего молчишь, Андрэ? Врежь чтонибудь…

— Да пожалуйста, — не стал отнекиваться тот.

— Расти меня, собачья стая,

мою порвавшая семью.

Я — юный волк, и это знаю,

единственный в своем краю.

Вы — полукровки, вы — цветные,

я тихо ненависть несу.

И презираю вас — иные,

волков сменившие в лесу.

Давно бродягам память стерло,

вы видите во мне щенка.

Но жду — сожму клыками горло

у пса — чужого вожака.

Ночами лунными считаю

засады на своем веку.

Расти меня, собачья стая,

себе на гибель и тоску… (1)

— он выдал бурный аккорд и невозмутимо покатил к себе картофелину Генки. Тот не успел опомниться, а Диман помянул пословицу про большую семью и ещё кое-что.

— Смейтесь, смейтесь, — кивнул Генка.  — Снимусь в главной роли и стану типа бомонд… а!

— Опять щелбан словил, — хихикнула девчонка Андрэ.

— Отвыкай от словесного мусора, — нравоучительно заметил Диман.  — Нет такого слова в руском языке. Это называется — «дерьмо», а не бомонд… э, ты чего?!

— Ничего, — Генка невозмутимо потряс пальцем.  — Ну и лоб у тебя.

— Ладно, — не обиделся Диман, разворачивая газету.  — Во. Раннер говорит в интервью: "Каждый день в России совершается одно нападение на иностранца… " — он потряс газетой.  — Плохо работаем, ребята. Очень плохо…  — он под общий смех подсунул газету Генке, сделав знак глазами.

… на территории сопредельного государства… из почти сорока воспитанников спаслись одиннадцать, которым удалось спрятаться в хозяйственном помещении… остальные вывезены неизвестными нападающими… погиб помимо троих охранников и директора, задержавшегося на своём рабочем месте, известный австрийский безнесмен и общественный деятель, оказавшийся на территории интерната по делам благотворительности… неслыханное преступление… попрание божеских и человеческих законов… трагическая гибель преданных своему нелёгкому делу людей… мы надеемся, что дети будут найдены… в это час мы солидарны с властями соседей несмотря на частые разногласия…

— Мда, — хмыкнул Генка, — я как-то задумался: а вот как, интересно выглядели газеты, которые немцы выпускали на оккупированной территории. А потом понял — да примерно так, как наша "независимая пресса". А может, и точно так…

1.  Я не смог узнать, кто является автором стихов.

— Хрень собачья, — сказал Диман, — я тебе просто для сведения по казал… .

— Да я как-то и не расстроился, — улыбнулся Генка.  — Мне просто вот что интересно. Как они вообще работают? По телику говорят — там поймали, там задержали… А вас… нас сколько поймать не могут!

— Да никого они и не ловят, — поморщился Диман.  — У них же все информаторы — алкаши, наркушники и бомжи. Вот так и катится. Случилось что — есть определённый контингент "неблагополучных подростков", кто подрался, кто с марихуаной засветился или ещё с чем. Из них выбирают произвольно столько человек, сколько надо, задерживают "по подозрению в причастности к делу",которое надо раскрыть и пытают в ментовке, пока они не сознаются, в чём надо. А к нам подкатиться никак нельзя. Мёртво всё. Все чистые, приводов ни у кого нет, в селе тишь, гладь и твёрдая власть администрации. Им просто уцепиться не за что, да и в голову не вскочит, что тут как-то мы замешаны… Они же, Клир, в деле — импотенты. Вот хочешь расскажу историю? Мне одни ребята на слёте рассказывали прошлым летом. (1)…

… История, рассказанная Диманом, была уморительной и печальной одновременно. Жил на свете мужик, тридцатипятилетний ветеран спецназа, ставший небедным фирмачом и внезапно организовавший в своём родном городе военнопатриотический клуб для подростков. Такие люди в поле зрения милиции попадают автоматически, и это правильно, в общемто — печальный опыт Лотмайера (2) или отечественных братков, под такими вывесками готовящих себе смену, учитываться должен непременно. Но дело в том, что наша милиция в таких случаях думает не об охране и защите детей, а только о собственном спокойствии. Поэтому первое, что приходит "людям в сером" в голову — это не спроста. Ну не может мужик с боевым опытом возиться с пацанами просто так. Он или боевиков для ваххабитов готовит, или банду себе сколачивает. Причём эта мысль становится довлеющий над невеликими мозгами милицейского начальства, и оно начинает подгонять все факты именно под эту картину. А если факты не подгоняются, то их нужно создать. Сюда же приплюсовывается раздражение сильно пьющих и бессмысленно живущих людей (а большинство «милицанеров» именно таковы!) при виде занятого и увлечённого чемто человека, добившегося всего своими мозгами и руками — в точности по песне Высоцкого:

У них денег куры не клюют,

А у нас на водку не хватает!

Добавьте алчное желание "накрыть ОПГ" и получить чины, благодарности и премии.

1.  Приведённая ниже история основана на реальных событиях. В своём полностью документальном варианте она взята из справочника В. Лялько "Боевые тренажёры". 2. Один из лидеров скаутского движения Германии 80х90х г. г. ХХ века, великолепный художник, иллюстратор книг для подростков и шеф одного из лучших бойскаутских отрядов. В итоге оказался педофилом.

Началось всё с того, что на тренировки клуба стал являться участковый и доблестно простаивать часами у стеночки в простецком желании обнаружить «крамолу». На него косились, но скоро привыкли, как привыкают к предмету обстановки. Стоит — и фик с ним… Через два месяца участковый исчез, зато на квартиру основателя клуба стали попеременно являться какието смурные люди, предлагавшие ему то анашу из Ставрополья, то золото с Колымы. Ровно через пять минут после каждого такого визита во двор дома врывалась патрульная машина и квартиру пытались обыскать на предмет наркоты и золотишка. Но становиться подпольным наркодельцом или золототорговцем бывший офицер не желал, визитёров спускал с лестницы, милиция ничего у него обнаружить не могла, потому что соседи по подъезду к нему относились хорошо и в качестве понятых бдительно следили, чтобы чего не подбросили. Кончилось тем, что бультерьер одного из соседей сильно повредил ногу особо наглому сержанту, и странные визиты закончились. Но атака пошла с другой стороны — со стороны ГорОНО и Отдела Молодёжной Политики мэрии. С подачи всё тех же "правоохренительных органов" напористые люди из этих организаций пытались наскрести доказательства того, что бизнесмен-спецназовец — "обнакавенный изврашшенец". Жена и двое детей, имевшиеся у "изврашшенца", никого не смущали. Поскольку с этой стороны он был совершенно чист, то злость у его перешла в фазу ироничного интереса к происходящему. Когда атака с этой стороны провалилась, начались наезды на ребят и девчонок из клуба. Стоило где-то чемуто произойти, как хватали именно их — достаточно было оказаться в радиусе километра от места драки или ещё чегото — тащили в ментовку и начинали выбивать показания о том, что они есть боевики и фашисты. Но это оказался не тот контингент — клепать на себя, друзей и руководителя задержанные упрямо отказывались, а кончилось всё тем, что в руки властей попала дочь первого зама мэра, которой тоже досталось. Девчонка оказалась умнее остальных и подняла жуткий хай со снятием побоев в поликлинике, в результате чего по шапке досталось всему горотделу, личный состав которого окончательно убедился в том, что над ними тонко издеваются. НУ НЕ МОЖЕТ! БЫТЬ! ЧТОБЫ! НИЧЕГО! Насмехается над властью, гад, преступник замаскированный… В начале второго года этой жуткой истории, за развитием которой с интересом следил весь город и немалая часть района, на сцену выступили двое «челноков» — мать и дочь, которым когдато наш герой дал беспроцентную ссуду, каковую они не спешили возвращать. В качестве благодарности эти две козы согласились подать заявление, что на них наезжали, им угрожали, их "поставили на счётчик" и пр. Кончилось всё это тем, что адвокат «обвиняемого» развалил дело в суде, и «челночницы» вынуждены были уплатить не только долг, но ещё и моральную компенсацию. Как сказал философски эксофицер: "Нечего было о себе напоминать". На полученные деньги он купил комплекты новой формы для клуба. После этого по городу начал гулять потрёпанный «макар», который с завидным постоянством попадал в руки тех, кто имел или мог иметь к руководителю клуба какието счёты — проще говоря, это была уже попытка спровоцировать убийство. Именно с этим «макаром» какой-то бухарик ворвался в здание клуба, бухтя многословные угрозы — и был оттуда выкинут с переломами. Милиция замерла в предвкушении — оставит! Пистолет! Себе! Не может не оставить! Но бизнесмен цинично написал заявление о найденном оружии и отнёс его вместе со «стволом» в милицию, подтвердив в её глазах репутацию особо отпетого негодяя. «Макаров» ещё какоето время странствовал по городу, пока не попал в руки одного из приятелей героя этой истории — тот как-то в шутку, сидя в баре, высказался, что был бы не прочь проверить прочность черепа руководителя клуба пулей: отскочит, небось! Ментовские информаторы приняли это «желание» за чистую монету, но с этого момента пистолет вообще исчез из дела — по слухам, был утоплен несостоявшимся убийцей в станционном сортире под общий смех присутствующих.

Тянулось всё это похожее на чей-то бред дело около двух лет — и "органы охраны правопорядка" уныло отступились, но с тех пор в каждое новое дело стабильно вписывают в качестве первого подозреваемого "нераскрытого бандита", попрежнему хладнокровно руководящего клубом…

… Когда отсмеялись, и Андрэ начал Розенбаума:

— Снег и метель кружат,

Дай мне тепла в стужу,

Дай быть тебе нужным

каждый час…

Генка поднялся, распрощался и пошёл бродить по улицам…

… Он как раз выходил к берегу озера, когда позвонила мама. Присев на коряжину и отгоняя комаров, Генка поговорил, спросил, как отец — и за разговором не заметил, что сзади подошёл мужчина. Он тактично ждал, пока Генка закончит говорить, потому кашлянул и, обернувшись, Генка узнал отчима Надьки.

— Я присяду?.. Добрый вечер.

— Добрый вечер, Святослав Константинович… Конечно, садитесь.

— Гена, — мужчина серьёзно и приязненно смотрел на мальчишку.

— что у тебя с Надей?

— Мы любим друг друга, — коротко ответил Генка. Подумал и добавил: — Святослав Константинович, вы не думайте… Я её не брошу. Ни за что. Я всё возьму на себя. С родителями, вообще… Она хорошая. Больше чем хорошая. Самая лучшая

— Ты знаешь, что с ней было раньше?

— Она рассказала. Сразу, ещё до того, как мы… ну, подружились.

— И ты всё равно?..

— А если бы она полюбила когото из здешних мальчишек — вы бы удивлялись, что он — тоже?

— К ней многие подкатывались, — улыбнулся мужчина.  — Она красивая, жаль, что у нас самих только мальчишки. Жена сразу сказала, когда её привезли — эту мы берём… Гена, — после короткой паузы продолжал мужчина, — если ты её обманешь…

— Меня уже предупредили — убьют, — бесстрастно ответил Генка.

— Нет. Это тут ни при чём. Просто если ты её обманешь, она умрёт, наверное.

— И об этом меня тоже предупредили, — Генка встал.  — Не беспокойтесь, Святослав Константинович. Я такую искал, наверное, всю жизнь… хотя это и смешно звучит, правда?.. Пойдёмте. Комары…

ФИЛЬМ, ФИЛЬМ, ФИЛЬМ.

ГОЛОС: Так как бандиты-националисты, продолжающие удерживать в своих руках значительную часть Воронежа, категорически отказались идти на переговоры о сдаче, командование сил UNRF, чтобы избежать новых потерь личного состава, и так перешедших все разумные пределы, приняло решение о применении против русских террористических банд тактического ядерного оружия…

… Генка пробирался среди развалин. Горело, дымилось, дым ел горло, щипал глаза. Треск огня и звуки рушащихся конструкций звучали со всех сторон. Мальчишка всхлипывал, волоча за собой автомат. Остановился, крикнул, срывая голос:

— Кто-нибудь! Живые! Кто-нибудь!

Стон. Мальчишка, бросившись на него, отставляет автомат, разбрасывапет пепел, обломки, осколки… Обожжённое лицо пожилого мужчины. Глаз нет. Губы шепчут:

— Кто… здесь?..

— Товарищ генерал! Степан Аркадьевич! — Генка плачет. Обгорелая рука шарит в воздухе:

— Не… плачь… Я узнал… тебя… послушай… мальчик… отомсти… В кармане…

На грязной ладони Генки — два странных ключа.

— Что это? — всхлип.

— Это… воля… России…  — шепчет генерал.  — Код… "Восток" 7465937БДЦ… Блиндаж недалеко от Рыбинска… там шесть ракет "сатана"… я был подполковником… мы законсервировали… договорились… на крайний… про них никто не знает… они наведены… НьюЙорк… Вашингтон… Чикаго… От них нет защиты… Код «Восток» 7465937БДЦ… «Восток» 7465937БДЦ… Вход в блиндаж… механика… Гудошский лес… гранитная скала… под ней ищи… у тебя мало… времени… радиация… ты тоже умрёшь… но отомсти… воля… России…

Кулак Генки сжимается. Лицо мальчика.

На его фоне надпись:

… Блиндаж. Мигают несколько огоньков, везде пыль и порядок. На пульте лежит, сидя в кресле, почти неузнаваемый Генка. Вместо кожи — кровавая масса, изъеденная язвами. В левой руке автомат. Единственное, что говорит — он ещё жив! — глаза. Они смотрят на решётку старого радиоприёмника. Оттуда несётся визгливый, полный ужаса голос, частящий на русском:

— Обращаюсь к Комитету Спасения России! Повторяю — обращаюсь к Комитету Спасения России по поручению Президента Соединённых Штатов Америки и Сената! Умоляем вас прекратить бомбардировку территории США! Погибли более двадцати миллионов человек! В руинах больше десяти городов! Мы признаём свои ошибки! Мы немедленно начинаем вывод войск с территории России! Мы согласны на любые, слышите, любые ваши условия! Компенсация… Нет, мы капитулируем! Мы капитулируем! Мы готовы принять вашу делегацию с целью условий обсуждения нашей капитуляции! Ради господа бога! Не повторяйте этого! Мы согласны на любые условия!!! — в голосе истерика…

Мальчишка улыбается беззубым кровавым ртом. И с усталым вздохом закрывает глаза…

… Блиндаж. Оружие. На стене чёрно-жёлто-белый имперский флаг. Десяток измученных, грязных людей разного возраста в военном и полувоенном стоят и молча смотрят на рацию, из которой сквозь хрипы рвётся:

— Мы немедленно начинаем вывод войск с территории России!

Мы согласны на любые, слышите, любые ваши условия! Компенсация… Нет, мы капитулируем! Мы капитулируем! Мы готовы принять вашу делегацию с целью условий обсуждения нашей капитуляции! Ради господа бога! Не повторяйте этого! Мы согласны на любые условия!!!

— Что это? — спрашивает молодой мужчина в казачьей фуражке.

Грузный пожилой человек с суровым лицом тихо и неверяще говорит:

— Победа…

… Стоп, снято, отлично! — режиссёр хлопнул в ладоши.  — Теперь осталась только обработка, всех поздравляю!

Поднялся радостный гул. Генка отклеивал с лица грим и морщился; его хлопнули по плечу:

— Ну что? — Мачо смеялся.  — Покойничок…

— Ну тебя, дурак! — Надька с разбегу повисла на шее Генки, поцеловала.  — Здорово!

— А где гонорар? — уточнил Генка. Мачо обнял его за плечи, сказал:

— На охоту поедем, вот и гонорар. Ты такой ещё не видел — во! — и перед носом Генки закачался большой палец…

… Когда Генка понял, что охотиться предстоит верхом и с рогатиной — он обалдел, если честно. Кабан! Зверюга, способная сшибить лошадь!

— Диман про тебя точно говорил, — определил Генка, — ты адреналиновый наркоман… А по виду и не скажешь — тощий, как спичка…

— Ладно тебе, — Мачо держал рогатину на передней луке седла.

Это было вовсе не «рогатое» копьё — на толстом полутораметровом древке было закреплено похожее на меч лезвие — длиной сантиметров тридцать и шириной в ладонь, а ниже — перекладина, чтобы зверь не добрался до охотника.  — Это класс, сам увидишь… Только тётке не говори — съест.

— Боишься, сверхчеловек?

— Сверхчеловек у нас ты, а я простой парень из сельской глубинки…

— Вово, Диман так про себя любит говорить… Ну и копьё, — он качнул упёртую тупьём в носок ботинка рогатину.

Вообщето Генка учился пользоваться холодным оружием у здешних ролевиков — просто так, ради интереса. Он знал, что рогатина — грозное ополченческое оружие Древней Руси. Рогатиной били медведя и кабана, лося и тура. Но при случае рогатина хорошо служила против конного врага, намертво останавливая в крепких руках бешеный визгливый разбег степняка и грозный, упорный натиск рыцаря. Она не только колола, но и рубила, как секира, раскалывая шлемы и рассекая панцыри. Да что там — ещё в Великую Отечественную коегде пользовались этим оружием, некультурно выпуская кишки на добротные сапоги очередным незваным "разносчикам цивилизации". Может, подумал Генка весело, и ещё коекому из носителей этой бациллы скоро придётся познакомиться с этой архаикой…

Кони чутко переступали ногами, поднимали головы — для них близость зверей была уже очевидной, и Мачо, чуть наклонившись вперёд, весело и тихо сказал:

— Вот тут где-то их слышали.

Лес в этом месте был почти непроходим и душен, как джунгли. Он скатывался вниз, в широкую ложбину, на дне которой среди завалов хвороста и валежин виднелись несколько озерок, оставшихся от весеннего половодья, когда по этой ложбине к реке, впадающей в озеро около села, неслись талые потоки. Грязь была испятнана многочисленными острыми следами копыт — это Генка видел и отсюда. Ему стало не по себе, но это был не страх, а скорее знобящий азарт. Земля у древесных корней тут и там оказалась изрытой зверями. Мачо остриём рогатины подцепил повисшую на коре одного из деревьев шерстьщетину — целый пучок. Молча показал Генке. Тот кивнул.

— Значит так, — Мачо облизнул губы, — когда появятся — держись за мной. Не дай бог, из седла вылетишь.

— Чего это я вылечу? — обиделся Генка, но тут же понял, что Мачо прав.  — Ладно, хорошо… А…

Он хотел спросить: "А когда появятся?" — но осекся.

Кабаны никогда не ходят по лесу бесшумно. Они никого не боятся и никому не уступают дороги. Если бы они могли говорить, то сказали бы: "Пусть нас боятся, типа, в натуре!" Среди зверей это  "братки" в своём анекдотичном варианте.

— Йохарный бабай…  — выдохнул Генка.

— Секач…  — поддержал его Мачо.

Здоровенная туша — длиннее роста любого из мальчишек — целеустремлённо ломилась сквозь кустарник к вожделенной «ванне». В кабане было не меньше трёх центнеров веса. Морщинистый пятак торчал, как навершие древнего тарана, длинные клыки вызывающе желтели по бокам морды. Полоса жёсткой жетины на хребте торчала зарослями колючей проволоки. Он был один, как почти всегда бывают одиноки такие экземпляры, злобные и «безбашенные» настолько, что в обычных для кабанов стадах их просто не терпят свои же сородичи. Против подобного экземпляра нормальный современный охотник рискнёт пойти только с компанией, с ружьём не менее 12го калибра.

Но по современным трусоватым понятиям двое верховых пацанов 16ти и 14ти лет (калибра, так сказать) были ещё более безбашенными, чем кабан…

Подслеповатый, да ещё и не умеющий смотреть вверх кабан не мог видеть мальчишек. Но запахи он различал мгновенно — и сейчас задёргал клиновидной башкой и вызывающе захоркал. Люди и лошади! Кабан молниеносно впал в ярость, хорканье перешло в вибрирующий визг. Убить! Растрезать!! Сожрать!!! Гдееее?!?!?!

Кабан завертелся на месте, взмётывая сырую землю и прошлогодние палые листья.

— Ииииааххх!!! — Мачо бросил коня вперёд и вниз.  — Клир, слева!

— Йахххххаа!!! — Генка поскакал влево, в сторону кабаньей морды. Тот увидел наконецто врага и с рёвом бросился в атаку. Генка вздёрнул коня на задние ноги — кабан промчался мимо, в сторону Мачо. Про Генку он забыл моментально, а Мачо, заставив коня отпрыгнуть, встал в стременах и, вогнав рогатину обеими руками, катапультировался из седла на её древке, перекатился и встал на ноги, держа в руке длинный охотничий кортик.

Удар был нанесён верно, но рогатина скользнула по лопатке и теперь торчала в спине кабана, как бандерилья в быке на корриде. И роль играла ту же… (1) Кабан ринулся на Мачо — и Генка мог бы поклясться, что услышал в этот момент смех старшего мальчишки. Впрочем — может быть, он и ошибался, потому что гнал коня вперёд — и обрушил второй удар туда же.

Кабан захрипел, вертанулся — Генка успел выпустить древко и сохранил кисть. И тут же Мачо, прыгнув вперёд, вогнал кортик зверю под левую ногу обеими руками и отпрыгнул.

Нужды в этом уже не было. С коротким хрипом секач грохнулся на грудь. Кортик пропорол сердце…

— Рррар! — Мачо вскинул руку вверх и пнул зверя: — Сдох янки!

— Придурок, — Генка со смехом соскочил наземь, огляделся — нет ли тут ещё «янки».  — Ну и куда мы это денем?

1.  Пикамибандерильями, вонзаемыми в загривок быка, его приводят в бешенство перед схваткой с матадором.

— А мы сейчас его разделаем, — Мачо достал нож.  — Но сначала…  — он несколькими движениями вскрыл череп зверя и, отхватив студенистый кусок мозга, протянул Генке: — Попробуй.

— Иди ты…  — засмеялся было Генка, но увидел, что Мачо совершенно серьёзен.  — Ты чего, Денис?

— Попробуй, — тихо сказал Мачо.  — Ты должен. Это твой первый кабан. Ну?..

— Ладно, — Генка потёр лоб.  — Я с ума сойду с вами…  — выдавил он, жуя и глотая мозг.

— С ума сошли все остальные, — сказал Мачо, — мы как раз совершенно нормальны. Смотри, как разделывать…

… А вот и наши, — Мачо вытянул руку, и Генка увидел между деревьев рыжее весёлое пламя, услышал голос Андрэ:

Кошельком прикрыв души убожество,

Щеголяя вывесками модными,

Здравствуйте, богатые ничтожества,

Пользуйтесь победами народными.

Из чужого океана званные,

На волне свободы пенной прибыли.

Мы на баррикады встали — странные,

Ваши же отстаивая прибыли.

Здравствуйте, веселые, здоровые,

Из народных слез рубли отлившие,

Капиталистические — новые,

И коммунистические — бывшие.

Кровь России втихомолку пьющие,

Прикрываясь флагами цветистыми,

И ее клочками продающие…

Руки ваши белые да чистые.

Только вам, богатые, вернуться бы.

Наши ветры злые да угарные.

Здесь порой бывают революции,

И веревок ждут столбы фонарные (1)

— Опа, — Генка повернулся в седле к Мачо.  — Так ты знал, что они тут?

— Ну вроде того, — уклончиво отозвался тот, шпоря коня.

Около здоровенного костра сидел весь командный состав отряда плюс Леший, Резко и Юрз. Генку и Мачо приветствовали возгласами:

— О, охотники!

— Было у отца три сына: один умный, второй дурак, третий вообще охотник…

— Не, глянь, они с добычей…

— Да, где-то дохлятину подобрали…

Димон поднял кружку с чаем:

— Присаживайтесь, вас ждём!

— Мило, — проворчал Генка, — даже на охоту нельзя съездить без того, чтобы не попасть на совещание… ЦК КПСС какой-то, блин… Пустите, я сяду.

1.  Слова М. Струковой

Расседлав коня, он в самом деле присел к огню. Большинство мальчишек обступили добычу, покачивая головами, рассматриваю шкуру и голову, прикидывая мясо и обмениваясь уже серьёзными замечаниями.

— Ну и зажарим как раз всё это, — весело сказал Резко.

— Лопнешь, — проборомтал его младший брат.

Но все в самом деле занялись мясом. Генка в этом не участвовал — он прислонился к дубу, чувствовал, как уходит лёгкая усталость и думал иронично, что в самом деле попал на совещание. Правда, пока об это ничто не говорило — кто нарезал куски, кто сидел у костра, кто слушал Андрэ, игравшего без слов, Юрз и Диман о чёмто говорили… Потом Леший, всё это время писавший в блокноте, привлёк общее внимание:

— Я соби'ался п'едложить вашему Се'гею Генадьевичу сцена'ий нового блокбасте'а по голливудским об'азцам, — Леший, нагнувшись, потыкал в мясо ножом.  — Главный ге'ой — бывший штатовский мо'ской пехотинец, па'ализованный после 'анения ниже пояса, гомосексуалист. Нег', конечно, но по ве'оисповеданию — иудей. Он п'иезжает в Москву как ту'ист и, гуляя в коляске по вече'ним улицам, натыкается на скинхедов, убивающих оче'едную таджикскую девочку. Естественно, мо'пех вступается. Его избивают, цинично над'угиваются над бе'етом с символикой мо'ской пехоты. Я плани'ую кад' во весь экран — ботинок скинхеда с п'илипшими волосами и кусочками мозга попи'ает этот символ ми'а и демок'атии. Мо'пех от не'вного всплеска начинает ходить. Он возв'ащается в Штаты и соби'ает от'яд из бывших сослуживцев. Частным по'ядком они десанти'уются в Москву и начинают бо'оться за п'ава таджикских девочек, убивая г'язных 'усских тысячами. Коекто из героев, конечно, погибает под т'агическую музыку Полиду'иса, но финал оптимистичен. Подлый глава'ь скинхедов, гене'ал Иван Лермонтов, погибает от вз'ыва унитаза в собственном со'ти'е. На фоне го'ящих 'уин ва'ва'ской столицы замедленно идёт г'уппа обо'ванных и закопчёных воинов демок'атии. Впе'еди — негр, он несёт на 'уках таджикскую девочку, дове'чиво п'ильнувшую к своему спасителю. Поскольку он голубой, то ей ничего не г'озит, а создателей фильма нельзя будет обвинить в педофилии… (1) Как вам сцена'ий?

— Неплохой, — оценил Диман, всё это время усмехавшийся.  — И как вас на всё хватает, Олег Николаевич?

— П'авильное питание и отдых — сек'ет нашего успеха, — Леший убрал блокнот и продолжал: — Кажется, году в 1730 — как сейчас помню — прислал к знаменитому голландскому медику Бу'гаве один богатый бездельник письмо, в котором жаловался на постоянное плохое наст'оение и п'ипадки бесп'ичинного гнева. Бу'гаве взялся его лечить, но поставил условие: пациент должен к нему п'идти один и пешком. Тот попё'ся на п'иём, шёл почти неделю, спал у кост'а, охотился — а когда п'ишёл, выяснилось, что лечиться не от чего… Так, — Леший хрустнул пальцами, — боюсь, что на этот 'аз п'идётся п'ивлечь весь от'яд.

1.  Не стану врать. Сценарий взят мною из Интернета, автор мне неизвестен. Конечно, это издевательство над голливудскими штампами и тупой русофобией наших властей.

— Ничего. Ребятам будет полезно размяться, — сказал Диман, до ставая из кармана куртки какието бумаги.  — Прошу внимания! — повысил он голос.  — В тридцати километрах отсюда, на границе наших земель, остановился цыганский табор…  — Диман переждал звуки отвращения и продолжал: — Сергей Каширин, 8 лет, — зачитывал он, показывая фотку двух мальчишек, смеющихся в объектив; тот, что постарше, делал младшему, явно брату — оба были круглоглазые, русые и вообще похожие — "рожки", — его брат Дима Каширин, 6 лет, пропали три месяца назад с улицы, где жили, в квартале от своего дома, в селе Талызино под Нижним Новгородом после того, как вышли погулять… Лена Баруздина,11 лет, — на фотке была очень красивая, хотя ещё и мелкая, девчонка в джинсовом платье и со скрипичным футляром, — пропала месяц назад по дороге домой из музыкальной школы на окраине Воронежа. Зоя Гуць, 13 лет, — девчонка была явной украинкой, чёрные волосы собраны в косу, весёлые карие глаза, платье колоколом от ветра, — пропала на прогулке в парке города Львова полгода назад. Все находятся в этом мотомехтаборе. Мальчиков используют для попрошайничества, девочек принудили заниматься проституцией. После освобождения разместим их на заимке у Довмы и постепенно отправим с нашими людьми по домам. Не открывая, естественно, кто мы и где всё это происходит.

— Может быть, стоит связаться с родителями, и пусть забирают? - сказал Генка. Диман покачал головой:

— Нет. У тех ещё ума хватит припрячь ментуру. Со Львовом будет труднее, но чтонибудь придумаем… А вот шестое звено пусть отдыхает — девчонок лучше не брать с собой.

— Боишься проколются? — спросил Генка. Диман невозмутимо от ветил:

— Боюсь, что проявят излишнюю жестокость.

ОЙ, ПАРАМЭЛА.

Во всём происходящем был какой-то оттенок фильма про гражданскую войну — костры в лесу, фыркают кони, негромко разговаривают люди, кто-то ходит с хворостом, и ощущение такое, что через часполтора — в конную атаку на пулемёты, печальное и пронзительное, но не страшное… А тут ещё Олег начал на гитаре у соседнего костра:

Поручик выпьет перед боем

Глоток вина в походной фляге…

Он через час железным строем

Уйдёт в психической атаке…

Поручик курит до сигнала.

На фотографии, в конверте

Десяток строк, чтоб Та узнала,

Как он любил за час до смерти.

Уже проверены мундиры

Чтоб заблестеть, где блеск положен

И офицеры — командиры

Уже торжественней и строже…

Вопрос решён — итог не важен!

За Русь, за власть, за честь, за Веру!

Идти им строем триста сажен,

Не прикасаясь к револьверам…

Мимо проскакал галопом кто-то, послышался голос Скачка:

— Всё, они заснули! Готово!

— Паа… кооо… няааамм!..  — пропел Диман в стороне, но Олег продолжал петь понастоящему:

Красивый жест, игра смешная…

А Русь на Русь — и брат на брата…

Добро и зло, земля родная,

Ты перепутала когдато…

Падёт поручик — алой змейкой

Прольётся кровь из губ горячих…

Подарок русской трёхлинейки

Кусок свинца — ему назначен…

… Что ж — каждой должной смерти ищет

И незаконной — друг для друга…

Но Русь совсем не стала чище!

Судьба моя тому порукой…

И я пишу девиз на флаге,

И я иду под новым флагом,

И я в психической атаке

Немало лет безумным шагом…

Генка, перехватившись рукой за луку седла, метнул себя в седло, рывком надвинул маску, поймал стремена.

— Андрэ, кончай! Потом допоём! Марш-маррш!

И я иду по вольной воле

По той земле, где нивы хмуры,

Чтобы упасть на том же поле,

Не дошагав до амбразуры…

Десяток строчек на бумаге

Коротких строк, для самых близких…

И сколько нас в такой атаке

Падёт костьми в полях российских?..

… Костёр горел в круге из пяти трейлеров, прицепленных к мощным вездеходам "гусар" армейского образца. Возле огня сидели несколько человек, но разговора не было слышно.

— Дрыхнут чавэллы, — сказал Мачо, горяча коня. Весь отряд сби

лся клином на опушке, невидимый на чёрном фоне.  — Совсем нюх потеряли, коней не чуют…

— Оббензинились, — поддержал кто-то.  — А гля, какие тачки, таких и в армии нету, это вам не дерьмо разное вроде "хаммера"…

— Отставить базар, — оборвал Диман.  — Вон в том трейлере — все видят, блин, я спрашиваю?! — дети. Его не трогать. Остальные жечь к хренам. Отход по рожку.

— Не томи, начальник, — прохрипел кто-то неузнаваемо во тьме, дай гульнуть…

— Напоминаю, — беспощадно продолжал Диман: — Сергей Каширин, 8 лет, Дима Каширин, 6 лет, Лена Баруздина, 11 лет, Зоя Гуць, 13 лет. Четверо, все здесь… Готовы? — по отряду пролетело утвердительное ворчание.  — Иийййаааууууааааа!!! — издал Диман жуткий вой, шпоря коня.  — РРРООООСЬ!!!

— Ххаййаа!!!

— Хиррррр!!!

— Аййоо!!!

— Ххаааууу!!!

— Ррааа!!!

Сидевшие у костра застыли, вскочив. Наверное, в этот момент они видели то, что было кошмаром их предковдравидов ещё на равнинах Индостанаиз тьмы летели огромные всадникиарья(1) и дико выли. Прежде чем кто-то успел крикнуть, на крышах и стенках трейлеров и машин стали разбиваться, растекаясь жирным пламенем, бутылки с «молотовым». Изнутри с визгом и воплями полезли кто в чём успевшие прочно уснуть цыгане. Ребята стаптывали их конями и безжалостно молотили нагайками и дубинками, не давая выбраться из пылающего кольца.

— Тут они! — крикнул Мачо, невесть когда успевший ворваться в нужный трейлер.  — Они на цепи!

— Держи! — Генка бросил поводья гарцующему рядом Сергею Колтышеву и соскочил прямо на ступеньки. Пинком отшвырнул метнувшуюся навстречу согнутую фигуру какой-то соплячки, ворвался в трейлер. Посреди него Мачо, ожесточённо хрипя, боролся с толстым «ромом» — оба сжимали запястья рук противника, оба были воружены ножами. Ясно было, что цыган, хоть и перепуганный, но взрослый и тяжёлый, вотвот скрутит мальчишку. Второй обитатель фургона — пацан лет 16 — раскручивал в углу кнут, его глаза зло блестели красными отсветами пожара. На откидных кроватях скорчились ещё пять или шесть фигур; около входа, прикованные за ноги к кольцу в стене, прижимались друг к другу четверо полуголых детей, две девочки и двое мальчишек, явно не цыгане. (2)

Всё это Генка охватил взглядом за одну секунду, даже меньше. С коротким хрустом дубинка перебила борющемуся с Мачо толстяку ключицу; истошный визг оборвался после второго удара — за ухо. Вокруг поднялся характерный визгливый вой, но Генка первым выстрелом перебил рукоять кнута в руке парня, а второй — в потолок — заставил всех замолчать.

1.  Арья (арийцы) — предки белой расы, за несколько тысячелетий до н.  э. захватившие полуостров Индостан, населённый в ту пору темнокожими племенами дравидов, потомками которых являются цыгане. В ту пору арийцы были, как это ни странно, кочевниками, а дравиды — оседлыми земледельцами. Вот только сражались арийцы не верхом, а в колесницах. 2. Для озабоченных правами нацменьшинств. В ходе операции «Табор-2002», например, из лап цыган было освобождено около 2000 русских детей. И это только официальные данные!

— Ключи! — рявкнул Мачо. Ответом было испуганное дыхание. Генка прицелился в лоб прижавшемуся к женщине пацану лет шести. Тот заревел; женщина со стоном скатилась на пол, на четвереньках куда-то бросилась, потом подползла к Генке, протягивая связку и что-то выкрикивая.

— Открывай, стерва! — крикнул Генка.  — Живо!..  — он повернулся к детям на полу, возле которых возилась, снимая с их ног кандалы, цыганка: — Сергей, Дима, Лена, Зоя?!

— Да…  — послышался чей-то полный слёз и страха голос.

— Все здесь?! — Генка пнул цыганку в зад, заставляя шевелиться быстрее.

— Да…  — ответил тот же голос, вроде бы старшей девчонки.

— Не бойтесь, мы за вами.

— Вы… вы нас домой отвезёте? — спросил младший из мальчи шек.

— Домой, — коротко ответил Генка, подхватывая пацана подмышку. Тот задёргался и закричал:

— Серёжа, Серёожааа!!!

— Тихо, блин! — Мачо подхватил его брата, выпихнул девчонок, их прямо со ступеней подхватили в сёдла. Генка посадил младшего на своего коня, старшего взял из рук Мачо, передал Колтышеву.  — Киньте бутылёк, — Мачо взлетел в седло, перехватил брошеную ему бутылку с уже зажжённым фитилём — и метнул её в черную дверь трейлера.  — Жарьтесь, сучары… Всё, дети у нас! — повысил он голос.

— Маршмарш!!! — раздался голос Димана, и отряд, на скаку вытягиваясь в колонну, начал выбираться из кольца пожара…

НАД ВЕЧНЫМ ПОКОЕМ.

— Одинокая птица, ты летишь высоко,

В антрацитовом небе безумных ночей,

Повергая в смятенье бродяг и собак

Красотой и размахом крылатых плечей.

У тебя нет птенцов, у тебя нет гнезда,

Тебя манит незримая миру звезда,

И в глазах у тебя — неземная печаль…

Ты сильная птица, но мне тебя жаль…

Надька молча слушала, как Генка поёт — ему наконец покорилась гитара, хотя Андрэ пару раз порывался поколотить своего незадачливого ученика и сто раз хотел всё бросить. Генка тоже замучился, но зато теперь он не нуждался в чужом аккомпанементе…

— Одинокая птица, ты летаешь высоко…

И лишь безумец был способен так влюбиться!

За тобою вверх подняться,

За тобою вверх подняться,

Чтобы вместе с тобой разбиться

Разбиться с тобою вместе…

— Привет, Клир! — махнул рукой появившися около крыльца Нико.

Выглядел он неважно — глаза красные, вид засыпающий и расстроеннорастерзанный.

— Привет, жертва компьютера, — Генка приглушил струны, Надька недовольно завозилась.  — Ты чего тренировки забросил? Мои — ладно, как хочешь. Но ты ж вообще не ходишь!

— Ген, — печально сказал Нико, — хватит шутить… Диман не у вас?

— Неа, — Генка брякнул струнами:

— Чёрный ангел печали — давай отдохнём,

Посидим у окна, помолчим в тишине…

Что на небе такого, что стоит того,

Чтобы рухнуть на камни тебе или мне?

— Ладно, пойду его искать, — сказал Нико. Генка кивнул:

— Одинокая птица, ты летаешь высоко…

И лишь безумец был способен так влюбиться!

За тобою вверх подняться,

За тобою вверх подняться,

Чтобы вместе с тобой разбиться

Разбиться с тобою вместе…

… Как уже упоминалось, Генка любил бывать в школе, потому что тут всегда было интересно. Где ещё можно посмотреть, как работает кузнецоружейник, создаётся первый образец собственного компьютера или девчонки танцуют народные танцы, а так же ещё кучу всего? Поэтому, если собственных дел не намечалось, а Надьку уводили в сторону её дела, Генка нередко шёл именно сюда.

Был жаркий летний полдень. Как всегда в это время село выглядело пустым — работы везде шли полным ходом. Генка не уставал поражаться, как упорно тут люди работают. И при том это не походило на муравьиноавтоматическое копошение гденибудь в Китае или Малазии. И никто ни на кого не стучал, если человек отлучился в туалет, как это принято в западных корпорациях. Генка хорошо понимал, что эти люди богаты. Чисто материально богаты, если уж мерить так. Но это богатство для них не главное. А главное…

— Ген, погоди!

Генка обернулся. Его нагоняли Диман и Нико. Нико что-то доказывал, Диман слушал, потом сказал:

— Вот что. Мне сейчас не до этого. Ты всё как следует проверь

Ещё раз, потому что мне, честно говоря…  — он замолчал, но Нико усмехнулся:

— Не веришь.

— Не то, чтобы не верю… Но ты мог ошибиться. Слишком уж невероятно.

— Я проверю, — кивнул Нико и, больше не добавив ни слова, пошёл к школе.

— Обиделся, — вслед ему грустно сказал Диман.

— О чём вы? — уточнил Генка.

— Да так…  — Диман поерошил волосы и сказал негромко: — Человек один… надёжный… сообщил, что сегодня ночью около его кафе остановится фура в Эстонию. Там везут троих детей. Прав ты был насчёт разделки…

— Что, будем брать? — деловито поинтересовался Генка. Диман кивнул:

— Ну а как же… Правда, — он нахмурился, — Резко что-то нехорошее чувствует. С утра меня разбудил, маму перепугал… Даже не брата прислал, а сам пришёл…

— Руны? — спросил Генка. Наверное, в его голосе прозвучала ирония, потому что Диман покачал головой:

— Ты зря смеёшься… Это серьёзно.

— Да я не над рунами смеюсь, а над нашим разговором, — ответил Генка.  — Всё равно же поедем, так что теперь?

— Ничего, — согласился Диман и вздохнул.  — А может, он и прав…

Мачо, правда, молчит, но я тоже иногда что-то такое чувствую… неконкретное, но опасное. Думаю, где-то мы всётаки наследили. Скорее всего, в Эстонии. И теперь под нас копают…

— Менты?

— Какие, к чёрту, менты… Тут или ФСБ, или…  — Диман не договорил.  — Но если ФСБ, то беспокоиться не надо, это дело похоронят потихоньку, люди везде есть… А вот если… так что, может, Нико и прав… но — Диман явно начал говорить сам с собой, и Генка прервал его:

— Я опять два ТТ возьму?..

… Внутри заведение было стилизовано под какуюнибудь таверну или харчевню, что-то вроде — в широком закопчёном камине горел огонь, в пазах стен, казавшихся выложенными из камня, торчали клочь «мха», потолка не было, а крышу поддерживали широкие стропила. Внутрь вели каменные ступени, в узкие окна с откинутыми ставнями светила луна. Широкие столы из грубых досок, такие же скамьи на мощных ножках… Генка с любопытством озирался, отметив, что остальные тут уже бывали. Они дружелюбно поприветствовали невысокого плотного хозяина, который предложил:

— Ну что, дежурный ужин?

— Давайте, — кивнул Диман, первым располагаясь за столом. Генка устроился рядом с ним — спиной к стене. Юрз и Мачо — напротив.  — Ну, тут и подождём. В окното всё видно. Как только подойдёт, сразу начинаем.

Разговор не начался — каждый думал о своём. Больше в заведении никого не было, и Генка подумал, что это и к лучшему — можно не опасаться свидетелей. От очага шёл излишний жар, Мальчишки расстегнули камуфляжи. Хозяин принёс большой поднос, на котором стояли общее блюдо с тушёным мясом и овощами, тарелка с хлебом, кружки и… бутылка пепси.

— Больше пить нечего, — усмехнулся он, — уж извиняйте…  — потом посерьёзнел и сказал Диману: — Бога ради, только не здесь. Потомже меня начнут, а у меня семья… Уже то, что я про них сообщил…

— Не бойтесь, всё будет нормально, — ответил Диман.  — Слово…

Ну что, пожуём?

— Приятного аппетита, — пожелал хозяин и ушёл куда-то.

Генка со щелчком открыл бутылку, налил пепси в кружку.

— Давненько не пил… Наливать?

— Да наливай, что ж…  — согласился Диман.  — Ну — за нашу победу!

— он шутливо поднял свою кружку.  — Отныне и впредь!

Мальчишки дурашливо чокнулись и навалились на мясо — отлично приготовленное, не забывая поглядывать в окно на пустую площадку. Мачо неожиданно выругался. Его лицо сделалось удивлённым, а отстранённососредоточенные глаза неприятно поразили поглядевшего на друга Генку. Мачо сделал размашистое движение над столом, удивлённо посмотрел на свою ладонь и поднял взгляд на Димана:

— Ты зачем кружку убрал? — сердито спросил он.  — Подвинь обратно, — и снова попытался взять свою кружку, но промазал и выругался снова.  — Подвинь, ты чего?!

— Ты рехнулся? — неожиданно зло ответил Диман.  — Она у тебя под локтем, вот! — он пихнул пальцем кружку Мачо, но всей пятернёй вьехал в блюдо с мясом. Его взгляд сделался тупоизумлённым, но голос прозвучал с тревожным непониманием: — Что со мной такое?.. Ген, ты чего так далеко отсел?

— Ты чего? — не понял Генка.  — Я же вот, — он вытянул руку, но та уехала куда-то между Мачо и Юрзом, а те вообще оказались сидящими в разных концах странно расширившегося стола, поверхность которого прогнулась корытом. Генка резко схватился за свою кружку, чтобы она не упала в это углубление, но вместо ручки поймал руку Димана, лицо которого странно колыхалось.

— Ген, я тебя плохо вижу, — странно, с эхом, сказал Мачо. "Бамм!" — родился отзвук под плавно кружащимся потолком.

— А чего ты орёшь? — поинтересовался Генка, пытаясь понять, что происходит, но мысли разбегались, как шарики ртути по полу. Генка зажал уши, чтобы мысли не высыпались. Чушь какаято. Мысли не могут высыпаться, они нематериальные.  — Что со мной? — спросил он. Диман что-то говорил — его губы то приближались, то отдалялись независимо от лица.  — Что происходит, меня не слышит никто, что ли?! — заорал он изо всех сил, пытаясь опереться ладонями о стол и встать, но они прошли сквозь поверхность, не встретив сопротивления, и Генка упал на оказавшуюся в какой-то глубокой яме скамью, испытав отвратительное чувство падения. Он падает! Они что, вчетвером влезли на дельтаплан? А, вот в чём дело — перегруз…

Внезапно он увидел, что Диман стоит на ногах. Лицо командира виднелось совершенно отчётливо.

— Эта сволочь нас отравила, — спокойно и ясно сказал Диман. И пропал из поля зрения Генки…

… Хозяин встал на пороге кухни. Его лицо было искажено мучительной гримасой, тоской. Диман лежал на полу, раскидав руки, одна нога — на скамье, веки не опущены до конца, изпод них блестели полукружья белков. Юрз навалился на стол, прижавшись к доскам щекой, с оскаленных зубов натекла слюна. Мачо уткнулся в сложенные на столе руки лицом, рядом разлилась кола. Незнакомый рослый парень — самый младший — бессильно привалился к стене.

На остановку почти бесшумно подкатил грузовой "Мерс"…

… Отравили.

Нас отравили. Генка выхватил пистолет. Вскочил. Хотел выпрыгнуть из ямы (как он в неё попал?!)

Нет, что-то не то. Пальцы не брали рукоять — она оказывалась то далеко, то близко, словно дразнила его. И пальцы — что с пальцами? Они не гнулись, кроме того — то распухали, как сардельки, то вообще теряли вещественность, превращались в туманные струйки.

Хозяин перетекал по комнате. У него не было вообще никакой формы — сгусток жидкой плоти, неизменным оставалось лишь лицо. Смешно…

какая-то часть мозга продолжала жить и функционировать нормально. Он понимал это. И понимал, что надо действовать, выдвинуть эту часть на передний план, подчинить ей спятившее тело и глаза, которые видят то, чего не может быть. Лучше всего их вообще закрыть, но тогда он уснёт, а это нельзя (кстати — почему? Была какая-то причина, но какая?) Он не может — не может! — сидеть в яме, потому что сидит на скамье. Возле стола. У стены. Вся эта чушь ему кажется, потому что он отравлен — так сказал Димка.

Отравили. Враги. Засада. Перехитрили. (Да встать надо же, надо встать!!!) Он поспит и подумает об этом. Или, может, он уже спит и ему снится весь этот перекошенный мир (ух ты, а потолокто как низко опустился!) — тогда надо проснуться…

Он мог поклясться, что поднял правую руку, но она осталась лежать на колене. О. Пальцы пошевелились — интересно, чья это рука? Как она далеко — где-то внизу, а пальцев непонятно сколько…

Надо сделать так, чтобы его стошнило. Выблевать эту гадость. Где она была? В пепси? Нет, нет, конечно — в мясе, подливка набита специями… Что же это такое? Так быстро и так сильно, а ведь если не он, то ребята должны были сопротивляться, они имеют очень высокую сопротивляемость… Наверное, доза лошадиная…

Нельзя засыпать, нельзя — он один что-то ещё соображает… Неизвестно, почему, но так. Генка напряг волю… нет. Доза проникшего в мозг, кровь, нервы наркотика была слишком велика.

Не сдаваться. Не сметь! Он не спит, мир вокруг не изменился — обманывает зрение, обманывают ощущения, а не память. Он — здесь. Он — есть. Остальное навязано этой дурью.

В дверь вошли двое. Просто одетые. Широкоплечие. Лиц Генка не воспринимал.

— Готовы. Э, этот ещё смотрит!

— Дурак. Он всё равно ни фига не сечёт. ГГБ штука повальная.

- Нет, я секу, я всё секу — я сделать ничего не могу, вот что страшно…

— Не, всё равно должны были повыключаться… Здоровые какие пацаны, ужас… Чьи же, инетересно? Малолетки совсем…

— Ладно… Да, шеф… А как же, всё путём… Четверо… Не, шеф, вы не поверите — малолетки, лет по пятнадцать!.. Не, в отключке. Шеф, типа — делатьто что? Куда их?.. Да нет, можно запихать, но это, шеф, у меня опасение — уж больно здоровы. Это не кролики какие, как бы проблем не было потом, лучше их… Понял, понял, шеф, всё ясно… С собой, допросить, потом убрать. Во это правильно… Конечно, шеф, будет сделано в лучшем виде… Да всё узнаем… Да сейчас и выезжаем…

Он звонит по мобильнику. Всё кончено. Через минуту всё будет кончено. Неужели несколько милиграмм какой-то дряни, дурмана, могут перевесить всё — волю, веру, честь, совесть, дружбу?!. Чёрный колодец — уххх… Дна нет… лечу… падаю… Голос. какой-то голос. кто-то… стихи? кто-то читает стихи? Поёт? Андрэ, что ли? Слова… вслушаться в слова…

Души, погрязшие в плоти,

Я обращаюсь не к вам!

Вы никогда не поймете

Русский прорыв к небесам.

На костылях лжесмиренья

Вам ковылять через жизнь.

Я выбираю сраженье,

Это мой выбор. Борись.

Я обращаюсь к героям,

К тем, кто плюет в сатану.

К тем, кто готовится к бою

В нынешнем страшном плену.

К тем, кто не тлеет под игом,

Кто поднимает над тьмой

Знамя со Спасовым ликом

Символ Победы святой.

К подвигу, к ратному делу

Небо родное зовет.

Вспомним, как русичи смело

Рать собирали в поход.

Били бессчетные орды,

Гнали врага от ворот.

Был непреклонным и твердым

Русский великий народ.

Был перед Богом смиренным,

Перед врагом — никогда!

Ныне, как прежде, всех верных

Ждет боевая страда.

Слово должно стать фрезою

Резать сплетение лжи.

Меч должен грозной грозою

Вспомнить свои рубежи.

Встанем достойно и твердо!

Русь свою не посрамим.

Право на отдых — мертвым.

Право на подвиг — живым. (1)

Не может быть.

Нечестно.

Надо встать.

Н А Д О.

… Первый из находившихся в помещении мужчин не успел ничего понять. Он как раз готовился подхватить за ноги одного из потерявших сознание мальчишек, когда страшные глаза — белок и чёрный зрачок! — вдруг заглянули ему в лицо, невероятная сила сгребла, скрутила, отшвырнула все его тренированные девяносто килограммов — и мир, вспыхнув на долю секунды, погрузился во мрак навсегда… Второй — он как раз убирал мобильник, повернувшись к окну — услышал звук удара и ещё что-то странное. какой-то звук…

— Хррраууррр…

Повернуться он не успел. Чудовищный удар обрушил его лбом в стол, доски треснули, просели, посыпались. Трансформированная всплеском воли наркотическая муть переродилась, и Генка превратился в лжеберсерка — были такие, кто, не будучи в силах достичь нужной кондиции чистым усилием воли, принимал наркотик. Эффект это давало не такой мощный, как чистая психотехника, но всё равно не слабый. Теперь оба братка проверили это на своём опыте — один лежал с раскроенным о стену черепом, второй валялся без сознания среди остатков стола, а обомлевший хозяин увидел, как с пола поднимается фигура, не имеющая почти ничего общего с человеком — горящие глаза, на губах — пена, зубы оскалены до корня дёсен, руки с крючьями пальцев расставлены в стороны… Дикий звук повторился:

— Хррраууррр…

— О господи…  — только и выдавил хозяин, не в силах пошевелить ся. То, что недавно было мальчишкой, отшвырнуло с дороги скамью из настоящего дуба, как картонный муляж. Скамья рассыпалась о стену на детали.

— Не надо!

1.  Слова Н. Боголюбова

Существо повернулось. Между ним и мужчиной, вжавшимся в камень, встала выскочившая из кухни девчонка лет пятнадцати — растопырив руки, она загораживала хозяина.

— Не надо! Папа не хотел! Ему пригрозили! Сказали, что увезут меня! Это из-за меня он согласился! Не трогай! Меня убей, ну?!

— Дочка, беги…  — простонал хозяин. Девчонка закрыла глаза.

И не видела, как страшное существо рухнуло на пол…

… Над обрывом лесного озера горел костёр. Генка пил чай — пятую кружку — и мерзко, неудержимо рыгал, чертыхаясь и смущённо глядя на остальных. Возле него, завернувшись в одеяла, спали вытащенные из тайника в передке фуры две девочки и мальчик лет по 810. Диман, Мачо и Юрз следили за тем, как косящийся на них амбал с чудовищным чёрным синяком во весь лоб говорит по телефону:

— Да… Да, на границе… Нет, не успели, они ещё в отключке…

Там поговорим… Спит… Ага, большое спасибо…  — он сложил мобильник и, искательно улыбнувшись, сказал: — Это, пацаны. Ну, я всё сделал. Я пойду?

— Куда? — удивился Юрз и застрелил амбала в лицо из выхваченного «вальтера».  — Вот и пришёл…

— Тише, — поморщился Генка, — голова болит… и мелких разбудишь…

— Намотались, спят, — почти нежно сказал Мачо, вставая.  — Ой, жрать охота… всё начисто выблевал, даже желудок, такое ощущение…

— Прокололись вы, товарищ начальник службы безопасности, сердито сказал Диман, поднимая на него глаза.  — Как последний… мда. Нам просто повезло, такое везение раз в десять жизней бывает! — он тоже встал.  — Так, грузим труп и топим фуру. Тут глубоко, это точно. Потом нам надо быстробыстро домой — и действовать. Молниеносно. Какоето время у нас есть, но маленькое, очень маленькое…  — он достал блокнот.  — Кто бы мог подумать… Марк Исаакович Вишнепольский, глава благотворительного фонда "Наше будущее — Россия!", владелец заводов, газет, пароходов… и кандидат в губернаторы через год. А ято ещё сомневался, когда мне Нико про счета говорил… Ну что ж. Пожили, Марк Исаакович — пора и честь знать. Жить все хотят… но не все достойны. Тем более, что вы, кажется, пока не подозреваете, откуда мы. И незачем…

Генка, разминаясь, подошёл к озёрному обрыву. Уже начинался рассвет. Позади взревел мотор КаМАЗа, но Генка крикнул:

— Погодите!

— Ты чего? — из кабины, заглушив двигатель, свесился Юрз. Генка вытянул руку:

— Смотрите.

Посмотрели все. Даже проснувшиеся от шума и ещё не отошедшие толком мальки, потирая глаза руками и устало зевая, смотрели на лесное озеро, на притихшие деревья, на предутренний туман в камышах… Над озером пролетело несколько уток — и опять опустилась тишина…

— Над вечным покоем, — сказал задумчиво Диман.  — Есть такая картина… там непохоже, но по смыслу — точно. Над вечным покоем…

Д Е Р Е В Е Н С К И Е

Когда Диман вошёл к Генке, тот плакал.

Это было настолько неожиданно, что Диман замер. Но глаза не обманывали. Генка лежал на кровати, уткнувшись в локоть, и плакал.

— Ты чего? — почти с испугом спросил Диман, садясь в ногах и ка

саясь бока Генки. Тот мгновенно сел, глянул мокрыми глазами и отвернулся:

— Ничего…  — потом дрожаще вздохнул и сказал: — У меня отца контузило…

… Историято была примитивной. Дорога, "мирное селение" во "вставшей на мирный путь развития республике" Из мирного дома кто-то дружелюбно засадил по бронетранспортёру из мирного РПГ7. Машина сгорела вместе с водителем. Те, кто ехал на броне, успели соскочить ещё до попадания, увидев вспышку выстрела, и даже вытащили наружу оглушённых бойцов из десантного отделения. Но тут в нём взорвалась граната. Пострадал только капитан Тихонин — он как раз выволакивал бойца. Контузия была не очень сильной, отец сам звонил Генке уже из дома…

… Так чего же ты…  — Диман осекся, — … расстроился?

— из-за всего вообще, — глухо сказал Генка.  — Им ведь сказали: селение чистое. А потом они ломанулись по домам, а их местная же милиция не пускает — куда, мол, вы закон нарушаете, тут никого нет, это не наши, они убежали и вообще вам это показалось… И на отца же потом наехали, прямо в санчасти — мол, почему вы начали врываться в мирные дома?!

— Поедешь домой? — спросил Диман. Генка помотал головой:

— Неа… Я с отцом поссорюсь обязательно. Успокоюсь, тогда… Да

с ним ничего особо страшного, просто… просто мне жалко его и за него обидно! — Генка сделал быстрое движение, выхватил из кобуры у изголовья «аникс» и так же быстро убрал его обратно.

Диман не знал, что сказать. Тогда он просто достал из-за ремня шортов тонкую оранжевую книжку. На обложке в круглой рамке шли колонной грузовики, а выше — надпись:

Д Е Р Е В Е Н С К И Е

— Вот, я тебе книжку принёс. Проханова,"Деревенские". Помнишь, ещё в июне обещал… Читай… и это… сегодня вечером в школе спектакль, а потом будут "Волей России" показывать, уже домонтированное… Придёшь с Надькой?

— Приду, — кивнул Генка. Диман тоже кивнул. Встал. Помедлил.

И хлопнул Генку по плечу.

… сколько не берегись, а помрёшь… Русскому человеку хоть один час пожить, себя ощутить. Потому помрёт не своей смертью… Русский человек только на свет роидтся, а для него уж пули отлиты. Дитятей сиську сосёт, цветики на лужайке рвёт, а пули для него уж отлиты. Под пули… родимся.

… и казалось ему сквозь слезы: вынеслись из дубов два волка, вспыхнули под луной голубым огнём и пошли метаться в сияющих росах.

Генка отложил книжку. Невидяще поглядел в окно. Повторил, словно раскушивая слова:

— И казалось ему сквозь слезы: вынеслись из дубов два волка, вспыхнули под луной голубым огнём и пошли метаться в сияющих росах.

Слова были странные и страшные, звонкие и прекрасные.

И казалось ему сквозь слезы:

вынеслись из дубов два волка,

вспыхнули под луной голубым огнём

и пошли метаться в сияющих росах.

— Стихи? — спросил Генка тихо у вечера за окном.  — Да… стихи…

На площади людно. Звёзд полно. Обсыпали как пчёлы. Командир держит речь.

— Вот что! Не удержать Воскресенского! Сил нету! К утру войдёт немец! Уходить надо!

— Как уйдёшьто? Обложил. Все тута сгибнем!

— Врёшь! Уйдём! Знаю как!.. Табун погоним. Конями их стопчем.

— Как табунто направишь? Уйдёт вкось. От пулемётов рассыплется.

— Не уйдёт. Передом сам поскачу.

Смолкло в толпе. Стоял командир, глядя в небо, будто что увидел. Звёздно над колокольней…

… Ночь темней, ветреней. Звёзд над крышами гуще. Двое в избе прощаются.

— Нет, не уйдёшь, не уйдёшь так! Быть не может!

— Не бойся, нету смерти! Конца нет!

— Как же мне быть, научи! В глаза загляни!

— Гляжу в глаза твои светлые, всё вижу. И через тысячу лет буду видеть…

— Но тамто, там встретимся?

— Там… встретимся…

Хлопнула дверь. Дунул ветер. Звёзд полно…

Хлопнула дверь.

Дунул ветер.

Звёзд полно…

… лежат за пулемётами немцы. Кипит посреди степи красная туча. Страшно немцам. Ближе туча. Клубится. Встаёт земля дыбом. Впереди бьётся конь красный, на нём человек красный. Орёт.

Задёргались пулемёты, ударили в красный облак, полетели от него во все стороны золотые брызги, рухнул жеребец навзничь, забился. Наваливается на пулемётчиков алая туча, давит в грохоте.

Задёргались пулемёты,

ударили в красный облак,

полетели от него

во все стороны

золотые брызги,

рухнул жеребец

навзничь,

забился.

Наваливается

на пулемётчиков

алая туча,

давит

в грохоте…

Генка сжал виски ладонями. Всхлипнул. Скрипнул зубами от жуткого ликования, пронизавшего его насквозь, как молния.

Хлопнула дверь. Генка через плечо спросил:

— Надь? — но по шагам понял.  — Заходи, Дим…

Диман вошёл. Он был спокоен и серьёзен. Присел рядом на кровать, понимающе посмотрел на книгу. Сказал:

— Ген… Не получится у нас сегодня с вечером… Нико кое-что подготовил… карты нашёл, графики составил… он все последние дни над этим сидел, как мы вернулись… Через полчаса едем… Мачо пулемёт вьючит.

— Думаете, получится? — спросил Генка нейтральным тоном.

— Должно… Тут сто двадцать километров через лес. Сегодня уже четверг. В пятницу вечером он поедет на дачу. Как раз успеем добраться. Охрана — две машины, дорога идёт по лесам. Есть там один поворотик… Прогноз на дождь к выходным, это тоже плюс…

— Чей прогноз, наш или Гидрометеоцентра? — спросил Генка, потягиваясь.

— Обижаешь, наш…  — Диман зевнул и спросил: — Поедешь? — и он добавил: — Мы посчитали. Грубо, конечно… Он этим с середины девяностых занимается. Последние шесть лет неактивно, правда, от случая к случаю, весь ушёл в цивилизованный бизнес, президент ему прошлый год лапку жал и чемто там наградил в Кремле… Короче, он продал в публичные дома, на студии и на разделку около пятисот детей. Взрослых, конечно, угробил намного больше, но там тоже не светлые личности в основном. А тут всё чётко. Это по самому скромному подсчёту. Пятьсот. Большинство, конечно, погибли, даже кого не… разобрали. Нико там списочек составил — кто на Западе предположительно с их помощью… омолодился. Впечатляет — таакие фамилии… Столпы демократии и культуры…

— Хорошая штука — ИнтерДа, — заметил Генка и прикрыл глаза.

Сказал: — Спать охота. Выспаться. Часов двадцать проспать, Дим… Ну, поехали, чего говорить попусту. Как скажет мой отец — никто, кроме нас!..

… И казалось ему сквозь слезы:

вынеслись из дубов два волка,

вспыхнули под луной голубым огнём

и пошли метаться в сияющих росах…

Мартынов Александр

Работа на лето

У Б И Й Ц Ы.

Они как раз закончили всё устраивать, когда пошёл дождь. Сперва он зашуршал где-то в листве, потом начал капать вниз, потом потёк струйками. Стемнело, и было ясно, что эта серость надолго. Мальчишки почти не разговаривали. Мачо пощёлкал зажигалкой и улёгся возле ружей, надвинув на лицо капюшон куртки. Юрз закрыл полой своей спуск «максима» и, облокотившись на него, закрыл глаза. Диман присел на пенёк и, к удивлению Генки, закурил. Он курил в кулак, пускал дым по стволу дуба и щурился на дорогу.

Генка подсел к нему.

— Ты куришь?

— Я с девяти курил… и до тринадцати, — сказал Диман.  — Сейчас редко-редко… Может, одну в месяц. Когда совсем невмоготу.

— А что, невмоготу? — тихо спросил Генка. Диман вздохнул:

— Да как тебе сказать…  — он глубоко затянулся, забычковал скуренный до половины «винстон» и убрал бычок в карман.  — Понимаешь…  — он понизил голос.  — Юрз с Мачо не поймут. Юрз сидел, у него счёты… У Мачо при этой власти родители погибли, он сам так настрадался, что…  — Диман махнул рукой.  — А с тобой можно… Я же на голой идее держусь. Вот сейчас сижу и думаю: мы будем убивать. Стоит ли хоть какая-то идея этого?

— А они над этим задумываются? — сердито спросил Генка.

— Так они и не ради идеи убивают, а просто ради денег… Нет, я не об этом. Вот охранники. Они же просто дураки. Мужики, которые нам в старшие братья годятся. У них семьи. У них планы какието… И тут мы — тррратттааттааа! И всё. Один подонок погибнет — и десяток дураков. Меня вот что мучает. Ты как думаешь, Ген?

Генка и правда задумался. Поворошил ногой мокрую траву и тоскливо подумал, что скоро вымокнет насквозь и от этого погано на душе. Потом сказал:

— Я вот стихи читал у матери. Омар Хайям. Слышал? — Димон покачал головой.  — Ну, не важно… Там такие четверостишья есть, интересные, легко запоминаются. Это. Рубаи. Вот.

Лучше впасть в нищету, голодать или красть,

Чем в число блюдолизов презренных попасть.

Лучше кости глодать, чем прельститься сластями

Со стола у мерзавцев, имеющих власть…

Ты зря говоришь, что они не виноваты. Они что, не знают, чем их хозяин занимается? Чтобы для своих детей деньги получать, они помогают чужих продавать — лихо. Им денег хотелось, они ради денег гаду служат и сами они гады. Я так думаю, Дим. Ну и пусть огребают, что заслужили. Хотели бы людьми остаться — так лучше б бомжевали, чем такому служить. Скольких беззащитных он убил?!

— Непримиримым ты стал, Клир, — улыбнулся Диман. Генка промолчал, прикрыл глаза — перед мысленным взглядом пронеслись грязные лица обитателей пустыря, послышались их слова — детские слова о недетских, не взрослых, вообще нечеловеческих проблемах, о том, как выжить в мире, где они — беззащитные — оказались не нужны никому, кроме гадов, извращенцев, тупых садюг в мышиных мундирах и без оных… Отец, которого столько раз подставляло то самое государство, которому он служил, выставляя, если это было выгодно, то героем, то фашистом, то защитником национальных интересов, то палачом в мундире… Рассказы Юрза, Мачо, других ребят и девчонок из отряда…

— Да, непримиримым, — жёстко сказал он.  — Не мучайся, Дим. Мы всё делаем правильно. А когда человек всё делает правильно…

— … то он не боится ничего на свете, — непонятно, словно что-то цитируя, продолжал Диман.  — Знаю. Но ему всё равно больно…

Дождь разошёлся. Никто не разговаривал. На дороге закипали лужи, асфальт почернел и зеркально поблёскивал. Генка подумал, что место минирования незаметно совсем — и Юрз вдруг сказал, отталкиваясь от пулемёта:

— Едут.

— По местам, — Диман поднял одно из ружей. Генка перекатился на живот, поднял «дегтярь», устроил удобнее, посмотрел через прорезь прицела. И только после этого услышал ровное пение шин по мокрому асфальту — а через секунду на дороге появился кортеж Вишнепольского…

… Взрыв 122-миллиметрового фугаса перебил первый «мерседес» надвое, вырыв в дороге яму глубиной и шириной метр на два. Горящие остатки автомобиля остались лежать по обе стороны этой ямы. Все четверо охранников, находившихся в нём, погибли мгновенно. Личная машина олигарха затормозила — и тут же на её передке и багажнике разорвались бутылки с «коктейлем», чёрное пламя, не гаснущее под дождём, охватило автомобиль и поползло на дорогу. Замыкавший кортеж автомобиль вильнул, чтобы выйти вперёд и прикрыть машину шефа, но в это самый момент в мокром лесу отчётливо и страшно зарокотал «максим». Юрз стрелял одной длинной очередью, экономно водя рылом пулемёта влевовправо по корпусу машины. Тяжёлые 7,62-миллиметровые пули, летящие со скоростью под тысячу метров в секунду, прошивали хвалёную броню навылет вместе с сидящими внутри охранниками. Двери открыть никто из них не успел — внутрь влетали не только пули, но ошмётки металла и пластика от корпуса, превращая людей вместе с бронежилетами в рубленое месиво. Тем временем водитель личного автомобиля Вишнепольского подал «мерс» назад, чтобы объехать воронку и остатки первой машины слева, прикрывшись ими — очевидно, пламя ещё не добралось до сидящих внут ри. Но Генка открыл огонь по переду «мерса» и выпустил весь диск, хотя уже после первых выстрелов автомобиль остановился.

Задняя дверца «мерса» распахнулась — и Диман бросил туда РГ-42…

… Марк Исаакович Вишнепольский умирал в страшных мучениях. Граната, разорвавшаяся под правой ногой, вогнала ему в грудь кости голени, разворотив грудную клетку. Он лежал в горящей луже и горел сам, захлёбываясь кровью и не в силах даже крикнуть. И не мог понять, как с ним — могущественным, великим, безнаказанным! — могло произойти такое. Это непонимание было ужасным, выходившим за пределы обычного мира, которым он уже привык владеть и управлять. Боль не кончалась, и Марк Исаакович вдруг отчётливо понял, что это — расплата. Что есть Бог. И что эта мука — только отражение той, в которую он сейчас ша гнёт. Он отчаянно забулькал и попытался выползти из огня, но тело жило — и не слушалось. Сознание Вишнепольского помутилось, он увидел лица — детские лица, лица русских детей, на которых он делал деньги… и лица взрослых, погибавших для того, чтобы он стал ещё богаче… Они все смотрели на него спокойно и строго, без обвинения… и без прощения, проклятые, ненавистные лица, русские лица, не желавшие даже поиздеваться над его мучениями из тех светлых далей, куда они вознеслись после смерти — и в которые ему путь был закрыт… Сознание вернулось к нему, возвратив в боль. И в тот миг, когда мозг начал отказывать, он вдруг увидел мальчишек наяву. Их было четверо — рослых, худощавых, в мокрой одежде, с ненавистными и страшными лицами, словно шагнувших с невиданных, ненаписанных пока боевых икон, где рядом — Михаил Архистратиг и Святые Панфиловцы, Никола Сербский и Подвижник Гастелло… Они вышли из кустов и остановились на обочине. Дождь хлестал их по плечам, и последней мыслью Вишнепольского было: "Не может быть! Судьи. Они пришли судить меня… лица, лица, лица… о БОЖЕ!!!"

Потом он рухнул в ад из догоравшего на мокрой дороге тела…

… —Вот и всё, — сказал Диман, сдул с губ капли и отбросил со лба слипшуюся прядь.  — Воздастся каждому по делам его.

Страшный удар грома расколол шорох дождя. Ветвистая молния прорезала сумрак туч. Воздух наполнился запахом озона, и все четверо вздохнули полной грудью — облегчённо и легко. А по небу, раскидывая пронзительные стрелы синевы, побежали, расширяясь, чистые прорехи. Началась короткая летняя гроза.

— Чудит природа, — сказал Юрз. А Диман вдруг тихо спросил:

— Вы что, не поняли? Это же…  — и он не договорил.

— Это прощение, — ясно и твёрдо сказал Генка.  — Я не верю в бога, вы верите в других богов, но это прощение, ребята. Вы как хотите… Прощение, потому что мы наказали Ирода. Чушь какуюто я несу, — и он, улыбаясь, без стеснения заплакал.

Второй раз за последние несколько дней и несколько лет.

ФОТО НА ПАМЯТЬ.

Генка сидел на крыльце, опершись локтем на сумку. Было почти совсем темно, и он вдруг понял, что ночи стали длинней и холоднее, а какие звёздные — и не передать… и почти каждую ночь кроят высоту серебряные строчки звездопадов…

Август. Конец лета.

Он потрогал карман, в котором лежали восемь тысяч. Совсем неплохой заработок… И есть ещё почти три недели, чтобы его потратить.

И есть желание остаться.

И есть звонки мамы, её просящий голос… и лёгкая обида в голосе отца…

… Вообщето он должен был уехать завтра. Днём. Его обещали отвезти прямо домой на машине, перед этим «проводить» как следует, всем селом. При мысли об этом Генку охватывала оторопь.

Что он уедет так же, как приехал, чтобы успеть как раз на утренний поезд, он сказал только Мачо. И Надьке. Мачо должен был появиться с минуты на минуту, а Надька сидела рядом и молчала.

Этим вечером историк отряда Серёжка Валуев сделал групповое фото всего отряда, в центре которого бел Генка. "Для истории!" — важно сказал он, хотя похожих фоток была уже куча. И видеороликов, и разных других записей, и даже кино, копии которого уже делаются… Но это "для истории" удивило и растрогало Генку. Это значило, что фотка будет специально вмонтирована в толстый том "Истории отряда" с соответствующей подписью. Мол, в центре — тренер по стрельбе… Геннадий «Клир» Тихонин…

— Ген…  — Надька вздохнула.  — Давай я с вами на станцию…

— Не надо, — покачал головой Генка.  — Это то же расставание, только растянутое на часы… Да ну что ты… Я ещё до конца лета к вам приеду… а если отца переведут, я просто перееду сюда, и всё. Я уже не маленький…

Это, кстати, он решил твёрдо. И ещё решил, что поговорит с отцом и матерью. Им тоже найдётся тут место…

— Привет, — Мачо спрыгнул с коня, забросил оба повода на жердь и сунул Генке газету. Это была какая-то центральная, угрожавшая "русским экстремистам" многолетними сроками за расизм, фашизм, шовинизм и нагнетание межнациональной розни. Генка вчитался и присвистнул:

— Ну и срока! Видимо, такие, как мы, стали очень опасными преступниками, раз нашего брата стремятся так законопатить…

— Да, мы стали очень опасными преступниками, — весело подтвердил Мачо. И добавил: — И это наполняет моё сердце гордостью. Лучшего признания наших заслуг мне и не надо. Меня этим не испугать. А их страх это выдаёт лучше всего остального.

— Стремя! — Генка взлетел в седло, махнув сумкой.  — Оп! — и сказал чуточку виновато: — Надеюсь, никто не обидится…

— Все обидятся, — заверил Мачо.  — Но потом простят… Поехали?

— Поезжай, я сейчас, — Генка нагнулся с седла. Надька подошла, обеими руками обвила его шею, и он шепнул: — Только если умру. Поняла? Всё…

… Густющий туман, поглотивший лес, повис вокруг тяжёлой пеленой. Солнце ещё не взошло, елёеле рассветало. Денис Мачихин по прозвищу Мачо ехал шагом, закрутив повод второго коня на луку седла, и думал.

Ему было грустно.

Грустно было от того, что кончается лето, стали короче дни и ярче горят в ночном небе звёзды. Грустно от того, что наступает последний год школы. Грустно от того, что уехал хороший парень Генка-Клир — и вдруг они не увидятся больше; это было бы несправедливо, а от несправедливости тоже грустно. И ещё грустно от того, что и вокруг их села всётаки тоже много хороших людей, но у них испуганные глаза… и от того, что Денису вдруг подумалось — наверное, в конечном счёте, ОзеркиНикольские проиграют свою войну…

Ему просто было грустно. Поэтому он даже не сразу обратил внимание на то, что туман пахнет сырым дымом оставленного на ночь костра.

Это был, конечно, рыбак или охотник, но Мачо, подумав секунду, развернул коня на запах, втягивая его пульсирующими ноздрями и продвигаясь, как по невидимой ниточке. Лето было сухим, преупредить бы насчёт огня, а если человек спит — так хоть глянуть, кто это.

Конь бесшумным шагом вышел на чистую от тумана прогалину, по сторонам которой стояли разлапистые сумрачные ели — Мачо ни за что не стал бы тут ночевать. Довольно большое кострище ещё исходило вязким дымом возле неумело, но старательно построенного шалаша, в котором, закопавшись в лапник, спали несколько человек. Мачо усмехнулся — возле остатков костра на палки была насажена обувь. Сушат, называется — оставили на всю ночь. Картина была такой мирной, что он не сразу заметил ещё одного персонажа — чумазый пацан лет 12 в балахонистой куртке на голое тело стоял в какихто двух метрах слева и поливал кусты. Увидев Мачо — выдвинувшегося из тумана всадника в камуфляже на огромном коне — мальчишка распахнул глаза, из которых исчезла сонная одурь, открыл рот, пятясь и придерживая руками штаны, а потом заорал, как и следовало ожидать.

Из шалаша мгновенно высыпали ещё семеро — проснулись молниеносно и не раздумывали. Все были такие же чумазые и не по размеру, дико одетые: двое парней лет по 14, такого же возраста девчонка, прижимавшая к себе малышню — двух пацанов и соплюшку по 6–9 лет — и ещё один мальчишка, ровесник первого. Старшие держали в руках… ого, пистолеты! Все смотрели на Мачо напряжённо, с вызовом и страхом. "Беспризорники, — понял он.  — Но почему здесь?" Мачо отлично знал, что бомжи на лето нередко перебираются в брошенные сёла, но за беспризорниками такого не водилось… Ладно, не его дело.

— Доброе утро, — спокойно сказал он, глядя сверху вниз и не двигаясь.  — С костром поосторожней, пацаны, лес подпалите, — и начал поворачивать коня, но один из старших — угрюмый паренёк с длинной чёлкой — вдруг спросил:

— У тебя поесть ничего нет? — и, когда Мачо снова развернулся, с каким-то вызовом добавил: — Мы два дня голодные. Мелкие вон тоже…

— В лесу голодные? — Мачо улыбнулся.  — Нет, у меня ничего… А чего вы из города ушли?

Парень вздохнул, его лицо дрогнуло, он опустил глаза и, переступив с ноги на ногу, тихо и с отчаяньем сказал:

— Там больше нельзя жить…

Тоски и безнадёжности в его словах было столько, что Мачо просто не нашёл, что ответить. Девчонка, переставшая защищать младших, пояснила негромко:

— Мы место ищем… хоть какоето, где можно остаться… деревню брошенную или ещё что.

"Поздновато, — подумал Мачо.  — Что ж вы только в августе пошли? А что зимой жрать будете, чем топить? Пропадёте… " Но говороить это вслух было бы жестоко и подло.

И тогда он сказал:

— Пойдёте со мной.

— Куда это? — снова ощетинился старший парень.

— Клыки можешь не показывать, — спокойно отозвался Мачо.  — В хорошее место. Отмоетесь, отъедитесь. Перезимуете. А весной решите — оставаться или уходить. Правда — далеко, тридцать километров. Младших на сёдла, вас, мисс, тоже, а вам, пацаны, придётся идти.

— Никуда мы не…  — начал было парень, но внезапно раздался звонкий голос одного из мелких пацанов:

— Вот! А вы не верили, что они есть! А я верил! Он за нами приехал, по правде! Это не выдумка, не сказка, видите?! — и мальчишка, подбежав к Мачо, бесстрашно взялся рукой за его стремя, глянул снизу вверх и попросил: — Скажи им, ты же за нами?!

И столько было в его взгляде и словах веры и силы, что Мачо вдруг сказал:

— Конечно… Иди сюда, мелкота, — и, нагнувшись, рывком поднял лёгенького пацана перед собой в седло. Тот на миг окаменел, а потом вдруг вздохнул, как проснувшийся от кошмара и, повернувшись к Мачо, доверительно шепнул:

— Я сразу понял, что ты за нами. Правда… Ты похож на него.

— На кого? — невольно улыбнулся чумазой мордашке Мачо и вспомнил необычайно отчётливо измученное лицо матери, голод, побои и бесконечную тоску… и десантников — хороших и смелых людей, которые не могли ничего изменить…

Но он-то может!

— Он нас всех спас, — серьёзно сказал мелкий.  — Он герой. Нас хотели убить. А он пришёл и — раз, раз! — сам тех всех убил. Это он нам сказал, чтобы уходили…

И тогда Мачо понял, кто был этот "он". И не удивился, потому что не было на свете ничего закономерней этой встречи. А мальчишка, повернувшись к остальным, крикнул:

— Ну поехали же, ну?!

— Подсадите, — решительно сказала девчонка, направляясь ко второму коню.  — Он не брыкнётся?.. Обувку соберите, а вы давайте ко мне…

Она влезла в седло, приняла из рук старших ребят второго пацана и младшую девчонку. Четверо парней начали обуваться. Придерживая сгибом руки важно сидящего пацана, Мачо снял с пояса мобильник:

— Диман?.. Да, я, извини… А Генка-то уехал… Да вот так, да ты погоди, говорю! Ты найди там наших, пусть приготовят… Погоди, говорю! В общем, я не один возвращаюсь, со мной ещё восемь человек… Да, восемь. Две девчонки, шесть пацанов… Наши, а чьи же ещё? Конечно, наши…

Мартынов Александр

Работа на лето

ЕЩЁ МЫ ЖИВЫ!

(эпилог, но не конец)

Августовское утро, которым Генка сошёл на перрон своего города, было прозрачным и холодным поосеннему. Лето кончалось, оставался только крохотный его хвостик, за который не ухватиться…

Всю дорогу он вспоминал. Воспоминаний было столько, что они не помещались в голове, гудели и путались, спорили и даже ругались. Поэтому Генка вёл себя на автопилоте, устав бороться с этими воспоминаниями и мечтая только улечься в постель.

Он как раз с некоторой оторопью вспоминал предсказания СверреНикитки (а в реальности шёл по аллейке между пакгаузами и склоном холма), когда увидел заинтересовавшую его картину.

Мальчишка лет 12 — в обвисшей майке, грязноватых джинсах и старых кроссовках — в нетерпении приплясывал около стены пакгауза, приговаривая азартно и опасливо:

— Давай скорей… Вов, ну давай… много ещё?

— Не нудавайкай, — отвечал ему сверху сипловатый ал ьт.  — Ещё слеганца… во, почти всё…

Генка, с интересом остановившийся, увидел передвигающиеся по узкому карнизу в паре метров от земли ноги — тоже в кроссовках и спортивных штанах. Остального не было видно за деревьями. Генка уже собирался подойти, но со стороны улицы раздался отчаянный резкий свист в два пальца, слоновий топот, ругань… Ноги дёрнулись; сверху неловко упал мальчишка на годдва постарше первого, младший помог товарищу подняться и они рванули через кусты по тропинке. Через полминуты в том же направлении с азартным похрюкиваньем пронёсся выводок из трёх патрульных ментов. Но было ясно, что шансов догнать мальчишек у них столько же, сколько у кабана — догнать белку.

Генка с улыбкой повернулся и начал карабкаться на откос по тропке, чтобы выйти почти на свою улицу…

… С высоты холма город казался уже дневным — солнце опалило крыши, заиграло в мусоре, превращая осколки стекла в бриллианты, оживило чёрную зелень деревьев, вернув ей зелёный цвет… Не верилось, что на улицах под кронами и за заборами ещё только светает, ещё не ушла ночь… Генка перевёл дух — подъём был крутенек — и почти столкнулся с замершим около столба электропередачи пожилым человеком. Держа в левой руке кепку, он неотрывно смотрел на город — в одну точку — и всхлипывал. По плохо выбритым щекам катились слёзы; мальчишку он, похоже, не видел.

— Вам плохо? — остановился Генка. Человек посмотрел на него,

Покачал головой:

— Нет, парень, нет…  — но, когда Генка уже шагнул дальше, окликнул его странным голосом: — Сынок! — Генка огялнулся.  — Сынок, ты только мне скажи… ты скажи, это — правда? — и поднял руку.

— Что? — Генка недоумённо посмотрел вдоль его вытянутой руки и задохнулся от изумления и странного восторга.

Лучи солнца неистовым сиянием зажгли на чёрном скате далёкой пакгаузной крыши три размашисто написанных белой краской из баллончика слова — и торопливый восклицательный знак в конце походил на комету, на падающую звезду… Секунду Генка всматривался в эти слова, а потом сказал, тронув плечо плачущего человека:

— Правда… отец. Правда. А как же иначе.

А слова ещё ярче вспыхнули на солнце — и, казалось, нет такой силы, которая могла бы уничтожить, стереть их…

ЕЩЁ МЫ ЖИВЫ!

Content

Александр Мартынов
РАБОТА НА ЛЕТО

"КЛИР". РУССКИЙ ЭКВИЛИБРИУМ

ВСТРЕЧА В КАФЕ "ВКУСНОТИЩА"

РАБОТА НА ЛЕТО

НОЧНЫЕ ПУТИ РОССИИ

СТРАННАЯ ДЕРЕВНЯ

СТРАННАЯ ДЕРЕВНЯ — II

О Б И Т А Т Е Л И

УРОКИ В ЛЕТНЕЕ ВРЕМЯ

УРОКИ В ЛЕТНЕЕ ВРЕМЯ
(продолжение)

"ЮРЗ". НАУКА НЕНАВИДЕТЬ

ТО, ЧТО МЫ ЕСТЬ

ДОМ РОДНОЙ

ВЕНИКИ, ПАР И ЭКСТРЕМИЗМ

КЛИРИК ПРОТИВ МРАЗИ

ХОРОШИЙ ГЛУПЫЙ ЧЕЛОВЕК

НОЧЬ НА ИВАНОВ ДЕНЬ. САМ ДЕНЬ. И НОЧЬ ПОСЛЕ.

БОЛЬШИЕ МАНЁВРЫ

БОЛЬШИЕ МАНЁВРЫ
(продолжение)

БОЛЬШИЕ МАНЁВРЫ
(окончание)

РАДИ БУДУЩЕГО

ПРИЮТ УБОГОГО ЧУХОНЦА

ОПЕРАЦИЯ " ГЕРОИН"

НА ПУТЯХ

ДОРОГИ, ДОРОГИ.

ПОСИДЕЛКИ — ПОГЛЯДЕЛКИ

ФИЛЬМ, ФИЛЬМ, ФИЛЬМ.

ОЙ, ПАРАМЭЛА.

Д Е Р Е В Е Н С К И Е

Мартынов Александр Работа на лето

У Б И Й Ц Ы.

Мартынов Александр Работа на лето

ЕЩЁ МЫ ЖИВЫ!  (эпилог, но не конец)